Жестяной ящик, замурованный в катакомбах Парижа…
Полиция находит в нем золотой кулон, старинный стетоскоп, военный крест, берцовую кость и… череп.
Экспертиза устанавливает — череп принадлежит известному политику, бесследно исчезнувшему десять лет назад.
Но… зачем убийца положил в ящик все остальное?
За расследование берется Энцо Маклеод, давно отошедший от дел британский криминалист, которому под силу раскрыть даже самое изощренное преступление…
Посвящается Ариане и Жильберу
Обыкновенные [люди] должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные.
Хочу выразить искреннюю благодарность всем необыкновенным людям, столь щедро делившимся со мной знаниями и посвящавшим свое время исследованиям, необходимым для написания этой книги, в частности патологоанатому Стивену С. Кэмпмену, доктору медицины и судмедэксперту из Сан-Диего, Калифорния; Майку Бакстеру, начальнику службы судебно-медицинской экспертизы в полицейской лаборатории в Данди, Шотландия; Ариане Батай и Жильберу Раффину за «студию» в Сен-Жермен де Пре, прекрасную парижскую квартиру, фермерский дом в Коррезе, безграничное терпение и, главное, за дружеское ко мне отношение; Лорен Кастелли за редкую способность проникать в сущность сложной работы человеческого разума; Жан-Пьеру и Жаклин Лелон за возможность использовать в романе описание их дома в Тринадцатом округе Парижа; Патрисии и Жану Иву Бурбонну за разрешение появляться в их квартире на авеню Жоржа Манделя; Шарлю-Анри Монтину, обладателю диплома Национальной школы администрации Французской республики, гражданскому администратору кабинета премьер-министра Франции; Антуану Дюррлеману, директору вышеуказанной школы; Анн-Мари Стейб, ответственной за связи с общественностью в той же школе; Алану Линчу, выдающемуся художнику, за его замечательную студию на Иль-Сен-Луи; Дельфине Серф, автору книги «Катакомбы Парижа»; Барбаре Петерс, редактору «Пойзонд пен пресс», которая извлекла из меня максимум, заставив работать с полной отдачей; и, наконец, моей любимой супруге Джанис Холли: мне пришлось порядком потрудиться, чтобы разгадать шарады, которые жена с ее коэффициентом интеллекта 167 придумала для этого романа.
Он выбежал в мощенный булыжником двор. Его частое дыхание отражалось от полукруглых стен апсиды — неровное, судорожно-резкое, выдающее страх и обреченность.
Он наизусть знал каждое витражное окно, выходящее в клуатр: яркие краски, заточенные в стекло и закрепленные эмалью — «Чудо с облаткой», «Жертвоприношение Илии», «Мистическая виноградная давильня».[1] Любимые образы терялись в непроницаемой тьме.
Лунный свет играл на гладких булыжниках, отполированных за много веков монашескими сандалиями. Оскальзываясь и оступаясь, он пробирался между контрфорсами со сжавшимся от отчаяния сердцем. Незамеченное зеленое ведро откатилось в темноту, расплескивая по двору вонючие помои. Дверь оказалась приоткрытой, словно ждала его. Галерею заливал призрачный лунный свет, косо падавший между башней и апсидой и сочившийся через матовое стекло арок. Добежав до указателя «Монастырские витражи», он повернул в сторону ризницы.
Дверь в церковь была не заперта, и его поглотило беспредельное торжественное спокойствие. Витражи казались черными в мертвенном свете почти полной луны. С каждым резким, болезненным вдохом паника наполняла огромный сводчатый неф. Справа статуя Девы с Божественным младенцем на руках безучастно взирала на него, бесчувственная к молитвам, которые он возносил ей много лет. Стены соседней часовни пестрели записками с объявлениями, которых он никогда не прочтет.
Услышав за спиной шаги и тяжелое дыхание, он кинулся к северной галерее мимо приделов Святого Павла, Святого Иосифа и Душ в Чистилище. У дальней стены собора девяносто посеребренных органных труб сияющими колоннами тянулись к фигуре воскресшего Христа с двумя ангелами. Бегущий хотел возопить о помощи, но знал, что помочь ему они не в силах.
Он свернул в девятиметровый пролет единственного в Париже амвона, поперечной навесной галереи, разделяющей парадную и служебную части храма, где гармонично перекликались ажурная резьба каменных перил и кружевные винтовые лестницы, поднимавшиеся вокруг стройных колонн, вершины которых терялись в непроглядной тьме. Он остановился у изображения распятого Христа, Голгофы, взятой из часовни Политехнической школы взамен предыдущей, уничтоженной во время революции. Сколько раз он преклонял колена перед этим алтарем, чтобы вкусить плоть и кровь Его…
Остановившись, он в последний раз встал на колени. Шаги преследователей раздавались почти за спиной. Обернувшись, он еще успел увидеть табличку «Соблюдайте тишину», показавшуюся знаком, властно призывавшим к молчанию, прежде чем красный свет померк и сменился полным мраком.
Улица Двух мостов проходит через центр острова Сен-Луи — от моста Марии, перешагнувшего Сену в северной его части, до моста Де-ля-Турнель на юге. Остров Сен-Луи, не более двух сотен миль в ширину, вместе с островом Де-ля-Сите находятся в самом сердце старого Парижа.
Энцо оставалось только гадать, на какие средства его доченька смогла позволить себе квартиру в таком районе — особняк в четыре сотни квадратных метров жилой площади стоил больше трехсот тысяч евро. Но Саймон сказал, что Кирсти занимает крошечную студию на шестом этаже, под самой крышей, и компания выделяет ей субсидию на оплату жилья.
В предрассветный час сидя дома в Кагоре, Маклеод в сотый раз задавался вопросом — а правильно ли вообще ехать к ней? Ему в любом случае нужно было в Париж. Дурацкое пари! Но в конечном итоге на его решение невольно повлияла Софи.
Ночь была теплой, под семьдесят,[2] а воздух — влажным и липким. Где-то в хаосе средневековых красных черепичных крыш часы пробили два — глубокий чистый звон, раздававшийся не одно столетие. Старый квартал древнего города на юго-западе Франции был заложен еще во времена римского владычества, и порой, в минуты нестерпимого одиночества, Энцо ощущал дыхание истории. Его кресло стояло напротив открытого окна, гитара касалась груди. Глядя в потолок, он водил стальным слайдером по грифу; струны тихо стонали, пробуждая к жизни тоскливый блюз по не столь далекому прошлому. Из-за поездки в Париж он неминуемо пропустит начало ежегодного Кагорского блюзового фестиваля.
В коридоре заскрипели половицы.
— Пап!
В дверном проеме стояла Софи в ночной рубашке. Маклеод смигнул неожиданные слезы — он до сих пор удивлялся, как сильно любит дочь.
— Ты должна уже десятый сон видеть, Софи.
— Пап, иди спать, уже поздно, — мягко сказала она. Наедине с ним Софи всегда говорила по-английски. От резкого шотландского выговора в теплом воздухе летней ночи словно повеяло сладким запахом виски. Прошлепав по полу, Софи подошла и уселась на подлокотник кресла. Маклеод почувствовал тепло ее тела.
— Поехали со мной в Париж!
— Для чего?
— Познакомишься со своей сестрой.
— У меня нет сестры, — отрезала она. В этой фразе не было затаенной вражды, лишь хладнокровная констатация факта.
— Она моя дочь, Софи.
— Ненавижу ее!
— Но ты же совсем ее не знаешь!
— Она ненавидит тебя. Как мне может нравиться такой человек? — Взяв гитару, Софи прислонила ее к подоконнику и соскользнула с подлокотника в кресло, втиснувшись рядом с отцом и положив голову ему на грудь. — Пап, я тебя очень люблю.
Дом удалось отыскать достаточно быстро — номер девятнадцать-бис на западной стороне улицы, рядом с магазином «Ле Марше дез Иль», где торговали овощами и фруктами. Маклеод не знал кода, чтобы войти во двор. Можно позвонить консьержке, но что он скажет? Что здесь, на последнем этаже, живет его дочь? Да и впусти его охранница, что он станет делать, если Кирсти захлопнет дверь перед его носом?
Он позавтракал в бистро «Лило Ваш» на углу улицы Сен-Луи, в одиночестве сидя у окна и рассеянно глядя на лица многочисленных прохожих. Солнечные лучи проникали между высокими старыми домами, скривившимися под причудливыми углами. Он сидел до тех пор, пока ресторан не опустел и официант не начал нетерпеливо кружить поодаль, ожидая, когда расплатится последний посетитель, и он сможет пораньше освободиться. Маклеод попросил счет и перебрался в «Бар Людовика IX» — буквально напротив. Выбрав столик у самых дверей, он просидел над кружкой пива почти два часа. Мимо проходили люди. Время шло. Солнечные лучи падали уже более полого — солнце еще ниже опустилось к линии горизонта, начинался вечер. Туристы так и тянулись нескончаемым потоком, потные от июльской духоты; частные автомобили и такси испускали сизые выхлопные газы в дрожащее жаркое марево долгого парижского летнего дня.
А потом он увидел ее и, несмотря на многочасовое ожидание, его словно ударило молнией. Он не встречал ее двенадцать лет и помнил язвительным, трудным пятнадцатилетним подростком, девчонкой, не желавшей с ним разговаривать. Она переходила улицу Двух мостов, держа в руках множество розовых пакетов, раздувшихся под тяжестью продуктов. Джинсы на Кирсти заканчивались на несколько дюймов выше щиколотки и открывали бедра, короткая белая майка выставляла на всеобщее обозрение плоский живот. Это было модно, хотя шло немногим, но Кирсти входила в число таких счастливиц. Она была высокой, в отца, с широкими плечами и красивыми ногами и тоже носила длинные волосы, правда, в отличие от Энцо не собирала их в хвост. Ее темно-каштановая, как у матери, шевелюра развевалась на теплом ветру, словно знамя свободы.
Бросив на стол несколько монет, Маклеод поспешил наперерез и нагнал дочь у самых ворот — она высвобождала руку, чтобы набрать код.
— Давай подержу, — сказал он, когда зажужжал электрический замок и она открыла дверь ногой.
Вздрогнув, Кирсти обернулась. Сбитая с толку неожиданным в Париже шотландским акцентом и странной фамильярностью незнакомца, она лишь через несколько секунд узнала отца. За это время Энцо успел отобрать у нее пакеты и галантно придержал открытую дверь. Вспыхнув от смущения и неловкости, Кирсти протиснулась мимо него. Времени, необходимого для этого простого действия, хватило, чтобы ее вновь охватило привычное негодование.
— Что тебе нужно? — прошипела она, понизив голос, словно опасаясь, что кто-нибудь услышит.
Маклеод поспешил за ней по узкому проходу, ведущему в крошечный мощеный дворик с деревьями в кадках. Вокруг на головокружительную высоту поднимались дома, оставляя вверху маленький квадратик голубого парижского неба. Окна первых этажей были зарешечены. Дверь в квартиру консьержки находилась у подножия старинной деревянной лестницы.
— Просто поговорить, Кирсти. Провести с тобой немного времени.
— Забавно… — Ее голос задрожал от негодования. — Когда мне хотелось побыть с тобой, тебя никогда не оказывалось рядом. Ты был слишком занят новой семьей.
— Это неправда, Кирсти. Я бы отдал тебе все свое время без остатка, если бы ты позволила.
— Ну да! — Подойдя к лестнице, она резко обернулась. Краски сбежали с ее лица. — Ну еще бы, это же моя вина. Следовало догадаться. Это я виновата, что ты от нас ушел. Это из-за меня ты решил жить во Франции с другой женщиной, завести новую семью. Как же я сразу не поняла? Ночи напролет я лежала без сна, слушая, как мама плачет в соседней комнате, пока не заснет, и не догадывалась, что это моя вина! Все дни рождения и праздники, когда тебя не было рядом. Все моменты в жизни девочки, когда ей важно знать — папа видит и гордится ею. Школьный концерт. Спортивный праздник. Вручение аттестата. Как же я не поняла, что сама во всем виновата? У тебя же была очень веская причина для отсутствия, правда? — Кирсти замолчала, тяжело дыша. Испепеляющий взгляд молодой фурии трудно было выдержать. Впервые в полной мере испытав на себе силу гнева старшей дочери, Маклеод растерялся от неожиданности. — Отдай! — Кирсти ухватила пакеты с покупками, но Энцо отвел руку.
— Кирсти, пожалуйста! Не было дня в моей жизни, чтобы я не вспоминал о причиненной тебе обиде. Ты понятия не имеешь, как сложно объяснить некоторые вещи ребенку. Но я же твой отец, я люблю тебя! Все, о чем я прошу, — поговорить. Рассказать тебе, как все произошло, как было на самом деле…
Гнев во взгляде Кирсти сменился презрением. После паузы она произнесла:
— У меня нет отца. Мой папа умер очень давно. — Посмотрев на пакеты в его руке, она спросила: — Так и будешь держать? — И, не дав ему времени ответить, бросила: — Ну и черт с тобой, оставь себе.
Она повернулась и побежала вверх по ступенькам, оставив Энцо сожалеть о том, что все так глупо вышло, и мучиться от пронзительного одиночества и утраченной надежды на примирение.
Он долго стоял так, потом аккуратно положил пакеты на первую ступеньку — не было смысла гнаться за Кирсти по лестнице, — медленно повернулся и побрел к выходу.
Энцо сидел один в ресторане «Конгс» на улице Нового моста, когда наконец появился Саймон. «Конгс» был переполнен посетителями, шумно восхищавшимися открывавшейся с крыши здания «Кензо» панорамой Парижа в чудесном вечернем свете. Энцо надеялся пообедать в «Самаритэн», где вид был еще лучше, и насладиться безмолвным диалогом со своими старыми знакомыми — Пантеоном, собором Парижской Богоматери, Эйфелевой башней. Но ресторан оказался закрыт, и пришлось довольствоваться видом на башню Сен-Сюльпис, прогулочные катера у Нового моста и бессмысленной болтовней парижского бомонда, избранного круга, в котором Энцо давно уже не чувствовал себя настолько чужим. Все сидели компаниями, что лишь подчеркивало его одиночество. Есть не хотелось — Маклеод едва притронулся к обеду, зато почти прикончил заказанную бутылку «Пино нуар».
Помахав официанту, Саймон подтянул стул и сел. Заверив, что уже пообедал, он налил себе из бутылки Энцо. Потягивая вино, Саймон повернулся к окну и некоторое время любовался открывавшейся панорамой, словно пытаясь найти ответ на незаданный вопрос. Обернувшись, он сказал:
— Почему у тебя всегда такой жалкий вид, Сорока?
— Потому что мне паршиво, — отозвался Маклеод, слегка пожав плечами — чисто галльский жест, бессознательно усвоенный за много лет жизни во Франции. — Так когда ты возвращаешься в Лондон?
— Завтра. — Саймон посмотрел ему в глаза и вздохнул: — Не знаю, чем тебе здесь не живется. Оглядись вокруг, Сорока! — Это прозвище Саймон дал приятелю еще в детстве, когда в темных волосах Маклеода проглянула белая прядь. — У тебя налаженная жизнь, прекрасная квартира в Кагоре, дочь, за которую любой родитель жизнь отдаст не задумываясь… — Господи, Энцо, извини. — Он изменился в лице.
Маклеод невесело улыбнулся и покачал головой:
— Болван. Тебе повезло, что у тебя нет дочери, которая приводит домой бойфрендов с дурацкими прическами и жутким пирсингом.
— Ты про Бертрана?
— Он слишком стар для Софи.
— Сколько ему?
— Двадцать шесть.
— А Софи? Восемнадцать?
— Девятнадцать.
— Значит, семь лет разницы. А когда в тридцать лет ты завел семью с Паскаль, ей сколько было?
Энцо возмутился:
— Двадцать три, но это же совсем другое!
— Ничего это не другое. И там семь лет, и здесь столько же.
— Я не заставлял Паскаль бросать учебу. Надеялся, что смогу предложить ей больше, чем всю жизнь вкалывать в какой-нибудь дурацкой гимназии.
— Например? Блестящую карьеру судмедэксперта, которая сделала тебе ручкой?
Энцо помрачнел, скрестил руки на груди и вытянутые ноги в щиколотках. Тот, кто знаком с языком тела, сразу понял бы, что Маклеод не желает продолжать этот разговор.
— Я не лезу кого-то судить, но Паскаль было всего двадцать три года, — сказал Саймон. — Сущий ребенок, Господи Иисусе! Ты давно общался с двадцатитрехлетними?
— Еще не хватало, — хмыкнул Энцо. — Это же ты предпочитаешь спать с молоденькими.
— Так вот, к твоему сведению, секс с ними классный, но поговорить не о чем. Почему, по-твоему, ни один из моих романов не длится больше трех недель?
— Потому что ты слишком стар и быстро выдыхаешься.
Саймон ухмыльнулся:
— Проницательный, как судмедэксперт!
Некоторое время они молча пили вино и слушали шум, доносящийся из ресторана.
Наконец Саймон спросил:
— Так что случилось?
Энцо отвел глаза:
— Она не хочет даже говорить со мной.
Когда он поднял взгляд, Саймон задумчиво рассматривал свой бокал, ссутулившись и как будто сразу постарев лет на десять. Много лет Энцо привычно считал его мальчишкой, с которым ходил в школу, играл в ансамбле, ухаживал за девчонками. Теперь, с чуть склоненной головой, когда-то темной бородкой, словно подернутой инеем, с поредевшими волосами, сквозь которые просвечивала кожа, с темными кругами под запавшими глазами, приятель выглядел на свой истинный возраст — почти полвека. Оторвав взгляд от бокала, Саймон осушил его одним глотком.
— Я надеялся, что-нибудь изменилось.
— С чего бы?
Это Саймон сказал ему, что Кирсти в Париже.
— Ее мать… — Саймон подозвал официанта и заказал бренди. — Ты же знаешь, мы старые друзья…
Маклеод кивнул. Он и сам не смог бы внятно объяснить, почему все вышло так, а не иначе. Все трое выросли в южной части Глазго и дружили с самого детства. Линда встречалась с Саймоном до Энцо, и у них все было вполне серьезно, пока он не уехал в Англию изучать юриспруденцию. По возвращении Саймону ничего не оставалось, как стать шафером на их свадьбе.
— Линде казалось, что-то могло измениться. В конце концов, Кирсти уже взрослая, заканчивает аспирантуру. Специализация: письменный и устный перевод. Между прочим, не всякому дают годовую стажировку в Париже, разве что на плечах не голова, а компьютер!
— Ничего не изменилось. По крайней мере для Кирсти.
— Что она сказала?
— Послала меня подальше.
Принесли бренди. Саймон задумчиво отпил из бокала.
— И что теперь?
— Домой поеду.
— У тебя же встреча с Раффином?
— Пропало настроение идти.
Саймон приподнял бровь:
— Две тысячи евро, Энцо. При твоей зарплате это большие деньги.
Энцо разозлился. Собственно, Саймон и подбил его на это пари, а потом, будучи единственным юристом из присутствующих, согласился быть судьей и хранить деньги у себя вплоть до исхода спора.
Свободных столиков под бело-полосатым тентом кафе «Ле Бонапарт» почти не осталось. Заведение пользовалось любовью как среди парижан, так и у туристов как очень французское, вернее, типично парижское. Посетителей было много, они потягивали напитки и глазели на безостановочный людской поток на площади Сен-Жермен де Пре. Уже почти стемнело, и бежевые стены старой церкви, подсвеченные прожекторами, резко выделялись на фоне темно-синего неба. Энцо отыскал столик в углу и заказал бренди. Было одиннадцать часов, он приехал с опозданием. Возможно, Раффин ушел, не дождавшись. Маклеод заверил журналиста, что тот легко узнает его по собранным в хвост волосам и седой пряди у левого виска, как-то не подумав, что окружающие видят в первую очередь здоровяка в мешковатых брюках, белых кроссовках, огромной футболке навыпуск и с парусиновой торбой через плечо, с которой он никогда не расставался. Софи поддразнивала отца, называя его старым хиппи; наверное, таким он казался большинству людей. Будучи крупным от природы и мускулистым, как спортсмен (Энцо был заядлым велосипедистом — поддерживал форму), Маклеод всегда выделялся из толпы. Он знал, что нравится женщинам, но после Паскаль не заводил романов.
В двадцать минут одиннадцатого, допив бренди, Маклеод уже поглядывал на дверь, роясь в кармане в поисках мелочи, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то стоит. Подняв глаза, он увидел высокого стройного молодого человека с каштановыми волосами, падавшими на поднятый воротник белой рубашки. Через плечо у него была небрежно переброшена легкая летняя куртка, а безукоризненно отглаженные брюки, стянутые ремнем на тонкой талии, собирались складками над сияющими черными кожаными итальянскими туфлями. Держа сигарету кончиками длинных пальцев, он сделал последнюю затяжку, прежде чем окурок описал светящуюся дугу и упал на булыжники мостовой. Молодой человек протянул пахнущую табаком руку:
— Роже Раффин. Извините за опоздание.
— Ничего, — ответил Энцо, пожав протянутую ладонь и удивившись, какая она холодная.
Раффин уселся на свободное место и с непринужденностью vrai Parisien[3] помахал официанту в белой рубашке и черном фартуке, материализовавшемуся у их столика почти мгновенно.
— Мне «Пуйи-фюме». Бренди? — уточнил он у Энцо.
В ожидании заказа Раффин прикурил новую сигарету и произнес:
— Я посмотрел в Интернете, мсье. Там сказано, что вы преподаете биологию в университете Поля Сабатье в Тулузе. Почему я вообще должен тратить на вас время?
— Я работал в шотландской police scientifuque.[4] Давно, еще до появления Интернета.
— И вы считаете, этого сегодня достаточно, чтобы давать заключения?
— Я по образованию судебно-медицинский эксперт и биолог, мсье Раффин. Семь лет работал в полиции Стрэтклайда в Глазго, последние два года в качестве начальника медико-биологической лаборатории, в ведении которой находилось все — от анализа крови с крупных криминальных разборок до определения состава волосков и волокон. Я участвовал в создании базы данных ДНК, интерпретации повреждений одежды и детальном осмотре мест преступления. Я упоминал, что являюсь одним из четырех байфордских специалистов[5] в Великобритании? Это автоматически делает меня экспертом-аналитиком серийных убийств.
— Делало, мсье Маклеод. Все изменилось.
— Я регулярно знакомлюсь с последними достижениями в данной области.
— Отчего же вы прекратили этим заниматься?
— По личным причинам.
Раффин оценивающе смотрел на Энцо светло-зелеными глазами. На вид ему было лет тридцать пять — тридцать шесть. Очень гладкая загорелая кожа, бледные губы, нос тонкий, заостренный и немного великоватый, но он не портил Раффина. Когда принесли напитки, журналист вздохнул и сделал маленький глоток из запотевшего бокала.
— И все-таки почему я должен с вами сотрудничать?
Энцо резким движением осушил бокал. Обжигающая жидкость огненным водопадом устремилась в желудок. Маклеод ощущал прилив безрассудства и желание заполнить пустоту, образовавшуюся в его жизни, но счел за лучшее умолчать о пари.
— Потому что я намерен выяснить, что случилось с Жаком Гейяром, — сказал он. — С вашей помощью или без нее.
Раффин жил на улице Турнон на втором этаже, над двумя художественными галереями, в какой-нибудь сотне метров от величественного, подсвеченного прожекторами сената, верхней палаты французского парламента. Три яруса классических колонн поддерживали венчающий здание купол. Отсюда длинная узкая Турнон тянулась до бульвара Сен-Жермен и Сены.
Набрав код, Раффин толкнул огромную тяжелую зеленую дверь, и через мощенный булыжником проход они вышли во двор в форме буквы L, почти целиком прикрытый огромной кроной старого каштана. В распахнутых окнах горели огни. Горожане проветривали квартиры после долгого знойного дня. Слышно было, как люди говорили и смеялись, собравшись за ужином. Где-то играли на пианино, неуверенно подбирая Шопена.
— Мне нужны гарантии эксклюзивности, — произнес Раффин. — Никто другой не должен печатать результаты вашего расследования. Права на публикацию должны принадлежать мне. Не исключено, что придется оговорить это письменно.
— Как хотите, — отозвался Энцо.
Раффин толкнул застекленную дверь и первым пошел вверх по деревянной лестнице, змеей обвивавшей узкую шахту лифта.
В «Ле Бонапарт» он принял решение спонтанно, одним глотком осушив бокал «Пуйи-фюме», и поднялся на ноги.
— Отлично, тогда за дело. У меня скопились горы записей после собственного расследования. Даже малая доля этих материалов может составить целую книгу. Пойдемте ко мне, заберете бумаги с собой и изучите на досуге. — Он уже шел через улицу, но остановился, словно что-то вспомнив, и покровительственно бросил: — Можете заплатить за напитки.
На площадке второго этажа Раффин достал ключи и открыл дверь. Они вошли в квадратный холл. Бледный свет уличных фонарей со двора сочился через жалюзи длинными узкими полосами.
Вдруг журналист насторожился.
— Что случилось? — тут же отреагировал Энцо.
Раффин вскинул руку, призывая к молчанию. Створки двойной двери, ведущей из холла в темную большую комнату, были приоткрыты, и через нее из спальни тянулась длинная ярко-желтая дорожка. Там кто-то возился. Чья-то тень на секунду закрыла свет.
— Cambrioleurs,[6] — прошептал он и, осторожно положив куртку на спинку кресла, повернулся к книжным полкам, поднимавшимся ярусами до самого потолка. Вытянув снизу большую энциклопедию в тяжелом переплете, он поднял ее над головой и крадучись направился в гостиную. Маклеод шел следом, отметив про себя, что журналист выглядит немного комично. «Мировую историю» Энцо счел неэффективным оружием. Размахивая энциклопедией над головой, можно скорее напугать грабителя до смерти, чем нанести серьезный физический ущерб.
Неожиданно дверь спальни распахнулась, яркий электрический свет залил комнату, и Раффин застыл на месте с поднятой «Мировой историей». Высокая женщина, стоявшая в дверном проеме, глядела на него с изумлением. Она была в длинном черном платье, перехваченном в талии, без рукавов, с глубоким вырезом. Роскошные темные кудри с серебристыми бликами на крутых изгибах обрамляли лицо и падали на плечи. Кожа была чистой и слегка загорелой, большие удивленные глаза пристально смотрели на мужчин. Энцо подумал, что такой красавицы не видел уже давно.
Она перевела взгляд на энциклопедию, которую Раффин держал над головой, и поморщилась:
— Бога ради, убери это, Роже. История — не твой конек.
Роже медленно опустил книгу.
— Что ты здесь делаешь? — В его голосе слышалось неприкрытое раздражение.
Гостья через плечо оглянулась на спальню:
— Пришла забрать оставшиеся вещи. Тебя не было дома, но у меня есть ключ.
Раффин положил «Мировую историю» на обеденный стол и требовательно протянул руку.
— Освобождаю тебя от этой обузы, — саркастически сказал он.
Длинные аристократические пальцы женщины скользнули в карман, спрятанный в складках платья, и на свет появился ключ на длинном кожаном ремешке. Раффин выхватил его у нее и спросил напряженным голосом:
— Ты все взяла?
— Да, пожалуй. Мне нужна сумка.
— В гардеробной есть большие пластиковые пакеты.
Гостья не двинулась с места, выразительно взглянув на Энцо:
— Ты нас не представишь?
Раффин посмотрел на гостя, словно впервые вспомнив о его присутствии, и коротко бросил:
— Этот человек зашел взять кое-какие бумаги.
Энцо шагнул вперед и протянул руку:
— Энцо Маклеод. — И добавил с улыбкой: — Je suis enchanté, Madame.[7]
Она пожала его руку, задержав в своей на секунду дольше, чем необходимо. Ее взгляд стал зовущим, и Энцо почувствовал, что пропал.
— Меня зовут Шарлотта, — сказала она. — Кажется, вы не француз?
— Шотландец.
— А! — Пауза. — Какие бумаги вы хотите забрать?
— Это не твое дело, Шарлотта, — перебил Роже.
— Я расследую исчезновение Жака Гейяра, — пояснил Энцо.
Раффин шумно вздохнул.
— Теперь она от вас не отвяжется. Шарлотта… психолог. — Он произнес это слово так, словно оно вызывало противный привкус во рту. — Хуже того, она специалист по криминальной психологии.
Темные брови Энцо приподнялись.
— Где же вы учились?
— По этому профилю? В США. Я провела там два года, потом вернулась и открыла собственную практику. Время от времени парижская полиция снисходит до того, чтобы спросить моего совета. — Она бросила взгляд на Раффина. — Но зарабатываю я на заурядных проблемах обычных людей, преступления не дают мне никакой выгоды.
— Я принесу тебе пакеты, — не выдержал журналист, направившись к маленькой двери слева от давно заложенного кирпичной кладкой камина.
Шарлотта подошла ближе к Энцо. Он попытался определить ее возраст. Она казалась немного моложе Роже. Чуть за тридцать, должно быть.
— Кто вы? — спросила она. — Полицейский? Частный детектив?
— Когда-то был судмедэкспертом.
Она медленно кивнула, словно это все объясняло.
Из гардеробной вышел Роже с двумя большими пластиковыми пакетами, швырнул один Шарлотте и сказал Энцо:
— Я принесу вам записи.
Он исчез за двойными дверями своего кабинета.
— Мне нужно сложить вещи, — проговорила Шарлотта и ушла в спальню.
Оставшись один, Энцо огляделся. Высокие окна гостиной выходили во двор. В одном углу книжные полки поднимались до потолка по обе стороны обеденного стола; две другие стены были сплошь увешаны натюрмортами, гравюрами с изображением сцен из греческой и римской истории, восточными tableaux[8] и подлинными старыми французскими киноафишами. Пианино у окна, древняя эмалированная плита, установленная в углублении бывшего cheminee,[9] — все казалось уместным и гармоничным, но настораживало подчеркнутое отсутствие пресловутых милых безделушек, придающих обстановке индивидуальность. У Раффина был определенный стиль в манере держаться, одежде, которую он носил, мебели, выбранной для своего дома, но ничто не выдавало сведений о его личности, словно глянцевый фасад, призванный прятать то, что находится за ним. Раффин вышел из кабинета с большим пакетом, раздувшимся под тяжестью картонных папок с бумагами.
— Вот, — сказал он, — здесь вам надолго хватит работы. — Вручив Маклеоду сумку, хозяин направился в спальню. — Извините, я на минуту.
Он плотно прикрыл за собой дверь, оставив Энцо стоять в гостиной. Маклеод тщетно пытался не слушать разъяренный шепот за зеркальными панелями. Вскоре за дверью заговорили на повышенных тонах, временами переходивших в гневные вопли. Энцо сосредоточенно рассматривал один из натюрмортов, меньше всего на свете желая становиться свидетелем чужих дрязг. Через несколько минут в спальне вновь перешли на драматический шепот, после краткой паузы дверь открылась, и на пороге появилась раскрасневшаяся от досады и смущения Шарлотта с пакетом, набитым одеждой.
— До свидания, мистер Маклеод, — сказала она на ходу, не глядя на Энцо.
За ней из спальни вышел Раффин, тоже с пылающими щеками.
— Извините, мне очень жаль. — В его тоне, однако, не слышалось ни малейшего сожаления. — Заканчивать отношения всегда тяжело. — Он кивнул на пакет в руках у Энцо: — Будете читать, звоните с любыми вопросами. А я пока оформлю договор о правах на публикацию.
Спустившись на бульвар Сен-Жермен, Энцо сразу увидел Шарлотту: она безуспешно пыталась поймать такси. Машин было еще много, все кафе работали, но ни одного такси.
Он нагнал ее у светофора.
— Может быть, позволите вызвать вам такси?
Брошенный искоса взгляд обезоружил его не хуже целой армии.
— Вы живете рядом?
— Моя квартира в двух шагах отсюда, возле института, но там нет телефона. Я имел в виду мобильный.
— О… — В ее голосе послышалось разочарование. — А я думала, вы приглашаете меня на кофе.
Такая прямота застала Энцо врасплох.
— Э-э, ну конечно. — На противоположной стороне загорелся зеленый. — Тогда нужно перейти дорогу.
Они пробирались сквозь плотную толпу, запрудившую узкую улицу Мазарини, и ориентиром им служил подсвеченный прожекторами купол Института Франции.[10] Кафе и бистро были переполнены. Разомлев от возлияний и хорошей компании, посетители говорили все громче, повсюду слышались споры и смех, эхом отдававшийся от высоких стен, между которыми ручейками прокладывали себе путь узкие средневековые улочки старого левобережного богемного квартала. Правда, теперь здесь селились исключительно нувориши нового поколения с набитыми евро бумажниками, оттягивавшими карманы дизайнерских костюмов или дорогих сумок.
Молодая женщина с ребенком на руках, обвешанная покупками, выбежала из мини-маркета, открытого до позднего часа, и столкнулась с Энцо. Консервные банки и пакеты разлетелись по тротуару.
— Merde![11] — выдохнула она.
— Je suis désoé…[12] — Энцо с Шарлоттой принялись подбирать покупки: малышка заплакала, и молодой мамаше явно не хватало рук.
— Позвольте мне. — Энцо протянул руки к ребенку. Секунду женщина колебалась, но Маклеод, видимо, внушал ей доверие. Она позволила взять девочку и быстро побросала банки в пакеты с помощью Шарлотты. Когда женщины справились с задачей, ребенок на руках Энцо уже улыбался.
— Веселая малышка, — восхитился он, строя рожицы, отчего младенец закатывался смехом. Повернувшись, он увидел, как смотрят на него Шарлотта и незнакомка, немедленно посерьезнел, отдал девочку матери и подхватил свои папки.
— Merci.[13] — Молодая женщина развернулась и поспешила скрыться в толпе, а крошечная девочка смотрела на Энцо через мамино плечо, и смешинки прыгали в ее глазках.
Стоя у ярко освещенной витрины мини-маркета, Шарлотта, казавшаяся сейчас удивительно красивой в своем элегантном черном платье, изучающе смотрела на Энцо, слегка улыбаясь.
— Что? — не выдержал он.
— Ничего, — пожала она плечами. — Вы вроде собирались предложить мне кофе?
Однокомнатная квартира находилась на втором этаже дома на углу улиц Генего и Мазарини, почти над кафе «Ле Балто», наискосок от бетонного безобразия, где располагалась архитектурная школа Валь-де-Сен. Отсюда как на ладони был виден великолепный Институт Франции, резиденция Французской академии, которая не жалея сил борется за чистоту языка, защищая его от разрушительного влияния современного мира. Энцо часто думал, что подобные организации должны существовать в каждой сфере, чтобы, например, идиоты от архитектуры не портили облик исторических городов.
Поднявшись на площадку второго этажа, Энцо отпер дверь.
— Вот уж никогда не подумала бы, что у вас такой плохой вкус, — вырвалось у Шарлотты.
Энцо ухмыльнулся:
— Сногсшибательно, не правда ли? — Заперев дверь, он прошел за Шарлоттой в единственную большую комнату, где стены были обтянуты плотной тканью с кричащим крупным рисунком в красных, коричневых и кремовых тонах. — Расцвет эпохи шестидесятых! Правда, выбирал не я. Квартира принадлежит престарелому дядюшке моих друзей из Кагора. Он сейчас в maison de la retraite,[14] и продать ее нельзя, пока он жив. Обожаю эту студию и желаю старикану жить вечно.
Занимаясь кофе, Маклеод смотрел, как Шарлотта ходит по комнате, легко прикасаясь к сувенирам и старинным вещицам, занимавшим все свободное пространство: деревянные фигурки из Африки, китайская лаковая шкатулка, зеленый с золотом фарфоровый дракон, бюст из слоновой кости…
— Наверняка он был заядлым путешественником. Должно быть, интересный старик, я хотела бы с ним познакомиться. — Шарлотта повернулась к нему, и лукавая улыбка вновь осветила ее лицо. — Вы живете в Кагоре? — Энцо кивнул. — А сколько у вас детей?
— Почему вы решили, что у меня есть дети? — удивился он.
— Потому что я умею наблюдать за людьми, — ответила гостья. — Это моя работа. Я автоматически подмечаю микросигналы — едва заметные признаки, выдающие человека с головой. Моих друзей это бесит. Они считают, я за ними слежу.
— Они правы?
Шарлотта улыбнулась:
— Конечно. Может, поэтому друзей у меня мало.
— И какие же микросигналы выдали меня?
— Ваши глаза. Простой физиологический факт: когда папаша смотрит на ребенка, его зрачки расширяются. Если не расширяются, значит, детей у мужчины нет.
Энцо вручил ей кофе.
— Меня всю жизнь выдают глаза. Из меня никудышный лжец. Молока или сахару?
Она покачала головой:
— У вас вообще очень интересные глаза — один голубой, другой карий. Синдром Ваарденбурга?
Энцо удивился:
— Впервые в жизни встречаю человека, который знает, что это такое!
— Генетическое заболевание, характерными признаками которого служит частичный альбинизм, расщелина неба, иногда дисморфизм черт лица…
— И нарушение слуха. К счастью, у меня только разные радужки и белая прядь. Но, как и любое генетическое нарушение, синдром Ваарденбурга с вероятностью пятьдесят процентов передается детям.
— А у вас?..
— Пятьдесят на пятьдесят. У одной дочери есть, у другой нет. Правда, у них разные матери, может, в этом дело.
— Значит, вы женаты?
— Вдовец. — Он отпил кофе, стараясь не показать, что ему неприятно говорить на эту тему.
— Извините. И давно?..
— Почти двадцать лет. Как кофе, ничего?
— Очень хороший. — Некоторое время они молча пили черный, как деготь, напиток. — А какой у вас интерес к делу Гейяра?
— Академический. — Помедлив, Маклеод признался со смущенной улыбкой: — Плюс одно дурацкое пари.
— Пари?
— Мы поспорили, что любое старое преступление можно раскрыть с помощью современных научных методов и оборудования, — сказал Энцо и добавил после паузы: — Или нельзя.
— Тогда вы выбрали не самый легкий случай. В этом деле с самого начала практически ничего не было — ни тела, ни признаков борьбы в квартире. Роже сильно критиковали за то, что он включил дело Гейяра в число семи наиболее знаменитых нераскрытых преступлений. До сих пор даже не доказано, что Гейяр мертв.
— Выходит, вы в курсе дела?
— Да. — Шарлотта отпила кофе, и Энцо показалось, что она тоже пытается скрыть непонятную неловкость. — Вам известно, что Роже взялся писать эту книгу после того, как нераскрытым осталось убийство его жены?
— Да, оно было седьмым.
Шарлотта пристально смотрела в свою чашку.
— Нелегко поддерживать отношения с жертвой, — сказала она и подняла глаза, почувствовав необходимость объясниться. — Пережившие трагедию тоже становятся жертвами. Я жила с Роже, пока он собирал материал для книги.
Энцо кивнул:
— Но теперь вы расстались?
— Расстались. — Она поставила чашку. — Пожалуй, сейчас самое время вызвать мне такси.
— Конечно. — Он вынул сотовый из кармана штанов и начал набирать номер.
— Энцо… — произнесла Шарлотта, когда он заказал такси, словно пробуя имя на вкус и прикидывая, подходит ли оно собеседнику. — Что это за имя?
— Уменьшительное от Лоренцо. Мать — итальянка, отец — шотландец. Гремучая смесь.
— О да!
Вскоре снизу посигналило подъехавшее такси. Энцо проводил гостью, галантно открыв ей дверь подъезда. Они немного постояли на тротуаре. Маклеоду показалось, что Шарлотта вот-вот исчезнет, как исчезает песок, просачивающийся между пальцев.
— Может быть, поужинаете со мной? — неловко спросил он, как мальчишка, впервые приглашающий на свидание красивую девочку.
Шарлотта ответила, не глядя ему в глаза:
— Я только что рассталась с Роже. Пожалуй, мне нужно побыть одной. — Бросив пакет с одеждой на заднее сиденье, она запустила руку в сумочку и после энергичных поисков извлекла красиво, но сдержанно оформленную визитку. — Но если вам потребуется профессиональный анализ каких-то аспектов дела Гейяра, звоните в любое время. Спасибо за кофе, мсье Маклеод.
— Энцо, — поправил он, когда Шарлотта захлопнула дверцу. Такси, обдав его сизым облаком выхлопных газов, умчалось в ночь, свернув на улицу Мазарини.
Жак Гейяр был мертв. В этом Энцо не сомневался.
Потирая глаза, он взглянул на часы на каминной полке — начало четвертого. Вечеринка в доме напротив была в самом разгаре. В квартире распахнули окна, и характерный мускусный дым анаши сизыми полосами тянулся через узкую улочку. Воздух вибрировал от монотонного ритма латиноамериканского рэпа.
Начало веселья Маклеод пропустил, зачитавшись собранными Раффином материалами и с головой погрузившись в сокровенный мир Жака Гейяра.
Жэ Гэ, как называли его друзья, был старшим сыном провинциального юриста из Ангулема. Рано проявившиеся блестящие интеллектуальные способности позволили ему поступить в парижский лицей Генриха IV, одну из лучших средних школ Франции. Там он стал первым учеником в классе и получил главный приз по экономике на Concours Général.[15] К тому времени Гейяр уже знал, что будет поступать в Национальную школу управления, сливки сливок высшего образования, куда допускались лишь лучшие умы государства, впоследствии становившиеся премьер-министрами и президентами, словно акулы, отрастившие зубы.
Обычно в Национальную школу управления поступали после Института политических исследований, известного в народе как Сьянс-По, но Гейяр-старший настоял, чтобы сын сначала получил «нормальный» диплом, и Жак Гейяр стал студентом факультета права Института экономических наук д’Асса. Но таков уж был гений юного Жака, что этого ему показалось недостаточно, и он поступил в Сорбонну, на исторический.
