Захватывающий экстрим, невероятные приключения, комедия, фарс и драма — все это происходит, когда двое повернутых на море джентльмена из Петербурга решаются на яхте покорить пять морей и один океан. И это им удалось!!!
Известный сценарист, актер и режиссер Аркадий Тигай (фильмы «Окно в Париж», «Поцелуй бабочки», «Лох — победитель воды», «Качели», «Любовь без правил» и многие другие) рассказывает о реальном событии — морском путешествии вокруг Европы, предпринятом им несколько лет назад.
Можно ли стать опытным мореходом, не бороздя всю жизнь просторы океана? Оказывается, да! Для этого нужны страстное желание, нахальство (в хорошем смысле), любопытство, доля авантюризма, некоторые знания, верный соратник, яхта «Дафния» и… любовь к свободе.
Несколько тысяч миль прошел автор под парусом через восемнадцать стран, пять морей и Атлантический океан.
Вместе с героями повествования вы будете восторгаться некоторыми особенностями характера жителей страны Суоми, удивляться деловой хитрости немцев и бескорыстности голландцев, испытывать шок разочарования от некоторых испанских идальго, любоваться сицилийской красоткой… В общем, будет не скучно!
1.0
Этот анекдот мне рассказали, когда все уже кончилось, мечты осуществились и я с грустью обнаружил, что вчерашнее счастье, увы, не смягчает сегодняшних переживаний.
А когда он пришел, этот вожделенный «завтрашний день», оказалось, что он холоден и дождлив. С утра дует противный северо-западный ветер, одновременно болят зуб, спина и нога. В голове — тысяча неразрешимых проблем, в душе — страх и сомнение, но счастье уже объявлено. Несколько провожающих и несколько зевак на пирсе ждут. Я загнан в угол. Остается отдать швартовы и по команде капитана…
«Спокойно, — говорю себе. — Ты и есть капитан. Другого нет. Отвяжи веревочки, помаши платочком и отваливай, не морочь людям голову. Счастливо оставаться, друзья!»
Невская губа, Петровский фарватер. Впереди несколько месяцев плавания длиной в тысячи миль. Зачем, почему и с какой целью — понять невозможно, если не знать, что было до того.
История болезни под названием «хочу ходить под парусом» корнями своими уходит в профессиональную инфантильность. Работая в кино, я до сорока лет не имел отчества, до пятидесяти отзывался на обращение «молодой человек», костюм с галстуком не завел до сих пор — таковы демократические традиции профессии. Никакой регулярности, никакой системы, никакой стабильности… Привычки приобрел только вредные. О режиме или диете не может быть и речи. За сорок лет беспорочной службы не помню двух похожих друг на друга дней, но это не всё.
Кто помнит хрестоматийное словосочетание из служебной характеристики советских времен — «общественно активный»? Стало быть, наш — надежный, инициативный, всей душой радеющий за коллектив, готовый откликнуться на призыв, подхватить лозунг, а то и па́дающее знамя.
Но были и пассивные. В этом безнравственном племени я и отсиживаюсь долгие годы. Вспоминаете бессмертное: «…разве с этим народом что-нибудь построишь, ведь его даже на собрание не загонишь!» — это про нас, про пассивных. Правда и то, что, когда активные вопили «Распни его!», мы, пассивные, из своих задних рядов кричали: «Кончай заседать, кино давай!» Тоже виноваты, конечно, но согласитесь — инициатива все-таки была не наша.
Каюсь, каюсь: не сиживал я на собраниях и конференциях. Не произносил речей на активах, симпозиумах и редколлегиях и, дотянув до преклонных лет, ухитрился не состоять ни в партиях, ни в советах, ни в союзах, включая комиссии и остромодные сегодня фонды. Каюсь и молча принимаю упреки. Ведь это мы, «пассивные индивидуалисты», не обеспечили кворума, и, кто знает, не по нашей ли вине сорвалось строительство коммунального счастья, так славно придуманного общественно активными харизматиками.
В итоге же всей этой бессистемной и общественно бесполезной жизни я до старости не потерял щенячьего любопытства, из-за которого, будучи уже в немалых годах, попал на крейсерскую яхту. Попал, огляделся и быстро сообразил: вот она, независимость, законная, легальная, обществом не порицаемая. Вот он, путь к свободе! А на берегу в это время бушевал махровый застой…
На берегу — исторические решения съезда, очередная «новая жизнь», а в море все помыслы сосредоточены вокруг простых и естественных вещей — сохранение лодки, спасение жизни, погода, море, навигация, паруса. Замечено, что от такого рода деятельности улучшается характер. Позерство исключается — зрителей нет. Хвастать не перед кем и нечем. Врать можешь только самому себе. Через несколько суток плавания уже многое понимаешь о бренности.
А какое блаженство — яхтинг в условиях демократии! В то время когда в стране разворачивается нешуточная борьба за власть между подлыми и глупыми и возбужденный электорат, не отходя от телеэкрана, пытается угадать, какому вруну отдать голос, ты озабочен циклонической деятельностью у берегов Исландии. Атмосферное давление падает, и надо угадать, куда дунет: «в морду» или «в задницу», — как тут не стать философом? Волей-неволей приходится мудреть. А еще через некоторое время открываются небеса — и приходит высшее знание: свобода — это когда все, что с тобой происходит, зависит только от тебя и стихии (читай — Бога). А это уже религия.
Слово звучало так: «Отдать швартов!» — и яхта отошла от бона.
Хорошо помню впечатление от первого хождения под парусом. Это была легкая прогулка по Маркизовой луже на десятитонном краснодеревом польском иоле. Дул ровный ветерок, метров на десять, соответственно, небольшая волна. Прекрасная погода, но это я понял позже. А тогда мне казалось, что ветер ревет, а волны грохочут. Водяная пыль, время от времени летящая с бака, представлялась мне девятым валом. Когда же поставили паруса, яхта наклонилась и задрожали ванты, мне стало ясно: сейчас мы перевернемся и пойдем ко дну. Стараясь не показать испуга, я придвинулся ближе к спасательному кругу и приготовился к худшему. Дальнейшие события в моем воображении должны были развиваться следующим образом: яхта ложится парусами на воду, вода хлещет в открытые люки, мы камнем идем на дно… Пристально вглядываюсь в лица яхтсменов — никто не волнуется. Странно. Особенно беспечным показался мне матрос по имени Алик, лежащий на корме и с видимым удовольствием курящий беломор. Вне яхты матрос Алик был преподавателем академии и носил звание капитана первого ранга. Лежал он почему-то в полном обмундировании, при золоченых погонах и кортике. Поймав мой взгляд, Алик ободряюще кивнул, произнес с наслаждением: «Кайф!», выплюнул папиросу под ветер и уснул мертвым сном.
Не знаю, то ли я в детстве на скрипочке переиграл, то ли это природная трусоватость, но спящий на палубе морской офицер в парадном мундире на многие годы запечатлелся в моем сознании как образец матросской доблести и отваги, для меня недостижимой.
Так я стал матросить на яхте. Обращаю внимание читателя — ни яхтсменом, ни моряком себя не считаю до сих пор, поэтому, выходя в одиночное плавание, я на всякий случай прихватил товарища.
Товарища звали Володя, и состоял он практически из одних достоинств.
Единственным недостатком Володи было то, что он являлся настоящим, дипломированным, старым яхтенным капитаном, а надо бы знать, что такое в советские годы был институт яхтенных капитанов! Это нынче: купил яхту — капитан. А в те благословенные времена все яхты были государственными, а капитаны, считай, — номенклатура.
Сегодня-то мы знаем, что номенклатурщик — звание пожизненное, избавиться от него невозможно, как от лысины. Какая же ломка предстояла семидесятитрехлетнему морскому волку, вынужденному идти под командой «чайника», я понял, лишь когда прочитал кру лист, составленный и отпечатанный Володей для нашего путешествия. В графе «Rank or rating», что означает «должность», против своей фамилии он напечатал непонятное для меня, невежды, звание — «cheif». Я заглянул в электронный словарь, отстроенный, вероятно, для пользователя-бизнесмена — компьютер выдал замысловатое словосочетание — «Chief financial officer» — и перевод: «Вице-президент по финансам».
«Странная должность», — подумал я, но уточнять не стал, понимая, что капитанить придется в атмосфере политкорректности, а предложенная компьютером Володина должность мне даже понравилась. Так что про себя весь поход я называл его Президентом.
Видит бог, Президент старательно гасил в себе капитанские амбиции, но не все оказалось так просто, ибо хорошим тоном среди старых номенклатурных капитанов всегда считалось поругивать команду за лень и нерадивость, а также жаловаться на судьбу, возложившую ответственность за несмышленый экипаж на бедную капитанскую голову. В нашем же случае ни ответственности, ни экипажа в распоряжении Президента не было. Ситуация предполагала дружеские отношения, не предусмотренные многолетним опытом старого капитана, но об этом позже.
Пока же моя договоренность с Президентом была следующая: «Я иду в одиночное плавание, поэтому он может делать все, что хочет, или ничего до форс-мажора, если таковой случится, либо до ситуации, когда я сам попрошу о помощи». Не раньше, поскольку свою вахту я считал круглосуточной. Несмотря на мои самонадеянные уверения в том, что я «практически не сплю», Президент назначил себе вахту и еще две обязанности: ведение навигационного журнала и ехидничанье в адрес моей нерадивости. На том и порешили, после чего Президент стал за штурвал и моя возлюбленная, красавица «Дафния», пошла через Маркизову лужу к форту «Константин», прямо в лапы таможенников и пограничников.
Пишу «возлюбленная», ни на грамм не преувеличивая. Да, любил и люблю, как можно любить только живое существо, и готов отвечать за свою извращенную страсть на Страшном суде.
Попроси восторженного влюбленного описать предмет любви — в ответ услышишь много невнятных восклицаний и пышных эпитетов: сильные чувства плохо переводятся на слова, но я попробую.
Во-первых, она шведка. Во-вторых, она прекрасна — многовековой опыт шведских корабелов в строительстве маленьких парусников воплощен в моей «Дафнии». Как породистая красавица, она слишком совершенна, чтобы привлекать внимание многих — все в ней неброско и немодно. Ничего для тщеславия. Даже среди яхтсменов по-настоящему оценить ее может лишь тот, кто мечтает о путешествиях, а не о прогулках по воде или гонках под парусом. Таких ценителей немного, и для них следующий рассказ.
Первый раз я увидел ее на зимней стоянке в Хельсинки. Она располагалась на берегу, в кильблоке, утопая в снегу. Из-под тента выглядывала только корма (но какая!) — транцевая, широкая!.. Опускаясь к ватерлинии, она сужалась в форме сердечка, как у старинных пакетботов. А главное — иллюминаторы: два на транце и два по борту, в корме.
«Стало быть, ахтерпик обитаемый», — сразу понял я.
Между иллюминаторами — стальной трапик. Продавец, мистер Карлсон, откинул его, и мы полезли на борт.
Что это было! В центре — огромный кокпит, наполовину закрытый стационарным остекленным козырьком. Под козырьком слева — камбуз, справа — штурвал и штурманский стол с приборами. Из кокпита — вход в кормовую каюту на двух человек. И в нос имеется полноценная дверь, в которую можно входить не сгибаясь. Дверь ведет в кают-компанию, мимо гальюна — слева и зашторенной выгородки — справа. Отодвигаю штору — двухместный диван, бра, окошко, вытяжной вентилятор, вешалка — в сущности, крошечная каюта на двоих. В сухом остатке получилось, что на двадцати шести футах, в трех отдельных каютах, разместилось шесть полноценных спальных мест, и вся эта красота, от пайолов до подволока, обшита тиковым массивом. Под сиденьем рулевого находился неработающий холодильник, под кокпитом — двадцатипятисильный «вольво-пента», по восемь лошадей на тонну водоизмещения. А в самом кокпите, на зависть врагам, — мягкие диваны! Да, господа, немного видел я семиметровых парусников с мягкими диванами в кокпите! А мачта! А паруса! А дельные вещи! И в каком все это состоянии! От волнения на морозе из меня пошел пар, как из кипящего чайника.
Потом по пояс в снегу я долго ползал вокруг корпуса, зачем-то заглядывал в шпигаты, стучал по чугунному килю, пробовал двинуть перо руля — руль повернулся. Господин Карлсон с нордической невозмутимостью наблюдал за моей бессмысленной возней.
— Ну что ж, — сказал я. — Будем думать.
Группа поддержки — два товарища, приехавшие со мной на смотрины, — дипломатично промолчала.
многозначительно изрек один мудрец, не знавший любви к морю.
Денег хватало лишь на половину «Дафнии», но меня уже несло. Бессонными ночами я придумывал планы стремительного обогащения, один фантастичнее другого. Перебирал варианты, считал и пересчитывал наличность и думал, думал… Жена с тревогой смотрела на меня, ничего хорошего от такой задумчивости не ожидая.
Однажды я проснулся в холодном поту: мне приснилось, что «Дафнию» уже продали. С трудом дотянув до утра, я начал «бомбить» Хельсинки звонками. В офисе сказали, что мистера Карлсона нет на месте, будет через три дня. Что это были за три дня! Меня трясло, ломало и корежило, как алкаша на похмелье. Позже я узнал, что по-научному это называется неврозом навязчивых состояний, иначе говоря, — психическим расстройством, спровоцированным страстной, навязчивой идеей, в народе называемым любовной лихорадкой.
Соглашаюсь без оговорок: да, страсть, да, непреодолимое, безрассудное желание. Тот, кому удается совмещать страсть и разум, — посмеется, а я слабоват, видимо… либо страсти великоваты.
Через три дня я узнал, что «Дафния» на месте, но у меня появился счастливый соперник… До окончательного решения оставалось несколько дней. Я собрался с мыслями, пошел к богатому товарищу Саше, выложил фотографии «Дафнии» и начал врать про то, как мы с ним будем путешествовать на нашей шикарной яхте, какие страны посещать и как все это будет круто.
Неправда заключалась в том, что ни опыта, необходимого для подобных мероприятий, ни капитанского диплома, ни соответствующего здоровья у меня не было. Ничего, кроме страсти…
Как всякий богач, Саша ежедневно выслушивает нескольких сумасшедших просителей с «грандиозными идеями». Не думаю, что я выглядел убедительнее других, но мне он почему-то поверил.
…посылает Бог на человека, чтобы испортить ему характер: красоту, деньги и власть. Саша держит оборону на всех трех направлениях — богатый, розовощекий красавец управляет угодьями и заводами. Товарищи по бизнесу называют его фартожопым, но не это главное. Больше других Саше повезло в том, что у него умная жена и редкий тип характера под названием «жизнь удалась». Как бы ни складывались обстоятельства, он постоянно ощущает себя на гребне успеха. На вопрос: «Как дела?» — неизменно отвечает: «Отлично!» После того как обворовали его загородный дом и я позвонил, чтобы посочувствовать, в ответ на постные соболезнования услышал радостный голос — Саша был в экстазе. Самым большим везением находил то, что похитители не просто обчистили дачу до стерильной пустоты, но и сняли всю фирменную сантехнику — краны, смесители, унитазы.
— Как будто знали, что я ремонт затеваю! — с восторгом сообщил Саша.
Малейшая попытка посочувствовать вызывает у него бурный протест. За много лет товарищеских отношений я лишь раз слышал вздох из Сашиных уст, но об этом отдельный рассказ, а пока что Саша дал деньги, и через пять месяцев «Дафния» уже украшала стоянку Речного яхт-клуба в Питере. До путешествия вокруг Европы оставался год. Возможно, это был лучший год моей жизни — год предвкушений и надежд.
Помышляя о дальнем путешествии, я вынужден был признаться себе, что стать морским волком на шестом десятке нереально. Тем более если речь идет не об экстремале-супермене, а о кабинетной крысе вроде меня. Да, хиловат, да, опыта маловато, но набираться опыта, качаться и учиться уже некогда — «…уж воды Леты плещутся у ног». Увы, физическую слабость я мог компенсировать лишь страстью, невежество — любопытством.
Между тем опрос опытных моряков выявил массу противоречий.
Одни отмахивались, не принимая всерьез мои планы. Другие не отмахивались, но говорили, что идти в океан на семиметровой лодке — чистая авантюра. Третьи уверяли, что мореходность не зависит от размеров яхты, — иди и не думай.
Пессимисты пророчествовали, что в соленой океанской воде двигатель за пару месяцев проржавеет до дыр. Оптимисты советовали поставить второй контур охлаждения и спать спокойно. Были мнения, что мачта слишком слаба для серьезного плавания. Сомневались, выдержат ли паруса и ванты…
Ночами я взвешивал все «за» и «против», а утром ехал на верфь, где в цеху зимовала «Дафния», и готовил ее к походу. Так прошел год. Восемнадцатилетняя «Дафния» окрепла и помолодела.
Для понимающих предлагаю краткий список произведенных на яхте работ. Установка сети берегового питания (220 вольт). Монтаж новой сантехники плюс бойлер — водогрей с душем. Новая помпа унитаза. Кардан для спиртовой плиты. Новая генуя из тяжелого дакрона и штормовые паруса. Закрутка стакселя. Ящик для сорока килограммов морских карт. Металлические поручни по периметру кокпита, чтобы было за что хвататься на качке. Замена гребного винта и установка второго контура охлаждения на двигатель.
Кроме перечисленного на яхте появился замечательный нержавеющий фордек с роликом для подъема якоря — вещь совершенно необходимая, учитывая мой больной позвоночник. По этой же причине я поставил дополнительный блок на мачту, чтобы набивать грота-фал в направлении сверху вниз, используя собственный вес, а не наоборот. С учетом моего диагноза была решена и проблема кормового якоря. Для него я соорудил на релинге удобное седло из нержавейки.
говорила легендарная актриса Фаина Георгиевна Раневская.
По этой формуле я вполне здоров.
Проведав о моем намерении идти вокруг Европы, лечащий врач Марк задумчиво почесал небритую щеку.
— А если получится, как в тот раз? — спросил он.
«Тот раз» был несколько лет назад в Рижском заливе. Тогда меня сняли с яхты с отнявшимися ногами. Потом — костыли, палка… «Приведение в чувство» длилось почти два года.
— Я, конечно, напишу списочек лекарств… — неуверенно сказал Марик.
Список лекарств, составленный им, занял две страницы убористого текста.
…начались сразу. На первом же переходе в Кронштадт обнаружился перегрев двигателя. Не работал второй контур охлаждения, недавно поставленный официальным представителем питерской «Вольво Пента» — фирмой под мелодичным названием «Дуэт». Пришлось останавливаться в таможенном терминале, вызывать мастеров-установщиков.
Мастера — Толя и Коля — добросовестно явились по звонку, как всегда на автомобиле, увешенном фирменными знаками, и в хрустящих «вольвовских» комбинезонах. Разложили инструмент и при ступили к работе. «Схватка» с двигателем длилась трое суток. Три дня и три ночи Толя и Коля разбирали и собирали помпу, переставляли расширительный бачок, меняли трубки, по которым не желал циркулировать тосол. Я с тоской смотрел на далекий силуэт Питера на горизонте, полоскал больной зуб и поддакивал гневным речам, которые посылали Толя и Коля в адрес несовершенной шведской техники. На третьи сутки был вынесен окончательный вердикт: не работает помпа второго контура.
— Кто же знал, что у нее пластиковая крыльчатка! — сокрушались мастера. — Вот если бы металлическая…
Паршивую шведскую помпу заглушили и рекомендовали пробираться в Хельсинки под одними парусами.
— Там разберутся, — заверили Толя и Коля.
Делать нечего, вышли в Хельсинки практически без двигателя, то есть двигатель запускался, но всего на несколько минут. Глубокий вздох, прощальное «пока» Толе и Коле…
Финский залив. Восьмиметровый зюйд-вест. У нас пять узлов — отличный ход! Первый раз поставили стаксель на закрутке, не выходя из кокпита, и подняли грот — неплохо. Задраили наветренную сторону тряпочного домика, закрывающего кокпит, наладили авторулевого — совсем хорошо.
А когда закипел чайник и мы попили кофе со сгущенкой, то поняли, что жизнь удалась и… не тут-то было! Ведомый каким-то шестым чувством, зачем-то открываю машинное отделение и… что же я вижу? Весь тосол плещется в трюме, а дренажная трубка злополучного второго контура, которую только что поставили Толя и Коля, прорвана. Делать нечего, закатывай рукава, Аркашка, полезай в трюм… Два часа в позе молящегося мусульманина и по уши в тосоле.
В четыре утра Президент сменил меня у штурвала, и я удалился в «ящик».
«Ящик», назначенный мною каютой капитана, находился в корме и имел размеры два метра в длину, метр в ширину и метр двадцать в высоту. То есть, сидя на койке, которая занимала практически всю площадь апартаментов, можно было еще и спустить ноги. Сходство с жилым помещением «ящику» добавляли иллюминаторы, плафон, вытяжной вентилятор и полка, идущая вдоль борта.
На этой территории я спал, размышлял о смысле жизни и работал, то есть писал заказной сценарий дурацкого сериала из жизни фотомоделей, спортсменов, бизнесменов, имиджмейкеров, бандитов, а также рекламных агентств, бизнес-элит и прочих элит, в одночасье неизвестно откуда свалившихся на наши бедные головы. Под гомон персонажей, музыку, крики и шорох лимузинов я заснул мертвым сном.
Проснулся от грохота заведенного двигателя, и тотчас же свет за иллюминатором перекрыла движущаяся стена. В метре от нас пропыхтел чей-то стальной борт. Когда я выполз из «ящика», Президент уже вовсю отчитывал по рации вахтенного на теплоходе «Свирь», проспавшего штилевшую яхту прямо по курсу. «Свирь» неуверенно отнекивалась, но с нами не забалуешь! «…Не принял никаких мер для расхождения», — грозно начертал в вахтенном журнале Президент. Для незнакомых с правилами движения судов поясняю: по морю — это вам не по Невскому на «шестисотом» с мигалкой. Нет тут ни богатых, ни бедных, «ни эллина, ни иудея». Океанский лайнер обязан сменить курс и уступить дорогу крошечной парусной лодочке, при известных обстоятельствах. Обстоятельства как раз были «известными» — ветер выключился в тот момент, когда «Дафния» пересекала курс «Свири». К счастью, подраненный двигатель все-таки завелся, и Президент буквально вынырнул из-под носа теплохода, идущего на автомате.
«Не многовато ли приключений для первого дня?» — подумал я и тут же получил от Боженьки втык за пессимизм — точно «в морду» подул штормовой ветер.
Как всякая красавица, «Дафния» — дама несуетливая: крейсерский ход пять узлов. А куда, собственно, торопиться комфортабельной красотке? Лавировочный угол и вовсе сто градусов, ведь «Дафния» — мотор-сейлер. На тонну водоизмещения у нее, повторюсь, по восемь лошадиных сил в моторном отделении и солидный винт, благодаря которому она выгребает практически против любого ветра без парусов. Но это когда работает двигатель, а когда нет?
От шторма в финские шхеры уходили под рифлеными парусами. На штормовой волне «Дафния» показала себя превосходно. Тряпочный домик тоже устоял против двадцатиметрового ветра, хоть и добавлял дрейф. Зато какая сухая и комфортная рулежка в закрытой рубке! Ветер воет, по баку гуляют волны, а рулевой в мягком кресле, как в «мерседесе», — крутит себе баранку, прихлебывая кофеек, что и делал безответственный счастливчик Президент с видимым удовольствием. А в моей беспокойной башке роились сомнения.
«Ведь это только первые сутки похода, а как прикладывает, — нашептывал тревожный голос. — Что-то еще будет впереди?..»
Через шесть часов пути — от Гогланда до острова Оррегрунд — мы уже стояли у причала финского пограничного контроля, имея одну визу на двоих (у Президента в паспорте был только шенген, непригодный для Финляндии того времени).
Сказано: все в природе находится в гармоничном равновесии, и на двух питерских горе-путешественников без визы всегда найдется один смышленый финский пограничник. Звали его Петер, и был он полной противоположностью того, каким мы представляем себе педантичного и невозмутимого финского чиновника. Очень молодой, очень живой и подвижный. Короткое знакомство, преодоление языкового барьера… Петер предложил финский, английский, немецкий и шведский. Мы ответили на английском, через два десятка слов исчерпав словарный запас. Но сообразительный пограничник понял всё — и про сломанный двигатель, и про невозможность лавировки, и про то, что всё, как назло, «вэри бед»!
Попросил показать неработающий двигатель.
«Ну вот, началось, — подумал я. — Сейчас учинят экспертизу, следствие и… дальше пирса не выпустят».
Но Петер лишь проверил маркировку нашей «вольвы». Затем куда-то позвонил по мобильнику, после чего сказал, что все «о’кей» и что нам не требуется идти на ремонт в Хельсинки, поскольку в десяти милях от Оррегрунда, в городе Ловиса, есть сервисный центр «Вольво», куда он уже позвонил и где нас завтра ждут. И на карте показал.
— А виза? — несмело спросил я.
Петер сделал успокаивающий жест, еще раз сказал «о’кей» и испарился до утра. Чудеса!..
Что за невезенье! Всю жизнь общаюсь с иностранцами, отработал несколько совместных проектов, побывал в двух десятках стран, знаком, дружен и даже пребываю в родстве с иностранными гражданами, при этом не встретил среди них ни одного типичного носителя национальных черт.
Где эти чопорные англичане? Из «болтливого» итальянца, с которым мне довелось играть в карты в городе Ливорно, слово не выдавишь. Готов свидетельствовать под присягой, что «скупые, прижимистые» немцы осыпали меня подарками. А кто видел девственно-нравственного француза — однолюба и семьянина? — я других не встречал. Скажу больше: я коротко знаком с молодым американцем, который регулярно ходит в филармонию, — хотите верьте, хотите нет.
Не встречал, не видел, не знаю… Или мне как-то особенно везет, но с моей колокольни земля видится заселенной прекрасными, радушными, добрыми и милыми людьми. Подозреваю, что на самом деле это не так, и тем не менее… И вот еще — с возрастом дрянные людишки встречаются все реже. Объяснить эту аномалию не берусь — то ли сам становлюсь невзыскательным, то ли качество населения растет, однако все меньше повода для нелюбви, все больше — для жалости.
На следующий день под рифленой генуей перешли в Ловису и ошвартовались у пирса с надписью «Вольво Пента». Хозяева станции — два брата. Внешне ничем не примечательные, если не считать рук, размер которых превосходил все мыслимые представления о пропорциях. Ладонь такой величины свободно покрывает три октавы на фортепиано, им бы музицировать, но судьба распорядилась иначе — братья заправляли большой ремонтной базой с подъемниками, станками, электронной диагностикой, а также магазином запчастей. В роли переводчика выступала жена старшего, она же мойщик, бухгалтер и кассир. И всё.
Началось с того, что «старшой» запустил двигатель и стал ощупывать его своими нечеловеческими клешнями. Понимая, что именно сейчас решается судьба путешествия, я с замиранием сердца заглядывал в глаза финского Голиафа, пытаясь прочесть в них хоть какую-нибудь мысль, но глаза не выражали ничего, кроме сосредоточенности.
«Господи! — думал я. — Неужели этот туповатый с виду финн, ни слова не понимающий по-русски, способен разобраться в двигателе, с которым не смогли справиться продвинутые „дуэтовцы“ Толя и Коля в фирменных комбинезонах?»
«Старшой» размышлял не больше минуты, потом через жену сообщил, что помпа в порядке, двигатель тоже. Просто надо его помыть.
— То есть как «помыть»? — не понял я.
— Изнутри помыть, — объяснили мне и назвали цену, немалую, с учетом срочности. Я согласился, и тогда за дело взялся «младший». Он разложил инструмент, склонился над «вольвой» и выпрямился лишь через час, когда, разобрав половину двигателя, снял головку блока. Ничего особенного, но как он это делал! Ни одного слова, ни одного лишнего движения… Я внимательно наблюдал и точно видел: «младший» даже на секунду не приостанавливался, переходя от одной операции к другой. Потрясало именно это отсутствие остановок в работе, во время которых мастер говорит себе: «Это я сделал, теперь возьмусь за это…» Ничего подобного. Казалось, что действует робот, которому вместо манипуляторов приделали живые человеческие руки. Мы с Президентом глазели на работу «младшего», как змеи на дудочку заклинателя, не в силах оторваться от потрясающего аттракциона. Так и просидели весь час, даже в город не пошли.
Потом братья водой под давлением промывали каналы охлаждения, вытряхнув большое количество ржавчины и грязи. А через день, когда привезли новую прокладку головки блока, операция повторилась в обратном порядке с той же виртуозностью. Двигатель собрали, и я счастливый помчался в город за продуктами для перехода в Таллин.
На яхту возвращался груженный рюкзаком, полиэтиленовыми пакетами и неподъемной сумкой с продуктами, но все равно в отличном настроении. Город — картинка, магазин отличный, продавщица приветливая, продукты — супер, Финляндия — восторг! И автобус подошел точно по расписанию. Расплатившись с водителем, я принялся устраиваться на задней площадке, но раздутая сумка никак не влезала под сиденье.
«Спереди лучше», — решил я и начал переселяться вперед.
