Примерно в полумиле от селения Ллиддвудд, рядом с Рстогской дорогой, которая переваливает через высокий склон горы Пен-и-пэлл, стоит одинокое большое здание — ферма Манс[1]. Имя это историческое: в былые времена ферма была резиденцией кальвинистского священника. Это странного вида и формы сооружение, расположенное в нескольких сотнях ярдов от Рстогской дороги, в настоящее время быстро ветшает и разрушается.
Со времени его постройки во второй половине прошлого столетия дом претерпел многие превратности судьбы. Вскоре после постройки хозяин покинул его для более удобного и менее претенциозного жилища, и Манс долгие годы стоял необитаемым. Некоторое время в нем жила мисс Карнот, по прозвищу «Галльская Сафо», потом его хозяином стал старик по фамилии Вильямс. Отвратительное убийство старика двумя его сыновьями было причиной нового запустения дома. После этого он довольно долго стоял необитаемым, что повлекло за собою неизбежные последствия: дом быстро пришел в ветхость и наполовину развалился. После смерти Вильямса дом стали обходить стороною. Стали поговаривать, что это «проклятое место», и молодежь из окрестных сел вкупе с природными силами сделали все от них зависящее, чтобы как можно быстрее разрушить его. Страх перед покойником Вильямсом сдерживал желание ллиддвуддских мальчишек ворваться внутрь заброшенного дома. Должно быть, поэтому они обратили особое внимание на его стены, крышу и все, что было можно повредить или сломать снаружи камнями и прочими метательными снарядами, которых летело в злосчастный дом тем больше, чем больше был страх перед ним. Эти знаки ненависти и суеверия особенно были заметны на окнах, где не осталось ни одного стекла; тем не менее снаряды регулярно поражали и увечили остатки старинных свинцовых переплетов в узких окнах. Крыша подвергалась столь же яростным атакам, и бесчисленные обломки черепицы, разбросанной вокруг дома, а также четыре или пять черных дыр, зияющих в крыше, свидетельствовали о силе метательных снарядов молодых ллиддвуддцев. Они облегчили доступ в дом стихиям: дождь и ветер свободно проникали в заброшенные комнаты и хозяйничали там по собственному усмотрению. Ветрам и дождям пришло на помощь Время. То мокрые от дождя, то высушенные ветром полы и обшивка коробились, то тут, то там трескались и в припадке ревматизма вырывались из объятий проржавевших гвоздей. Штукатурка в доме позеленела от мха и плесени; она медленно, кусок за куском, отваливалась от стен и потолка. Почему-то так случалось, что куски эти падали в самое тихое время суток и причем со страшным шумом и грохотом, — и этот шум давал каждый раз новую пищу суеверным слухам. Разговоры о том, что старый Вильямс с сыновьями осуждены снова и снова разыгрывать свою трагедию, до самого Страшного Суда, после каждого рухнувшего в Мансе куска штукатурки возобновлялись с новой силой.
Белые розы и причудливые вьющиеся растения, которыми мисс Карнот когда-то украсила стены здания, образовали роскошные заросли. Сначала они дотянулись до замшелой черепицы крыши, а потом, осторожно опустив свои гибкие грациозные плети в проломы и щели, постепенно заполнили мрачные, затканные паутиной, помещения дома. Бледные поганки расположились в подвалах, покрыв его скользкие кирпичи сплошной массой, а стенная золотянка растекалась по стенам и полу пятнами всех цветов и оттенков красного, желтого и коричневого. Тли и муравьи, жуки и моли, бесконечное число крылатых и ползучих тварей ежедневно находили себе приют и ночлег в разрушенных комнатах; за ними следовали во всевозрастающем количестве пятнистые жабы. Каждую весну в молчаливых, продуваемых сквозняками комнатах верхнего этажа вили свои гнезда ласточки, а летучие мыши и совы оспаривали друг у друга темные углы в комнатах нижнего этажа... Таково было состояние дома весною года от рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят седьмого.
Природа медленно и неуклонно завладевала старым Мансом. «Дом постепенно приходил в упадок»,— замечаем мы обычно в этих случаях: другие, более нетерпеливые, говаривали, что его разрушало Время «скоро и уверенно». «Конец его близок»,— утверждали они. Но они ошибались. До того как окончательно развалиться, Манс был предназначен еще раз послужить жилищем человеку.
О прибытии этого нового жителя в тихий Ллиддвудд не знал никто. Неожиданно, без всякого уведомления, он вынырнул в местечке — вылетел откуда-то из неизвестности, «оттуда», из большого мира и опустился в сельский мирок любопытства, подглядываний и сплетен. Он пал на Ллиддвудд, если можно сравнить, словно гром средь ясного неба: так неожиданно, из ниоткуда, из неизвестности, из ничего он появился. Правда, поговаривали, что кое-кто видел, как он приехал на станцию с лондонским поездом и прямо, без всяких колебаний, направился к старому Мансу, никому ни слова не сказав и даже знаком не объяснив, что он там собирается делать. Но тот же самый богатый сведениями источник — слухи — имел и вторую версию. Согласно ее, незнакомца увидели в первый раз, когда он с необычайной быстротой взобрался на крутой склон горы Пен-и-пэлл. Те же источники утверждают, что он не шел, а ехал — или летел — на чем-то; некоторым наблюдателям — из тех, кто потолковее — э т о показалось здорово похожим на сито; им же показалось, что влетело э т о в Манс через печную трубу...
Само собой разумеется, из всех слухов наибольшей верой пользовался первый. Однако странное поведение и необычный вид нового жителя Манса немало помог тому, что второму слуху тоже верили. Тем не менее, как бы он там ни появился, он был в доме — в этом никто не сомневался. Он пришел в Манс и стал с первого мая его хозяином. Утром этого дня его увидела там миссис Морган из Ллойд Джонса. Многие из Ллиддвудда, которых ее рассказы привели на склоны горы, увидели, что незнакомец работал... И прелюбопытным делом был он занят, надо сказать: забивал жестью пустые оконные впадины своего нового дома! «Делает слепым домик»,— так метко выразилась о его занятиях миссис Морган.
Новый хозяин Манса был человеком маленького роста с желтоватым, болезненным лицом. Он был облачен в твердые, плотно облегающие одежды из какой-то темной материи — мистер Парри Дейвис, сапожник, бился об заклад, что это не материя, а кожа. Его орлиный нос, тонкие тубы, высокие скулы и выдающийся подбородок были небольшими и очень изящными, но кости и мускулы лица были необычайно развиты, и лицо поражало своею необыкновенной худобой и усталым выражением.
То же выражение застыло в его глубоко запавших, горевших лихорадочным блеском, серых глазах, над которыми возвышался феноменально высокий и широкий лоб. Лоб больше, чем все остальное, привлекал внимание наблюдателя. Казалось, что он один превышает все вместе взятые размеры других частей его лица. Его высота, морщины и складки, сетка вен — все, казалось, было ненормально увеличено; а под невиданным лбом — глаза, горящие, словно огни в какой-нибудь пещере у подножия холма. Глаза настолько были необычны, что стоило взглянуть на них, как забывалось все остальное. Они придавали лицу незнакомца, довольно красивому, выражение почти нечеловеческое. Гладкие черные волосы, нечесаными прядями свисавшие на глаза, скорее усиливали, нежели смягчали это впечатление. Необыкновенную высоту лба подчеркивал необычный по форме череп гидроцефала. Мысль о чем-то сверхчеловеческом в облике незнакомца, мелькнувшая у наблюдателя, еще более подтверждалась, стоило только взглянуть на его виски. Артерии, пульсирующие там, были отчетливо — до самой мельчайшей — видны сквозь желтоватую кожу. Не удивительно, что, увидев такого человека, чрезмерно поэтичные натуры среди ллиддвуддских кельтов — а таковых было немало — охотно поверили, что он появился в их краях в решете.