К моменту окончания обоих институтов он обзавелся множеством друзей — можно сказать, разветвленной сетью, — подвизавшихся в политике. Сам Гейяр изучал историю становления французского кинематографа.
Учеба в Сьянс-По в данном случае стала формальностью: учитывая его знания, учебный курс для Гейяра сократили с четырех лет до двух. Сдавая вступительный экзамен на конкурсной основе в Национальную школу управления, Гейяр уже был знаком с половиной членов приемной комиссии. Он легко и быстро сдал тяжелый, просто физически изнурительный сорокапятиминутный публичный устный экзамен, на котором комиссия из пяти ученых безжалостно гоняла перспективных студентов по любой теме.
Согласно мемуарам одного из членов комиссии и отзывам присутствующих, Гейяр едва дал экзаменаторам вставить слово.
Двадцатисемимесячный курс он закончил в первой десятке, что гарантировало право выбирать лучшие посты государственной службы. Следующие двенадцать лет его карьера набирала обороты, и после блестящего восхождения по служебной лестнице он стал главным советником министра финансов, но вскоре его переманили люди премьер-министра, устроившие на него правильную осаду, и Гейяр был назначен советником самого премьера.
Назначение совпало с выходом его книги об истории французского кино, и эффектный взлет Гейяра на высокий пост встретил дружное неприятие.
Французская пресса всячески дискредитировала советника премьера Гейяра. Карикатуристы изощрялись, изображая, как Гейяр шепчет на ушко премьер-министру, какие фильмы смотреть на неделе, или подсказывающим, кому отдать «Сезара» за лучшую женскую роль, а кому — каннскую «Золотую пальмовую ветвь». Особенно злая карикатура появилась в сатирической газете «Утка на вертеле», где премьер с самой похотливой миной сует Жэ Гэ толстую пачку двухсотфранковых банкнот и спрашивает, не мог бы тот устроить для него свидание с Софи Марсо.
А Жак Гейяр открыто упивался новообретенной славой, буквально расцветая от частых появлений на телеэкране.
В период между 1994-м и 1996-м годами его пригласили — явный эвфемизм для «приказали» — в Национальную школу управления преподавать французскую финансовую политику после Второй мировой войны. Если это была попытка поставить выскочку на место, то затея провалилась: как раз тогда французский телеканал ТФ-1 предложил Гейяру вести собственное шоу, посвященное обзору кинематографических новинок — шанс, за который он с готовностью ухватился.
А в августе 1996-го он бесследно исчез, как в воду канул. Энцо перечитал отрывок из книги Раффина:
«По окончании летних каникул он так и не вернулся на кафедру. Его исчезновение наделало много шума. Газеты муссировали этот случай не одну неделю, но полиция ни на йоту не продвинулась в расследовании. Как всегда, вскоре пресса нашла другие интересные темы, и казус Гейяра постепенно перестал занимать общественность. Это случилось десять лет назад. До сих пор в прессе появляются отдельные статьи о загадке Гейяра, но никому так и не удалось пролить свет на тайну его исчезновения».
Энцо не доводилось видеть шоу Гейяра, но когда он просматривал многочисленные фотоснимки из подборки Раффина, лицо ведущего казалось ему странно знакомым. Просто находка для карикатуристов: залысины на лбу и висках сорокадевятилетний Гейяр прятал под невообразимым коком из крашеных и залитых лаком волос и носил холеные французские усы с экстравагантно закрученными кончиками.
В папке нашлась копия страницы настольного календаря Жака Гейяра, следовавшей за листком с последней записью. Энцо невольно позавидовал раффиновским источникам информации — журналист смог заполучить неплохие материалы. Страничка с записью была вырвана, но в криминалистической лаборатории обработали следующую за ней методом электростатического репродуцирования и выявили волокна целлюлозы, поврежденные давлением стержня авторучки. Энцо внимательно прочитал восстановленный текст: «Mad á minuit». Очевидно, Гейяр долго раздумывал над записью — буквы были обведены несколько раз, а фраза окружена причудливыми закорючками и завитушками, какие человек рисует, например, во время долгого телефонного разговора. Полицейские проверили список звонков вечером накануне исчезновения и выяснили, что без семи минут десять Гейяр ответил человеку, звонившему из автомата. Несмотря на широкую огласку этой детали, звонивший не объявился.
Энцо, хмурясь, перечитывал фразу «Mad á minuit». Многие до него ломали голову над этой шарадой и в конце концов отчаялись найти в ней смысл. С одной стороны, все понятно — «безумный, в полночь», но во французском языке нет слова «mad», так с какой же стати Жак Гейяр перешел на смесь английского с французским? Наверняка это сокращение. Энцо взял из шкафа французский словарь и повел пальцем по колонке слов, начинавшихся со слога «мад». Таких оказалось немного: мадам, мадемуазель, Мадлен — французский вариант Магдалины, Мадагаскар, Мадейра, Мадрас, Мадрид. Мадаполам — коленкор, прочный ситец. Мадефье — увлажнять, смачивать. Мадонна. Мадрие — толстая деревянная плашка. Мадрур — крапчатая окраска дерева или фарфора. Ничего подходящего.
Запись, сделанная в пятницу 23 августа 1996 года, предположительно относилась к некоему свиданию в полночь, чему, однако, не было ни малейших доказательств.
Затем Маклеод взялся за фотографии, сделанные в квартире Гейяра, и вновь задался вопросом, как Раффину удалось раздобыть копии. В нижнем углу он заметил цепочку красных крошечных цифр: 2906'03. Снимки были сделаны чуть более трех лет назад. Энцо нахмурился. Как это возможно? Гейяра ищут уже десять лет… Он пошарил в боковом кармане брюк, достал сотовый и, найдя в записной книжке телефон Раффина, нажал вызов.
В трубке послышалось сонно-раздраженное:
— Oui?[16]
— Роже, это Энцо.
Трубка взорвалась негодованием:
— Господи Иисусе, Маклеод, вы знаете, который час?!
— Как вам удалось достать фотографии квартиры Гейяра спустя семь лет после его исчезновения?
— Что? — Раздражение в голосе Раффина сменилось злостью, смешанной с непониманием.
— Вы делали снимками в квартире Гейяра?
— Да.
— Но каким образом?..
— После его исчезновения в квартире все осталось нетронутым, мать Гейяра позаботилась. Хранит в неприкосновенности, как святыню, и отказывается поверить в смерть сына. Она хочет, чтобы, вернувшись, ее Жак нашел все так, как оставил.
Энцо не мог поверить в свою удачу. Возможное место преступления, сохраненное, словно в формалине, и доступное для осмотра десять лет спустя!
— Я хочу там побывать.
— Поговорим об этом завтра.
— Нет, завтра я должен увидеть квартиру, и как можно раньше. Можете это устроить?
В трубке послышался тяжкий вздох.
— Позвоните утром. В нормальное время, — ядовито добавил Раффин и повесил трубку.
Несколько минут Энцо сидел, обдумывая перспективы посещения жилья Гейяра через столько лет. Разумеется, после тщательного обыска там навели порядок, но любая квартира способна многое рассказать о своем хозяине; оставалась возможность заметить что-нибудь, упущенное другими.
Вечеринка в доме напротив по-прежнему гремела на всю улицу. Господи, да что их, дома не ждут? Энцо поправил настольную лампу и потер глаза, щурясь от яркого света, отражавшегося от разложенных на столе материалов. С хрустом потянувшись, Маклеод с вожделением подумал о мягкой постели, но мысли настойчиво возвращались к Гейяру, а взгляд не отрывался от ксерокопии листка календаря, обработанного криминалистами. Энцо долго смотрел на него, затем прищурился, наклонил голову и с забившимся сердцем порывисто огляделся, зная, что вряд ли отыщет здесь кальку, но тут ему в голову пришла новая мысль. Он поднялся, подошел к маленькой открытой кухне, занимавшей дальний угол квартиры, и начал один за другим выдвигать ящики. В третьем нашлось искомое — рулон пергаментной бумаги. Оторвав добрые двадцать дюймов, Энцо вернулся к столу и положил пергамент поверх ксерокопии. Шелестящая полупрозрачная бумага оказалась достаточно тонкой. Маклеод взял карандаш и принялся тщательно обводить завитушки и загогулины — последнее, что рассеянно чертил Жак Гейяр незадолго до своего исчезновения.
До Пасси нужно ехать на метро, по шестой зеленой линии, петляющей через весь Париж от площади Насьон до площади Шарля де Голля и Триумфальной арки. А от станции метро предстоит почти альпинистское восхождение по крутому холму до площади Коста-Рики.
После душной ночи утро выдалось туманное и прохладное. Раффин поднял воротник куртки, но продолжал сидеть за уличным столиком пивной «Франклин». В чашке перед ним осталась гуща от grande crème,[17] на столе валялись крошки круассана. Раффин читал свежую «Либерасьон», ежедневную газету левого толка, с которой сотрудничал как независимый журналист. При виде Энцо, в изнеможении рухнувшего на ближайший стул, Раффин нахмурился. Отсюда открывался вид на крутой спуск улицы Альбони, от которой за станцией тянулась наземная ветка метро, исчезавшая сейчас в тумане над мостом Бир-Хаким.
— Вы опоздали, — сухо сказал журналист. Действительно, после назначенного времени встречи прошло уже пять минут.
— Бывает, — пожал плечами Энцо, вспомнив, как накануне Раффин заставил себя ждать почти полчаса. — Вы договорились?
— Естественно. Она встретит нас в квартире.
Элегантный каменный фасад пятиэтажного дома, где десять лет назад жил Гейяр, выходил на улицу Винез. Раффин набрал код, открывавший кованые железные ворота, и толчком распахнул их. Они вошли в маленький двор и через застекленные двери попали в обшитый деревом холл с мраморной лестницей, устланной толстой красной ковровой дорожкой, прижатой на каждой ступеньке прутьями из полированной бронзы. Вторая дверь выходила в другой, больший двор, где находился сад с безукоризненно ухоженным газоном и тенистыми деревьями. Любая мелочь обстановки красноречиво свидетельствовала о немалом достатке здешних жильцов.
— Гейяр достиг предела мечтаний каждого честолюбивого парижанина — жить entre le cour et le jardin,[18] — сказал Раффин.
Энцо уже слышал это выражение. Жить между двором и садом на парижским жаргоне означало «быть в шоколаде», преуспеть. Проживание в престижном Шестнадцатом arrondissement[19] без слов свидетельствовало об успешном покорении не одного жизненного Эвереста. Здесь обитали политики, кинозвезды, телезнаменитости и поп-идолы.
На лифте они поднялись на пятый этаж. Мадам Гейяр открыла высокие двери из красного дерева, впуская гостей в давно покинутую ее сыном квартиру. Она оказалась удивительно хрупкой и маленькой, высохшей, не очень уверенно державшейся на ногах. По дороге Раффин сказал Энцо, что ей почти девяносто. Сморщенная лапка старой дамы утонула в руке Маклеода, и он побоялся сжать ее запястье слишком сильно и что-нибудь сломать.
— Мсье Раффин сказал, вы собираетесь найти моего сына, — медленно произнесла хозяйка, и Энцо вдруг ощутил груз ответственности. Дело перестало быть просто пари, заключенным за ужином; речь шла о жизни человека, сына этой женщины, о почти несомненной трагедии.
— Сделаю все, что в моих силах, мадам.
Старушка оставила их бродить по квартире и присела у окна в зале, глядя вниз на море тумана, затопившего город. По прекрасно отполированному паркету, прихотливо и щедро застеленному дорогими восточными коврами, они переходили из комнаты в комнату. Старинная мебель на фоне кремовых стен — шкаф в стиле Людовика XV, шезлонг девятнадцатого века, резной деревянный сундук, инкрустированный серебром и перламутром. Обстановка отчего-то выглядела показной, купленной специально, чтобы производить впечатление. Стулья были жесткими и неудобными, а кровать с балдахином на четырех столбиках в спальне Гейяра на ощупь оказалась просто каменной. Окна живописными складками обрамляли тяжелые портьеры, подхваченные толстыми золотыми шнурами и отнимавшие слишком много света. Атмосфера элитной квартиры на верхнем этаже, с большими стеклянными дверями, ведущими на балконы с кованой решеткой, была странно гнетущей. Энцо боролся с желанием отдернуть занавеси и впустить в комнаты утреннее солнце, но — нельзя, так жил Гейяр. Ему это нравилось.
Ряды темных костюмов в гардеробе, ровные шеренги начищенных туфель на металлической полке под ними. Выдвижные ящики полны тщательно выглаженных рубашек, аккуратно сложенных носков и белья. Шелковый халат висел за дверью, словно Гейяр оставил его здесь полчаса назад. Простое распятие с фигурой Христа над кроватью. Энцо увидел свое отражение в большом зеркале в золотой раме над комодом, а за спиной разглядел Раффина, глубоко засунувшего руки в карманы и мрачно уставившегося в окно. На комоде в резной шкатулке из слоновой кости лежали булавки для галстука и запонки с выгравированными инициалами ЖГ, одежная щетка и позолоченная щетка для волос с двумя гребнями, воткнутыми в щетину. Несколько волосков остались между зубчиками расчесок. Энцо украдкой покосился на открытую дверь — напротив через холл находилась гостиная. Мадам Гейяр неподвижно сидела на стуле у окна. Энцо вытянул один гребень из щетки и осторожно снял с него несколько темных волос два-три дюйма длиной. Вынув из кармана маленький прозрачный пластиковый пакетик, он опустил в него волосы и провел пальцами по застежке-желобку. Обернувшись, Маклеод встретился взглядом с Раффином, но оба промолчали.
Выйдя в холл, они направились в смежный с гостиной кабинет; двойные застекленные двери, ведущие туда из séjour,[20] были широко открыты. На ходу Энцо покосился на роскошный мраморный камин с высоким зеркалом. В целом квартира напоминала мебельную выставку, и лишь войдя в кабинет, Энцо ощутил какую-то индивидуальность бывшего хозяина. Обстановка носила характерный отпечаток эксцентричной разносторонности Гейяра. В застекленном книжном шкафу у противоположной от дверей стены была выставлена на обозрение недурная коллекция классических произведений из тех, которыми по праву гордятся и держат под стеклом. Здесь явно преобладали первые издания, но Энцо показалось, что многие книги ни разу не открывали. «Настоящий» книжный шкаф Гейяра занимал стену с дверью, не бросаясь в глаза входящему. Открытые полки слева и справа как попало заставили потрепанными томами. Здесь были книги и журналы о французском и американском кинематографе, шеренги популярных сборников фантастики, весьма потрепанных, с мятыми переплетами и отваливающимися обложками, работы о политике и финансах. Одна полка целиком отводилась под коллекцию bandes dessinnées — комиксов.
Энцо шепнул Раффину:
— Он никогда не был женат? — Тот покачал головой. — Он что, был геем?
Раффин пожал плечами:
— Мне это неизвестно.
— В его жизни присутствовали женщины?
Раффин вновь пожал плечами и покачал головой. Энцо подумал: уж не предпочитал ли Жак Гейяр какую-то странную форму целомудрия? Он оглядел стены, увешанные фотографиями Гейяра со знаменитостями — президентом Жаком Шираком, премьер-министром Аланом Юппе, кинозвездами и кумирами миллионов Жераром Депардье, Джонни Холлидеем, Ванессой Паради, Жан-Полем Бельмондо, — остальных Энцо не узнал. Было несколько студийных снимков одного Гейяра, позировавшего с самоуверенностью диктатора. Рядом висел живописный портрет — художнику тоже удалось передать это выражение. Энцо подумал, что виной отсутствию женщин — и мужчин — в жизни Гейяра стало его непомерное эго, не оставлявшее места для близкого человека.
За массивным письменным столом с обтянутой темно-бордовой кожей крышкой высились стеллажи, полки которых прогибались под тяжестью сотен видеодисков. Французские, английские, японские фильмы, южноамериканские, европейские, китайские — больше, чем можно просмотреть за жизнь. В дальнем углу стоял широкоэкранный телевизор и ультрасовременный для середины девяностых музыкальный центр, напротив — единственное удобное кресло в квартире, мягкий кожаный шезлонг, а справа столик для напитков. Нетрудно было представить, как Гейяр коротал одинокие часы в своем кабинете.
— Все фильмы занесены в каталог. — Энцо вздрогнул от птичьего голоска мадам Гейяр. Она оставила свое кресло и стояла в дверях. — Он записывал каждый диск.
— Вы смотрели их вместе?
— О нет, я была здесь редкой гостьей. Сын всегда приходил ко мне. После смерти моего мужа он привез меня в Париж и купил квартиру через несколько улиц от своей. Он навещал меня каждый день. — Старушка бродила по полированному полу, опираясь на трость с резиновым наконечником, огладывая коллекцию фильмов. — Он просто болел кино. — С легкой лукавой усмешкой она вытянула диск с полки чуть выше ее роста. — Его любимый. Он говорил, что смотрел этот фильм почти тридцать раз. В нем, по его словам, истинная и исчерпывающая сущность Парижа.
Энцо взял пластмассовый квадрат с черно-белой фотографией на обложке, поверх которой шли крупные ярко-желтые буквы: «„Через Париж“, фильм Клода Отан-Лара, в главных ролях Бурвиль и Жан Габен». Энцо смутно припомнил, что видел этот фильм по телевизору: в оккупированном Париже под носом нацистских захватчиков два очень не похожих друг на друга соотечественника пытались контрабандой провезти через город пару чемоданов со свининой, чтобы продать на черном рынке. Совершенно непонятно, почему Жак считал этот фильм шедевром. Мадам Гейяр забрала у Энцо диск и поставила на свое место.
— Его он первым захочет посмотреть, когда вернется, можете не сомневаться.
Энцо не поверил ушам: неужели почтенная дама всерьез воображает, будто ее сын жив? Видимо, эта вера и дает ей силы. На сморщенных губах старухи появилась тусклая улыбка; мадам Гейяр медленно повернулась и шаркающей походкой пошла обратно в гостиную.
— А где ежедневник? — спросил Энцо у Раффина.
— На столе.
Календарь лежал возле телефона, открытый на странице, обработанной в полицейской лаборатории. Предыдущая была аккуратно вырвана — Гейяром или кем-то еще? Нашли только отпечатки пальцев хозяина квартиры. Энцо пролистал ежедневник. Остальные страницы оказались на месте. Стало быть, у Гейяра не было привычки изводить календарь на записки. Из кармана Энцо извлек копию страницы с восстановленной в полицейской лаборатории записью и развернул ее на столе. «Mad á minuit».
— Это вам, разумеется, знакомо?
Раффин покосился через плечо:
— Я чуть глаза не сломал, разглядывая чертовы каракули.
— Иногда можно смотреть и не видеть.
— Что вы хотите сказать?
— Вот эти линии рядом с буквами ничего не напоминают?
— Нет. — Раффин чуть прищурился, посмотрев на надпись. — Бессмысленные загогулины.
— Вам доводилось что-нибудь рассеянно чертить во время, скажем, телефонного разговора?
— Конечно.
— Тогда вы должны знать, что начинаешь всегда с простейшего узора, даже не отдавая себе отчета в том, что рисуешь. Но чем дольше длится разговор, тем сложнее становится рисунок, пока не скроется первоначальный набросок, и даже самому автору придется напрягать память, чтобы сказать, с чего начинался узор.
— Ну и что?
— А если бы мы вернулись к самому первому, бессознательно нарисованному изображению, до того, как рука начинает пририсовывать к нему мелкие детали? Нужно искать особенно вдавленные линии. — Энцо снова полез в карман, достал сложенный пергамент, куда накануне перевел рисунок Гейяра, и расправил поверх страницы ежедневника.
Раффин впился глазами в изображение. На пергаменте одни линии были проведены с нажимом, другие прорисованы слабо, и лишь когда Энцо убрал мутно-голубоватую бумагу, Раффина осенило:
— Господи, это же крест!
— Можно сказать, начало наброска распятого Христа. — Энцо провел пальцем по очертаниям фигуры.
Раффин выпрямился со встревоженным видом:
— Ну и что это значит?
— Не знаю, — пожал плечами Энцо. — Над кроватью тоже висит распятие. Гейяр был набожен?
Они пришли прощаться, и мадам Гейяр, не вставая с кресла, подняла на них глаза, явно озадаченная вопросом.
— Конечно, — сказала она. — Он очень благочестив и слушает мессу несколько раз в неделю.
— А в какую церковь он ходил?
— Сент-Этьен-дю-Монт, — сразу ответила старушка. — Это приход Сорбонны. Жак ходит туда со студенческих времен.
Церковь Сент-Этьен-дю-Монт в полном соответствии с названием находилась на холме — в конце улицы Горы Святой Женевьевы. С высокой колокольней, напоминавшей воздетую к небесам руку, храм четко выделялся на фоне неба, доминируя над соседними зданиями. Энцо и Раффин поднимались по крутому склону от метро «Мобер Мютюалите». Легкая утренняя дымка рассеялась, и солнце ощутимо припекало даже через облака, затянувшие небо.
Часы на колокольне под затейливой башенкой-фонарем показывали почти половину одиннадцатого. Перед церковью, на площади Аббата Бассе, сидели молодые художники, рисовавшие лестницу с закругленными ступенями, ведущую ко входу под аркой. Миновав площадь Святой Женевьевы и пройдя позади Пантеона, Раффин вывел Энцо на улицу Кловис, к боковому входу, откуда дорожка тянулась к дому кюре.
Кюре оказался пожилым, лысым, с венчиком тонких серебристых волос. Полы его длинных одежд величественно развевались, когда он вел визитеров в клуатр. Солнечные лучи, лившиеся через цветные стекла галереи, ложились на пол пестрыми пятнами. Двенадцать старинных витражей радовали глаз сочными красками: сцена торжества пророка Илии над жрецами Ваала, чудо небесной манны в пустыне, Тайная вечеря…
— Я хорошо помню этого человека. — Голос кюре причудливым эхом многократно отражался от полукруглых стен часовни. — Он несколько раз в неделю слушал мессу, регулярно бывал на исповеди. — Они прошли по короткому коридору, миновав ризницу, и оказались перед дверью, ведущей в церковный неф. Энцо с невольным благоговением поднял глаза к высоким сводам. Свет потоками лился через витражные окна абсиды и приделов вдоль крытой внутренней галереи, отражаясь в трубах органа, устремленных ввысь элегантными сияющими ярусами. Невидимый органист практиковался в мастерстве; после краткой паузы со старинных сводов обрушился рокочущий водопад божественной токкаты и фуги ре минор Баха. Кюре повысил голос: — Мы до самого сентября не ведали, что он пропал, ведь август — излюбленное время летних отпусков для парижан…
— Я знаю, вы не вправе нарушать тайну исповеди, святой отец, — начал Маклеод, — но не давал ли мсье Гейяр повода думать, что он в депрессии или его что-то тревожит?
— Признаться, я уже не помню. Полицейские наверняка задавали мне этот вопрос, но в памяти ничего не задержалось. В тот момент меня больше волновало осквернение храма. Скоро десять лет, как сотворили это святотатство. Остается надеяться, богохульникам не придет в голову отметить круглую дату. На всякий случай я попросил полицию обеспечить охрану.
— Осквернение храма? — Маклеод был заинтригован. — Что произошло?
— Я помню, — неожиданно нарушил молчание Раффин. — Во всех газетах писали. Кто-то вломился в церковь и принес в жертву животное перед алтарем.
— Свинью, — со вздохом уточнил кюре. — Здесь было как на бойне. Бедную тварь раскромсали на куски, повсюду осталась кровь, ошметки мяса…
— Для чего это кому-то понадобилось? — спросил Энцо.
— Господь их ведает. — Кюре возвел очи гор
— Это произошло ночью? — спросил Энцо.
— Ну да, я утром вхожу и вижу… Ох, чуть не стошнило, прости Господи.
— Какого числа это было, не помните?
— Мсье, — негодующе выпрямился кюре, — эта дата навечно выжжена в моей памяти! Это произошло в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое августа тысяча девятьсот девяносто шестого года.
Маклеод взглянул на Раффина, желая убедиться, что тот понял важность события.
Резкая трель телефона была слышна даже сквозь рев органа. Кюре полез куда-то под сутану и вытащил «Самсунг» последней модели. Судя по всему, служение Господу теперь осуществлялось и по мобильной связи. Извинившись, кюре торопливо вышел.
Энцо пристально смотрел на сланцевые плиты в темных пятнах. Напротив, у веревочного барьера, ограждавшего южный придел, группа туристов внимательно разглядывала резной каменный экран за распятием. Они казались целиком поглощенными этим занятиям, и Маклеод, переступив через веревку, прошел в центр нефа и встал на колени перед алтарем, словно молящийся. Однако если он и творил молитву, то божеству науки. Пошарив в торбе, он извлек крепкий нож с костяной рукояткой, раскрыл хорошо отточенное лезвие и принялся скрести по кромке одной из плит, срезая мелкие кусочки крошащегося известняка, испещренные точками, забитыми вековой грязью мелкими трещинками. Очень быстро на полу образовалась горка грязноватой каменной крошки, которую Энцо ножом передвинул на чистый листок, вырванный из записной книжки. Тщательно свернув бумагу, чтобы ничего не высыпалось из импровизированного кулька, он сунул фунтик в маленький пакет.
Сгорая от неловкости, Раффин прошипел:
— Вы с ума сошли!
Шиканье потонуло в могучих волнах органа.
Энцо обернулся:
— Что?
— Вы что творите, черт побери? — заорал Раффин. Слова многократно отразились от стен вслед затихающему эху баховской фуги, — органист закончил пьесу. Туристы обернулись.
Энцо положил пакетик в сумку и вернулся к северному приделу, преспокойно переступив веревочный барьер.
— Зачем так кричать?
Раффин смущенно понизил голос:
— Какие игры вы затеяли, Маклеод? Нельзя же вот так ничтоже сумняшеся ковырять полы в церкви пятнадцатого века!
Энцо направился к маленькой двери слева от главного входа Сент-Этьен-дю-Монт.
— Не знаю, насколько вы знакомы с английскими идиомами, но у нас есть выражение, которым мы описываем получение информации у того, кто отказывается сотрудничать, или, скажем, попытку занять денег у шотландца: «Выжать кровь из камня». В смысле: гиблое дело.
Раффин пожал плечами:
— Французы говорят: «Пытаться выжать масло из стены — невыполнимая задача». On ne saurait tirer de l’huile d’un mur. Невыполнимая задача.
— Так вот, насчет стен и масла не знаю, но кровь из камня — запросто.
Раффин нахмурился:
— Даже кровь десятилетней давности?
— И даже из каменных плит пятнадцатого века, — с легкой улыбкой кивнул Маклеод. — Чудеса современной криминалистики. Достаточно несложно получить образцы ДНК из собранного материала и подвергнуть их преципитиновому тесту.
— Преципити… Это как?
— Смешиваете ДНК на стекле со свиным антиглобулином. В случае положительной реакции образуется сгусток — преципитин, осадок, и можно сказать, свиная это кровь или нет.
— Мы и так знаем, что свиная! Вы же слышали — кюре сказал: перед алтарем умертвили свинью!
— Правильно. Уже сейчас с полной уверенностью можно предсказать, что подтвердится наличие свиной крови. Но мы смешаем ДНК с человеческим антиглобулином и выясним, нет ли там и человеческой.
Лицо Раффина потемнело, и он с тревогой оглянулся. Табличка на стене гласила: «Соблюдайте тишину». Он понизил голос:
— Крови Гейяра?
— Это тоже можно выяснить по ДНК.
— Вы считаете, Гейяр был убит здесь?
— Не знаю. — Энцо помолчал. — Но он всегда ходил в эту церковь. Да, неприятность с бедной хрюшкой произошла за десять дней до того, как он был официально объявлен пропавшим, но в ту ночь, когда в храм вломились злоумышленники, у Гейяра была назначена встреча с неизвестным лицом, и вокруг записи в ежедневнике он набросал распятие. Очень много совпадений.
— Несколько натянуто. Скачете с одного на другое…
— Возможно, но иногда приходится идти на риск. — После небольшой паузы Энцо добавил: — По словам мадам Гейяр, любимым фильмом ее сына был «Через Париж», где два человека везут куски свинины с одного конца города на другой. Снова совпадение?
— И каковы же ваши предположения?
— Думаю, кто-то заманил Гейяра в церковь и умертвил перед алтарем.
— Но для чего? — нахмурился Раффин. — Зачем кому-то это делать?
Энцо выставил ладони:
— Одни вопросы! Давайте поразмышляем. Предположим, так и было: Гейяр был убит прямо там… — Он повернулся и еще раз посмотрел на распятие, каменный экран и потемневший от крови пол. — Предположим, его расчленили перед алтарем — ритуальное убийство, а затем развороченная туша несчастной свиньи и ее разбрызганная кровь скрыли убийство человека. Кому при виде зарезанной свиньи придет в голову проверять наличие человеческой крови? Вы слышали кюре — случившееся повергло их в шок, они ужаснулись при мысли о языческом жертвоприношении, совершенном в христианском храме. Конечно, полицию вызвали, но готов поспорить, к их приезду все было вымыто и прибрано.
— Отчего вы решили, что кюре подводит память? — изумился Раффин.
— А вот это объяснить труднее. У меня из головы не идет сюжет картины «Через Париж». Куски свинины в фильме, куски свинины в церкви, только в последнем случае свинью оставили на месте. Что же случилось с Гейяром? Ведь и его несложно было вынести по частям. Не было ли это некоей странной данью сюжету «Через Париж»? Вместо свинины по городу пронесли расчлененный труп Гейяра.
Орган снова очнулся к жизни, и церковь заполнили звуки драматического вступления к баховской трио-сонате номер два ре минор.
Мир встретил их океаном солнечного света и морем туристов. Все было осязаемым и привычным, но казалось странно нереальным. Лишь тягучие аккорды, вылетевшие за ними под голубое небо, напоминали о мрачных гипотезах, которые Маклеод вывел из запятнанных кровью каменных плит. Они стояли на ступеньках, щурясь от слепящего солнца, и смотрели на Пантеон, сводчатые арки библиотеки Святой Женевьевы, здание древнего факультета права и мэрию престижного Шестого округа.
— Что теперь? — спросил Раффин.
— Прежде всего необходимо добиться содействия от начальника судебно-медицинской лаборатории в Париже. Затем нужно выяснить, сколько неидентифицированных частей тела было найдено за последние десять лет.
Раффин скептически изогнул бровь:
— Ну, это-то легко. С чего предлагаете начать?
Энцо вытянул сложенную газету из кармана пиджака Раффина.
— Насколько я понимаю, у вас есть доступ в архив «Либерасьон»?
— Естественно. — Раффин выхватил газету из рук Энцо.
— Тогда оттуда и начнем.
Редакция «Либерасьон» находилась на узкой уютной улочке Беранже в Третьем парижском округе, где издавна торговали одеждой оптом и в розницу.
В архив на четвертом этаже поднимались на старом скрипучем лифте. В облицованных зеркальными панелями залах с бесчисленными ярусами полок, заполненных коробками с папками и газетными подшивками, можно было прочитать обо всем, начиная с первого выпуска «Либерасьон» от 1973 года. Огромные окна выходили на улицу Беранже; внизу напротив была пивная «Маленький пастушок».
Битых двадцать минут Раффин и Маклеод перебирали каталожные карточки и доставали нужные коробки с полок, прогибавшихся под тяжестью пронумерованных папок. На бумажных ярлыках сотен ящиков в расставленных рядами каталожных шкафах значились всевозможные темы — от дорожных аварий до войны во Вьетнаме, однако не нашлось ни единой заметки, относящейся к неустановленным трупам или неидентифицированной расчлененке.
— Как же они живут без микрофильмов? — с досадой спросил Энцо.
— Архивные материалы начали переводить на микропленку несколько лет назад, — пояснил Раффин. — Но аппарат для чтения микрофильмов непостижимым образом поцарапал пленку и привел ее в полную негодность.
— И никаких интернет-архивов?
— Отчего же, все статьи с девяносто четвертого года. Но для просмотра нужен абонемент.
— А у вас его нет?
— Ну нет, — нехотя сознался Раффин. — Для чего он мне? Сюда меня и так пускают.
— Только найти здесь ничего невозможно! — Энцо начал терять терпение. — Нам разрешат отсюда выйти в Интернет?
— Разрешат, наверное, только вряд ли в архиве есть компьютер.
В этих стенах возникало забытое ощущение свободы прежних лет — отсутствие охраны, вытертая ковровая дорожка, незаконченный ремонт, столы вдоль стен, беспорядочно заставленные коробками с вырезками. Дежавю усилилось с появлением мужчины средних лет с редкими темными волосами и короткой бородкой, в черных вельветовых брюках и серой футболке. Раффин представил его как La Mémoire de Journal, Ходячую Память Газеты: «Он работает в „Либе“ с тех самых пор, как на улицах появился первый выпуск — уже больше тридцати лет». В голове мсье Память находилось нечто вроде филиала архива для самых ценных газетных материалов.
— Что именно вы ищете? — спросил он. Когда Маклеод ответил, мсье Память нахмурился: — У нас нет такой категории. Мы подшиваем целые экземпляры, отдельно в каталог заносим лишь то, что представляет особый интерес. Сейчас на ум ничего не приходит…
Энцо шумно вздохнул — досадная потеря времени, и больше ничего.
— Все равно спасибо, — сказал он, когда они с Раффином повернулись уходить.
— …кроме того черепа в ящике.
Энцо обернулся:
— Черепа?
— Да. — Мсье Память начал быстро перебирать каталожные карточки, исписанные его собственным убористым почерком. — Вот. Я поместил ту заметку в раздел «Катакомбы».
— Почему? — удивился Раффин.
— А там его нашли. — Мсье Память уже шел вдоль полок, ведя пальцем по шеренге коробок с папками, пока не нашел нужную. Сняв с полки, он поставил ее на стол, отыскал и, отжав удерживающую пружину, начал перебирать вырезки. — Происшествие подробно освещалось — случай-то необычный, но быстро приелось. Насколько я знаю, дело так и осталось нераскрытым.
Энцо присел за стол и начал раскладывать вырезки перед собой.
— Что конкретно вы помните?
— Только то, что находку обнаружили где-то в штольнях под площадью Италии лет пять назад. Нашел инспектор-контролер из Генеральной инспекции карьеров. Случился провал грунта под улицей де Шуази, так ящик и отыскали.
Раффин смотрел на заметки через плечо Энцо.
— И в ящике оказался череп?
На столе появились фотографии человеческого черепа с выбитыми зубами и сломанной челюстью.
— Да, череп мужчины среднего возраста, как мне кажется. Умер достаточно недавно, как считают, пять-десять лет назад. Но интерес вызвал не столько сам череп, сколько вещи, найденные вместе с ним… — Мсье Память еще не закончил говорить, когда Энцо, перевернув очередную вырезку, открыл зернистую фотографию коллекции разнородных предметов. — Да-да, — поспешил вставить мсье Память. — Теперь я вспомнил. Очень странный набор. Ракушка, старый стетоскоп, бедренная кость с крошечными отверстиями на концах, золотой кулон на цепочке. Кажется, в виде насекомого. — Он пошарил в разложенных вырезках. — Да, вот, в виде пчелки.
Взяв одну из вырезок, Раффин, напрягая глаза, рассматривал фотографию и читал подпись под снимком.
— И военный крест «За освобождение» с гравировкой «Двенадцатое мая тысяча девятьсот сорок третьего года» на реверсе.
— За освобождение чего? — спросил Энцо.
— Этими медалями де Голль награждал мужчин и женщин, содействовавших освобождению Франции от нацистов, — сказал мсье Память.
Энцо смотрел на вырезки, почти закрывшие стол.
— Как странно. Полиция как-нибудь объяснила наличие этих предметов в ящике?
— Судя по всему, нет.
На площади Дофина в западной части острова Сите нередко обедали следователи из бригады уголовного розыска с набережной Орфевр. Это была пыльная, засаженная деревьями площадь, окруженная старыми домами и ресторанами; когда-то здесь жил Ив Монтан. Из-за близости к Дворцу правосудия завсегдатаями заведений на площади Дофина были члены парижской коллегии адвокатов, Le Barreau de Paris, практиковавшиеся в своем дьявольском искусстве под ухмыляющимся Чеширским Котом на фронтоне. В ресторане «Дворцовый погребок» свободных столиков на улице не было, но сыщики как раз закончили обедать. Полицейский инспектор Жорж Тома не спеша доедал ленч; несколько стульев рядом уже освободились. Подсев к нему, Энцо и Раффин заказали по бокалу ледяного белого вина и исподтишка посматривали, как инспектор толстыми пальцами отрывает куски хлеба и вытирает ими тарелку. Седой ежик над круглым загорелым лицом отливал стальным блеском в тон однодневной серебристой щетине на щеках и подбородке, губы лоснились от жира. Тома мазнул по ним мятой салфеткой и по одному вытер пальцы. Прополоскав рот последним глотком красного вина, инспектор сыто рыгнул.
Краткий визит в префектуру полиции к знакомому Раффина дал результаты: оказалось, расследованием по идентификации черепа, найденного под площадью Италии, руководил Тома. Он так и остался инспектором и теперь, в сорок с лишним лет, спал и видел, как бы дотянуть до пенсии, он завел привычку подолгу обедать на площади Дофина.
— Череп? Да, помню. История странная, как хрен знает что, — сказал он. — Местные копы подбросили дело нам, но там вообще не за что было зацепиться. Отпечатков пальцев — ни на ящике, ни на всякой дряни, которой он был набит. — Подозвав официанта, Тома заказал «Плавучий остров» и кофе.
— И куда все это делось? — спросил Энцо.
Тома уставился на него, как на двухголового урода:
— Что это за жуткий акцент?
— Он шотландец, — извиняющимся тоном ответил Раффин.
Тома на секунду выпятил нижнюю челюсть в знак презрения ко всем непарижанам.
— Что куда делось-то?
— Ящик и предметы, найденные внутри.
— Как сданы в greffe,[21] так там и хранятся.
— Где?
— На складе вещественных доказательств, — перевел Раффин и уточнил у Тома: — Во Дворце правосудия?
Инспектор кивнул. Подошел официант с десертом. Тома начал жадно есть взбитый яичный белок, окруженный бледным водянистым заварным кремом, который тут же потек у него по подбородку.
— У меня на столе гора срочных бумажек — скоро ослепну от писанины. — Инспектор утерся салфеткой. — Но если вы хотите взглянуть на ящик, я, пожалуй, выкрою время и провожу вас.
Склад размещался в чреве Дворца правосудия, в большом подвальном помещении; ряды металлических подпорок поддерживали бесконечные полки, забитые вещественными доказательствами закрытых и текущих расследований. Каждый предмет был упакован в пакет, снабжен ярлыком и инвентарным номером компьютерной базы данных, которую вел Gardien du Greffe — смотритель склада. От «Дворцового погребка» сюда было пять минут небыстрой ходьбы.
Смотритель, видимо, редко видел дневной свет: его кожа была бледной, даже землистой, сальные черные волосы на маленькой голове зачесаны назад. Когда Тома попросил показать ящик, он без всякого любопытства прокрутил на мониторе колонку с кодами и сообщил детективу, где можно найти вещдок: ряд 15, полка С, инвентарный номер 52974/S.
Пятнадцатый ряд оказался в самом дальнем углу подвала, а полка С — под потолком. Тома потребовал стремянку. Найдя пакет, он обхватил ящик и понес к столу в конце прохода. Развязав и сняв мешок, Тома представил взорам коллег армейский жестяной короб цвета хаки размером со средний портфель, но более глубокий, поцарапанный и тронутый ржавчиной.
— На нем не было никаких знаков, — пожаловался Тома. — Ни клейма производителя, ничего. Да еще наверняка пострадал при обрушении тоннеля. — Отодвинув застежки с обеих сторон ящика, инспектор поднял скрипучую крышку: — Вуаля.
Внутри оказался тот самый упомянутый в газетах странный набор: морская раковина, старинный стетоскоп, напоминавший автомобильный клаксон с грушей, человеческая бедренная кость с крошечными дырочками, просверленными с двух концов, тонкой работы золотая пчелка на изящной золотой цепочке и медаль «За освобождение» с зелено-черной колодкой. Сама медаль была черного цвета, с выгравированным лотарингским крестом.
— А где череп? — разочарованно спросил Энцо.
— Представляете, до сих пор у патологоанатома, — фыркнул Тома. — Чертов зануда делает реконструкцию лица из глины. Это у него хобби такое. И охота ему с костями возиться…
— Он сделал реконструкцию лица по черепу, найденному в сундуке?
— Ну да.
— И?
— Что — «и»?
— Вы разослали фотографии с реконструкцией?
— Естессно. Морда получилась — в страшном сне не приснится. Еще и лысый как колено. Никто на красавчика не позарился.
Энцо подавил разочарование — лысым Гейяра в описаниях не называли.
— И лицо гладко выбрито?
— Без единого волоска.
— Нельзя ли взглянуть на череп?
— Нужно у трупореза попросить.
Энцо снова поглядел в сундук и сунул внутрь руку.
— Можно?
— Валяйте.
Маклеод выкладывал предметы на стол по одному. То была странная коллекция разнородных вещей, но, сложенные в ящик вместе с черепом неизвестного, они автоматически приобретали особую важность.
— Берцовая кость принадлежит тому же человеку, что и череп?
Тома покачал головой:
— Эксперты сказали, намного старше. Они считают, что это вообще фрагмент демонстрационного скелета — ну, как студентов обучают… — Он взял кость. — Через эти дырочки кости крепятся проволокой.
— И вы так и не выяснили, почему эти предметы сложили вместе с черепом? — не удержался Раффин.
Инспектор покачал головой:
— Тайна, покрытая мраком. Нужен лучший спец, чем я, чтобы распутать эту историю.
Энцо и Раффин переглянулись.
— А что с датой на медали? Двенадцатое мая сорок третьего года? Есть какой-нибудь скрытый смысл?