Рюкзак долго не хотел влезать между спинками сидений. С трудом устроил сумку и полиэтиленовые пакеты вначале внизу, потом переложил на верхнюю полку. Наконец сел, вытянул гудящие от усталости ноги, разогнул спину, перевел дыхание, и… автобус тронулся. И только теперь я сообразил, что водитель не начинал движение из-за меня. Чтобы не причинить неудобство, терпеливо ждал, пока я растрясу свои манатки и усядусь. И пассажиры по моей милости безропотно ждали минут десять, не меньше! И никто не вякнул! И не возмутился! И не пробурчал: «Понаехало тут».
Бросаю взгляд на попутчиков: «Как же они должны были возненавидеть меня?!»
Однако чухонцы невозмутимо сидели, уставившись в пространство безучастными взглядами, — ни тени раздражения или недовольства. Какой-то дед приветливо оскалился в мою сторону. И тут со мной случилась безмолвная истерика — комок в горле, защипало в глазах. Я вспомнил и услышал все гневные окрики и обличения, причитающиеся по такому случаю рассеянным недотепам, которых «все должны ждать», потому что они «совсем обнаглели», «только о себе думают», и по чьей вине, как известно, в России всегда терпят притеснение «простые люди». Финны же молчали, потому, видимо, что не было среди них «простых людей».
«Милые! Хорошие! Чухна моя ненаглядная! — зарыдала во мне европейская душа, сентиментальная и чувствительная, как стареющая девственница. — Я ваш на вечные времена, возьмите меня, не пожалеете! Я буду таким же честным, деликатным, незлобивым чудиком, как и вы! Никогда-никогда не буду залезать с ногами на унитаз! Не посмею топтаться по велосипедным дорожкам. Ни в коем случае не стану вытирать шторами ботинки и оставлять жвачку под столешницей. А каким я буду гражданином! О-о-о, я первым побегу на митинг в защиту гражданских прав тасманийских аборигенов!..»
Пока я таким образом клялся и рыдал, автобус подкатил к конечной остановке, и пассажиры потянулись к выходу. Вышел и я, без суеты, не теряя достоинства. В приступе европейства даже подал руку какой-то старушенции, сказал водителю «китос» и, вполне довольный собой, под усиливающимся дождем поспешил к станции «Вольво Пента», одиноко стоящей между лесом и заливом, на котором меня ждала готовая к отходу «Дафния».
Застрял у пешеходного перехода, совсем рядом со станцией. Милые моему сердцу попутчики в ожидании зеленого сигнала мокли тут же, при этом абсолютно пустая дорога уходила за горизонт, так что любому здравомыслящему человеку было ясно: никакой неожиданной опасности на проезжей части нет и быть не может. Финны между тем тупо стояли, уткнувшись взглядами в светофор.
Стою и я под струями дождя, накапливая раздражение: «Какого черта, из-за идиотского педантизма мокнуть на пустом перекрестке? А кто меня потом будет лечить, если рассопливлюсь? И где на яхте сушить шмотки?»
Упертые финны между тем, стоят как пришитые. Наконец, не выдержав, совершаю воображаемый плевок и решительно иду через дорогу.
«Куда?! — заверещала в душе европейская барышня. — Ты же только что обещал соответствовать!» — «Без фанатизма, девушка». — «Рыдал от умиления!» — «Ханжа! Целка-мазурка!» — «Клялся в законопослушании! — Клялся… Я и не отказываюсь, только не сейчас, потом, когда не будет дождя и тяжелых сумок, и вообще: потом, потом, потом, черт побери!»
Невозмутимые чухонцы провожали меня индифферентными взглядами.
«В следующий раз обязательно, друзья мои, — мысленно пообещал я финнам. — В следующей жизни!»
Во время перехода в Таллин я подсчитал собственный «коэффициент везучести»: двигатель вышел из строя, но не безнадежно. Трубка порвалась, но вовремя обнаружена. Пароход наехал, но мы увернулись. Шторм загнал в шхеры, но именно в то место, где можно отремонтировать двигатель… В процентах получалось пятьдесят на пятьдесят.
В Таллине, куда мы, как и в Финляндию, зашли без визы, коэффициент подтвердился — нас впустили без паспортов, но не дальше ближайшего магазина и не больше чем на час. Те же пятьдесят на пятьдесят. Для такой затеи, как путешествие вокруг Европы, процент невелик. Следовало, как в картах, «ломать игру»: в тот же день мы ушли в Дирхами, где без виз и паспортов благополучно отшвартовались у пустынного пирса — бдительные эстонские пограничники и таможенники до этой рыбацкой деревушки, видимо, еще не добрались. Увы, одно из величайших наслаждений, а именно удовольствие от безнаказанного нарушения закона, омрачилось нестерпимой болью в зубе.
Напоминаю, что питерские «специалисты» по судовым дизелям именовались фирмой «Дуэт». Стоматологическая клиника, которую я посетил за две недели до похода, тоже тяготела к искусству — название ее было «Ренуар», и так же, как «Дуэт», она выступала на гребне моды и передовых технологий.
У входа в клинику меня встретил человек с лицом раскаявшегося убийцы, у которого на лацкане безупречного пиджака красовался жетон со странной надписью: «Даун-менеджер». Заботливо облачив мои ноги в полиэтиленовые бахилы, «убийца» передал меня девушке, чья должность значилась уже как «секонд-менеджер». Девица проводила меня в обширный вестибюль, сладчайшим голосом сказала: «Соблаговолите подождать одну минуту» — и испарилась.
Нет нужды описывать интерьер вестибюля с расписными потолками, кожаными диванами и грудами глянцевых журналов, рассыпанных по столам. Журналы призывали покупать эксклюзивные «бентли» и недорогие средневековые замки в Калабрии и французской Ривьере. Сидящие в креслах клиенты «Ренуара» чинно листали журналы, очевидно прицениваясь к средневековым замкам.
— Господин Тигай, вас ждут в приемной номер два, — сказал по трансляции медоточивый голос, после чего уже в сопровождении «фест-менеджера» я был препровожден в кабинет.
Тут меня положили в кресло, по всей видимости снятое с космического корабля, о чем свидетельствовало бесчисленное количество рычагов и манипуляторов. Сверху запеленали салфеткой. Затем раздался мелодичный звон, кресло приняло горизонтальное положение, и надо мной склонилось лицо, закрытое маской. Запахло тонкими духами.
— Добрый день, — произнесла маска. — Меня зовут Раиса Валентиновна. Откройте рот.
Осмотрев подозрительный зуб, Раиса Валентиновна сказала, что надо лечить, и назвала цену. Я бы упал, но космическое кресло не позволило. Улизнуть же из-под Раисы Валентиновны не было никакой возможности — мне уже протягивали договор с подробным описанием прав и обязанностей сторон: «Стоматологическая помощь на возмездной основе…», и так на четырех страницах. Сумма «возмездной основы» значилась в долларах. Отступать было поздно и некуда — космический трон мягко обволакивал тело.
«Черт с ними, с деньгами! — подумал я. — Зато не буду о зубах волноваться, одной проблемой меньше».
Подмахнул бумаги, и Раиса Валентиновна приступила.
Она с двумя ассистентами больше часа хлопотала вокруг моего зуба.
Мягко гудела машина, шипел слюноотсос. Раиса Валентиновна обменивалась с ассистентами таинственными репликами: «Дайкал… септонес… геркулайт». Особенно запомнилось мне слово «пьезон».
Потом, с толстой папкой истории моей болезни, я был представлен менеджеру по финансам. Потом платил деньги в расчетном узле, уставленном компьютерами…
Описывать дальнейшие подробности нет нужды — побывать на подобном спектакле может любой гражданин, имеющий в кармане три-четыре сотни долларов.
Вылеченный зуб заболел ровно через десять дней, за три дня до начала путешествия.
Потрясая договором, я помчался в «Ренуар», где меня встретили с удивлением.
— Во-первых, мы вас первый раз видим! — сказали мне.
— Что?
— А во-вторых, мы вам все сделали первоклассно. Вот и рентген подтверждает. — Раиса Валентиновна показала на экране монитора черно-белые разводы. — Видите, как прекрасно пройдены корневые каналы, до самого верха. И переодонт в норме, и корень чистый.
— Какой, к черту, корень! — завопил я. — Болит, а мне на полгода в море уходить.
— Плывите на здоровье!
— Так ведь болит!
— Просто после лечения у зуба повышенная чувствительность, — объяснила Раиса Валентиновна и сняла маску. Под маской оказалась прелестная молодая ведьма. — Не паникуйте, — нежно сказала она. — Надо полоскать, и все пройдет… — и проворковала еще несколько научных терминов типа «пьезон».
Дал себя уговорить, старый дурак.
И вот теперь, с бесполезным полосканием за щекой, с головой, раскалывающейся от боли, я спрашиваю себя: каким образом я, прожженный старый бобер, которого ни обмануть, ни объехать, не узнал во всех этих передовых «дуэтах» и «ренуарах» самодовольную ухмылку бессмертного Женьки Редькова? Тут тебе и «даун-менеджеры», и «геркулайты», и «полный пьезон»!
Давным-давно в наших кинематографических палестинах служил администратором некто Женя Редьков, и слыл он человеком прогрессивных взглядов, по сегодняшней терминологии — «продвинутым». Себя продвинутый Женя называл почему-то Юджином, курил сигары, прикуривая от газовой зажигалки, что по тем временам считалось «круто», но администратором был, сказать по правде, никудышным: за какое бы дело ни брался, заваливал непременно по причине бездарности. Отличался, кроме прочего, вороватостью и брехливостью, но был на редкость деятелен, не ленив, бойкоязычен и весьма информирован, то есть производил впечатление не просто прогрессивного человека, но и допущенного к информации, остальным прочим смертным недоступной. Создавалось это впечатление при помощи двух десятков иностранных слов, которыми Женька густо сдабривал свою трескотню, и респектабельности вида — галстук-бабочка, неизменный портфель и шляпа. Приглядевшись внимательней, правда, можно было заметить, что бабочку Юджин соорудил из куска подкладочной тряпки, а шляпа «стетсон» произведена в городе Великие Луки. По этому самопалу ложная респектабельность и деловитость Редькова легко распознавались, и герой представал во всей своей никчемности, не вводя в заблуждение окружающих дешевым понтом. Потому-то кинематографическая карьера Юджина закончилась довольно быстро — со студии его поперли, после чего неунывающий Редьков благополучно перескочил вместе с бабочкой, сигарой и беглым английским куда-то на тарную базу. Но так было когда-то. Ныне же, когда эпоха тотального дефицита канула в Лету, узнать разодетых по фирме Редьковых, сидящих за компьютерами в евростандартных офисах, практически невозможно. Тут-то для них и начался настоящий ренессанс, и синдром Редькова накрыл страну, как пандемия гриппа.
Сегодня, пыля иностранными терминами, криворукие, бездарные Редьковы не только лечат зубы и ремонтируют двигатели, но и благополучно вредят во всех остальных областях человеческой деятельности. В последние годы Женькину фамилию я встречаю то в списке лиц, представленных к правительственным наградам, то вдруг физиономия Редькова мелькает на экране телевизора среди высокого начальства.
Последний раз я столкнулся с Юджином в самолете. Выступая уже в ранге академика, Редьков летел в Страсбург на какой-то симпозиум. Правда, что академия, действительным членом которой заделался Редьков, была сродни его прежней самопальной бабочке — что-то вроде «Академия общественных движений». Тем не менее звание свое продвинутый Женька-Юджин носил с достоинством.
— Занимаюсь консалтингом, — сообщил он мне.
— Батюшки, — охнул я. — Кого же ты консультируешь?
Юджин загадочно улыбнулся, намекая на неделикатность моего вопроса, и закурил сигару.
И так всю жизнь: Редьковы загадочно улыбаются, а я загибаюсь от боли. На переходе из Хапсалу в Роомассааре стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Я поставил перед собой зеркало, прокалил на огне лезвие для художественных работ, прицелился, зажмурился и резанул поперек десны… Потом выполаскивал гной. Почти сразу же стало легко и хорошо, боль прошла, и наступило счастье. Но ненадолго — на следующий день у Президента начались головокружения.
— Как она кружится? — мучил я его вопросами.
— Так… — Президент покрутил рукой вокруг головы. Зрачки за стеклами его очков сделались неподвижными.
— Я спрашиваю, головокружение от чего — от напряжения или вообще?
— От успеха, — пошутил Президент.
Хотя здоровьем он не обделен, несмотря на восьмой десяток и чрезвычайную худобу, впереди еще несколько месяцев похода по заграницам и, разумеется, никакой медицинской страховки. Я расстроился, кажется, больше, чем от собственного зуба, но виду не подал, понаслышке зная, что главное в подобных ситуациях — не сеять панику.
В списке лекарств, составленном врачом, головокружение не значилось. Я перебрал бесполезные ампулы и таблетки с надписями: «голова», «понос», «ангина»… и решил, что нош-па точно не навредит. Что-то наплел товарищу о спазмах сосудов, про себя решив, что, если до Киля не рассосется, будем что-то решать. Рассосалось.
…потрясли новой шикарной мариной, на уровне международных стандартов.
В том месте, где в недалекие застойные времена шумели камышовые заросли, теперь красовались новенькие тиковые ризалиты со всеми прибабахами — швартовные утки, вода, электричество… Офис харбор-мастера — аккуратный домик-пряник.
— Чистая Европа, — вздохнули мы с Президентом. — Как будто и не бывало тут советской власти никогда.
Под стать марине молодой бравый эстонский пограничник в новой хрустящей форме. В сопровождении двух таможенных девушек он пожаловал к нам на борт, чтобы отметить «убытие», но тут случился облом — отмечать «убытие» из страны оказалось невозможным, поскольку в документах отсутствовало «прибытие».
Уяснив, что яхта «Дафния» давно и безнаказанно бороздит территориальные воды суверенной Эстонии, не имея на то никаких прав, щеголеватый пограничник задумался.
Я с любопытством наблюдал за тем, как добросовестный страж закона преодолеет абсурдную ситуацию. От напряжения он покраснел и принялся куда-то названивать. Выход задерживался, и тогда в помощь бедолаге-пограничнику из стратегических запасов «Дафнии» была извлечена бутылка водки.
После третьей «за прекрасных дам» в голове пограничника наконец произошло ожидаемое просветление: он рубанул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, сказал непонятно кому: «Да пошли они все!..», ляпнул печатью в кру листе, и мы благополучно отвалили.
Ну вот, а то: «Европа, Европа». Велико и безбрежно отечество наше и кончается лишь там, где кончается магическое действие… бутылки водки.
К латышам в Венспилс зашли ночью. Пустая марина и склочный старик-охранник, поведавший нам о нарушениях и произволе, чинимом местным клубным начальством. Сутяжный старик по старой памяти к России относился как к руководящему центру, меня с Президентом, соответственно, принимая за лиц, приближенных к власть имущим. Очень просил принять меры и радовался, что своими разоблачениями насолил руководству марины. Мы записали показания и обещали содействие.
Рядом с «Дафнией» стояла пятидесятифутовая «Бавария», забитая немецкими туристами, истинными хозяевами Латвии, но объяснить это диссиденту-охраннику не представлялось возможным.
В город вышли буквально на полчаса, затоварились продуктами в ближайшем магазине и в тот же день ушли на Готланд. Ближнее зарубежье кончилось, впереди — Швеция.
Честное слово, я относился к нему как к живому существу. Нарек именем Федор, холил и лелеял. На вахту выносил буквально на руках, а отдыхал матрос Федя в отдельном рундуке, и был это очень старый и громоздкий авторулевой фирмы «Аутохелм», какие давно уже не встречаются в современных каталогах. Достался мне Федя от прежнего хозяина «Дафнии», был размером с хорошее полено и почему-то розового цвета. Впрочем, несмотря на старость, службу Федя нес исправно, рулил безупречно, что в условиях малого экипажа имело огромное значение. Пока Федя рулил, можно было заниматься парусами, навигацией, есть, пить и обмениваться колкостями с Президентом.
На переходе к Готланду Федя скончался. Тихо, без стона и жалоб: в одну прекрасную минуту перестал поворачивать румпель — и всё. Попытки реанимировать лучшего матроса увенчались полным провалом. Мы остались без рулевого. Следовало что-то делать. Я позвонил в Питер товарищу Мишке, у которого был подобный прибор.
Мишка — очаровательный раздолбай. Весельчак и балагур… С него свободно можно писать портрет мифологического персонажа — какого-нибудь Сатира, тем более что с головы до пят Мишка покрыт рыжим пухом. Живет пушистый Мишка в условиях постоянного дефицита времени и денег, поэтому всегда опаздывает и зашивается в долгах. Главное занятие — борьба за благосостояние всеми доступными способами. Корабел по образованию, он работал всем на свете: краснодеревщиком, портным, строителем. Торговал недвижимостью, металлом, продуктами, транспортными услугами… Несколько раз прогорал и снова поднимался. Ездит исключительно на «мерседесах», женится на длинноногих красавицах. В один прекрасный день, при значительном стечении друзей, весельчак Мишка вдруг объявил:
— Я был агентом КГБ.
Точно помню, что в тот момент мне стоило усилий сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего в его сообщении я не услышал. Дескать, «был и был — не о чем особенно говорить». Но Мишка настаивал именно на том, чтобы «говорить», — хотел выговориться и закрыть тему. Рассказал, как прихватили, угрожая изгнанием из института. Какую кличку дали, как он уклонялся от доносов и как свалил…
— Как это «свалил»? — спросил я Мишку. — Разве оттуда можно свалить?
— Нельзя, — подтвердил Мишка. — Но я сказал, что не буду отчитываться, звонить и вообще… расскажу всем.
— А они?
— Им это не понравилось.
Я полюбил Мишку еще больше. Подлая советская система, заточенная на то, чтобы сделать негодяями как можно большее число людей, с весельчаком Мишкой не справилась.
«Соскочил, гад!..» — вероятно, негодуют на Мишку его бывшие «разработчики» в Большом доме.
Как же скверно, должно быть, чувствует себя совестливый человек в роли доносчика! Как мучился Мишка, прежде чем решил обрубить эту удавку! А сколько еще таких Мишек?! Я знаю нескольких, но они молчат, и я молчу, понимая, что они не подлецы, оттого что «состоят в агентах», ибо никто из них добровольно в доносчики не пошел. И я не герой, оттого что «не состою», — повезло, что не наехали по-настоящему. А как бы я себя повел, окажись под угрозой судьба детей или родителей?.. А если иголки под ногти? А если в лагерь на всю жизнь, со всеми твоими благими помыслами, высокими принципами и идеалами? Хочешь в парашный угол, к «петухам»? А если твою дочь?.. И так далее.
История помнит образцы сверхчеловеческого стоицизма, даже ценой жизни… Потому, может, и помнит, что «сверхчеловеки» наперечет, а просто «человеки» слабы, боятся смерти и боли и мечтают о счастье. Кто за это бросит в них камень? Больше, чем агентов КГБ, сторонюсь я этих камнеметателей. А совестливый грешник Мишка опоздает на два часа, потом приедет не в то место, о котором договорились, долг отдаст через месяц после назначенного срока, но и выручит в тяжелую минуту.
— Как я тебя выручу? — трещал в телефоне его голос. — Сам подумай, каким образом я тебе передам эту чертову рулилку за тысячу километров?
— Не знаю…
Мишка думал не больше минуты.
— Хорошо, — сказал он. — Я пришлю на твой счет деньги. Устраивает? Когда до Киля дойдешь, деньги будут на месте, — пообещал он. — В Киле купишь рулевого и считай, что это мой спонсорский вклад в твое мероприятие.
Я прослезился. Так у меня, как у всякого нормального путешественника, появился спонсор. Президент тоже одобрил Мишкин план, уверяя, что в Киле всё есть.
— А когда мы там будем?
— Этот вопрос не ко мне, — философски заметил Президент, показывая на небо, покрытое тяжелыми тучами.
Кстати, о небе. Европейское лето 2000 года, по свидетельству синоптиков, было на редкость холодным и дождливым. Два первых месяца похода мы не открывали тряпочный тент-«домик» и не снимали теплые куртки. Солярная печь, отремонтированная накануне отплытия очередным Редьковым, отказала на вторые сутки плавания, поэтому на стоянках я первым делом отправлялся на поиски розетки, чтобы включить электропечь. Но подключиться к берегу удавалось далеко не всегда, и тогда особенно страдал Президент, поскольку спал в шикарной, но холодной кают-компании. В моей же конуре под диваном находился водогрей, работающий от дизеля и сохранявший тепло почти сутки. Теплый диван и сухая постель — такова была компенсация за тесноту жизни в ахтерпике.
Страдающий от холода и сырости Президент несколько раз подъезжал ко мне с предложением обогреть кают-компанию спиртовой печью, на которой мы готовили еду, но я отказывал, не будучи уверен, что спирт можно будет свободно купить в южных странах. Впоследствии оказалось, что мои опасения были напрасны: технический спирт продавался везде в изобилии.
Описываю эти подробности для того, чтобы поделиться наблюдениями за самим собой в роли начальника, в чьей зависимости, хоть и в малой, оказался другой человек. Как незаметно и совершенно естественно у меня, спящего в тепле, появились «высшие соображения», младшему товарищу недоступные. Он-де «легкомысленно печется лишь о том, как согреть собственную задницу, в то время как неизвестно, что еще нас ждет впереди».
Если развить эту начальственную логику, то следующий текст выглядит так: «Дай волю этому легкомысленному человеку, он весь спирт изведет, не думая о последствиях, а что потом? Увы, ни на кого нельзя положиться…» Таким естественным образом, мы плавно подходим к мысли о полной неспособности народа обходиться без нас, поводырей. Вот они, страдания руководителя, вот оно, бремя ответственности!
Нет-нет, никогда больше не брошу я косой взгляд в сторону этих черных лимузинов, несущихся с бешеной скоростью по осевой. Теперь-то я знаю, каково это — решать чужие судьбы, лежа на теплой койке.
Восьмиметровый встречный ветер, температура одиннадцать градусов, мелкий дождь, ночь. Печь сломана, авторулевой умер, глючит GPS. В трюме постоянно плещется лужа забортной воды, причина попадания которой в яхту остается загадкой. Курс на Готланд.
Утром швартуемся в гавани Вендбург. С документами под мышкой долго бродил по безлюдному берегу в поисках конторы или офиса — безуспешно. Ни охраны, ни представителей администрации, ни полиции, ни пограничников или таможенников найти не удалось. К воде и свету подключились без руководящих указаний — бардак.
Через пару часов к яхте на велосипеде подкатила девушка с косичками, похожая на пионервожатую. «Вожатая» представилась харбор-мастером, поинтересовалась, не нужно ли чего. Узнав, что необходим соляр, по телефону заказала заправщика и укатила, не поинтересовавшись даже нашими документами. О деньгах ни слова. Перед отъездом сообщила, правда, что брошенные на берегу велосипеды можно взять напрокат. Как взять? У кого? Каким образом? Где прокатная контора? Мы долго ходили вокруг велосипедов, не понимая, что делать, пока в пустой гавани не появился рыбак.
— Бери и езжай, — объяснил рыбак.
— А деньги?
— Деньги — в ящик.
Рядом с велосипедами действительно обнаружился деревянный ящик со шведскими медяками на дне.
Оформление сделки заняло секунду — два доллара в ящик, — и мы покатили по шведскому проселку, мимо редко стоящих домиков. В стране, где на улицах свободно валяются велосипеды, никакие ограды, разумеется, не предусмотрены.
— Дикие люди, — констатировал Президент.
Через несколько километров прочитали указатель: «Музеум». Большой поклонник искусств, Президент оживился. Подъехали — точно, надпись: «Эксгебишн». Зашли — выставка-продажа керамической миниатюры. Полки уставлены работами, и опять никого не докричишься — ни продавца, ни охраны.
Живую человеческую душу — заспанного официанта-латыша — нашли на противоположной стороне проселка в придорожном ресторанчике, принадлежащем вышедшему на пенсию рок-гитаристу. (Кто-нибудь видел рок-гитариста — пенсионера?)
— Вечером приезжайте, — посоветовал официант. — Тут концерт будет халявный.
— Да тут все у вас халявное, на выставке продавца не найти…
— Хочешь что-то купить? — поинтересовался официант.
— Нет.
— Тогда зачем тебе продавец?
Что тут возразишь?
Еще один русский приблудился к нам в этой шведской глубинке — харьковский фотограф Гриша. За бугром уже десять лет, женат на шведке. Встретившись с нами в гавани, стал зазывать в гости, обещая познакомить с женой и детьми.
Жена — скрипачка и по совместительству руководит шведским профсоюзом музыкантов, то есть крупный общественный деятель, со слов Гриши.
— Прямо-таки, «крупный», — усомнились мы с Президентом.
Но Гриша настаивал, что «крупный».
— Вроде вашего министра культуры. Пошли, увидите.
Президент отказался:
— Что, я чужих жен не видел?
— Так ведь министр культуры! Их Фурцева, можно сказать.
— Что мне Фурцева, — отмахнулся Президент. — Я с Окуджавой тридцать лет дружил. — И остался на яхте.
А я пошел. Интересно посмотреть, как живут крутые шведы.
Дом у шведского министра оказался немного меньше предбанника в сауне одного моего знакомого оптового торговца макаронами. А в остальном симпатично, хоть и бедно — не в пример моему макаронщику. Ни тебе оленьих рогов, ни фонтана… Вместо рогов дом набит детьми — союз харьковского фотографа и шведской Фурцевой оказался весьма плодовит.
Засидевшись в гостях, опоздал к назначенному времени для заправки соляром, за что Президент навтыкал мне: «Приперся в цивилизованную страну со своими совковыми привычками!»
Повинно молчал: не капитанское это дело, отвечать на упреки команды, тем более перед выходом. Вперед, на Эланд и Борнхольм!
Со времен Гамлета Дания сильно изменилась в лучшую сторону — уют и благодать. Вылизанные до блеска дома и улицы городка Аллинге — будто иллюстрация к сказкам Андерсена.
Аккуратная бухточка — главное украшение города. В бухточке яхты, такие же аккуратные и вылизанные, как дома. На яхтах добропорядочные, аккуратные датчане. Тишина и покой. Дети, разумеется, не плачут, собаки не лают. Мурлындия!
По соседству с нами, в кокпите выскобленной до блеска яхты под немецким флагом, — пожилая чета. Сидя по стойке «смирно», уставились в книжки.
— Гутен таг.
— Гутен таг.
Шумная молодая компания всю ночь галдела и безобразничала на набережной. Шипение открываемых пивных банок, звон бутылок, огоньки сигарет в темноте, визг девиц, крики, гогот, топот и пение…
Добропочтенные датские предки недорослей небось переворачивались в своих полированных гробах, глядя на то, как внуки уродуют и загаживают буквально вылизанную их вековыми стараниями страну.
Под утро, когда затихло, я вышел на пустынную набережную и в розовых лучах восходящего солнца пошел вдоль берега. Проходя мимо места ночной тусовки, остановился, пораженный: ни одного окурка, ни пивной банки, ни бутылки — стерильная чистота. Камни набережной, казалось, стали только чище, отполированные задницами юных обормотов. Остатки ночной «оргии» я обнаружил метрах в тридцати: пластиковые бутылки — в одном мусорном контейнере, пивные банки — в другом, окурки — в урне.
Я вернулся на яхту и заснул. И вы спите спокойно, почтенные предки молодых датских разгильдяев, — авторитетно свидетельствую: дело вашей жизни в надежных руках. Все путем…
По дороге на остров Рюген обнаружился источник поступления воды в трюм. На кренах вода затекала через шпигаты кокпита по причине того, что перегруженная яхта сидела сантиметров на пятнадцать ниже ватерлинии. То есть уровень сливных отверстий, шпигатов, оказался всего в пяти сантиметрах над уровнем воды. Малейшая качка, и, вместо того чтобы уходить через шпигаты за борт, вода через них же беспрепятственно заходила в кокпит и дальше — в трюм. Фактически оказалось, что мы вышли в море на лодке с высотой борта пять сантиметров.
Я забеспокоился, надо было что-то решать.
У Президента мои волнения вызвали лишь кривую ухмылку:
— Идем, и слава Богу…
— Не идем, а тонем, — втолковывал я.
— Где?
— Да вот же! — кипятился я, показывая на лужу, плещущуюся в углу кокпита.
— Этот стакан воды?! — рассмеялся Президент.
— Закон Архимеда знаешь? О водоизмещении имеешь представление?
— «Водоизмещение»! Что ты в нем смыслишь, двоечник? Тебя же из школы выгнали за неуспеваемость!
Президент знал, что говорил, — учился я плохо, за что и вылетел из школы, оказавшись на заводе. Но именно по этой причине с законом Архимеда у меня все было в порядке, ибо я не формулы зубрил за школьной партой, а познавал жизнь на собственном опыте во всем ее многообразии. Эмпирическим путем, научно выражаясь. И на этом научном пути мои заводские подружки из электроцеха в вечном женском соперничестве многократно выясняли, чья грудь больше, делая это следующим способом: десятилитровый тазик до краев наполнялся водой, и девчонки по очереди опускали в него свои бюсты.
— Интересно, — хмыкнул Президент. — А дальше что?
— А дальше грудь вынималась и измерялось количество перелившейся воды — вот тебе и точный объем бюста, в литрах.