Но еще больше сторонников теория волшебного появления незнакомца завоевала после того, как жители Ллиддвудда познакомились с его манерой поведения и образом жизни. Любопытные вскоре обнаружили, что почти во всем привычки нового хозяина Манса не только непохожи на их собственные, но и вообще, пожалуй, необъяснимы — с их точки зрения. Начать хотя бы с незначительного случая с Артуром Прайсом Вильямсом, личностью, известной во всех кэрнавонских кабаках своей обходительностью. Артур попытался однажды — на изысканнейшем кельтском и даже на не менее изысканном английском — вовлечь незнакомца в разговор относительно забитых в Мансе окон. Однако он потерпел полное поражение. Хитроумные предположения, прямые вопросы, предложения помощи, намеки на порядок, шутки, насмешки, оскорбления и, наконец, вызов на бой (который, правда, был выкрикнут весьма неуверенно из придорожных кустов) — все осталось без ответа. По-видимому, Артура просто не слышали... Метательные снаряды — даже это использовал Артур как средство знакомства — не произвели никакого впечатления, и собравшаяся толпа была вынуждена разойтись, ни удовлетворив любопытства, ни подтвердив подозрений.
Позже темная фигура незнакомца неожиданно показалась на горной дороге к Ллиддвудду. Он шел без шляпы, его шаг был такой широкий, а лицо такое решительное, что Артур Прайс Вильямс, узрев его через распахнутые двери кабачка «Свинья и Свистулька», струхнул не на шутку и прятался за печкой в кухне до тех пор, пока тот не прошел мимо. Дикий страх перекинулся в школу: выходившие в то время ученики бросились обратно в классы, словно листья, подхваченные ветром.
Ничего страшного, однако, не случилось. Незнакомец просто искал продуктовую лавку. Выйдя оттуда нагруженный пакетами, кульками, связками и черной бутылью, он с прежней скоростью возвратился в Манс. В лавке он просто называл то, что ему нужно — только названия продуктов, и никаких разъяснений, вежливости или требования. Можно было подумать, что он не слышал ни простодушных замечаний хозяина лавки о погоде, ни его попыток хоть что-нибудь узнать о своем покупателе. Тем не менее, он не был глухим, а прекрасно слышал каждое слово, если только оно имело прямое отношение к покупкам. Поэтому после его посещения лавки во все стороны полетели слухи о том, что хозяин Манса намерен избегать всякого общения с людьми — исключая, конечно, самого необходимого.
Так прошло несколько дней. Незнакомец жил все той же таинственной жизнью в разваливающемся доме пастора. Жил он по-прежнему один, без помощников и слуг, а спал, по общему мнению, на наспех сколоченных деревянных нарах. Он сам готовил себе пищу — а, возможно, питался всухомятку. Все эти обстоятельства, соединенные со старым преданием об отцеубийстве в Мансе, еще более углубили пропасть между вновь прибывшим и местным обществом. Теперь его самого стали избегать и теперь он стал жить действительно вдали от людей, чего, очевидно, и добивался.
Было единственное «но», которое отрицало последнюю гипотезу. С некоторых пор на старую ферму начали прибывать корзины с причудливо изогнутой стеклянной посудой, ящики с медными, бронзовыми и стальными инструментами, огромные мотки проволоки, разные приборы непонятного назначения из железа и огнеупорных глин, кувшины, бутыли, склянки — сосуды с черными и красными этикетками «яд»: гигантские тюки с книгами и рулоны картона, поднять которые было под силу разве только Гаргантюа. Все это непрерывным потоком привозилось в Ллиддвудд откуда-то издалека и предназначалось новому обитателю Манса.
Мистер Пью Джонс после долгого и внимательного изучения — по всей видимости китайских — надписей на этих посылках, все же выяснил, что незнакомец был «Мистер Моузес Небогипфель, Д-р Ф…[2], Чл. К. О...[3], СЗЖД[4]оплачено». Услышав о подобном имени, ллиддвуддцы — особенно та их часть, которая объяснялась на чистом кельтском языке — почувствовали, что их подозрения оправдываются. Все эти посылки, набитые не пригодными ни для одного доброго христианина предметами, внушали мысль о их дьявольском происхождении и назначении. Общество чувствовало при их виде смутный страх и откровенное любопытство. Последнее чувство чрезвычайно возросло после двух событий, одно из которых было необыкновенным, а второе, последовавшее за ним, было еще необыкновеннее. Подробный рассказ об этих событиях, произошедших в Мансе, и помещается ниже.
Первое из них случилось пятнадцатого мая, в среду,— в день, когда ллиддвуддские прихожане кальвинистской церкви отмечали какой-то свой ежегодный памятный день. По установившемуся уже обычаю прихожане соседних селений стекались толпами в Ллиддвудд. Праздник начался с молитв, потом на сцену выступили более материальные вещи. Тут появился пирог со сливой, и бутерброды, и чай с ромом; потом игры и заигрывания, и неизбежный мяч, и еще более неизбежные разговоры о политике. Около половины девятого вечера веселье стало убывать, а толпа редеть. К девяти многочисленные парочки и группы потянулись по холмистым Ллиддвуддской и Рстогской дорогам.
Стояла тихая теплая ночь: в такие ночи кажется глупой неблагодарностью к Небесам сидеть при свете ламп или газа. Не меньшая неблагодарность — спать в такие ночи. Небо над головой было глубокого синего цвета; оно как бы светилось изнутри, а на переливающейся темными волнами западной стороне небосклона загорелась золотым светом первая вечерняя звездочка. Чуть заметная заря на северо-северо-западе указывала место, с которого покинул Землю уходящий день.
Луна только что начала всходить, и ее бледный серп выглядывал из-за широкого плеча горного массива. На блеклом фоне восточной стороны неба вдали четко выступал черной одинокой громадой Манс. Было тихо-тихо. Такая ночь словно поглощает всякий шум: слышались только шорох шагов да негромкие голоса и смех идущих по дороге прихожан. Но тишину ночи нарушали не эти звуки — ее нарушал ровный непрерывный гул, который доносился из темного одинокого здания, застывшего на фоне восточного неба. Вдруг жужжание усилилось; шум его наполнил воздух, и яркие вспышки озарили темную окрестность. Все глаза с удивлением уставились на Манс.
Дом старого Вильямса уже не казался темной бесформенной громадиной — он был освещен. Он был переполнен светом. Свет прямо брызгал из него во все стороны. Из зияющих дыр в крыше, из трещин и щелей в черепице и кирпиче, из каждого пролома, который люди или природа пробили в этой разваливающейся скорлупе, лились потоки голубовато-белого света.
В его ослепительном сиянии померкла восходящая луна: ее диск приобрел зеленовато-серую окраску. Легкий туман, опустившийся в эту росистую ночь на землю, навис над бесцветным заревом легкой фиолетовой дымкой. В старом Мансе начался страшный шум, поднялась ужасная возня. А затем потрясенные зрители увидели, как сверкающие огнем проломы в крыше выбросили изнутри странный клубок переполошившихся созданий: ласточки, воробьи, совы, летучие мыши, окруженные тучами насекомых, — все вместе они представляли какое-то кошмарное облако.
Они долго кружились над черными слуховыми окнами и печными трубами; йотом это шумное дрожащее и колыхающееся облако стало редеть... И, наконец, они исчезли в темноте.
Тут все обратили внимание на то, что шум и грохот, так удивившие сначала, еще усилились, и в конце концов стали единственными звуками, которые были слышны по всей округе. Но оцепенение мало-помалу проходило: то здесь, то там послышались голоса; потом зазвучали шаги, и кучки рстогских жителей, отворачиваясь от слепящих огней Маиса, в глубокой задумчивости отправились восвояси.