— Нет, насколько мне удалось установить.
Энцо полез в торбу и двумя пальцами достал маленький квадратный цифровой фотоаппарат.
— Можно сделать несколько снимков?
Тома секунду подумал, потирая щетинистый подбородок пухлой рукой.
— Да, наверное… — Когда Энцо разложил предметы в одну линию и начал их снимать, инспектор добавил: — Когда ваша статья появится в газетах?
Энцо почувствовал, как лицо заливает краска, и притворился, будто увлечен фотографированием, остро пожалев, что не придумал ответ заранее. Положение спас Раффин, которого не смущали подобные пустяки:
— Смотря как пойдет журналистское расследование.
— Не вздумайте ссылаться на меня, — грозно предупредил Тома. — К Рождеству я выйду на пенсию. Шумиха мне не нужна.
— Вся информация будет дана без указания источника, — заверил Раффин.
Покончив со снимками, Маклеод спросил:
— Так ящик нашли в… катакомбах?
Инспектор кивнул.
— Вот не знал, что в Париже есть катакомбы.
Тома поперхнулся и захохотал:
— Вы меня разыгрываете! Иисусе, да под городом почти три сотни километров тоннелей!
— Вы имеете в виду клоаку?
— Нет, нет, нет. Катакомбы гораздо глубже даже метро.
— Катакомбы на двадцать-тридцать метров ниже канализационных стоков, — вмешался Раффин. — За много веков в цельной скальной породе пробита целая сеть штолен.
— Зачем? — изумился Энцо.
— Ради камня. Париж строился из камня, добытого буквально из-под ног. Несколько километров катакомб открыты для официального посещения, но остальные штольни аварийны, и ходить туда строго запрещено.
Тома фыркнул:
— Поэтому психов и всяких извращенцев тянет в них как магнитом. Какого только дерьма там нет — и наркоту купить можно, и секс хоть с кем…
Раффин продолжил:
— Недавно открылись подземный кинотеатр и ночной клуб. Нелегально подключаются к городской энергосистеме. Это целая субкультура. Они называют себя тоннельными крысами и смысл существования видят в исследовании темных и неизведанных областей жизни. Там же тусуются экстремальные туристы, которые платят самозваным гидам, чтобы хорошо провести время под землей. Я писал об этом несколько лет назад. Сам спускался в катакомбы официально… — покосился он на Тома, — и неофициально. Мой гид прекрасно ориентировался под землей — он несколько лет изучал тоннели и составлял свои карты.
Тома вздохнул и демонстративно взглянул на часы.
— Спасибо вам, инспектор, — спохватился Раффин. — Не будем вас задерживать.
Тома вновь поскреб подбородок:
— Нет, я просто думаю. Хотите посмотреть, где нашли ящик? Мои бумажки могут подождать. Ведь официально дело так и не закрыто, а реклама никогда не помешает.
Раффин вопросительно взглянул на Энцо. Тот кивнул:
— Это было бы крайне полезно, мсье Тома.
Промозглая ледяная сырость ощущалась все сильнее, чем глубже они спускались по железным скобам, пока не оказались у арочного входа в тесную, выложенную камнем каморку. В тридцати футах над головой с гулким грохотом опустилась крышка люка, отрезав дневной свет. Сразу навалилась плотная чернильная темнота, которую немного рассеивали фонарики на касках — надеть их категорически потребовал представитель тоннельной полиции. Белые кружки с короткими конусами света беспорядочно метались в сыром тяжелом воздухе, когда кто-нибудь поворачивал голову. Энцо разглядел каменную лестницу, уходившую в еще более глубокую черноту. Тишину нарушал лишь доносившийся сверху отдаленный шум транспорта на площади Италии.
Полицейский встретил их перед стеклянным фасадом киностудии «Гомон» напротив роскошного старинного зала городской ратуши, где расположилась мэрия Тринадцатого округа, и повел по переулку к закрытому парусиновой палаткой люку с металлическими буквами и прорезью, в которую вставлялся массивный железный ключ, чтобы поднять крышку. Тома представил полицейского просто Фрэнком и деловито сообщил, что подождет в кафе на углу улицы Бобийо.
— Осторожнее, ступеньки неровные, — предупредил Фрэнк, когда они начали спускаться по бесконечной спирали, от которой кружилась голова, и моментально пропала способность ориентироваться. Они услышали нарастающий гул — воздух задрожал и содрогнулись камни под ногами. — Это метро! — крикнул Фрэнк. — Не обращайте внимания.
У Энцо заложило уши от разницы давления, его била зябкая дрожь — здесь было градусов на пятнадцать холоднее, чем на улице. Спустя целую вечность лестница кончилась перед низкой аркой. Мужчинам пришлось пригнуться, проходя в узкий тоннель. Каменная кладка стен и свода едва угадывалась под толстым известковым налетом. Вскоре тоннель раздвоился, и Фрэнк повернул направо, ведя своих спутников мимо колонн и арок к подземному перекрестку, откуда по длинной галерее они вышли в квадратную комнату с каменными скамьями. В нишах горели свечи, прилепленные к толстому слою разноцветного воска, сплошь покрывавшему дно. В центре комнаты красовался каменный стол со следами пребывания здешних обитателей: обертками от еды, пустыми пивными банками и сигаретными окурками. Пахло жиром и застарелым табачным дымом.
— Я решил, раз уж мы здесь, показать вам это место, — сказал Фрэнк. — Когда-то каменотесы устроили себе тут комнату для отдыха, salle des carriers,[22] которую постепенно стали называть salle de repos.[23] Так ее именуют и сейчас. Это излюбленное место встречи туннельных крыс. Время от времени мы их гоняем, но у них чертовски хорошая система раннего оповещения.
Энцо бродил по безукоризненно спланированной каменной комнате более чем в тридцати метрах под ничего не подозревающим городом, прикасаясь кончиками пальцев к холодному гладкому камню. В полукруглой нише, вырубленной в дальней стене, была вырезана дата: 1904 год. Всего сто лет назад рабочие построили себе эту комнату отдыха. Можно представить, на что походила жизнь поколений каменотесов, добывших сотни тонн камня из цельного известнякового пласта глубоко под землей, чтобы построить город. Какое же существование они влачили в этом темном и душном подземном мире?
Фрэнк посмотрел на него с легкой усмешкой:
— Надо вам как-нибудь в склеп наведаться.
— В склеп?!
Раффин пояснил:
— В восемнадцатом-девятнадцатом веках городские власти распорядились очистить центральные парижские кладбища от останков умерших от эпидемий. Для захоронения выкопанных костей выделили одиннадцать тысяч квадратных метров катакомб в Данфере. Там в тоннелях около шести миллионов покойников — целые штольни забиты от пола до потолка. Из костей и черепов выложены затейливые узоры, — усмехнулся он. — Полагаю, те, кто занимался перезахоронением останков, знали толк в черном юморе.
Оставалось удивляться странной иронии судьбы: хранившие шесть миллионов человеческих останков катакомбы отдали единственный интересовавший их череп в ящике.
— Ладно, — оборвал себя Раффин. — Мы ведь сюда не за этим пришли?
— Нет, — ответил Фрэнк и повел их назад по галерее, в стенах которой зияли кроличьи норы боковых тоннелей. На стенах попадались красиво вырезанные названия улиц, проходивших наверху, — бульвар Венсан, улица Альбера Байе, — соседствовавшие с нацарапанными или написанными аэрозольной краской слоганами менее элегантного поколения.
Дойдя до надписи «Route de Paris á Choisy Côté Est»,[24] они свернули налево, в узкий поперечный туннель, как бы перейдя на другую сторону улицы.
— Мы сейчас под улицей Шуази, — сказал Фрэнк. — Наверху Чайна-таун.
На другой стене значилось: «Дорога из Парижа в Шуази, западная сторона», но здесь прохода не было: свод и часть кладки осыпались, и путь преграждала гора камней, земли и щебня.
— Ну, вот и пришли. — Фрэнк обернулся, едва не ослепив светом фонаря своих спутников. Энцо и Раффин одновременно прикрыли глаза ладонями. — Ящик нашли здесь. Генеральный инспектор каменоломен регулярно присылает специалистов проверять участки будущих новостроек. Какой смысл возводить небоскребы, если они тут же провалятся? Ну и один наблюдатель наткнулся на это обрушение. Похоже, ящик был спрятан в стене, замурован в нише. Не обвались свод, так ничего и не нашли бы.
Мир снаружи показался ослепительно белым и яростно-горячим. К свету глаза скоро привыкли, но Маклеод чувствовал, что придется долго греться на солнышке, прежде чем его перестанет колотить от ледяной подземной сырости. На площади Италии была пробка. Бродили дневные покупатели. Белые флаги с красными китайскими фигурками развевались на фонарных столбах по обе стороны маленького парка в центре площади, из-за которого и возникло круговое движение. Энцо впервые обратил внимание, как много здесь людей восточной внешности — этнических китайцев из французского Индокитая. Глядя на улицу Шуази с красными бумажными фонариками и мерцающими неоновыми фигурками, обозначавшими границу Чайна-тауна, трудно было поверить, что только что они побывали глубоко под землей.
Фрэнк ушел искать инспектора Тома. Раффин тщательно отряхивал брюки.
— Что теперь?
— Я собирался поговорить с патологоанатомом.
Раффин посмотрел на часы и покачал головой:
— Тогда давайте без меня. Мне все же нужно зарабатывать на жизнь. И я хочу побыстрее переодеться.
От площади Италии до набережной де ля Рапе в Двенадцатом округе было всего четыре остановки на метро. В прескверном расположении духа Маклеод трясся в переполненном вагоне, щурясь от солнца, короткими залпами пробивавшегося через черные балки решетчатой арки — поезд проезжал по мосту через Сену. От стиснутых в вагоне вспотевших, разгоряченных тел жара казалась нестерпимой. Разглядев на западном берегу квадратное кирпичное здание Института судебной медицины, Энцо мрачно подумал, что тела, хранящиеся там в выдвижных холодильных камерах, лежат в куда более комфортной температуре.
Энцо не питал особого оптимизма. То, что представлялось неожиданным развитием событий — негаданное обретение черепа в ящике со странной коллекцией впридачу, — скорее всего окажется ложным следом. Если патологоанатом восстановил лицо по черепу без растительности на лице и голове, тогда это не Гейяр. При полном разложении плоти и мозга волосяной покров все равно остается. Чтобы волосы абсолютно истлели, пяти лет недостаточно. Даже у Тутанхамона сохранились следы шевелюры.
Получается, в сухом остатке нет ничего, кроме голой теории на основе пятен крови на церковном полу, загогулин в ежедневнике и французского фильма пятидесятилетней давности.
Сойдя на набережной де ля Рапе, Маклеод пошел пешком по берегу Сены под оглушительный шум машин на скоростной автомагистрали внизу. У другого берега покачивались пришвартованные к причалу Святого Бернара катера речной полиции. В маленьком сквере перед моргом не было ни души. Машины и грузовики с грохотом мчались через мост Аустерлиц, дробный перестук колес поездов метро лишь немного смягчало шуршание шин. Не самый тихий городской уголок, но Энцо справедливо рассудил, что клиентов морга шум не беспокоит.
Тела хранились внизу, за толстыми каменными стенами подвала, и вскрывались в отделанных кафелем подвальных же прозекторских патологоанатомами, ведавшими мрачными тайнами смерти. Ко входу вели лестница и пандус для колясочников. Не без мрачного юмора Маклеод подумал: «Хорошо, хоть облегчили спуск в морг инвалидам». Поднявшись по ступенькам, он прошел в просторную приемную, уставленную бюстами знаменитых врачей, и спросил доктора Генри Беллина.
Кабинет Беллина был на втором этаже. Несмотря на возраст, шестидесятилетний патологоанатом производил впечатление человека, распираемого нервной энергией. Твидовый костюм висел на высоком угловатом докторе как на вешалке: плоти на нем было меньше, чем на некоторых трупах в подвале. Беллина отличала не знающая дневного света бледная кожа и сильные костлявые руки, так чисто вымытые, буквально выскобленные, что на них больно было смотреть. Когда Маклеод вошел, врач как раз наводил порядок на письменном столе, собираясь уходить домой, — как большинство патологоанатомов, он был патологическим чистюлей.
— Да-да-да, — сказал он. — Хорошо помню. Странно, очень странно. Непонятный набор предметов в ящике. Но это уже не моя сфера, меня интересовал только череп.
— Вы проводили экспертизу?
— Да-да, я. Ничего необычного, мужчина от сорока пяти до пятидесяти пяти лет.
— Как вы это поняли?
— У женщин менее массивная нижняя челюсть и надбровные дуги не выражены, — нервно засмеялся Беллин. — Я всегда обходил в разговоре тот факт, что объем мозговой камеры женского черепа на два кубических сантиметра меньше, чем у мужского, — дамы негодуют-с. — Он положил в портфель какие-то бумаги. — А возраст удалось определить по окостеневшим швам между костями черепа. Плюс с внутренней стороны имелись глубокие бороздки, которые оставляют кровеносные сосуды у людей старшего возраста.
— Кажется, зубы были не просто выбиты, но раскрошены?
— Да, зубам и нижней челюсти нанесли значительные повреждения неизвестным предметом цилиндрической формы. Мне пришлось долго возиться с реконструкцией лица в районе рта.
— Предположительно зубы раскрошили, чтобы помешать идентификации по зубной карте.
— Ну, это очевидно. Однако кое-какие остались невредимыми. Недостаточно, чтобы облегчить положительную идентификацию — в случае, если у нас найдется кандидат во владельцы нашего черепа и зубная карта, — но довольно для меня, чтобы сделать слепок и воссоздать все зубы для большего сходства лица с оригиналом.
— Вы провели реконструкцию лица по черепу?
— Я предпочитаю термин «приблизительное воссоздание внешности». У меня своя метода. Смесь русской и американской школ. Герасимов заявлял о стопроцентной достоверности, Гартлифф дает семьдесят процентов сходства…
— А у вас какая достоверность?
— О, наверное, процентов восемьдесят. Череп из катакомб — одна из моих неудач, — сказал патологоанатом без тени огорчения. Мыслями он явно был уже далеко и торопился уйти домой. — Что-нибудь еще?
— Оно у вас сохранилось?
— Вы о чем?
— Ну, приблизительное воссоздание внешности?
— А, да, конечно.
— Разрешите взглянуть?
Подавив раздражение, Беллин взглянул на часы:
— Пожалуйста.
Он пересек кабинет и распахнул дверцы высокого шкафа. Внутри на полках стояли головы. Безжизненные глаза глядели из темноты необычного последнего пристанища — почти тридцать человеческих лиц, выполненных из пластилина. Копии мертвецов. Волосы заменяли переплетенные жгуты, и Энцо сразу увидел нужный череп: у этой реконструкции волос не было. Маклеод с любопытством разглядывал голову. Не то чтобы она очень походила на Гейяра, за исключением мясистых губ и немного оттянутых вниз уголков глаз. Нос был, как и у Гейяра, самый заурядный. Энцо охватило разочарование: лицо не показалось ему знакомым, хотя накануне вечером он несколько часов рассматривал разные фотографии пропавшего. Но Маклеод знал, что наличие растительности на лице и прическа подчас разительно меняют внешний облик.
Он дотронулся до пластилинового лица, словно надеясь ощутить щетину там, где были сбриты пышные усы Гейяра.
— Вы его узнали? — изумился Беллин.
— Только потому, что вы сделали лицо и скальп безволосыми. А почему?
— Потому что на черепе не было волос.
— Вас это не удивило?
Беллин безразлично пожал плечами — неопознанная реконструкция была ему неинтересна.
— Иногда мыши уносят волосы с разлагающейся головы на подстилку…
— Но ведь череп был заперт в жестяном ящике! Он не был воздухонепроницаемым, так что насекомые, без сомнения, получили доступ к гниющим тканям и смогли ускорить процесс разложения, но мыши ни под каким видом не могли попасть внутрь.
— Это верно, — вынужден был согласиться Беллин.
— Вам не показалось странным полное отсутствие волос?
— Я не сумел установить причину. Он мог страдать алопецией или брить голову…
— А если голова и лицо были побриты с той же целью, что и раскрошены зубы, — чтобы воспрепятствовать раскрытию преступления и идентификации личности покойного?
— В принципе все возможно.
Энцо полез в торбу, нашел фотографию Гейяра из материалов Раффина и протянул снимок Беллину:
— Усы и шевелюру вроде этой легко опознать, не так ли?
Беллин взял фотографию:
— Боже мой, это же Жак Гейяр!
— Видите? Приметная растительность!
Беллин снял с полки пластилиновый бюст и понес его в маленькую смежную комнату. Там стояли компьютеры, на стенах висели антропометрические таблицы, а в центре на столе лежала наполовину законченная пластилиновая реконструкция с торчащими из нее крошечными деревянными шпильками, которые вставляют в тридцать четыре строго определенные контрольные точки. Череп был отлит из гипса, нижняя челюсть сделана из каучука и прикреплена к суставу. Множество перекрещивающихся полосок пластилина, имитирующих мышцы лица, закрывали левую половину черепа и нижней челюсти. Беллин положил рядом законченную реконструкцию и включил лампы над головой, залившие стол мягким ярким светом. Патологоанатом еще раз посмотрел на снимок, оглядел готовую скульптуру, затем снова фотографию, вновь загоревшись энтузиазмом.
— Совпадение по многим точкам.
— А можно наклеить волосы и усы?
— Я поступлю лучше. Существует риск поддаться искушению и сделать лицо похожим на снимок. Я сфотографирую реконструкцию анфас, в профиль и с затылка, введу данные в компьютер, с помощью «Фейс» — это наша программа — и «Фотошопа» воссоздам необычные усы и прическу мсье Гейяра и наложу их на трехмерное изображение головы. — Скинув пиджак, Беллин повесил его на спинку высокого стула и снял белый халат, висевший на крючке за дверью. Желание побыстрее уйти домой было забыто.
— А сколько времени это займет? — поинтересовался Энцо.
— Что? — Беллин, успев забыть о присутствии Маклеода, уже настраивал видеокамеру.
— Я говорю: это надолго?
— Приходите завтра утром, мсье.
Сидя у окна «Ле Балто» на первом этаже своего дома, Маклеод рассеянно макал круассан в большую чашку кофе с молоком, разглядывая завсегдатаев бара, смаковавших крепкий напиток из крошечных чашек, запивая его холодной водой. На другой стороне улицы люди завтракали под зелеными парусиновыми тентами «Бистро Мазаран». Уборщики промывали водостоки на улице Жака Кайо, откуда грязная вода стекала в коллектор.
— Salut![25] — вывел его из задумчивости женский голос. Обернувшись, Энцо увидел Шарлотту, стоявшую у стола в джинсах и длинной черной хлопковой безрукавке поверх белой футболки. — Можно присесть?
Энцо встал:
— Конечно.
Они церемонно пожали друг другу руки.
— Маленький кофе, — попросила Шарлотта миниатюрную рыжую барменшу, тут же спохватившись: — Вам заказать что-то еще?
Энцо покачал головой.
— Что вы здесь делаете? — И, не дав ей времени ответить, пошутил: — Меня ищете?
Улыбка осветила ее лицо, собрав веселые морщинки у глаз.
— Ну разумеется.
Принесли кофе. Энцо подождал, пока Шарлотта размешает сахар. Отпив глоток, она подняла глаза.
— Роже сказал, у вас есть гипотеза насчет Жака Гейяра.
— Голая теория, — поправил Энцо, шутливо постучав себя по лбу. — А почему вы заинтересовались?
Шарлотта пожала плечами:
— Меня всегда интересовала психология убийства. — Шарлотта помолчала. — Я была рядом, когда Роже проводил свое расследование. — Она отпила глоток кофе. — И… это хороший предлог для встречи с вами. — Секунду она пристально рассматривала стол, но тут же подняла глаза и смело поглядела ему в лицо: — Итак?
— Вы о чем? — Энцо было приятно думать, что он и есть настоящая причина, по которой Шарлотта сейчас сидит напротив.
— Какова же ваша теория?
— Роже не объяснил?
— Вообще-то нет.
Маклеод испытующе посмотрел на нее:
— Я заказал анализ вещественных доказательств, которые удалось собрать. Лаборатория должна выдать результаты примерно… — он взглянул на часы, — через тридцать минут. Не хотите пойти со мной? Тогда я точно скажу, теория это или нет.
Взгляд темных глаз-озер буквально завораживал. С давно забытым трепетом в груди Маклеод вдруг вспомнил слово «неотразимая»: обаяние этой женщины не оставляло сил противиться.
— О’кей.
Спустившись к Сене по улице Юниверсите, Маклеод увидел, как Шарлотта привстала от нетерпения. Баржи бороздили воду, скользя против течения. Частный катер летел вниз по реке. Длинные, с застекленной верхней палубой речные трамвайчики у моста Альма мягко покачивались на волнах. Дальше за мостом можно было разглядеть очередь — туристы стояли за билетами на экскурсию по les égouts — канализации (она еще не открылась). Держа большой коричневый конверт, который ему вручили в лаборатории, Энцо, казалось, пребывал за миллион миль отсюда.
— Что случилось? — спросила Шарлотта.
Он заставил себя ответить:
— В ночь исчезновения Гейяра неизвестный или группа неизвестных вломились в церковь Сент-Этьен-дю-Монт, куда Гейяр ходил почти тридцать лет, и закололи свинью перед алтарем.
— Господи, зачем?
— Чтобы скрыть факт, что на том же месте сначала был убит Жак Гейяр.
Глаза Шарлотты расширились, лицо побелело.
— Как вы об этом узнали?
— Взял образец крови, впитавшейся в плиты пола. Лабораторный анализ подтвердил, что в образце присутствуют два типа ДНК — свиньи и человека.
— Это не доказывает, что убит был Гейяр.
— Зато доказывает ДНК. Молекула ДНК из образца совпадает с ДНК волос, которые я принес в лабораторию. Снял с расчески в квартире Гейяра. — Энцо помолчал. — Гейяр был зарезан и, возможно, расчленен прямо перед алтарем, где обычно молился.
Шарлотта на грани обморока покачнулась и схватила его за руку.
— Вам дурно? — Маклеод обнял ее за плечи и почувствовал, что она дрожит.
Шарлотта резко высвободилась.
— Нормально. — Ей явно было неловко. — Просто… это так ужасно… — Она глубоко вдохнула, справляясь с собой. — Психологи обычно работают с абстрактными материями, с теорией, поэтому столкновение с реальностью повергает их в настоящий шок.
Лучи солнца пробились сквозь туман, повисший над городом, и ослепительные блики заиграли на рябой поверхности воды. На реке заревела сирена буксира. От очереди за билетами в канализацию донесся смех.
— Могу предложить новый шок, — неловко пошутил Маклеод. Шарлотта посмотрела на него без тени веселья. Ему больше нравились ее глаза, когда она улыбалась.
— Какой?
— Поход в морг.
Когда они приехали в Институт судебной медицины, Беллин был занят на вскрытии, поэтому пришлось подождать в сквере перед зданием. Названный в честь архитектора Альбера Турнера, сквер состоял из центральной клумбы, окаймленной дорожкой, крошечных лужаек с четырех сторон и горстки деревьев. Энцо и Шарлотта присели на скамейку с видом на реку, спиной к мертвым, и смотрели на мост Сюлли и высокие башенки собора Нотр-Дам. Утренняя дымка бесследно растаяла под лучами горячего июльского солнца, и небо стало чистейшего голубого цвета, который можно увидеть только летом. На город понемногу опускалось белое пыльное марево зноя.
В метро Шарлотта была неразговорчива и теперь сидела молча, напряженно о чем-то думая. Наконец она повернулась к Энцо:
— Я видела Гейяра по телевизору, никогда не пропускала его шоу. В институте я очень увлекалась кино. — Слабая улыбка мелькнула на ее губах, отразив какую-то мимолетную мысль, и растаяла. — Он вдвое старше меня, но в то время я была в него влюблена.
— В мужчину с такой внешностью? — не поверил Маклеод.
— Он обладал шармом, индивидуальностью, блестящим остроумием. Среди сегодняшних звезд такого поискать. — Она почти выплюнула «звезд», демонстрируя презрение к современным французским знаменитостям, и резко повернулась к Энцо: — Для чего кому-то столь зверски его убивать?
— Кто из нас психолог? Это вы мне должны сказать.
Ей это не понравилось — взгляд темных глаз затуманился. Энцо пожалел о своей грубоватой прямоте, но Шарлотта ушла от разговора, прежде чем он успел извиниться.
— Вы говорили, у ваших дочерей разные матери. Как такое получилось?
«Вряд ли ее это интересует, — подумал Маклеод, — скорее решила сменить тему».
— Я женился в двадцать лет…
— Ого! Очень рано.
— Да. Мы учились в университете нашего городка и поженились, чтобы убраться из родительского дома и жить отдельно. — Он покачал головой при этих воспоминаниях. — Денег хватило только на сырую и грязную однокомнатную дыру в Партик с общим туалетом на этаже. К пятому курсу наши отношения уже исчерпали себя, но тут жена забеременела.
— Женщины не беременеют сами по себе. Детей обычно делают вдвоем.
— Ладно, мы забеременели, в чем раскаивались целых семь лет. Конечно, мы не досадовали, что у нас появилась Кирсти, но сожалели о себе. О том, что связали себя отношениями, которые уже не были желанными ни для одного из нас. Продолжали жить вместе ради ребенка. Теперь я со всей уверенностью могу сказать, что это не всегда правильно.
— Вы словно ищете себе оправдание за то, что ушли из семьи.
Энцо покосился на Шарлотту:
— Ох, я и забыл, что говорю с психологом. Вы мне хоть счет за консультацию не пришлете?
— Стало быть, вы встретили другую?
Маклеод отвел глаза. Собственная история казалась ему уникальной, но, судя по всему, Шарлотта слышала подобные признания десятки раз.
— На конференции Международной ассоциации научных судмедэкспертов в Ницце.
Шарлотта улыбнулась:
— Полагаю, организаторы выбрали Ниццу из-за ее важной роли в развитии судебно-медицинской экспертизы.
Энцо засмеялся:
— Верно. Солнце и морепродукты очень полезны судмедэкспертам.
— Она работала судебным медиком?
— Окончила институт. Ей было двадцать три, мне тридцать. Она опрокинула свой бокал мне на колени, и я понял — это судьба.
У другого берега Сены полицейский катер сорвался с места и помчался вверх по течению, мигая синими огнями и завывая сиреной.
— Значит, вы оставили жену и ребенка и переехали во Францию?
— Я бросил не только семью, но и карьеру. Я плохо знал французский и не мог получить работу в научно-техническом подразделении полиции. Разумеется, к тому времени Паскаль уже была беременна… — Предупреждая возражения, Маклеод поправился: — То есть я сделал ее беременной.
— Господи! — всплеснула руками Шарлотта. — Вы что, никогда не слышали о презервативах?
Энцо не сдержал улыбки.
— И что произошло?
Маклеод сжал челюсти — на щеках проступили желваки — и пристально уставился куда-то вдаль, на остров Сен-Луи.
— Она умерла во время родов. Оставила мне красавицу дочку, чтобы напоминать о себе каждый день до конца моей жизни. — Он резко встал и сунул руки в карманы, стараясь скрыть обуревавшие его эмоции. — К счастью, Софи оказалась настоящим сокровищем. Она лучшее, что есть у меня в жизни.
Помолчав, Шарлотта спросила:
— А как поживает ваша первая дочь?
У губ Энцо появилась горькая складка.
— Кирсти не хочет даже разговаривать со мной. — Обернувшись, он встретился глазами с Шарлоттой. — Самое смешное, что она здесь, в Париже. Живет на острове Сен-Луи, в полумиле отсюда, — показал он глазами на реку. — А я для нее словно не существую.
От Беллина ощутимо несло покойником. Разумеется, он принял душ и переоделся, но едва вошел, как по кабинету сразу распространился специфический запах прозекторской. Беллин был в приподнятом настроении — темные глаза блестели от сдерживаемого возбуждения. Патологоанатом провел гостей в свою крошечную лабораторию. Голова, которую он накануне снял с полки, по-прежнему лежала на столе. Шарлотта с интересом взирала на нее.
— Эта? — спросила она. Энцо кивнул, пристально глядя на восторженную поклонницу Гейяра, многократно смотревшую его телешоу, но Шарлотта пожала плечами и нахмурилась: — Совсем не похоже на то, что я помню.
— Подождите, — сказал Беллин, усаживаясь перед двадцатидюймовым монитором своего «Макинтош G-5» и нетерпеливо потеребив «мышку». Заставка исчезла, и в центре экрана появилась фотография Гейяра. Беллин повернулся и с торжеством уставился на Энцо.
Тот стоял в замешательстве, не зная, на что должен обратить внимание.
— Ну, и где муляж?
Беллин улыбнулся:
— Вы на него смотрите. Цифровые фотоснимки обработаны программой, волосы и усы наложены и скорректированы по размеру. — Он тронул клавишу, и трехмерное изображение, удивительно похожее на настоящее, медленно повернулось на экране.
Послышался странный звук, похожий на всхлип. Шарлотта, задохнувшись, впилась глазами в экран.
— Это он, — прошептала она.
— Выглядит очень похоже, но это не доказательство, — покачал головой Маклеод.
— Как же в таком случае доказывать? — возмутилась Шарлотта.
— С помощью анализа ДНК, — ответил Беллин.
— Череп по-прежнему у вас? — спросил Энцо.
— Разумеется. — Беллин встал и открыл дверцу шкафа, где на нижней полке в ряд были выложены семь или восемь черепов, снабженных ярлыками, взял один из них и водрузил на стол. На размозженной нижней челюсти отчетливо виднелось множество склеек.
Энцо почувствовал, как шевельнулись волосы на шее сзади. Он не сомневался, что видит череп Жака Гейяра.
— Когда в девяностых американцы посылали судебных медиков в Боснию, — сказал он Шарлотте, — идентифицировать останки, найденные в массовых захоронениях, они применяли новую методику, позволяющую получать профиль ДНК из смолотых в порошок костей. Позднее эта техника использовалась в Ираке. — Он взглянул на Беллина: — В вашей лаборатории могут сделать то же самое, мелко растерев маленький фрагмент черепа?
Беллин наклонил голову в знак согласия:
— Мы получим результат через двадцать четыре часа.
Крупный белый лебедь, легко скользя по водной глади и оставляя за собой расходящуюся рябь, безбоязненно подплыл к окну и жадно глядел на еду на столе. Вдали блестящие красные черепичные крыши старого города поднимались от порта Булье к внушительной каменной башне средневековой тюрьмы и нестерпимо яркому, голубому, словно лепестки лотоса, небу.
Маклеод был рад вернуться в Кагор и на время забыть шумный и грязный Париж с его безликими новыми высотками, теснившими старые улицы. Здесь он снова мог дышать полной грудью. Он скучал по лесистым холмам на берегах Гаронны, по прозрачному чистому воздуху, по звону церковных колоколов, плывшему над морем старинных островерхих крыш, призывая верующих к молитве. В патриархальном Кагоре жизнь казалась гораздо проще.
Сейчас он откровенно упивался замешательством префекта Верна и начальницы местной полиции мадам Тейяр. На столе лежал свежий номер «Либерасьон» со статьей Раффина под заголовком, предложенным редактором: «Гейяр убит». Ниже мелким шрифтом значилось: «Спустя десять лет правда выходит наружу», а справа красовалась большая фотография беллиновской компьютерной реконструкции головы Гейяра анфас и в профиль.
Шеф полиции не сводила с Энцо тяжелого взгляда. На ее щеках рдел густой кирпичный румянец. Когда-то Элен Тейяр была к нему неравнодушна; да и Маклеод чувствовал некоторую взаимность, но с тех пор много воды утекло. Энцо подозревал, что именно гнев отвергнутой женщины подогревает враждебность Тейяр.
— Это ничего не доказывает, — безапелляционно заявила она.
— Это доказывает, что Гейяр был убит, — возразил Энцо.
— И подозревать можно любого, — ввернул префект, оторвав кусок хлеба и макнув его в соус «рокфор» на своей тарелке. В сложившейся ситуации он вел себя намного достойнее, чем начальница полиции.
Маклеоду импонировал Жан-Люк Верн. Он был одним из сотни региональных руководителей, назначенных государством и наделенных обширными полномочиями. Старше Энцо на несколько лет, Верн управлял департаментом Ло уже два года. Они познакомились на какой-то вечеринке и обнаружили схожесть их чувства юмора.
— Подозреваемых я вам, так и быть, уступлю, — сказал Энцо. — Но за десять лет парижская полиция не нашла ни единого доказательства гибели Гейяра!
— За последнее десятилетие полицейские методы расследования сильно изменились, — возразила мадам Тейяр.
— Если не ошибаюсь, мсье Маклеод утверждал это с самого начала, — парировал префект. — Нужно поздравить его со значительным прогрессом в расследовании. Политические последствия убийства Гейяра вызвали огромный резонанс. Отдались, так сказать, громким эхом в коридорах власти. — Верн с видом знатока отпил придирчиво выбранное по карте вин «Шато Лагрезетт», подержал во рту и повернулся к Маклеоду: — И все же доказать убийство — это полдела. Чтобы выиграть наше маленькое пари, вам придется установить, кто его убил и почему. И эта половина представляется мне самой сложной.
Пари было заключено в присутствии четырех человек — Энцо, Саймона, неожиданно нагрянувшего из Лондона, префекта Верна и начальницы полиции.
— А вот об этом я говорила с самого начала, — не выдержала явно задетая Тейяр. — Подумать только, след десятилетней давности, остывший, как каменные плиты, на которых зарезали мсье Гейяра!
— Ну, не все так безнадежно, — не согласился Энцо.
— Ах да, — спохватился префект. — Предметы из ящика…
В этот момент все трое вздрогнули от резкого стука в окно. Лебедю надоело ждать; на обернувшихся к нему людей он воззрился крайне выразительно.
— Не иначе обедающие на палубе взяли в привычку выбрасывать остатки с тарелок в воду, — предположил префект Верн. — Вот наш водоплавающий и недоумевает, почему мы такие жадные. — Но поделиться было невозможно — иллюминаторы плавучего ресторана «Череда удовольствий» были наглухо задраены для защиты от жары и… воды, плескавшейся почти вровень с окнами. Большое, выкрашенное в белый цвет судно, стоявшее на якоре у восточного берега Сены недалеко от моста Кабессю, неминуемо перевернулось бы, вздумай капитан пуститься в плавание. Пообедать здесь предложил префект Верн, отличавшийся изысканным — и недешевым — вкусом. Полюбовавшись лебедем, он вновь повернулся к Маклеоду и полицейской даме: — На чем мы остановились? Ах да, на содержимом ящика. Что может означать этот странный набор?
— Вот, — с нажимом сказал Энцо. — Каждый предмет обязательно что-то значит.
— Почему вы так решили? — скептически осведомилась Элен Тейяр.
— Потому что человеку не отрубают голову, чтобы положить ее в ящик вместе с пятью на первый взгляд никак не связанными предметами, если на то нет особой причины. А коли причина существует, должен быть способ ее установить.
— И вы намерены применить для этого судебную медицину? — поинтересовался префект.
— Нет, для этого я собираюсь применить свои мозги.
Мадам Тейяр на собственной машине уехала в казармы Бессьер на севере Кагора. Маклеод с префектом, попыхивавшим послеобеденной сигарой, шли по мосту Кабессю. Яркое южное солнце заливало крыши, старую городскую стену и Башню повешенных — здесь когда-то для острастки вешали приговоренных.
— Конечно, всем нам кажется, что с Гейяром случилось нечто ужасное, — начал префект. — Но ведь люди бывают не готовы к правде. Каким-то образом все всегда оказывается хуже, чем предполагалось.
— Вы его знали?
— Да, но плохо. Мы вместе учились в Национальной школе управления. На потоке было человек тридцать, но Жак Гейяр был известен всем. Кое-кто его недолюбливал — Гейяр был слишком занят собой, но с ним, ей-богу, веселее жилось. Он скрашивал наше унылое академическое существование.
По иронии судьбы последний год жизни ему пришлось там преподавать.
— Ничего себе перевод с понижением — от советника премьер-министра страны до преподавателя!
— Не совсем так. Строго говоря, Гейяр не был преподавателем. В школе управления профессиональных учителей вообще нет, разве что по физкультуре. Талантливые студенты учатся у лучших умов страны: верхушки функционеров, руководителей отраслей, бывших министров — по настойчивой просьбе правительства они выкраивают время в своем напряженном графике и передают опыт молодежи. Бернард Шоу сказал: «Те, кто может, делают, а кто не может, учат», — а де Голль считал — те, кому что-то удается лучше других, должны готовить смену, и создал Национальную школу управления. — Они свернули на узкую улочку Маршала Фоша и направились к муниципалитету и префектуре. — Так что, строго говоря, это не было понижением, скорее, перестановкой с целью убрать знаменитость подальше от премьер-министра. Чтобы не отвлекал на себя внимание.
Они обменялись рукопожатием. Префект Верн толкнул тяжелую створку кованых ворот, пересек мощеный двор и исчез за дверью собственной административной империи. Энцо направился на соборную площадь. Субботняя торговля уже закончилась, и по брусчатке медленно ехал грузовик с большими вертящимися щетками, наводя чистоту. Дойдя до кирпичных арок крытого рынка со стороны площади Жан-Жака Шапу, Энцо вошел внутрь через задний вход и, сунув руки в карманы, не торопясь побрел вдоль торгового ряда, мимо рыбного отдела, где на крошеном льду разевали рты живые рыбы, винной лавки «Погребок», где разрешалось налить вина из огромных стальных цистерн в собственную емкость; charcuterie[26] мсье Шевалина, где Энцо иногда покупал готовые plats Asiatique.[27] Виноторговец приветственно помахал ему и прокричал «Salut!», мясник заманивал только что привезенным нежнейшим тонким филе. Маклеод ничего не покупал, наслаждаясь возвращением домой, где все привычно и знакомо — разительный контраст с враждебной анонимностью Парижа.
Хорошее настроение продлилось ровно до той минуты, как он вошел к себе в квартиру и в темном коридоре споткнулся обо что-то твердое, ребристое, заработав большой синяк на голени. Догадавшись, что это металлодетектор Бертрана, Маклеод в сердцах помянул черта.
Детектор лежал здесь еще до поездки в Париж, неожиданно появившись однажды вечером, когда Энцо спускался в кафе «Форум» выпить чашку кофе. На лестнице он столкнулся с Бертраном, обнимавшим мускулистыми руками длинношеий агрегат с дискообразной головой.
Энцо никогда не скрывал неприязни к дружку Софи с торчащими, наполовину обесцвеченными прядями и кретинскими железяками в бровях, носу и губе.
— Что за…
— Привет, папа! — Из-за плеча Бертрана показалось улыбающееся личико Софи. Энцо моментально забыл о нахлынувшем раздражении. Всякий раз, когда дочь появлялась перед ним неожиданно, он словно воочию видел ее мать — те же яркие карие глаза, лицо сказочной феи, длинные иссиня-черные волосы, — и тут же с нежностью и болью вспоминал Паскаль. Единственный штрих с поразительной точностью передался Софи от него — белая прядь у левого виска, правда, не столь яркая. — Ничего, если мы на пару дней оставим это в коридоре? У мамы Бертрана нет места, а в спортзале не разрешает служба безопасности.
Несмотря на антипатию к Бертрану, Энцо не мог рассердиться на дочь всерьез и надолго.
— Что это за ерундовина? — спросил он наконец.
— Металлодетектор. Бертран задешево купил на барахолке. Теперь даже у детей такие — обзавелись, когда на берегу выше моста Луи-Филиппа стали находить старые римские монеты. Они стоят целое состояние…
— Это ненадолго, мсье Маклеод, — пообещал Бертран. — Пока я не расчищу место у матери на чердаке.
Но, как свидетельствовала ноющая голень, детектор прочно обосновался у них в коридоре. Энцо взглянул на часы. Был уже день, но дверь в спальню Софи плотно закрыта. Дети не боятся проспать всю жизнь; это прожившим больше, чем осталось, подобная роскошь кажется преступной расточительностью: так вся юность пролетит, не успеешь и глазом моргнуть. Как писал Омар Хайям:
Энцо невольно вспомнился Жак Гейяр, обладавший благочестием и мудростью; ни время, ни люди не смыли его кровь, пролитую на ступеньках алтаря Сент-Этьен-дю-Монт. Энцо был твердо настроен найти убийцу. Он толкнул дверь в гостиную — посмотреть, закончили ли рабочие ремонт.
В sèjour царил настоящий хаос. Мастера сняли со стены книжные полки и как попало свалили сотни книг на столы, стулья и большую часть пола. На их место водворилась огромная белая доска два на три метра. Полюбовавшись ею, Энцо начал расчищать себе путь к столу, чтобы поставить компьютер.
В дверь квартиры постучали, и девичий голосок позвал:
— Мсье Маклеод!
— Проходите, я дома.
Молодая девушка, ровесница Софи, появилась на пороге. Увидев ее, Энцо сразу вспомнил, кто она и зачем пришла, и мысленно проклял свою забывчивость. Невысокая девушка не была дурнушкой, но двигалась довольно неуклюже. Ее широкий таз в Шотландии назвали бы хорошими бедрами для будущей роженицы. Джинсы тесно облегали полные ягодицы, а футболку с V-образным вырезом натягивали упругие груди, которые один из преподавателей, коллега Энцо, сладострастно назвал однажды дыньками канталупами. От них трудно было отвести глаз, и Энцо, к своему стыду, спохватился, что посмотрел не раз и не два. Вошедшая, хорошенькая круглощекая брюнетка с длинными волнистыми волосами, стянутыми в конский хвост, пролепетала, пунцовая от смущения:
— Извините, мсье Маклеод, я не помешала?