Выступая в роли судьи на этих соревнованиях, я на всю жизнь усвоил закон Архимеда, твердо зная, что количество вытесняемой из тазика воды равно водоизмещению бюста. Хорошо помню абсолютную чемпионку — Веронику.
— Какой же, интересно, у чемпионки был объем? — поинтересовался Президент. — В литрах?
— В литрах неизвестно, чемпионский бюст в таз не помещался. А на вид могу показать — вот такой…
Президент промолчал, но было видно, что тема его глубоко задела. А может быть, молчание Президента следовало понимать как безмолвное осуждение моих глупых страхов по поводу живучести яхты?
— Не вижу проблемы, — индифферентно сказал он.
Сказано: если проблему нельзя решить, с ней надо научиться жить.
Под неодобрительное молчание «команды» я полез в трюм и перекрыл вентили шпигатов кокпита. С этой минуты и до конца похода мы шли без самоотливного кокпита, практически в режиме открытой лодки. Учитывая, что объем кокпита «Дафнии» равнялся примерно двум кубометрам, в случае, если бы нас накрыла волна, яхта приняла бы до двух тонн воды… Такие невеселые подсчеты я производил в уме, пока мы шли к немецкому берегу.
Швартоваться было решено в гавани Витте на островке Хидензее, буквально в паре миль западней острова Рюген. Но за ночь западный ветер сдрейфовал нас так, что к четырем утра, когда я приступил к рулежке, «Дафния» оказалась не у западного, а у восточного берега острова Рюген. Делать нечего, сделали поворот и пошли объезжать остров в лавировку. Утро светлое, солнышко пробивается сквозь неплотный слой высоких облаков… В это время затрещал «навтекс», и из него полезла бумажная полоса распечатки. Перед тем как уйти спать, Президент оторвал ленту «навтекса» и углубился в чтение. До того момента, когда я по-настоящему осознал, что есть главное для хождения по морю, оставалось три часа.
«Навтекс» — глобальная сеть службы погоды на море, очень удобная для малых судов, не оснащенных мощными радиостанциями. Установленный на «Дафнии» приемник «навтекс» каждые шесть часов выдавал прогноз погоды в виде бумажной ленты с напечатанными на ней данными. Прогноз включал в себя атмосферное давление, силу и направление ветра, осадки и штормовое предупреждение, если таковое объявлялось по данному району. И так по всему европейскому побережью, исключая Россию.
Почему в системе «навтекс» не участвует Россия — тайна, покрытая мраком.
— «Почему, почему!» По кочану! — прокомментировал мой вопрос Президент. — Кому это надо?
— Мне, например.
— А кто ты такой, чтобы ради тебя организовывать целую службу: ставить передатчики, чиновников от дела отрывать в такой исторический период?
Весомей аргумента не придумаешь. На вопрос: «Кто ты такой, чтобы нас от дела отрывать?» — отвечаю сразу, без запинки и колебаний: «Никто. Не извольте беспокоиться». Потому, видимо, что принадлежу к «несерьезным» и «несолидным», ничего общественно полезного не производящим. Признаюсь, что и сценарии пишу, сомневаясь, что подобная чепуха может быть кому-то интересна.
Каждый раз, сдавая рукопись, ожидаю разоблачения.
— Эй, смотрите на него, господа! — заулюлюкают вокруг. — Да ведь это и не сценарист вовсе никакой! А мы-то думали!..
И каждый раз удивляюсь, что не разоблачают. И радуюсь, что и на этот раз удалось обмануть общественность.
Итак, Президент читает прогноз погоды, а я, радуясь нечастому в нашем походе солнышку, рулю. Бутерброды приготовлены, чайник уже стоит на плите и вот-вот засвистит. В уме подсчитываю, что оставшиеся до Хидензее тридцать миль пройдем часов за шесть, стало быть, швартоваться будем засветло.
— Штормовое предупреждение, — говорит Президент и кладет передо мной распечатку «навтекса».
Черт!.. На бумажке черным по белому значится: «warning». Досадуя на невезение, заглядываю в кар ту: в десяти милях по ветру гавань Засниц, на карте обозначен город с собором. Полтора часа ходу, и мы в защищенной марине, но это, во-первых, в стороне от генерального курса, а во-вторых… Еще раз бросаю взгляд на море — ни малейшего признака неприятностей.
— Пошли они все в задницу, — говорю я. — Идем в Хидензее.
— А штормовое?
— Ну что ж, «будет буря, мы поспорим, и поборемся мы с ней», — удачно, как мне кажется, вворачиваю цитату из классики.
Президент молча пожимает плечами, уходит в каюту и через пять минут уже спит.
Я остаюсь на руле и, бросив взгляд на показания анемометра, отмечаю усиление ветра до двенадцати метров, с заходом на норд, естественно, точно «в морду». На «Дафнии» в такой ситуации стратегия одна — паруса, оставленные для стабилизации бортовой качки, закатываются до размера носового платка и включается двигатель. Что и было сделано. Трудяга «Дафния» своим неторопливым, но верным ходом пошла против ветра.
А волна все круче, и ветер все крепче… Не прошло и часа, как все вокруг уже свистит, завывает и грохочет. А у меня начинается, обычное в таких случаях, раздвоение личности: душа распадается на двух Аркашек — умного и глупого. В комплект дурака, как это обычно бывает, входят самоуверенность и трусоватость. А умный за все отвечает и безропотно несет свой крест.
— Ну что? — спрашивает умный. — Ты этого хотел?
— Нет! — бормочет дурак, вцепившись руками в стол, чтобы не упасть во время очередного удара волны. — Я думал, пронесет.
— Думал он!.. — ворчит умный, поворачивая штурвал, чтобы избежать еще одного броска. — А зачем тогда трепался: «будет буря, мы поспорим…» Ты с кем это спорить вознамерился? Кого побеждать? Посмотри вокруг… Нет, ты прочувствуй, что такое стихия. Смотри на эти горы темной студеной воды, кипящей до горизонта. Послушай, как свистит ветер, бьет волна. Как скрипит и стонет яхта, зарываясь в волну… А теперь на себя посмотри, недоумок.
Глупый виновато молчит: возразить нечего.
— А ведь тебя предупреждали, — вздыхает умный. — Тебя, дурака, учили! Помнишь Старкова?
— Помню, — хлопает глазами глупый.
Вскоре после того, как я пригнал «Дафнию» из Хельсинки в Питер, на борт зашел Леша Старков. Спортивный журналист и яхтсмен, он обшарил все углы и осмотрел комфортабельные примочки, одобрительно кивая. Потом сказал, что уважает мой выбор и что за это следует выпить.
Когда же узнал о моем намерении идти вокруг Европы, отставил рюмку.
— Ты серьезно?
— В общем, да.
Старков обвел взглядом тиковые стены салона, затем меня, как бы прикидывая шансы.
— А впрочем, — сказал он, — если не будешь нахальничать… — И выпил.
И вот только сейчас, слушая, как скрипит и стонет «Дафния», падая с очередной волны, я понял глубокий смысл слов, сказанных опытным моряком.
Он-то сказал, но я-то осознал только сейчас.
Самоуверенность — это твердокаменная скала, испещренная пышными глупостями типа «Человек — венец творения» или «Человек — это звучит гордо».
Беру зубило и от имени ныне покойного Леши выбиваю на этих скрижалях главный закон моряка: «Не нахальничай!»
От себя добавляю: «Если ищешь соперника, чтобы в поединке испытать отвагу и силу, не иди для этого в море. А если пошел и благополучно вернулся, то не воображай, что победил стихию благодаря своей силе и мужеству. На самом деле ты всего лишь удачно проскочил, потому что везучий».
Мысленно отсылаю эти горькие рекомендации человечеству и рулю, стоя враскоряку — одной ногой упираюсь в крышку плиты, второй цепляюсь за сиденье. Рукой прижимаю к штурманскому столу карту с прокладкой, согласно которой через десять миль предстоит поворот на первую пару буев фарватера Витте. Другой рукой ворочаю штурвал, но с трудом — болит от лопатки до кисти. Сделать бы укол, но сейчас не до него, поэтому, не оставляя руль, разбиваю ампулу вольтарена и содержимое выпиваю — гадость редкая!
Мало того, чтобы довести мое состояние до высшей степени отвратительности, небо заволакивает тяжелыми тучами и начинаются дождевые заряды. Вместе с брызгами от волн, которые уже свободно гуляют по баку, дождевые струи заливают лобовые стекла. Щетки с такими потоками не справляются, видимость падает. В семь тридцать проходим траверз маяка Аркона. Выруливаю из-за мыса с романтическим названием Гельорт, и тут начинается такая романтика… Ветер добавляет еще несколько метров, а волны делаются похожими на прибойные — с крутым подветренным склоном, отчего даже мореходную «Дафнию» начинает бить в скулу. Причину появления столь странной «неправильной» волны я понял позже, когда в спокойной обстановке рассмотрел карту и увидел, что шел внутри пятиметровой изобаты, то есть, желая сократить путь, прижался к береговой отмели, где длинная балтийская волна уже начинала закипать. Мне бы уйти мористее… но это я понял только задним числом.
Еще одна гадость поджидала «Дафнию», когда я наконец увидел долгожданную первую пару буев и стал «крутить поворот», для чего повернулся лагом к той самой «неправильной» волне. Яхту тут же сбрасывает с гребня. Удар получается с хрустом и такой силы, что будит Президента. Он, по обыкновению, начинает ворчать, сетуя на горе-рулевых, которые «клювом щелкают и ловят волну в тарелке щей». И тут «Дафния» падает с волны еще раз, потом еще. Клянусь, с каждым ударом я испытывал натуральную физическую боль, так как если бы лично, своим хилым телом, ударялся о холодную балтийскую воду.
Поспешно вернувшись на прежний курс, я решаю не мучить яхту, пройти мимо буев, а потом вернуться, уже по ветру. Как я узнал позже, действуя по обстоятельствам, я неосознанно выполнил маневр, рекомендованный в подобных случаях морской практикой. Маневр удался — через час «Дафния» шла под прикрытием береговой линии по многочисленным коленам фарватера. А в одиннадцать тридцать мы швартуемся в марине немецкой деревеньки Витте, битком набитой укрывшимися от шторма яхтсменами.
«Великое трехдневное стояние при Витте» началось с угрюмого дождливого дня и визита немецких пограничников. Этой чести мы удостоились единственные из всего населения марины. Впрочем, на всем протяжении похода и в разных странах реакция властей на нас была примерно одинаковой — строгие и бескомпромиссные, они поднимались на борт «Дафнии», готовые дать достойный отпор русской мафии, но при виде двух трухлявых стариков уровень служебного рвения у пограничных чиновников резко падал. В некоторых местах нас даже начинали любить, а ведь это они еще историю болезни не видели…
Именно эта рекомендация жертве изнасилования вполне подходит моряку, пережидающему непогоду в порту-убежище.
Три дня и три ночи свистит и завывает штормовой западный ветер с дождем. Не обремененный ответственностью Президент вынужденное безделье переносит легко и даже, как мне показалось, с удовольствием: «Солдат спит, служба идет». А я не на шутку, расстроился: время уходит, график похода срывается. За окном середина лета, а пройдена лишь пятая часть пути.
Про деньги и говорить не приходится: кроме ежедневных двенадцати долларов за стоянку, бесконечные расходы, придуманные изощренным немецким умом.
Хочешь заправиться пресной водой, купи жетоны на нужное количество литров, опусти в дырочку — «получите-распишитесь».
Идешь в душ — опять же опусти в щелку жетон и действуй с максимальной скоростью. Чуть зазевался — струя воды обрывается без предупреждения, как правило, в момент, когда ты намылился.
Нужно постираться, нет проблем — жетончики в прачечную всегда имеются в продаже.
В электричестве, правда, никто не ограничивает, пользуйся бесплатно, но мощность предохранителей-автоматов, установленных на электрощитках, подобрана таким дьявольским образом, что энергии хватает лишь на работу зарядного устройства для аккумулятора. Малейшее превышение нагрузки приводит к громкому хлопку, сигнализирующему, что яхта отключена от сети. Об электрочайнике или электропечи и речи быть не может. Все три дня мерзли, не имея возможности просушиться, поскольку услуга такого рода не предусмотрена жетонной цивилизацией острова Хидензее.
— Стоп! — говорю себе. — Только что сам галдел о напраслине, возводимой на немецкий характер и обвиняющей его в скаредности. А теперь?
И теперь утверждаю: сам по себе немец — расточитель и транжира, просто порядки в Германии таковы.
Тут же, на Хидензее, борясь с депрессией, произвел ревизию потерь, которые понесла яхта. За первые двадцать дней похода из строя вышли: один из двух компьютеров, заряженных морскими картами, показатель уровня соляра в топливном баке, авторулевой, светильник над камбузом. Открылась протечка в боковом остеклении козырька. Кроме того, в трюме снова обнаружилась вода, происхождение которой удалось определить лишь после двух дней каторжного ползания на четвереньках по всем потаенным углам «Дафнии». Вода, как выяснилось, поступала через сальник баллера руля. Устранить течь в походных условиях не представлялось возможным, поэтому все оставшееся путешествие я с ведром в руках каждый день протискивался в кормовой рундук, где находился привод руля, и при помощи клизмы и тряпки осушал отсек, не давая воде перетекать в машинное отделение. За этими хлопотами прошло три дня, шторм утих, и мы пошли в Варнемюнде и далее — в Киль.
В Варнемюнде заходим под приветственные возгласы и аплодисменты многочисленных зрителей и, хоть гавань забита до предела, стоянку находим без труда — приглашения швартоваться к борту поступают с нескольких яхт.
— Уважают, — отмечаем мы, подавая конец на спортивную яхту по имени «Gelesis».
Когда закончилась швартовая суета и мы осмотрелись, выяснилось, что приход в Варнемюнде старушки «Дафнии» совпал с финишем Варнемюндской регаты, так что мы в аккурат вписались в группу лидеров — причина радушия, проявленного в наш адрес, прояснилась. Уточнять, за кого приняли нас приветливые болельщики, мы не стали. На оживленных улицах — музыка, толпы яхтсменов, море пива… Поболтаться бы на этом празднике парусов, но время не ждет.
Ночь. Кильский залив. Марина «Дистернброок». В темноте видны лишь швартовные палы да горящая надпись на берегу: «Kieler Yacht Club».
Тут, в Киле, столице земли Шлезвиг-Гольштейн, Президент должен был решить проблему своей неполноценной европейской визы, поэтому, дождавшись утра, он помчался с челобитной к обер-бургомистру — господину Бестманну. Я остался отсыпаться на яхте, но в полдень был разбужен настойчивым стуком — два рослых полицейских, стоящих возле «Дафнии», требуют документы, вначале мои, потом судовые. Долго и скрупулезно рассматривают, переглядываются. Потом расспрашивают о пройденном пути и дальнейших намерениях, сверяя мои слова с какими-то своими записками, после чего, утомленные моим англообразным бормотанием, отваливают.
Вскоре возвращается Президент с новой визой в паспорте. Потрясенный обходительностью местных чиновников, он в подробностях рассказал, как его принимали и каким кофе угощал герр Бестманн.
Как все это было учтиво и с полным доверием к словам, не в пример нашим бюрократам, которые всю душу вытрясут, пока убедятся, что ты не верблюд, а именно тот, за кого себя выдаешь.
Мы бы и дальше умилялись доверчивости немецких клерков, но, сопоставив по времени события дня, поняли, что, пока учтивый обер-бургомистр очаровывал Президента расспросами о тяготах яхтенной жизни и опаивал кофе, дотошные полицейские проверяли правдивость президентских рассказов на борту «Дафнии». Только и всего, а мы-то думали!..
На следующее утро высаживаемся на Кильскую набережную и отправляемся покупать авторулевого.
На самом деле Кильская набережная — это не набережная, а дорожка стадиона, по которой днем и ночью мчится нескончаемый поток спортсменов всех видов, возрастов и полов. Детей на велосипедах сменяют великовозрастные пары, несущиеся на роликах. Следом подростки на скейтбордах. Навстречу скейбордистам, размахивая палками, движутся лыжники на роликовых лыжах, обгоняя традиционных бегунов-стайеров. Те, в свою очередь, бодро обходят группы поклонников бега трусцой и фанатов спортивной ходьбы, которые прокладывают себе трассы ближе к проезжей части, чтобы не мешать тем, кто на тротуаре занимается всеми существующими в природе гимнастиками. А также бодибилдингом, аэробикой, шияцу и, судя по комплекции спортсменов, борьбой сумо. Кажется, что даже инвалиды в электрических колясках, двигаясь по Кильской набережной, делают это в спортивных целях.
Мы с Президентом, груженные свертками и мешками с продуктами, на этом празднике бодрости и здоровья чувствуем себя как необученные дворняги, случайно попавшие на собачью выставку.
Купленный авторулевой, нареченный Михаилом — по имени единственного спонсора, — требует подгонки по месту. На это и на подготовку к выходу в Атлантику уходит еще один день. На третьи сутки, гудком отсалютовав прибрежным спортсменам, направляем «Дафнию» в Кильский канал. GPS снова барахлит — долго загружался, потом показал что-то несуразное.
В полдень отшлюзовались в Хольтенау, заплатили тридцать одну марку и опять затарахтели двигателем, теперь уже по каналу, в компании еще нескольких яхт, идущих, как и мы, в Северное море.
Из Эльбы выходим в обществе большой спортивной яхты с цифрой «5» на борту. По нашим предположениям, «пятерка» направляется на Фаснетскую регату (одна из самых престижных гонок крейсерских яхт в Великобритании), стало быть, нам по пути. Населенная молодыми крепышами, «пятерка» еще задолго до выхода в открытое море распушила паруса и ускакала, только мы ее и видели.
— Настоящие яхтсмены!.. — с завистью вздыхаем мы с Президентом.
Выйдя в море, получаем одиннадцатиметровый встречный ветер с дождем. Никаких огорчений — включили «вольву» и легли на курс. Вскоре и спортсмены с «пятерки» отказываются от лавировки на четырехбалльной волне. Сбрасывают паруса и заводят двигатель. Мы им сразу перестаем завидовать. Слабый двигатель спортивной яхты не идет ни в какое сравнение с нашим «вольво». Легко отыгрывая встречную волну, «Дафния» достает «пятерку» за какой-нибудь час. Проходя мимо, мы из сухой рубки через окно приветствуем попутчиков. Скрючившийся под дождем в открытом кокпите, рулевой «пятерочки» машет нам в ответ. «Настоящий яхтсмен» провожает «Дафнию» завистливым взглядом и поднимает капюшон непромоканца.
Непромоканец — штормовой костюм, очень удобный. Для того чтобы в полной мере оценить его достоинства, следует осознать бессмысленность обыкновенной, привычной для нас, одежды. Сделать это легко, если вообразить, как описывал бы наш современный костюм инопланетянин, побывавший на Земле: «На верхнюю половину тела особи мужского пола надевают одежду из мягкой ткани под названием „сорочка“. Верхняя часть сорочки имеет излишек ткани, загибающийся наружу, именуемый воротником. Эта непонятного назначения деталь предварительно пропитывается специальным составом под названием „крахмал“, который делает ткань твердой и жесткой, лишая воротник возможности прилегать к телу.
Внутреннюю поверхность затвердевшего воротника мужские особи перевязывают длинным, узким куском ткани, называемым галстуком, который двумя свободными концами ниспадает на грудь. Назначение галстука определить невозможно, а неудобство, связанное с наличием его свободно болтающихся концов, устраняется при помощи специального металлического зажима, прикрепляющего эти концы к сорочке.
Поверх рубашки земной мужчина обычно надевает еще одну, но из более плотной ткани, армированной жестким волосом и ватными вкладышами в некоторых местах. Эта верхняя деталь туалета называется пиджаком и прикрывает весь торс, почему-то оставляя открытой ту часть груди, в которой находятся сердце и легкие, то есть органы, наиболее уязвимые для воздействия внешней среды. Чтобы устранить этот искусственно созданный недостаток одежды, земной мужчина прикрывает открытый участок груди еще одним отрезком плотной ткани, называемым шарфом, а сверху надевает еще одно подобие пиджака, но почему-то тоже с отворотами в области груди. Верхний пиджак называется „пальто“…» И так далее.
Анализировать современные туалеты подобным образом можно бесконечно, высвечивая их бессмысленность и непрактичность. Штормовые же костюмы — полная противоположность традиционной одежде уже хотя бы потому, что разрабатывают их не женоподобные столичные кутюрье, все как один похожие на растлителей малолетних, а серьезные конструкторские бюро. Поэтому нет в непромоканцах ни воротников, ни галстуков, ни отворотов, ни ватных плеч… Лишь функция и целесообразность до аскетизма. Ткань не промокает, но пропускает воздух. Специально обработанные швы гарантируют, что и через них внутрь не проникнет влага. Молнии, кнопки и карманы спрятаны под непромокаемые лепестки. Яркий цвет и светоотражающие нашлепки подобраны таким образом, чтобы выпавшего за борт было видно за версту. Капюшон, перчатки, обувь и все остальное, включая специальное белье, выполнено в том же надежном морском стандарте. Именно в такой идеальный непромоканец был до самых глаз запакован рулевой «пятерочки», которого каждая встречная волна окатывала ледяной североморской водой. Завистливый же взгляд спортсмена, брошенный в сторону «Дафнии», относился к нам с Президентом, развалившимся на мягких сухих диванах закрытого кокпита в одних майках и с кружками горячего кофе в руках.
— Спасибо, милая, — говорю я «Дафнии» и нежно глажу ее по тиковому комингсу.
Пока по левому борту «Дафнии» неторопливо проплывают Восточные Фризские острова, погода становится все хуже и хуже, так что ко времени захода в яхтенную гавань острова Боркум «навтекс» выдает штормовое предупреждение, но мы уже швартуемся. Ветер свистит, дождь барабанит по тряпичной крыше, термометр показывает десять градусов. Барограф рисует крутой спуск, становится ясно, что одной ночевкой на Боркуме не обойдется. К вечеру колотун усиливается настолько, что для прогрева помещения и воды мы запускаем двигатель, а на следующее утро бежим в магазин покупать утепление. Этот факт Президент добросовестно описывает в вахтенном журнале:
«Купили теплые куртки, — написал он. — Пригодятся для зимы и для такого лета».
По дороге в Амстердам GPS снова показывает несуразные координаты. Что делать? Вытряхнув всю имеющуюся наличность, я принялся считать, во что обойдется покупка нового прибора. А также сколько останется. Посчитал — прослезился.
До Амстердама недотягиваем буквально пару миль, не успев проскочить в ворота последнего шлюза. Приходится ночевать в деревеньке с символическим названием Дургердам.
Дургердам так Дургердам, где наше не пропадало!
Привязались. Прошвырнулись по деревенской улочке, вытянутой вдоль канала. Среди плотно прилепившихся друг к другу домишек набрели на большую виллу, стоящую на просторной лужайке.
«Олигарх», — решили мы.
Вокруг ни души, дверь открыта. Нехорошо заглядывать в чужую жизнь, но уж очень хотелось, хоть одним глазком… Заглянули — вилла оказалась коровником.
Утром, перед переходом в Амстердам, я прямо на бонах взял языка, чтобы выяснить, где в городе можно купить GPS и морские карты. Искал недолго — первый же господин, к которому я обратился, оставил дела на своей лодке и занялся нашими проблемами с подозрительным рвением. Звали господина Хан. После того как мы с Президентом растолковали суть вопроса, он сказал: «Один момент» — и стал куда-то названивать.
— Сейчас приедет мой друг, который знает русский язык, — пообещал Хан.
— A GPS?
— Он все знает.
— А карты?
Хан сделал успокаивающий жест рукой.
Друг Хана по имени Ян ради нас примчался из Амстердама на велосипеде.
— Ради нас? — не поняли мы с Президентом. — Зачем?
Ян и Хан переглянулись.
— Вы же спросили про магазины…
— Спросили, но зачем же людей от дела отрывать?
Голландцы рассмеялись и развернули карту города. Долго и обстоятельно отвечали на наши вопросы. Где швартоваться в Амстердаме? В какие магазины ехать? Как? Где и что покупать? А если в этом магазине не окажется карт, то что делать дальше?.. Длилось это не меньше двух часов, во время которых я внимательно смотрел на Яна и Хана, пытаясь уловить признаки раздражения или досады оттого, что два туповатых, косноязычных русских морочат им головы, лишая воскресного отдыха, — ничуть не бывало. Ничего, кроме доброжелательности и искреннего желания помочь, не увидел.
Под конец подарили нам карту города, привезенную Яном, и долго извинялись за то, что сегодня больше ничем помочь не могут, потому что в воскресенье магазины закрыты, и твердо обещали, что обязательно найдут нас в Амстердаме и уж тогда помогут по-настоящему.
На такую любовь мы с Президентом никак не рассчитывали.
«Может, они голубые и нас принимают за своих?» — предположили мы.
Осторожно задаем наводящие вопросы — ничего подобного. Оба семейные, имеют детей. У Яна две внучки… да и не похожи.
— А если им денег дать?
Президент пожимает плечами.
— Попробуй.
На предложение оплатить услуги и консультации Ян и Хан так бурно запротестовали, что мысль о корыстных мотивах радушия отпала навсегда.
Тепло распрощались и пошли шлюзоваться для перехода в Амстердам.
По наводке новых голландских друзей остановились в марине Сиксхафен, а на следующий день помчались по магазинам. Вначале блуждали в поисках автобуса, потом решили опросить население, для чего выбрали тетеньку попроще. Тетенька оказалась из той же породы, что и Ян с Ханом, — развернулась на сто восемьдесят градусов и довела нас до самой остановки. Продавцы в магазине, где мы покупали GPS, тоже оказались все сплошь Янами и Ханами. Правда, один из них был китаец, а второй сильно смахивал на индуса, но хлопотали вокруг нас азиатские голландцы не хуже местных.
Огорчила лишь цена на карты — двадцать долларов за лист. Самый крупный масштаб карт Атлантики, который мы наскребли в Питере, был «сотка». Для захода в гавани с приливно-отливными перепадами глубин в шесть-восемь метров и сложной навигацией они не годились. Требовались «пятидесятки», а еще лучше «двадцатки». Набор подобных карт, которые я надеялся купить в Амстердаме, в пересчете на доллары обходился в неподъемную сумму — Яны и Ханы из магазина с сочувствием качали головами. Потом один из них ткнул пальцем в карту, на изображение Великобритании, и сказал:
— Нот экспенсив.
— Правда?
— Ес, ес!.. — закивали головами голландцы.
Надежда вновь забрезжила.
А вечером на «Дафнию» пришли настоящие Ян и Хан с тортом и сувенирами… Что делать? Как соответствовать этой обезоруживающей доброте?..
Уходили на рассвете.
— Жалко, — сказал я, глядя на проплывающий мимо Амстердам.
— Что тебе жалко? — спросил Президент.
— Говорят, Европа гибнет. Жалко.
Президент только усмехнулся, продолжая выводить в журнале свою тарабарщину: «…Карта 22218. Идем в Nordsee kanal. Ветер NW — 10 м/с. Море — 2 б…»
Прошли мимо городского парома, с палубы которого на нас глазело несколько десятков пассажиров — сплошь темнокожие.
«А ведь свободно может погибнуть, — подумал я. — Смогут ли политкорректные добряки Яны и Ханы противостоять этим напористым ребятам, у которых и боги, и черти свои?..»
С парома приветливо машут руками. Я отвечаю.
«С другой стороны, и это было, — говорю себе. — Главное, без истерики. Старушку Европу уже отпевали много раз, пророча гибель от разврата и безбожия, и от мировых войн и коммунизма, и еще черт знает от чего! Теперь вот: наркотики, лавпарады, нелегалы… И ведь каждый раз казалось, что теперь-то уж точно конец. И каждый раз оказывалось, что „еще не утро“. Посмотрим на этот раз, — решил я, глядя на проплывающий мимо прекрасный Амстердам. — Во всяком случае, я с вами, мадам, будем погибать вместе!» — пообещал я Европе.
Прошли шлюзы Эймейден и уже в Северном море начали осваивать новый GPS марки «Магеллан». Чудеса — в режиме дисплея новый «Магеллан» демонстрировал прокладку и рисовал пройденный путь, что давало возможность контролировать дрейф, не заглядывая в карту, с точностью до десятка метров — о чем еще может мечтать бывший двоечник?
Воображение рисует спутники, несущиеся где-то в черном небе. Радиосигналы, пробивающиеся сквозь шум эфира. Стеклянные хайтековские небоскребы. Тысячи людей, напрягающих мозги, чтобы написать замысловатые программы… Все эти машины, люди, спутники взаимодействуют между собой посредством фантастических схем, придуманных другими машинами и людьми, и наконец концентрируются в коробчонке размером с пачку сигарет. И я, недоучка, ткнув пальцем в это чудо техники, чтобы определить координаты, реально оказываюсь как бы на вершине пирамиды цивилизации.
Занесло меня как-то в жюри Международного кинофестиваля экологического фильма. То есть в самую гущу видных европейских экологов, вместе с которыми я добросовестно отскучал на многочасовых просмотрах конкурсной программы.