Образованный читатель, очевидно, уже догадался, что необычайное явление, которое задало работу бесхитростным умам достойных жителей Рстога, было просто электричеством, установленным в Мансе. Правду говоря, эта последняя перемена в старом доме показалась им чрезвычайно странной. Подумать только: был дом как дом, разваливался потихоньку — и вдруг воскрес и, подобно Лазарю, даже прозрел! И с этого времени прирученная доктором сила днем и ночью освещала все закоулки быстро меняющего свой облик старого дома с заколоченными наглухо окнами. Бешеная энергия маленького человека в кожаных одеждах загнала в щели и трещины все, с помощью чего природа причудливыми узорами украшала разваливающийся дом. Корни ползучих растений и их листья, гнезда жаб, птичьи перья и яйца, паутина — все было вышвырнуто из Манса.
Электрические аппараты непрерывно жужжали среди рудиментарных остатков обшитой деревянными панелями столовой, в которой когда-то — в восемнадцатом еще веке — хозяин дома набожно читал утренние молитвы, а там, где он съедал свой праздничный обед, высился грязной кучей кокс. Очаг в пекарне был переделан в кузнечный горн, который фыркал и хрипел так, что оглушал всех прохожих. Раскаленный воздух, освещенный непрерывным заревом горна, заставлял добродушных, но воспитанных по Библии кельтских женщин бормотать про себя, когда они проходили мимо: «От кого несет углем и копотью, а изо рта у кого пышет огнь...»[5]. Мнение, которое добрые ллиддвуддцы и рстогцы составили обо всем происходящем в Мансе, состояло в следующем: в доме ко всем его прочим ужасам прибавился новый. Там поселился не кто иной, как левиафан. Он вроде бы спокойный, но временами становится ужасен...
А в Манс всевозрастающим потоком шли все новые и новые грузы. Прибывали ящики с оборудованием, медные отливки огромных размеров, чушки олова, бочки, корзины и тюки с бесконечным количеством предметов. Их размещение требовало места — ив жертву приносились наиболее легко разрушаемые части постройки; перекладины, балки и настил верхнего этажа были без всякого сожаления спилены неутомимым ученым. Они пошли на полки и настилы, которые заняли все пространство дома — сверху донизу. Наиболее крепкие доски пошли для грубо сколоченного широкого стола, на котором день ото дня росли кипы и пачки расчетов и чертежей. Все свои усилия доктор, наверное, сосредоточил на чертежах, остальное в его жизни было подчинено этой цели. На листы бумаги ложились странно изогнутые линии. Плоскости, профили, сечения по поверхности и в пространстве — все это опытная рука Небогипфеля с помощью чертежных инструментов быстро набрасывала на бумаге, покрывая ее ярд за ярдом. Некоторые из этих сложных чертежей он отправил в Лондон. Вскоре они вернулись обратно — уже в форме частей какой-то машины, выполненных из бронзы и слоновой кости, никеля и красного дерева. По некоторым чертежам он сам изготовлял массивные деревянные или металлические модели. Иногда он отливал их в формах, но чаще тщательно выпиливал из заготовок. В последнем случае он употреблял стальную дисковую пилу с напыленным на зубья алмазным порошком. Он разгонял ее паровой машиной и специальным механизмом до невообразимых скоростей. Эта пила больше, чем все остальное, вселяла в ллиддвуддцев уверенность в том, что доктор — преступник и колдун. Да и как подумаешь иначе, если не раз в полночь (а он работал и по ночам: ему-то не нужно было солнце) жители окрестных деревень и местечек вскакивали со своих постелей, слыша раздирающий душу визг. Пила издавала высокий звук, похожий на крик раненого; казалось, она протестует в этом отчаянном крике, захлебываясь и затихая на мгновение, чтобы перевести дух и набраться сил для нового протеста. Под конец пила всегда взвизгивала таким резким голосом, что у добрых людей до утра звенело в ушах, им снились страшные сны.
Тайна этого неземного шума, непонятный свет, не по-людски резкие манеры доктора, его явное недовольство, когда, он не был занят работой,— все это вызывало и раздражение, и любопытство. Строгое уединение, которое он тщательно соблюдал, и его наводящие страх встречи с теми, кто по долгу службы пытался к нему проникнуть, довели неодобрение и любопытство до крайних пределов. Уже составлялся заговор с целью подвергнуть его допросу с пристрастием, когда смерть горбуна Хью от удара неожиданно разрешила все.
Смерть произошла средь бела дня, на дороге, напротив Манса, и тому были свидетелями не меньше чем полдюжины людей. Они видели, как несчастный Хью вдруг упал на дорогу и начал кататься по ней, яростно борясь (так показалось зрителям) с кем-то невидимым, напавшим на него. Когда к нему подбежали, он лежал с побагровевшим лицом, а на синих губах выступила белая пена. Он умер на руках у поднявших его ллиддвуддцев.
Тело было принесено в кабачок «Свинья и Свистулька», около которого немедленно собралась возбужденная толпа. Напрасно хирург Оуэн Томас уверял, что смерть, без всякого сомнения, естественная,— зловещий слух, что покойный — жертва подчиняющихся доктору Небогипфелю воздушных стихий, как зараза, распространялся среди собравшихся. Эта новость с быстротой инфекции разнеслась по Ллиддвудду. Все и вся загорелись одним желанием: немедленно покарать виновника этого злого дела. Всякие суеверные слухи о чудесах доктора до сих пор не имели законного обращения в селении (в страхе показаться смешным или из-за боязни доктора). Теперь об этих вещах заговорили смело и открыто; версия о колдовских проделках доктора получила всеобщее признание. Люди, которые до этого помалкивали о своем отношении к новому хозяину Манса из страха перед похожим на нечистого чернокнижником, теперь с каким-то болезненным наслаждением поверяли на ушко какому-нибудь добровольному слушателю о всевозможных страстях. Сначала, они говорили о том, что «могло бы быть»; потом, опьянев от всеобщего внимания, стали говорить, что «так действительно было». Сначала они говорили шепотом, потом заговорили громко, и даже повысили голос. Сказка о пойманном доктором дьяволе до сих пор развлекала лишь кучку старух; теперь об этом, как о неоспоримом факте, заговорили все. Приводили случай с миссис Морган, за которой этот зверь гнался почти до самого Рстога. Правда, свидетелей этому не было, но... публика верила миссис Морган на слово. Это было еще не все. Появилась история о том, что Небогипфель вместе с покойными Вильямсами по ночам служит бесовскую мессу, сопровождая ее страшными богохульствами; рассказали о «черном, хлопающем крыльями существе, величиной с теленка», которое влетает в дом через дыру в крыше. Это также было принято как непреложная истина. Когда-то один из шутников на церковном дворе от нечего делать выдумал, что видел доктора, разрывающим своими белыми пальцами только что зарытую могилу,— теперь и этому поверили. Некоторые выдумки имели хоть в основе какой-то факт. Например, тени, отбрасываемые изломанным бурей деревом у Манса, были приняты за людей — и родилась легенда о Небогипфеле, который вместе со старым Вильямсом вешал сыновей последнего на виселице за домом... Число таких историй перевалило за сотню, и все они носились по деревне, накаляя атмосферу. Пастор местечка, преподобный Илия Уллис Кук, услышав шум и гам, выплыл из дома. Он попробовал унять толпу, но едва сам избежал ее гнева.
К восьми часам вечера (был понедельник, 22 июля) против «чернокнижника» собралось целое войско. Группа смельчаков составила его ядро. Артур Прайс Вильямс, Джон Петерс и кое-кто еще принесли факелы и угрожающе размахивали ими. Менее отважные духом представители сильного пола явились неохотно и весьма поздно; с ними группками из четырех-пяти человек пришли женщины. Резкие голоса, истерические выкрики и живое воображение последних значительно прибавили шуму и неразберихи. Один за другим из домов выскальзывали ребятишки и молодые девушки. Охваченные непреодолимым ужасом, они спешили протиснуться поглубже в толпу или держались около факелов.