— Николь! — Энцо поднял ладони в жесте раскаяния. — Прошу прощения, я совершенно забыл. Понимаешь, тут такие дела… ну… — Он оставил попытки что-нибудь объяснить. — Просто из головы вон.
— Я знаю, я была в больнице. Там сказали: «Мы не в курсе».
— Они действительно не предупреждены. Я не успел побеседовать с доктором Коком.
— Сказали, я опоздала, в больницу уже набрали студентов на лето.
— Черт, — буркнул Энцо.
— Я очень рассчитывала на летнюю практику. Ну, в смысле денег… — Она уставилась в пол, слишком смущенная, чтобы встретиться с ним взглядом. — Извините, я не знала, что делать и куда еще идти.
— Господи, Николь, прости меня! — Он хотел обнять ее и заверить, что все будет хорошо, но не знал, насколько близко можно прижать обладательницу такой роскошной груди. Да и надежда на благоприятный исход была эфемерной: число вакансий для студентов ограничено и сейчас все уже заполнены. Он здорово подвел Николь. Движимый раскаянием, неожиданно для себя Энцо предположил: — Слушай, хочешь, приходи сюда и работай на меня!
Выпалив это, Маклеод сразу пожалел о сказанном. Как он собирается ей платить? Если он выиграет пари и получит по тысяче евро от префекта и начальницы полиции, тогда не поскупится, а вот если нет… Ладно, об этом будем думать позже.
Николь изумленно подняла глаза. Сквозь смущение на ее лице медленно проступило удовольствие.
— Работать на вас?
— У меня есть на лето один проект. Нужна помощница, умная и на ты с компьютером и Интернетом.
— Я подхожу, — живо откликнулась она.
— Я знаю.
— Я сижу в Интернете, сколько себя помню. Вы же не забыли «Николь звонит миру»?
Энцо кивнул, уже раскаиваясь в своем решении. Пусть Николь его лучшая студентка — никто не сомневается в ее академических талантах, но ей недостает элементарных навыков общения. Единственный ребенок в семье, Николь выросла на уединенной ферме в горах Аверона и оказалась совершенно не готова к студенческой жизни в четвертом по величине городе Франции. На первом курсе в Тулузе ей пришлось несладко, в том числе из-за жестокости товарок.
— О, — спохватилась Николь, снова приуныв, — но где же я буду жить? Ездить каждый день из дома слишком далеко.
Энцо ничего не оставалось, как предложить очевидный выход.
— У нас есть свободная комната, — сказал он, не веря, что решился произнести это вслух. Но в конце концов, он подвел Николь с работой в больнице.
Девушка снова расцвела.
— Вы не пожалеете, мсье Маклеод, обещаю! — И после паузы спросила: — А что за проект?
— Долго объяснять, Николь. Ты лучше поезжай домой, собери вещи и возвращайся завтра. Утром поговорим.
Когда он провожал Николь, из спальни появилась заспанная Софи в купальном халате и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала отца в щеку.
— Что случилось? — спросила она, разглядывая Николь и часто моргая, чтобы прогнать сон.
Энцо галантно представил гостью и хозяйку друг другу:
— Николь, студентка университета Поля Сабатье. А это Софи, моя дочь.
Николь прикрыла рот ладошкой, скрывая смешок.
— Ну, слава Богу, а то я уже подумала… — И решительно протянула руку Энцо: — До завтра, мсье Маклеод.
Когда Николь ушла, Энцо вернулся в гостиную, снова приложившись по пути к металлодетектору Бертрана.
— Господи Иисусе, Софи! Когда ты наконец избавишься от этой дряни?
— Извини, папа, я хотела положить его в свободную комнату. Сейчас перенесу.
— Нет, — остановил ее Энцо. — Там будет жить Николь.
Софи посмотрела на него так, словно он заговорил по-китайски.
— Эта девушка? — Энцо неловко кивнул. — Папа, что происходит? — Она пошла за ним в гостиную. Через распахнутые застекленные балконные двери с улицы веяло раскаленным воздухом.
— Всего на несколько недель.
— Недель?!
— Я обещал устроить ее на лето в больницу и забыл. Сейчас слишком поздно, все вакансии заняты.
— Это она так сказала? — скептически процедила Софи. — Папа, я видела, как она на тебя смотрит. Она по уши в тебя влюблена.
— Не говори ерунды, ничего подобного! — вспылил Энцо. — Она выросла на крошечной ферме в горах Аверона, родители с трудом наскребли денег ей на университет. Николь необходима работа. Я ее подвел и должен выручить. Ничего, поможет мне в расследовании убийства Гейяра.
Смягчившись, Софи взяла отца за руку и крепко стиснула.
— Слишком ты мягкий, себе во вред, — сказала она, глядя на него глазами Паскаль. — Из каких денег ты собираешься ей платить?
— Придется выиграть пари.
Тут Софи впервые заметила кавардак в гостиной, отпустила руку Энцо и огляделась:
— Что здесь творится?
Энцо окинул взглядом горы книг и белую доску.
— Это мой военный штаб, — пояснил он. — Отсюда я буду вести войну с убийцей Гейяра.
Софи ушла в спортзал, где Бернар вел занятия — от танцев до силовых тренировок. Энцо остался в квартире один. Компьютер был благополучно установлен и подключен — кабели тянулись во всех направлениях: к розетке на стене, к телефону и к принтеру. Скопировав снимки из цифрового фотоаппарата, он распечатал фотографии одну за другой — все пять предметов, найденных под площадью Италии вместе с черепом Гейяра. Взяв распечатки, Маклеод подошел к новенькой белой доске. Реконструкция Беллина, вырезанная из первой страницы «Либерасьон», заняла место в верхнем левом углу. В центре он поместил бедренную кость, справа — золотую пчелу. Внизу прикрепил снимки раковины, старинного стетоскопа и военного креста. Расчистив место для любимого шезлонга, Маклеод уселся, глядя на фотографии. Под доской на стопке книг лежала пачка маркеров — для записи начальных гипотез. Но он не хотел торопиться. Сначала требовалось прочистить мозги, избавиться от скороспелых догадок и подождать, пока каждый предмет встанет на свое место в этой логической головоломке. Процесс обещал быть небыстрым, но Энцо хотелось свести ошибки к минимуму. Взяв гитару, он начал перебирать струны, наигрывая медленный печальный блюз. Прикрыв глаза, он увидел призрачное лицо Гейяра, смотревшего прямо на него; контуры хорошо изученного черепа отчетливо проступали сквозь знакомые черты.
Когда Энцо вернулся с завтрака в кафе «Форум», Николь уже ждала среди пустых в воскресное утро столиков пиццерии. При виде учителя на лице девушки отразилась искренняя радость.
— Здравствуйте, мсье Маклеод! — Проигнорировав протянутую руку, она троекратно расцеловала в щеки слегка опешившего Энцо. Во Франции это распространенное приветствие между знакомыми мужчинами и женщинами, но между студенткой и лектором?! Мелькнула мысль, что Софи была права.
Чемодану Николь оказался огромным и очень тяжелым. Гостья милостиво позволила Энцо донести его на второй этаж. Обогнув металлодетектор, он поставил чемодан в выделенной гостье комнате. Николь выглянула из окна, окинув взглядом сплошное холмистое поле красных черепичных крыш, и воскликнула:
— Вот отлично! Куда лучше, чем работа в больнице!
Пока девушка распаковывала чемодан, Энцо наскоро ввел ее в курс дела. Он сходил в гостиную за книгой Раффина, прихватив вырезку из «Либерасьон», и положил все это на ночной столик — для ознакомления. Николь вытаращила глаза:
— Так мы что, будем как сыщики?
— Именно.
— Ух ты! Потрясающе!
— Это серьезная работа, Николь. Речь идет об убийстве человека и об убийце или группе убийц, которые по-прежнему на свободе.
— О’кей, — легко согласилась девушка, которой явно не терпелось начать расследование. — Давайте их ловить.
Он усадил ее за компьютер в гостиной.
— У вас скоростной? — спросила Николь. Энцо кивнул. — Хорошо. Не представляю, как можно в наше время жить с телефонным подключением, это так медленно! Какую поисковую программу вы предпочитаете?
— «Гугл».
— Отлично, я тоже.
Энцо осторожно пробрался между эверестами книг к белой доске.
— Вот как я собираюсь действовать, — начал он. — Здесь я развесил фотографии предметов, найденных вместе с черепом. Как видишь, я уже начал делать записи. Всякий раз, как у нас возникнет ценное соображение по поводу какой-нибудь изданных вещей, будем записывать эту мысль в центре доски, обводить в кружок и соединять линией с предметом, натолкнувшим нас на эту идею. Затем будем искать связи — между предметами или мыслями — и рисовать новые стрелки и кружки. Теоретически предмет, на котором сойдутся большинство стрелок, и является ключом к загадке.
Николь пристально смотрела на доску: врожденный острый ум вполне компенсировал свойственную ее возрасту неопытность.
— А почему вы считаете, что это загадка?
— Потому что имелась какая-то причина сложить эти вещи вместе. Это своего рода послание, иначе быть не может. Каждый предмет — зашифрованная подсказка.
— С какой стати убийце оставлять подсказки?!
— Понятия не имею. Но пока не стану забивать этим голову. Прежде всего нужно расшифровать послание. Видишь, я уже начал записывать первые мысли.
— Ой, вы лучше объясните сами!
— Ладно. Начнем с бедренной кости. — Под ней красовалась подпись «Скелет из анатомички». — Полиция уже выяснила, что кость скорее всего от демонстрационного скелета, такие используют при обучении студентов медицинских вузов. Маленькие дырочки, просверленные с обоих концов, служат для крепления костей при сборке. Так какая же цель у этой кости? Иногда в примитивных племенах такие мослы использовались в качестве оружия. Поэтому я написал в скобках «палица, орудие убийства». Но этому мало доказательств — кости черепа не повреждены. Просто в голову пришло. Кстати, не было причин начинать именно с кости. — Он пошел вдоль доски. — Но как раз после этого меня осенило.
— Здорово, — похвалила Николь. — Я люблю озарения.
Энцо показал на раковину, затем на пчелу:
— Это что-нибудь тебе говорит?
Николь секунду подумала.
— Наполеон выбрал пчелу в качестве эмблемы. Вспоминаются золотые пчелы, вышитые на синем бархате, или что-то в этом роде.
— Умница. А раковина?
— Раковина святого Жака… — задумчиво сказала Николь.
— Верно, достаточно. Почему ее называют раковиной святого Иакова?
Николь нахмурилась:
— Что-то связанное с пилигримами.
— В точку. В Средние века пилигримы со всей Европы шли через юго-запад Франции в испанскую Галисию, в городок Компостелла. Именно там останки святого Иакова, которого мы по-английски называем Джеймсом, а вы по-французски Жаком, по легенде, предали земле вскоре после смерти Христа. Святой Иаков из Компостеллы.
Николь уже что-то печатала, дробно стуча клавишами.
— Да, вот оно! — Она нашла туристический веб-сайт и открыла страницу о турах в Компостеллу. — Компостелла происходит от campo stella, поле звезд. Да, обезглавленное тело святого Иакова Старшего было там похоронено в сорок четвертом году нашей эры. — Николь подняла сияющие глаза. — Обезглавленного! Еще одна подсказка!
Энцо задумчиво кивнул. Они действительно ищут обезглавленное тело.
— Возможно.
Николь повернулась к экрану:
— Ух ты, на большинстве полотен и фресок, изображающих Тайную вечерю, этот святой ближайший к Христу. Здесь сказано, что тело Иакова в каменной ладье прибило волнами к берегу, усыпанному ракушками, и с тех пор раковины стали символом пилигримов.
— В пользу этого свидетельствуют некоторые аргументы, — согласился Энцо. — Пилигримы приносили домой раковины, чтобы показать — они дошли до моря. Тебе наверняка случалось видеть ракушки, вырезанные на каменных притолоках деревенских домов в этом регионе?
Николь кивнула:
— У нас над входной дверью тоже ракушка, а я и не догадывалась почему.
— Говорят, что проходившие пилигримы просили воды и получали ее в раковинах, которые потом брали с собой. Если у тебя над дверью вырезана раковина, значит, ты готова помочь пилигримам провизией, питьем и даже ночлегом.
В продолжение его монолога Николь не переставала печатать и резко сменила тему:
— Так, а вот о Наполеоне и пчелах. Я была права, — с удовольствием отметила она и начала читать: — «Во время коронации в тысяча восемьсот четвертом году провозгласивший себя императором Наполеон украсил коронационную мантию золотыми пчелами, найденными в могиле Чайлдерика Первого. А тронный зал в Фонтенбло был затянут шелками и парчой с аппликациями в виде золотых пчел тонкой работы». — Взглянув на экран, Николь сморщила нос: — Почему он так любил пчел?
— Существует легенда, что Бонапарту посоветовали жениться на Жозефине и усыновить двоих ее детей — они, как считалось, вели свой род от Меровингов — последователей Христа. Чайлдерик был сыном франкского короля Мерови, основателя рода и предположительно прямого потомка Марии Магдалины. Когда в Средние века, спустя более тысячи ста лет после его смерти, гробница Чайлдерика была вскрыта, там нашли триста одинаковых отлитых из золота пчел. — Он пожал плечами. — Считается, что это легенда, но кто его знает… Пчела четко ассоциируется с королевской семьей. Пчелиную матку, или королеву, обслуживают трутни. Маточное молочко по-французски «желе-рояль», королевское желе. Может, Наполеону нравилось маточное молочко! — Он повернулся к доске. — Ладно, запишем. — Взяв маркер, Энцо написал под фотографией пчелы «Наполеон», а под раковиной — «святой Иаков» и «пилигримы». Покончив с этим, он повернулся к Николь: — И раковина, и пчела — это что?
— Символы, — тут же ответила она.
— Вот именно. Поэтому, если это два символа, резонно предположить, что и другие предметы тоже являются самостоятельными символами или по меньшей мере какими-то аллегорическими обозначениями.
— Я поняла! — Николь посмотрела на фотографию стетоскопа с подписью «старинная медицина». — Возьмем стетоскоп: собственного значения нет, символизирует… ну, например, медицину начала прошлого века. — Девушка нахмурилась: — Когда изобрели стетоскоп?
— Представления не имею.
— Посмотрим, сможем ли мы найти.
Пробравшись через заваленную книгами комнату, Маклеод встал за спиной Николь, глядя, как она работает с «Гуглом». Девушка ввела в окошко поиска «старинные стетоскопы» и нажала «ввод». Поисковик услужливо выбросил сто четыре результата. Первой шла ссылка на сайт, озаглавленный «Старинные медицинские инструменты». Через нее Николь попала на веб-сайт под названием «Алекс Пек — медицинские раритеты». Она быстро прокрутила страницу, но это оказался всего лишь список первых стетоскопов и производителей. Николь решила не сдаваться и вскоре нашла ссылки на два вида стетоскопов. Она выбрала первую, и на экране появилась страница со стетоскопом Леннека. Николь прочла вслух:
— «Монофонический стетоскоп Леннека из трех частей, тысяча восемьсот двадцатые годы, изготовлен из кедра, и все такое прочее… — Остаток Николь пропустила и начала снова: — Рене Теофил Гиацинт Леннек, годы жизни: тысяча семьсот восемьдесят один — тысяча восемьсот двадцать шесть, изобрел стетоскоп около тысяча восьмисот шестнадцатого года…» Ох, вот просто всю жизнь мечтала узнать. Только это мало что дает.
— Это дата, — сказал Энцо. — Тысяча восемьсот шестнадцатый год. — Он пошел к доске, чтобы записать ее под стетоскопом. Николь по-прежнему стучала по клавишам как пулемет, и вдруг стук оборвался звонким возгласом:
— Боже мой!
Энцо встревоженно обернулся:
— Что?
Лицо Николь раскраснелось от возбуждения.
— Я в строке поиска набрала полное имя Леннека, и сразу почти тысяча ссылок на католическую энциклопедию. Вы не поверите, в статье о Леннеке сказано, что он был учеником доктора Корвизара, личного врача Наполеона. Наполеона! — повторила она с сияющими глазами.
— Умница! — похвалил Энцо и немедленно написал заглавными буквами в центре доски «врач Наполеона», а снизу — «Корвизар». Обведя написанное в кружок, он провел стрелки к стетоскопу и пчеле.
— А бедренная кость? — спросила Николь. — Если она от муляжа скелета, значит, это тоже намек на медицину?
— Ты права, — согласился Энцо и провел новую черту от фотографии кости к центру доски. Стрелок к этому снимку стало уже три. — Смотри-ка, получается, — констатировал он.
Но тут они оказались в тупике.
Следующий час Николь просматривала десятки сайтов в поисках сведений о Корвизаре. Они узнали об этом человеке практически все, однако ожидаемого озарения не последовало. В одном описании приводилась цитата из Наполеона: «Я не верю в медицину, но я верю в Корвизара».
— Кажется, я где-то читал, что у Наполеона была язва и он страдал от геморроя, — сказал Энцо.
Николь сделала постное лицо:
— Мсье Маклеод, это избыточная информация.
Энцо ушел к своему шезлонгу, уселся в него поудобнее и уставился на доску, слушая сухое щелканье клавиш под проворными пальцами Николь, словно невидимый метроном отсчитывал секунды его жизни. Какое отношение врач Наполеона может иметь к Гейяру? Энцо перевел взгляд на крест «За освобождение». Наверняка существует соответствующий веб-сайт. Нужно попросить Николь проверить, когда она закончит с Корвизаром. Тут ему вспомнилась гравировка на обороте медали: «12 мая 1943 года». Может, это памятная дата в истории Франции? Надо, чтобы Николь и это проверила. Некоторые улицы и площади Франции названы в честь памятных дат. Он поднялся, отыскал в хаосе книг план Парижа и принялся листать его в поисках улицы Двенадцатого мая. Но его ждала неудача.
Софи вышла из своей комнаты около полудня с помятым лицом и припухшими веками. Едва кивнув Николь, она сказала:
— Я пошла к Бертрану в спортзал. До скорого, пап. — И исчезла, прежде чем Энцо успел попросить ее прихватить металлодетектор.
— В Париже есть улица Корвизара, — глядя на экран, неожиданно сказала Николь, мыслившая параллельно с Энцо. — И гостиница «Корвизар». И лицей Корвизара, все на той же улице. О, еще есть станция метро «Корвизар». На зеленой линии. Одна остановка от площади Италии.
Энцо резко выпрямился:
— От площади Италии? — Он вскочил с шезлонга и кинулся к доске. В середине добавились слова «улица, гостиница, школа, метро», одно под другим, обведенные одним кружком, от которого протянулась стрелка к надписи «Корвизар». — Что-то начинает вырисовываться. Если голова была захоронена в катакомбах под площадью Италии, нет ли где-то поблизости и других останков Гейяра? Можно выяснить, есть ли туннели под улицей Корвизар?
— Сейчас посмотрим. — Николь открыла «Гугл» и ввела «Катакомбы: информация». Поисковик выбросил больше двух с половиной тысяч ссылок. Первым в списке был сайт, предлагающий официальную экскурсию по катакомбам в Данфер-Рошро, однако Николь выбрала вторую ссылку, приглашавшую на сайт www.catacombes.info. Гостиную наполнила жутковатая музыка.
— Это еще что? — осведомился Энцо.
— Саундтрек, для создания атмосферы.
Энцо подошел взглянуть. Текст на главной странице сайта был ядовито-оранжевым или белым, а фон — черным. Николь навела курсор на фотографическое изображение крышки люка с голубым кружком вокруг аббревиатуры ИДФ, кликнула на изображение, и крышка с правдоподобным лязгом отъехала в сторону, открыв ссылки на исторические сведения, фотогалерею и тому подобное.
— Попробуй фотогалерею, — сказал Энцо. На экране появилась карта Парижа и пересекающая столицу Сена; зоны с наибольшим числом туннелей были выделены. Энцо ткнул пальцем в Тринадцатый округ: — Вот здесь площадь Италии. — Николь навела курсор — зона катакомб на карте немедленно окрасилась ярко-зеленым — и щелкнула мышкой. Открылась другая страница с подробной картой сети подземных туннелей. — Зал каменотесов! — вырвалось у Энцо. — Я там был!
Николь перевела курсор на «Зал каменотесов», нажала, и они оказались на странице, полной фотографий тоннелей, ведущих к подземной комнате, призрачно освещенной одинокими свечками.
— Фантастика, — с чувством произнес Энцо. — Кто-то проделал огромную работу, чтобы создать этот сайт.
Николь вернула на экран карту и нашла площадь Италии. Почти вся сеть катакомб оказалась к северу или востоку; ни один из туннелей не тянулся достаточно далеко на запад, чтобы соединиться с улицей Корвизар.
— Если верить карте, под Корвизар нет туннелей, — разочарованно протянула девушка.
— Может, мне съездить в Париж и самому посмотреть на эту улицу Корвизар? — задумчиво проговорил Энцо.
— Это очень длинная улица, — сообщила Николь, глядя на карту. — А вы не забегаете вперед? Мы ведь не выяснили, при чем тут раковина, или медаль, или дата на обороте…
— Ты права, — кивнул Энцо. Хорошо все-таки, когда рядом есть кто-то, не дающий распыляться. В животе заурчало. Взглянув на часы, Маклеод с удивлением обнаружил, что уже полдень. Прожив во Франции двадцать лет, он обзавелся этим чисто французским «биологическим брегетом», безошибочно подсказывавшим время ленча. — Схожу-ка я за пиццей. Ты со мной?
Но Николь внимательно читала что-то на мониторе.
— А? Нет, спасибо, я на диете.
— Понятно. Когда проголодаешься, загляни в холодильник.
Энцо съел «Маргариту» в пиццерии «Лампара» на первом этаже и оросил ее квартой красного вина и полубутылкой воды «Бадуа». Насытившись, он некоторое время бездумно глядел на купы деревьев, на проезжавшие по площади машины и кирпичные арки рынка, закрытого на обед. Столики ресторанов и кафе были полны, посетители сидели группами или парами. Местные жители и отдыхающие одинаково наслаждались вкусной едой и хорошей компанией. Энцо так и не привык есть один, поэтому всегда быстро обедал и уходил — резона задерживаться у него не было. Но сегодня возникла особая причина не затягивать процесс: Маклеод чувствовал, что они вот-вот нащупают ниточку, которая приведет их к убийце Гейяра.
Вернувшись в квартиру, он застал там ликующую Николь. Ее груди маняще вздрагивали и колыхались, когда она выпалила свои соображения о том, что Корвизар — это тупик.
— Почему? — удивился Энцо.
— Потому что мы решили, будто стетоскоп и кость ведут нас к Наполеону и Корвизару, его личному врачу.
— Ну и что?
— А то, что у Наполеона был другой врач, гораздо более знаменитый. — Николь открыла список просмотренных сайтов и вывела на экран страницу, которую нашла, пока Маклеод обедал. — Доктор Доминик Ларри.
— И что замечательного в этом Ларри?
— Он в корне изменил медицину в полевых условиях, одним из первых начал делать ампутации, организовал санитарный транспорт для выноса раненых с поля боя и ввел их сортировку. Наполеон назначил его главным хирургом французской армии. Ларри сопровождал Бонапарта в экспедициях в Египет, Палестину, Сирию, Германию, Польшу и Москву. В тысяча восемьсот десятом году ему был пожалован титул барона.
Энцо пожал плечами:
— И почему ты решила, будто он для нас интереснее Корвизара?
— Вы только послушайте! — Николь начала читать: — «Имя Ларри ассоциируют с экзартикуляцией плечевого сустава, лечением желтой средиземноморской лихорадки и перевязкой бедренной артерии ниже паховой связки». — Она подняла сияющее лицо. — Бедренной артерии! А у нас бедренная кость!
Энцо с сомнением кивнул:
— Ну в общем, верно, но не притянуто ли это за уши, Николь?
— Подождите, еще не все. Дальше будет лучше. Ларри родился в Пиренеях и изучал медицину под началом своего дяди, тулузского хирурга.
Впервые у Энцо проснулся интерес.
— Тулузского?
Николь широко улыбнулась:
— Я так и знала, что вам станет любопытно. Я проверила. Тулуза — одна из самых важных остановок пилигримов по дороге в Компостеллу! — Она оставила компьютер, кинулась к доске и, схватив маркер другого цвета, вычеркнула «Корвизар» под словами «врач Наполеона». — Если заменить на Ларри… — вписала она имя, — то можно провести стрелочки к кости, пчеле, стетоскопу и раковине! — Николь энергично провела четыре стрелы.
Энцо взял у нее маркер.
— Можно прибавить кое-что еще. — Вверху он написал «Тулуза», обвел в кружок и провел стрелки от Ларри и раковины. — Итак, теперь у нас четыре стрелки расходятся от Ларри и две от раковины, и все указывают на Тулузу. — Гораздо ближе, чем можно было предположить, — всего лишь час езды от Кагора. Возможно ли, чтобы останки Гейяра привезли в Тулузу? Если да, то зачем? — Маклеод новыми глазами взглянул на белую доску. — Мы еще не разобрались с медалью.
— У них есть веб-сайт, — сказала Николь, повернувшись к компьютеру. — Я нашла его, пока вас не было. — Девушка начала что-то быстро печатать. — Но он, по-моему, не очень интересный. — Она открыла сайт и прочла: — «Военный крест „За освобождение“ — второй французский национальный орден после Почетного легиона, учрежден руководителем французского Сопротивления генералом де Голлем эдиктом номер семь, подписанным в Браззавиле шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорокового года. Назначение ордена — служить наградой отдельным лицам, военным, равно как и гражданским, организациям, за выдающиеся заслуги в деле освобождения Франции и Французской империи». — Вздохнув, Николь открыла карту сайта, обнаружив еще десятки ссылок. — Отсюда можно выйти на страницы об истории ордена, хронологию, официальные тексты. Или загрузить файл в формате ПДФ с именами всех тысячи тридцати восьми лиц, представленных к этой награде. Отдельно есть список живущих до сих пор. Данные регулярно обновляются.
Энцо подумал.
— А дата? Двенадцатое мая тысяча девятьсот сорок третьего года?
— На сайте нет никаких ссылок.
— А что в «Гугле»?
— Секунду. — Она впечатала дату в окне поиска и нажала «ввод».
Стоявший у нее за спиной Энцо застонал при виде первых десяти результатов из трехсот девяноста пяти.
— Здесь же до утра читать!
— Нам нужно просмотреть наиболее интересные. — Николь начала стремительно крутить список, читая названия быстрее, чем Энцо. Первый сайт, который она открыла, посвящался капитуляции немецких и итальянских войск в Тунисе двенадцатого мая сорок третьего года. Многие другие сайты тоже упоминали об этом событии, но Энцо не видел связи. Николь продолжала читать. Попадались какие-то нацистские документы антисемитского толка от заданной даты, упоминание об офицере итальянской армии, получившем в тот день повышение, о швейцарском композиторе, родившемся двенадцатого мая того года. Николь открыла вторую страницу. Несколько ссылок вели на немецкие веб-сайты, но по-немецки ни она, ни Энцо не читали. Все это казалось бессмысленным, но тут Николь открыла третью страницу и при виде предпоследней ссылки — «Крест „За освобождение“» — издала восторженный вопль.
Они снова оказались на веб-сайте ордена, но на этот раз на страничке биографии одного из награжденных. С черно-белого снимка на них смотрел солдат французской армии Эдуард Мерик в какой-то дерюге или власянице поверх военной формы. В длинных пальцах он сжимал дымящуюся сигарету, на губах играла загадочная улыбка, волосы были уложены с живописной небрежностью. Николь быстро просмотрела биографию. В двадцатых годах прошлого столетия Мерик учился в военной школе Сен-Сир, два года провел в Германии, затем перевелся в Марокко, где в 1926 году был ранен в бою. Мерик оставался в Северной Африке на различных должностях до начала Второй мировой войны, когда под его командованием марокканская дивизия французской армии разгромила немцев в Тунисе. Одиннадцатого и двенадцатого мая 1943 года Мерик и его солдаты подавили остатки сопротивления немецких и итальянских частей, взяли в плен большое число живой силы неприятеля и захватили много оружия и военной техники.
— И все? — разочарованно спросила Николь.
— Похоже на то, — почесал голову Энцо. — Даже дата не совсем точная — не то одиннадцатое, не то двенадцатое. Кроме того, я не уверен, что наши находки имеют какое-нибудь отношение к Тунису. — Он тяжело вздохнул. — Ну ладно, в любом случае запишем имя, раз больше ничего не подвернулось. — Вернувшись к доске, он написал рядом с медалью: «Эдуард Мерик». Николь увлеченно стучала по клавишам.
— Вам не кажется это странным? — вдруг спросила она. — Можно попасть на главную страницу через биографию Мерика, но на сайте нет ссылки к страничке Мерика. Это очень необычно. Если есть биография Мерика, значит, имеются индивидуальные страницы у всех остальных, но я не представляю, как на них попасть.
— Мы оба устали, Николь, — сказал Энцо. — У меня голова трещит, я не могу думать связно. У тебя, наверное, тоже. Может, перерыв?
— Хорошо, — повеселела Николь и прикрыла ноутбук. — Чем займемся?
— Не хочу ничего делать. Просто отдохнем. — Энцо плюхнулся в шезлонг. Красное вино днем всегда вызывало у него приятную сонливость. — Прикрою глаза на полчасика. А ты можешь пройтись по магазинам.
Николь печально покачала головой:
— Денег ни сантима. — Энцо ощутил укол совести. — Схожу проведаю Аделину. Вы помните Аделину?
— Нет… — сонно пробормотал Маклеод.
— Она на первом курсе, изучает у вас биологию. Мы сидим с ней вместе. Ее родители живут в Кагоре. На лето Аделина устроилась работать на бензозаправку…
Энцо ощутил на лице легкое дыхание. Чья-то мягкая рука погладила его по щеке. Он открыл глаза и увидел ее, как много лет назад, какой запомнил…
— Паскаль, — прошептал он, и девушка нежно поцеловала его в лоб.
— Я Софи, папа, — услышал он и, вздрогнув, выпрямился. Дочь сидела на подлокотнике шезлонга. В комнате было очень тепло. На площади внизу по-прежнему царило оживление, но тени деревьев заметно удлинились к востоку. — Давно спишь?
Он заморгал, еще не совсем проснувшись:
— А который час?
— Седьмой.
Маклеод с ужасом понял, что проспал почти четыре часа. Поездка в Париж вымотала его больше, чем он думал.
— Слишком давно.
— А где амазонка?
— Какая амазонка?
— Николь.
— Она не амазонка.
— А похожа.
— Она же не может переделать свое телосложение! Кроме того, амазонки отрезали себе правую грудь, чтобы не мешала стрелять из лука.
— Да уж, в этом плане у нее полный порядок.
— Она ушла к подруге. — Энцо кое-как выбрался из шезлонга.
— А потом у вас будет интимный ужин на двоих?
— Не болтай чепухи. — Дневной сон не улучшил его настроения. — Надо понимать, сегодня вечером ты не осчастливишь нас своим присутствием?
— Мы с Бертраном собрались на концерт.
— Ну-ну, — саркастически покивал Энцо, подхватил мятый льняной пиджак и, надев его на футболку, пошел к двери.
Софи побежала за ним.
— Пап, ну почему ты так настроен против Бертрана?
У Энцо не было ни малейшего желания начинать серьезный разговор. Заметив металлодетектор, он ткнул его ногой:
— Потому что он расставляет мне мины-ловушки в моем собственном доме. — Резко обернувшись, Маклеод отчеканил, глядя дочери в глаза: — Софи, если эта штука будет лежать здесь, когда я вернусь, вышвырну ее в окно.
— Ну па-ап…
— Я не шучу! — И Энцо сердито загрохотал вниз по ступенькам.
Ночь выдалась на редкость ясной. Млечный Путь казался белой дымкой, размазанной по небу. Крошечные точки света пронизывали темноту, переливаясь, словно драгоценная инкрустация на угольно-черном небосводе. Каждая звезда — это солнце своей маленькой галактики. Мириады светил. Вероятность, что где-нибудь во Вселенной существуют иные формы жизни, бесконечна. Внезапно острое ощущение собственного одиночества стало поистине нестерпимым.
Сен-Сир была не то чтобы горой, но доминирующей высотой на этой холмистой местности. Она находилась к югу от Ло, у начала крутого изгиба одноименной реки, в излучине которой когда-то построили Кагор. С горы Сен-Сир город лежал как на ладони. Городские огни оживляли темноту и отражались в воде. На другом конце излучины можно было разглядеть подсвеченные прожекторами башни моста Валантре, а за ними, между холмов, — яркие фонари шоссе, ведущего в Тулузу.
На Сен-Сир стояла огромная радиомачта со множеством антенн, спутниковых тарелок и телескопом для туристов, в который днем можно было подробно рассмотреть Кагор. Энцо выбрал скамью под балюстрадой, где гора отвесно обрывалась буквально под ногами. Он приходил сюда в ночь, когда умерла Паскаль. Казалось, ничто не удерживало его на этом свете. Убитый горем, истерзанный нестерпимой жалостью к себе, он дошел до последней черты. Но Паскаль, словно зная, что мужу нужна причина жить дальше, оставила ему крошечную частичку себя — маленький пищащий сверток, краснолицее существо с гноящимися глазками, которое он едва принудил себя взять на руки. Когда он сидел здесь в ту ночь, сражаясь с самыми мрачными демонами, малышка была единственным светом в непроглядной ночи, заставившим его отойти от края и вернуться к душевному равновесию, ответственности, жизни.
Он часто приходил сюда вновь ощутить надежду и вспомнить — как бы одиноко ему ни было, он все же не один на свете.
Сегодня Энцо много выпил в «Форуме», потом поел в крошечном бистро на площади Освобождения. Домой ему не хотелось. Там его ждал вечер наедине с Николь, дурацкая болтовня с девятнадцатилетней и борьба с непосильным искушением — грудями-канталупами. Алкоголь всегда подтачивал его волю в этом отношении. Такого развития событий допустить было нельзя — он не посмел бы взглянуть Николь в глаза в отрезвляющем свете нового дня, поэтому жаркой летней ночью приехал к Сен-Сир и сидел на той же скамье, что и двадцать лет назад. За это время никаких кардинальных изменений не случилось, разве что он стал на двадцать лет старше, а краснолицый пищащий сверток превратился во взрослую девицу. И он по-прежнему был один.
Однако сегодня Маклеод сражался с другими демонами. Убийство человека. Преступник… или преступники? Интуиция подсказывала, что убийц было несколько: принести в церковь разрезанную на куски свиную тушу и вынести тело Гейяра в одиночку физически очень трудно. Если негодяев было несколько, то это уже заговор с целью убийства, для которого должна существовать веская причина. Например, Гейяр что-то знал, и убийцы опасались разоблачения. Им удалось сделать так, чтобы его сочли пропавшим без вести, и десять лет скрывать факт убийства, чтобы никто не начал доискиваться причин. Вплоть до сегодняшнего дня.
Самой большой загадкой оставались найденные вместе с черепом предметы. Энцо не сомневался, что они оказались там не случайно. Но зачем убийцы положили этот странный набор в жестяной ящик, который, как они надеялись, никто никогда не найдет? И куда это дело заведет его самого, если удастся расшифровать сии в высшей степени своеобразные подсказки?
Сзади за деревьями послышался шум подъезжающей машины. Энцо вздохнул: кончилось уединение. В последние годы этот наблюдательный пункт стал излюбленным местом свиданий. Романтическая точка для секса на заднем сиденье. Маклеод неохотно поднялся со скамьи и побрел по тропинке к баскетбольным кортам, где оставил машину, не желая, чтобы его сочли вуайеристом. Свет фар мазнул стальные перекрытия радиомачты и замер у балюстрады, мотор стих, и фары погасли. Оглянувшись, Энцо увидел у заднего стекла силуэты двух голов, слившихся в поцелуе. Интересно, бывала ли здесь Софи? Тут же вспомнился Бертран, и Энцо ощутил прилив бешенства при мысли, что такой никудышный бездарь, чего доброго, уведет его малышку из родительского дома. Софи заслуживает лучшей партии!
Сев в машину, он включил зажигание и выехал на дорогу, залитую лунным светом. Несколько сотен метров по склону Сен-Сир Маклеод проехал с включенными фарами. Затем он их выключил, чтобы не мешать всяким сопливым любовникам.
В квартире царила темнота — было уже за полночь. Софи еще не вернулась. В приоткрытую дверь ее спальни Энцо увидел в свете луны пустую неприбранную постель. Николь спала в своей комнате. Он постоял секунду, слушая сонное юное дыхание, почти мурлыканье, тихо прошел к себе и осторожно прикрыл дверь. Не зажигая света, быстро разделся — луна, заливавшая черепичные крыши, была очень яркой, — и нырнул в постель.
Он долго лежал, думая о французских медалях, золотых пчелах, стетоскопах, Наполеоне и врачах, прежде чем провалился в беспокойный сон, из которого на секунду вынырнул, услышав, как пришла Софи. Электронный будильник на тумбочке показывал четверть третьего. Энцо никогда не мог толком уснуть, пока не возвращалась дочь. Софи прошла к себе в комнату, тихо прикрыв дверь, и он слышал, как она там ходит, готовясь ко сну. Наконец скрипнула кровать. Все, дочка улеглась. Нет, ну что она все-таки нашла в этом Бертране?!
Энцо задремал, и ему приснился потемневший окровавленный алтарь и большие лужи крови, черные во мраке. Он поднял голову и увидел, что кровь капает с распятия над алтарем, которое внезапно качнулось вперед и с грохотом разбилось о каменные ступени. Энцо резко сел в постели. Сердце тяжело билось. Он что-то слышал — не во сне, а наяву. Судя по будильнику, после возвращения Софи прошло меньше часа. Грохот повторился, словно кто-то свалился на пол. В его квартире.
Выскользнув из постели, Маклеод бесшумно подошел к двери и осторожно приоткрыл ее. Комната Софи была закрыта, Николь — тоже. В гостиной скрипнула половица, и в дверном проеме мелькнула чья-то тень. В séjour ходил кто-то чужой.
Энцо огляделся в поисках какого-нибудь подходящего орудия, но ничего не попалось на глаза. Вспомнился Раффин со своей «Мировой историей» — сейчас Энцо был бы благодарен судьбе даже за увесистый том. В конце концов он взял один из тяжелых зимних ботинок, которые нашарил в шкафу. Держа его в правой руке на уровне головы, он осторожно двинулся в коридор в одних трусах.
Он никогда не запирал входную дверь, все собираясь заняться охранной сигнализацией. Теперь же мысленно ругал себя за кретинскую беспечность и давным-давно сломанный домофон. Луна ушла, лишь свет фонарей с площади сочился через застекленные двери балкона, неровно освещая заваленный книгами пол гостиной.
Кровь в ушах стучала неправдоподобно громко. Маклеод не сомневался, что непрошеный гость тоже слышит этот шум. Он увидел плотную тень, мелькнувшую на фоне черного окна, и решил нанести удар, используя преимущество внезапности. Он рванул по коридору, но споткнулся обо что-то твердое, вскрикнув от боли, влетел в гостиную головой вперед и с размаху ткнулся во что-то мягкое и податливое, издавшее громкий стон и рухнувшее навзничь. Через секунду Энцо понял, что лежит на крупном мужчине, который хрипло дышит ему в лицо адской смесью чеснока и перегара.
Энцо и сам был не из хлюпиков — высокий, мускулистый, заядлый велосипедист, но огромные руки схватили его за плечи и одним движением скинули на пол. Грабитель зарычал и, прежде чем Энцо успел среагировать, бросился на него. Маклеод решил, что тут ему и конец — огромная туша попросту раздавит его, как муху. Он вынужден был дышать едким запахом застарелого пота, исходившим от давно не стиранного свитера незваного пришельца. Ощутив на горле грубые пальцы, похожие на ржавое железо, Энцо попытался, в свою очередь, надавить нападавшему на глаза, но руки наткнулись на густейшую копну жестких волос. Тогда он зажал в кулаках сколько смог и рванул изо всех сил. Нападавший взвыл и ослабил хватку, пытаясь высвободить голову.
Неожиданно комнату залил яркий электрический свет, и дерущиеся замерли на месте.
— Папа! — послышался звонкий крик.
Мужчины одновременно повернули головы к двери и увидели Николь. Девушка облачилась в короткую полупрозрачную ночную рубашку, выставлявшую на всеобщее обозрение округлые бедра и большие груди.
Здоровяк, придавивший Энцо к полу, издал утробный рык.
— Потаскуха! — заорал он, брызгая слюной, и ударил кулаком в лицо поверженного врага. Энцо попытался увернуться, но получил сокрушительный удар в левую скулу, к счастью, ниже глаза. В голове вспыхнули разноцветные шаровые молнии.
— Папа!
Нападавший вновь поднял голову. В дверях рядом с Николь стояла Софи в махровом халате на голое тело. Глаза мужчины чуть не выскочили из орбит.
— Сразу с двумя! Ах ты, тварь, сука! — И он нанес Энцо хук слева. Удар пришелся чуть ниже уха, и к световому шоу в голове Маклеода добавилось громоподобное звуковое сопровождение, не заглушившее, однако, вопль Софи. Прыгнув вперед, она с размаху врезала обидчику сжатым кулаком прямо в глаз и тут же добавила с левой в нос. Мужчина заревел; по его лицу потекли струйки крови. Энцо сумел спихнуть его на пол и подняться на четвереньки. Встать на ноги он не мог — комната кружилась.
— Папа, что ты вытворяешь, во имя Господа? — кричала Николь на мужчину.
— Я знал, что дело нечисто! — орал визитер, держась за кровоточащий нос. Из его глаз обильно лились слезы.
— Вы отец Николь? — Очевидное доходило до Энцо с некоторой задержкой и трудом. — И вы подумали… — Он бешено махнул рукой на Софи, которая стояла, тяжело дыша, готовая нанести новые удары, если понадобится. — Господи Иисусе, мужик, ты совсем свихнулся? Это моя дочь! Ты что, решил, что я устрою любовное гнездышко с твоей Николь прямо под носом родной дочери?!