Общее направление идей на форуме постоянно вертелось вокруг педали тормоза, которую, по мнению «экологистов», надо срочно нажать, чтобы остановить бег технологической цивилизации. Соответственно, предлагалось ограничиться в потреблении и тем самым спасти мир от неминуемой экологической катастрофы, в которую нас втягивает зловредная Америка вместе со своими гамбургерами и Диснейлендами. Америку вообще ругали много и дружно. Разногласия возникали лишь по поводу того, где, собственно, проходит эта самая пресловутая граница «разумного потребления», которая у каждого «зеленого» оказалась своя. Одни считали, что следует срочно закрывать атомные электростанции и запретить полеты в космос (нечего там делать!). Более продвинутые шли дальше, утверждая, что все, что после паровоза, — зло. Кто-то ратовал за возврат к натуральному хозяйству…
Одна радикальная европейская дама — член жюри — настаивала на том, чтобы мы немедленно приняли резолюцию о запрете на добычу нефти и угля в мировом масштабе. Утверждала, что если мы не заставим американцев сию минуту прекратить свою губительную деятельность, то парниковый эффект ввергнет Землю в новый ледниковый период и произойдет экологический коллапс. Пророчествовала, что случится это с минуты на минуту, требуя, чтобы мы обратились к мировому сообществу с осуждением США… и прочее и прочее…
Точно помню, что тогда я эту идею не поддержал и даже что-то лепетал в защиту американцев и цивилизации. В общем, мало кто знает, какого несчастья избежали янки благодаря мне и на каком волоске висела судьба технического прогресса.
И вот сейчас, глядя на американское чудо «Магеллан», думаю: как хорошо все-таки, что в свое время я не поддержал экологическую даму и не застопорил цивилизацию. Даме-то что: погрызла свою морковку — и айда на зеленый митинг в защиту колорадского жука от американского империализма, а что бы я сейчас делал в море без «Магеллана»?
Эту утешительную отговорку для невежд, безусловно, придумали счастливчики, которые выжили. Что по этому поводу думают погибшие, уже никто никогда не узнает. Оказавшись в ряду выживших, спешу поделиться опытом получения образования с риском для жизни.
По дороге в Остенде продолжали старую и уже порядком поднадоевшую дискуссию о хождении по ночам. Президент осторожничал, считая, что по ночам лучше спать, а не болтаться на яхте по местам оживленного судоходства. Я утверждал, что ходить по ночам можно и нужно. А президентские страхи — невыветрившиеся воспоминания от встречи с теплоходом «Свирь» в Финском заливе. Очень кстати к полуночи вышли на траверз Антверпена (Европорта), самого большого порта Европы.
Как я узнал позже, в гавани Европорта каждые шесть минут швартуется пароход. Такой сумасшедший темп работы обеспечивают три двухсторонних фарватера, по которым в гавань бесконечной вереницей идут суда. Следуя в Остенде, «Дафния» должна была пересечь все три фарватера — примерно то же самое, что перебежать Невский проспект на красный свет, да еще и в кромешной темноте. Серьезность ситуации я по-настоящему оценил лишь тогда, когда Президент, сделав последнюю запись в журнале, удалился спать и я остался один.
Из всего многовекового опыта судовождения в ночных условиях я твердо знал лишь одну рекомендацию: с левого борта надо опасаться зеленого огня, а с правого — красного. Правило это появилось потому, что, согласно международным законам, на левом борту судно несет красный навигационный огонь, а на правом — зеленый. Поэтому ночью, не видя пароход, по цвету огня можно понять направление его движения, а по пеленгу определить — грозит ли столкновение, или суда расходятся. Когда же Европорт приблизился и «Дафния» подошла к фарватерам, я вдруг понял, что ничего не вижу. Ни красных, ни зеленых ни, соответственно, пеленгов. Вообще ничего не различаю. На фоне ярко освещенного тысячами огней берега высмотреть нужный огонь было абсолютно невозможно. По правому борту тоже световая какофония — мигание буев, свет идущих и стоящих на внешнем рейде пароходов… Все источники света сливались в гигантский Млечный Путь из разноцветных огней.
Где-то в районе предполагаемого расположения души, между горлом и грудью, появилось легкое поташнивание — страх, но мне было не до переживаний. Вцепившись в руль, я изо всех сил таращил глаза, пытаясь разобраться в ситуации.
Пока смотрел вправо, по левому борту огни Антверпена вдруг стали исчезать. Вглядевшись, я понял, что их перекрывает борт парохода, надвигающегося на меня…
Зеленый, зеленый!.. Я стал лихорадочно искать огонь и увидел зеленый почти прямо по курсу.
Быстро переложил руль, поворачивая «Дафнию» правым бортом к пароходу. Черная тень надвигалась и прошла в десятке метров так, что я отчетливо услышал звук работающих машин.
Пронесло. Не успел я перевести дыхание, как справа, будто из-под воды, выпрыгнули два красных огня — резко даю задний ход, поворачиваю яхту… В это время красные разъезжаются в разные стороны и тот, что находится у меня по правому борту, превращается в зеленый — пароход поворачивает. Быстрей руль влево и полный ход… Бросаю взгляд назад — мать честная! — зеленый и красный огонь прут прямо на меня: какая-то махина наезжает сзади, причем ее локатор, конечно же, не видит крошечную «Дафнию» где-то внизу. Выскочил из-под махины буквально в последнюю секунду… Несколько раз казалось, что это уже все — столкновения не избежать. Был момент, когда я так запутался в огнях, что готов был сдаться и разбудить Президента, но, представляя его ехидный взгляд, сдержался…
Больше двух часов длилась эта лихорадочная беготня из-под океанских лайнеров. От напряжения и суеты я так разгорячился, что, сбросив с себя пуховик, в десятиградусный холод носился по кокпиту в одних трусах, изнывая от перегрева. Зато на исходе второго часа этого сумасшествия поймал себя на том, что и огни стали видней, и мои судороги поутихли — опыт.
Наконец Европорт позади, последний пароход пропыхтел у меня за кормой. Можно с облегчением вздохнуть… О господи! Прямо по курсу красный — откуда он тут? Опять сбрасываю обороты, иду малым ходом. Красный приближается… Пристально вглядываюсь: из темноты медленно проявляется борт яхты. Из кокпита на меня смотрят несколько пар глаз, выражающих крайнюю степень обалдения — видимо, собратья приготовились повторить мой подвиг в обратном направлении. Я наградил бедолаг ободряющим жестом, дескать, «не дрейфьте, братцы!», и дал полный ход.
А Президент первый раз за все время проспал вахту.
«Вот это нервы! — подумал я. — Неужели он не понимал степень риска? Ни за что не поверю, скорей воспитывал».
Никаких комментариев по этому поводу не последовало.
В Кале пришли ночью. Тишина. Ворота шлюза закрыты. На внешнем рейде привязались к бую и стали ждать, когда настанет утро и откроют ворота. Утро настало, а ворота не открывают, в то время как подул северо-восточный ветерок силой в девять метров. Идеальный ветер, чтобы перемахнуть в Англию.
— Пошли?
— Пошли.
Тридцать миль через Дуврский пролив преодолели за шесть часов и вечером уже стояли у ворот шлюза Соверен-Харбор в Истборне. Британцы оказались расторопней французов — распахнули ворота и любезно зажгли зеленый огонь, дескать, «милости просим!».
Сенкью вери мач!
На самом деле ворота шлюза в Истборне открываются точно по расписанию. Об этом я узнал, когда расплачивался за стоянку, после чего мы с Президентом еще успели в светлое время прогуляться по городку и убедиться, что морские карты в Англии стоят двенадцать фунтов, то есть те же двадцать долларов, что и в Голландии. К сожалению…
Не обнаружив достопримечательностей, на следующее утро собрались переходить в Шорем-Бай-Си, для чего перешвартовались ближе к воротам шлюза и стали ждать назначенного времени открытия. Время подошло, но никаких движений не последовало, зеленый свет над воротами не зажигался. Я поковылял в офис и выяснил, что перепутал время открытия ворот с закрытием, из-за чего мы теперь вынуждены будем ждать еще час.
Старый дурак!
Поскольку обвинять было некого, но очень хотелось, свое раздражение излил на девушку-диспетчера, ни в чем не повинную. Девица виновато хлопала глазами, выслушивая, как я на своем чудовищном английском втолковывал ей, в чем состоит разница между «бефо» и «авто»… Хотел было еще повоспитывать несчастную барышню, но бросил взгляд на стену и воздержался. «Девятый вал», вот что висело на стене за спиной у диспетчера. Родной наш Айвазовский, причем не репродукция, а плохонькая копия в натуральном багете — совсем как в сельском клубе.
— Мое почтение, ваше превосходительство, господин Айвазовский! Помните наши незабываемые встречи?
— Как не помнить, — ответил мне живописец. — А вы все такой же умный и утонченный…
Опускаю глаза.
Ах как хочется выглядеть! Блистать и производить впечатление умом, талантами, манерами… Поражать воображение, изумлять или хотя бы просто нравиться! Хочется, чтобы хвалили, чтобы гордились знакомством с тобой. Чтобы говорили: «Редкого ума человек».
Хочется…
Так случилось, что именно через Айвазовского я познал коварные свойства невинного вранья, и было это давным-давно, в конце шестидесятых, когда я бегал ассистентом у Григория Михайловича Козинцева, подобравшего меня, можно сказать, с улицы.
Нетрудно представить, как трепыхалось мое провинциальное сердечко рядом с великим старцем. С утра до ночи, вдохновленный какой-нибудь чепухой, порученной Мастером, я носился по съемочной площадке как ошпаренный. Наградой мне была фраза, произнесенная устами моего кумира во время обсуждения кандидатуры ассистента для экспедиции.
— Возьмите Аркадия, — услышал я голос Козинцева в соседнем кабинете.
— Молодой, неопытный, — засомневался директор картины Шостак.
— Один смышленый молодой человек лучше трех опытных дураков, — отрезал Козинцев знакомым фальцетом, который появлялся у него в минуты раздражения.
Восторг!.. Произведенный в «смышленого молодого человека» и окрыленный столь высоким званием, я с еще большим усердием замельтешил по площадке.
Правда, что и Мастер выделял меня из армии помощников. А уж как мне хотелось соответствовать!
«„Смышленый“ — это что… — думал я. — Вот если бы он хоть раз поговорил со мной по-настоящему… Узнал бы, каков я изнутри, как тонко проникаю в его творческие замыслы…»
Но «по-настоящему» поговорить с Козинцевым удавалось немногим.
— Организуйте нищих на третьем плане… Подведите лошадь… Расставьте сановников по кадру… Заставьте массовку волноваться!.. — командовал он мне в микрофон.
Кто-нибудь знает, как заставить волноваться тысячу заспанных статистов?
Случалось, конечно, и неформальное общение с Мастером.
«Вы не знаете, Аркадий, где тут туалет?» Или: «Где можно купить „Юманите диманш“? — спрашивал Козинцев. — Как, вы не читаете „Юманите диманш“? — с издевательским простодушием удивлялся он. — Французский не знаете? Никогда бы не подумал…»
Отвечать следовало односложно, исчерпывающе и, по возможности, остроумно, поскольку вопросы, как правило, бывали риторическими — ежу ясно, что в Казантипской степи, где мы снимали «Короля Лира», ни о какой «Юманите диманш» не могло быть и речи.
Был богом забытый поселок Ленино из трех улиц и гостиницы барачного типа. И раскаленные камни на берегу Азовского моря, по которым, распугивая ящерок, я бегал весь съемочный день.
И вот объявили выходной. Съемочная группа тотчас помчалась в Феодосию. Черное море, белый пароход на рейде, пляж, павильон с беляшами и пивом… Когда под вечер, изнывая от жары, я добрел до главной городской достопримечательности — музея Айвазовского, ноги уже не несли. Оказавшись же в музейной прохладе, я совсем раскис и поплыл. Музей показался скучным, и, вместо того чтобы наслаждаться высоким искусством, я сел на диван и честно проспал час среди живописных штормов и штилей. В итоге из всей обширной экспозиции в памяти отпечатались лишь зеленая пена на картинах да пышно оформленное меню какого-то праздничного застолья, устроенного в доме великого мариниста. И все.
Утром следующего дня на площадке, развалившись в кресле, Козинцев листал свои записи и, как обычно, между делом, задавал ничего не значащие вопросы.
— Как отдыхали, Аркадий?
— Спасибо, отлично.
— Ездили в Феодосию?
— Ездил. Замечательный город.
— Музей Айвазовского посетили, разумеется?
— Посетил.
— Ну и как вам музей? Понравился? — спросил Козинцев и, оторвавшись от бумаг, приготовился слушать.
Мое сердце вздрогнуло, как у подростка на первом свидании, — вот он, момент истины! Вот он, вопрос, отвечая на который можно было блеснуть умом и тонкостью, то есть всеми присущими мне качествами, о которых не ведал мой кумир и покровитель. Я набрал воздуха, открыл рот, чтобы потрясти Козинцева, и вдруг сообразил, что говорить нечего. Проклятый музей выскочил из головы. Ничего не помню! То есть абсолютно ничего — ни одного названия, ни одной картины! Ничего, кроме злосчастного меню.
Но надо отвечать, не мог же я признаться Мастеру, что проспал в храме искусства.
О господи!.. Я залопотал что-то невразумительное о композициях, колорите и прочих наукообразных глупостях, которые мне якобы понравились в работах Айвазовского.
— Правда? — удивился Козинцев. — А мне музей показался чудовищно скучным. Я бы, пожалуй, там заснул, если бы не меню. Вы не заметили, Аркадий, там дивное меню выставлено?.. — Мастер восторженно закатил глаза. — Настоящее произведение искусства! Неужели не заметили?!
Ничего я не ответил. Стоял и хлопал глазами, как последний идиот. Потом развернулся и ушел.
Зачем врал? Почему не сказал правду?
Увы, увы! Козинцев умер, так и не узнав во мне родственную душу. Не ведая, каков я есть на самом деле.
После Шорем-Бай-Си завернули в Портсмут и там долго блуждали по обширной бухте в поисках стоянки. Нашли, привязались, подключились, расслабились в тишине безлюдной гавани. Солнце село, подошло время ужина… И тут явилась толстая тетка, похожая на нашу уборщицу, и тоном, не допускающим возражений, стала выгонять из бухты. Оказалось, что в поисках лучшего места мы забрели на территорию Королевских военно-морских сил. (Совсем как у нас — в лучших местах военные полигоны и генеральские бани.)
— Поесть не дали, черт бы их побрал! — ворчали мы.
Но с армией не поспоришь — отвязались, запустили двигатель и пошли искать цивильную стоянку, которая обнаружилась за углом. Пришвартовавшись, побежали сдаваться в контору, и тут нас поджидала удача — дежурный, Чарли, оказался наш человек, то есть «повернутый на яхтах» любитель поболтать. Саммит продлился до четырех утра. Прощаясь, я пожаловался новому другу на дороговизну английских карт, на что Чарли поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию, и снял с полки фолиант толщиной в два кирпича… Так я узнал, что в Великобритании ежегодно издается Альманах Атлантического побережья Европы, предназначенный именно для яхтсменов. Кроме описания всех марин, стоянок и бухт-убежищ с указанием координат, навигационной обстановки и даже телефонов тут было все, что требовалось для морских бродяг. Графики приливов, карты течений, радиочастоты служб погоды, а главное, маленькие планы всех марин с заходами. То есть именно то, чего нам так не хватало к нашим «соткам». И всего-то за сорок долларов! Вот, стало быть, что имели в виду голландские друзья.
В Шербур заходили по новому альманаху.
В Трегъёр пробирались с ночным приливом. Зайдя в обширную безлюдную гавань, не знали, куда швартоваться, и, чтобы не выглядеть в глазах хозяев наглецами, решили до утра привязаться к невысокому палу, торчащему из воды в центре бухты. Потом передумали и перешли к бону. Закрепились и заснули мертвым сном.
Проснувшись утром, я вылез на божий свет и не узнал место — вместо просторной бухты, в которую мы заходили ночью, «Дафния» стояла в глубоком котловане. Пал, к которому мы вчера чуть было не привязались, оказался высоким столбом, стоящим на берегу. А сам берег, обнаженный отливом, круто уходил вверх, где открывался сказочной красоты городок. Красота французской Бретани поразила нас в самое сердце — разинув варежку, мы целый день бродили по Трегъёру, отложив дела на завтра.
Но назавтра я сломался — боль из левой руки перешла в лопатку и разлилась по всей спине, поэтому с яхты я не выходил и, пока Президент досматривал городские достопримечательности, валялся в своей конуре. Перебирая в уме перечень дел, которые необходимо было сделать, чтобы уйти из Трегъёра, я вдруг понял, что шутки шутками, а работать я не могу. Опять канистры, продукты, регламент двигателя… да еще и топовый огонь надо отремонтировать, осушить трюм, при том что рука практически не поднимается и вообще — «жопа».
Набрал питерский телефон врача Марка, описал симптомы. Марик, профессор медицины, задал несколько наводящих вопросов, после чего тоном, не допускающим возражений, сказал:
— Прекращай поход и срочно делай кардиограмму, это похоже на инфаркт.
— Ничего себе!.. Что же теперь делать?
— Пока не сделаешь кардиограмму, ничего не предпринимай, — сказал Марк. — Что делать, тебе скажут после кардиограммы.
— Кто скажет?
— Тот, кто будет делать.
— А кто будет делать?
Марик возмутился.
— Не валяй дурака, это не шутки, срочно поезжай в ближайшую поликлинику и обследуйся!
Сообщение об инфаркте, как ни странно, взбодрило меня. Я выполз из конуры, взял паспорт и деньги и пошел на берег выяснять адрес ближайшей поликлиники. На пирсе встретил возвратившегося с экскурсии Президента.
— У меня инфаркт миокарда, вполне могу умереть, — сказал я ему и поведал о разговоре с Марком.
Весть о моей возможной кончине Президент принял с мужественным недоверием, но делать нечего, нашли такси и поехали в госпиталь, который находился в соседнем городке Ланьоне. В приемном покое меня тотчас уложили на каталку и запретили двигаться. Не давая отрывать от подушки голову, взяли анализ крови и сделали кардиограмму. Потом отвезли в отдельную комнату, где ждал Президент, сунули под мышку термометр и ушли. Президент скорбным взглядом смотрел на мое недвижимое тело. Только теперь я по-настоящему осознал, насколько плохи дела, — путешествие закончилось бесславно. Что теперь делать с яхтой, отогнанной во французскую Бретань, за две тысячи миль от дома? В голове роились планы консервации «Дафнии» в Трегъёре до следующей навигации. Понимая, что скоро отсюда я уже не выберусь, слабым голосом отдавал последние напутствия враз осиротевшему Президенту. Он успокаивал, заверяя, что все будет в порядке. Термометр показал тридцать шесть и один.
— Уже остывать начал, — невесело пошутил Президент.
Так мы провели час. Когда все детали будущих планов были обговорены и мы даже порадовались тому, как прекрасно решили проблему с «Дафнией», вошел врач и сказал, что никакого инфаркта у меня нет…
На яхту возвратились под утро, после окончательного обследования, которое подтвердило старый диагноз — позвоночник. Мне сделали укол, выписали лекарство и отпустили с богом.
На рассвете, после бессонной ночи, я вновь залез в свой «ящик», но заснуть не смог. Лежал с открытыми глазами, потом сказал себе: «Вставай, Ар-кашка, все равно никто, кроме тебя, эту работу не сделает».
Встал, взял канистры и пошел на сказочной красоты берег Бретани, мурлыча под нос:
Река Лабер-Врах приняла нас с вечерним приливом. Отшвартовались, осмотрелись — деревенька веселилась. На берегу, у торговых рядов, оживление. Кафе и магазины забиты народом. Вода, заправка, банк — все есть, поэтому решили не делать еще один переход в Брест, а стартовать через Бискайский залив отсюда. Вечер провели в обществе соседей-французов. Парижский врач Оливье догуливал последние деньки возраста под названием «мужчина средних лет», щеголяя в клубном пиджаке и в сопровождении молодой подруги Мари. Кроме Мари в экипаже француза были два его великовозрастных сына — Луи и Николя — и их дружки — Шарль Антуан и Кристоф. В этой живописной компании после двух месяцев воздержания мы с Президентом и «развязали» за здоровье английской королевы-матери, которой именно в эту прекрасную звездную ночь исполнилось сто лет.
Весь оставшийся путь по океану и шести морям мы регулярно прикладывались за ужином. Президент, следуя обычаям античной знати, мешал вино с водой, тщательно соблюдая пропорции. Я же, по плебейской своей неприхотливости, пил не разбавляя. А когда утром, неопохмеленный, вышел на берег, то увидел, что от вчерашней веселой деревеньки Лабер-Врах не осталось и следа. На месте оживленных торговых рядов ветер гонял обрывки полиэтилена, двери магазинов были закрыты, банк — на замке, на пустой заправке — табличка «Клозет», деревня вымерла — суббота.
Чтобы соблюсти график движения, пришлось попотеть. Нашел заправщика, принялся уговаривать отпустить соляр, а когда уговорил, вспомнил, что банк закрыт и мне нечем расплатиться.
И вообще не на что купить продукты, оплатить стоянку… Опять бегал по деревне, высунув язык. Выручил жуликоватый официант единственного открывшегося кафе. Вначале он прокатал мою кредитку и выбил квитанцию за дорогое застолье, якобы устроенное в его забегаловке. Потом подписанную мною квитанцию забрал себе, а мне выдал наличность с учетом крупных комиссионных, но это были всего лишь деньги. Предстояло снова найти заправщика и еще раз уговорить. Потом придумать, где достать хлеб и продукты. Произвести регламент двигателя. Раздобыть долгосрочный прогноз погоды, залиться водой…
Пока я, взмыленный, носился с канистрами и продуктовыми мешками, Президент сидел в рубке и неторопливо выводил своим каллиграфическим почерком точки маршрута на Лa-Корунью. Когда же я попросил его сходить в контору за метеопрогнозом, о котором уже договорился, но не успевал забрать, он скривился, сказал: «Неохота» — и пошел гулять. И тут я обиделся. Я враз забыл все свои самонадеянные декларации о том, что нахожусь в одиночном плавании, что Президент свободен от каких-либо обязанностей и волен делать, что хочет…
Энергия глупости застилает взгляд обиженного. Ковыляя по бонам с очередными канистрами, я вспоминал не свои хвастливые заявления, а боли в спине, ехидные комментарии Президента по поводу моих промашек и другие обидные мелочи, которые проскакивали в наших отношениях.
Как раз в это время в бухту на буксире притащили огромный стальной катамаран, потерпевший крушение во время шторма в Бискайском заливе. При большом стечении народа катамаран вытащили на прибрежную грязь, куда поглазеть на чужие неурядицы пришли и мы с Президентом. Вид катамарана был ужасен: пятимиллиметровые стальные листы разорваны, как бумага, мощные балки скручены в штопор океанской волной, а ведь нам предстояло идти именно туда, где стихия искорежила этого стального монстра.
В ответ на предостережение природы мы заторопились. Почему-то решили, что надо выйти засветло, чем немало удивили окружающих, поскольку уже начался отлив и вода уходила из бухты со скоростью курьерского поезда. Как нам объяснили, заходы и выходы в это время исключаются — снесет, разобьет, разнесет неуправляемую яхту, как щепку в горной реке. Швартовные концы действительно были натянуты как струны, а для выхода еще требовалось обогнуть ризалит, стоящий поперек потока. Однако «что французу смерть, то русскому здорово»…
Насладившись зрелищем аварийного катамарана, местные зеваки перешли на боны, чтобы поглазеть на наш отход, и не прогадали.
Президент рулил, я, исполняя роль швартовной команды, бегал по ризалиту и отдавал концы. Наконец последний швартов отдан, яхта вздрогнула и неожиданно резко пошла кормой вперед, одновременно поворачивая нос влево, что совершенно не соответствовало схеме отхода, придуманной нами. Я побежал по ризалиту, попытался удержать — с равным успехом я мог бы пытаться остановить разбегающийся самолет. За спиной послышался смех зрителей. Президент тем временем переложил руль влево, чтобы отойти от опасного борта ризалита, но, не желая слушаться руля, «Дафния» перекатилась на кранцах и навалилась на меня, как купеческая дочка на благородного кавалера. В тот момент мне показалось, что я принял на грудь все ее три тонны, все, до последнего килограммчика, и заорал от отчаяния, понимая, что это конец — сейчас поток придавит борт яхты к острому углу ризалита, раздастся хруст… Каким образом я успел отвязать бесполезный кранец и затолкать в этот злополучный угол, до сих пор не понимаю. Поток, как щепку, развернул «Дафнию» вокруг кранца, будто вокруг оси, так что яхта сделала полный оборот, оказавшись на мгновение правым бортом к течению, и тут Президент переключил реверс и дал спасительный полный ход вперед. Мотор взревел… Президент закричал: «Прыгай!» Я повис на кормовом релинге задницей к благодарным зрителям, криками и смехом подтвердившим, что зрелище состоялось…
— Прощайте, друзья, настоящие звезды на бис не выходят!
В зловещем Бискайском заливе штиль, двухметровая океанская зыбь и плохое настроение, — после тщательного пересчета количества горючки я понял, что если безветрие продлится на весь переход, то соляра не хватит. Придется болтаться посреди одного из самых штормовых районов на Земле и ждать погоду. Какую — бог знает.
Президент на мои опасения отреагировал с демонстративным спокойствием, дескать — твои проблемы. К ночи я вылил в бак вторую канистру, осталось еще две с половиной. Сколько соляра в баке, можно было лишь догадываться, поскольку показатель уровня вышел из строя еще на Балтике.
Разрешилась ситуация неожиданным образом: на рассвете посреди океана во время моей «собачьей вахты» к «Дафнии» подрулил океанский сухогруз «Anija» рижской прописки («Аня» — по-нашему). Увидели в море яхту под русским флагом и не поленились — изменили курс, подошли узнать, не нужно ли чего. Не терпим ли бедствие: очень уж маленькой, видимо, показалась наша «Дафния» латышским братьям, которые всей командой вывалили на палубу поглазеть на двух сбрендивших стариков. По радио спросили, не нуждаемся ли в помощи. Растроганный от такого участия, я залепетал в микрофон слова благодарности, уверяя, что ничего не требуется, и вдруг сообразил: соляр.
— Сколько тонн? — спросил невидимый юморист — вахтенный с «Ани», и огромная океанская махина застопорила ход.
Я побежал будить Президента, но моя радость не нашла отклика в президентском сердце.
— Зачем людям голову морочить? — проворчал он.
— Так ведь сами предлагают!
— И так дойдем, — сказал он и, отвернувшись к стене, пробурчал: — Раньше надо было думать.
И тогда я заорал — я сказал ему все, что накипело, — и про злорадные ухмылки вместо участия, и про свою обиду в Лабер-Врах, и о том, что я думаю о советских яхтенных капитанах вообще, и еще кучу справедливых и несправедливых упреков. Президент оставался неколебим.
— Хорошо! — сказал я. — Тогда я сам управлюсь! — И решительно пошел готовиться пришвартовываться к теплоходу.
Я уже навешивал на борт «Дафнии» кранцы, когда Президент появился в ходовой рубке и взялся за руль.
— Сними кранцы, — сказал он. — К борту подходить нельзя.
Только тут я сообразил, что готовил смертельный номер и если бы подошел к «Ане», то на океанской зыби почти наверняка изуродовал бы яхту и мачту о стальной борт теплохода.
— Надо держаться на расстоянии под двигателем, — сказал Президент. — Попроси у них конец.
Но на «Анечке» уже сами все сообразили. Когда мы сблизились, подали конец, по нему вверх поехали канистры. Через пятнадцать минут обе канистры вернулись полными. Не сказав ни слова, Президент вернулся на койку и уже оттуда проскрипел:
— Поблагодари людей по радио…
Обиделся…
Увы, отправляясь в море, тесты на психологическую совместимость мы, разумеется, не проходили, полагая, что президентской интеллигентности и моего золотого характера хватит на несколько месяцев совместной жизни.
«Несколько месяцев лицом к лицу в замкнутом пространстве — свободно могли убить друг друга», — объяснили мне впоследствии специалисты-психологи.
Два человека, по их мнению, самый проблемный коллектив, и в нашей «кругосветке» мы с Президентом совершили своего рода подвиг взаимной терпимости — ни больше ни меньше.
Природа, словно желая подчеркнуть мою неправоту в стычке с Президентом, тут же послала легкий ветерок от норда — вначале четыре, потом пять, потом шесть метров в секунду. Мы выключили двигатель, поставили генакер и пошли пятиузловым ходом, но сюрпризы на этом не закончились.
Два дня спустя, утром, на той же «собачьей вахте», бросив мимолетный взгляд на море, я на минуту лишился разума — в нескольких десятках метров прямо по курсу «Дафнии», посреди океана, глубина которого в этом месте около пяти километров, я увидел черную полоску земли, выступающую из воды. Натуральная скала-плескун, знакомая по балтийским отмелям. В голове успело пронестись несколько идиотских мыслей и комментариев. «Мираж?» — «Нет, слишком близко!» — «Неизвестный островок?» — «Бред!» — «Скала, выступившая из моря в результате вулканической деятельности?» — «Какие тут, к черту, вулканы!..» Последней вспышкой разума была мысль о том, что надо срочно отвернуть от земли, — я бросился к рулю… В это время земля издала звук, напоминающий глубокий вздох, и ушла под воду, махнув на прощанье хвостом размером с «Дафнию».