Таким образом, к девяти часам у кабачка собралась добрая половина населения местечка. Стоял невообразимый шум, но резкий голос старого фанатика Питчарда покрывал его: Питчард проповедовал на подходящую случаю тему — о судьбе 450 идолопоклонников-кармелитов.
Как только церковные часы отбили девять, все начали потихоньку двигаться по холмистой дороге вверх, и вскоре стало ясно, что все сборище — и мужчины, и женщины, и дети тесной толпой, как испуганная скотина, идут к дому доктора. Когда ярко освещенный кабак остался позади, дрожащий женский голос затянул один из тех мрачных псалмов, звуки которых так тешат слух истинного кальвиниста. Псалом немедленно подхватили — сначала двое-трое, а потом все. Чувствовалось, что настроение у толпы поднялось и смелости прибавилось: теперь все шагали быстрее, в такт гимну. Но когда процессия дошла до поворота дороги, пение вдруг затихло. Остались, правда, запевалы, но и они пели, заботясь не столько о такте и мотиве, а лишь о том, чтобы кричать погромче. Из их попыток заставить толпу прибавить шагу не вышло ничего: шагали все медленнее, а дойдя до ворот Манса, толпа встала как вкопанная. Многие задумались: «А что будет дальше?», и это отняло у них остатки отваги. Мысль о том, что их ожидает за воротами, заставила забыть даже своих родственников. Сильный свет, бивший из проломов в стенах и крыше, освещал ряды бледных лиц, нерешительно поглядывающих друг на друга. Дети плакали от страха.
—Ну,— оказал Артур Прайс Вильямс, обращаясь к Джеку Петерсу со скромным видом услужливого подчиненного,— что теперь станем делать, Джек?
Однако Петерс, окидывавший Манс не слишком смелым взором, сделал вид, что не слышит вопроса. Охота на колдунов, так успешно начатая ллиддвуддцами, готова была вот-вот сорваться, но выручил старый Питчард, который в это время протолкался вперед.
—Что же вы?! — заорал он сорванным голосом, делая руками непонятные жесты.— Вы что?! Устрашитесь ли вы покарать того, на ком лежит гнев господен?! Сожжем чародея!
Выхватив у Петерса факел, он распахнул дряхлую дверь и бросился по аллее к дому. Его факел, раздуваемый ветром, рассыпался искрами в ночной темноте. «Жги колдуна!» — взвизгнул чей-то голос, и стадный инстинкт овладел толпой. С угрожающим шумом она бросилась вслед за изувером.
Ллиддвуддцы ожидали, что двери в дом заперты и завалены всякой всячиной, но они отворились без труда. От толчка Питчарда обе половины дверей со скрипом распахнулись. Яркий свет хлынул ему в лицо; ослепленный, он несколько секунд топтался на пороге. За ним сгрудились его последователи.
Те, кто там был, рассказывают следующее. Доктор Небогипфель был в комнате. Он стоял на высоком сооружении из бронзы, красного дерева и слоновой кости, залитый бесцветным сиянием электрических ламп. Кажется, он улыбнулся им — полусожалеюще, полупрезрительно: так улыбаются мученики. Некоторые еще добавляют, что рядом с доктором сидел высокий человек в черной одежде священника. Кое-кто даже уверяет, что этим человеком был преподобный Илия Уллис Кук. Другие отрицают это: по их мнению, второй человек похож на старого Вильямса — таким его описывают предания.
Кем был второй человек — доказать невозможно, ибо вдруг какая-то страшная сила отбросила стоявших у дверей назад. Питчард повалился без памяти, все остальные кинулись кто куда. Кто-то кричал, кто-то выл, кто-то плакал от страха, ледяными пальцами вцепившегося в них.
И было отчего: спокойный, улыбающийся доктор, и его тихий, одетый в черное, спутник, и полированная платформа, на которой они стояли, вдруг исчезли, пропали из виду!
Берег моря. Серебристая ива у самой воды. Мелкие воды заросли морской капустой; ближе к берегу из воды торчат жесткие пучки осоки. Дальше — сплошной стеной пурпурный ковер лилий, кое-где подернутый дымкой незабудок. Среди цветов чуть журчит сонная вода ручейка; она так медленно обегает низкий, поросший ивняком островок, что в ней ясно отражается чистое финское небо и его яркая голубизна. Густые ивы закрывают собой весь видимый мир. Автору, который присел у корней одной из них, видно лишь несколько пасущихся оленей и вершины тополей, резко выделяющихся на влажной синеве неба своими пикообразными вершинами. Да Автору и не хочется оглядывать окрестности: его внимание заняла бронзового цвета бабочка, порхающая от цветка к цветку.
Кто может определить все цвета заката? Кому дано уловить тончайшие оттенки пламени? Тот, кто за это берется, пусть заодно попробует проследить прихотливый путь мыслей смертного, когда они начинаются с медно-красной бабочки, переходят к бессмертной душе, расставшейся с телом, а от этого предмета — к духовному пробуждению, а потом — к исчезновению доктора Небогипфеля и преподобного Илии Уллиса Кука из чувственно воспринимаемого мира...
Таково было примерно извилистое течение мыслей Автора в то время. Лежа под деревом — как бывало возлежал Будда — и греясь на солнышке, он размышлял о таинственных перевоплощениях, как вдруг почувствовал чье-то присутствие на островке. Он вгляделся внимательнее: да, там появилось нечто. Перед его изумленным взором между ним и горизонтом возникло что-то непрозрачное, отражающее свет. Оно не могло быть плодом воображения Автора: в неподвижных водах виднелось его смутное отражение. Это было нечто реально существующее. Это было материальное тело. Но что же это было?
Он долго разглядывал неожиданно и невесть откуда взявшееся н е ч т о, сначала в немом изумлении, потом с сомнением, затем его глаза заволокло слезами. Протерев их, он снова взглянул на островок. Теперь он уверился: да, там появилось нечто твердое; оно отбрасывало тень; в нем было два человека. На н е м было много белого металла, который сверкал в лучах полуденного солнца; свет, отражаясь от него, слепил глаза, как при вспышках магния.
Автор разглядел, что о н о было обнесено перилами черного дерева, словно поглощавшего свет; на нем находились белые механизмы, которые сверкали, как полированная слоновая кость. И это все было очень ясно видно, но в то же время в нем было что-то нереальное.
Предмет не был квадратным, не имел четких линий машины — контуры его словно расплывались. Казалось, он изгибался, раздваивался, подобно некоторым кристаллам. Это напоминало машину, но машину разбитую, покоробленную... Такие машины — и что-то неуловимо знакомое, и что-то необычное — случается увидеть во сне.
Люди на этой машине тоже напоминали образы сонных видений: один — низенький человек со странной желтой кожей и необычной формой головы, облаченный в темно-зеленый причудливый наряд; другой — резкий контраст первому — светловолосый, бледный, приятного вида человек, судя по одежде — пастор англиканской церкви.
После того как Автор рассмотрел людей, им снова овладели сомнения: а не спит ли он? Он неуклюже отполз назад, взглянул на небо. Все было как полагается. Потом он протер глаза, снова посмотрел на ивовые заросли над ручьем. Все на месте. Он внимательно осмотрел свои руки — и убедился, что и тут глаза не обманывают его. Тогда он вновь вернулся на прежнее место и посмотрел на островок.
Легкий ветерок шевелил ивы; низко над водой пролетела белая чайка. Все оставалось по-прежнему на своем месте... Но не все! Не было машины: она пропала! «Видимо,— решил Автор,— это был мираж, плод воображения — еще одно подтверждение нематериальности мышления».— «Видишь, как можно ошибиться!» — шептало Автору сердце.— «Да,— возражал сердцу скептический ум,— все это весьма странно, но ведь священник-то все еще здесь!».