Недавний оппонент в замешательстве заморгал, сидя на полу среди разбросанных книг и хватая ртом воздух.
— Можешь проверить, кто где спит, если приспичило. Боже всемогущий! Ты меня что, в извращенцы записал?
Николь решительно шагнула к отцу, багровая как свекла, и с размаху приложила ладонь к его щеке. Энцо представил силу удара и невольно вздрогнул.
— Да как ты посмел?! — заорала она на родителя. — Как ты смеешь так меня унижать?! Ненавижу тебя! — И кинулась в свою комнату, с трудом сдерживая рыдания.
Софи опустилась на колени перед Энцо и осторожно приподняла его лицо:
— Папуля, ты жив?
Энцо накрыл ее узкие кисти ладонями и взглянул дочери в глаза.
— Все в порядке, Софи. Спасибо. — За ее спиной, в коридоре, он увидел металлодетектор Бертрана, о который он споткнулся в темноте, пулей влетев в гостиную. И здесь Бертран! Энцо ощутил прилив настоящего бешенства, но удержался от выговора. Не вмешайся Софи, один Бог знает, какие увечья нанес бы ему папаша Николь. — Иди спать, котенок. Я сам разберусь.
— Точно?
Энцо кивнул:
— Отправляйся в свою комнату.
Софи с неохотой встала, с яростью посмотрела на человека, чей нос, вероятно, сломала, и ушла к себе.
Опираясь на стопку книг, Энцо кое-как поднялся на ноги. Голова кружилась, скула и ухо опухли и болели. Волосы сбились в колтун. Он провел по ним пальцами, откинув пряди с лица. Фермер тоже с трудом оторвал задницу от пола. Мужчины стояли покачиваясь и глядели друг на друга.
Вытерев окровавленную руку о штаны, отец Николь протянул ее Энцо:
— Пьер Лафей.
После секундного колебания тот пожал протянутую ладонь. А что оставалось делать?
— Энцо Маклеод.
Лафей кивнул, косясь на обстановку и всячески избегая встречаться с ним глазами.
— Я тут подумал…
— Я уже понял, что вы подумали, — перебил Энцо. — Вы ошиблись, — добавил он, ощутив укол совести за мимолетные нескромные фантазии о грудях-канталупах. — У вас кровь. Пойдемте приведем вас в порядок.
Лафей пошел за ним из гостиной в столовую. Стол-стойка делил комнату на кухню и обеденную зону. Выставив на столешницу большую миску, Маклеод включил чайник. Когда вода закипела, он налил ее в миску, добавил антисептик и вручил отцу Николь скатанную в комок марлю. Грязными руками Лафей начал макать марлю в воду и размазывать кровь по лицу. Энцо кинул ему полотенце.
— Виски? — предложил он.
— Никогда не пробовал, — признался Лафей.
— Что?! — не поверил ушам Энцо.
— У нас свое сливовое вино. И грушевое. Нет нужды покупать то, что рекламируют.
— Ну, сейчас как раз есть повод попробовать. Могу вас угостить. — Лафей кивнул, обтер лицо полотенцем и стал смотреть, как Энцо, взяв невысокие массивные бокалы, щедрой рукой налил янтарного «Гленливета» и немного разбавил водой. Взяв бутылку и бокал, он пошел к своему шезлонгу. Лафей последовал за ним, одной клешней сжимая бокал, а другую прижимая к носу. — Сбросьте книги со стула и садитесь, — сказал Маклеод и, когда оба уселись, поднял бокал: — За дочерей.
Впервые на лице Лафея появилась улыбка.
— За дочерей.
Бокалы опустели сразу — пришлось доливать.
— Ну как, понравилось?
Лафей кивнул, облизываясь.
— Ты уж меня извини. Николь — моя малышка, я привык над ней трястись…
Энцо был тронут. Казалось странным, что грубый здоровяк с бычьей шеей проявляет столь нежные чувства.
— Да ладно, все отцы дрожат над своими дочками…
— Я прежде не бывал в Кагоре… — Лафей жил в каких-нибудь ста километрах от города. — Никогда нигде не бывал. Не служил в армии, потому что умер отец и не на кого было оставить ферму. Сегодня впервые поехал в такую даль.
Энцо по-новому посмотрел на незваного гостя. Фермер был в синих крестьянских брюках толстого сукна и мятом бумажном пиджаке поверх клетчатой рубашки с расстегнутым воротом. Из бокового кармана пиджака торчала блинообразная кепка, а из рукавов высовывались испещренные шрамами руки, напоминающие огромные грабли. Казалось, этот гигант может в одиночку тянуть плуг.
— Я забоялся, когда Николь уехала в Тулузу, — признался он. — Ее мать ездила с ней поискать жилье. Я не хотел, думал — если увижу, что это за место, никуда Николь не пущу. — Лафей торопился выговориться. Наверное, счел себя обязанным объясниться перед человеком, которого только что пытался задушить. — Когда она собралась переехать к вам на лето, поскольку вы берете ее к себе работать, я знал — девочка верит, что так и будет. Но я-то не девочка!
Энцо с досадой потрогал опухшую скулу. Прикасаться было больно.
— Пожалуй, я бы тоже не поверил. Честно говоря, мсье Лафей, я предложил ей работу, лишь поскольку обещал устроить на лето в больницу и забыл, хотя знал, что Николь нужны деньги.
Побагровев, Лафей поднялся на ноги:
— Тогда я забираю ее домой.
— Нет-нет, — заторопился Энцо. — Она отлично справляется. Мне действительно нужен помощник ее уровня. У нее блестящие способности!
— Мы не нуждаемся в благотворительности.
— Разумеется. Клянусь вам, Николь мне необходима. Уже после одного дня работы я понял, насколько труднее мне пришлось бы без нее. Давайте я вам еще налью…
Здоровяк фермер неохотно опустился на стул и протянул бокал. Энцо наполнил его почти доверху, и несколько минут они молча наслаждались виски.
— Нелегко быть отцом, — сказал Энцо.
— Это так, — согласился Лафей. — Как твою-то зовут?
— Софи.
— А мать ее где?
— Умерла.
Лафей уставился на него с новым выражением:
— Ты растил ее один? — Энцо кивнул. — Боже мой, мне бы нипочем не поднять Николь без жены!
Энцо пожал плечами:
— Не боги горшки обжигают. Конечно, иногда случались и просчеты. — На губах мелькнула и тут же растаяла легкая улыбка. — Софи было лет двенадцать, — начал он. — Собирается утром в школу, а щеки красные, как помидоры, и говорит, мол, у нее колики и вообще она заболела. Тут до меня дошло, что у нее начались месячные. На этот счет дочерей обычно просвещают матери…
Лафей хихикнул:
— Ну, это у городских. На ферме дети о таких вещах узнают раньше, чем учатся ходить.
— Да, в городе детей аисты приносят, — ухмыльнулся Энцо.
— И как же ты выкрутился?
— Усадил ее и объяснил проблему в понятных для ребенка терминах, не вдаваясь в подробности. Она слушает, кивает с серьезным видом, пока я разливаюсь-расписываю функции организма, а потом говорит: «Ты имеешь в виду менструацию? У меня в прошлом году началась».
Лафей захохотал. Из носа вновь потекла кровь, и он промокнул ее марлевым тампоном.
— Вот шлюшка! Ну не прелесть, а?
Они сидели и пили виски, покуда бутылка не опустела, и говорили о своих дочерях. А когда небо на востоке начало светлеть, Лафей тяжело поднялся на ноги:
— Мне пора возвращаться, доить коров.
— Тебе нельзя за руль.
— Бывало и хуже… Да ладно, все равно в такую рань на дорогах ни души. Разве что сам убьюсь.
— Дай я тебе хоть кофе сварю.
Пьер Лафей с трудом высидел еще полчаса, пока Энцо сварил и влил в него обжигающий черный кофе, пытаясь протрезвить. Гость рвался домой, и Энцо проводил его до площади. На востоке небо стало бледно-желтым, но город еще спал. На прощание Лафей стиснул ему руку:
— Большая честь познакомиться, мсье Маклеод.
— Интересный обмен опытом, мсье Лафей.
Фермер ухмыльнулся и забрался в свой потрепанный «ситроен»-малолитражку. Мотор закашлял, когда хозяин повернул ключ, но завелся, да так громко, что эхо понеслось над площадью. Энцо смотрел, как автомобиль виляет по улице Жоржа Клемансо по направлению к церкви Святого Урцисса. Да, свои сто километров фермер проедет не скоро.
Город за окном оживал. Энцо слышал, как подметали улицу дворники и мусорщики опорожняли контейнеры, как урчала мотором поливальная машина, прочищая стоки круглыми вращающимися щетками. От пекарни отъехали грузовики, спеша доставить в булочные первую партию свежей выпечки: жар и отдающий дрожжами запах свежеиспеченного хлеба поплыли в прохладном утреннем воздухе. Хозяева, приехавшие открывать свои кафе и бары, спорили из-за парковочных мест на площади, но громче всего в этом утреннем хоре звучал неистовый щебет невидимых в листве птиц, от которых платаны звенели, словно огромные колокола.
Облокотившись на перила маленького балкона, Энцо смотрел на площадь. Над морем красных крыш на востоке показался краешек солнца. Голова мучительно болела, синяк ныл. До Энцо долетели ароматы кофе и сигаретного дыма, и он вернулся в гостиную. Момент, когда он мог снова заснуть, миновал. Сон казался невозможным после столь бурной ночи, да и крест «За освобождение» угнетал своей непонятностью. Энцо задумчиво смотрел на имя Эдуарда Мерика, написанное на доске под фотографией. Он помнил, как Николь пожаловалась — на главную страницу с биографией Мерика выйти можно, а обратной ссылки нет, как и связи с биографиями других награжденных.
Присев за компьютер, Маклеод тронул «пробел». Экран ожил и засветился. По крайней мере хоть кто-то в этом доме хорошо поспал. Энцо нашел домашнюю страницу сайта «Крест „За освобождение“» и выбрал ссылку на кавалеров ордена, попав на пятнадцатистраничный документ, быстро загрузившийся и представший во всей красе. Текст был разбит на три колонки: в левой стояли имена тысячи тридцати восьми награжденных, в средней — фамилии, а в правой — дата награждения. Но список был составлен по алфавиту, а не по дате, и Энцо набрал в строке поиска «12.05.43». На экране появилась надпись: «Совпадений не найдено». У него упало сердце — снова тупик! Но тут же до него дошло, что в тексте даты указаны полностью. Исправив набранное на 12.05.1943, он увидел загоревшиеся красным слова: «Андре Мунье». Охваченный радостным волнением, Маклеод снова нажал «поиск». Новое имя — Филипп Рок. Энцо просмотрел список до конца, но больше совпадений не нашлось. Итак, Андре Мунье и Филипп Рок получили крест «За освобождение» в один день — 12 мая 1943 года.
Вернувшись на главную страницу, Энцо увидел то, что вчера пропустила Николь: список ссылок в рубрике «Кавалеры ордена», которые вели к биографиям. На экране появилась страница с алфавитом. Энцо нажал на букву «М», и сразу выскочил список фамилий. Маклеод просмотрел его несколько раз, ощущая растущее разочарование — отчего-то Андре Мунье в списке не было. Он вернулся в «Гугл» и набрал в строке поиска «Андре Мунье» и «Крест „За освобождение“». Обе фразы появились вместе наверху очень короткого списка, и ссылка привела Энцо на знакомую пустую страницу с биографией официального сайта награды. Красная надпись в середине листа сообщала, что текст в настоящее время недоступен.
Проклиная невезение, он вернулся к странице с алфавитом и выбрал букву «Р». Под литерой «Р» появилось шесть строк. Филипп Рок шел четвертым. Страничка Рока оказалась в полном порядке, даже с портретом. Выглядел Филипп Рок несколько старомодно: квадратное лицо, темные волосы с аккуратным пробором и круглые очки в черепаховой оправе. На губах играла легкая улыбка, взгляд устремлен влево от фотокамеры, магниевая вспышка отразилась в глазах. Филипп Рок выглядел потомственным интеллигентом, и биография полностью подтверждала первое впечатление.
Рок родился в Париже в 1910 году. В институте он изучал политологию, затем стал парламентским корреспондентом. В 1939-м его призвали в армию как резервиста, но после подписания перемирия он выступил с резкой критикой правительства Виши и лично маршала Петена, бежал, связался с французским Сопротивлением, участвовал в создании подпольной сети в Кантале, позже самолетом был вывезен в Лондон, где де Голль поручил ему ответственную миссию — вернуться во Францию и лично передать письма крупным политическим деятелям. Рок успешно выполнил задание, помог основать Национальный совет Сопротивления, после чего был отозван в Лондон. Однако присланный за ним самолет не смог сесть, и Филиппу Року пришлось добираться в Англию через Испанию. В дороге и произошла трагедия.
На железнодорожной станции Аржеле на побережье Средиземного моря, откуда границы Испании в хорошую погоду видно невооруженным глазом, он был арестован агентами гестапо и перевезен в Перпиньян. У здания гестапо он попытался бежать и был застрелен двумя выстрелами в упор.
Энцо снова посмотрел на фотографию Филиппа Рока. Человек, любивший свою родину, отдававший все силы делу ее освобождения, был зверски убит молодчиками, которым и не снился уровень его культуры и интеллекта. Улыбка человека с фотографии казалась теперь печальной. Он не дожил до освобождения Франции от нацистов.
На последних абзацах биографии Рока Маклеода вдруг окатило жаркой волной, а под волосами закололи невидимые маленькие иголочки.
Неожиданный грохот заставил его обернуться, и радостное волнение исследователя на пороге открытия моментально улетучилось: в дверях стояла Николь, полностью одетая, со своим огромным старым чемоданом, который она только что так звучно опустила на пол.
— Мне самой не донести его вниз… — сказала она, пряча глаза.
Энцо опешил:
— Куда ты собралась?
— Домой, куда же еще. Не могу же я оставаться здесь после всего, что произошло прошлой ночью…
Энцо отмахнулся:
— О, забудь и не вспоминай. Мы с твоим папой все выяснили. Он хороший человек.
Николь изумленно уставилась на него:
— Он же вас избил!
— Ну, в принципе его можно понять. Я, наверное, сделал бы то же самое. — Николь недоверчиво покачала головой. — Считай это доказательством отцовской любви.
Девушка покраснела.
— Лучше бы он это иначе доказывал… — Склонив голову набок, она вглядывалась в следы побоев на лице Маклеода. — Ох, и досталось же вам! Нужно приложить холодный компресс.
— Это делают сразу, сейчас слишком поздно…
Но Николь уже вышла в кухню и увидела пустую бутылку виски и два невымытых бокала.
— Вы что, пили?
— Да, выпили немного.
— Немного?! Бутылка пустая!
— Да она уже была начатая, — неловко оправдался Энцо.
Николь вернулась с кубиками льда, завернутыми в кухонное полотенце, и приложила к распухшей скуле преподавателя-работодателя.
Энцо вздрогнул:
— Черт, больно!
Но большие дрожащие груди Николь оказались на уровне его лица, и он тут же позабыл о боли.
— От вас несет спиртным, — сказала она. — Вам нужно выпить кофе и поесть. Погодите, вы что, так и не прилегли?
— Слушай, Николь… — Энцо оттолкнул лед от занемевшей щеки. — Не возись с этим. Лучше посмотри, что я накопал, — кивнул он на монитор с биографией Филиппа Рока.
— Кто это? — заинтересовалась Николь.
— Филипп Рок. Награжден крестом «За освобождение» двенадцатого мая тысяча девятьсот третьего года. Работал на Сопротивление, пока гестапо его не арестовало на южном побережье. При попытке побега был застрелен у здания гестапо в Перпиньяне.
Пожав плечами, девушка вновь приложила лед к лицу Энцо.
— И что это нам дает?
— Дело в том, что он умер не сразу. Его отвезли в больницу, где он скончался на следующее утро.
— Все равно не понимаю.
— Догадайся, как называется больница?
Она нахмурилась, но тут же лицо ее осветила догадка.
— Сен-Жак? Больница Святого Иакова?
Энцо довольно улыбнулся:
— Я знал, что ты умница. — Он набрал в грудь воздуха и продолжил: — Филипп Рок умер в больнице Святого Жака в Перпиньяне. Кроме прямой связи с нашей ракушкой, знаешь, что еще важно?
Николь покачала головой:
— Неужели в Тулузе есть больница Святого Иакова?
— Et voila![29]
— Быть не может!
— Да ты ее видела, просто не знаешь, что это такое. Центральная больница Сен-Жак. Большое здание из розового кирпича у Нового моста на западном берегу, прямо над Гаронной. Часть здания открыта для посещения, сейчас там, кажется, музей. А когда-то это была первая крупная больница в Тулузе, построенная в Средние века и столетиями служившая приютом пилигримам, идущим в Компостеллу. — Несмотря на драку с мсье Лафеем, полбутыли виски и бессонную ночь, глаза Энцо сверкали.
Пробираясь среди хаоса книг и сдвинутой мебели к белой доске, Маклеод отметил, что все-таки потянул мышцы в ходе ночных упражнений. Взяв ластик, Энцо стер «Эдуард Мерик», написал возле креста «Филипп Рок», провел стрелку к кружку, которым была обведена Тулуза, и добавил внизу «Центральная больница Сен-Жак».
— Все сходится здесь, — повторял он. — Прямо или косвенно. — Обернувшись, он увидел, что Николь уже сидит за компьютером и сосредоточенно что-то печатает, глядя на экран.
— Верно! — торжествующе воскликнула она. — Вы правы, там теперь Музей истории медицины Тулузы. Теперь понятно, при чем здесь стетоскоп образца начала прошлого века. На сайте есть исторические сведения… — Говоря это, она просматривала столбцы текста на мониторе. — Ага! — Николь подняла голову. Юное лицо сияло, все тревоги прошлой ночи были забыты. — Первого мая тысяча восемьсот шестого года больница получила статус Государственной школы медицины, и первым директором стал… — она не дала Энцо предположить, — Ачексис Ларри, дядя Доминика Ларри, назначенный профессором анатомии. — Она понимающе покивала: — Бедренная кость. Здесь есть даже портрет Доминика Ларри… ах, он даже барон… — состроила она гримаску. — Странный тип, — констатировала Николь, продолжая печатать. — А, вот тут интересно. Один из выставочных залов музея содержит много экспонатов, связанных с Домиником Ларри.
— Тогда это должно быть там, — вырвалось у Энцо.
— Что — это?
Он неопределенно поводил рукой:
— Ну, подсказка, не знаю, что-нибудь, способное привести нас к останкам Гейяра.
— Вы думаете, там хранятся его кости? — ужаснулась Николь.
— Не исключено.
— Но как же его туда пронесли? Где положили? Разве простое дело спрятать в музее мертвеца?
Но Энцо был во власти вдохновения.
— Погоди. В середине девяностых музей несколько лет был закрыт на ремонт. Я помню — часто ходил мимо. Там развели настоящую стройку. Идеальная обстановка, чтобы спрятать тело. — Он отнял от щеки полотенце со льдом и подхватил пиджак. — Поехали.
— Куда?
— В Тулузу.
— Когда?
— Сейчас, разумеется.
— На чем?
— На моей машине.
— Вам нельзя садиться за руль в таком состоянии!
— Скажи это своему папаше!
— А он и так никогда пьяным не ездит! Мсье Маклеод, я не сяду в машину, если вы поведете!
— Н-да? Ты сама-то водить умеешь?
— Естественно.
— Ну, тогда ты за руль, а я — пассажиром. Будем считать, что так надежнее.
Еще не было и десяти, когда Энцо и Николь вышли из метро на станции «Сен-Киприан» и направились по улице Республики к реке. Машину они оставили на втором уровне подземной парковки под площадью Капитолия, огромной мощеной пешеходной зоны, ограниченной красивейшим зданием городской ратуши с восточной стороны и длинной галереей крытых лавочек — с западной. Хотя университеты были закрыты на лето, Тулуза оставалась городом молодых, где бурлила жизнь. На каждом углу работали бистро, кафе и бутики, на улицах было множество детей на велосипедах и роликовых коньках. Местные жители прозвали медицинский музей «Розовой виллой» из-за соответствующего оттенка кирпичей. Крыши домов с отлогими скатами были крыты римской черепицей в средиземноморском стиле — Средиземное море находилось в двух часах езды отсюда. Энцо предпочитал сельскую местность, но если бы ему пришлось навсегда поселиться в городе, выбрал бы Тулузу.
Кирпичные дома на длинной и узкой улице Республики кое-где были оштукатурены и покрашены в зеленый, розовый или персиковый цвета с серыми, темно-коричневыми или фисташковыми ставнями-жалюзи. Здесь был центр Латинского квартала Тулузы, отличавшейся большой популяцией иммигрантов, в основном из бывших французских колоний.
Больница Сен-Жак стояла над кромкой реки — стены бетонных подвалов уходили в зеленую мутную воду ленивой Гаронны — и представляла собой комплекс четырехэтажных зданий, выстроенных с трех сторон больничного сада, имевшего форму вытянутого прямоугольника. От входа на углу улиц Вигьери и Республики аллея вела к западному крылу средневекового здания бывшей больницы и к маленькой парковке возле больничного сада. На стене рядом с открытой стеклянной дверью красовалась табличка «Центральная больница Сен-Жак», обрамленная справа и слева двумя большими ракушками. С плаката, прикрепленного у входа в музей, на Энцо взирал человек, очень похожий на Роберта Бернса. Это и был Доминик Ларри.
На каменном подоконнике открытого окна рядом со входом сидел охранник в униформе и смотрел на приближающуюся колоритную парочку.
— Мы ищем музей, — начал Энцо.
— Закрыто, — ответил охранник.
— Что? — Энцо не поверил своим ушам и взглянул на часы — в это время музей должен работать!
— Закрыто по понедельникам и вторникам, открыто в другие дни с часа до шести.
Энцо выругался. Сегодня понедельник, а они не подумали проверить часы работы музея. Неужели придется торчать в Тулузе целых два дня?
Тут на сцену вышла Николь: отбросив за спину роскошные темные волосы, она пустила в ход свои чары. Энцо и не подозревал, что девушка так хорошо умеет флиртовать. Папаша Лафей помер бы со стыда при виде доченькиных фокусов.
— Мы ехали в такую даль, — ворковала она, строя глазки охраннику. — Ведь вы же можете пустить нас в музей?
Взгляд музейного стража не отрывался от роскошных подрагивающих грудей, но все же он справился с собой и посмотрел Николь в лицо:
— Нет, не могу.
В ответе прозвучало явное удовольствие оттого, что он в состоянии утереть нос соблазнительной крепкотелой девице.
— Пошли. — Энцо подхватил под локоть обиженную Николь и повел прочь. Какие ее годы, еще навидается очарованных охранников.
Решив вернуться на площадь Капитолия, у Нового моста они повернули налево. На другом берегу виднелись верхушки зданий старого центра города, возвышавшихся над многоэтажными домами и правительственными учреждениями, — путаница башенок и колоколен, причудливая смесь европейской и североафриканской архитектуры, которая как-то очень естественно сочеталась в космополитичной Тулузе. У причала покачивались круизные туристические катера. На узкой полоске травы какой-то растафарианин[30] в черной футболке и тренировочных штанах занимался карате под безразличным взглядом своей старой эльзасской овчарки. Многие бегали трусцой по пешеходной дорожке вдоль реки, торопясь закруглиться до дневной жары.
Больница Сен-Жак теперь была слева от них. Садик в центре окружали ухоженные лаймовые деревья, газон отделяла низкая живая изгородь, а колонны кустов, подстриженных в форме яйца, обрамляли скамейки, образуя травянистую улицу, уходящую в глубь сада. Но Энцо не смотрел на прелестный уголок, не желая мириться с неудачей. Так далеко продвинуться в раскрытии тайны, быть в полушаге от разгадки — и столкнуться с препятствием в виде идиотского расписания работы музея! Он не представлял, как провести ближайшие сорок восемь часов. И не слушал Николь, весьма серьезно призывавшую его следить за своим здоровьем. Сегодня он не позавтракал, говорила она, зато слишком много выпил и уже староват для потасовок. Отключиться от ее трескотни было трудно. Помоги, Боже, тому, кто на ней женится! Вот уж действительно — «На тебе полцарства и денег на лекарства». Хотя этого смельчака все же ждет пара отличных утешений… Он почувствовал, как его тянут за рукав, и в сердцах спросил, отнимая руку:
— Ну?
— Что это? — показала Николь.
Энцо посмотрел, подавив раздражение по поводу тщательно вылизанного сада. У здешнего садовника, должно быть, только и света в окошке, что любимая работа.
— Больничный сад, черт бы его подрал!
— Нет, дальше, за кустами?
Приглядевшись, в самом центре лужайки Энцо увидел некое сооружение, напоминавшее гигантское белое блюдце. Он похлопал себя по карманам в поисках очков, но вспомнил, что в спешке оставил их на столе в гостиной.
— Понятия не имею.
— По-моему, это смахивает на гигантскую морскую раковину.
— Что? — Энцо прищурился. — А ну пошли посмотрим.
Они вернулись ко входу. При виде знакомой парочки у охранника подозрительно сузились глаза.
— По-прежнему закрыто.
Они прошли мимо него в ворота.
— Эй, вы куда?
— Погулять по саду. Есть возражения?
Цветущие розовые кусты окаймляли усыпанную гравием дорожку, обходившую лужайку. Когда они углубились в сад, стало ясно, что глаза не подвели Николь: в центре круглой полянки красовалась огромная бетонная ракушка около двух метров в диаметре, до половины наполненная зеленоватой морской водой. Из середины чаши, покрытой коричневым налетом, торчала ржавая трубка.
— Это фонтан! — сказала Николь. — В форме раковины святого Иакова!
Судя по всему, фонтан давно не работал.
Энцо смотрел на него во все глаза. Идеально правильная ракушка, исчерченная выпуклыми продольными линиями и выгнутая чашей, чтобы удерживать воду, — способность, которую веками так ценили пилигримы.
— Это здесь… — сдавленно прошептал Энцо и откашлялся.
— Что — здесь?
— Он должен лежать внизу, под раковиной.
Николь сморщила нос:
— Вы правда так считаете?
— А больше негде. Расследование привело нас на это место, Николь, все подсказки указывают сюда, иначе почему мы здесь стоим? Убийце явно был известен план реконструкции больницы — наверняка в проектном бюро не делали из этого тайны. Он знал, где установят фонтан в виде раковины, и похоронил останки прямо под ним. Здесь несколько лет назад шла настоящая стройка, все было перекопано.
Николь недоуменно посмотрела на фонтан:
— И как мы это проверим?
— Полиции придется снять чашу экскаватором.
Монотонный громкий гул машин, проносящихся с обеих сторон канала дю Миди, доносился из-за частой шеренги затенявших дорогу пыльных деревьев. Главное полицейское управление находилось на углу бульвара Амбушюр и улицы Шосса. Не успела Николь устроиться на террасе кафе «Ле Зазу» на улице Францисканцев, как увидела Энцо, яростно шагающего с побагровевшим не то от жары, не то от напряжения лицом. Вне себя от возмущения, он плюхнулся на скрипнувший стул:
— Негодяи!
— Что случилось?
— Меня сочли сумасшедшим. Дежурный даже к начальству не пропустил!
— И что вы намерены делать?
— Выпить, — махнул он официанту.
Николь понизила голос:
— Вам не кажется, что в вас уже достаточно алкоголя, мсье Маклеод? Так недолго и до обезвоживания.
Подошел официант:
— Мсье?
— Две лимонных перье, — твердо сказала Николь, прежде чем Маклеод успел открыть рот.
Энцо взвился:
— Послушай, ты собралась мной руководить? Решила поиграть в мамаши?
— Нечего на мне срываться, — спокойно произнесла девушка. — Не моя вина, что вас не приняли всерьез. — Она критически смерила его взглядом: — Может, все вышло бы иначе, если бы вы не выглядели как бродяга.
Стиснув зубы, Энцо уставился на древнюю кирпичную кладку францисканской церкви напротив. Официант принес напитки, положив счет под бокал Энцо. Взглянув на него, тот поморщился:
— Ого! Спиртное обошлось бы дешевле!
Николь налила газированной минералки в два бокала.
— Так что вы намерены делать?
Энцо отпил глоток лимонной перье и вместе с пузырьками газа, защекотавшего ноздри, ощутил неожиданный прилив вдохновения.
— Позвоню старому школьному другу.
— А кто он?
Энцо осушил бокал и поднялся на ноги, бросив на стол несколько монет.
— Допивай и пошли. Мы возвращаемся в Кагор.
Толкнув тяжелую створку кованых железных ворот, Энцо вошел в мощенный булыжником двор, с трех сторон окруженный высокими казенными зданиями департамента округа с островерхими крышами, крытыми серой черепицей. Миновав дверь под аркой, Энцо, следуя указателю «accueil»,[31] прошел к стойке.
— Мне нужно переговорить с префектом, — сказал он молоденькой секретарше.
— У вас назначена встреча, мсье?
— Скажите ему, что Энцо Маклеод просит срочно его принять.
Кабинет префекта Верна находился на первом этаже — просторное помещение с тремя высокими окнами во двор. Одна стена задрапирована большим французским флагом, другие увешаны фотографиями префекта с президентом, премьер-министром, министром иностранных дел и министром юстиции Франции. Стол префекта был огромен — сидя на рабочем месте, Верн словно уменьшался в размерах. Солнечные лучи золотили блестевший дорогим лаком паркет, косо освещая старинный шезлонг и два кресла в стиле Людовика XIV, расставленные вокруг низкого столика.
Префект поднялся навстречу Энцо и пожал ему руку.
— Секретари префектуры не привыкли к визитам столь сомнительных типов, — пошутил он. — Что за срочность? — Указав на одно из кресел, он уселся в другое, положив руки на колени и переплетя пальцы. Энцо остался стоять.
— Я знаю, где зарыты останки Гейяра.
Префект Верн по-птичьи склонил голову набок и приподнял бровь:
— Неужели?
— Но мне требуется твоя помощь, чтобы это доказать.
— Все чуднее и чуднее.
— Мне нужно, чтобы тулузская полиция сняла фонтан в саду больницы Сен-Жак и перекопала под ним экскаватором. Меня они не слушают.
— Неудивительно, — хмыкнул префект.
— Но если распоряжение поступит от префекта Тулузы, им придется взять под козырек, верно?
— С какой стати префекту отдавать такое распоряжение?
— Ты его попросишь.
Верн серьезно посмотрел на Энцо:
— Отчего ты решил, что он меня послушает?
— Он почти наверняка тоже выпускник Национальной школы управления, а вы, «енархи», всегда помогаете друг другу. Ты — мне, я — тебе. Ты ведь знаком с префектом Гаронны?
— Разумеется, — Верн начал крутить большими пальцами. — Мне все же непонятно, с какой стати я должен его просить.
— Потому что тебя прошу я.
— И я должен выполнить твою просьбу, поскольку…
— Поскольку ты поспорил, — сказал Энцо, — будто я не смогу выяснить, что произошло с Жаком Гейяром и почему. Кстати, похоже, вся Франция в курсе нашего пари?
Префект Верн слегка пожал плечами:
— Такие слухи распространяются с нереальной быстротой.
— Так вот, если ты откажешься сотрудничать, некоторые люди и особенно пресса могут истолковать это как… ну, не слишком честное поведение с целью не платить в случае проигрыша.
Смешливые морщинки вокруг глаз префекта чуть расслабились, а губы, напротив, сжались.
— Маклеод, у тебя в роду итальянцев не было?
— Мать — итальянка.
— Его фамилия, случайно, не Макьявелли?
В ярчайшем свете дуговых электроламп розовое кирпичное здание средневековой больницы резко выделялось на фоне ночного неба. На мосту собралась толпа сгоравших от любопытства зевак: никто не знал, почему в больничный сад съехались несколько десятков полицейских машин, а белые фургоны принадлежат научно-техническому подразделению полиции. И уж конечно, люди не догадывались, что делается за парусиновым забором, которым обнесли фонтан. Но все видели: возле музея что-то происходит.
Гусеничный подъемный кран в центре изуродованной лужайки казался исполином-силачом, воздевшим к ночным небесам огромную подрагивающую руку. Трос натянулся и заскрипел, когда массивная бетонная чаша-раковина закачалась в воздухе — муниципальный водопроводчик заранее отсоединил трубы и перекрыл воду.
Мужчины в белых спецкостюмах «Тивек» бродили по лужайке, как призраки, руководя изматывающе медленным процессом раскопок, готовые остановить экскаватор при первом намеке на находку, когда придется удалять сухую рыхлую землю по пылинке.
За полицейским барьером рядом с Энцо стоял Раффин, подняв ворот пиджака — вечер выдался прохладным, — и, глубоко засунув руки в карманы, взирал на происходящее с профессиональным бесстрастием. После звонка Энцо он вылетел в Тулузу первым же рейсом, спросив лишь: «Вы уверены?» Маклеод ответил: «На девяносто девять процентов», — и Раффин бросил: «Еду». Когда Энцо представил ему Николь, в глазах журналиста мелькнуло любопытство, но от комментариев он воздержался.
Энцо посмотрел на бетонную ракушку, покачивающуюся над головами. В свете дуговых ламп впечатление создавалось почти нереальное — раковина словно плыла по воздуху. Нервы были натянуты от ожидания, волнения и дурных предчувствий. Что, если он ошибся? Что, если под фонтаном ничего не окажется? Беспокойство многократно возросло при появлении в саду начальника полиции, плотного, спортивного вида мужчины с длинными баками; форменная куртка была узковата ему в плечах. Он жевал спичку, сдвинув ее в угол рта; козырек фуражки затенял глаза. Отведя Энцо в сторону, он сказал ему на ухо, чтобы перекрыть шум работающего крана:
— Если мы зря сюда приперлись и сковырнули фонтан, мсье, я вас в порошок сотру, будь у вас хоть министры в приятелях.
Очевидно, шефу полиции очень не нравилось получать приказы сверху.
Энцо смотрел, как французский коп небрежной походкой отошел к группе полицейских, наблюдавших за раскопками. Во рту пересохло. Уже целый час Маклеод мечтал о бутылке воды.
Раздался громкий крик, и ковш замер в воздухе. Один из белых призраков поднял руку, и экскаватор, дернувшись, отполз от ямы задним ходом. С ковша сеялись песок и пыль. «Привидения» дружно полезли в двухметровую яму. Энцо, Раффин и Николь подошли ближе. Судмедэксперты начали тонким слоем снимать землю с металлического ящика, лежавшего в земле под углом. Дуговые лампы перенесли ближе к краю. Водитель экскаватора заглушил мотор. Стало неестественно тихо. В ночном воздухе отчетливо слышалось дыхание собравшихся и шорох лопаты.
На расчистку ушло почти пятнадцать минут. На свет извлекли жестяной ящик цвета хаки, копию найденного под площадью Италии, потертый, поцарапанный и более ржавый, чем его собрат. Все стоявшие вокруг ямы задержали дыхание, когда один из судебных экспертов медленно отодвинул защелки и поднял крышку. В ярком электрическом свете показались две скелетированные руки, лежавшие сверху; под ними были еще какие-то предметы, разглядеть которые не удалось.
В яму со всеми предосторожностями спустили полицейского фотографа, который заснял найденный ящик в закрытом и открытом виде, а затем им занялся начальник белых призраков, перебирая содержимое ловкими пальцами, обтянутыми латексом.
— Две человеческие руки, — сообщил он из ямы. — Лучевые и локтевые кости повреждены. Головки плеча аккуратно вычленены из плечевых суставов, но и здесь на костях имеются повреждения.
Затем он смахнул пыль и плесень с прямоугольного деревянного ящичка.
— Подарочная упаковка компании «Моэ и Шандон». — Невольное удивление, чуть изменившее беспристрастные интонации судебного эксперта, подчеркнуло странность находки. Крышка сдвинулась в пазах, и все увидели, что ящик плотно набит тонкой упаковочной деревянной стружкой, а в середине лежит бутылка шампанского. — «Дом Периньон» тысяча девятьсот девяностого года, неоткрытая. — В голосе эксперта появилось легкое недоумение.
Задвинув крышку, он поднял литое оловянное распятие сантиметров пятнадцати в длину, перевернул его и внимательно осмотрел заднюю поверхность.
— Здесь какая-то надпись. — Он вынул маленькую лупу. — Дата. Первое апреля. — Он поднял голову, изумленно глядя на лица склонившихся к яме людей: — Это что, шутка?
— А разве кто-нибудь смеется? — мрачно уточнил начальник полиции.
Судмедэксперт положил распятие на дно сундука и взял маленький круглый предмет, похожий на бронзовую монету.
— Значок, — резюмировал он, повертев находку. — С рельефным изображением двух всадников на одной лошади. По периметру надпись «Siglium Militum Xpisti», — прочитал он через лупу. — Латынь, наверное. Не знаю, что означает. — Положив значок в сундук, он поднял большой кругляш, оказавшийся металлической бляхой с гравировкой «Утопия». — Похоже на собачий жетон.
Эксперт взял в руки последний предмет из сундука. Это оказалась новая кость.
— Не от рук, — сообщил он. — И слишком короткая для ноги. Не могу идентифицировать. — В замешательстве он посмотрел вверх: — Господи Иисусе, что все это значит?
Энцо знал ответ. Он смотрел в яму, напрягая глаза, силясь получше разглядеть содержимое ящика, не сомневаясь, что это новые элементы дьявольской головоломки, мрачной разновидности охоты за сокровищами — поисков разрозненных останков убитого человека.
Они ехали по улице Президента Вильсона к площади Трокадеро. Левый берег реки ушел вниз и пропал, виднелась только Эйфелева башня. Вблизи она выглядела очень массивной; ажурная стальная конструкция, которую ни с чем не спутаешь, словно пронзала вечернее небо. На площади Прав человека собралась толпа — поглазеть на антикитайскую демонстрацию, устроенную экстремальной религиозной группировкой «Фалун Гун», лидер которой всерьез называл себя пришельцем из космоса. Интересно, где он припарковал свою летающую тарелку?
В кафе вокруг площади Трокадеро кипела работа. В «Карет» стояла очередь: люди непременно хотели столик на веранде. В конце концов, это Шестнадцатый округ, здесь есть на что посмотреть. Можно и подождать с любимой ши-тцу[32] под мышкой.
Энцо будто утратил способность к восприятию — от него упорно ускользал смысл предметов, найденных в тулузском ящике. Правда, он и пяти минут не имел на размышления. Они с Раффином и Николь большую часть ночи провели на допросе в полиции, а утром его вызвали в Париж к Garde des Sceaux — министру юстиции, буквально — хранителю печатей, которому подчиняются две системы — полицейская и судебная, — это один из самых влиятельных и престижных постов в правительстве. Энцо предположил, что министру вздумалось поздравить его с успехом проведенного расследования, Раффин держался более циничного мнения.
— Они хотят отстранить тебя от дела.
— Если бы речь шла о моем отстранении, министр вызвала бы меня к себе в кабинет, а не пригласила домой на ужин.
Раффин покачал головой:
— Вызови она тебя в офис, дело примет официальный оборот, и ты побежишь от здания Министерства юстиции с криком «Укрывательство!». А ужин в домашней обстановке означает, что все приватно, попросту. Министерша воззовет к твоему чувству долга и настойчиво попросит — а не прикажет — прекратить расследование.
— Но почему? Что правительству скрывать?
— Они же сели в лужу! Десять лет назад исчез главный советник премьер-министра, и никто не смог объяснить, куда он делся. Газеты только об этом и кричали. Постепенно событие отошло на второй план, оставшись загадкой. С неопределенностью можно жить сколь угодно долго. А ты доказал, что он был убит, и не просто убит, но расчленен, а останки захоронены по всей Франции. Теперь люди захотят узнать причину. В прессе уже подняли эту тему. От моей статьи в завтрашней «Либерасьон» членов правительства пробьет холодный пот. Во всех передовицах будут спрашивать, почему при всей своей технической оснащенности полиция и правительство десять лет не могли разгадать тайну исчезновения Гейяра, а профессор биологии из Тулузы справился с этим за неделю, — ухмыльнулся Раффин. — Говорю тебе, Энцо, в Елисейском дворце тебя смешают с грязью.
— Ну что ж, по крайней мере место роскошное, — пожал плечами Маклеод.
Машина свернула на улицу Жоржа Манделя. Тенистая аллея между двумя полосами дороги носила имя Марии Каллас. Раффин подъехал к солидному дому тридцать три, напротив которого когда-то жила оперная дива. Энцо неловко выбрался из салона — его тяготили официальный костюм, белоснежная рубашка и новый галстук. Вечер после жаркого дня был мягким и теплым. Подростки с воплями катались на роликах. Молодая парочка обнималась и целовалась на глазах у прохожих. Велосипедист с маленькой пассажиркой на багажнике неторопливо крутил педали. Малышка обернулась и с любопытством уставилась на Энцо круглыми глазками.
Потянувшись закрыть пассажирскую дверцу, Раффин сказал:
— Не позволяй себя запугать. И дай мне знать о результатах.
Энцо проводил взглядом машину, уехавшую в направлении Трокадеро, и повернулся к пятиэтажному дому из бледного камня, добытого в парижских катакомбах. Внутренний дворик отражал и усиливал голоса, доносившиеся из открытых окон квартиры на первом этаже. Энцо видел фигуры в смокингах и вечерних платьях, расхаживавшие по просторной зале с узкими бокалами шампанского в руках. Но ему было не сюда. Он нажал кнопку интеркома. Через несколько секунд послышался женский голос:
— Энцо Маклеод к мадам Мари Окуан.
Раздался щелчок — открылся электронный замок входной двери. Маклеод пересек мозаичный пол, между мраморных колонн подошел к лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. Министр юстиции Франции жила на третьем этаже.