Кит всплывал еще несколько раз в пределах видимости, потом исчез, вероятно утомившись от воплей, которыми я сопровождал каждое его появление на поверхности моря.
К Ла-Корунье подходили под свежим двадцатиметровым ветерком. Заползая в марину, обнаружили, что привычные для нас ризалиты у бонов отсутствуют. Стали готовить якорь, но с бона закричали «Но анкер, но анкер!», протягивая грязный конец (синкер), уходящий в воду к «мертвяку». В дальнейшем этот неведомый нам способ швартовки был на всех атлантических и средиземноморских стоянках. Привет, Испания!
О, Ла-Корунья! О, солнечный жемчуг испанской короны!.. О, святой Георг и святая Барбара!.. Цветы и камень! О, чувственные донны на звонких каблучках! Шум казино у подножия океанских волн и звук трубы на набережной!
Часть набережной, усыпанной каменными валунами, заселена кошками всех мастей и пород. Тысячи животных лежат на прогретых камнях, резвятся котята. У каждой масти строго своя территория — несколько метров набережной, на которой живут только члены семьи. Глава прайда возлежит на верхнем камне, охраняя свое хозяйство от чужаков.
Удивительно, что в этой кошачьей цивилизации невозможно было увидеть результат перекрестных браков. Белые, живущие рядом с рыжими, рыжих пятен не имели, — несмотря на близкое соседство, кошачьи этносы сохраняли чистоту породы. Я специально внимательно смотрел, пытаясь уловить признаки смешанных браков, — нет, и это при кошачьей-то сексуальной раскованности. Совсем как у наших суперпатриотов: «расовый признак выше похоти», и никаких тебе либералов-демократов, интернационалистов-плюралистов, никакой политкорректности.
«Стало быть, природа такова, что масть к масти тянется, и ничего тут не поделаешь», — огорчился я как человек весьма неразборчивый в расовых привязанностях. Поторопился с выводами: на краю кошачьего мира процветала совсем другая жизнь — смешение народов, неразбериха, анархия и все признаки свального греха. Черно-бело-желтые вперемешку с серо-рыжими, полосатыми, дымчатыми и пятнистыми — все цвета радуги. Нарушители нравственных устоев, видимо изгнанные из родных прайдов, основали тут свою колонию, населенную беспринципными, не озабоченными расовой чистотой особями.
«Свои», — подумал я.
Поглазел на единоверцев и пошел на рыбалку.
Рыбалка в Ла-Корунье — занятие приятное и не раздражающее своей непредсказуемостью: рыбьи стаи гуляют в марине, как по бульвару, а червяки разочаровали. Испанский червяк вертляв, изворотлив и бестолково активен, как плохой помощник на съемочной площадке. Когда его насаживаешь на крючок, он вертится, симулируя огневой темперамент. Когда же дело доходит до исполнения непосредственных обязанностей — полная анемия и неспособность «соответствовать». Рыба его презирает, отказываясь признавать в этом прохиндее деликатес. И правильно делает: я таких показушников тоже терпеть не могу, зато, перейдя на хлебный мякиш, в течение часа я надергал десяток кефалей. Тут же, на прибрежных камнях, почистил, помыл в океанской водице — и, милости просим, на ужин с белым вином. После трапезы прогулка по старинным улицам, где прекрасные Дульцинеи и благородные идальго фланируют косяками.
Таким идальго я любовался, следуя за ним по безлюдной улочке Ла-Коруньи. Безупречный пробор. Скрытая под краской седина выбивается только на аккуратных усиках. Не тощий, а стройный. Украшенный чувством собственного достоинства и природным благородством, которое невозможно сымитировать — на своем опыте безродного дворняги знаю, каково это — держать спину. У идальго такая спина, будто он сию минуту начнет танцевать фламенко. Голова горделиво поднята, плечи развернуты, руки чуть согнуты в локтях… Высокие каблуки отчетливо отбивают каждый шаг по камням тротуара. И взгляд… Взгляд свободного, уверенного в себе человека, чье благородство не приобретено за заслуги, а досталось по рождению, как у принца Чарльза во время покушения на него, показанного по TV.
Когда началась пальба, наследник английского престола произносил речь, стоя у микрофона. При этом реакция окружающих на выстрелы была одинаковой и естественной — голова в плечи, и человек сгибался, стараясь уменьшиться в размере. Многие падали, прикрывая голову руками. Недвижимым остался только Чарльз. Под грохот выстрелов принц продолжал тупо стоять у микрофона, с недоумением взирая на корчившиеся вокруг фигуры подданных. Вероятно, что в этом запредельном отсутствии инстинкта самосохранения виноваты многие поколения непуганых предков Чарльза. Безусловный человеческий инстинкт — страх — атрофировался от долгого неупотребления, отчего в этот драматический момент взгляд престолонаследника выражал только любопытство и недоумение. Без потери достоинства, разумеется.
Тот же фирменный, несуетной взгляд, что и у принца, был у идальго. Он шел, спокойно обозревая мир. Потом скользнул глазами по мусорным ящикам, сваленным у обочины, и остановился — что-то привлекло его внимание. Он наклонился и, не теряя осанки и достоинства, принялся ковыряться в бачке. Великолепной рукой с длинными смуглыми пальцами, украшенными перстнем, перебирал полуистлевший мусор, царственными движениями выуживал какое-то тряпье, развалившиеся коробки от электроники, испещренные иероглифами…
«Эх, идальго, испортил песню!..» — вздохнул я.
Две запеленатые в хиджабы барышни прошествовали мимо, лопоча по-своему. Вдоль ящиков прошли, брезгливо огибая идальго, но разговор не прекратили — все равно никто не понимает. Следом с ревом пронеслась стая разнузданных байкеров — идальго глазом не повел, продолжая внимательно изучать какую-то тряпку. Потом вернул тряпку на место и продолжил путь. Стук каблуков удалился за поворот.
«Сплошное огорчение» — как говаривал друг моей юности Юра Штанько, провожая взглядом незнакомую красотку.
Виртуальные штормы, о которых нам сообщал «навтекс», переместились от мыса Галисия к Сент-Висенту, и мы двинулись в Португалию.
Бр! бр! бр!.. Какая гадость — туман в океане!
В Лиссабоне закончилось фирменное масло для моего драгоценного «вольво». Прихватив использованную канистру как образец, я поплелся на берег и долго шатался по раскаленным пыльным улочкам, от одной заправки к другой. Заправщики разглядывали маркировку на канистре и отрицательно качали головами.
Возвращаясь, на бонах наткнулся на жуликоватого вида толстячка и разговорился. Так бывает — встретились взглядами, как будто обменялись верительными грамотами, и через пару минут уже товарищи. Имя, которым назвался мой новый друг, я услышал как Маркус. На бонах Маркус оказался потому, что имел непутевого сына, который, возвращаясь из яхтенного похода, вырубил телефон. Любящий отец волновался и три дня подряд приезжал в гавань встречать. От сына же ни слуху ни духу. Маркус пожаловался на сына, я — на отсутствие машинного масла, обоим стало немного легче, тем более что английский у нас с Маркусом был примерно одного уровня, что тоже сближает. О вольвовском масле Маркус сказал: «Ноу проблем» — и, поманив меня пальчиком, пошел на выход из марины. Я побежал следом.
Новый друг оказался не трепач — за воротами его поджидал новенький красный «порше».
Ничего себе!
Марк сказал, чтобы я пристегнулся, нажал на педаль, и мы понеслись по улицам Лиссабона со скоростью ветра. Остановившись у заправки с надписью «Вольво», Маркус опустил стекло и поманил заправщика пальцем. Пожилой заправщик подпорхнул, как молодая козочка, угодливо изгибаясь, и они затарахтели. В результате выяснилось, что фирменного вольвовского масла в Лиссабоне вообще нет. Ближайшее место — Гибралтар. При слове «Гибралтар» Маркуша одобрительно закивал и воскликнул: «О!»
Неудача с маслом его нисколько не обескуражила — в запасе у моего нового приятеля было много других ценных предложений. Он сказал: «О’кей!» — и потащил меня на мою же яхту. Там потребовал карту и, отмечая этапы будущего пути «Дафнии», начал осыпать советами и напутствиями (к слову сказать, ни один из них не оказался бесполезным — Средиземноморье Маркус знал как свои пять пальцев).
Прощаясь, Маркус последний раз бросил взгляд в сторону моря, откуда ожидал появления сына, сплюнул в воду, сказал: «Янг данке» — и испарился. «Янг» я понял — молодой, а «данке» — спросил у Президента, вернувшись на «Дафнию». Президент порылся в словаре и перевел: осел. Вместе получилось: молодой осел.
«Полезное слово для воспитания сыновей», — подумал я.
Перед тем как покинуть Португалию, шатался по бонам, разглядывая яхты, и наткнулся на знакомый силуэт — наш родной советский минитонник «Нева» среди фирменных посудин. Выглядит скромно, но видно, что в хороших руках — концы не болтаются, на лебедках чехлы, новый румпель.
К «Невам» у меня особое отношение — я знал их конструктора, Игоря Сиденко, еще в тот период, когда он после постройки двух головных лодок самонадеянно рассуждал о массовом производстве, о национальном классе, о всесоюзных гонках… В далеком восьмидесятом эти разговоры мне казались чистой маниловщиной. Игорю я не возражал, но про себя снисходительно похлопывал по плечу, говоря: «Знал бы ты, сынок, что такое массовое производство в нашей стране и сколько тебя еще ждет дерьма и унижений на этом бесславном пути». Плохо же я знал Игоря.
По всем законам советской жизни Сиденко как яхтенный конструктор не должен был состояться — уж очень он не вписывался в застойные регламенты. Худой, длинноволосый, в очках под Джона Леннона, одетый в живописные лохмотья, с противогазной сумкой через плечо… Плюс тяжелый, конфликтный характер, плюс амбиции, плюс комплексы, плюс воинственное западничество. Само собой, гитара, рок и диссидентские выставки, из-за которых в свое время Игорь чуть не загремел из «корабелки».
При виде такого «конструктора» у советских начальников всех уровней случался нервный тик. В их глазах Сиденко был законченным прохвостом, которого на пушечный выстрел нельзя подпускать к КБ. А он работал и был востребован значительно больше, чем многие коллеги с правильными биографиями, нужными мыслями и покладистыми характерами. Объяснить эту аномалию можно было лишь одним — его яхты «бежали».
Гений сказал не все, но главное.
Долгими зимними вечерами российский яхтсмен не грезит о путешествиях на яхте в кругу семьи или друзей, а мечтает лишь о том, чтобы дождаться лета, спустить яхту, прыгнуть в нее и сию же минуту кого-нибудь обогнать, тем самым кому-то что-то доказав.
Куда мчится российский парусный яхтинг? Какую вандербильдиху побеждает? Кому утирает нос? Кому что доказывает? Мне это неведомо. Точно знаю, что в поисках гоночного снаряда спрос на яхты, придуманные Сиденко, был велик, хотя интерьерами и прочим фаршем Игорь заниматься не любил — только скоростью.
Казалось бы, чего проще: гидродинамика — наука точная, все опыты проведены, формулы известны, программы написаны… садись за компьютер и валяй. И валяют, при этом у Сиденко яхта бежит, а у других упирается. Название этому необъяснимому явлению — талант.
Одна беда: не вписывался Игорь в застойный советский мир, не смог вписаться и в российский рынок.
В застойные времена в сердцах порядочных людей теплилась надежда, что, может быть, что-то изменится в будущем. Не сейчас, не завтра, но хоть когда-нибудь. Потом случилась наша демократическая революция, пришел долгожданный «когда-нибудь», вместе с ним нагрянул рынок, и очень скоро стало ясно, что больше никаких перемен не будет. И вообще больше ничего не будет, кроме этого бесстыдства и воровства — ни сейчас, ни в будущем… Беда. Для большинства одаренных людей, к которым принадлежал и Сиденко, отвратительность жизни лишь приобрела другой оттенок.
Умер Игорь, как это принято среди талантливых русских людей, от травм, полученных в пьяной драке, едва пережив свое сорокалетие.
В гибралтарскую бухту влетали в сопровождении стада дельфинов под генакером, на рекордной скорости девять узлов. Гибралтар! Геркулесовы столбы! Долгожданное Средиземное море!..
По наводке лиссабонского друга Маркуса отшвартовались в Марине-Бей, рядом со взлетной полосой аэропорта, так, что ревущие самолеты чуть не задевали мачту крыльями. И тут случилась очередная засада с документами — английская колония Гибралтар, расположенная на территории Испании, имеет какой-то свой особенный визовый режим и не признает шенген. Мои израильские документы проскочили, а президентский шенген вызвал решительный протест. Но и мы уже не те простаки, какими были в начале пути, — не суетимся, сидим, ждем. Неужели выгонят в море на ночь глядя двух пожилых джентльменов, если мы уже тут — стоим и с выражением грусти и отчаяния сквозь очки смотрим в глаза полицейского чиновника? Только что не плачем. Никуда не делся, канцелярская душа, — помялся, поежился от неутоленного служебного рвения, посмотрел на наши постные рожи и, под залог президентского паспорта, отпустил аж на двое суток.
Гибралтар — городок размером с Крестовский остров. Даже странно, что за эту четырехсотметровую скалу с прилепленными к ней парой сотен домиков веками рубились мировые империи: мавры, испанцы, англичане… Море крови, океаны слез утекли в соленые воды пролива по этим кривым улочкам. Тьму-тьмущую народа положили тщеславные правители на то, чтобы стоять у Атлантических ворот. А в сухом остатке что? Лайнеры, размером немногим меньше, чем сам городок, плывут себе мимо, ни у кого не спрашивая разрешения, а бесполезные стены гибралтарских крепостей и резиденции наместников зарастают провинциальным вьюнком. Потомки свирепых завоевателей смиренно катят по узким улочкам детские коляски и прогуливают беспородных собак. И все. И никакой перспективы…
«Колесо судьбы свершило свой оборот», — сказал классик. Цена вековой резни за Гибралтар оказалась ломаным пятаком.
В Марине-Бей стояли между необитаемым катером — справа и сорокапятифутовой гоночной яхтой — слева, экипаж которой состоял из пожилой супружеской четы. Судя по яхте, навороченной под гонку, у парочки было спортивное прошлое. Вид имели соответствующий: англичанин смахивал на персонажа Бернарда Шоу — сухой, прямой, типичный мистер Хиггинс. Под стать ему подруга — длинная, большезубая, со следами лошадиного гена у далеких предков.
Проснувшись поутру, залил, как обычно, кипятком овсянку и, пока чистил зубы, через окно наблюдал за тем, как мистер Хиггинс завтракал у себя в кокпите. Белоснежная скатерть, салфетка, столовое серебро. Вода в стеклянном графине! Хрустальный стакан! Ваза с фруктами, сок со льдом… Натуральный уголок викторианской Англии рядом с нашей российской непритязательностью. В довершение трапезы, чтобы уж совсем сразить меня высокими манерами, мистер Хиггинс плеснул в бокал портвейна, закурил сигару, отвалился на комингс и развернул газету, словно говоря: «Вот мы какие, видал-миндал?»
Ай да мистер! После такого спектакля каково мне было выходить в кокпит под взглядом англичанина с вечным своим студенческим перекусоном: овсянка, сгущенка, сыр, чай с той же сгущенкой… чистое унижение.
Сказано: «Истинный патриотизм является в дни национальных трагедий». Маленькую национальную трагедию, вероятно, пережил и я, наблюдая за трапезой мистера Хиггинса… И тогда я решил дать бой.
Осторожно, чтобы не разбудить спящего Президента, я открыл ящик, в котором он хранил самые ценные личные вещи, и вынул оттуда… тряпку.
Среди прочих очевидных достоинств Президента была еще и стериломания — самое невинное и довольно распространенное среди яхтсменов психическое расстройство. Многие годы страсть к стерильной чистоте Президент утолял на собственной яхте. Тут процветал культ тряпок, с которыми он целыми днями ползал по яхте, вылизывая ее до лабораторного блеска. Тряпки, тряпочки, тряпицы, тряпищи всех видов и размеров были зашхерены в самых неожиданных местах так, что, где бы ты ни находился, тряпка всегда под рукой. При этом хорошим тоном считалось, когда яхтенная тряпка для пола, стола и лица — одна, ибо, цитирую Президента: «Пол, стол и лицо на яхте должны быть одинаковой чистоты».
Часть своей тряпочной культуры президент успешно перетащил на «Дафнию» и, что греха таить, частично имплантировал мне, непутевому.
Но кроме тряпок общего пользования были и особые, личные президентские тряпки — пронумерованные и неприкосновенные, как депутаты Государственной думы. Чистота и качество этих тряпок позволяли бы пеленать в них новорожденных младенцев, если бы таковые появились на борту «Дафнии». Не стыдно было бы использовать подобные тряпки и в похоронной процессии, поместив на них ордена усопшего. Одну из этих элитных тряпок я и похитил из президентского рундука, после чего надел свои лучшие очки, свежую майку и пошел в кокпит защищать честь Родины.
— Моонинг…
— Моонинг, — с улыбкой ответил мистер Хиггинс. Выпустил клуб дыма и добавил: — Привьет!
Я вместо скатерти раскатал по столу президентскую тряпку и принялся накрывать завтрак. Никаких бумажных пакетов, никаких консервных банок, никакой разовой посуды. Хлеб вынул из целлофана и, отыскав на яхте сувенирную разделочную доску, первый раз за все путешествие положил на нее — пусть думает, что мы привержены стилю кантри. Вместо привычных кружек выволок непрактичное стекло, припрятанное для парадных мероприятий.
«Жаль, салфетки не во что поставить… Впрочем, если понадобится, вытру рожу платком», — решил я.
Ел, мысленно оценивая себя со стороны глазами англичанина как цивилизованного русского яхтсмена, о существовании которых мистер Хиггинс небось и не подозревал.
«Кого они видели? — рассуждал я. — Завравшихся политиков да бандитов, выдающих себя за предпринимателей, которые носятся как оглашенные на катерах по европейским курортам. А тут вполне цивилизованный старикашка на породистой шведской яхте… То-то удивляется мистер…»
В этот самый момент, когда я, можно сказать, уже почти отстоял честь русского флага перед заносчивым британцем, из каюты вышел заспанный Президент и, увидев любимую тряпку в роли скатерти, остолбенел.
— Это же моя тряпка! — возмутился он. — Как она тут оказалась?..
Делая знаки глазами, я пытался успокоить товарища, но Президент закипел, как чайник.
— Совсем сбрендил! Зачем тебе скатерть? Где ты видел скатерть на яхте?
— Вон у соседа-англичанина…
— Да пошел он в жопу, этот англичанин!.. — закричал Президент.
По счастливой случайности в это время на взлетную полосу начал выруливать «боинг», ревом двигателей заглушая непечатную брань, поэтому мистер Хиггинс видел лишь наши шевелящиеся губы и то, как решительными движениями Президент выдирал скатерть из-под сервировки.
Что подумал о нас подданный британской короны?.. Когда «боинг» взлетел и восстановилась тишина, на месте англичанина дымился лишь окурок сигары.
Вечером какие-то американцы устроили пати (пьянку — по-нашему) прямо на бонах. Нам с Президентом тоже совали разовые стаканчики с копеечным вином из бумажных пакетов, но мы вежливо отказались. А мистер Хиггинс с покрасневшим носом, в обнимку с Лошадкой керосинил как сапожник. Напился и перестал быть похожим на героя Бернарда Шоу.
— Гуд найт!
В штилевой тишине на утренней зорьке зашли в Альмери-Мар — одну из самых больших марин на Средиземном море. На стоянках, в лабиринтах искусственных бухт, покоились больше тысячи яхт: все европейские флаги, без числа американских… поскрипывая кранцами, возле офиса стоял тяжелый двухмачтовый австралиец.
«Неужели в таком „Вавилоне“ не найдется хоть одной русской посудины?» — подумал я.
Покупая в офисе плацкарт на стоянку, спросил у клерка.
— Рашен бот? — пожал плечами клерк и открыл канцелярскую книгу.
Пошелестел страницами, озабоченно помычал в кулак и выдал информацию: на стоянке номер 542 уже несколько месяцев стоит яхта, принадлежащая русскому гражданину по имени Максим — первый русский яхтсмен за три месяца плавания!
Утро ушло на стояночные хлопоты: стирка, просушка, покупка продуктов… К полудню воздух раскалился до сорока градусов в тени и жизнь в марине замерла. Магазины закрылись, на ремзоне прекратился душераздирающий визг пилы — началась сиеста. Обнаженный Президент, грустный, лежал на койке и мечтал о питерском дождике. На предложение сходить к соотечественнику отрицательно покачал головой.
— Зачем?
— Познакомиться.
— Зачем?
— Поболтать. Ностальгию смягчить.
— Нет, — слабо сказал Президент. — В таком климате с ностальгией бороться бесполезно.
Пятьсот сорок второй номер я нашел в дальнем углу марины. На стоянке кормой к бону стоял величественный шестидесятифутовый «Свон» (одна из самых дорогих серийных яхт). Люки задраены, но из бокового шпигата течет вода охлаждения кондиционера, значит, хозяин на месте. На палубе, в тени навеса с золоченой бахромой, лениво развалившись, дремлет сиамский кот.
Я прикинул, во сколько мог обойтись соотечественнику этот плавучий дворец, — получилось никак не меньше двух миллионов долларов.
«Ничего себе, Максимка», — подумал я и уже собрался было деликатно постучать по тиковому трапу, но сдержался, пытаясь представить себе человека, выложившего за яхту два миллиона.
В воображении нарисовался гладенький «новый русский», почему-то в золотых очках и с выражением притворной озабоченности на лице, которую наши раздобревшие братки любят напускать на себя, занимаясь любимым делом — хвастовством.
«О чем я буду с ним говорить? О нефтяных полях? О курсах акций на Токийской бирже?» И сам себе ответил: «Чепуха! Какая, к черту, Токийская биржа? Не может серьезный предприниматель позволить себе несколько месяцев оттягиваться вдали от дел. Скорее всего, свистнул Максимка где-то свои миллионы — теперь скрывается на яхте, чтобы не светиться в отелях…»
Неизвестный мне Максим отдыхал в сказочных чертогах «Свона», не подозревая, что в двух шагах стоит соотечественник и взращивает в душе гроздья социального гнева.
«Вот так они в семнадцатом году и просрали Россию, — негодовал я. — „Новые русские“ — это ведь, в сущности, хорошо забытые „старые“. Такие же беспечные ворюги!» — Развернулся и ушел.
Шагал по спящей марине и ругал себя: «…Почему обязательно „ворюга“, а может, Максимка — отечественный Билл Гейц? Может, он изобрел „Майкрософт“ или дирижирует оркестром Большого театра и получает праведные миллионы?.. Может, хозяин „Свона“ благороднейший человек, жертвующий деньги на приюты для сирот, а я в своем бедняцком высокомерии готов навешать на него всех собак. Нехорошо!» — пристыдил я себя.
Развернулся и снова поковылял к стоянке 542.
Подошел, поднял глаза на «Свон», на золоченые фенечки, висящие под навесом (бимини), на табличку с перечеркнутым женским каблуком, запрещающую ступать на тиковую палубу в туфлях, и до боли знакомые силуэты новорусских теремов с их башенками, арочками и непременно стрижеными газонами проступили сквозь благородные обводы «Свона».
«Нет, не изобрел Максимка „Майкрософт“, не жертвует деньги сиротам», — решил я.
Решил и уже окончательно ушел к себе, на старушку «Дафнию», с неприятным осадком на душе.
Именно воры! Вместе с чужими миллионами они украли мой рецепт абсолютной свободы, и ничего с этим не поделаешь. Мою религию сделали частью своего гламурного жлобства, в одном ряду с перламутровыми унитазами и пентхаусами с видом на Кремль.
— На каком, черт побери, основании вы лезете в мою жизнь?! — в голос возмущался я, возвращаясь на «Дафнию». — Я же не надеваю ваши пиджаки? Не езжу в ваши Куршевели? Не щупаю ваших силиконовых телок…
— Как ностальгия? — ехидно спросил Президент.
— Как рукой сняло, — искренне ответил я.
И больше с «Дафнии» ни ногой. Переночевали и утром под шестиметровый зюйд-ост ушли в Гаручча.
В гавань Гаручча зашли в полночь, отшвартовались в темноте, а утром, когда рассвело, увидели, что место довольно унылое, делать тут нечего и уходить можно без сожаления, тем более что дует превосходный южный попутняк. Но судьба распорядилась иначе — именно в этой захудалой андалузской гаванюшке нам суждено было стать свидетелями чуда, исполнителем которого мог быть один лишь Всевышний.
Вообще-то чудеса Отец небесный устраивает для маловеров. Меня же, видимо, держит за «своего, надежного», поэтому чудесами не балует. Не встречались мне ни мироточащие иконы, ни чудом прозревшие слепцы… Лишь изредка, когда совсем уже «достаю» Творца своей непутевостью, он выходит на прямой контакт. Жалеет, наверное.
Итак, решение уходить принято, и я побежал в контору, чтобы расплатиться за стоянку. Сунул старичку командору кредитную карточку, тот молча проштамповал счет и протянул квитанцию. Торопливо схватив бумажку, я помчался на яхту. Спешил так, что забыл кредитку, а следует знать, что на тот момент моя наличка была уже спущена вся до последнего цента, поэтому все наши материальные тяготы безропотно несла карточка — верная спасительница и кормилица. К чему могла привести потеря кредитки, нетрудно догадаться.
Как, спрашивается, должен был поступить заботливый Отче при виде такого вопиющего распиздяйства?.. Так он и поступил: не успел я прыгнуть на яхту, как ветер, словно по команде, выключился. Заколебался недвижимый, перегретый воздух, стало слышно жужжание мух. Боженька словно прошептал: «Подожди, не несись как оглашенный. Подумай, все ли ты сделал правильно?»
Но я ничего не слышал. Досадуя на природу, смотрел на застывшую вертушку анемометра и негодовал. Президент индифферентно молчал, не опускаясь до дискуссий о погоде — считал подобные разговоры бесполезными.
Вышли под двигателем.
Могу себе представить, что думал вершитель судеб, наблюдая, с какой упертостью я загоняю себя в тупик.
«Что делать с таким бестолковым! — видимо, сокрушался он. — Ведь уплывет сейчас за сотню миль и там хватится… И что же этот дурень будет делать в Картахене без копейки денег? В чужой стране? Без языка и знакомых?»
Пожалел. Только-только «Дафния» свернула за волнолом и легла на курс, как за кормой прекратились ритмичные всплески. Я выглянул за борт и увидел, что выхлоп сухой, вода из выхлопной трубы не льется.
В ту же секунду раздался голос Президента:
— Двигатель греется.
Стрелка прибора, показывающего температуру двигателя, ползла к угрожающей красной метке. Стоп машина. Приехали. Двигатель не работает, надо возвращаться на ремонт. Все еще не понимая истинной причины сегодняшнего тотального невезения, поднимаем паруса.
Мертвый штиль. На идущей с моря зыби паруса хлопают, не желая работать, при этом в море ни души и ни малейшей надежды на чью-либо помощь. Больше получаса болтаемся в нескольких кабельтовых от волнолома.
Наконец, видимо вдоволь насладившись нашими безуспешными попытками приблизиться к гавани, Всевышний выручает в третий раз — из-за волнолома неторопливо выплывает моторка. Представлял бы я, чей зонтик раскрылся над грешной моей головой, безусловно, узнал бы в пассажирах моторки двух переодетых ангелов.
До того ли мне было? Я помахал рукой. Ангелы, замаскированные под пожилую супружескую чету, подошли к нам, приняли конец и без лишних слов отбуксировали в ковш гавани.
На пирсе нас встречал командор. Издали было видно, как, переминаясь от нетерпения, старик размахивал над головой кредиткой и причитал: «О, Санта-Мария!»
Позже, задним числом вспоминая все, что произошло, я выстроил цепь событий и понял, чьих это рук дело.
«Засветился, Отче, но не допустил до беды, — с удовлетворением подумал я. — Что ж, не дает в обиду, значит, любит, невзирая на непутевость».
На следующий день поменяли развалившийся импеллер помпы охлаждения и ушли в Картахену. По дороге вышел из строя анемометр.
Гуляли по живописным кварталам старой Картахены, удивляясь большому количеству заброшенных домов с облупившимися фасадами, сбитой лепниной и темными провалами окон.
— Никакого жилищного кризиса, — констатировали мы.
Скуки ради стали делить между собой картахенскую недвижимость. Себе дом я выбрал быстро, а разборчивого Президента пришлось долго уговаривать.
— Представь, что ты крутой.
— Я не крутой, — отнекивался Президент.
— Ну, вообрази…
— Зачем воображать глупости?
— Чисто гипотетически можешь сказать, нравится или нет? — указывая на дом, спрашивал я.
— Гипотетически нравится, а так… зачем мне эта помойка? И вообще, я тут не могу жить, — раздражался Президент. — Климат паршивый. Жарко…
— Включишь кондиционер… Смотри, какое отличное палаццо, — настаивал я, показывая на заброшенный дворец. — Бери, не пожалеешь!