Священник был там, и Автор—теперь уже в полном недоумении — смотрел на него. Человек на островке стоял и, прикрыв глаза руками, оглядывался по сторонам. Он-то откуда взялся? Автор знал окрестности, как свои пять пальцев,— к островку можно было подойти, только миновав его; и тем не менее Автор не заметил, когда священник миновал его позиции у берега моря.
Одежда священника была изорвана и изношена. Сам он выглядел так, как выглядят обычно после длительного морского путешествия — совершенно измученным. Когда он подошел к берегу островка и заговорил, голос его дрожал и прерывался.
—Да,— отвечал ему Автор,— это остров. Но как вы туда попали?
Священник не ответил, а снова задал вопрос — и это был очень странный вопрос. Он спросил:
—Вы живете в девятнадцатом веке?
Автор заставил его дважды повторить, прежде чем понял, что священник спрашивает именно это. Священник поблагодарил его за ответ с каким-то восторгом в голосе. Затем он спросил о годе, числе и месяце.
—Девятое августа 1887 года,— повторил он вслед за Автором.— Слава тебе, господи! — И, бросившись плашмя на землю, он зарылся лицом в осоку и зарыдал.
Все еще не оправившись от изумления, Автор пошел вдоль берега. Разыскав челнок, он поспешно сел в него и стал грести к острову, на котором был священник, не вполне уверенный, что найдет его там.
Но священник оставался там. Он лежал без сознания в зарослях камыша. Автор перенес его в лодку, а оттуда переправил к себе домой. Священника раздели и уложили в постель, в которой он, не приходя в сознание, провел десять суток.
Постепенно выяснилось, что он — преподобный Илия Кук, который исчез из Ллиддвудда вместе с доктором Небогипфелем три недели тому назад.
Девятнадцатого августа больной пришел в себя и пожелал видеть Автора. Сиделка вызвала последнего из кабинета, и он спустился к больному. Кук выглядел и говорил, как вполне разумный человек, только глаза его блестели каким-то странным блеском, а по лицу разливалась смертельная бледность.
Вам удалось узнать, кто я? — спросил он.
Вы — преподобный Илия Уллис Кук, магистр искусств, выпускник Пемброукского колледжа в Оксфордском университете. Вы были пастором в Ллиддвудде, около Рстога в Кэрнавоне.
Кук кивнул в знак согласия.
Говорили вам, как я сюда попал?
Я нашел вас в камышах,— ответил Автор,— и это все, что мне известно.
Священник помолчал, что-то обдумывая, потом снова заговорил:
—Я хочу сделать заявление. Вы согласны засвидетельствовать его? Хорошо. Оно касается убийства старика по имени Вильямс, которое произошло в 1862 году; оно касается исчезновения доктора Небогипфеля, бегства его из-под стражи в 4003 году...
Автор широко раскрыл глаза.
—В году от рождества Христова 4003, — уточнил Кук. — Он еще придет, этот год... Также хочу заявить о нескольких нападениях на официальных лиц в 17901 и 17902 годах...
Автор закашлялся.
—Да, в 17901 и 17902 годах... И еще я хочу сообщить ценные сведения о достижениях этих времен в медицине, социологии и физиографии...
После консультации с врачом было решено записать рассказ Кука. Он и составляет вторую половину нашей повести об Аргонавтах Времени.
Что же касается самого преподобного Илии Кука, то он 29 августа 1887 года отошел в лучший мир и был погребен на приходском кладбище в Ллиддвудде, согласно его последней воле.
В первой части нашей повести о странной истории в Ллиддвудде мы уже говорили, что преподобный Илия Уллис Кук пытался развеять суеверия своих возбужденных прихожан в достопамятный полдень 22 июля. Мы отметили также, что его попытка не увенчалась успехом. Но пастор не опустил руки. Следующим его шагом было решение предупредить нелюдимого алхимика о грозящей ему опасности.
С этим намерением он вышел из дома в банную жару июльского дня. Пройдя гудящее, как осиное гнездо, местечко, он зашагал вверх по горной дороге к Мансу. Его сильный стук в двери старого дома возымел действие: внутри гулко прокатилось эхо да послышался шорох и стук осыпающейся штукатурки. Он постучал еще раз — на этот раз стали отваливаться изъеденные червями и непогодой деревянные резные украшения дверей. Но за исключением эха и стука падающих кусков штукатурки и дерева полуденная тишина летнего дня так и осталась непотревоженной.
Пастор напрасно напрягал слух: внутри дома, как и вокруг него, царила та же сонная тишина. Было так тихо, что Кук мог разобрать редкие голоса рстогцев, косивших сено на лугах в миле от Манса; но из Манса не доносилось ни звука.
Преподобный джентльмен долго и нерешительно топтался у дверей, потом решил постучать еще раз. Когда перестала сыпаться штукатурка, а эхо перестало звучать в его ушах, он вдруг различил далекий, смутный шум... Этот шум отразился в голове пастора; неопределенное беспокойство и предчувствие чего-то страшного медленно стало овладевать мозговыми клетками преподобного.
Он снова — еще сильнее и чаще — постучал в дверь. На этот раз стучал тростью, а затем сильно толкнул дверь руками. Послышался протестующий скрип ржавых петель, которым ответило замирающее в дальних комнатах эхо. Дубовая дверь зевнула: обе ее половинки распахнулись, выставив напоказ остатки перегородок, штабеля досок и вороха соломы. Глыбы металла, горы бумаги, перевернутые приборы части машин, освещенные голубоватым электрическим светом, предстали перед изумленным взором духовного лица.
— Доктор Небогипфель, прошу извинить меня за вторжение...— начал он, но и теперь никто не откликнулся, лишь где-то наверху, среди смутных теней, передразнило его эхо.
Священник наклонился вперед и почти минуту простоял, вытянув шею из-за дверей, недоуменным взором еще и еще раз оглядывая странную комнату. Манс был превращен в обширный зал. Сверкающие механизмы, диаграммы и книги вперемежку с обломками ящиков и коробок из-под продуктов лежали среди куч кокса, соломы и более мелкого хлама. Долго стоял он, вглядываясь из-за порога, потом наконец решился войти. Сняв зачем-то шляпу, на цыпочках, словно боясь нарушить торжественную тишину, он вступил в запущенную обитель странного доктора.
Он осторожно выбирал дорогу среди этого хаоса и разгрома, со смутной уверенностью, что вот-вот найдет Небогипфеля; обостренные волнением чувства говорили ему, что доктор должен быть где-то здесь. Ощущение это было таким ярким, что, когда священник, так и не найдя Небогипфеля, уселся на заваленное чертежами рабочее место, его голос звучал тревожно, словно извиняясь:
— Его здесь нет, но мне нужно поговорить с ним...— И хрипло с усилием выдавил, обращаясь к тишине: — Я должен его подождать. Доктора он не видел, но тот был где-то здесь. Кук чувствовал его присутствие, ждал появления ученого. Вот скрипнул гравий в пустом углу... Быстро обернувшись, Кук не увидел в углу ничего, но, усевшись на прежнее место и приняв прежнюю позу, он вдруг побледнел и застыл от страха: внезапно бесшумно перед ним возник Небогипфель. Мертвенно-бледный, с руками, перепачканными чем-то красным, доктор скорчился на странного вида металлической платформе; серые глубокие глаза его в упор смотрели в лицо посетителю.
Кук чуть было не взвыл от переполнившего его душу страха. Но — увы! — язык не повиновался ему, и бедный пастор только таращился, как кролик на удава, на странную платформу и на не менее странного человека на ней, словно вынырнувших откуда-то в мир цвета и объема. Небогипфель выглядел странно даже для своего странного вида: губы кривились, дыхание вырывалось из груди резкими конвульсивными толчками, на нечеловечески высоком лбу его выступили капельки пота, вены на лице вздулись и побагровели. Красные руки доктора — это бросилось в глаза Куку — дрожали; так дрожат руки слабых физически людей после тяжелой работы. Он беззвучно пошевелил губами, словно ему тоже не хватало сил заговорить, и наконец выдохнул:
—Кто вы? Что вы здесь делаете?