Хозяйка сама открыла дверь. Энцо много раз видел ее по телевизору и всегда считал привлекательной женщиной. В жизни она оказалась еще красивее. Мари Окуан было не больше сорока пяти — слишком молода, чтобы занимать столь ответственный пост. Длинные черные волосы падали на плечи, редкая филированная челка красиво обрамляла тонкое моложавое лицо. Полные губы были растянуты в широкой улыбке, а темно-синие глаза сияли непривычным радушием. Она была ниже ростом, чем представлял Энцо, в черном вечернем платье из легкой ткани, подчеркивавшем стройную фигуру, с узким V-образным вырезом, обнажавшим белоснежную кожу шеи, но пристойно заканчивавшимся у маленькой груди.
— Я очень рада, мсье Маклеод, что вы смогли прийти.
«Можно подумать, у меня был выбор», — подумал Энцо.
— Это большая честь для меня, мадам министр.
Она улыбнулась его неловкой вежливости и подала руку, которую Энцо довольно неуклюже пожал.
— Пожалуйста, проходите.
В холле окна с мелким переплетом давали достаточно света. Экзотические деревянные фигурки ручной работы стояли на туалетном столике с мраморной крышкой. Огромный старинный шкаф почти доставал до потолка с лепными карнизами.
— Лионский, — сказала Мари Окуан. — Людовика Четырнадцатого. — Она улыбнулась: — Вы знаете, в Тринадцатом округе есть склад бесценной старинной мебели, где государственные министры могут выбрать обстановку для своих кабинетов, но, к сожалению, дом приходится обставлять за собственные деньги. Весьма обидно, учитывая, что жалованье у нас невелико.
Через двойные двери она провела Энцо в классическую французскую столовую с лепным потолком, мраморным камином и зеркалом в позолоченной раме. На этом Франция заканчивалась и начинался Китай: длинный стол черного лака с восемью стульями и буфеты красного дерева с дверцами, отделанными бамбуком и инкрустированными перламутром, уставленные тщательно подобранными вазами и фарфоровыми фигурками династий Мин и Цин. Керамические драконы разевали пасти по обе стороны cheminée.[33] Яркие коврики устилали паркетный пол, на кремовых стенах висели подлинные китайские свитки с изображением мостов, будд, розоволицых детей. Даже жалюзи были собраны из планок красного дерева в китайском стиле. Красный фонарь разливал над столом мягкий свет. Мелодичные звуки классического китайского оркестра, то резкие, то протяжные, создавали музыкальный фон.
— Я думал, Чайна-таун на левом берегу, — пошутил Маклеод.
Министр улыбнулась:
— Я училась в школе в Китае. Отец был послом в Сингапуре, а затем в Пекине. Я говорю по-китайски и на кантонском диалекте. — Она провела его в смежную гостиную, где двое мужчин и седовласая дама лет шестидесяти поднялись навстречу им из кресел. Более молодой из мужчин выступил вперед и протянул руку. Он был высоким, с редеющими каштановыми волосами, немного моложе Энцо.
— Кристиан Окуан, — представился он.
— Мой муж, — без всякой необходимости поспешила прибавить министр юстиции. — А это судья Жан-Пьер Лелон и его жена Жаклин.
Энцо пожал руку каждому:
— Enchanté.[34]
Молодой человек в белом пиджаке хлопотал у двери. Мари Окуан сделала ему знак.
— Что вы будете пить? Кажется, шотландцы выбирают виски?
— Спасибо, с удовольствием.
— Какую марку предпочитаете?
— «Гленливет», если у вас есть. — Энцо почти не сомневался в отрицательном ответе.
Но министр невозмутимо кивнула официанту и провела Энцо к креслу.
— Судья Лелон — один из лучших juges d’instruction[35] в Париже. Вы знаете, что juge d’instruction?
— Судья, ведущий полицейское расследование.
— Значит, вы знакомы с нашей правовой системой?
— Я живу во Франции двадцать лет, министр.
— О, конечно-конечно! Вы оставили жену и семью в Шотландии, предпочтя Кагор и concubinage[36] с молодой дамой, которая умерла, дав жизнь вашей дочери. Софи, кажется?
Мари Окуан ничуть не скрывала, что о нем специально собирались сведения. Энцо словно холодной водой окатило.
— Да.
— Скажите мне, — подалась вперед министр, отодвинувшись на краешек кресла, — что заставляет мужчину бросать семью и успешную карьеру ради переезда в другую страну, где он преподает биологию в заштатном вузе?
Энцо посмотрел на министра юстиции и решил, что не очень-то она ему и нравится — слишком покровительственно и высокомерно держится.
— На это может сподвигнуть только секс, министр, — ответил он самым серьезным тоном.
Не подавая виду, Маклеод насладился немым шоком — словно в комнату внесли что-то нечистое, а затем Мари Окуан расхохоталась и захлопала в ладоши, как ребенок. На лицах гостей появились вежливые улыбки, хотя присутствующих явно оскорбила вульгарность Энцо.
— Браво, мсье Маклеод, браво. Думаю, мы с вами отлично поладим.
Энцо, напротив, был уверен в обратном. Ему принесли виски. Первый официальный тост подняли за здоровье. Завязалась светская беседа. Кристиан Окуан рассказал, что является директором Сельскохозяйственного банка. Это объясняло, как они смогли себе позволить шкаф Людовика XIV и квартиру на улице Жоржа Манделя. Из газет Энцо знал об отсутствии у четы Окуан детей и заметил, что они не смотрят друг другу в глаза. Язык телодвижений свидетельствовал о непоправимом крахе отношений этой пары, но они оставались вместе, сохраняя лицо. Судья Лелон хранил молчание, настороженно поглядывая на Энцо из-под густых бровей, зато его жена, не закрывая рта, трещала о тяготах подготовки к августовскому переезду в летний коттедж в Бретани. Судья на секунду оторвал взгляд от Энцо, посмотрел на жену и довольно зловеще изрек:
— Пожалуй, в этом году ты прекрасно съездишь одна, Жаки.
Наконец они перешли за стол, устеленный бамбуковыми ковриками, на которых лежали палочки. Принесли жасминовый чай в тонких фарфоровых чашках, и потянулась череда китайских блюд, вовремя подносимых из кухни двумя официантами. Еда оказалась превосходной, и Энцо не заставил себя упрашивать.
Министр юстиции отлично владела искусством вести беседу — задавала умные вопросы, делала тонкие замечания. Выяснив, что Энцо любит музыку, она призналась в своей горячей любви к спелеологии.
— Я часто бываю в ваших краях, — говорила Мари Окуан. — Однажды спускалась по веревке в gouffre[37] в Падираке. — Вино текло рекой. Энцо немного расслабился, и министр не упустила этого момента: — Насколько я знаю, ваша шотландская дочка сейчас работает в Париже?
Он поднял глаза от тарелки, ощущая, как краснеет.
— Да.
— Письменный и устный перевод — перспективная профессия в расширяющейся Европе. У нее практика?
— Да, по-моему.
Министр поставила локти на стол.
— Могу устроить ее на хорошую должность в одном из министерств.
— Вряд ли она захочет.
— Но отчего же? — изумилась Мари Окуан.
— Она не слишком расположена к своему отцу. Думаю, отвергнет любую помощь, как-то связанную со мной.
Министр пожала плечами.
— Глупышка, — бросила она и резко сменила тему: — Так что вы думаете о заседании нового парламента в Эдинбурге?
— Считаю правильным все, что приближает процесс принятия решений к народу.
— Вот как? Некоторые политические обозреватели считают «народ» недостаточно квалифицированным или информированным, чтобы принимать решения.
— О, совсем забыл! — съязвил Энцо. — Вы, французы, полагаете, что государством должна управлять интеллектуальная элита. Президент, премьер и половина кабинета министров во Франции традиционно заканчивают Национальную школу управления — ЕНА. «Енархи», так вы себя называете? Префекты провинций, руководящие упомянутым необразованным простонародьем, тоже назначаются вами, а не избираются жителями, верно?
Министр осталась невозмутимой.
— Интересная точка зрения, мсье Маклеод. Позвольте обратить ваше внимание, что, согласно вашим же меркам, половина членов правительства не являются выпускниками ЕНА. А «енархи» попадают в органы власти благодаря своим способностям и служебному соответствию.
Обед подходил к концу, и Энцо чувствовал, что с него достаточно. Вино придало ему смелости, усталость подточила терпение. Он смял салфетку и бросил ее на стол.
— Министр, почему я здесь?
Глаза Мари Окуан сделали почти неуловимое движение в направлении мужа. Тот немедленно поднялся на ноги:
— Жаклин, я нашел те гравюры. Пойдемте в кабинет, выбирайте, какие захотите. А потом мы присоединимся к остальным за кофе с ликером.
— Конечно. — Мадам Лелон поднялась из-за стола с застывшей любезной улыбкой.
— Извините нас, — произнес Кристиан.
Когда они вышли, Энцо оказался наедине с Мари Окуан и сидевшим напротив судьей Лелоном. Неожиданно для себя Маклеод ощутил груз неясной ответственности.
— Готовы результаты экспертизы ДНК рук, найденных в Тулузе, — произнесла министр. — Это действительно останки Жака Гейяра.
— Я в этом не сомневался.
— Осталось дождаться отчета патологоанатома.
— А он вряд ли много вам скажет. Разве что напишет: повреждения в виде зарубок и бороздок на костях возникли, когда Гейяр пытался закрыться руками от ножей убийц.
— Убийц? — переспросил судья. — Почему не убийцы?
— Слишком много повреждений на обеих руках. Либо нападал настоящий безумец, либо убийц было несколько.
Мари Окуан задумалась.
— Почему вы думаете, что убийца или убийцы оставили подсказки, которые приведут к следующей части тела?
— Как все это странно, не правда ли? — сказал судья, прежде чем Энцо успел ответить. Он был явно заинтригован. — Обнаружение одной части тела обязательно приведет к остальным.
— Это если разгадать подсказки, — поправил Энцо. — Но по-моему, совершенно ясно — убийцы не рассчитывали, что череп или фрагменты останков будут найдены.
— Это несколько подрывает вашу теорию, Жан-Пьер, — взглянув на судью, сказала министр. Сложив руки на столе, она пристально смотрела на Энцо темно-синими глазами без тени теплоты и любезности. — Мсье Маклеод, от имени правительства и полиции я хочу поблагодарить вас за проделанную работу по расследованию убийства Жака Гейяра. Ваша помощь была для нас весьма ценной, и завтра на пресс-конференции я публично объявлю вам благодарность… — Она сделала паузу.
— Но?..
— Теперь, когда обстоятельства убийства попали в сферу нашего внимания, я поручила расследование особой следственной бригаде под руководством судьи Лелона. — Энцо взглянул на судью, сидевшего с самым бесстрастным видом. — Ваша помощь нам больше не нужна.
— Более того, — добавил Лелон, — если вы попытаетесь участвовать в дальнейшем расследовании, это будет расценено как вмешательство в дела полиции.
— Хотя, разумеется, учитывая ваше знакомство с делом, любые ваши логические выводы будут выслушаны с благодарностью, — быстро добавила Мари Окуан и сладко улыбнулась. Долгая пауза повисла над столом, освещенным мягким светом красного фонаря. — Итак?
— Что — итак?
Судья раздельно произнес, подчеркивая каждое слово:
— У вас есть какие-либо соображения по делу Гейяра?
— Нет, — ответил Энцо, думая, что из Раффина мог бы выйти неплохой пророк.
— Вот и хорошо. — Покончив с делами, Мари Окуан уселась поудобнее и позвонила в стоявший на столе колокольчик. — Теперь можно выпить кофе.
Опустившись на сиденье такси, Энцо стянул галстук, затолкал его в карман, расстегнул две верхние пуговицы на рубашке и глубоко вдохнул. Время близилось к полуночи, но камни постепенно отдавали дневное тепло и воздух был тяжелым от влаги и городского смога. Ночь накрыла город жарким, душным одеялом. Мимо проплывали уличные фонари, пронзавшие темноту конусами света, похожими на бесплотных обитателей иного мира. Собственный мир Энцо, исполненный замешательства, гнева, растерянности, странно съежился до размеров занимаемого в такси места. Да будь он проклят, если откажется от расследования ради того, чтобы избавить правительство и полицию от необходимости краснеть в неловкой ситуации! Они ничего не раскрыли за десять лет. Какая гарантия, что сейчас у них что-то получится? Или они надеются, что Гейяра вновь забудут? Однако Энцо понимал, насколько трудно продолжать работу вопреки воле властей. Вмешательство в официальные дела полиции — слова судьи Лелона до сих пор звучали в ушах. Предупреждение было как нельзя более ясным.
Такси проехало по мосту Согласия. Восточная часть бульвара Сен-Жермен опустела. Энцо мрачно смотрел на закрытые магазины со спущенными жалюзи, темные окна квартир. Когда они проезжали перекресток бульвара Распай, он увидел впереди огни Шестого округа. Кафе еще работали — припозднившиеся посетители только начали выходить из баров и пивных. Энцо ясно представил, почти уловил эхо их голосов и смеха, мечущееся в узких улочках вокруг его дома, и понял, что не хочет сейчас этого слышать. Повинуясь импульсу, он попросил таксиста отвезти его на остров Святого Людовика и вышел на улице Двух мостов.
Он постоял, глядя вслед уезжавшему такси. Улица была пуста. Кафе на углу, где он сидел, дожидаясь Кирсти, закрылось; в ресторане, где он пообедал, шла уборка. Стоя на тротуаре, Энцо соображал, что, собственно, здесь делает. Перейдя улицу, он встал так, чтобы видеть вход в ее двор. Дома на этой стороне недавно подновили. Над его головой между первым и вторым этажами висела табличка «Продажа». Задрав голову к мансардам на той стороне улицы, он гадал, куда выходят окна дочери. Кое-где горел свет. Может, она еще не спит? Думает ли Кирсти иногда об отце без гнева? Сам Энцо лишился отца в юном возрасте и хорошо знал, каково это.
Что привело его сюда, неодолимо притянуло, как мотылька на огонь? Чувство вины? Сознание, что он, положа руку на сердце, немало постарался, чтобы старшая дочь его возненавидела? Он знал — ему некого винить, кроме себя. Маклеод досадливо вздохнул — глупая затея. Сунув руки в карманы, он побрел к улице Сен-Луи-ан-Лиль, откуда до дома было пятнадцать минут небыстрой ходьбы. В это время из-за угла вынырнуло такси и остановилось у входа в дом Кирсти. Из машины выбралась молодая пара. Машина ждала, не выключая мотора. У девушки были длинные каштановые волосы, забранные в небрежный узел; звук ее смеха резанул Энцо даже спустя столько лет. Он попятился, спрятавшись в кстати подвернувшейся дверной нише, и смотрел, как парень, взяв ее лицо ладонями, о чем-то пылко говорил, а затем нежно притянул к себе и поцеловал. Они обнялись и снова обменялись поцелуем — долгим, чересчур долгим. Энцо смотрел, не в силах вздохнуть. Парень что-то сказал, оба засмеялись. Девушка была счастлива. Энцо отдал бы все, что угодно, лишь бы быть причастным к этой радости. Молодой человек сел в такси. Кирсти долго махала вслед машине, умчавшейся к мосту Де-ля-Турнель, потом мельком оглянулась — Энцо плотнее вжался в тень, — набрала код и исчезла за дверью, поглотившей ее, словно черная пасть.
Маклеод простоял в темноте минут десять. После всех страданий, которые он причинил дочери, она по-прежнему способна смеяться и быть счастливой. У него нет права вновь делать ее несчастной. Стремление помириться было продиктованной эгоизмом попыткой изгнать демона вины, преследовавшего его все эти годы. Оставить семью, лишить девочку отца, которого она обожала, его тоже побудил в первую очередь эгоизм.
Стоя у чужой двери, не в силах позабыть счастливый смех дочери, Энцо принял решение не беспокоить ее больше. Она не хочет его знать. Это ей решать. Когда-то у него уже был шанс, и он ее предал. Самое меньшее, что он мог сделать сейчас, — оставить Кирсти в покое, освободив от себя и от воспоминаний. От прошлого, которое им обоим надлежит отпустить, и жить дальше.
Выйдя из тени, он перешел на другую сторону и повернул налево, на Сен-Луи-ан-Лиль, освещенную витринами магазинов. Черные провалы в спящих жилых домах вызывали неприятное чувство, словно отсутствующие зубы в ровной улыбке. Здесь, в самом центре города, было странно тихо. Отдаленный шум транспорта едва доносился. Улица была совершенно пуста. Пивная «Сен-Луи» закрылась, столики и стулья, составленные в высокие башни, ночевали на тротуаре под полотняными навесами. Он слышал эхо собственных шагов, отражавшееся от стен домов по обе стороны Сен-Луи; каждый шаг отягощало осознание обреченности.
Но эхо казалось странным — несинхронным. За ним кто-то шел. Резко остановившись, Маклеод обернулся, но никого не увидел. Эхо тоже стихло. Может, такой здесь акустический эффект? Энцо двинулся дальше и тут же вновь услышал за собой шаги. Резко оглянувшись, он успел заметить движение в темном дверном проеме, ведущем во внутренний двор. И снова странные шаги оборвались. Кто так поспешно юркнул в темноту? Во рту у Энцо пересохло, и он почувствовал, как сильно бьется сердце. Значит, он испугался, хотя и не вполне понимал, чего ему бояться. Ну, идет кто-то следом, не желая быть узнанным…
Он пошел быстрее, направляясь к пивной «Сен-Луи». И снова эхом зазвучали чужие шаги. Покосившись через плечо, он увидел идущего следом мужчину. Их разделяло метров двадцать. Он уже не скрывался, стараясь не отстать. Энцо перешел на бег и обогнул ремонтные леса, сойдя с тротуара. Он думал, что преследователь побежит за ним, и украдкой покосился назад, но леса закрывали обзор. У Ла Шомьер-ан-Лиль он повернул налево, выбежав из темноты узкой улицы на ярко освещенный широкий мост Сен-Луи, ведущий на остров Сите, к залитым светом башням Нотр-Дама.
Если он хотел встретить здесь людей, то его ждало разочарование. На мосту не было ни души, а на улице, с которой он только что свернул, уже слышались шаги.
Он дошел до половины моста, когда увидел второго преследователя. Крепкого сложения незнакомец в темном костюме стоял на его дальнем конце — темный силуэт четко вырисовывался на фоне освещенного собора. Что-то в его позе — слегка расставленные для устойчивости ноги и разведенные руки — насторожило Энцо. Он понял, что мужчина собирается преградить ему дорогу, и резко остановился — в растерянности, запыхавшись от бега. За спиной шаги с улицы Сен-Луи приблизились и резко стихли. Энцо оглянулся. Его преследователь стоял на другом конце моста; было видно, как он хватает ртом тяжелый, влажный ночной воздух. Энцо оказался в ловушке — с моста деваться было некуда. Он в панике огляделся, ожидая, что вот-вот появится такси или из ближайшего бара гурьбой вывалится веселая компания, но все словно вымерло. Не было помощи. Не было спасения. Человек с улицы Сен-Луи двинулся вперед. Вдалеке Энцо видел горящие фары машин, проезжавших по набережной Городской ратуши, но с тем же успехом они могли находиться за миллион миль.
Мощный, густой гудок заставил его вздрогнуть. Обернувшись, он увидел огни приближающегося к мосту речного катера. Вернее, это были две спаренные баржи, которые вел вниз по реке маленький буксир. Тяжело груженные песком, они низко сидели в воде. Энцо отчетливо различал фигуру рулевого в окне рубки. Первая баржа уже проходила под мостом. Песок казался мягким и соблазнительным, высота была метра четыре или пять. Энцо вцепился в перила. В высшей степени безрассудный поступок! Если он промахнется, как минимум переломает ноги о бортик, а то и утонет.
Очевидно, догадавшись, что он задумал, мужчины ускорили шаг. Выбора не оставалось. Вскочив на перила, Энцо секунду балансировал, но, услышав, как один из преследователей что-то кричит, прыгнул вниз. В краткий миг воздушного полета он испытал лишь досаду на абсурдность происходящего. Что он вытворяет, черт побери?
Приземление оказалось намного жестче, чем он ожидал. Колени подогнулись, и Энцо сильно ударился спиной. Слежавшийся песок был чертовски жестким, и от резкого толчка воздух словно вылетел из легких. Через секунду Маклеод пришел в себя и понял, что смотрит на проплывающий вверху мост, не в силах вдохнуть и двинуться с места. Если у преследователей есть пистолеты, он окажется как на ладони, едва баржа выйдет из-под моста.
Он беспомощно лежал на спине, когда над ним вновь появились щедро усыпанное звездами небо и двое мужчин, глядевших на него сверху. Один из них смеялся, другой остался мрачным и даже не улыбнулся. Может, опасность была воображаемой и двое прохожих на мосту Сен-Луи просто возвращались домой после весело проведенного вечера? А он сиганул вниз как сумасшедший. Энцо попытался представить свою реакцию при виде человека, без видимых причин сиганувшего на проходившую под мостом баржу.
Странный паралич легких прошел; со звуком, напоминающим не то кашель, не то отрыжку, они болезненно наполнились воздухом. Преодолевая боль, Энцо поначалу дышал с трудом. Приподняв голову, он увидел, что двое мужчин по-прежнему стоят на мосту, глядя, как баржа огибает северную часть острова Сите. Вспыхнул крошечный огонек — один из его преследователей закурил. Энцо уронил голову на песок и несколько минут лежал неподвижно, ожидая, пока выровняется дыхание и успокоится сердце.
Рулевой, к счастью, не заметил самовольного вторжения — Энцо видел его через стекло рубки. Он курил сигарету и время от времени подносил ко рту большую кружку с кофе. Баржа прошла под четырьмя мостами, миновав оконечность Сите. Впереди открылась широкая гладь Сены. С трудом поднявшись на ноги, Энцо начал кричать и махать руками — ему вовсе не улыбалось прокатиться до Руана.
Проступившее изумление на лице рулевого быстро сменилось гневом, и губы энергично зашевелились. Энцо мог лишь представить себе поток отборной ругани, которой его осыпали, — монотонно гудящий мотор буксира заглушал все звуки. Группа молодых людей, переходившая пешеходный мост Искусств, свесились через перила, с интересом глядя вниз. Мотор переключился на задний ход и взвыл, увеличивая обороты. Баржа замедлила ход и медленно повернула к набережной у моста Сен-Пьер. Оскальзываясь в песке, Энцо кое-как перебрался на другой борт, ближе к берегу. Баржа подошла почти вплотную к парапету. Энцо поручил, так сказать, душу Богу и прыгнул через сужающийся просвет, поскользнувшись на булыжной мостовой и приземлившись на четвереньки. Брюки порвались на правом колене. Поднявшись на ноги, Энцо заметил в прорехе белую кожу и глубокую кровоточащую ссадину. Ободранные ладони больно саднили.
Рулевой высунулся из рубки и на всю реку отвел душу, высказав Энцо все, что думает об идиотах-экстремалах. Маклеод мельком отметил цветистость и выразительность французского языка. Людей на мосту стало заметно больше: около дюжины зевак следили за развитием событий, свесившись с перил. Энцо с досадой отметил — когда решается вопрос жизни и смерти, ни одной души не встретишь, а тут… На другом берегу он различил длинный сумрачный силуэт Лувра, казавшегося меньше в тусклом свете набережной, а над ним — залитый светом купол Института Франции, резко выделявшийся на фоне ночного неба. Оказывается, Маклеод спрыгнул на набережную в двух шагах от своего дома.
Рулевой не унимался. Но что Энцо мог ответить? Что тут было объяснять? Он и не пытался, просто повернулся и кинулся бежать, словно пойманный школьник-прогульщик, по набережной Малаке, оскальзываясь в спешке и оставляя за собой след мелкого песка.
Улица Мазарини огибала Институт Франции. Энцо пробежал без остановки до самого кафе «Ле Балто» на углу улицы Генего. Там он остановился и несколько минут хватал воздух ртом, прислонившись к стене рядом с дверью подъезда, пока не отдышался. Набрав код, он поспешно ступил в безопасный холл.
Войдя, Энцо сразу почуял неладное. Свет не горел. Специальный таймер в подъезде включал лампы ровно настолько, чтобы жильцы успели подняться на очередную площадку и нажать следующий выключатель — это экономило электроэнергию, но сейчас вокруг было темно — хоть глаз выколи. Затаив дыхание, Маклеод вслушивался в темноту. Собственное сердцебиение казалось ему оглушительным, но все-таки он отчетливо расслышал скрип деревянных ступеней — словно снег похрустывал на морозе. А затем наступила тишина. На площадке первого этажа кто-то стоял. Кто-то ждал в темноте. Подстерегал его.
В полной тьме Маклеод бесшумно прошел через холл, напружинив плечи, коснулся ладонью холодных гладких перил и начал подниматься по лестнице, ступая как можно бесшумнее. Тишина в доме была мертвой, пугающей.
На нижней площадке он остановился, вслушался в ясно различимый звук медленного размеренного дыхания и спохватился — если слышит он, слышат и его. На половине лестничного марша он замер и снова послушал. От тусклого света, проникавшего через окно с улицы, темнота казалась еще непрогляднее. Сейчас Энцо уже ничего не различал и до боли напрягал слух, но тот, кто его подстерегал, затаил дыхание. Кто, интересно, может не дышать так долго? Пора перехватывать инициативу. Еще шесть ступенек, и он будет у двери своей квартиры.
Маклеод кинулся вверх, перемахивая через две ступеньки, и был ослеплен тонким лучом света, направленным прямо в глаза. Вскрикнув, он наугад нанес удар, но кулак с размаху врезался в стену, заставив Энцо зашипеть от боли.
Послышалось удивленное восклицание:
— Господи Боже, Энцо, что происходит?
Кружа по площадке как ошпаренный, размахивая ушибленной рукой, вспоминая самые приличные, можно сказать, детские ругательства, Энцо вдруг сообразил, что голос ему знаком. Заслонив глаза ладонью, он увидел испуганное лицо Шарлотты, во все глаза смотревшей на него из полумрака.
— А можно не светить этой штукой мне в лицо? — Когда луч света уперся в пол, Энцо разглядел в руках у гостьи крошечный фонарик-ручку из тех, что носят как брелоки. — Как вы вошли?
— Я запомнила код с того вечера, когда вы приглашали меня на кофе. Свет не горел, но у меня есть карманный фонарик, и я решила подождать вас на лестнице.
Энцо сжимал и разжимал кулак, разминая онемевшие суставы.
— Я не предполагала, что вы попытаетесь напасть на меня, — добавила Шарлотта.
— Я не знал, что это вы, — проворчал Энцо, начиная понимать, что все это выглядит не очень красиво.
— Значит, встретив человека на лестнице, вы сначала бьете его кулаком?
— Мне показалось, кто-то готовится на меня броситься.
— Да как вам такое в голову взбрело?!
— Это уже не первая попытка покушения. — Энцо открыл дверь квартиры и зашарил по стене, нащупывая выключатель.
— Что-о-о?! — засмеялась Шарлотта.
— За мной следили на острове Сен-Луи. По крайней мере мне так показалось.
— А что вы делали на Сен-Луи? У вас же обед с министром юстиции!
— Долго рассказывать.
Войдя в студию, Энцо первым делом налил себе хорошую порцию виски.
— Господи, где вы были? Весь в песке, и брюки порваны! — воскликнула Шарлотта, оглядывая Энцо с головы до ног.
— Я спрыгнул с моста Сен-Луи на проходившую баржу, — признался тот, не глядя гостье в глаза.
— Мне тоже, пожалуй, плесните немного, — кивнула она на бутыль с виски. — И расскажите толком, что случилось.
Энцо кратко изложил события. По мере того как он говорил, собственные страхи уже казались ему абсурдными, а реакция — почти смехотворной. Шарлотта хохотала так, что едва не расплескала виски.
— Это не смешно, — отрезал он. — Те двое явно меня преследовали.
— Но почему?
— Не знаю, — огрызнулся Маклеод. — Может, у меня паранойя. Дело Жака Гейяра вышло из-под моего контроля. Видимо, убийцам не понравилось, как близко я к ним подобрался… — Энцо осекся, охваченный внезапным подозрением. — Откуда вы знаете, что я приглашен на обед к министру юстиции?
— Роже сказал.
— Вот как? А вы не многовато общаетесь для расставшихся любовников?
— Ну, мы же нормально расстались, — возразила Шарлотта и тут же поправилась: — Почти нормально. — Но продолжать не стала. — Так что от вас хотела Мари Окуан?
— Она распорядилась создать специальную группу для расследования убийства Гейяра и ясно дала понять, что моего вмешательства — даже в виде помощи — не потерпит.
— И что вы собираетесь делать?
— Продолжать начатое.
Шарлотта улыбнулась:
— Я так и знала, что вы это скажете. — Она забрала у него бокал с виски. — Снимайте брюки и садитесь на кухонный стол, обработаю вам ссадину.
— Ей-богу, лучшее предложение за сегодняшний вечер. — Энцо сбросил туфли, расстегнул ремень и вышагнул из брюк, после чего уселся на высокий стол-стойку, болтая ногами, второй раз за вечер ощущая себя большим ребенком. Когда-то в Шотландии мать вот так же усаживала его рядом с кухонной раковиной и промывала разбитые коленки, вывалянные в крупном песке.
Шарлотта нашла под раковиной неначатую упаковку губок, а в аптечке какой-то антисептик. Вскипятив чайник, она налила в миску теплой воды, накапала лекарство, окунула губку и начала промывать глубокую ссадину на колене. Защипало так, что Энцо не сдержал крика и дернулся в сторону.
— Не будьте ребенком, — фыркнула Шарлотта. — Вы же не хотите, чтобы рана воспалилась? — Обнаружив в ящике стола бинт, она перевязала Энцо ногу. — Ну вот, может, выживете.
Энцо очень хотелось подольше удержать ее рядом.
— Скажите мне как судебный психиатр: для чего убийце Жака Гейяра оставлять подсказки вместе с захороненными останками?
— Какие подсказки?
— Зашифрованные указания о местонахождении других частей тела.
Шарлотта пожала плечами:
— Не зная подробностей, могу лишь высказать самое общее предположение.
— Какое же?
— Он, она, они… хотят, чтобы их поймали.
— Бред какой-то. Зачем?!
— Ну как же, ведь иначе никто не узнает, какие они умные — совершили убийство и остались безнаказанными. Кстати, убийцы не так уж редко желают быть пойманными, мечтая во всеуслышание заявить о себе.
— Тогда для чего прятать расчлененное тело так, чтобы его никто никогда не нашел?
Шарлотта вздохнула.
— Ну значит, вы лучше знаете.
Кроме острой пульсирующей боли, когда Шарлотта осторожно промывала губкой ободранное колено, Энцо испытал острое наслаждение от прикосновения прохладных, мягких пальцев к своей коже. Закончив, она не убрала руку и не отстранилась — так и стояла, прижимаясь животом к его бедру во время разговора. Маклеод чувствовал запах ее духов, тепло тела сквозь платье. Она подняла голову, и в этот момент их лица оказались очень близко. Ее глаза были как большие черные блюдца, странно мерцавшие, смотревшие полусерьезно-полуиронически. Энцо ощутил тягучий жар в паху и подался вперед поцеловать Шарлотту. К его радостному удивлению, она не уклонилась. Ее губы оказались мягкими и влажными, язык оставлял ощущение сладости. Ладонью Энцо придерживал затылок прелестной женщины, наслаждаясь шелковистостью ее локонов, совершенной формой головы и плавным изгибом шеи. Он ощутил нежную руку на своей груди — кончики пальцев скользнули по коже, поднимаясь к лицу…
А потом все кончилось. Разжав объятия, они долго молча смотрели друг на друга. Наконец Энцо моляще попросил почти шепотом:
— Останься.
Шарлотта покачала головой:
— У меня клиент с самого утра. В другой раз.
— Другого раза может не быть. Завтра я уезжаю в Тулузу.
— Зачем?
— Вызывает президент моего университета. Наверное, хочет наладить меня на выход. — Маклеод попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и не скрыла разочарования.
Университет Поля Сабатье, разбросанный по нелепо огромному кампусу, находился в южном пригороде Тулузы. Сабатье был деканом факультета естественных наук Тулузского университета и лауреатом Нобелевской премии 1912 года в области химии. Энцо часто думал, в какой ужас пришел бы этот великий человек при виде обветшалых корпусов, возведенных в его честь тридцать лет спустя после кончины. Научное учреждение состояло из разномастных, но одинаково безобразных бетонных монстров, разделенных огромными открытыми парковками и неприглядными участками земли с выгоревшей на солнце жесткой травой, превращавшимися зимой в топкую грязь.
От ветхого административного здания аллея, вдоль которой тянулся длинный прямоугольник вонючей позеленевшей воды, вела к открытым газонам, откуда можно было разглядеть классический лицей Бельвю на другой стороне Нарбоннской дороги.
Оставив машину перед административным корпусом, по разбитым ступеням Энцо поднялся ко входу, миновав исписанные граффити колонны, и пошел на второй этаж. Секретарша предложила ему подождать, заверив, что президент сейчас придет. Огромные окна президентского кабинета выходили на лицей Бельвю, чей belle vue[39] портил университет Сабатье. В вестибюле первого этажа болтались студенты летних курсов, вялые, разморенные южной жарой. Президент обходился без кондиционера, поэтому в кабинете стояло настоящее пекло. Энцо вынул из торбы носовой платок и промокнул лоб, сидя перед безбрежным дорогим столом, над которым словно пронесся бумажный шквал с обильными осадками. Рассеянно рассматривая стопки экзаменационных работ, Маклеод заметил очки с двойными линзами в дизайнерской черепаховой оправе — вверху для дали, внизу для чтения. От нечего делать он взял очки — вдруг захотелось посмотреть, пойдет ли ему такая изящная вещица, — нацепил их на нос и попытался разглядеть себя в оконном стекле. В этот момент сзади открылась дверь. Энцо едва успел сдернуть очки с носа и обернулся, убрав руки за спину.
— Маклеод, — сказал президент, протягивая руку.
Энцо, перехватив очки левой рукой, вовремя успел освободить правую и обменялся с начальством крепким рукопожатием, чувствуя, что указательный палец застрял между линзами. Непринужденно сложив руки за спиной, он попробовал высвободить палец, но тот не поддавался.
Президент тяжело плюхнулся в кресло и задумчиво оглядел Энцо:
— Вы ходячая проблема, Маклеод.
— Да, господин президент.
— Садитесь, — махнул тот рукой на стул.
— Спасибо, я постою, — скромно сказал Энцо, безуспешно выдирая палец из дурацкой черепаховой дужки.
— Ну как хотите. — Президент начал шарить по столу, поднимая бумаги и заглядывая под листы. Переносицу прорезали глубокие вертикальные морщины. — Вчера я битых четверть часа разговаривал по телефону с начальником полиции. Не догадываетесь, о чем шла речь?
— Отчего же, догадываюсь.
Президент уставился на Энцо, заподозрив сарказм, но, немного помедлив, снова вернулся к поискам.
— Он твердо заявил, что место профессора биологии в учебной аудитории. Должен признаться, я с ним согласен.
— Да, господин президент.
— Где мои очки, черт побери? — взорвался хозяин кабинета, раздосадованный бесплодностью настольных раскопок. — Я прекрасно помню, что оставил их на столе. Дорогие, как сволочь, и нате вам, куда-то запропастились! — Он взглянул на Энцо: — Вы не видели моих очков?
— Нет, господин президент. — Маклеод сжал очки правой рукой и решительно дернул. Оправа с громким треском переломилась.
Президент недоуменно поднял глаза. Энцо невозмутимо покрутил головой, с хрустом разминая шейные позвонки.
— Как будто мало мне полицейских выволочек, — повысил голос президент, открывая ящик стола. Пока он выкладывал свежую «Либерасьон», Энцо успел сунуть половинки очков в карман пиджака. — Так еще сегодня утром в прессе появилось это! — Он поднял газету и показал ее собеседнику. Энцо не счел нужным изображать внимание — отчет Раффина о тулузской находке он прочел в самолете. — Я знаю, что по специальности вы судебный медик, Маклеод, но здесь вы работаете в другом качестве. Ваша бурная деятельность вызывает нездоровый ажиотаж. Университету такая реклама не нужна. Нам необходимо государственное и частное финансирование, мы не вправе оскорблять политических руководителей страны — это сразу отразится на бюджете. Вы понимаете?
— Да, господин президент, — ответил Энцо, соображая, что делать со сломанными очками, которые, казалось, прожгли дыру в его кармане.
— Я всегда считал вас белой вороной, Маклеод. Вы слишком фамильярны со студентами. Мне докладывали, позволяете себе водить с ними компанию, вместе выпиваете и даже посещаете их вечеринки. Это правда?
— Да, господин президент.
Его визави покачал головой, хлопая себя по карманам:
— Так не пойдет. Никуда не годится. Эдак никакой дисциплины не останется!
— Какие-то проблемы с переводными баллами моих студентов?
— Нет. — Президент раздраженно пожал плечами. — Но не в этом дело!
— А в чем, господин президент?
— А в том, Маклеод, что я требую от вас не играть больше в сыщика и прекратить свои любительские розыски!
— Я в отпуске, господин президент.
— Да, вы в отпуске, Маклеод, — поднялся тот. — Я даже могу отпустить вас насовсем. Хотите?
— Нет, господин президент.
— Значит, мы поняли друг друга? — Он протянул руку в знак того, что разговор окончен.
Энцо пожал начальственную длань:
— Да, господин президент.
Выйдя в приемную, он услышал, как президент кричит своей секретарше:
— Амели! Ты не видела мои очки?
— Нет, господин президент. — Девушка вскочила из-за стола и кинулась помогать боссу в поисках.
Энцо вынул обломки из кармана и бросил в мусорную корзину, нимало не раскаиваясь в своем проступке.
В полдень Маклеод сошел с поезда в Кагоре, подавленный и обескураженный. Уже второй раз ему приказали не лезть в дело Гейяра. К тому же он не выспался, думая о том, что могло бы получиться у них с Шарлоттой. С первой минуты, увидев ее у Раффина, Энцо понял, что второй такой нет. Шарлотта привлекала его, как ни одна женщина после Паскаль. Во рту пересыхало, сердце замирало, исчезала уверенность в себе, как у зеленого юнца. Энцо почти не знал Шарлотту, но чувствовал — это не просто влечение. Вчера, когда они поцеловались, ему безумно захотелось обладать ею и тяжело было принять отказ. Энцо полночи не мог заснуть, прикидывая, когда в следующий раз попадет в Париж и сможет ее увидеть. Единственным слабым утешением являлось то, что Шарлотта сама пришла его навестить.
Маклеод безучастно тащился в плотном потоке приехавших пассажиров, пока не вышел из здания вокзала под полуденное солнце.
Он торопился домой, куда от станции было пятнадцать минут ходьбы, не предполагая, что именно там в его чашу терпения плюхнется последняя капля: на полу в коридоре по-прежнему лежал металлодетектор.
— Софи! — взревел Энцо, но дома никого не оказалось. Где Николь, он не знал. Схватив металлодетектор, Маклеод в бешенстве побежал вниз по лестнице искать свою машину.
Спортклуб Бертрана занимал помещение бывшей зеркальной мастерской на набережной Веррери, недалеко от Нового моста. Высокие окна на фасаде пропускали внутрь много света. При переделке мастерскую разделили на две комнаты — тренажерный зал, заставленный хитроумными массивными станками для накачивания разнообразных мышц, и зал для аэробики и танцев, с пружинящим деревянным полом. Одна из стен была зеркальной, чтобы растолстевшие домохозяйки могли любоваться своими трясущимися складками, сгоняя жир.
Энцо в спортклуб не приходил ни разу, но знал, что днем там занимаются люди в возрасте, а в вечерние часы — подростки. У клуба было припарковано машин двадцать, и Энцо пришлось поискать место, где приткнуть свой автомобиль. С металлоискателем в руках он резко толкнул дверь и вошел. Несколько мужчин и женщин подняли головы от тренажеров и пробормотали невнятное «бонжур». Телевизор на стене включен на полную громкость. В зале стоит кислый запах пота и немытых ног. Через стеклянную перегородку видно, как три десятка женщин от двадцати пяти до шестидесяти пяти выделывают танцевальные па под бесконечную назойливую мелодию с четким ритмом. Занятие вел Бертран, громко выкрикивая название очередного движения. Он был в обтягивающей футболке и спортивных шортах до колен. Энцо привык видеть его в джинсах и рубашках и был почти шокирован прекрасной мускулатурой парня. Бог знает, сколько часов Бертрану пришлось качать мышцы, чтобы вылепить такое тело.
Стоя у входа с металлоискателем в руках, Энцо вдруг растерялся. Не мог же он ворваться в танцзал и замахнуться осточертевшей бандурой на Бертрана? Он решил дождаться окончания занятия, уселся на спортивную скамейку и ждал еще десять минут, слушая оглушительную отупляющую музыку, пока женщины не потянулись в раздевалку, переговариваясь прерывающимися, но довольными и возбужденными голосами.
Поднявшись, Энцо увидел, как Бертран смеется, перекидываясь шутками с группой учениц. При всем своем отвращении к лицевому пирсингу и жестким от геля торчащим прядям с осветленными концами Энцо не мог не признать, что парень хорош собой. Женщины буквально осаждали инструктора — каждая непременно хотела на прощание поцеловать его в щеку. Бертран выглядел довольным, флиртовал и всячески хвалил спортивные успехи дам, однако его улыбка увяла, когда он заметил Энцо и разглядел металлоискатель. Стряхнув с себя поклонниц, он подошел поздороваться, сверкая бриллиантовой серьгой в ноздре, радужно переливавшейся в солнечных лучах. Энцо нехотя тиснул протянутую руку и с силой пихнул в грудь Бертрану металлоискатель. Энцо был выше, но Бертран отличался крепким сложением и развитой мускулатурой. Стычка молодого самца и матерого секача.