Президент с презрением отмахнулся.
— Устанешь убирать — в таком доме с утра до ночи махать тряпкой надо.
— А прислуга на что?
— На какие шиши?
— Ты же крутой, — напомнил я.
Президент помолчал и решился.
— Черт с тобой, беру, — задумчиво сказал он и умолк, видимо рисуя в воображении жизнь во дворце.
Через несколько минут, возвращаясь в реальность, как бы проснулся: вздохнул, проворочал в мой адрес: «Трепло», и мы пошли на яхту.
Утром проснулись от выстрела пушки и звуков горна, сопровождавших подъем флага — неподалеку от марины располагалась военно-морская база. Президент встрепенулся, как боевой конь, вспомнив молодость, отданную Краснознаменному Балтийскому флоту. Может быть, услышал грохот каблуков по стальным трапам крейсера «Киров», где служил штурманом… Команду «К подъему флага становись!..».
Но горн отзвучал, и больше никаких команд не последовало — пришлось залить в печку спирт и готовить кашу.
Поверхность Мирового океана довольно густо заселена людьми, превратившими скитание по морям в образ жизни. Молодые и старые, идейные одиночки и семейные караваны с детьми, кошками и собаками, богатые и бедняки, умные, глупые, разные… Но что-то общее, неуловимое с первого взгляда есть в этих людях. Я долго не мог понять что, потом сообразил: они счастливы. Только и всего. Одно неизвестно — счастливцы ли уходят жить в море, или в море уплывают обыкновенные люди, а уж там делаются счастливыми.
«Может, и я стал-таки», — подумал я.
Посмотрел в зеркало. Стекло добросовестно отразило сильно похудевшую физиономию лысого пожилого еврея в очках.
— Нет, не похож, — сказал я своему отражению.
Один из настоящих счастливчиков подстерегал нас на берегу.
Крепко сбитый старикашка Ганс был счастлив через край, а показать некому, хотя очень хотелось. И тут, очень кстати, наша «Дафния» оказалась неподалеку от его новенького «Наутикета-37». («Чайникам» сообщаю, что яхта этой марки — мечта каждого серьезного яхтсмена-путешественника.) Ганс как раз был «из серьезных», но веселых и общительных. Проезжая мимо на велосипеде, спешился и без лишних церемоний потащил нас к себе.
Море пива (к слову о немецкой скаредности), демонстрация яхты и семейных альбомов… На прекрасном своем «Наутикете» Ганс неторопливо переходил из марины в марину, а дети и внуки, которых у него в Германии было немерено, по очереди приезжали к деду отдыхать на южный курорт. К моменту нашего знакомства у Ганса была пересменка: один сын с семьей уже укатил, а вторая партия внуков еще не нагрянула.
Мы угостились пивом, вежливо поцокали языками, разглядывая шикарную яхту и фотоальбомы с родственниками счастливчика Ганса, и ушли в Санта-Пола, где нас уже поджидала другая счастливая пара соседей.
Он аптекарь, она учительница. Вышли на пенсию, купили сорокафутовый корпус «Колина Арчера», надстроили на свой вкус и уже три года не могут прийти в себя от счастья, крейсируя по морям Средиземноморья. Привели нас на яхту, и — по полной программе: экскурсия, демонстрация фотографий, ужин, клятвы в вечной дружбе, обмен адресами и телефонами, дружеский треп…
К ночи угомонились, разошлись по ящикам спать, но счастливыми в Санта-Пола оказались не только яхтсмены. Как только спала дневная жара, на улицы вывалилось все население города, зазвучала музыка, раздались крики «Оле!» и начался карнавал. Всю ночь музыка, пение и крики оглашали побережье, а под утро веселящаяся толпа начала палить ракетами.
И так все три ночи, что мы стояли в Санта-Пола, пережидая шторм.
После шумной, карнавальной Санта-Пола городок Морейра, откуда мы собирались стартовать на Балеарские острова, показался провинциальной деревушкой. Тут, в пропахшей рыбой гавани с громким названием Клуб Наутико, рядом с яхтами стояли рыбацкие лодки, сушились сети. Вдоль дороги, ведущей в город, — сараи с рыбацким скарбом. Тихо. По всему было видно, что, приобщаясь к туристскому буму, практичные морейчане наскоро приспособили рыбацкую гавань под марину. В результате, не обременяя яхтсменов комфортом, они снимали по две тысячи песет даже с таких малюток, как «Дафния». Песет было жалко, но предприимчивость испанцев вызывала почтение.
— Молодцы андалузцы, — решили мы. — Деловые. Все у них в дело идет.
«Не все», как выяснилось, — забота о душе также не чужда средиземноморским испанцам. Прогуливаясь мимо рыбацких сараев, заглянули в открытую дверь одного из них и поразились. Сарай оказался не сараем, а храмом. Не больше десяти метров площадью, с примитивным распятием на стене и трогательными цветами в горшочках, стоящими вдоль стен…
Одному Богу известно, к какой конфессии принадлежал этот храм и в каких религиозных канонах выдержан. В правильном ли месте висит примитивная картинка с изображением Богоматери? Уместен ли орнамент, написанный рукой сельского художника прямо по беленой стене? Кто и когда его освящал? Все не важно. Уровень религиозной искренности в этих стенах был так высок, что вопросы соответствия ритуалу, каким-либо нормам казались диким богохульством. Воистину, только глубоко верующие люди, какими являются рыбаки, могли устроить этот храм на пропахшем рыбой пирсе, среди лодок, сетей и ящиков, ибо высокомерные атеисты в море не ходят… либо не возвращаются. Там, среди волн и звезд, осознаешь истинные размеры Вселенной, какой уж тут атеизм? Поймал волну, проморгал шквалик, и ты уже не венец творения, а «дерьмо собачье», как говаривали классики.
«А ведь я, грешник, за три месяца похода ни в один храм не заглянул, — вспомнил я. — А еще на погоду жалуюсь».
Постояли, помолчали. Послушали шорох ангельских крыльев над головами. И что же — на следующий день по дороге на Балеарские острова подул такой ровный попутняк, что вместо запланированной Ибицы мы махнули прямо на Мальорку.
Оказалось, что испанский король Хуан Карлос Бурбонский, как и мы с Президентом, имеет обыкновение в сентябре посещать Мальорку, так что «Дафния» зашла в Пальму вскоре после яхты старины Хуана, о чем свидетельствовал национальный флаг, поднятый над резиденцией короля.
На этом, к сожалению, сходство между нами и испанским монархом заканчивалось. Королевская яхта отдыхала у оборудованной стенки, на всем готовеньком, под охраной королевских военно-морских сил, а «Дафния» вынуждена была довольствоваться якорной стоянкой, носом приткнувшись к городской набережной. Ни воды, ни электричества, ни туалета с душем… Единственная примета цивилизации — муниципальный сборщик денег. Этот нераскаявшийся мытарь каждый день являлся на «Дафнию» и сдирал с меня по тысяче песет за полметра каменной набережной, на которую можно было спрыгнуть с нашего фордека. Остальные места в обширной бухте Пальмы были забиты яхтами, сбежавшими от мистраля, который сифонил на севере, у берегов Французской Ривьеры.
Во время блужданий по перенаселенным причалам в поисках свободной стоянки мой чудовищный английский первый раз за все путешествие сослужил добрую службу. На мой вопрос, нету ли тут «фри плейс», неожиданно на приличном русском языке отозвалась молодая женщина.
— Вы русский? — спросила она. — Я вас по акценту вычислила… а мы из Вены.
Чудеса! Оказалось, что и в сухопутной Австрии имеются граждане, прибабахнутые пыльным мешком яхтенной романтики, на них-то я и напоролся. К моменту нашего знакомства Роберт и Ингрид с четырехлетней дочкой Анной, собакой и морской свинкой по имени Пит уже несколько лет жили на яхте, крейсируя на этой довольно неуклюжей стальной «шарпи» по водам Средиземного моря.
— Пока ребенок не ходит в школу, можем себе позволить жизнь на яхте, — объяснили австрийцы.
— На какие средства?
— Сдаем квартиру в Вене…
— А работа?
Роберт и Ингрид переглянулись, видимо не очень понимая, чего я от них добиваюсь.
— Вот наша работа, — сказал Роберт, указывая на дочь.
Действительно, четырехлетняя Анюта бегло лопотала на всех средиземноморских языках, легко отличала стаксель от кливера и вообще выглядела развитым и живым ребенком. Я одобрительно погладил ее по головке, но для себя так и не решил: хорошо это или плохо, когда два молодых, образованных человека, полные сил и энергии, вместо того чтобы трудиться в народном хозяйстве родной Австрии, уходят в многолетнее плавание? И это в самом продуктивном возрасте. А как же профессиональные амбиции? Карьера, наконец?..
— Карьера никуда не денется, — заверил меня Роберт.
Нет, не все понимает моя отстроенная по русско-советским лекалам душа в жизни австрийских странников. Или это уже возраст сказывается?.. Помню, что всякий раз, когда на экране телевизора появлялся хор, мой престарелый отец негодовал: «Люди в хоре глотки дерут, в то время как в стране рабочих рук не хватает — станочный парк простаивает». Привет тебе от сына, родной!
Ингрид обучалась русскому языку в Москве и, как большинство зарубежных славистов, обожала Россию, в которой не была уже много лет. Единственное, чего не принимал в России организм Ингрид, — это сырую воду из-под крана. Солженицын, Бродский, Тарковский!.. Эти имена не сходили у нее с уст.
Свою любовь и частично язык она передала Роберту и Анне, и теперь, встретившись со мной, эти милые австрийцы изливали свои чувства, принимая меня чуть ли не за символ новой, свободной и возрождающейся России.
Они смотрели на меня счастливыми глазами.
— Перестройка? — спрашивали они.
— Перестройка, — подтверждал я.
— Демократия?
— Демократия-демократия… — как эхо повторял я, радуя добрых австрийцев.
Особенно счастлива была Ингрид.
— Ты понимаешь, какое это чудо? — спрашивала она. — Простой русский человек на своей собственной яхте плывет вокруг Европы! Разве можно было мечтать о таком десять лет назад?
— Нельзя, — подтвердил я.
— Мы теперь вместе! Все: Россия, Австрия, Европа!.. Весь мир!
— Вместе-вместе…
Умница Ингрид, почувствовала иронию.
— Ты смеешься. Почему? Нет, почему ты смеешься?
— Я не смеюсь.
— Нет, смеешься… Хорошо, если бы Тарковский сейчас был жив, он бы вернулся в Россию? Разве не так?
— Так, Ингрид, так…
— Ты действительно так думаешь? — не успокаивалась Ингрид.
— Действительно.
Милые австрийские друзья!.. Я не стал им рассказывать, что после снятия цензуры первым с воспоминаниями о Тарковском выступил Ермаш, министр кинематографии. То есть, натурально, Иуда написал мемуары: «Мои встречи с Христом» — с этого началась наша новая жизнь. Никто даже не засмеялся — «революция» была в разгаре, пророки и мученики шли с молотка пачками и в розницу — все были заняты.
Все нормально, Ингрид, приезжай в Россию, тебе понравится, если не будешь пить воду из-под крана. Привет Роберту. Поцелуй Анну, она, наверное, уже выросла и стала такой же красивой и умной, как мама.
Покидая Мальорку, стали подтягиваться на якорном конце и поняли, что «поймали» — якорь не выбирался. Я уже готов был рубить конец и уходить, но Президент уперся.
— Я за всю жизнь ни одного якоря не потерял, — заявил он.
Чтобы не портить президентскую статистику, мы целый час корячились на виду у многолюдной Пальма-де-Мальорки, оглашая бухту криками и матом. Трос тянули через две лебедки так, что старушка «Дафния» жалобно стонала и скрипела, выдирая из глубины непосильный груз. Наконец над водой появился якорь, на лапе которого висела многотонная цепь, видимо от «мертвяка», лежащего на дне бухты. Президент торжествовал.
Путь на Сардинию оказался освещен торжеством метеорологической науки. Еще перед выходом, в воскресенье, я с трудом пробился в центральную метеослужбу острова и уговорил охранника пропустить в святая святых — центр связи.
Дежурного синоптика звали Виктория Гарсия Мова. Вначале эта грустная пожилая дама удивилась, увидев меня на территории режимного предприятия. Потом внимательно слушала, пытаясь понять, чего я добиваюсь. Я предложил слова благодарности и добрую память, взамен просил долгосрочный прогноз погоды.
Я не соврал, Виктория Гарсия тоже. На всем пути от Мальорки до Сардинии все заходы ветра, усиления, затихания и штили в написанном ею прогнозе подтверждались с точностью до минут.
Признал это даже скептик Президент.
Посреди Средиземного моря прилетела неизвестного звания пичуга и уселась на топ-ванту. Как она тут оказалась? Откуда и куда летит одна? То ли отбилась от стаи, то ли характером не сошлась с товарищами или, как я, сторонится коллектива, сама по себе норовит?
— Вот и встретились два одиночества, — сказал я птице. — Небось нелегко в одиночку через море-океан?
Пернатая ничего не ответила. Я же, глядя на нее, погрузился в размышления об одиночестве, представляя себя в пустыне жизни, заселенной чужими, непонимающими меня людьми.
«Обидно! — сокрушался я. — Никогда не стремился вызвать сочувствие, выдавая себя за человека беспечного, легкого, не отягощенного заботами и комплексами. В жалости не нуждался, помощи не просил, друзей не напрягал даже тогда, когда можно было. Рассчитывал, что поймут и оценят кажущуюся легкость независимой души, а кто-нибудь особенно проницательный скажет: „А ведь не так прост наш Аркашка, каким прикидывается“. Увы, ни одного проницательного не нашлось». В душе защемило — один, один на всем белом свете…
Я переживал, а одинокий собрат по судьбе сидел на краспице и не чирикал, возможно, думал о том же. Потом капнул на палубу пометом и улетел.
Делать нечего — прихватив тряпку, пошел на бак убирать. Страховочный конец, естественно, не пристегнул, поэтому двигался в раскоряку, перебирая руками от леера к ванте. В этот момент попутная волна качнула яхту, нога сорвалась, я грохнулся. Содрал колено о петлю форлюка, а лицом угодил как раз в «сувенир», оставленный пернатым единомышленником… Потом долго выковыривал размазанный по палубной «нескользяшке» помет и чертыхался.
Пока чистил палубу, горечь переживаний смягчилась, пропасть одиночества показалась не такой уж глубокой, жалость к себе рассосалась.
«Рассопливился не по делу», — подумал я.
В кокпит вернулся нормальным человеком. Отсюда вывод: лучшее средство против душевного поноса — подтирание чужого дерьма. Рекомендую.
Курс на Сардинию. Вива Италия!
Весь переход до Сардинии я расписывал Президенту красоты Италии, гарантируя потрясение и культурный шок.
— …Все эти Амстердамы и Лиссабоны против Италии — детский лепет, — заверял я.
— А Испания?
— Сам увидишь.
Президент умолк в предвкушении.
На третий день из-за горизонта выплыла первая примета цивилизации — качающийся на волнах пластиковый шезлонг.
— Полезная вещь, — сказал Президент, поднимая шезлонг на борт.
Несколько часов спустя море до горизонта покрылось ломаными пляжными лежаками, пластиковыми бутылками, кусками упаковочного полистирола и прочим хламом. А утром над плавающим мусором из воды начал подниматься берег Сардинии. Дворцы, цирки, античные развалины уже рисовались в воображении, однако…
Угрюмый командор, похожий на спившегося Марчелло Мастроянни, принял у меня тридцать тысяч лир за стоянку и, опуская деньги в ящик стола, сделал разрешающий жест, дескать, «катитесь на все четыре…» — ни квитанции, ни чека. На дорожном указателе значилось «Марина-ди-Капитана».
Согласно романтичной легенде, давшей название поселку, в незапамятные времена здесь промышлял пиратский корабль, возглавляемый женщиной-капитаном. Мстя за убитого мужа, решительная красавица многие месяцы огнем и мечом нагоняла страх на местных жителей, после чего, схоронив в окрестностях бухты несметные сокровища, исчезла в неизвестном направлении. На этой капитанше романтическая история местечка могла бы и завершиться, но не случилось — на смену романтической пиратке пришли романтики-политики, вознамерившиеся именно тут, в Капитане, воплотить в жизнь вековую мечту халявщиков о социальном равенстве в отдельно взятом поселке.
О, где вы, где, наивные благодетели Сардинии, построившие на берегу живописной бухты «город-мечту»? Это благодаря вашим заботам вместо амфитеатров, храмов и дворцов нас встретили пыльные улицы, застроенные типовыми, одинаково убогими, бетонными домами-кубиками. Вот тебе и Италия! Само собой, что, вооружившись высокой идеей, «сардинские мечтатели» не очень-то ломали голову над архитектурой — никаких тебе завитков, капителей и портиков. Долой эксплуататорские барокко, готики и прочие модерны! Один бетонный кубик-жилье приставлялся к другому, равному по безобразности и отсутствию комфорта, все это красилось в унылый портяночный цвет, и счастье в равенстве объявлялось достигнутым. Чего еще, казалось бы, можно пожелать?
Увы, неблагодарные сардинцы не прониклись романтикой коммунального рая и, покинув бетонные кубики, разбежались кто куда задолго до того, как в бухте пришвартовались мы с Президентом, поэтому «город-мечта» был пуст, как после атомной войны. Облупившиеся стены, черные глазницы выбитых окон… Собравшись за продуктами, мы вышли на площадь, но ни магазина, ни забегаловки не нашли. В центре поселка маячила единственная торговая точка, предлагающая широкий ассортимент пеньюаров, стрингов, лифчиков и прочих интимных деталей женского туалета, и больше ничего. На месте продавца восседал чернокожий африканец, взиравший на нас с Президентом с простодушной наглостью — видимо, не сомневался, что мы сейчас же бросимся скупать его товар.
— А почему магазины не работают?
— Селесиони, — весело отозвался африканец, указывая на плакат с фотографией, наклеенный на палатку.
— Выборы у них сегодня, — догадался Президент. — У людей демократия, а ты со своей жратвой привязался.
И то правда — разобравшимся с социальным равенством — прямая дорога к демократии.
В далеких семидесятых, выбирая натуру для съемок, мы странствовали по Северному Кавказу в обществе местных водителей Шалвы и Георгия. Скромный до застенчивости Шалва был жгучий красавец, у Георгия нос свисал унылой сливой.
К сведению непосвященных: выбором натуры в кино называется праздное, ни к чему не обязывающее путешествие на дармовщину, то есть за счет картины. Снег на склонах гор, солнце, журчание нарзановых ключей… красота! Обедать расположились у подножия Эльбруса, где оборотистый горец торговал тощими застойными шашлыками. Отстояли очередь, взяли прутики с нанизанными на них кусочками бараньих сухожилий и, усевшись за стол, приступили к трапезе. Шалва с Георгием тоже развернули свои бутерброды и устроились неподалеку на камешках, попирая тем самым принципы равенства и социальной справедливости, но не тут-то было. «Негоже творческим работникам отделяться от обслуживающего персонала», — забеспокоилась моя демократическая душа.
— Двигайте к нам, ребята!
— Стол маленький, — застенчиво отнекивались водители.
— Мы подвинемся, — настаивал я. — В тесноте, да не в обиде.
Сидящий рядом Игорь Масленников, в то время еще молодой режиссер, коротко вздохнул и, пытаясь умерить мой приступ либерализма, прошептал:
— Может, им там хорошо?
Но я точно знал, что «нехорошо», и принялся восстанавливать социальную гармонию со всем жаром двадцатипятилетнего идиота. Ни оператор, ни художник, ни администратор не посмели возразить, и вместо обеда началось «великое переселение народов».
Стол отодвинули от стены, приставили еще два стула и начали расчищать место среди тарелок, не заметив, что стена служила опорой, потеряв которую колченогий стол перекосился и начал падать. Посыпались тарелки. Опрокидывая стулья, все бросились их ловить и разбили стакан с острым соусом, при этом фонтан огненно-красных брызг оросил наши лица и одежду. Шашлыки покатились по грязным камням прямо в лужу красного вина, текущего из опрокинутой бутылки. Длилось это светопреставление всего несколько секунд, но результат оказался катастрофическим. После мы долго смывали грязь с мяса и кетчуп с лиц и одежды. Моя новая чешская куртка была испорчена навсегда. Настроение тоже. Вместо социальной гармонии случился конфуз.
Доедали за одним столом, но в мертвой тишине. Было стыдно и неловко. Шалва и Георгий бросали на меня угрюмые взгляды. Когда же я наконец поднял глаза на Масленникова, он, грызя остывший шашлык, тихо буркнул:
— Ну что, Аркадий, разобрались с демократией?
Я виновато кивнул, а про себя произнес неполиткорректную ересь: «Никогда не организовывай демократию, придурок».
Говорят, чужой опыт не учит. Я же скажу, что и свой опыт дураку не впрок, если он всю жизнь путает чувство сострадания с чувством вины.
«Виноват, виноват, виноват», — бормочет внутренний голос. Перед обманутыми женщинами виноват как мужчина; перед больными — за собственное здоровье; перед «простым народом» — за то, что не пью с ним пиво возле ларька. Не говоря уже о человечестве в целом, перед которым я виноват во всех его бесконечных несчастьях как еврей.
Лишь много лет спустя узнал я страшную тайну о том, что совесть, правда и справедливость отнюдь не обитают в гуще народных масс. Нет-нет, не в толпе, как выяснилось, рождается добродетель, не в коллективе живет. И что народ при случае и на костер пошлет, не колеблясь, и распнет, и за расстрел «врагов народа» проголосует единогласно, и «хайль, Гитлер» заорет со всей искренностью незатейливой своей души. И еще я заметил, что именно под сладкозвучные дифирамбы о великих врожденных добродетелях народа этот самый народ и обдирают как липку его же профессиональные почитатели.
Липкая жара, пираты, спившийся Мастроянни, город-призрак, чернокожий продавец дезабилья на пыльном пустыре — не многовато ли для одного маленького рассказа? Голодные отступаем на яхту и расползаемся отсыпаться по «ящикам».
— Буонаноте, синьоры!..
В полночь я проснулся от странных толчков — о борт «Дафнии» бился стоящий рядом катер.
Потом послышались голоса — стоны и крики страсти, не оставляющие сомнений в том, что происходит у соседей. О, это была любовь! Катер раскачивало и било о нашу лодочку, как при штормовом ветре. Из недр его доносилось сопение и хрип. Чувственным стоном ему отвечало низкое контральто. Иногда пролетали фразы на итальянском…
Я заглянул в салон, Президент лежал с закрытыми глазами.
— Спишь?
Президент ответил со вздохом:
— Заснешь тут с вами.
Получилось, что я как бы причастен к этому «безобразию».
Праздник любви, с перерывами, длился всю ночь, а утром из катера вышел белокурый молодой великан и принялся развешивать на просушку белье. Завтракая в кокпите, мы косили глазом в сторону соседей, предвкушая появление партнерши.
Молодой красавец бросал фразы на итальянском, из глубины посудины ему отвечало знакомое контральто. Наконец из каюты на божий свет вышел… еще один (!) молодой человек, такой же плечистый красавец, как и первый. От неожиданности мы чуть не подавились кашей. Парочка сошла на берег и, взявшись за руки, удалилась. Первым обрел дар речи Президент.
— Культурный шок, — вздохнул он.
В этот же день мы без сожаления покинули Сардинию и через Тирренское море под пятиметровый «попутняк» пошли на восток.
По поводу несостоявшихся культурных впечатлений Президент деликатно промолчал.
Под плеск забортной водички и жужжание авторулевого меня одолевали покаянные мысли. «Как же я достаю старика иной раз, — думал я, глядя на костлявую фигуру Президента, склонившуюся над компьютером. — А ведь случись со мной что-то здесь, посреди моря, — надежда только на него. Помощи не докричишься».
— На сколько слышно нашу рацию?
— Двадцать пять миль, — буркнул товарищ.
Я представил себя, бездыханного, на палубе. Увидел Президента, взволнованно мечущегося по яхте и пускающего тревожные ракеты в сторону парохода, плывущего на горизонте… «Мей дей, мей дей! — трещит в эфире дрожащий голос Президента. — Яхта „Дафния“ терпит бедствие!.. На борту умирающий…»
— Если я погибну, что будешь делать?
— Чего вдруг?
— Ну мало ли… Поскользнусь на шкоте, упаду головой о лебедку.
— Шкоты в бухтах должны быть, а не под ногами.
— Ну, не на шкоте, на кранце.
— Кранцы в рундуках.
Упертый старик!
— Какая тебе разница «от чего»? Представь, выходишь на вахту, а я мертвый, что будешь делать?
Президент бровью не повел.
— Сделаю соответствующую запись в вахтенном журнале, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Какую?
— Время, координаты, обстоятельства гибели.
— А обо мне?
— Напишу, не сомневайся, — буркнул товарищ. — Напишу, каким ты был засранцем — оставил на диване мочалку. У меня теперь вся задница мокрая.
— Тьфу! — вернул мочалку в мойку и полез в свою конуру.
На третью ночь в штилевом море появился огонь маяка Сан-Вито, а утром мы уже подходили к сицилийскому берегу. Швартовались носом к причалу. Крошечная рыбацкая гавань, городок из серого камня — никаких признаков туристских прелестей, поэтому о культурном шоке я уже и рта не раскрывал. А он как раз и случился именно здесь, в деревеньке Сан-Вито, прилепившейся к северо-западной оконечности Сицилии.
Весь день солнце раскаляло черепичные крыши, а когда стемнело и каменные стены начали остывать, на улицах появились столики, открылись кафе, лавки, и мы с Президентом выдвинулись в «город» на вечерний променад. Прошвырнулись по узким улочкам, поглазели на статуи католических святых и, уже направляясь в марину, услышали музыку. Минуту спустя набрели на музыкантов — двух стариков, сидящих у двери дома. Один бренчал на мандолине, другой перебирал струны гитары. На крылечках близлежащих домов скучали слушатели.
Я, к слову сказать, не являюсь поклонником фольклора и с подозрением отношусь к организованным этнографическим зрелищам — всякого рода папуасам в перьях, с разрисованными физиономиями, танцующим под тамтамы. Не верю! Сквозь нейлоновые перья аборигенов и барабаны фирмы «Корх» просвечивает неискренность туристского предпринимательства. Тут же, на улочке Сан-Вито, все было настоящим: и старики с трехдневной щетиной на щеках, и потертые инструменты, и слушатели — толстые сицилийские матроны, как будто сошедшие с картин Феллини. И репертуар у музыкантов был соответствующий — что-то божественно простое и напевное вроде «Санта Лючии» или «Два сольдо». И как же до слез трогательно звучало это нехитрое бренчание! Даже Президент, избалованный филармоническими деликатесами на концертах Пендеревского и Шнитке, и тот стоял разинув варежку.
А чтобы потрясение наше было полным, невидимый антрепренер поместил в центр аттракциона женщину. Загадочная красавица стояла рядом с музыкантами, прислонившись к дверному косяку, и под дребезг мандолины мечтательно смотрела в небо огромными черными глазами. Она смотрела в звездную бездну, а мы с Президентом пялились на нее, и так прошла вечность. Одна мелодия сменяла другую, а мы всё стояли и стояли, пока красавица не зевнула — длинно, смачно, не прикрывая рта, в одночасье потеряв всякую загадочность.
Очнувшись как от гипноза, мы покинули концерт и под затухающие звуки мандолины поковыляли в марину готовиться к приезду Саши.
Саша, он же Саня, — тот самый совладелец «Дафнии», который дал деньги на половину яхты в обмен на обещания красивой жизни. Теперь приближался час расплаты — Саша с другом Мишей должны были присоединиться к нам в Палермо, куда мы стартовали из Сан-Вито на следующий день.
Они явились: молодые, бодрые и румяные, похожие на двух повзрослевших пластмассовых пупсов, у которых сквозь глянцевый целлулоид щек пробивалась недетская щетина. Полные сил и планов. С яркими чемоданами, рыболовными снастями и фотоаппаратами. Каждый за сто килограмм.
Старушка «Дафния» жалобно скрипнула, качну лась, вздохнула и безропотно приняла Саню и Мишаню, которые, ступив на борт, тотчас защелкали фотоаппаратами.
— Цивилизация, — прокомментировал Президент и, углубившись в бортовой журнал, сделал запись: «Приехали Саша плюс Миша. Плюс 40 в тени».
Принято считать, что на фоне Эйфелевой башни турист фотографируется на память. Вранье! Можно подумать, что все туристы страдают амнезией и если не сделают фото, то забудут, что побывали в Париже.
На самом деле цель фотографирования — увековечение своей персоны.
«Я на фоне Колизея», «я рядом с Папой Римским»… — выражаясь современным языком, турист пиарит собственную персону, запечатлеваясь рядом с «раскрученным объектом». Самооценка тем самым повышается, но и потери неизбежны — вместо того чтобы прочувствовать момент общения с чудом света, турист-фотограф хлопочет вокруг камеры, выбирая ракурс, точку, мизансцену. Само переживание откладывается «на потом». А «потом» получается не переживание, а его бледная иллюстрация в виде снимка с самодовольной физиономией автора на фоне чуда света.