Но Кук не ответил: он понял, что это за красные пятна запачкали белизну слоновой кости, блестящий никель и сверкающее черное дерево платформы... Волосы у него поднялись дыбом; он так и застыл — с вытаращенными глазами и разинутым ртом.
—Что вы здесь делаете? — повторил доктор, поднимаясь на ноги.— Что вам угодно?
Кук сделал отчаянное усилие и овладел своим голосом.
—Ради бога,— пролепетал он,— что вы такое?
Однако этот вопрос исчерпал силы нашего пастора — черные занавеси надвинулись на него со всех сторон, закрыв страшную скорченную фигуру карлика. Небогипфель, комната, платформа полетели куда-то в темноту...
Когда преподобный Илия Уллис Кук приоткрыл глаза, он увидел, что лежит на полу в старом Мансе, а доктор Небогипфель, стоя перед ним на коленях, протягивает ему стакан с вином. Кук заметил, что на руках доктора уже нет крови, а на лице — даже и намека на недавнее возбуждение. Кук открыл глаза и окончательно пришел в себя.
—Не волнуйтесь, сэр,— сказал Небогипфель, и легкая улыбка промелькнула у него на губах, — я не умею вызывать духов и не общаюсь с ними... Выпейте-ка вот это!
Священник послушно выпил бренди, затем с удивлением взглянул Небогипфелю в лицо, ломая голову, почему он, Кук, потерял вдруг сознание. Так ничего и не вспомнив, он встал с пола, сел и поднял глаза... Взгляд его упал на плавно загнутые формы металлического аппарата, который возник вместе с доктором Небогипфелем,— и священник вспомнил все происшедшее. Он взглянул на машину и перевел глаза на затворника, жившего в Мансе, потом — снова на машину, потом — опять на затворника...
—Здесь нет никакого обмана, милостивый государь, — заметил Небогипфель с едва уловимой издевкой в голосе. — Область духовная — вне сферы моей деятельности. Это нечто механическое, изобретение инженера, истинное детище этого корыстного и низменного мира. Простите: одну минуту!
Он встал с колен, поднялся на платформу, выстланную красным деревом. Затем он положил руку на странно изогнутый рычаг и повернул его.
Кук протер глаза. Здесь в самом деле не было никакого обмана: доктор и его машина исчезли.
Теперь почтенное духовное лицо не почувствовало страха: увидев, что доктор «в мгновение ока» появился вновь, Кук испытал лишь легкий нервный толчок.
Доктор вышел из машины и зашагал, низко опустив голову и заложив за спину руки. Он шел прямо, пока не наткнулся на дисковую пилу; тогда он резко обернулся, к пастору.
—Я думал... пока я был... не здесь... — сказал он. — Хотите поехать со мной? Я был бы чрезвычайно рад товарищу по путешествию...
Священник, так и не успев надеть шляпу, все еще сидел на полу.
Я боюсь, — медленно проговорил он, — боюсь, что покажусь не слишком догадливым...
Полноте! — прервал его доктор. — Это я недогадливый: мне давно надо догадаться, что вы ждете от меня полных и подробных объяснений... хотите знать, где я только что побывал. Вы должны меня извинить: за последние десять лет — или больше — мне так мало приходилось разговаривать с людьми этого века, что я отучился принимать во внимание способности чужого ума или делать скидки на эти способности... Я постараюсь объяснить все как можно проще... Но, боюсь, не совсем достигну своей цели: ведь это — долгая история. Кстати, вы находите удобным сидеть на полу? Если нет — вот прекрасный ящик, вот, за вами, охапка соломы. Или вот скамейка — о чертежах не бойтесь: они теперь не нужны; правда, там есть кнопки... Да! Вы можете сесть на «Арго Времени», мой корабль.
Нет, нет, спасибо! — медленно ответил священник, подозрительно глядя на словно сдвинутые части машины с таким странным названием.— Мне и здесь вполне удобно.
Тогда я начну. Вы любите читать сказки? Современные сказки?
Я боюсь... Но придется признаться, — сказал Кук несколько пренебрежительно, — не только это, но и значительную часть всего того, что пишут и печатают... В Уэльсе у служителей истинной церкви, наверное, слишком много свободного времени...
Вы читали о гадком утенке?
Ганс Христиан Андерсен... конечно... гм... в детстве...
— Изумительная сказка! Для меня она всегда полна слез и диких надежд... Таких, от которых сердце поворачивается в груди! С тех пор, как она попала ко мне в моем одиноком детстве, и до сих пор она для меня — спасительница от всех бед. Эта сказка, если вы ее хорошо поняли, расскажет вам почти все, что вы хотите узнать обо мне; она поможет вам понять, как мысль о такой вот машине возникла в голове смертного. Даже тогда, когда я читал эту сказку в первый раз, я уже почувствовал: это и обо мне рассказ, это и моя судьба... Уже в то далекое время тысячи обид и несправедливостей начали отделять меня от всего человечества, от людей, родных мне по крови... Гадкий утенок, доказавший, что он может быть прекрасным лебедем; гадкий утенок, прошедший через презрение и горечь к вершине величия — вот кто такой я!
И с этого часа я стал мечтать о встрече с человеком, равным мне по духу, по силе, уму. Я мечтал найти того, кто разделит со мной мои мечты, поймет их... Это было мне так нужно... Двадцать лет я жил этой надеждой... жил и работал, жил и заблуждался, даже любил... но наконец отчаялся ждать. Я встречал миллионы людей — заблуждающихся, удивляющихся, безразличных, презрительных, хитрых. И лишь однажды — однажды! — во время своих безумных поисков встретил я человеческую душу... Человека, который посмотрел на меня так, как я мечтал... Но только раз, и только посмотрел...
Небогипфель помолчал. Преподобный Кук заглянул ему в лицо, ожидая увидеть на нем следы тех чувств, которые прозвучали в последних словах доктора. Голова Небогипфеля была низко наклонена, но лицо было спокойно, и рот твердо сжат.
— Короче говоря, мистер Кук, я открыл, что я — один из тех, кого у нас зовут гениями. Это люди, родившиеся раньше своего времени, их мысли — мысли более мудрого века. Людям их века не дано понять ни их поступков, ни их мыслей. Я понял, что судьба гениев — это и моя судьба, и что для меня предназначена в моем веке худшая из человеческих мук — одиночество. Десятки лет молчания и душевных страданий — иного не мог дать мне мой мир. И я понял; я из тех, чье время не пришло, но придет. Вначале была лишь тонкая, как паутинка, нить надежды. Она поддерживала меня, придавала мне силы до тех пор, пока я не воплотил ее в реальность. Тридцать лет опытов и глубочайших раздумий о секретах материи, о ее формах, о жизни, а затем появился он, «Арго Времени», корабль, который плавает во времени. Теперь я соединюсь со своим поколением... Я проплыву на своем корабле через века, пока не найду свое время!..
Доктор Небогипфель умолк и посмотрел на растерянное лицо своего собеседника с неожиданным сомнением.
— Путешествие во времени, — сказал он. — Для вас это звучит, как бред безумца?.. Это идет вразрез с общепринятыми мнениями — согласен с вами. Можно сказать: не только идет с ними вразрез — оно вступает с общепринятым в смертельный бой. Всевозможные научные теории, взгляды, законы, символы веры, или, как говорят в логике, посылки, понятия, представления и тому подобное — все это лишь искаженно и приблизительно дает нам понятие необозримого материального мира. Все — чертежи, диаграммы, планы, формулы — не больше, чем пародия на невыразимое. Их можно избежать — за исключением того, когда речь идет о необходимости записать результаты исследований. Так нужны наброски мелом художнику, а планы и сечения в чертежах — инженеру... Но людям, в силу их ограниченности, трудно в это поверить.