— Я не могу положить детектор в спортзале — это опасно…
— Еще бы не опасно. В моем доме этой штуке тоже не место.
— Справедливо. — Бертран повернулся и пошел к дверям. Энцо последовал за ним через парковку к потрепанному белому «ситроену». Бертран открыл багажник и кинул металлоискатель внутрь, а затем повернулся к отцу своей девушки: — Не очень я вам нравлюсь, да, мсье Маклеод?
— Сообразительный, даром что качок.
В карих глазах Бертрана появилась обида.
— Не понимаю, почему вы ко мне так.
— Потому что не хочу, чтобы Софи тратила жизнь на бездельника вроде тебя. Я видел тебя с этими… ученицами. Ты же настоящий… — Энцо секунду подбирал слово, — жиголо! Мерзость какая!
— Мсье Маклеод, — терпеливо начал Бертран. — Эти дамы платят хорошие деньги, чтобы ходить сюда на фитнес. Ничего плохого в том, чтобы вести себя любезно, я не вижу. Это нужно для дела. Что касается женщин, для меня существует только Софи.
— Она еще не женщина, а молоденькая девушка.
— Нет, она женщина, мсье Маклеод! — Терпение Бертрана начинало иссякать. — Она уже не ребенок. Может, вам пора разрешить ей повзрослеть?
— Не указывай мне, как воспитывать мою дочь! — взорвался Энцо. — Двадцать лет я как-то обходился без чужих советов! Если бы не ты, она осталась бы в университете. Софи зачеркнула свое будущее — и ради кого? Ради безмозглого болвана, который головой только ест и с утра до вечера скачет перед толпой потных баб не первой свежести! Какие перспективы у нее с тобой?
Краски сбежали с лица Бертрана. Он смотрел на Энцо, едва сдерживаясь, дрожа от унижения.
— Видите спортзал? — ткнул он пальцем на клуб. — Он мой. Я его с нуля создал, сам заработал на ремонт и материалы. Здесь же ничего не было, заброшенная мастерская! Мой отец умер, когда мне исполнилось четырнадцать, у матери не было денег на колледж, я сам себя обеспечивал. Вкалывал на двух работах, без выходных, в обе смены!
Энцо уже сожалел о своих словах.
— Слушай, — начал он, решив как-то загладить свою резкость. Но Бертран не закончил.
— У меня там на стене висит диплом. Я был лучшим на потоке. Вы знаете, как он мне достался? Десять каторжных месяцев в Центре народного образования и спорта в Тулузе! Я изучал анатомию, физиологию, бухгалтерию, диетологию, развитие мышц. Знаете, сколько у них каждый год заявлений о приеме?
— Нет, — покачал головой Энцо.
— Сотни! А сколько они принимают, знаете? Двадцать. Экзамен по физической подготовке — двадцать подтягиваний на турнике, двадцать выжиманий в упоре, сорок отжиманий на брусьях, двадцать приседаний и столько кругов по стадиону, сколько сможешь за двадцать минут. Затем письменный экзамен — общие знания. Устный доклад о целях и мотивации, полчаса отвечаешь на любые вопросы, которые преподам взбредет в голову задать. Да в университет поступить легче, чем туда! — Бертран перевел дыхание. — Так что нечего называть меня бездельником, мсье Маклеод. Может, я и заслуживаю пары эпитетов, но уж точно не этого. Я делаю то, что умею, и умею делать это хорошо. Я вкалывал, как раб на галерах, чтобы заработать. А что касается Софи, я сделал все, убеждая ее остаться в университете. Она сама уперлась и решила бросить. Сказала, нет смысла тратить время, пытаясь сравниться с ее гениальным отцом.
Пораженный, Энцо не нашелся с ответом, чувствуя, что краснеет.
— Спасибо, что принесли металлоискатель. — Бертран повернулся и ушел в спортклуб.
Энцо скрылся в своей квартире, как раненый секач в плавнях, — молодой самец порядком его потрепал. Дома по-прежнему не было ни души. Он прошел в гостиную, с неудовольствием отметив, что бардак переходит всякие границы: повсюду стояли пустые банки из-под кока-колы и коробки из-под пиццы с обгрызенными корками. Духота пропитанной табачным дымом комнаты казалась нестерпимой. Энцо распахнул балконные двери, но с улицы пахнуло, словно из доменной печи. Кое-как отдышавшись, он заметил, что с белой доски исчезли фотоснимки первых улик-подсказок, а их место заняли новые: грубый набросок двух скелетированных рук, изображение бутылки шампанского «Дом Периньон», фотография распятия с гравировкой «первое апреля» на обороте, снимок собачьего жетона с надписью «Утопия», набросок скелета собаки с обведенной красным кружком передней лапой, фото значка на лацкан с двумя всадниками на одной лошади и подписью «Sigilum Militum Xpisti». Некто уже приступил к расшифровке: на доске были написаны и обведены слова, от которых в разных направлениях расходились стрелки.
— О, вы вернулись!
Обернувшись, Энцо увидел в дверях Николь, расплывшуюся в улыбке. Он не слышал, как она вошла. Длинные волосы падали ей на плечи и спину, груди казались еще роскошнее в облегающей футболке. Низкий вырез позволял видеть немалую часть аппетитной молодой плоти. Энцо сделал усилие, чтобы не слишком запускать туда глаза.
— Я не знала, когда вы вернетесь, поэтому начала без вас, — пояснила девушка.
— Вижу, — хмыкнул Маклеод, Николь прошла мимо него и уселась за компьютер, шлепнув пальцем по клавише пробела. Монитор засветился. — Откуда фотографии?
— Из Интернета.
Энцо разглядывал доску, морща лоб:
— А при чем тут собачий скелет?
— А-а! — Николь просияла от удовольствия. — Помните кость в сундуке? Которая явно была не от рук? Это берцовая кость крупной собаки.
— Как ты узнала? — изумился Энцо.
— Мальчик, с которым я училась в одной школе, изучает зоологию в Лиможе. Это его профессора вызвала тулузская полиция, чтобы определить принадлежность кости. — Николь широко улыбалась, очень довольная. — А слухи разошлись сами собой.
Энцо уже некоторое время беспокоил странный запах, который он ощутил, войдя в гостиную.
— Что это за дрянь? — сморщил он нос.
— Где?
— Ну, вонь?
— А-а, — отозвалась девушка. — Это утята.
— Какие утята?!
— В ванной. Я не знала, где им еще гулять.
Энцо недоверчиво воззрился на жиличку, затем повернулся, кинулся в коридор и распахнул дверь в ванную комнату. Волна неописуемой вони чуть не сбила его с ног. Полдюжины крошечных утят копошились в ванне, дно которой покрывал слой зерна, смешанного с пометом.
— Господи Иисусе! Это что, шутка?
Николь подошла сзади и встала на цыпочки, выглядывая из-за его плеча.
— Нет, это подарок от папы. Извинение за ту ночь. — Она несколько раз потянула носом. — А к запаху привыкнете.
Энцо покосился на Николь:
— Я не могу держать утят в квартире. Их нужно отсюда убрать.
Николь пожала плечами:
— Есть же у вас какой-нибудь знакомый с садом! Папа сказал, когда утки подрастут, он их для вас зарежет. — Она пошла обратно в гостиную, недовольная, что ее перебили. — Вы будете слушать, насколько я продвинулась в расследовании?
Энцо возвел очи горе и отгородился от проблемы дверью. Об утятах он подумает позже.
В гостиной Николь уже снова сидела перед компьютером.
— Видите, я написала вон там «собака», обвела и нарисовала стрелки к скелету и собачьему жетону?
Энцо очумело смотрел на доску, все еще не вполне опомнившись от запаха, но наконец кивнул.
— Объясни почему.
— Ну, об этом сразу сказал тот тип из полиции. Помните бляху с гравировкой «Утопия»? Он говорил, похоже на собачий жетон. Так это он и есть. Такой брелок с именем вешают собакам на ошейник. Логично предположить, что Утопия — это кличка собаки. Лишняя кость в сундуке — собачья берцовая. Сами видите, все указывает на собаку!
— По кличке Утопия?
— Точно.
— Да, это возможно, — снисходительно согласился Энцо. Не спорить же с логикой. — Продолжай.
Николь прямо-таки светилась от удовольствия.
— Так, теперь шампанское. «Дом Периньон» тысяча девятьсот девяностого года. Естественно, убийцы не случайно выбрали вино урожая 1990 года. Пока у меня нет гипотез, но я уверена, что дата окажется важной.
— Согласен, — сказал Энцо. — Не исключено, что бутылка была упакована в деревянный ящик, чтобы сырость не испортила этикетку.
Николь кивнула и продолжила:
— Рядом с распятием, под датой «первое апреля», я написала «Poisson d’Avril».[40]
— В Шотландии первое апреля называют Днем дурака, — не удержался Энцо.
Николь обиделась:
— Разве вы не помните, когда Софи была маленькой, дети приклеивали бумажных рыбок друг дружке на спину?
— Нет, — покачал головой Энцо.
— Ну в общем, так делают в школах. Во Франции на первое апреля принято незаметно приклеивать бумажных рыб на спину другим, поэтому Всемирный день розыгрышей называется у нас «первоапрельской рыбой».
— Впервые слышу, — признался Энцо. — Может, это копченая селедка? — сострил он.
Николь недоуменно нахмурилась:
— Что вы имеете в виду?
— «Подбросить на дорогу копченую селедку» означает сбить с курса, направить на ложный след. Неужели во французском языке нет эквивалента?
Николь посмотрела на профессора как на сумасшедшего:
— Не встречала. Ладно, в любом случае я поискала в Интернете события, случившиеся первого апреля, и, представляете, снова Наполеон! Бонапарт женился на Марии-Луизе Австрийской первого апреля тысяча восемьсот десятого года.
Энцо посмотрел на доску, где Николь написала «Наполеон» и провела стрелку к распятию, и задумчиво пожевал губу.
— Но где связь с распятием? Дата неотделима от креста, и стрелка должна связывать с каким-то событием и то и другое. — Он взял тряпку и стер кружок и стрелку. — Но не будем отбрасывать твою догадку. Может, мы к ней еще вернемся.
— О’кей, — приуныла Николь, но тут же вновь воспрянула духом. — Но есть и настоящее открытие! Значок с надписью «Sigilum Militum Xpisti» — знаете, что это в переводе?
— «Печать армии Христа», — сразу ответил Энцо.
Энтузиазм покинул Николь буквально на глазах, словно воздух вышел из проколотого шарика.
— Откуда вы знаете? — недоверчиво спросила она.
— Изучал латынь в школе.
— И что это означает?
— Понятия не имею.
Девушка снова просияла.
— Два всадника на одной лошади со щитами в руках и надписью «Sigilum Militum Xpisti» по окружности — это печать рыцарей Храма. — Ее пальцы резво забегали по клавиатуре, и она прочла с экрана: — «Утверждена в тысяча сто шестьдесят восьмом году Великим магистром тамплиеров, Бертраном де Бланшфором».
Энцо коротко выдохнул сквозь стиснутые зубы. И здесь Бертран! Повсюду одни Бертраны!
Николь продолжала:
— Здесь сказано, что за пятьдесят лет до этого, когда рыцари-основатели приняли в Иерусалиме обет бедности, целомудрия и послушания, они могли позволить себе лишь одну лошадь на двоих. Кроме того, описание двух всадников на одной лошади заставляет вспомнить строки из Евангелия от Матфея, где Христос говорит: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».
— Ну что ж, весьма убедительно, — согласился Энцо. — Хорошо обосновано. — Взяв черный фломастер, он написал «Тамплиеры», обвел в кружок и провел стрелку к значку. — А вот интересно сможем ли мы как-то привязать первое апреля к истории рыцарей Храма? Может, это важная дата в истории ордена?
— Это мысль! — Николь открыла «Гугл» и начала искать, но за пятнадцать минут не нашла ничего, что связывало бы дату с тамплиерами. Она улыбнулась, желая скрыть разочарование: — Опять «копченая селедка».
— А что общего у даты и распятия? — Энцо почти не сомневался, что хватается за соломинку, но попробовать стоило.
Николь набрала в строке поиска «распятие» и «первое апреля» и нажала «ввод». Через секунду она испустила тихий визг восторга. Энцо с рекордной скоростью проделал путь через захламленную гостиную к компьютеру. Результатов оказалось триста семьдесят восемь, но среди первых десяти ссылок обнаружилось «Первое чудо Фатимы — 1385», а ниже — абзац с первой страницы: «Первого апреля 1431 года он умер в своей камере, сжимая распятие». Николь «кликнула» на ссылку, открыв многостраничный документ с подробным описанием канонизации блаженного Нуно, названного последним из великих средневековых рыцарей. Однако вспыхнувший интерес скоро угас при чтении скучного, монотонного изложения жизни и смерти человека. Португальский рыцарь, овдовев в 1422 году, роздал все свое состояние и ушел в монастырь кармелитов в Лиссабоне. Никакой связи с тамплиерами или Францией.
Энцо шумно выдохнул.
— Первое апреля, первое апреля, первое апреля, — бормотал он, пробираясь к открытому балкону. Вцепившись в перила, он уставился на верхушки деревьев на площади. — Какое еще значение у первого апреля во французском календаре? — Едва он произнес эти слова, как тут же спохватился: — Календарь! Какого святого чествуют первого апреля?
Николь тут же справилась в Интернете.
— Святого Гуго, — подняла она глаза на Маклеода. — Это вам что-нибудь говорит?
Энцо повернул голову от окна.
— Нет, — вздохнул он. — Попробуй что-нибудь найти о святом Гуго. Посмотрим, что это даст.
Набирая в строке поиска, Николь между прочим заметила:
— Те, кто оставлял эти подсказки десять лет назад, обходились без Интернета.
«А ведь верно, — подумал Энцо. — Это многое меняет».
— Да, Интернет был тогда в зачаточном состоянии.
— И той информации, которую мы накопали, в нем еще не было.
— Ты права. — Энцо осенило, что убийцам Гейяра и в страшном сне не могло присниться, что через десять лет сведения, на поиски которых раньше уходили дни, недели и даже месяцы, можно за считанные секунды получить онлайн.
— О Господи! — вдруг огорчилась Николь. — У Инета свои недостатки… — Она потерянно смотрела на экран. — Переизбыток информации. Шесть тысяч четыреста сорок ссылок на страницы, содержащие упоминания о святом Гуго. Должно быть, святых Гуго несколько. Вот святой Гуго Клюнийский… Гренобльский… Шартрезский… Продолжать?
Энцо покачал головой:
— Мне нужно выпить.
Николь покосилась на часы:
— Но еще слишком рано, мсье Маклеод!
— Николь, выпить никогда не рано. — Энцо пробрался в столовую и откупорил новую бутыль виски из шкафчика. — Тебе что-нибудь налить?
— Диетической колы. В холодильнике есть.
Он щедро плеснул себе виски и захватил колу для Николь. Чтобы сесть в шезлонг, пришлось сбросить с сиденья коробку из-под пиццы.
— Вижу, вы тут не голодали.
— Из меня неважный повар, мсье Маклеод. Папа очень хотел сына, и я лучше разбираюсь во вспашке, стрижке овец и дойке коров, чем в готовке.
Энцо отпил большой глоток из бокала и закрыл глаза, ощутив внутри приятное тепло.
— Мы что-то пропускаем. Ни одна из этих подсказок не стоит особняком. Они как-то связаны между собой. — Он снова глотнул виски и сжал переносицу двумя пальцами, закрыв глаза, чтобы сосредоточиться. — Первое апреля имеет отношение к религии, раз эта надпись нанесена на распятие. Поэтому нам, возможно, не стоит искать святого Гуго. Нам нужны простые люди по имени Гуго.
— И что?
— Почему бы не попробовать привязать Гуго к одной из других подсказок?
— Например, к рыцарям Храма?
— Или к «Дом Периньон». Или вообще к шампанскому.
Пожав плечами, Николь набрала «Гуго» и «шампанское» и нажала «ввод». Энцо внимательно следил, как ее глаза бегают по экрану. Неожиданно в них загорелся восторг, и девушка закричала, вскинув руки:
— Мсье Маклеод, вы гений!
Словно пальцем ткнула в открытую рану. «Она сказала, нет смысла тратить время, пытаясь сравниться с ее гениальным отцом».
— Масса ссылок на Гуго из Шампани! И, не поверите, на тамплиеров!
Энцо вскочил на ноги:
— Как? Какая здесь связь?
— Подождите… — Ее пальцы легко плясали по клавиатуре. Энцо подошел и встал за спиной Николь, глядя, что она открывает. Первой была страница, озаглавленная «Гуго Шампанский, 1074–1125». И он наклонился вперед, чтобы прочесть текст. В первых абзацах подробно описывалась родословная, детство, женитьба и поход в Палестину. В 1093 году Гуго сочетался браком с Констанцией, дочерью французского короля Филиппа I; брак был аннулирован в его отсутствие. Вернувшись спустя три года, он женился на молодой девушке по имени Элизабет де Варэ. Во втором браке у него тоже что-то не сложилось, и через семь лет Гуго снова уехал в Палестину, на этот раз в компании своего вассала Гуго де Пайена, а также Жоффрея де Сент-Омер, Гуго д’Отвилье и еще пятерых. Там, в Иерусалиме, в 1118 году они создали орден рыцарей Храма, и вассал из Шампани Гуго де Пайен стал первым гроссмейстером тамплиеров.
— Как много Гуго было в те дни! — удивилась Николь.
— Да, да, да! — восторженно шептал Энцо, пробираясь по разогретой полуденным солнцем гостиной к доске и едва не пританцовывая на ходу. — Гуго Шампанский! — Он написал эти слова наверху доски и обвел в кружок. Затем провел длинные стрелки от имени к распятию, значку, бутылке шампанского и рыцарям-храмовникам. Он постоял, отдуваясь, не отрывая взгляда от надписи, затем отпил еще глоток.
Николь это не очень убедило.
— И что? — спросила она наконец.
— Что — что?
— Дальше-то что?
Маклеод смотрел на доску, постепенно теряя энтузиазм.
— О’кей, но что-то я не вижу связи с собакой.
— А как насчет даты на бутылке шампанского? И почему обязательно «Дом Периньон»?
Энцо присел на гору книг и осушил бокал с меньшим энтузиазмом, чем наполнял его.
— Не знаю. Может, что-то на этикетке. Может, придется достать шампанское того года, чтобы увидеть разницу. — Он вздохнул. Русские горки какие-то, а не расследование! — А что сказано в Инете о тысяча девятьсот девяностом годе?
Николь ожидала вопроса и уже просматривала результаты поиска.
— Сплошь объявления виноторговцев, — отозвалась она. — О, погодите, вот статья из журнала… — Легкие пальцы забегали по клавиатуре, и затем она прочла: — «Марка „Дом Периньон“ появилась в тысяча девятьсот двадцать первом году — так Моэ и Шандон назвали один из лучших сортов своего шампанского. Это вино с одного виноградника — то есть отжимается из винограда, выращенного в одном месте, и только в годы исключительно хорошего урожая. Известно своим цветом, ароматом и долговечностью. — Она подняла глаза: — „Дом Периньон“ тысяча девятьсот девяностого года получил самую высокую оценку среди сборов семьдесят восьмого — девяносто третьего годов». Хм-м… я не отказалась бы от бокальчика. Люблю шампанское.
В этот момент они услышали, как открылась входная дверь.
— Боже, ну и амбре! — раздался голос Софи, затем послышался звук другой открываемой двери и пронзительный короткий вопль. Софи появилась на пороге гостиной с квадратными от изумления и отвращения глазами: — Папа, в ванной утки!!
— Знаю, — устало ответил Энцо.
— Но что они там делают?
— Гадят и едят, — лаконично объяснил он, не желая продолжать разговор на эту тему. — Я пойду подышу воздухом. — В дверях он чмокнул дочь в щеку.
— Но для чего нам утки? — крикнула она ему вслед.
— Жарить! — отозвался он.
Он уже спустился на половину пролета, когда Софи выбежала на площадку:
— А где металлоискатель Бертрана?
— Спроси у него!
Он был рад убраться из квартиры, подальше от головоломной расшифровки подсказок. Энцо как будто бы начинал понимать образ мыслей убийц Гейяра, словно забирался к ним в головы. А это не слишком приятное место.
Город наводнили туристы и пейзаны, съехавшиеся с окрестных ферм на утренний рынок на Соборной площади. Торговля уже закончилась, площадь снова превратилась в автомобильную парковку, но люди остались пообедать в ресторанах, походить по магазинам и отдохнуть в уличных кафе, попивая кофе и глазея на городскую жизнь. На этой неделе Кагор трещал по швам от наплыва участников ежегодного блюзового фестиваля. Энцо пробился через толпу ко входу в крытый рынок — ему требовалось в винную лавку.
Продавец Мишель, краснолицый крепыш с ореолом мелко вьющихся стального цвета волос, курил сигары «Вольтижер», поэтому его серебристые усы пожелтели от никотинового налета. Но он отлично разбирался в вине и тепло пожал руку Энцо.
— Только не говорите, что уже все прикончили!
Энцо засмеялся:
— Господи, Мишель, кто же пьет с такой скоростью! Еще два ящика осталось. — Он предпочитал мягкий, сочный вкус лангедокских вин резкому танинному привкусу кагорских. — Сегодня мне нужно шампанское.
Брови Мишеля взлетели на лоб.
— Шампанское? — Нос виноторговца издал несколько отрывистых фырканий, которые при желании можно было принять за смех. — Что-нибудь отмечаете?
— Да нет, ничего особенного.
— Какое вам требуется? Могу предложить «Вдову Клико» — желтая этикетка, не очень дорого.
— Я ищу «Дом Периньон» девяностого года, компания «Моэ и Шандон».
У Мишеля отвисла челюсть.
— Ничего себе! Вы шутите?
— А что, у вас нет?
Мишель засмеялся:
— У меня, конечно, нет. — Он поднял палец. — Но погодите. — Виноторговец повернулся к компьютеру, мерцавшему за прилавком, и что-то резво настучал на клавиатуре, внимательно глядя в экран. — Вот, «Дом Периньон» девяностого года. — Выпятив губы, он запыхтел, словно от жары. — Редкое вино, мой друг. Роберт Паркер называет сбор тысяча девятьсот девяностого года «brilliant».[41] — Он улыбнулся Энцо. — Дожили, уже американцы информируют французов, насколько хороши или плохи наши вина. — Он напечатал что-то еще. — Ага! Попался! — И торжествующе посмотрел на Энцо: — Могу достать вам бутылку.
— Сегодня?
Мишель очень по-галльски пожал плечами и задумчиво надул губы:
— Часа через два годится?
— Идеально.
— Приходите за заказом перед закрытием.
— Спасибо, Мишель, — искренне поблагодарил Энцо и собрался уходить.
— А стоимость вас не интересует?
Энцо остановился в двери-арке, ведущей на улицу.
— Пожалуй, интересует. Сколько с меня?
— Ну, в принципе это шампанское стоит сто пятьдесят…
— Евро?! — чуть не поперхнулся Энцо.
Мишель кивнул и улыбнулся:
— Но, учитывая обстоятельства, я назначу цену… — Он задумался, и у Энцо потеплело на душе при мысли, как его здесь любят, знают, выручают по-соседски… — Ладно, только для вас — сто девяносто.
Через два часа и после нескольких кружек пива в «Форуме» Энцо вернулся домой, крепко сжимая бутыль «Дом Периньон». Он был в самом добродушном настроении, хотя бумажник и полегчал почти на две сотни евро. Все окна в квартире оказались открыты, а Софи, стоя на четвереньках, немилосердно терла ванну каким-то дезинфицирующим средством. Не было слышно ни Николь, ни утят, ни запаха.
— А где Николь?
— Ушла, — подняла голову Софи, продолжая орудовать щеткой.
— Куда?
— Домой.
— Почему?
— Потому что я сказала, что утки не могут здесь оставаться, пусть увезет их обратно к папаше.
Энцо всплеснул руками:
— Софи, это же был подарок! Я не хотел его обижать!
Дочь покачала головой:
— Иногда я тебя просто не понимаю, папа. Мы говорим о человеке, вломившемся в нашу квартиру и избившем тебя до крови, а ты боишься его обидеть?
— Это было недоразумение!
Софи заметила бутылку шампанского.
— Что за повод?
— Никакого повода.
Она пошла за ним через гостиную, стягивая резиновые перчатки:
— Но люди не покупают шампанское без причины!
— Я купил его ради этикетки.
— Что?!
Поставив бутылку на письменный стол, он начал выдвигать ящики в поисках большого увеличительного стекла.
— Шампанское этой же марки и урожая нашли в сундуке в Тулузе. — Он нашарил лупу и выхватил ее из ящика. — Не могу понять, почему они выбрали именно «Дом Периньон» этого года. Должно быть, дело в этикетке.
Перед ним была классическая, округлой формы бутылка шампанского темно-зеленого стекла. На черной фольге, прикрывавшей проволочную уздечку и пробку, красовалось золотое клеймо с лаконичной надписью: «Виноградник Дом Периньон». Этикетка была в форме трехконечного щита, зеленовато-охряная. Вверху — упоминание, что компания «Моэ и Шандон» из Эперне основана в 1745 году. Ниже значилось: «Шампанское виноградника Дом Периньон, урожай 1990 года», а рядом — пятиконечная звезда и содержание спирта — 12,5 %. В самом низу этикетки Энцо разглядел «75 мл» и «сухое» и буквально зашипел от разочарования.
— Ну что, какие открытия?
Энцо раздраженно покосился на дочь и снова уставился в увеличительное стекло.
— Погоди, тут что-то написано с краю. — И он прочел: — «Произведено „Моэ и Шандон“ в Эперне, Франция, мюзле[42] производства фирмы „ЭПАРНИКС“».
— Потрясающе. Все сразу стало ясно.
Энцо повернул бутылку, чтобы взглянуть на этикетку сзади, но не увидел ничего, кроме еще одной надписи «Виноградник Дом Периньон», пары символов утилизации и штрих-кода. Ну все, двести евро коту под хвост. Он с размаху грохнул бутылку на стол:
— Putain![43]
— Папа! — Софи изобразила комический испуг. — Не сквернословь!
Энцо подхватил свою торбу и пиджак:
— Пойду напьюсь.
На самом деле он не собирался сильно набираться — это была скорее фигура речи, чем реальные планы, но после пиццы в «Лампара» случайно встретил нехорошую компанию в «Форуме» и нечаянно осуществил свое неосторожное обещание на двести процентов. В час ночи Маклеод нетвердой походкой поднимался в квартиру. Обильная еда и пьянка обошлись ему едва ли в сотую долю стоимости шампанского, но это мало утешало.
В квартире было темно, когда он открыл входную дверь, уверенный, что на этот раз не споткнется о металлоискатель. Однако подарочек Бертрана ему с успехом заменила стопка книг в гостиной, некстати попавшаяся на пути. Энцо едва не растянулся во весь рост, налетев на стол и сбив бутылку «Дом Периньон», покатившуюся со странно глухим звуком. Не веря своим ушам, он схватил драгоценное шампанское: толстостенная бутылка была тяжелой, но все же легче, чем он запомнил днем. Сжав горлышко в кулаке, он прошел через гостиную и включил свет. Фольга была сорвана, бутылка откупорена и опустошена. На столе красовались снятая проволочная уздечка и вынутая пробка. В груди Энцо заклокотал настоящий гнев.
— Софи! — Его рев взорвал тишину квартиры. Он стоял, тяжело дыша и прислушиваясь, но было тихо. Наверное, она еще не вернулась. — Софи! — Он протопал через холл и распахнул дверь ее спальни. Лунный свет из окна падал на постель, с которой, закрываясь простынями, на него смотрели два испуганных лица. Весь принятый внутрь алкоголь моментально испарился без остатка — Энцо струхнул, что у него двоится в глазах. Но страх сменился бешенством, когда он заметил бриллиантовый отблеск на одном из лиц. — Бертран! — В одной постели с его дочерью! В его собственном доме! Разум отказывался в это верить. — Господи Иисусе! — вырвалось у Энцо.
— Папа, я все могу объяснить…
— Не-ет, с меня хватит! — указал он пальцем на Бертрана. — Пошел вон отсюда!
— Да, сэр… — Парень соскочил с кровати, совершенно голый, слегка согнувшись и прикрываясь руками, схватил футболку и начал натягивать шорты, прыгая на одной ноге.
— Вы выпили мое шампанское! — Энцо не знал, что бесит его сильнее — застать Бертрана в постели Софи или обнаружить, что эти двое запросто выжрали отвратительно дорогое «Дом Периньон».
Софи села, прижимая к груди простыню:
— Ты же сказал, что купил его только ради этикетки!
— Господи Иисусе!
— Но ты так сказал!
— Ты хоть представляешь, сколько стоила эта бутылка?
— Полторы сотни евро, — буркнул Бертран, расстегивая замки на сандалиях.
Энцо перевел испепеляющий взгляд на дерзкого юнца:
— Значит, знал и все-таки выпил?
— Папа, это моя вина. Я правда думала, что тебя интересует только этикетка. А у нас как раз нашелся прекрасный повод открыть шампанское.
— И что вы обмывали, бессовестные?
Софи посмотрела на Бертрана, который напрягся, приготовившись к взрыву эмоций.
— Бертран предложил мне выйти за него замуж.
Словно черная туча спустилась на Энцо. Внутри все вдруг словно застыло.
— Через мой труп! — Он перевел тяжелый взгляд на Бертрана. — Я велел тебе убираться вон.
Бертран безнадежно покачал головой, понимая, что споры ни к чему не приведут.
— Хорошо, я ухожу, — подавленно и грустно отозвался он.
— Па-па-а-а! — отчаянно закричала Софи.
Бертран прошлепал мимо Энцо в коридор, держа сандалии в руке, и что-то пробормотал себе под нос.
Энцо резко обернулся:
— Что ты сказал?
Бертран повернулся как на пружинах и повторил ему прямо в лицо:
— Кто в здравом уме станет выбрасывать полторы сотни евро ради этикетки?
— Сто девяносто, — поправил Энцо.
— Ну, тогда вас просто ограбили.
Энцо побагровел от гнева, подогретого сознанием, что Бертран, пожалуй, прав.
— Это важная улика для раскрытия убийства человека!
— Жака Гейяра, что ли?
— Да. Только я не смог ее расшифровать.
— Что тут расшифровывать в бутылке шампанского?
— Год сбора урожая. Он наверняка выбран с какой-то целью.
— Тысяча девятьсот девяностый?
— Да.
Бертран секунду подумал.
— А когда был убит Гейяр?
— В тысяча девятьсот девяносто шестом.
Молодой человек пожал плечами:
— Вот вам и связь.
— Не понял?
— «Дом Периньон» урожая девяностого года не поступал в продажу до девяносто шестого.
— Откуда ты знаешь?
— Прежде чем поступить в Центр народного образования и спорта, я год учился на сомелье.
— И сразу стал экспертом, да?
— Нет. Но кое-что о винах знаю.
Глубокая вертикальная морщина прорезала переносицу Энцо.
— Тогда открой нам, какое отношение к Гейяру имеет дом Периньон.
— Относительно Гейяра не скажу, — с вызовом ответил Бертран. — Но знаю, что Периньона звали Пьер, фамилии не помню, он родился в середине семнадцатого века и еще юношей постригся в монахи в общине бенедиктинцев. Ему и тридцати не было, когда его назначили дегустатором вин в аббатстве Отвилье. Некоторые приписывают ему изобретение шампанского, но вообще-то игристые вина к тому времени уже сто лет производились в монастырях на юге Франции. Считается, что Периньон был слепым, и это якобы обостряло его вкусовые ощущения, но это миф. Правда в том, что он был чертовски хорошим дегустатором. Он первым предложил смешивать сорта винограда, выращенного в Шампани, и первым начал разливать местное игристое вино в прочные стеклянные бутылки с испанскими пробками.
Энцо глядел на него с изумлением. Софи босиком вышла из спальни в коридор, завернувшись в простыню.
— Я и не подозревала, что ты столько всего знаешь, — удивленно сказала она.
— Могу показать вам его могилу, если хотите.
Энцо нахмурился:
— Это каким же образом?
— В Интернете. Там есть сайт с возможностью кругового осмотра церкви, где он похоронен.
Энцо забыл свой гнев. Сквозь пелену усталости и опьянения проступала странная ясность ума.
— Хорошо, покажи.
Двое босых и один обутый прошлепали в гостиную, и Бертран уселся за компьютер.
— Адреса я не помню, но и так найду. — И после быстрого поиска сказал: — Вот, пожалуйста.
Он вышел на сайт о доме Периньон и через ссылку открыл фотографию места захоронения. Под черной плитой с выгравированным именем покойного, выделявшейся среди светлых каменных надгробий, оказались интерактивные стрелочки во всех четырех направлениях. Бертран повел камеру вверх, минуя алтарь с выкрашенными в черный цвет перилами и три витражные окна над ним; можно было подняться хоть до крыши. Затем он нажал на левую стрелку, и на экран надвинулась и поехала вправо обшитая деревянными панелями стена, ряды скамеек, сменяющие друг друга, и массивная старинная люстра, подвешенная на перекрестье толстых потолочных балок. Бертран держал нажатой левую стрелку, и вскоре, совершив поворот на триста шестьдесят градусов, невидимая камера вновь повернулась к алтарю.
Энцо никогда не видел ничего подобного. Пробиваясь сквозь витражи, солнечный свет ложился на пол сложными цветными узорами. Создавалось полное ощущение присутствия в церкви, возможности взглянуть в любом направлении, рассмотреть все, что захочется. Маклеод в восхищении покачал головой:
— Фантастика! Как это делается?
— Шесть фотографий, снятых с широкоугольным объективом, сшиваются с помощью цифровых технологий и дают панорамный обзор, — пояснил Бертран.
Софи продела руку под локоть отца и по-детски прижалась к нему:
— Ты меня прощаешь, пап?
Но Энцо было не до нее.
— Нет, — рассеянно буркнул он и спросил Бертрана: — Что это за церковь?
— Аббатство Отвилье. Это возле Эперне, в Шампани.
— Отвилье. — Когда Бертран упомянул аббатство несколько минут назад, название отложилось у Маклеода где-то в подсознании, включив крошечный сигнал тревоги, неслышимый до его второго упоминания.
— Это, можно сказать, родина «Дом Периньон», — добавил Бертран.
Но Энцо вспомнил кое-что еще.
— Ну-ка, пусти меня! — Он нетерпеливо согнал парня со стула и сам уселся за компьютер. Открыв журнал посещений, он начал читать названия всех сайтов, на которых побывала Николь, пока не нашел страницу о Гуго из Шампани. В ушах словно звучал голос помощницы: «Как много Гуго было в те времена!» Он пробежал глазами страницу и рявкнул:
— Putain!
— Папа, что опять не так?
— Все так, — ответил Энцо, не в силах сдержать дурацкой улыбки. — Все очень хорошо! — Он вскочил на ноги и кинулся к белой доске, обрушивая стопки книг. Схватив маркер, он обернулся к Софи и Бертрану, словно читал лекцию в Сабатье. — Гуго из Шампани вернулся из Палестины в тысяча сто четырнадцатом году вместе с восемью рыцарями. Один из них был его вассалом, Гуго де Пэйеном, ставшим впоследствии гроссмейстером ордена тамплиеров. Другой был Жоффрей де Сент-Омер. Но вот в чем штука… — Молодые люди ошарашенно слушали Маклеода, пытаясь понять, о чем идет речь. — Был еще один Гуго, Гуго д’Отвилье. — В голосе Энцо зазвенело торжество. — Вы что, не понимаете? — Не дожидаясь ответа, он повернулся к доске, написал «Отвилье» и провел стрелки от нового кружка почти к каждой надписи или фотографии. — Все сходится в Отвилье. Шампанское «Дом Периньон», распятие, святой Гуго, значок и тамплиеры. Все, кроме собаки, — с досадой сказал он. — Но это я выясню на месте.
— На каком? — не выдержала Софи. — Куда ты собрался?
— В Отвилье, — торжественно заявил Энцо. — Я еду завтра же утром.
Белая пыль поднималась из-под колес трактора, как густой дым. Все вокруг было лиловым: пыль, земля, даже небо, выбеленное полуденным зноем. Мел придавал винограду особый сухой привкус и превращал реки и озера в необычные молочно-зеленые зеркала.
Волнистые холмы, наплывавшие друг на друга, выглядели словно причесанные частым гребнем. Энцо еще никогда не видел так тщательно ухоженных виноградников. Было что-то почти маниакальное в их аккуратности — бесчисленные идеально ровные полоски зеленого и белого уходили в подернутую дымкой даль.
Никогда не видел он и столько замков: за окном то и дело появлялись крохотные каменные городки, примостившиеся в складках и долинах Оба.
В окрестностях Эперне двадцать тысяч гектаров виноградников. Это классический провинциальный городок восемнадцатого столетия, расположившийся в сердце страны шампанского, всего в нескольких милях к югу от Реймса, где много веков короновались французские короли. Это родина знаменитейших марок шампанского, известных в богатых домах по всему миру. Но в Эперне шампанское пьют все, от уборщика улиц до владельца поместья. Согласно поговорке, «пить шампанское в Эперне — все равно что слушать Моцарта в Зальцбурге».
Энцо заказал два номера в гостинице «Колокол» на площади Мен-де-Франс, успев взять последние свободные. Оказалось, ему крупно повезло: снять комнату в этом городе — большая удача, а уж две — просто нереально. Раффин звонил на сотовый и подтвердил, что приедет вечерним поездом в семь сорок пять. Энцо подъехал раньше и с пяти часов коротал время за бокалом вина на веранде кафе на площади перед муниципальным театром, окруженным целым роем мелких ресторанчиков. В маленьком парке в центре площади росли деревья, лучи вечернего солнца играли в струях фонтанов. Короткий бульвар на дальней стороне площади заканчивался прямо у станции. Энцо боролся с искушением совершить десятиминутную автомобильную поездку в Отвилье. Он обещал Раффину, что они вместе отправятся туда утром, но ожидание казалось нестерпимым. За первым бокалом последовал второй, потом третий; короткая стрелка часов на циферблате медленно ползла к восьмерке.
В семь тридцать он пошел через площадь к вокзалу. В ресторане «Ниволе» яблоку было негде упасть, здание вокзала переполняли ожидающие парижского поезда. Протиснувшись между двумя азиатскими монахинями в облачении цвета шампанского, Энцо вышел на платформу и стал ждать, разглядывая полосатые холмы вдалеке, где, казалось, не найдется и квадратного метра, свободного от виноградников.
Он сразу заметил Раффина, который был на голову выше большинства пассажиров, выходивших из поезда на перрон. Воротник его идеально отглаженной белой рубашки был расстегнут и опущен, а пиджак, как всегда, небрежно переброшен через плечо. В руке он нес небольшой кожаный саквояж ручной работы. Отчего-то Раффин всегда выглядел стильно и аккуратно, словно только что принял душ и переоделся. За его плечом мелькнули темные блестящие кудри, и у Энцо затрепетало в груди. Шарлотта догнала Раффина и пошла рядом. При виде Маклеода она улыбнулась, глаза заискрились весельем и лукавством. Она была в белых хлопковых бриджах, мешковатой мужской джинсовой рубашке, бледно-розовых теннисных туфлях и с большой парусиновой сумкой через плечо. Прохожие оглядывались на красивую пару.
Журналист тепло пожал Маклеоду руку:
— Вы проделали большую работу.
— О да! — признал Энцо с улыбкой.
— Привет, — сказала Шарлотта и расцеловала его в обе щеки.
Он вдохнул знакомый запах ее духов и сразу ощутил приятное тянущее ощущение в паху.
— А вы зачем приехали?
— Ее невозможно было удержать, — пожаловался Раффин. — Едва я сказал, куда еду, она отменила все встречи на сегодня и завтра.
Шарлотта улыбнулась Энцо:
— Меня зацепило. Хочу узнать, чем закончится история.
— Я бы тоже не против, но возникает одна проблема, — засмеялся Энцо.
— Какая?
— В гостиницах нет мест, а я заказал только два номера.
— Шарлотта может жить в моем, — сказал Раффин.
Энцо неожиданно ощутил острый укол ревности. До недавнего времени эти двое являлись любовниками, составляли пару. Предложение было высказано так легко и уверенно… Ему сразу полегчало, когда Шарлотта сладко произнесла:
— Вряд ли в этом есть необходимость, Роже. Везде всегда найдется кровать, если хорошенько попросить.
Они поужинали на веранде в «Колоколе», глядя, как большие стаи ласточек быстро носятся над площадью, резко ныряя вниз. Слаженный птичий хор заглушал слабый шум машин — к закату дороги опустели, а рестораны заполнились. Шарлотта, очень довольная собой, принесла стул и присела к ним, когда подали закуски.
— Они сдали мне комнатку на чердаке — обычно там ночует припозднившаяся прислуга. Я же говорила, везде всегда найдется кровать.
На лице Раффина проступило разочарование, и, скрывая это, он повернулся к Энцо:
— Расскажите же нам, для чего мы здесь.
Не забывая уписывать ужин, Маклеод шаг за шагом поведал о расшифровке новых подсказок.
— Все сходится на Отвилье.
— Кроме собаки, — поправила Шарлотта.
— Думаю, с этим разберемся на месте, как с ракушкой в саду в Тулузе. Я понятия не имел, что мы ищем, пока не увидел фонтан.
Запивая еду розовым шампанским, они просидели на веранде почти до полуночи, смакуя арманьяк. В четверть двенадцатого Шарлотта решительно встала и объявила, что идет спать. Энцо и Раффин выпили еще по бокалу. Раффин сидел с задумчивым, почти отстраненным видом. Наконец он повернулся к Энцо и спросил:
— Между вами с Шарлоттой что-то есть?