Такую отговорку я придумал, чтобы не возиться с аппаратом. И не возился, даже камеру оставил дома, полагая, что сам-то я выше обывательского самолюбования, а в каморке своей повесил бумажку с предостережением Свифта: «У человека есть один непереносимый порок — тщеславие». Не дай бог!
Бросаю взгляд на Свифта, полируя бритвой лысину — прихорашиваюсь к фотосессии. Вот она, истинная цена показных деклараций.
«Пару фоток для вечности», — успокаиваю себя. Кстати, кто сказал, что «скромность — худшая форма тщеславия»? Ларошфуко, кажется? Спасибо мудрецам прошлого, снабдившим нас надежными афоризмами на все случаи жизни.
Цепляю на нос парадные очки и, придав лицу умное выражение, вылезаю в кокпит.
— Саня, дружище, щелкни нас на фоне маяка.
Щелкнулись, и Мишаня заторопился на рыбалку. Я тоже вытащил удочку, при виде которой юнги снисходительно заулыбались.
— Это вам, — сказал Мишаня, вручая шикарный, навороченный спиннинг.
Я такой роскоши сроду в руках не держал.
— Куда же мы пойдем с таким аппаратом?
— Рыба есть везде, — философски заметил Мишаня.
Саня подтвердил, что Мишка — рыболов-профи и что отныне рыбным меню мы обеспечены, а ко всяким кашам и тем более к вермишели быстрого приготовления лично он, Саня, не прикоснется.
— Я свой желудок не на помойке нашел, — заявил он, разразившись тирадой о пользе правильного питания натуральными свежими продуктами.
Под его напутствия мы отправились на рыбалку.
Далеко идти не пришлось — перевалив через волнолом, мы с Мишаней увидели бухту, в центр которой выходила городская канализационная труба. Фекалии бурлили, подобно гейзеру, а вонь была такая, что я на несколько минут потерял сознание. Даже у закаленного Мишани заслезились глаза, но и сквозь слезы он усмотрел рыбу, резвящуюся вокруг трубы.
Несмышленые сицилийцы скучали со своими удочками в стороне от зловонного вулкана.
— Думают, что там другая рыба, — хохотнул Мишаня, забрасывая блесну в самый центр канализации.
Я сделал то же самое, и таким образом за считаные минуты мы надергали несколько внушительного размера рыбин.
— Сане о канализации ни слова, — предупредил Мишаня, нюхая добычу.
— Почему?
— Могут быть последствия, — загадочно сказал Мишаня.
Президент при виде нашего улова почтительно хмыкнул, а Саня не удивился.
— Я же говорил, что Мишка профи… — сказал он и, пообещав «царский ужин», принялся за готовку.
Позже за столом Саня не переставал нахваливать стряпню, уверяя, что даже по запаху всегда чувствует разницу между старой, замороженной рыбой и такой, как эта, «которая только что плескалась в чистой воде».
— Пища богов!
Мы с Мишаней молча переглядывались, но тайну «царского ужина» сохранили. Санин же желудок оказался намного демократичней самого Сани: обошлось без последствий, точнее, последствия оказались неожиданными — насытившись, Саня заявил, что желает сделать «вклад в материальную оснащенность яхты». Моя кулацкая душа затрепетала в предвкушении.
— В разумных пределах, — уточнил Саня.
Да, кулак! Показывайте на меня пальцем, пугайте мною детей, презирайте и ненавидьте — я кулак, и ничего с этим не поделаешь! «Моя жизнь, моя семья, мой дом, мои дети, моя яхта…» — мой, и только мой, мир, который я всю жизнь любовно обустраиваю, выхаживаю и обставляю по причине своего дремучего, кулацкого индивидуализма. Никаких чартеров, никаких аренд или коллективных прокатов мы, кулаки, не признаем — все это для беспечных вертопрахов, ловящих мимолетный кайф.
Истинное счастье кулака — это предвкушение завтрашнего дня, к которому мы, кулацкие морды, готовимся всю жизнь. Обустраиваем, прикупаем, совершенствуем: к дому пристраиваем времянку, к времянке — беседку, к беседке — сарайчик, к сарайчику — кладовку… И подальше от коллектива — пустят по ветру, растащат под болтовню о дружбе или отнимут, уверяя, что «для твоей же пользы».
Арифметическая правота орды, царящая в коллективе, — страшный сон кулака-индивидуалиста.
И вот еще что: не следует путать кулака со скаредой или бизнесменом.
Бизнесмен — это профессия, жадность — свойство характера, а кулак — это мировоззрение, но об этом позже.
Итак, Саня открыл кошелек, а я заволновался — реагировать на подобное предложение следовало быстро, ибо нет ничего скоротечней халявы. Варианты заметались в голове: необходимы были новые навигационные приборы, из которых в рабочем состоянии остался лишь эхолот. Барахлили стеклоочистители. Да мало ли?..
«Поставить бы открывающийся люк на крыше рубки! — подумал я. — Или обнаглеть и попросить картплотер?.. Нет, это будет слишком», — решил я, глядя на Саню.
Электронная машинка в голове щелкала с лихорадочной быстротой: «А если попросить „надувнушку“, которой так не хватает на якорных стоянках, пошлет или нет? Эх, была не была!..»
— …Будет вам «надувнушка», — легко согласился Саня.
Я понял, что просчитался.
— И еще фару для ночных швартовок.
Саня вздохнул. «Сейчас точно пошлет», — понял я.
Но Саня не послал. Устало спросил:
— Надеюсь, это все? — и мы помчались в магазин…
Палермо покинули на следующий день, принайтовав новую лодку под гиком. А прекрасная водозащищенная фара заняла плацкартное место рядом с биноклем.
Как всем мореходам-неофитам, Сане и Мишане не хватало свидетелей их подвига. Недостаток зрителей восполнял телефон, по которому они беспрерывно звонили.
— Федорка, знаешь, где я сейчас?.. — кричал Саня в трубку. — На яхте в Средиземном море… Идем в Чуфалу…
Когда «Дафния» вышла за пределы роуминга и телефон замолк, юнги налегли на фотоаппараты. Потом Мишаня наладил спиннинг-тунцелов, который все последующие переходы тащил за «Дафнией» двухсотметровую леску с блесной. Потом… Потом яхту подхватила трехметровая зыбь, началась качка, и многие проблемы отпали сами собой.
Народная мудрость гласит, что «все болезни от нервов, только триппер от удовольствия». Морская болезнь по этой классификации происходит «от молодости». Именно так. Главная причина морской болезни — это четко отстроенный, безупречно работающий молодой организм, в частности такой его орган, как вестибулярный аппарат, который воспринимает качку как отравление и тотчас начинает действовать — очищать желудок. Отсюда тошнота, рвота и прочие гадости. Симптомы, впрочем, бывают и неожиданные: сонливость, галлюцинации, головная боль, приступы обжорства и даже немотивированная эрекция — случай, увы, нечастый.
Уникальность же морской болезни заключается в том, что с возрастом она не усугубляется, а исчезает. Дряхлеющий организм старика, как заржавевший флюгер, перестает чутко реагировать на внешние раздражители, и kinetosis отступает, как бы передавая эстафету другим болячкам. Отсюда вывод, что предпочтительный возраст для путешествий по морю — старость, то есть как раз наши с Президентом года. Саня же и Мишаня были замечательно молоды, и морская болезнь безжалостно набросилась на них со всей яростью. В ход пошли таблетки, действующие с эффективностью омолаживающих клизм. Мы с Президентом успокаивали, уверяя, что через пару дней организм адаптируется и все пройдет.
— Нет проблем, — отвечали юнги.
Проблем действительно не было, хотя задним числом выяснилось, что морская болезнь терзала Саню и Мишаню на протяжении всего плавания, о чем мы с Президентом понятия не имели — настоящие мужчины, не проронили ни слова.
За неимением карты в Portoroso заходили по компьютеру, на дисплее которого наша яхта четко нарисовалась стоящей на земле гавани.
— Карта врет, — вынес свой вердикт Президент и записал в журнал: «Координаты не соответствуют», притом что в президентский компьютер была забита профессиональная программа и карты, по которым ходят большие корабли.
«Эффект Порторосо» я всегда вспоминаю, когда слышу в новостях о посадке на камни очередного супертанкера и о других морских происшествиях. Между прочим, статистика свидетельствует, что девяносто процентов катастроф, происходящих на море, являются результатом навигационных ошибок, а совсем не штормов и ураганов, как думают начитавшиеся приключенческой литературы непосвященные граждане.
Так случилось, что по времени наше путешествие совпало со вхождением многострадального российского бизнеса в период гламура, сильно, впрочем, отдающего казармой.
Цены на нефть поползли вверх, и «дурные» деньги потекли в страну нескончаемым потоком. Подобно маслу, вылитому в штормовое море, эти безумные миллиарды на какое-то время успокоили волнение. Кипящая вода разгладилась, качка прекратилась — в наступившем затишье страна плавно въезжала в библейские «семь тучных лет». В обращение начали входить диковинные заграничные слова: фитнес, боулинг, ландшафтный дизайн, мейкап, СПА, пейнтбол, лифтинг. С телеэкранов потекли сладкие сериальные сопли. Народ ответил приступом истеричной лояльности и выстроился в очередь за ипотекой. Пользуясь всеобщей расслабухой, администрация тотчас подкрутила гайки. Спецслужбы сомкнули ряды. Бизнес впал в невиданное доселе мотовство так, что муллы, раввины и прочие попы едва поспевали гнусавить свои мантры, освящая виллы, яхты, самолеты, автомобили и прочую движимость и недвижимость.
Санин же вклад в гламуризацию всей страны выразился неожиданным образом: он увлекся гольфом. Откуда, спрашивается, из каких генетических недр у евреев российского Нечерноземья всплывает приверженность к излюбленной игре шотландских пастухов? Загадка. Причем к новому увлечению Саня подошел с той же страстью и обстоятельной деловитостью, с какой сколачивал миллионы. Скупив садовые участки вокруг дачи, он выкорчевал грядки, осушил канавы, засыпал компостные ямы и на освободившейся территории силами таджикских гастарбайтеров разбил гольф-поля на зависть прославленному Королевскому гольф-клубу святого Эндрю — знай наших!
В результате не успели мы пришвартоваться, как Саня заторопился в магазин за клюшками для любимой игры.
— Разве в Питере найдешь приличный «Питчинг Ведж»? — объяснял Саня. — Не говоря уже об «айронах».
Мы с пониманием кивали головами, хорошо «зная», какая на Родине напряженка с «айронами». Увы, в гавани Порторосо соответствующего магазина не оказалось, и тогда, взяв напрокат велосипед, неуемный Саня помчался за таинственными «айронами» в соседний городок. Я с Мишаней присоединился, и вот уже мы крутим педали по живописной дороге, тянущейся вдоль морского побережья. До этого злополучного дня я последний раз совершал длительные велосипедные броски лет тридцать тому назад, поэтому уже через пять минут пожалел о содеянном. Через двадцать — готов был вернуться, но почему-то не сделал этого. Через час, не чуя ног, я кое-как ворочал педали, едва поспевая за здоровяками-юнгами. Сошел с велосипеда враскоряку, на трясущихся ногах.
— Приехали?
«Сан-Джованни», — гласил дорожный указатель.
Трудно сказать, почему Саня решил искать клюшки в этой задрипанной сицилийской деревеньке. На вопрос, где продается амуниция для гольфа, провинциальные сицилийцы шарахались, суеверно крестясь, и посылали нас в разные концы единственной улицы. Путешествие затянулось, а тут и темнеть начало, по-южному быстро, далекий гром прокатился в небесах. Я забеспокоился: «не случилась бы задница», но поздно — ожидаемая задница наступила минуту спустя: в небе громыхнуло еще раз, и хлынул дождь.
«Старый дурень! — ругал я себя. — Что дома не сиделось!»
И вот мы черт знает в какой дыре, с прокатными велосипедами на руках, на темной улице, опустевшей уже в семь часов, практически голые под проливным дождем, в десятках километров от яхты. Что делать? — спрашивается. При этом Саня и Мишаня ни на минуту не потеряли отличного расположения духа: не волновались, не переживали… Что-то давало им уверенность в том, что ничего особенного не произойдет. Смеются, острят… Что это, легкомыслие? Отсутствие воображения? Безразличие к собственной участи? И то, и другое, и третье под общим названием «молодость». Они молоды, а значит, бессмертны, и плевать им на мои стариковские переживания. И правильно, что «плевать», — забежали в первую, не успевшую закрыться забегаловку, помахали купюрами перед лицом обалдевшего хозяина, и уже через полчаса на раздолбанном фургоне мы возвращались к яхте.
Я сидел в кабине, с наслаждением вытянув уставшие ноги, за спиной, в кузове, весело гоготали Саня и Мишаня. Подпевая приемнику, что-то мурлыкал похожий на бомжа водитель Марио, согласившийся за сто долларов отвезти нас и велосипеды в Порторосо.
— Уна фортива лагрима… — гнусавил потомок сицилийских мафиози.
Я прислушался и ушам своим не поверил: фальшивя и не попадая в ритм, Марио тем не менее подпевал не какой-нибудь дешевой попсе из дорожного радио, а полной драматизма оперной арии, звучащей в приемнике.
— Это как же следовало понимать? Да не сон ли это пригрезился моему утомленному сознанию? — взывал я к разуму.
И разум ответил.
— Нет, брат Аркадий, — шепнул он. — Это не сон и не галлюцинации. Это такой мир, где божественная музыка вживую звучит на убогих улочках, где красавицы зевают, не прикрывая рта, а босяк-водитель без напряжения и позы, в свое удовольствие шпарит душераздирающие арии из опер. Такой мир, такая жизнь, такое, брат Аркадий, караоке.
— Ма-ама-а!.. — рыдало в приемнике бельканто.
— Ма-ама-а! — фальшиво вторил ему Марио.
Вспомнил и я свою больную, старенькую матушку, которая давно не получала от меня вестей.
Как же она, должно быть, волнуется о единственном сыне, а я — свинья!..
В воображении я на секунду воспарил над дорогой, темнеющим морем, закатным солнцем. Увидел себя в центре картины и маму где-то далеко-далеко, и покаянная слеза выкатилась из бесстыжих сыновних глаз.
Полгода спустя по телевизору услышал запомнившуюся мне арию и позвонил Юре Мамину, который про музыку знает все.
— «Уна фортива лагрима…» — напел я. — Можешь сказать, что это?
Юра хохотнул от моего итальянского.
— Это «Любовный напиток» Доницетти, — сказал он. — Ария Неморино из второго акта.
— Опера?
— Опера, естественно. А тебе зачем?
Я рассказал про дорогу в Орландо, про Марио, про маму и свои переживания. Юра хохотал, как сумасшедший.
— Это не та «ма-ама», которая у нас «мама», — рыдал он от смеха. — Итальянское «ма амор» означает «моя любовь». Если хочешь знать, это вообще ария счастливейшего человека, который поет о том, что любит и любим, балда ты!
А я-то пережил минуты такого душевного оргазма. Столько передумал и прочувствовал…
— Какое же это счастье быть невеждой!
Проскочив Мессинский пролив, отшвартовались в большой комфортабельной марине, где долго бродили по бонам в безуспешных поисках кассы. Вместо кассы нашли голландца по имени Людвиг, сообщившего, что марина находится на территории офицерской школы, принадлежит Министерству обороны Италии и поэтому бесплатная. Вот радость! Сию же минуту между нами и Людвигом вспыхнула настоящая морская дружба. В процессе братания к дружественному застолью в местном ресторане, которое размашисто финансировали Саня и Мишаня, присоединился и итальянец Фабио, и еще несколько человек, чьи имена и национальность память не сохранила. А вот Людвиг оказался той же группы крови, что и его соотечественники Ян и Хан, поразившие нас радушием в Амстердаме. В миру Людвиг служил редактором журнала о яхтах, теперь же пробирался на родину на деревянном моторном вельботе, который по дешевке купил где-то в Греции. Без самоотлива и палубы, этот вельбот очень напоминал наши соломбальские Дори и был практически открытой лодкой, над которой Людвиг натянул кусок парусины, защищающий от брызг. Вода в бурдюке, койка на банке. Отопление и свет обеспечивала керосиновая лампа. Из предметов комфорта — химический горшок под койкой. И вот на этом судне Людвиг в одиночку двигался на встречу с осенней, штормовой Атлантикой.
— «Настоящий моряк», — скептически скривился Президент, убежденный противник яхтенного экстрима.
Людвиг иронию не понял и оставался радушным добряком. Узнав, что у нас проблемы с греческими картами, сказал: «There is an idea» — и на минуту исчез. Появился с увесистой книгой «Альманах-справочник греческих вод».
— Презент, — сказал Людвиг, протягивая книгу.
Неотразимые голландцы окончательно (и теперь уже навсегда) покорили мое сердце.
На следующий день, бегая по гавани в поисках долгосрочного прогноза по Адриатике, я снова встретил Людвига. «Дафния», готовая к переходу в Грецию, стояла «под парами», экипаж ждал команды капитана, а капитан, то есть я, без прогноза отказывался выходить. Едва ли Людвиг понял, зачем мне прогноз на такой ничтожно короткий, с его точки зрения, переход, но, как истинный голландец, не вникая в подробности, взял за руку и повел на дальние боны. Там из шикарного катера выглянул пожилой и очень важный на вид господин, с которым Людвиг залопотал на английском, после чего «пожилой» вытащил мобильник и принялся колдовать с кнопками. Затем (о чудо!) на моих глазах на экране устройства отпечатался подробный почасовой прогноз на Ионическое море и южную Адриатику плюс метеокарты. Точно помню, что у меня во рту пересохло от изумления и зависти. Боже праведный, в сладком заоблачном сне не привидится счастье обладания подобным телефоном — с Интернетом и цветным экраном! Мог ли я тогда предположить, что не пройдет и трех лет и у меня будет такой же и даже лучше? Вот ведь в каком замечательном направлении и с каким темпом покатилось колесо цивилизации! Хорошо помню, что мой первый номер телефона был «три-тридцать, два звонка», — именно эту фразу надо было сказать барышне-телефонистке, чтобы позвонить в дом моего детства. Как же много лет я живу на белом свете! На моей памяти исчезли примусы, керосинки, угольные утюги и стиральные доски. Появились телевизоры, холодильники, компьютеры, и вот дошло до мобильников.
Известно, что у нас, обывателей, свой отсчет исторических эпох и этапов. Как ни надрывалась всемогущая советская пропаганда, объявляя пришествие эпохи «развитого социализма», для моей жизнелюбивой матушки это были годы, когда она сшила новое пальто с чернобуркой, а «исторические решения» очередного съезда мамуля в упор не видела. Так было. Современники Реформации едва ли подозревали о величии времени, в котором живут, радуясь восхитительной новинке — часам с кукушкой. А какая культурная галактика сотворена топ-новинкой Средневековья — гусиным пером? Возникновение военно-политических блоков совпало с эпохой граммофонов. Распад империй — с исчезновением корсетов… И сегодня, когда в смертельном бою рубятся политические харизматики за право застолбить наше время своими именами — это пустая трата сил и средств! — пришла эпоха мобильников, не оставив этим честолюбцам ни малейшего шанса.
Я списал с телефона прогноз, раскланялся с «пожилым», обнялся с Людвигом, обещая вернуть книгу почтой, и возвратился на «Дафнию».
Вышли в море в этот же вечер и курсом 109 легли на остров Кефалония. К ночи, точно по прогнозу, задуло 6 метров с севера, и мы, распушив все паруса, помчались по двухметровой зыби, как птицы.
Наша уборщица Зоя убирала кое-как, из-за чего быстро растеряла клиентуру и из долгов не вылезала. Живя в затруханной коммуналке, непутевая Зоя мечтала почему-то не об отдельной квартире, а о собственном острове в океанских тропиках.
— Так, чтобы вилла стояла прямо на берегу. А еще парк с бассейном, теннисный корт и конюшня, — закатывая глаза, вздыхала Зоя. — А у причала яхта…
За исключением конюшни Мишаня полностью осуществил заветную мечту ленивой уборщицы. Правда, Мишанин остров находился не в тропиках, а на карельской речушке, но виллы, парки и бассейны он возвел настоящие. Возвел, окинул взглядом воплощенную мечту и… мысли о бренности и вечности накатились на Мишаню со страшной силой. И стало ему грустно.
Так примерно, в моем представлении, ступил бизнесмен Мишаня на зыбкую тропу духовных исканий. Я же узнал о существовании Создателя чуть раньше да еще пролистал пару брошюр религиозных философов и потому разглагольствовал с подвахтенным о вечности как апостол с неофитом. Бердяев, Чаадаев, Розанов, Лосев… Долгие часы совместной вахты по дороге в Грецию мы чесали языками, тревожа души мыслителей прошлого. Саня же время от времени вторгался в наши философские бдения бесцеремонными комментариями.
— Ну и херню же вы несете, Аркадий! — заявлял он, лежа на своем диване.
Я высокомерно усмехался, но Саня не комплексовал.
— Если вы такой умный, то скажите: в каком году было Мессинское землетрясение? — срезал он меня. И радостно констатировал: — Не знаете!
К моменту появления на «Дафнии» Саня уже объездил весь мир и осмотрел все знаменитые памятники цивилизации. При этом, относясь к туризму со школярской дотошностью и обладая уникальной памятью, он добросовестно запомнил все лекции экскурсоводов и содержание путеводителей, в результате чего голова его была забита статистикой, историческими фактами и этнографическими подробностями из жизни народов мира. Мне, неучу, крыть было нечем, и Саня торжествовал:
— …Сколько жителей в Сицилии? Когда была Парижская коммуна? — размазывал он меня. — А почему курица гадит шариками, а корова лепешками?..
— Не знаю.
— Вот я и говорю: в дерьме не разбираетесь, а про Бердяева рассуждаете, — добивал меня Саня.
Капитанский авторитет трещал по швам. От окончательного позора меня спас (кто бы мог подумать!)… тунец.
Громкий треск раздался с кормы — принайтованный к релингу спиннинг строчил как пулемет, удилище дрожало. Мишаня закричал:
— Клюет!
Забыв о духовном противостоянии, мы бросились растравливать паруса.
Это был достойный противник. Полчаса он бился за жизнь, один против четырех. Мы же из добропорядочных петербургских обывателей в мгновение ока превратились в диких, плотоядных хищников с горящими глазами и раздувающимися от охотничьего азарта ноздрями.
Мишаня едва удерживал трепыхающегося на блесне тунца, остальные трое носились по яхте в поисках чего-нибудь, чем можно было бы затащить рыбину в кокпит. Подсачника в комплекте инструментов, естественно, не было — в руки попадались бесполезные ведра, кастрюли, плоскогубцы, консервные ножи… Стальной гак отыскался на дне трюма, и Мишаня начал осторожно подводить рыбину к транцу, где мы, сгрудившись, приготовились к борьбе. Мы приготовились к долгому единоборству, а тунец скончался естественной смертью: едва лишь увидел наши озверелые рожи, безучастно повис на леске и, как мокрая тряпка, плюхнулся на палубу кокпита.
— Трансмуральный инфаркт, — констатировал бывший хирург Мишаня, после чего борьба с тунцом переместилась за обеденный стол, и тут были свои герои.
После вскрытия и потрошения образовалось полное ведро мяса, из которого Саня приготовил великолепный рыбный плов, но поскольку холодильника на «Дафнии» не было, покончить с полной кастрюлей рыбы следовало быстро, «на рывок». Как мы ни старались, рывок растянулся на три дня. Мне бы выбросить остатки уже начавшего плесневеть тунца, но на ночь глядя не хотелось возиться с мытьем кастрюли. Я ушел спать, а утром возле кастрюли с тухлым пловом обнаружил Президента. В руках ложка, в глазах вечный вопрос провинившегося ребенка: «А что я такого сделал?»
— Нормальная жрачка, — неуверенно бормотал Президент.
Справедливости ради следует признать, что закаленный на казарменных кашах и столовских котлетах, холостяк Президент всю жизнь демонстрирует чудеса неприхотливости и выживаемости. Редкая помойная кошка соглашается доедать те беляши, которые он покупает в подозрительных ларьках возле метро. А Президент ест и нахваливает. Но это на берегу, рядом с аптеками, неотложками, больницами, да и с кладбищами, если на то пошло. А что, спрашивается, делать с отравленным членом команды в открытом море? Вцепившись в кастрюлю обеими руками, с криком: «Отравишься, старый дурень!» я тащил ее к себе. Президент упирался молча. Единоборство продолжилось бы, но, как ни крути, а я на семнадцать лет младше, и старости пришлось уступить — остатки плова полетели за борт.
— Голода не знаете, — сказал Президент, отдышавшись.
«Голода не знаете» — как послание из его, президентского, голодного, сиротского, детства ко всем нам, послевоенным, послеблокадным, непуганым, легкомысленным, праздным и беззаботным… «готовым еду выбрасывать».
Ответить нечего. Могу лишь повторить, что на вопрос: «Опасно ли хождение под парусом?» — уверенно отвечаю: «Нет», но погибнуть можно по тысяче причин и в любую минуту.
Ласковая синева моря. Солнце. Вахта не моя — развалился в полудреме.
Изнывающие от жары юнги упросили Президента остановиться для купания. Легли в дрейф, за корму вытравили плавающий конец, и Саня с Мишаней принялись раздеваться.
— Голые, нормально?
— Ради бога.
— А акулы тут не водятся?
— Водятся, — спокойно сообщил Президент, — но небольшие — для жизни угрозы не представляют, разве что откусят что-нибудь.
Ребята хохотнули и, сбросив трусы, попрыгали в воду. Блаженное затишье: «дети» резвятся в воде, отсвечивая розовыми задницами. «Старики» — в кокпите, греют лысины под солнышком. Шторм не налетит, молния не ударит, в небе ни облачка, ветерок попутный. Завтра Греция. В уме я прикинул расстояние, и получилось, что от Питера мы прошли больше четырех тысяч миль. Осталось миль семьсот или даже меньше. «С горки уже легче, — подумал я и похвалил себя: — Молодец, Аркашка, считай, что вокруг Европы проскочил без аварий и форс-мажоров. Может, это и есть вершина моей яхтенной карьеры? Триумф, можно сказать…»
Пока я таким образом отпускал себе комплименты, Саня и Мишаня нехотя возвращались в лодку. Едва переступили кормовой реллинг, как из воды вынырнул нереально огромный черный плавник и с гипнотизирующей неторопливостью пошел резать воду именно в том месте, где мгновение назад плескались юнги. Воображение пририсовало к плавнику тело, и величина его оказалась значительно крупней «Дафнии».
— Акула!
— Какая, к черту, акула — косатка.
Я представил себе, что было бы, выйди они на несколько мгновений позже, и в глазах потемнело.
Нечто подобное, видимо, пережил не только я — притихли все. Молчали как мышата, мимо которых прошла слоновья нога. Косатка между тем совершила циркуляцию и ушла на глубину. Как завороженные, мы проводили ее взглядом, выдохнули и без лишних слов разошлись выбирать шкоты.
Позже я разыскал несколько документальных свидетельств, описывающих нападение косаток на человека. Не все они выглядят правдоподобно, но в нашем-то варианте и нападать не требовалось — играючи махнул бы зверь двухтонным хвостиком, и… поминай, как звали и Саню, и Мишаню, и «Дафнию», и меня вместе с моим «триумфальным трансъевропейским вояжем». Молчи, капитан, и кайся… Сколько лет уговариваю себя не дразнить судьбу самодовольством: плююсь, стучу по дереву, на вопросы о здоровье отвечаю невнятным мычанием, а все равно «попадаю» на копеечном тщеславии.
Эту слабость в человеке хорошо понимали древние. Описано, что в Риме во время триумфальных шествий в колеснице, за спиной полководца-победителя, стоял раб и под грохот восторженных криков толпы не переставая нашептывал герою: «Не забывай: ты всего лишь человек».
По нынешним временам нелишним было бы оснастить такой механической говорилкой дорогие машины, например. Едет человек на миллионном «феррари», ловит на себе восхищенные взгляды окружающих и, наливаясь осознанием значительности собственной персоны, жмет на газ. Тут-то из динамика и раздается непочтительный хрипловатый голос: «Не надувайся, Вася, успокойся и сбрось газ — машина у тебя крутая, а сам ты чайник, и с эрекцией у тебя проблемы». Как много жизней сохранило бы подобное устройство.
А если бы такую штуку приделать к большому начальнику? К политику? К власть предержащему? Кто знает, скольких пышных глупостей удалось бы избежать? И вот еще вопрос: не от того ли столь бесславно кончили древние римляне, что обычай этот со временем был упразднен? Убрали мудрых рабов из хозяйских колесниц, и управляемая самодовольными дураками империя рухнула. Чем не версия?
Кстати о бренности: пока косатка давала мне уроки скромности, неподалеку, по другую сторону Пелопоннеса, в жестоком шторме погибал греческий паром. И погиб, о чем мы узнали, придя в Аргостолион.
В Аргостолионе пришвартовались рядом с отелем под названием «Olga», непосредственно у городской набережной, получив возможность «и людей посмотреть, и себя показать» практически не отходя от лодки.