Преподобный Илия Кук кивнул утвердительно головой. На его устах сияла улыбка человека, чей оппонент, не подумав, дал ему несколько очков вперед.
Если мы будем рассматривать идеи как полное отражение сущности вещей, то все у нас будет очень просто, — продолжал меж тем Небогипфель, — наши рассуждения будут разматываться, как цепь лота. Исходя из этого правила, все цивилизованные люди верят в подлинность и непоколебимость греческой геометрии...
О! Простите, что прерываю вас, — заметил Кук, — но большинство людей знает, что геометрической точки в действительности не существует, как и геометрической линии. Мне кажется, вы недооцениваете...
Да, да. Эти вещи признаны, — сказал Небогипфель спокойно. — Но вот... к примеру... куб. Существует ли он в материальном мире?
Определенно существует.
А мгновенный куб?
Я не знаю, что вы подразумеваете под этим...
Я имею в виду куб без всякого рода измерений... Ведь вы допускаете существование тела, имеющего длину, ширину и толщину, а?
А разве могут быть другие измерения, кроме длины, ширины и толщины? — удивленно подняв брови, сказал Кук.
А неужели вам никогда не приходило в голову, что в материальном мире ни одно тело не существует без протяженности во времени? Неужели догадки о том, что человек легко пришел бы к Геометрии Четырех Измерений (к той геометрии, где берут длину, ширину, толщину и протяженность), не встань на этом пути консерватизм мышления, начало которому заложили левантийские философы бронзового века?
Если следовать вашему пути, — сказал священник, — то выходит, что в трехмерной геометрии есть упущение. Возможно, это и так, но...
Он замолчал, полагая, что его «но» достаточно ясно выражает то сомнение и недоверие к подобным взглядам, которое переполняло его ум.
—Когда мы проникнемся этим новым учением о Четырех Измерениях и в его свете пересмотрим наши физические науки, — продолжал Небогипфель, подумав, — мы почувствуем себя по-иному. Мы уже не будем заперты в безнадежную клетку нашего времени, не будем привязаны к своему поколению. Для нас становится возможным движение по линиям протяженности времени. Мы оказываемся на пороге хрононавигации, навигации по времени. Сначала теоретически, в геометрии, а затем и практически, в механике.
Было время, когда человек мог двигаться по земле, и лишь в горизонтальном направлении, плюс к этому — передвижение его было ограничено определенной территорией. Облака, проплывавшие над его головой, представлялись ему недосягаемыми, таинственными предметами; он видел в них экипажи тех страшных богов, которые жили на неприступных горных вершинах. Говоря языком науки, человек того времени был ограничен в своих движениях двумя пространствами (длиной и шириной). В то время даже глубины океана, по воззрениям тех лет окружавшего землю, и даже гиперборейские пространства земли были недоступны человеку.
Но эти времена должны были пройти и кануть в вечность. Сначала киль корабля Язона проложил дорогу через Симплегады, а спустя века Колумб бросил якорь в бухте Атлантиды. Затем люди взломали стягивающую их границу двухмерного пространства и вышли на простор третьего. Воздушный шар Монгольфье поднял человека к недосягаемым ранее облакам, а водолазный колокол опустил его в морские бездны, к сокровищам подводных пещер...
А теперь перед нами еще одна граница, и до нее — всего один шаг. Один шаг — и скрытое прошлое с неведомым будущим лягут у наших ног. Человек достигнет вершины — он встанет наверху, выше всех, а под ним, ниже, раскинутся равнины веков, доступные его взору и ему самому!
Небогипфель замолчал и взглянул на своего слушателя. Преподобный Илия Кук сидел в той же позе, и прежнее недоверие было написано на его лице. Долголетний опыт в чтении проповедей внушил ему подозрение к высокопарной и патетической речи. Он высказал свои подозрения доктору.
Должен я понимать, — сказал он, — все ваши слова буквально или это лишь стилистические украшения вашей речи? Говорите ли вы о путешествии по времени в том самом смысле, в котором другой говорит о Всемогущем, проложившем себе путь сквозь бурю... или же вы... гм... имели в виду прямое значение этих слов?
Подойдите сюда,— спокойно улыбнулся доктор, — взгляните на эти чертежи и расчеты...
Подбирая слова попроще, он начал объяснять священнику новую Геометрию Четырех Измерений. Когда ему были представлены документы (а ведь расчеты и чертежи были документами!), священник почувствовал, что его предубеждение рассеивается, и то, что ранее он считал невероятным, теперь показалось возможным. Он начал задавать вопросы. Любопытство в нем разгоралось все сильнее и сильнее. А Небогипфель медленно и с удивительной ясностью продолжал развертывать перед ним великолепную картину — свое удивительное и странное изобретение. Время летело незаметно, и когда доктор перешел к рассказу о своих опытах, священник с удивлением заметил в открытую дверь потемневшее небо: сумерки уже переходили в ночь.
— Путешествие по времени, — заключил Небогипфель свой рассказ, — будет полно всякими опасностями. Нам могут встретиться такие страхи, что и во сне не приснятся. Как-то во время пробного полета я оказался на пороге гибели... Но это путешествие также полно волнующих, поистине божественных ожиданий и перспектив. Подумайте о неизреченной радости открытия! Вы бы хотели лететь со мною? Хотели бы увидеть людей Золотого Века?
Однако упоминание о смертельных опасностях придали мыслям Кука совсем иное направление. Сразу же воскресли все страшные подробности первого появления перед ним Небогипфеля.
—Можно задать вам вопрос? — Кук поколебался: спросить или не спросить? Потом решился: — Тогда... у вас на руках,., была... кровь?
Лицо Небогипфеля исказилось, он медленно заговорил:
Когда я остановил свою машину, я очутился в этой комнате... Здесь я и раньше бывал не раз... Но что это?
Это шумят деревья у Рстога.
Скорее так звучат голоса людей, когда поют хором... Да... Так вот... Когда я остановился в этой комнате... в ней сидели за столом старик, юноша и мальчик. Они читали какую-то книгу и не заметили моего появления. Я сошел с машины и прислушался.
«Злой дух вселился в него, — читал старик, — еще записано: «Кто его ниспровергнет, тому дарована будет жизнь вечная...» Злые духи явилися, дабы искушать его, но он победил все их козни. Они приходили как власть имущие и властью облеченные, но он победил их во имя Царя Царей. Говорят, что однажды, когда он переводил на немецкий язык Новый Завет, явился перед ним сам Сатана...»
Тут мальчик испуганно оглянулся и с ужасным криком упал в обморок. Остальные кинулись на меня... Старик повис у меня на горле, крича: «Человек или дьявол, я вызываю тебя на смертный бой!».
Что я мог сделать? Мы катались по полу... Нож, который уронил его дрожащий от страха сын, попался мне под руку... Что это? Вы слышите?
Он замолчал и прислушался. Кук по-прежнему пристально смотрел на него. В глазах пастора так и застыло выражение ужаса, которое появилось в них, когда он вспомнил об окровавленных руках алхимика.
—Вы слышите, что кричат люди? Они кричат... Они кричат: «Лови его, держи!». Они кричат: «Сожжем колдуна!», «В огонь убийцу!». Вы слышите? Нельзя терять ни минуты! Вон они орут: «Смерть убийце убогих и сирот!», «Смерть дьяволову отродью!». Быстрее сюда! Да держитесь же!
Кук с усилием отрицательно мотнул головой и шагнул к дверям. Вид черных рычащих фигур, освещенных зловещим красным светом факелов, заставил его поспешно отскочить от дверей. Он захлопнул их и повернулся к Небогипфелю. Тонкие губы доктора кривились в насмешливой и презрительной улыбке.
—Они убьют вас, если вы останетесь, — сказал он и, схватив Кука за руку, потащил его к блестящей металлом машине.
Пастор безвольно повиновался. Очутившись на «Арго Времени», он сел и закрыл лицо руками. В ту же минуту дверь распахнулась, и старый Питчард, ослепленно мигая глазами, встал на пороге.
Стало тихо. И вдруг — хриплый вскрик, сразу же перешедший в резкий визгливый вой.
И громовой рев, похожий на шум падающей струи воды: это «Арго Времени» начал свой полет.
Как окончился полет? Почему Кук рыдал от радости, когда снова вернулся в девятнадцатый век? Почему не остался с ним доктор Небогипфель? Все это и еще многое другое было записано со слов Кука. Об этом прочтет — а может быть, и нет — любознательный читатель, если этому будет благоприятствовать решение судьбы.
В жизни любого писателя есть дата, делящая его творческую жизнь пополам. До этой даты он пишет, может быть, даже печатается, но — увы! — известен немногим. Однако наступает момент — и выходит такая книга, в которой слышится его собственный голос. После этой книги писатель становится известен и знаменит.
Для Герберта Джорджа Уэллса такой датой можно считать день 29 мая 1895 года, когда вышла из печати его первая книга — научно-фантастический роман «Машина Времени». В фантастике молодой писатель нашел тот собственный голос, по которому его до сих пор узнают и любят читатели.
Как удалось двадцатидевятилетнему учителю биологии сразу, с первого печатного произведения, нащупать верную дорогу и создать великолепный роман, вошедший в классику научной фантастики? Была ли проделана какая-то подготовительная работа, были или не были у Уэллса «пробы пера» в фантастике до 1895 года?
В одной из статей советского критика С. Динамова говорится следующее: «В том же году (1895) в журнале колледжа, где преподавал Уэллс, появляется научно-фантастическая повесть «Аргонавты Хроноса», вскоре вышедшая отдельным изданием под названием «Машина Времени» (С. Динамов, «Зарубежная литература», М., 1960, стр. 234). Один из лучших знатоков творчества Уэллса в нашей стране, А. Старцев, однако, говорит другое. В статье «Ранний Уэллс» (1935) он указывает, что «Машина Времени» печаталась сначала в семи выпусках журнала «Национальный обозреватель» («National Observer») и называлась «Повесть Путешественника во Времени».
Английский историк литературы Артур Кэмптон-Рикетт пишет в своей книге «История английской литературы (1927), что «Машина Времени» впервые появилась в журнале «Феникс», а потом частично была перепечатана в «Национальном обозревателе» и «Новом обозрении» («New Review»), но не указывает года. Многие современные английские и американские ученые и критики настаивают, что «Машина Времени» появилась уже в 1894 году. Получается какой-то загадочный круг. Чтобы разобраться в нем, я обратился к автобиографии Уэллса и его биографам, к газетам и журналам последней четверти XIX века. История «Машины Времени» оказалась сложной, длинной и увлекательной. Чтобы проследить ее истоки, пришлось отойти от 1895 года. Творческий путь великого английского писателя, известного своими научно-фантастическими романами, начался очень рано. Семнадцати лет Уэллс написал два рассказа. Полвека спустя он вспоминал в беседе со своим биографом Дж. Уэстом, что героем второго рассказа был Отто Ноксиус, «ученый, исследователь и фантазер». Ноксиус был наделен ярким воображением, неутолимой жаждой познания, оригинальными мыслями — всем тем, что Уэллс считал неотъемлемыми качествами ученого.
Но рассказ о Ноксиусе не был единственным произведением юноши Уэллса об ученом и науке.
В 1883 году он поступает в так называемую Нормальную школу знаний, высшее учебное заведение, где изучали точные науки и естествознание.
Естествознание, химия, физика, астрономия, геология, философия, вопросы социального устройства общества — вот неполный список интересов Уэллса-студента. Но было еще одно, что занимало его ум: литература. В Нормальной школе Уэллс организует студенческий научно-литературный журнал. В 1887 году вышел первый номер «Журнала Научной школы»
В 1886 году Уэллс заинтересовался новой наукой — пространственной геометрией, основателем которой был наш соотечественник Н. И. Лобачевский. В это время появился термин «Четвертое измерение», под которым первоначально понимали время. Но вскоре «Четвертому измерению» стали придавать мистическое значение, с ним стали связывать философские проблемы познаваемости мира. Выступления сторонников материалистического толкования природы времени (среди них — доклад американского физика и астронома С. Ньюкома — или Ньюкомба, как иногда пишут,— и брошюра английского математика С. X. Хинтона) увлекали Уэллса и натолкнули его на мысль написать о возможностях движения во времени. Сначала это были статьи («Косная вселенная», «Прошлое и будущее человеческой расы» и др.), потом идеи этих статей 1886—1888 годов легли в основу повести о путешествии во времени. В автобиографическом очерке, опубликованном в научном журнале Королевского колледжа (
В начале 1887 года в Дискуссионном клубе Нормальной школы с докладом выступил студент Е. А. Гамильтон-Гордон. Он подробно изложил различные взгляды на природу «Четвертого измерения», но собственное мнение высказать не решился. Это очень возмутило Уэллса, который взялся за перо, чтобы высказать свое мнение... Так появилась повесть «Аргонавты Времени», или «Аргонавты Хроноса».
Повесть была опубликована в «Журнале Научной школы» в апрельском, майском и июньском номерах за 1888 год и была подписана именем автора. Позже повесть была забыта и 70 лет пролежала в архивах Нормальной школы. До сих пор даже на родине писателя она неизвестна читателям. Переводов повести на другие языки тоже нет.
Уэллс предполагал продолжить свою, повесть, но не смог этого сделать в 1888 году. Между 1889 и 1892 годами он написал два варианта продолжения ее, но не нашел издателя. Это было неудивительно: в них рассказывалось о восстании народа против своих угнетателей. Позже эти эпизоды Уэллс перенес в самое свое революционное произведение — роман «Когда Спящий проснется...» (1899). К положению прогрессивного ученого в буржуазном обществе, к судьбе науки при капитализме он еще вернется в романах «Остров доктора Моро» (1896) и «Человек-невидимка» (1897). А свой первый роман — «Машина Времени» — Уэллс прямо посвятит путешествию во времени. Это произведение возникло из серии научно-популярных статей Уэллса о возможности путешествия во времени, опубликованных в марте-июне 1894 года в журнале «Национальный обозреватель» под названием «Повесть Путешественника во Времени». Позже эти статьи легли в основу романа «Машина Времени», который в 1895 году появился сначала в журнале «Новое обозрение» (январь-май), а затем вышел отдельной книгой. Сходство повести «Аргонавты Времени» с романом несомненно, но это внешнее сходство.
В повести «Аргонавты Времени» Уэллс — уже почти сложившийся художник. В ней он впервые смело сочетает фантастику с реальностью, использует прием постепенного знакомства читателя с фантастической идеей, вводит научные термины. В голосе автора повести звучат и сатирические нотки: в описаниях мещанского мирка селения, в портрете пастора и Автора. В раздумьях героя повести о судьбе ученого в Англии XIX века, в конфликте героя с невежественными ллиддвуддцами заметны характерные для творчества Уэллса 90-х годов элементы критики буржуазного общества.
Все это показывает, что взгляды Уэллса на науку и общество, выраженные в его фантастике 1895-1901 годов, зрели и развивались задолго до выхода из печати его первого романа. Первая повесть Уэллса представляет во многом синтез тех идей, которые впоследствии выражены им в его знаменитых научно-фантастических романах.
А. ЧУРКИН.
Публикация — ж. "Дон" 1965 № 9, с.91-107
Манс (Manse) — дом шотландского пастора (англ.).
Доктор философии.
Член Королевского общества.
Северо-Западная железная дорога
«...тот есть враг рода человеческого...» (из кальвинистской религиозной литературы).