Бутылка вина, арбуз, шахматная доска и мы, распластавшиеся рядом с яхтой на теплых камнях, — так выглядело наше лежбище в самом центре города. Сутки спустя мы уже в лицо узнавали жителей окрестных домов и экипажи яхт, приткнувшихся к набережной. Две греческие посудины, француз, возвращающийся в Марсель, тройка израильтян, перегонявших из Флориды старую яхту, и супружеская пара американцев на «Своне» — крутые, стало быть. С полотенцами наперевес американцы по нескольку раз в день деловито семенили мимо нашего бивуака на пляж. Оба поджарые и загорелые. Легкие в движении, несмотря на преклонный возраст. Нам приветливо улыбались пластиковыми ртами. Кем бы могли быть эти бодрячки? Почему-то мы решили, что янки — отставной банкир с супругой.
— Моонинг, сэр.
Сближение произошло на почве вечного дефицита карт, среди которых у нас не было «подхода к Коринфу». Мы с Саней обратились к «банкиру», резонно полагая, что у американцев, возвращающихся на родину, греческие карты уже «отстрелялись». «Банкир» ответил широкой улыбкой и, пригласив на борт, разложил отличные американские карты. Обалдев от такого ценного подарка, я рассыпался в благодарностях, которые «банкир» с удовольствием выслушал, согласно кивая головой, после чего запросил за каждый лист по двадцать долларов.
— Однако!
— А вы как думали, — ухмыльнулся Саня, отсчитывая деньги. — Сами сказали — «банкир», значит, деловой человек.
— А яхтенное братство?
— Перетопчетесь. Никакого братства в бизнесе нет и быть не может. Есть маржа, сальдо, бульдо, налоги и доход.
Сане следовало верить.
Было так, что весной, еще за два года до путешествия, мы с Саней жили в хельсинкском яхт-клубе HSK. Спали на «Дафнии», готовя ее к переходу в Питер. Уработавшись за день, вечером по безлюдному клубу ковыляли в душевую мимо разукомплектованных лодок, стоящих на берегу, — кильблоки, лестницы, цепи, бочки, инструмент…
— Какие классные вещи выбрасывают финны, — удивлялся Саня, оценивающим взглядом сканируя пространство.
— Не выбрасывают, а оставляют до утра. Завтра продолжат работу.
Саня с недоверием покачал головой:
— Считаете, что хорошую краску так просто оставили на земле?
— Конечно.
— И цепь отличная. Я бы забрал…
— Зачем нам цепь?
— Ну уж подвесник-то точно выбросили… — Саня притормозил возле лежащего на асфальте подвесного мотора. — Я бы взял… сколько он весит, как думаете?
И так до самой душевой Саня проходил как сквозь строй соблазнов, от которых я отрывал его буквально силой.
В пустой душевой — новые испытания: тут одежда, и спортинвентарь, брошенные молодыми шверботниками, которые, помывшись, раскидали шмотки и разбежались по домам до утра. Особое Санино внимание привлек спасжилет.
— Зажрались финны, такие вещи выбрасывают, — завел свою песню Саня, разглядывая жилет.
Я бросился на жилет, как Александр Матросов на амбразуру, убеждая Саню в том, что у простаков финнов такие идиотские порядки: ничего не запирается! И никто в клубе не тащит чужое барахло! Кажется, даже что-то про стыд и порядочность блеял.
На «Дафнию» возвращались уже в темноте, но знакомый подвесник не ускользнул от Саниного взгляда.
— Все-таки я бы этот двигатель прихватил, — вздохнул он. — Жалко, руки заняты.
Я бросил взгляд на Санины руки и ахнул, увидев тот самый спасжилет, который «зажравшиеся финны выбрасывают на помойку».
— Ты же миллионер, Санечка! — простонал я.
— Потому и миллионер, — назидательно заметил Саня. — К вашему сведению, Аркаша, еще Генри Форд говорил, что первый миллион не бывает праведным. — Подумал и добавил с грустью: — Второй, впрочем, тоже. Это уже не Форд, это я вам говорю, можете мне поверить.
— А третий?
Саня только вздохнул и повторил:
— Можете мне поверить.
Я сразу поверил и до сих пор во всем, что касается отечественного бизнеса, целиком полагаюсь на Санин авторитет.
А жилет, который он «спас от помойки», до сих пор исправно служит на «Дафнии».
На третий день вышли из Аргостолиона, обогнули остров Кефалония и курсом 98 легли в направлении Коринфа. Саня, уже обученный вести прокладку, уверенно нанес на карте место и вместе с картой подсел ко мне.
— Вот вы все знаете, Аркадий, тогда скажите: тут на карте остров, написано Итака, это тот самый?
— Наверное, тот самый.
— Где Одиссей?
— Где Одиссей.
Саня заволновался.
— Может, зайдем?
— Двое суток потеряем, — буркнул Президент. — Нечего там смотреть, вон он торчит…
— Где? — Саня схватил бинокль и впился взглядом в полоску земли на горизонте.
Смотрел долго. Что-то виделось ему в туманных очертаниях далекого берега, что-то вспоминалось… Детство. Учебник истории с фигурами греческих героев, похожих на чемпионов бодибилдинга, — отрыжка нашего почти классического образования.
Позже я открыл уже забытого Гомера, глянул и поразился той кровавой бане, которая предстала передо мной, уже не ребенком. Горы трупов, море крови вперемежку с эротикой: нимфы, волшебницы, распутные царские дочки, прижившие от Одиссея кучу детей. А сколько врагов порубил наш герой, не считая полторы сотни Пенелопиных женихов! В общем, есть где разгуляться воображению десятилетних лодырей. И все это тут, «на траверзе», как написано в навигационном журнале «Дафнии»: Итака… Коринф… Кефалония… Афины… Пирей!.. — каждое слово, как удар колокола.
Вздрогнут ли сердца внуков, когда они на навороченных яхтах будущего поплывут греческими шхерами? Будут ли они, как мы — четверо взрослых циников, волнуясь, пялиться на далекую полоску земли под названием Итака? Кажется, Саня даже прослезился. Вот вам и маржа.
В узком Коринфском канале суда идут гуськом друг за другом, как утята за матерью. И мы в своем ряду дисциплинированно шли за скучной задницей какого-то парохода. Саня и Мишаня рулили, и видно было, что ребята «попали», что яхтенный вирус внедрился и, стало быть, уже мечтают о мысе Горн и ревущих сороковых, как это обычно бывает после первой сотни миль, пройденных в море.
— А в кругосветку на такой яхте можно пойти?
— Можно, но не нужно, — отозвался Президент.
— Маленькая?
Президент завел свою обычную песню о том, что мореходность от размера не зависит, но и это не единственное условие для кругосветки…
— А что еще? — поинтересовались юнги, и полился привычный нескончаемый «треп хорошей погоды» о том, как славно было бы пуститься всем вместе через океан. И что для этого нужно? И где это взять? И сколько стоит?.. Под эти несбыточные фантазии старушка «Дафния» неторопливо клевала носом на эгейской волне, приближаясь к Афинам.
Потом мы прощались на бонах марины Вулигмени. Саня и Мишаня улетали в Петербург, а мы с Президентом короткими перебежками, от острова к острову, направились к Родосу.
Пока неторопливо шли к острову Китнос, задуло с севера. Наш ветроуказатель давно уже не работал, и только отдав якорь в глубокой, хорошо закрытой с северо-востока бухте Мериха, мы узнали, что сифонит двадцать метров. Следом за нами в гавань набежало довольно много яхт, в бухте зазвучала немецкая и английская речь. В общем гомоне чей-то голос вдруг отчетливо прокричал: «Эдик, мать твою!.. Держи конец!»
— Свои!
Как загипнотизированные кролики, не сговариваясь, мы с Президентом пошли на родной матерок.
Первой российской яхтой, которую мы встретили за пять месяцев плавания, оказался краснодеревый польский иол «Конрад 45», обезображенный самопальной достройкой. История не сохранила имени человека, в чьей голове возникла идея «улучшить» «Конрад», очевидно, что это был крупный идиот. Классический красавец работы дизайнера Геринга, из махагони на дубовом наборе, под тиковой палубой, «Конрад» был иконой крейсерского яхтинга семидесятых-восьмидесятых годов. Перед нами же предстала яхта с уродливо надстроенным бортом. Мало того, к ахтерпику изувеченного красавца было приколочено некое подобие рубки, выполненное в эстетике кухонной табуретки. Вместе все это выглядело так, как если бы к «мерседесу» приварили крылья от старого трактора, а чтобы абсурд от очевидного варварства был полный, на транце яхты было размашисто начертано имя «Триумф». Тьфу!
Вопреки ожиданиям, экипажем поруганного красавца оказались два прелестных молодых лоботряса — служащие российской чартерной компании Эдик и Рома, перегонявшие «Триумф» из Хорватии на зимнюю стоянку к турецким киприотам.
О, молодость! О, жеребячья радость свободного бродяжничества по морям и странам! Есть же такие счастливцы. За годы работы на фирме соотечественники, не заморачиваясь, «выдолбили» все европейские языки, а из карт у мореходов был лишь один миллионник, так что с навигацией они тоже не заморачивались — ходили на глазок, не ведая страха и сомнений. В таком режиме ребята облазили все закоулки Средиземноморья, о чем и поведали во время дружеского застолья в местной таверне. Да еще и наболтали кучу полезных советов и рекомендаций по нашему дальнейшему маршруту, а знали Рома и Эдик все на свете. На каком острове, какая бухта и как в нее заходить. Где отдавать якорь, а где привязываться к стенке. В каком створе слабый огонь, а где вообще не горит. Притом что друзья-мореходы по памяти выстреливали координаты бухт, направления фарватеров в градусах и цены стоянок в любой валюте.
Продолжилось застолье на «Дафнии», потом на «Триумфе», где ребята вытащили гитару. Мы с Президентом заскучали, ожидая пьяное бренчание, но Рома вполне профессионально сыграл сложный этюд из испанской классики.
— Откуда такие таланты?
— Сам научился, — сказал Рома. Потом признался, что преследует еще одну цель — научиться пальцем пробивать консервную банку. Показал упражнение. — Сможешь так?
Уже крепко выпивший, я попробовал: чуть не сломал палец и вместе с болью испытал разочарование.
— Это ничего, — успокоил Рома. — У тебя другие таланты.
Я вспомнил, что умею шевелить ушами, каждым в отдельности. Показал, сорвав аплодисменты. Президент добавил рассказами о том, какой я крутой сценарист, но видно было, что уши произвели на Рому и Эдика большее впечатление, чем названия моих картин.
Время от времени к «Триумфу» подходили многочисленные клиенты наших новых друзей, с которыми Рома и Эдик трещали то на немецком, то на испанском, то еще черт знает на каком языке. Иногда, покидая нас на несколько минут, бегали на берег утрясать с назойливыми клиентами их бесконечные проблемы. Возвращались раздраженные.
— Какие же они придурки!
— Кто?
— Гансики. — Гансиками Рома и Эдик называли клиентов и вообще всех иностранцев. — Тупые и прижимистые!
— Не все, допустим, — робко возразил Президент.
— Все, — отмахнулся Рома, рассказывая, как гансики достают их чартерную компанию своими «мудацкими» проблемами, идиотством, занудством, скупостью и «полным непониманием элементарных вещей».
— Согласен? — спросил он меня.
И вот оно, предательство: напившись, в приступе жлобской солидарности я забыл о Яне и Хане. Предал Маркуса и Людвига и незабываемую Викторию Гарсия с Мальорки, которую обещал чтить до конца дней. Сказал: «Согласен» и не поперхнулся. Не ушел, не возмутился, не покинул застолье, оскорбленный несправедливыми оговорами. Не сказал гневных слов, не дал отповедь.
— …Тупые! — утверждал Рома, а я смеялся, отпуская ироничные комментарии по поводу ИХ чистоплюйства, занудства, расчетливости, ИХ либерализма, ИХ прав человека и «прочих идиотских политкорректностей». То есть бессовестно участвовал в этих «холопских пересудах в людской», где дворня обсуждает глупую барскую жизнь, смеясь над тем, как господа играют на «фортепьянах», чистят зубы и сюсюкают с детьми. — Нам бы их заботы.
Кончилось застолье пением частушек и купанием в ночных водах бухты Мериха. Как добрался до ящика, не помню.
Утром вышел из яхты, щелкая зубами от похмельного озноба. Новые друзья готовились уходить, притом что ветер не стих. По бухте гуляла отраженная волна и свистело с еще большей силой, чем вчера.
— Уходите?
— А хрен ли тут делать? — весело отозвался Рома, распечатывая паруса.
Работая, он время от времени прикладывался к бутылке вискаря, закусывая сигаретой, — откуда здоровье берется?
— Похмелись, — сказал Рома, бросая мне недопитый флакон.
Пластиковая бутылка не долетела, ударившись о ванту, и закачалась под бортом «Триумфа». Я полез было за отпорником, но Рома остановил.
— Не парься, там один глоток, — сказал он и плюнул в воду окурком.
— Неудобно…
— Неудобно полиэтиленом задницу подтирать, — философски заметил Рома. — Гансики приберут, они за это бабки получают.
Сквозь похмельную тошноту я с отвращением вспомнил свое вчерашнее предательство.
«Сейчас все ему скажу, — решил я. — Еще раз заведет свою песню про тупых гансиков, и я дам отпор. Скажу все, что думаю по этому поводу». Но Рома, как назло, молчал, сосредоточенно затягивая риф-штерты. Потом затарахтел двигатель. Эдик крикнул:
— Отдай конец!
Я отдал швартов, и «Триумф» пошел к выходу из бухты, навсегда увозя новых друзей, которым я так и не дал отпор.
— Потому что свои, — решил я. — Сказано — свое дерьмо не воняет.
«Потому что сам такой, — несогласно проскрипел внутренний голос. — Жлоб и плебей».
Разбойный свист послышался от уходящей яхты — в прощальном приветствии Эдик и Рома размахивали руками. Я тоже поднял руку и неожиданно для себя закричал:
— Они не тупые!
— Что? — не поняли на «Триумфе».
— Не тупые! — заорал я на всю бухту, но никто меня не услышал.
Через два часа ушли и мы, оставив бутылку и несколько окурков, плавающих на месте нашей русской стоянки.
Еще только Родос начал выплывать из-за горизонта, как прозвучал телефонный звонок:
— Дядюшка, вы где?
— Андрюшечка, миленький!..
Племянник Андрюша, готовый сменить Президента, уже поджидал нас на острове. На подходе к форту Святого Николая срубили стаксель и под двигателем зашли в бухту.
Замечено, что с возрастом вместе с маразмом и склерозом приходит желание поучать и проповедовать. Хочется сообщить детям что-то важное, существенное, самое-самое главное, и чтобы они с благодарностью внимали. Признаюсь в этом как человек, доживший до преклонных лет и уже убедившийся, что лучшая роль, на которую в глазах молодежи может претендовать долгожитель, — это роль «милого старикашки». Остальные вакансии — бесславное маневрирование между «глупым стариком» и «старым мудаком». Так что «не кроши батон, дедушка, а лучше помоги материально», если можешь. И выражайся коротко — дети спешат.
Понимая, что в моем распоряжении лишь несколько секунд, шепчу заветные слова: «Ходи на яхте, сынок, — будешь счастлив». Андрюша услышал этот робкий «голос судьбы», и вот он уже ждет нас на пирсе Родоса и принимает швартовы. Потом тащит на «Дафнию» свои пожитки и, кажется, действительно совершенно счастлив — значит, получилось. Обнимаясь, я попадаю носом как раз под мышку почти двухметрового «ребенка».
Расслабиться не дают местные администраторы: гоняют нас с места на место. А вот и дождь…
На самом деле в довольно большой бухте Мандраки совершенно негде швартоваться. Все места у стенки заняты редкого уродства прогулочными посудинами, на которых, выдавая эти корыта за яхты, местные ловкачи катают простодушных курортников. Пара гостевых бонов забиты до предела так, что прислониться некуда. Хорошо, что мы маленькие и осадка всего метр двадцать — пристроились в торце бона среди мелкосидящих катеров, растянулись на веревках и наконец пошли в город предаваться туристским удовольствиям.
Андрюша поскучнел. Идя по старому городу, вдруг сказал:
— Надоело.
— Что?
— Все это… — кивнул на улицу, заполненную туристами.
Я удивился:
— Ты бывал на Родосе?
— Никогда в жизни, но такое ощущение, что знаю каждый переулок. Вон за тем углом наверняка будет шаверма и сувенирная лавка с открытками и майками «Ай лав Родос».
Свернули. Вместо шавермы оказалась пиццерия, остальное — как пророчествовал Андрюша: сувениры, кружки, майки и магнитные цеплялки на холодильник «Ай лав Родос».
— Глобализация?
— Глобализация.
Разомлевшие от бессюжетной жизни, «дети глобализации» начинают скучать, едва выпрыгнув из памперсов. Ну, поели в ресторанчике, ну, купили сувениры, ну, погуляли по набережной… Андрюша как будто внес бациллу скепсиса в здоровый организм экипажа «Дафнии». Стало скучно, и мы, не вникая в прогноз, ушли на Кипр, откуда Президент должен был улетать в Петербург.
Вообще-то, прогноз у нас был: греческий «Навтекс» твердо обещал двенадцать метров с запада. А мы получили ночную грозу с дождем и ветром с юго-востока. То есть чистый мордотык, и такой силы, что в темноте дважды поймали волну, которая накрыла нас с головой. Вода полилась из щелей тряпочного тента и заплескалась на дне, не желая уходить через закрытые шпигаты. И тут, презрев закон Архимеда и забыв наши с Президентом споры, я полез открывать эти чертовы вентили. Ничего глупей нельзя было придумать: через открывшиеся шпигаты, которые были ниже ватерлинии, вода тотчас стала выплескиваться на палубу и стекать в машинное отделение. Фундамент двигателя и резинка сейл-драйва целиком ушли под воду. Заработала автоматическая помпа. Тревожный звук ее смешался со свистом ветра, небесным громом и скрипом старушки «Дафнии», падающей с волны на волну. Что делать? Президент, как всегда, невозмутим. Андрюше и вовсе не до моих проблем: он, получив долгожданный экшн, как раз переживал адаптацию к морю, то есть в полном штормовом снаряжении «травил», свесившись за борт. Надо было что-то решать. Единственный обозначенный на карте порт-убежище — турецкий Каш в двадцати милях северней курса. На карте значились почта, госпиталь и стоянка. Делать нечего: крутанул руль, и настало счастье — попутная волна прекратила стучать о яхту. Полным бакштагом «Дафния» покатилась, как с горки, к турецкому берегу. На рассвете подняли гостевой турецкий флаг, предусмотрительно купленный на Родосе, и с первыми лучами солнца зашли в бухту Каш, где нас приняли как родных. Местный харбор-мастер услужливо притащил электрический адаптер, сам таскал водяной шланг и вообще выглядел не начальником, а учтивым помощником, пока… не бросил взгляд на наш гостевой флаг.
— Нот гут, — внезапно помрачнев, сказал мастер и потребовал снять флажок.
Выяснилось, что флаг, купленный на Родосе, был глумливой пародией на настоящий турецкий флаг, в котором полумесяц и звезда находятся на строго определенном расстоянии друг от друга. В нашем же варианте канон был нарушен, и звезда располагалась не в том месте. Разгневанный мастер не сомневался, что это происки «грязных греков», не упускающих случая поиздеваться над ненавистными соседями-турками, и разразился горячим монологом, из которого я понимал только многочисленные «фак» и «грек». Пришлось срочно бежать в магазин покупать аутентичный вариант.
Вопрос, таким образом, исчерпался, но тень скандала, брошенная на нас оскорбленными хозяевами бухты, напомнила, что мы находимся «в зоне межнационального конфликта», выражаясь деликатным языком газет. А если по-простому, то, швартуясь в Турции, про греков не болтай — такое правило.
Строго говоря, ни один народ не обязан любить другой народ, и нечему тут удивляться. Не удивляемся же мы собаке, бегущей за несчастным котенком. Ну не любит она кошек, а почему — этого несмышленому псу знать не положено. Он и не знает.
Зато у нас, «венцов творения», в вопросе взаимной ненависти полная ясность: все причинно-следственные связи прослежены, описаны и внесены в анналы истории, чтобы народы, не дай бог, не забыли, за что надо ненавидеть соседа.
Русские татар — за оскорбление игом. Украинцы русских — за разгон Сечи, а поляки — за унизительные разделы, отказываясь при этом признаваться в зверской расправе над нашим Сусаниным. Армяне турок — за геноцид. Турки греков, греки албанцев, албанцы сербов, сербы немцев, немцы французов… и далее везде (читай историю). Воистину векселя по старым национальным обидам не имеют срока давности. Поводом же для нелюбви может служить что угодно, и даже оскорбительная статистика, согласно которой, например, за освобождение Франции от фашистов американцев погибло больше, чем самих французов. Дураку ясно, что не может французский патриот простить Дяде Сэму такую подлянку, притом что право с триумфом вступить в освобожденный Париж Эйзенхауэр уступил французской армии. Не ведали простаки янки, что оскорбление благородством самое тяжкое из всех мыслимых оскорблений.
Неразрешенным остается вопрос, как вписаться в сей гармоничный театр взаимных ненавистей нам, беспринципным, безродным и неохваченным благородным гневом? Стыдно признаться, что за долгие свои годы ни я, ни Президент, ни тем более юный Андрюша так и не придумали, кого не любить и за что. То есть умом, конечно, понимаем, что вокруг враги, поскольку газеты читаем, но неотзывчивое сердце молчит, не реагирует, не кипит негодованием. Вот беда.
Специалисты утверждают, что это от неразвитого чувства национального достоинства (читай — гордости). Остается развести руками и признать, что, как ни напрягайся, в желании испытать чувство гордости за Пушкина, Толстого или Менделеева, а вместо гордости все получается сострадание — ушли гении, в самом страшном сне не помышлявшие, что с их именами на знаменах спесивая чернь будет растить в себе угрюмую ненависть.
Весь переход до Кипра шли под генакером, подрабатывая двигателем, поскольку попутный вестовый ветерок дул еле-еле. В итоге жалкие сто двадцать миль до Пафоса тащились почти тридцать пять часов и швартовались в полной темноте, первый раз используя новую фару, подаренную Саней в Палермо. Спасибо, друг!
Клубный матрос помог нам протиснуться между яхтами к западной стенке гавани, радуя тем, что выделил последнее свободное местечко — и тебе спасибо, безымянный товарищ!
Президент сделал свою последнюю тарабарскую запись в навигационном журнале: Od… Go… мили, градусы, часы, минуты… Описал и вырубился до утра.
На следующий день команда поехала в город за билетом для Президента, а я остался наслаждаться одиночеством. Чистое небо. Закатное солнышко. Где-то ритмично, как метроном, звенит бьющийся о мачту фал. Лодки стоят по-военно-морскому, растянувшись между отданными якорями и стенкой.
Первым появился звук — с юга зашелестело. Потом шелест усилился. Как колокольчики, зазвенели фалы. Шелест переходит в свист, заскрипели кранцы. Выхожу в кокпит и не верю глазам: сильнейший ветер сифонит от берега, раскачивая лодки и сдувая водяную пыль с волновой толчеи, которой сразу же покрывается бухта. Природа точно с цепи сорвалась, и все это при чистом как слеза небе. Жестокий шквал дует в борта яхт, в результате ползут якоря, суда начинают наваливаться друг на друга, притом что вокруг ни души — будний день, хозяева спокойно отсиживаются по домам. С обеих сторон нашей крошки пришвартованы здоровенные посудины, сжимающие ее как в тисках. Заскрипели кранцы, на глазах превращаясь в плоские блины. Затрещали борта…
Стоящий рядом махина катер, наваливаясь на «Дафнию», казалось, сейчас раздавит ее в лепешку. Я забегал как ошпаренный, пытаясь вначале манипулировать кранцами, но скоро убедился, что никакие прокладки не помогут сдержать давление многотонного парохода. И тогда я полез на катер, рассчитывая подобрать якорную цепь, которая была отдана со слабиной. Увы, шпиль на катере оказался электрический, а сеть выключена. Кнопка сети в ходовой рубке, рубка заперта, ключ у хозяина, а самого хозяина — ищи-свищи.
«П…дец», — мелькнула страшная мысль.
Решение выпрыгнуло откуда-то из подсознания, а как оно там, в подсознании, оказалось, сам удивляюсь — ничего подобного в моей яхтенной практике не бывало. Еще толком не представляя, что буду делать, я помчался на «Дафнию» за веревками. И вот что я придумал, вернувшись на катер: двойным веревочным концом соединив звено якорной цепи с уткой, я ручкой от лебедки, пользуясь ею как воротом, начал скручивать веревку так, как это сделано в лучковой пиле. Конец натянулся струной и стал закручиваться диковинными барашками. Не зная, выдержит ли веревка нагрузку, я продолжал крутить, и вдруг (о счастье!) цепь медленно поползла в полуклюзе. Одно звено, потом второе, третье…
«Лишь бы якорь не сорвало», — думал я, орудуя ручкой.
Но якорь не пополз, и сплюснутые между «Дафнией» и катером кранцы постепенно начали раздуваться… Теперь уже, смело прыгая с лодки на лодку, я ослабил якорный конец яхты, на которую наваливалась «Дафния», и только после этого понял, что опасность миновала.
Вздох облегчения совпал с мертвой тишиной, внезапно наступившей в гавани. Вечерний бриз стих так, будто кто-то щелкнул выключателем вентилятора — в мгновение. А еще через минуту на набережной появились Андрюша с Президентом.
— Что это вы, дядюшка, такой красный? — поинтересовался «ребенок».
Я чуть не захлебнулся от возмущения:
— Ты еще спрашиваешь?! Я!.. Тут!.. Один!.. Пока вы там, в городе, прохлаждались!..
Андрюша и Президент лишь плечами пожимали в недоумении. Оказалось, что, находясь в городе, они даже не заметили шквала, а событием дня считали авиабилет в Россию, добытый для Президента. Так и остался мой подвиг неоцененным.
Президент улетел на следующий день, а сутки спустя ушли и мы с Андрюшей — перебрались в Лимасол, откуда через два дня стартовали в Израиль.
Штиль. Октябрьская жара. Больше суток идем под тарахтение двигателя. Вглядываемся в горизонт, пытаясь в береговой дымке увидеть хребет Кармель. Вместо гор вдали появляется темная точка. Через минуту точка увеличивается, превращаясь в военный катер. За кормой пенные буруны, зловеще поворачивается направленный на нас орудийный ствол.
В рации уже гремит чей-то требовательный голос.
— Номера паспортов, — переводит Андрюша.
Быстро достаем паспорта, и Андрюша начинает диктовать в микрофон имена, фамилии, серии…
Катер между тем выходит на траверз и в кабельтове от нас ложится параллельным курсом, давая понять, что назад хода нет.
— Откуда? Куда?.. — трещит рация.
Хорошо, что Андрюша легко общается на иврите. Орудие, однако, ни на секунду не отворачивается… Данные переданы, теперь, надо полагать, где-то на берегу, в серверах спецслужб, на экранах всплывают фото наших физиономий; выскакивают буквы, печатая непривычно звучащие для израильского уха имена. Девица в военной форме щелкает по клавишам компьютера. Кто-то отдает распоряжения. Вращается антенна, посылая в эфир команды… Шутка ли — работает военная машина державы площадью в четверть Ленинградской области! И ведь работает, что поразительно. Ощетинившись оружием, страна размером с пятак держит круговую оборону внутри полуторамиллиардного арабо-исламского мира. Из динамика радиостанции вместе с шипением эфира пробивается бодрая музычка.
«Они еще и поют», — думаю я.
В море тем временем напряженная тишина, только журчание двигателей идущих параллельными курсами «Дафнии» и катера. Мы смотрим на серый борт конвоя — с катера выглядывают головы в шлемах. И вдруг что-то меняется: задвигались фигуры на мостике, зловещий ствол орудия едет в сторону. Из-за него выглядывает фигура канонира с приветливо поднятой рукой. Рыкнув двигателями, катер закладывает вокруг «Дафнии» циркуляцию и направляется к берегу. С мостика нас приветствуют неуставными улыбками, а в рации раздается бодрый голос.
— Все в порядке… — переводит Андрюша.
— Что они сказали?
— Поздравили с праздником.
— Каким праздником? — не понял я.
— Новый год сегодня, дядюшка… — говорит Андрюша. — Рош Ха-Шана.
Быть не может! Вот так совпадение! Оказывается, мы подошли к Земле обетованной как раз в ветхозаветный (еврейский) Новый год. Стало быть, в Герцлейскую марину зашли спустя ровно пять тысяч семьсот шестьдесят один год с того момента, как Творец всего сущего завершил Сотворение мира — буквально минута в минуту. Землю и Солнце, скотов и гадов, как сказано в Библии, и птиц небесных создал Он, и человека слепил Он по образу своему, пока мы швартовались у гостевой стенки. Сотворив же все это, Всевышний глянул на дело рук Своих, и, удовлетворенный результатом, сказал Он, что «мир этот весьма хорош».
«Наши вкусы совпадают, Отче», — подумал я, привязывая последний швартов.
С Новым годом!