Энцо удивили такая прямота и ревнивые нотки, явственно прозвучавшие в тоне журналиста. Он-то считал, что Раффин с Шарлоттой разошлись.
— Хотелось бы. Она очень привлекательная женщина.
— Да, — согласился Раффин. — Но слишком долго была одна и привыкла к независимости. Понимаете, о чем я? С ней нелегко жить вместе.
Энцо показалось, что Раффин, не решаясь открыто отстранить его от своей женщины, старается хитростью отпугнуть соперника.
— Я сам двадцать лет живу один, — ухмыльнулся Энцо. — Со мной, пожалуй, вообще невозможно ужиться.
Они вместе поднялись по лестнице. Обменявшись с Раффином рукопожатием у его номера, Энцо открыл соседнюю дверь. Залитая светом церковь Святых Петра и Павла на другой стороне улицы неровно освещала помещение, оставляя на полу причудливую тень разобранной кровати. Закрыв дверь, Энцо почувствовал запах духов в неподвижном теплом воздухе. Когда глаза привыкли к полутьме, он увидел темные кудри, рассыпавшиеся по подушке. Во рту внезапно пересохло так, что он не сразу смог прошептать:
— Ты же сняла комнату на чердаке?
— Я солгала. — По голосу он понял, что она улыбается.
— Как ты сюда попала?
— Сказала, что я с тобой, и получила ключ, чтобы отнести наверх сумку. А уходя, закрыла дверь только на задвижку.
Значит, она планировала это с самого начала.
— Дьявольски изощренно с твоей стороны.
Она вздохнула:
— Ты идешь в постель или нет?
Он распустил свой «хвост» — волосы упали на плечи — и разделся при свете церкви напротив. В животе было щекотно, а сердце замирало, когда он скользнул под верхнюю простыню и ощутил тепло женского тела и гладкость кожи. Он повернул голову и посмотрел в глаза-озера. От ее улыбки буквально кружилась голова. Как давно он не желал женщину с такой силой! Подавшись к нему, Шарлотта мягко поцеловала Энцо в губы. Он ощутил на лице легкое дыхание, а на губах — сладкий вкус шампанского и пил этот вкус, как нектар, расслабившись, жадно вбирая изгибы и мягкость ее рта и тела. Почувствовав, что он готов, она забралась сверху и начала щекотать его языком и губами, медленно спускаясь по груди к животу и ниже, пока наконец не поглотила его целиком. Он коротко втянул воздух сквозь сжатые зубы и схватился за края кровати, непроизвольно выгнувшись вверх. Шарлотта полностью контролировала ситуацию, и Энцо оставалось лишь отдаться ее воле. Она действовала безжалостно, умело и властно, и вскоре многолетнее одиночество словно взорвалось изнутри, но она не пролила ни капли, все приняв и оставив его ослабевшим, опустошенным и безумно сожалеющим о своем эгоизме.
— А как же…
— Ш-ш-ш, — приложила она палец к губам Энцо, покрывая легкими частыми поцелуями его грудь. — Это мой тебе подарок.
Но он не хотел удовольствия только для себя. Мечтал и ее заставить позабыть обо всем от наслаждения. Желал экстаза для двоих. Обняв Шарлотту, он мягко уложил ее на кровать лицом вверх. В его руках она казалась удивительно хрупкой и нежной. Он нашел губами стройную шею и начал целовать, чувствуя сладостную дрожь ее тела, спускаясь все ниже, к полным грудям. Покусывая губами соски, он услышал сдавленный тихий стон и вновь двинулся ниже, через мягкую выпуклость ее живота к темному треугольнику волос, где легкий пушок сгущался в мягкую, влажную от пота растительность, вдохнув мускусный запах ее лона. Она судорожно вздохнула, когда он коснулся ее языком и принялся ласкать так же настойчиво, как она делала с ним. Шарлотта больше не владела собой, выгибаясь дугой и с трудом подавляя сладострастные стоны. Наконец по ее телу пробежала судорога, женщина вскрикнула и двумя руками прижала его голову к себе между ног.
Это вновь разбудило в Энцо желание, и, не давая ей остыть, он накрыл Шарлотту своим телом, жадно приникнув к ее рту, и одним движением раздвинул ей ноги коленями. Ее пальцы впились в его спину, нашли волосы и сильно потянули в момент, когда он вошел в нее. И снова она выгибалась дугой, всем телом с силой подаваясь ему навстречу, все ускоряя темп, пока обоих не накрыла волна оргазма, которая спустя несколько долгих томительных секунд отхлынула, оставив обессиленных любовников мокрыми от пота, сжимающими друг друга в объятиях на сбитых, скрученных простынях и ставшей совсем плоской подушке.
Они долго лежали, тяжело дыша, обмениваясь легкими поцелуями. Любое слово показалось бы неуместным, и по невысказанному обоюдному согласию они обошлись без лишних разговоров. Чувствуя, как его затягивает сладкая топь непреодолимой дремы, Энцо успел запоздало подумать, что Раффин, пожалуй, мог слышать их через тонкую перегородку.
Отвилье примостился в маленькой долине между двумя холмами, окруженный деревьями и бесконечными милями виноградников, позолоченных лучами утреннего солнца. Свернув с шоссе, Энцо и его спутники вскоре миновали завод «Моэ и Шандон», расположенный у самого подножия холма.
Проснувшись, Энцо не обнаружил Шарлотты рядом, остались только ее запах и след головы на подушке. В ванной он убедился, что она приняла душ, прежде чем уйти, и удивился, что не проснулся от шума льющейся воды. Когда он сошел вниз, Шарлотта и Раффин завтракали. Пробормотав «бонжур», она небрежно поцеловала его в обе щеки, не подавая виду, что ночью что-то произошло. Раффин ограничился кратким рукопожатием и весь завтрак занимался исключительно кофе и круассанами. До Отвилье ехали молча.
В городке уже бродили первые туристы, прибывшие на автобусе. Энцо остановил машину у площади Республики. Шарлотта сходила в туристическое бюро и вышла с картой Отвилье и стопкой рекламных буклетов. Карту взял Раффин и повел их по улице Анри Мартена к аббатству. По дороге Шарлотта просматривала брошюрки.
— А городок-то весьма почтенный, основан в шестьсот пятьдесят восьмом году. Считается родиной шампанского. Здесь сказано, что méthode champenoise[44] изобрел монах здешнего бенедиктинского аббатства дом Периньон.
— Вообще-то, — авторитетно вмешался Энцо, — к тому времени на юге Франции уже сто лет делали игристые вина.
Раффин взглянул на него с интересом:
— Откуда вы знаете?
— Один мой приятель хорошо в этом разбирается, — небрежно ответил Маклеод, ощутив укол совести. Мысль, насколько он был несправедлив к Бертрану, не давала ему покоя в течение всей поездки.
— Господи… — сказала Шарлотта, не отрываясь от буклета. — А вам известно, что винные склады крупнейших производителей шампанского находятся в Эперне? Вернее, под Эперне? Как здесь пишут, за последние триста лет в меловых породах под городом проложено сто двадцать километров туннелей, и сейчас там хранятся двести миллионов бутылок шампанского. — Она подняла сияющие глаза. — Двести миллионов бутылок!
— А сколько пузырьков! — пошутил Энцо.
Куда ни глянь, всюду виднелись вывески производителей и продавцов шампанского: Гобийяр, Трибо, Лок-ре-Лашо, Лопе Мартен, Рауль Колле, Блиар. На площади Болье они повернули на улицу Храма, круто забиравшую в гору, миновали обнесенный стеной сад при доме кюре и вышли на мозаичную дорожку из полированных и неполированных гранитных плит, ведущую к заднему фасаду церковного нефа. Боковая дверь под остроконечным каменным портиком была приоткрыта. Им посчастливилось добраться до одной из величайших святынь бога шампанского раньше туристов. Войдя в прохладный полумрак, они невольно прониклись торжественной тишиной и ступали мягко и осторожно, ограничив общение обменом взглядами или короткими репликами.
Энцо впервые понял, что такое дежавю. Солнечный свет сочился через три высоких витражных окна над алтарем, в точности как на фотографии с веб-сайта. Полированная черная плита дома Периньона с памятной надписью соседствовала с могилой дома Жана Руайе, последнего здешнего abbé régulier,[45] почившего в 1527 году, почти за два столетия до самого Периньона. Внимательно рассмотрев обшивку боковых стен передней части нефа, Маклеод решил, что за ними вполне реально спрятать тело или его части, но оторвать и поставить на место деревянные панели, не оставив следов, невозможно.
— Посмотрите, — шепотом позвал Раффин, и они подошли к резному позолоченному ларцу, стоявшему на мраморном столике сбоку от алтаря. Это был реликварий с мощами святого Нивара, архиепископа реймского, основавшего аббатство в 650 году. Кости архиепископа, прекрасно различимые через овальные застекленные отверстия, были связаны старинной лентой, а череп, казалось, взирал на них темными провалами глазниц. — Вам не кажется, что…
Энцо покачал головой:
— На руках Гейяра оставалась плоть, когда убийцы клали их в сундук. Это было бы очень заметно под стеклом. Кроме того, кто-нибудь обратил бы внимание на запах…
Раффин с отвращением сморщил нос и отвернулся к сияющим трубам органа, поднимавшимся по дальней стене нефа до самого свода.
— Тут нелегко спрятать расчлененного покойника, — изрек он.
Скрепя сердце Энцо вынужден был с ним согласиться. Он не знал, что именно собирался здесь искать, надеялся — очевидное само попадется на глаза, как фонтан в Тулузе, но голые, побеленные известкой стены, простые деревянные панели без малейших царапин, статуи святых, росписи на библейские темы и холодный каменный пол не давали ни малейшей пищи воображению. Он прошел в конец нефа, где был установлен мраморный памятник павшим в двух войнах. Глядя на список имен, Маклеод гадал, имеют ли они какое-либо отношение к Гейяру, но интуиция подсказывала, что ищет он не там. Энцо оглянулся на каменный алтарь с колоннами, распятием и молящимися ангелами, и в его душу закралось сомнение, правильно ли он расшифровал подсказки.
В этот момент церковь заполнили звуки хорала в исполнении нежных сопрано, мощным эхом отразившиеся от старинных каменных стен. Конечно, это стереосистема с таймером и потайные динамики, но эффект был почти сверхъестественным — у Маклеода даже волосы шевельнулись. Депрессия опускалась на него черной тучей. Он успел поднять ожидания на такой уровень, где почти невозможно принять поражение, но понятия не имел, что теперь искать и куда идти.
Шарлотта сидела в первом ряду, пролистывая буклеты. Она повернулась, посмотрела на Энцо, и ее сильный голос перекрыл хор сопрано:
— Одной из подсказок была бутылка «Дом Периньон»?
Энцо кивнул.
— А что, если они спрятали тело не в Отвилье, а в Эперне, в винных погребах «Моэ и Шандон», где, собственно, и хранятся запасы «Дом Периньон»?
Раффин повернулся к Энцо:
— А ведь это мысль!
Энцо не разделял подобной уверенности — все подсказки вели в Отвилье, а не в Эперне, но возразить по существу было нечего.
— Возможно, — пожал он плечами.
Кирпичные туннели с арочными сводами терялись во влажном тумане, клубившемся вокруг лампочек.
— Температура в погребах круглый год остается в пределах десяти — двенадцати градусов, — говорила девушка-экскурсовод. — Влажность тоже постоянная, от семидесяти пяти до восьмидесяти процентов.
Энцо била зябкая дрожь от подземной стылой сырости после утреннего солнца. Тысячи, десятки тысяч бутылок темно-зеленого стекла, разделенные деревянными планками, горизонтальными рядами лежали вдоль стен; бутылочные туннели уходили вдаль насколько хватало глаз. На А-образных подставках, называемых пюпитрами, бутылки лежали горлышками вниз.
— Опытный ремюер[46] ежедневно поворачивает бутылки на пюпитрах на несколько градусов, — продолжала гид. — Постепенно взвешенный осадок собирается в горлышке. Затем бутылку подвергают быстрому замораживанию, и осадок схватывается льдом. Когда пробку вынимают, естественное давление выталкивает лед, а вместе с ним осадок. После этого процесс изготовления вина считается завершенным. Перед тем как вторично закупорить бутылку и надеть на пробку проволочную уздечку, в шампанское добавляют небольшое количество liquer d’expédition,[47] в состав которого входит сахар и купаж определенных вин из запасов компании.
Экскурсия в винные погреба «Моэ и Шандона» показалась самым простым способом проверить предположение Шарлотты, поэтому троица в составе группы из двух десятков туристов вместе с гидом спустилась в туннель, начинающийся прямо под главным офисом компании на улице Шампань.
Энцо узнал о шампанском много нового, о чем раньше не догадывался. Оказалось, оно представляет собой смесь трех сортов винограда — шардоне, пино нуар и пино мюнье. Два из этих сортов красные, их полагается отжимать крайне бережно, чтобы не передать вину красный цвет кожицы. Он узнал, что виноградники Шампани — самые северные во Франции и подвергаются постоянной подрезке, чтобы гроздья получали достаточно солнца, а мел, объяснявший цвет выбеленного, словно вылинявшего пейзажа, удерживает солнечное тепло и дождевую воду, которую постепенно выделяет в почву, регулируя рост виноградных лоз.
Экскурсия остановилась перед глубокой нишей в стене туннеля. Подставки с бутылками исчезли в поблескивающей стеклом темноте. Девушка заученно вещала:
— Обратите внимание на таблички с шестизначным кодом, означающим год и марку шампанского, которое здесь хранится. Это секретные шифры, известные только дегустаторам, и они постоянно меняются, поскольку шампанское проходит процессы ферментации, ремюажа,[48] дегоргажа,[49] дозажа[50] и так далее.
Энцо перебил экскурсовода:
— Значит, если знать коды, можно определить, где хранилось шампанское того или другого урожая?
Девушке явно не хотелось отступать от хорошо отрепетированного текста.
— Теоретически да. Но, как я только что сказала, коды меняются по мере того, как идет процесс созревания вин.
— Это происходит постоянно? — спросила Шарлотта.
— Существует большой спрос на место в этих погребах, — сказала гид. — Созревшее шампанское вывозят для продажи, а его место занимают бутылки с вином нового урожая.
— Значит, скажем, «Дом Периньон» урожая девяностого года не будет храниться на том же месте, что и десять лет назад? — спросил Раффин.
— Это невозможно. Я не знаю, сколько шампанского этого года у нас осталось, но даже с кодами дегустаторов десятилетней давности я не смогла бы сейчас найти те бутылки.
Выйдя на солнце, экскурсанты долго щурились и моргали, ожидая, пока глаза привыкнут к свету. Шампанское, которое им предложили на выходе, еще щекотало нос. Шарлотта извиняющимся жестом сложила ладони:
— Мне очень жаль. Идея казалась такой удачной…
Части тела, спрятанные за штабелями бутылок «Дом Периньон» 1990 года, нашли бы много лет назад.
Четырнадцать роскошных вилл, каждая из которых служила домом для одного самых из престижных Maisons de Champagne,[51] выстроились в ряд вдоль улицы до самой вершины холма. На другой стороне обнесенная высокой каменной стеной городская ратуша утопала в зелени. От нечего делать троица направилась в парк. Никто не решался озвучить то, что думал каждый: поездка в Отвилье оказалась погоней за химерой. Маклеод мрачно глядел на маленькое синее озеро, окруженное плакучими ивами, считая себя лично ответственным за неудачу, однако нисколько не сомневаясь, что подсказки вели именно в Отвилье. Раффин развлекался, пуская плоские камушки по поверхности озера, Шарлотта по неровным ступенькам поднялась в павильон с круглой крышей и множеством колонн.
— Надо возвращаться, — сказал Энцо.
Раффин повернулся к нему:
— Куда?
— В Отвилье. Мы что-то пропустили.
— Что?
— Ну, если бы я знал что, мы бы его не пропустили, — огрызнулся Энцо, сразу пожалев, что не сдержал раздражения.
Но Раффин лишь пожал плечами:
— Как хотите. — Он взглянул на часы: — У меня скоро поезд в Париж.
Энцо случайно взглянул вверх и заметил Шарлотту, наблюдавшую за ними между колонн, склонив голову набок. Она едва заметно улыбнулась ему.
— Поехали.
В молчании они миновали пригороды Эперне с огромными полями ржавых железнодорожных развязок и брошенными составами, изуродованными вандалами. На поверхности ядовито-зеленой Марны течением несло рваные клочья белой химической пены. Но уже через несколько минут по обе стороны дороги потянулись пологие полосатые холмы с виноградниками: Отвилье нежился в своем зеленом кольце, с наслаждением впитывая солнечный свет. Найти место для парковки оказалось нелегко: у аббатства негде яблоку было упасть от наплыва туристов, сверкавших вспышками камер в церковном полумраке.
— Я хочу побродить по кладбищу, — сказала Шарлотта, направляясь к маленькой калитке в церковной ограде.
Энцо и Раффин прошли через территорию аббатства той же дорогой, что и два часа назад. Ничто не изменилось, не вызывало озарения. Энцо взял складной стул и уселся спиной к деревянным панелям, мрачно уставившись в противоположную стену нефа. Остановившись перед ним, Раффин негромко сказал:
— Я не люблю, когда мне врут.
Энцо в изумлении поднял глаза:
— О чем вы говорите?
— О вас с Шарлоттой.
— Бога ради, Раффин! — На голос Энцо обернулись несколько туристов. Спохватившись, он заговорил тише: — Мне казалось, у вас с ней все кончено.
Подбородок Раффина напрягся, на щеках проступили желваки.
— Так и есть.
— Так в чем проблема?
— Вчера вечером я спросил, есть ли что-нибудь между вами.
— А я ответил, что нет, и в тот момент это было правдой. — Энцо смущенно отвернулся. — Но жизнь не стоит на месте.
— Это я понял.
То ли Раффину все рассказала Шарлотта, то ли он все-таки слышал ночью, как они занимались любовью.
— А что, у вас проблема?
Раффин долго сверлил Маклеода взглядом, прежде чем отвел глаза.
— Нет, — ответил он, рассматривая алтарь.
Церковная дверь со скрипом открылась. Свет лег на каменные плиты с пола, и тишину прорезал голос Шарлотты:
— Энцо! — Соперники одновременно обернулись и увидели ее в дверном проеме, призывно машущую рукой. — Вам надо на это взглянуть.
Они едва поспевали за Шарлоттой, которая повела их по узкой дорожке между рядами могил к старинному склепу, миниатюрной копии храма. От тронутого плесенью, сильно пострадавшего от непогоды семейного склепа веяло запустением, хотя у входа стоял букет увядших цветов. Первые надписи искрошились от времени, их невозможно было разобрать, но последняя виднелась отчетливо. Датированная октябрем 1999 года, она посвящалась незабвенной памяти Гуго д’Отвилье и его жены Симоны, погибших 26 октября того же года в автомобильной катастрофе на шоссе между Эперне и Реймсом.
Гуго д’Отвилье?! Энцо не поверил глазам. Что, если подсказки относились не к месту, а к человеку?
— Это очень старый семейный склеп, — сказала Шарлотта и, опустившись на колени, потрогала увядшие цветы. — Но кто-то за ним ухаживает.
Табличка под звонком слева от белых ворот гласила: «Звоните и входите». Энцо так и сделал: нажал кнопку — за стеной по саду разнесся звон — и толкнул створку ворот. Заросшая дорожка между двумя газонами вела к маленькому дому, построенному почти вплотную к задней стене нефа. Дверь отворилась, и появившийся на пороге кюре взглянул на них с легким раздражением:
— Чем могу служить?
— Что вы можете рассказать о склепе семьи д’Отвилье на вашем кладбище? — без обиняков приступил к делу Энцо.
Кюре удивился — вряд ли подобные вопросы ему задавали часто.
— Что же тут можно рассказать? Это семейный склеп д’Отвилье, которые испокон веков жили в замке Отвилье.
— Гуго д’Отвилье погиб в автомобильной аварии в девяносто девятом году?
— Да, это правда.
— У него остались наследники?
— Его сын до сих пор живет в замке.
— А как его зовут? — спросил Раффин.
— В роду д’Отвилье старших сыновей всегда называли Гуго, еще до появления тамплиеров.
— Стало быть, сейчас в замке проживает Гуго д’Отвилье? — переспросил Энцо.
— По-моему, я только что это сказал, — нелюбезно ответил кюре, явно теряя терпение.
— А как туда пройти? — спросила Шарлотта.
Странный гибрид богатого загородного особняка и укрепленного замка, Отвилье располагался менее чем в трех километрах от аббатства, в соседней долине. Замок был перестроен в семнадцатом веке из полуразрушенной средневековой крепости, о которой напоминал сохранившийся широкий и глубокий крепостной ров. К внушительному строению вела широкая аллея, обсаженная лаймовыми деревьями, а фоном пейзажу служил ухоженный парковый лес, деревья которого давно переросли замок. В центре мощеного двора фонтан выбрасывал изогнутые танцующие струи, сверкавшие на солнце и пенившие воду в чаше. В стойлах у западного крыла фыркали и топтались лошади. Фермерские строения приютились на восточном берегу рва. Когда автомобиль Энцо свернул на аллею, ведущую к замку, за каменным мостом через ров они заметили синие мигалки полицейских машин. Во дворе замка белая карета «скорой помощи» стояла раскрытыми дверцами вплотную к парадному входу. На мосту толпились люди, молча глядя на происходящее, — прислуга замка, работники фермы, пара блюстителей порядка. Все головы повернулись на звук подъехавшего автомобиля.
Энцо свернул с дороги перед самым мостом и остановил машину под деревьями. От группы людей отделился и направился к ним человек лет семидесяти. В темном костюме и лаковых черных туфлях, с коротко стриженными серебристыми волосами вокруг блестящей лысой макушки, он немного напоминал метрдотеля.
— Чем могу служить господам?
— Что там происходит? — спросила Шарлотта.
— Произошло самоубийство, мадам.
— О Господи, кто?!
— Боюсь, молодой Гуго д’Отвилье.
— Самоубийство? — переспросил пораженный Маклеод.
— Да, мсье. Он повесился в большой зале. Вы его знали?
— Мы приехали из Парижа его навестить, — поспешил ответить Раффин.
— А, понимаю. Вы его друзья? Вместе учились в ЕНА?
— Да-да.
Энцо восхищенно слушал, с какой легкостью лжет Раффин.
— Тогда я крайне сожалею, что принес вам столь трагическую новость. — Старик обернулся и посмотрел через ров на замок. — Кажется, выносят тело. Если вы соблаговолите подождать четверть часа, я смогу все рассказать подробнее.
— Конечно, — пообещал Раффин.
— Не желаете ли прогуляться по парку? — Старик кивнул в направлении сада, явно желая уменьшить число зевак. Он вернулся к группе людей на мосту, а Энцо, Раффин и Шарлотта направились к юго-западному углу квадратного крепостного рва, где находилась калитка в роскошный огороженный парк. Коричневая курица с выводком цыплят настойчиво клохтала, ведя свое потомство к ближайшей лужайке.
Раффин повернулся к Энцо:
— Стало быть, человек, к которому нас привели тулузские подсказки, покончил с собой спустя всего три дня после того, как были найдены руки Гейяра.
— Может, он причастен к убийству?
Раффин приподнял бровь:
— Кто его знает… Возможно, он понял, что огласка неминуема, и убил себя, чтобы избежать позора? Как ваше мнение, Маклеод?
Но Энцо мало улыбалась гипотеза, будто его действия заставили человека, пусть даже преступника, покончить с собой.
— Я не знаю.
В глубине души он надеялся, что Гуго д’Отвилье не имеет отношения к Гейяру и эта смерть является прискорбным совпадением. Маклеод окинул взглядом крепостной ров, мост с каменной балюстрадой — четыре арки, поднимающиеся из мутной воды, — и увидел, как уезжает «скорая». Зеваки расступились, пропуская машину. Энцо охватило странное отчаяние — ему показалось, что расследование завершится здесь же, со смертью предполагаемого фигуранта. Вот уж действительно «висяк»…
Он сунул руки в карманы и подошел к краю крепостного рва глубиной метра три, обнесенного низкой, поросшей мхом стеной. Остроконечные угловые башни замка, казалось, росли из черной, непрозрачной воды. В толстых каменных стенах темнели узкие щели-амбразуры, откуда защитники замка когда-то пускали стрелы, отражая набеги. Слева открывалась панорама ухоженных лужаек с вековыми деревьями, постепенно густевшими и переходившими в настоящий лес, стеной смыкавшийся на горизонте. Садовник с ручной тачкой обихаживал цветы на декоративной скальной горке, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему в замке. Вокруг деревянного стола были расставлены складные стулья — их парусиновые спинки и сиденья чуть слышно хлопали на ветру. Энцо дошел до северо-западного угла рва, откуда начинался крутой подъем, и присел на край каменной изгороди. В отличие от узорчатого кирпичного фасада замка задняя стена была выложена серыми бетонными блоками, впитывавшими влагу крепостного рва, проступавшую снизу неровной темной волной.
Оглянувшись, Энцо увидел, что к нему идет Шарлотта. Раффин остался у ворот замка и наблюдал за происходящим во дворе, прислонившись к кованой створке. Энцо поднял глаза, но тут же прикрыл их ладонью от полуденного солнца.
— Это ты рассказала ему о нас?
— Никаких «нас» нет. Я уже говорила, что не готова к новому роману. Мы занимались сексом, вот и все.
Энцо задели ее слова. Ему казалось, что прошлой ночью между ними произошло нечто большее, чем просто секс. Он опустил руку и сгорбился, опираясь на колени и уставившись в траву.
— Тогда с чего Раффин так бесится? Я думал, у вас все кончено.
— Кончено, — подтвердила Шарлотта и, поколебавшись, пояснила: — Но разошлись мы не по его инициативе. Сейчас у него мучительный процесс расставания с собственностью. — Вздохнув, она присела на парапет рядом с Маклеодом и принялась рассеянно шаркать теннисными туфлями по большому камню, лежавшему в траве. — Прости меня, Энцо. Все складывается как-то непросто… — Она на секунду взяла его за руку и едва заметно сжала.
Они сидели молча. Носком туфли Шарлотта обводила буквы, выбитые на камне. Энцо следил за ней невидящими глазами, обуреваемый противоречивыми чувствами, почти разладом, который эта женщина привнесла в его жизнь, пока буквы на каменной плите вдруг неожиданно не стали резкими и четкими, сложившись в слово, как по волшебству небрежных движений маленькой ноги. Он схватил Шарлотту повыше локтя, судорожно впившись пальцами в мягкую плоть. Женщина дернулась как ужаленная и с испугом повернулась к Энцо, уставившемуся куда-то перед собой расширенными глазами.
— Что случилось?
— Утопия, — прошептал Маклеод, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— В каком смысле?
Он кивком указал на каменную плиту, слегка отодвинув розовую теннисную туфлю ногой. Выбитая надпись гласила:
Этот камень установлен в 1978 году в память нашего любимого и преданного друга ретривера Утопии, трагически погибшего при спасении своего восьмилетнего хозяина Гуго, упавшего в крепостной ров. Утопия прыгнул за ним в воду и поддерживал на поверхности, пока не подоспела помощь. К сожалению, к самому ретриверу помощь запоздала, и Утопия встретил свою гибель в жестоких водах. Семейство д'Отвилье навсегда сохранит в сердце благодарность за эту великую жертву.
Энцо вглядывался в выбитую на камне надпись, которую машинально читал вслух, пока строчки не поплыли перед глазами. Утопия — пес Гуго д’Отвилье! Наконец-то в головоломке нашли свое место собачьи жетон и кость!
— Наверняка это здесь, под камнем, — сказал Маклеод, вставая.
— Что — это?
— Очередная часть бедняги Гейяра. По традиции, в ящике с новыми подсказками, — победно взглянул он на Шарлотту — энтузиазм вернулся в мгновение ока — и заметил, как она побледнела.
— Прямо здесь? Под нашими ногами?
— Разумеется!
Энцо огляделся, соображая, с чего начать, и увидел направлявшегося к ним Раффина, а за ним — садовника, катившего тачку вниз по холму. Энцо закричал, замахал руками и добился своего: садовник остановился и обернулся. Раффин искоса посмотрел на него через плечо и недоуменно уставился на Энцо:
— Что происходит?
— Почитайте на камне, — отмахнулся Энцо и снова громко попросил садовника подойти, сопроводив слова призывным жестом.
— Иисусе! — вырвалось у Раффина. — И вы думаете, это здесь?
— А как по-вашему?
— По-моему, чертовски много шансов за!
Садовник бросил тележку и пошел через газон. Это был мужчина лет шестидесяти пяти, обветренный и загорелый от многолетней работы на открытом воздухе, в синем саржевом комбинезоне поверх заношенной белой фуфайки. Плоская, как блин, кепка была сдвинута на затылок, открывая лоб, блестевший капельками пота. Подозрительно оглядев всех троих по очереди, он перевел взгляд мутно-голубых глаз на Энцо.
— Чем могу помочь, мсье?
— Мы считаем, что под этой плитой находится захоронение… — Еще недоговорив, Энцо почувствовал, что сморозил нелепость.
Но садовник взглянул на камень и медленно покачал головой:
— Под ней ничего нет, кроме земли, мсье.
— Откуда вы знаете?
— Я ее сам здесь положил, мсье. Гуго-старший заказал надпись, а меня попросил установить камень.
— Но после этого, — вмешался Раффин, — кто-то поднимал плиту и кое-что под ней зарыл.
Садовник посмотрел на него как на помешанного:
— Это кому ж такое понадобилось, мсье?
— Но вы не можете исключить подобную возможность? — настаивал Маклеод.
Садовник пожал плечами:
— Ну нет, конечно, но мне бы было об этом известно.
— Как так?
— Да потому что я здесь всю жизнь провел, мсье. Каждый божий день в саду копаюсь. Я работаю садовником почти сорок лет, а до меня тут был мой отец. Я знаю каждую травинку. Нельзя же своротить плиту и не помять травы?
Энцо не хотелось верить старику — он был убежден, что место правильное.
— А вы помните, как молодой Гуго свалился в ров?
— Как не помнить, это я его и вытащил.
— А Утопия?
— Пес уже захлебнулся, когда я вернулся за ним.
— Полагаю, собаку закопали под этим камнем? — спросил Раффин.
— Нет, мсье. Плиту положили просто в память о событии, чтобы отметить место. Утопию похоронили там, где д’Отвилье испокон веков хоронили своих собак, — указал он куда-то вдаль. — Вон там, в лесу. Из замка то место видно. Десятки псов похоронены, каждый под собственным надгробием. Можно сказать, собачье кладбище.
Энцо вспомнилась собачья берцовая кость, найденная в Тулузе, и они с Раффином переглянулись. Журналист явно думал о том же.
— А вы можете нас туда проводить?
Старый садовник вздохнул:
— Ну, провожу, чего уж.
Когда они поднимались по холму, Шарлотта спросила старика:
— А вы знаете, что случилось в замке?
— Ну.
— Разве вы не хотите взглянуть, что там происходит?
— Семейство д’Отвилье меня не интересует, мадемуазель. Мне нет дела до аристократов.
— Они платят вам жалованье, — напомнил Раффин.
— А я смотрю за их имением. Это не значит, что я обязан их любить. Я спас мальчишке жизнь, но им больше понравилось приписать это собаке. А теперь он покончил с собой. Ну, оно и к лучшему, скажу я вам.
У кромки леса подстриженная трава сменилась густой порослью молодых побегов, которые торопились прорасти на каждом свободном клочке, пытаясь отвоевать землю, отнятую у них человеком. Вскоре они вышли на поляну, обнесенную полуразрушенной каменной стеной с поваленными воротами. Древние надгробия косо торчали из земли среди высокой высохшей травы. От тайного захоронения веяло печалью и запустением.
— Вы не ухаживаете за этим кладбищем? — уточнил Раффин.
— Я сюда не хожу. Да меня и не просили.
— Значит, если кто-нибудь здесь что-то закопает, вы об этом не узнаете?
— Здесь закопаны только дохлые собаки, мсье.
Надгробие Утопии находилось в дальнем углу участка.
На плите была выбита простая надпись: «Утопия, 1971–1978». Земля вокруг ничем не отличалась от остальных захоронений, но ведь прошло десять лет… Раффин повернулся к садовнику:
— Нам нужны две лопаты.
Садовник поглядел на него недоверчиво:
— Это еще для чего?
Журналист открыл бумажник, извлек оттуда две купюры по пятьдесят евро и, свернув их, подал деньги старику.
— Вы сюда никогда не ходите, вам и знать незачем.
Через десять минут они вернулись с двумя садовыми заступами. Несмотря на щедрое вознаграждение за небольшую в принципе услугу, садовник пожелал во что бы то ни стало остаться и посмотреть. Особой преданности хозяевам он не питал, но с любопытством совладать не смог.
Энцо швырнул пиджак и торбу и начал рыть землю как одержимый. Раффин не спеша повесил пиджак на уцелевший фрагмент стены и аккуратно закатал рукава рубашки. Осторожно ступая по земле, боясь испачкать туфли, он подошел к надгробию с другой стороны и подключился к делу. Через несколько минут пот градом катился с обоих гробокопателей, и, несмотря на все предосторожности, туфли Раффина покрылись сухой белесой пылью, а промокшая рубашка прилипла к спине.
На глубине примерно в один фут начали попадаться кости. Не скелет, но отдельные фрагменты, словно уже вырытые однажды и беспорядочно ссыпанные обратно. Раффин и Энцо складывали их в кучу.
Шарлотта, прислонившись к каменной ограде, молча наблюдала за ними бездонными темными глазами, но не делилась своими переживаниями, нервно покусывая нижнюю губу и глядя, как углубляется яма.
В просветах между деревьями мелькали синие тени. Тело самоубийцы увезли почти полчаса назад, но gendarmes[52] еще оставались в Отвилье, собирая показания и ожидая предварительного отчета криминалистов.
Лопата Энцо с размаху наткнулась на что-то твердое, глухо звякнувшее в земле. Маклеод и журналист сразу бросили копать. Энцо велел Раффину отойти, и тот попятился от открытой могилы. Всегда аккуратно причесанные волосы журналиста влажными прядями свесились на лоб, потеки пота оставили на лице грязные дорожки. Садовник без всякой опаски встал над самым краем, не помня себя от изумления и любопытства. Энцо осторожно снимал землю с найденного предмета, и вскоре обнажилась крышка видавшего виды жестяного ящика, когда-то цвета хаки, в точности такого, как найденные в Париже и Тулузе. Очистив замки, Энцо вылез из ямы и достал из сумки пару латексных перчаток. Натянув их с заправским щелчком, он вновь спустился в могилу и согнулся над ящиком. Осторожно открыв защелки, он откинул крышку. Ржавые петли оглушительно заскрипели, словно протестуя, а изнутри густой волной поднялся затхлый влажный смрад. Энцо с отвращением отпрянул:
— О Господи!
У края ямы тут же оказались Шарлотта и Раффин. Все четверо не отрываясь смотрели на скелетированные человеческие ноги, согнутые в коленях и небрежно связанные вместе белым синтетическим шпагатом. Кости пожелтели и покрылись пятнами, однако Энцо не увидел переломов, трещин или сколов — даже мелкие плюсневые косточки стоп были абсолютно целы.
Шарлотта издала странный звук, словно подавившись. Следом садовник очнулся от ступора:
— Что это еще за чертовщина?
— Человеческие ноги, — отозвался Энцо, решив не говорить, что, кроме останков, в ящике, как и в предыдущих случаях, лежат пять предметов. Не поднимая головы, он сказал Раффину: — Роже, достаньте из сумки фотоаппарат. — Журналист вернулся с цифровым фотоаппаратом и передал его Энцо. — Нужно соблюдать крайнюю осторожность. Не хочу, чтобы нас обвинили в уничтожении микроследов.
Один за другим он вынимал предметы из ящика, клал на крышку и фотографировал. На этот раз убийцы положили брошь в виде саламандры, инкрустированную драгоценными и полудрагоценными камнями, большой золотой кулон в форме львиной головы, значок на лацкан — зелено-желто-красный флаг с маленькой зеленой пятиконечной звездой в центре желтой полосы, призовой спортивный кубок с крышкой и круглыми ручками, с гравировкой «1996». Последним из ящика был извлечен свисток спортивного судьи на тесемке; на металлической пластинке виднелись едва различимые цифры: «19/3».
Энцо сложил все предметы обратно так, как они лежали, и поднял голову к трем бледным лицам, склонившимся над ямой:
— Пожалуй, можно вызывать gendarmes.
Старый слуга, первым поздоровавшийся с ними у моста, брел через мощенный неровным булыжником двор. За три часа он постарел на десять лет. Его подкосила не только безвременная смерть хозяина, но и сознание того, что пресекся род. Слуга пережил господ. Он служил в замке больше сорока лет трем поколениям д’Отвилье, а теперь замок перейдет к двоюродному брату молодого Гуго.
— Это был очень способный юноша, — говорил он о хозяине. — Пожалуй, даже слишком способный. Недаром считается, яркая звезда быстро сгорает. Его звезда закатилась, когда скончались родители. Кроме Гуго, у них, видите ли, не было детей, и мальчик поставил себе цель стать гордостью своей семьи. Он делал все, чтобы угодить родителям. У него просто сердце разрывалось, когда те отправили его в военное училище Пританэ в Ла-Флеш: он был одаренный юноша, но его дар требовал тщательного пестования. Думаю, Гуго понимал — полностью реализовать свой потенциал он сможет только в Париже, но в первую очередь им двигало желание не разочаровать отца и мать, хотя он просто изнывал от тоски по семье.
Все четверо перешли мост, повернули на запад, миновали группу полицейских и несколько служебных машин без номеров и направились к воротам вдоль крепостного рва.
— Вы, конечно, знаете, какая блестящая карьера ждала его в Совете кантонов…
Энцо вовремя вспомнил, что они близкие знакомые молодого д’Отвилье.
— …но когда он узнал о гибели родителей в той чудовищной автомобильной катастрофе, то уплатил за отказ от должности и вернулся сюда — скорбеть. Семь лет одиночества, — сокрушенно покачал головой старик. — Редко-редко съездит в Париж, когда этого требовали юридические или финансовые дела, а так в основном сидел, запершись в библиотеке, и читал, читал без конца. Или гулял по поместью. Зимой он пропадал часами, обходил пешком все окрестные холмы. Даже собаку не завел, не хотел больше, после… ну, вы знаете. Говорил, ни один пес не послужит ему так хорошо, как Утопия.
Дойдя до ворот, Энцо увидел трепетавшую на ветру желтую полицейскую ленту, натянутую вдоль опушки, и неразборчивые надписи голубым и розовым там, где ожидала группа gendarmes. Послышался нарастающий звук приближающегося вертолета. Монотонный рокот винтов разорвал теплый воздух, и вертолет начал снижаться над виноградниками, закончив недолгий перелет из Парижа.
Старый слуга напряженно вглядывался в ярко-голубое небо, стараясь разглядеть еще невидимый вертолет, а увидев, разочарованно отвернулся. Энцо шел рядом с ним, а Раффин с Шарлоттой — следом. Старик медленно брел вдоль рва, мрачно глядя в неподвижную воду.
— У вас есть какие-нибудь предположения, почему он это сделал? — спросил Энцо.
— Почему убил себя? — Старик покачал головой. — Ни малейших догадок. Скорее уж он покончил бы с собой после гибели господ д’Отвилье. — Он воздел руки и тут же бессильно уронил их, как бы демонстрируя тщетность догадок и невозможность заглянуть в чужую душу.
— А не страдал ли он в последнее время депрессией? — спросила Шарлотта.
— Молодой Гуго вообще был меланхолического склада. Ему всего-то исполнилось тридцать шесть… Но конечно, вы это и без меня знаете… Слишком юный, чтобы выдержать такие страшные потери, но он безропотно нес свой крест… — Старый слуга оборвал воспоминания. Похоже, он знал Гуго д’Отвилье с колыбели. — Не то чтобы в депрессии… — вдруг сказал старик и замялся, подыскивая нужное слово. — В возбуждении. Да, я бы сказал, последние дни он пребывал в нервном возбуждении. Проводил в кровати больше времени, чем обычно. Толком не питался. Слишком много пил. Правда, это у него давно вошло в привычку…
Отдаленный гул вертолета превратился в рев, и все четверо повернулись посмотреть, как он плавно скользнул к земле, резко замедлил полет, завис в воздухе и аккуратно опустился на траву. Боковая дверь открылась, и из чрева машины выбрался не кто иной, как судья Лелон, — его всячески страховал офицер в форме национальной полиции. За ними спрыгнул человек в штатском. Судья сразу заметил Энцо. Пригнувшись, он быстро выбежал из-под вращающихся винтов, выпрямился и провел рукой по взъерошенным волосам. Костюм его заметно помялся во время полета, и Лелон тщетно пытался вернуть себе сколько-нибудь внушительный вид. Он решительно направился к Маклеоду и его спутникам; заместители следовали за ним по пятам, как хорошо вышколенные собаки. Пилот вертолета выключил моторы, и лопасти винтов со стихающим воем замедлили вращение. По всему было видно, что миндальничать Лелон не расположен.
Остановившись в шаге от Энцо, судья закурил сигару и выдохнул сизый дым в горячий послеполуденный воздух.
— А вы настырный тип.
— Да, мне это многие говорили.
— Вас просили, — с нажимом произнес судья, — не совать липкие пальцы в горшок с медом. А вы, значит, опять за свое?
— Насколько мне известно, мы живем не в полицейском государстве. Пока, во всяком случае.
Судья презрительно посмотрел на Энцо:
— Вы дилетант, Маклеод. Вам же ясно сказано лично министром юстиции, чтобы вы оставили расследование профессионалам!
— От ваших профессионалов результатов можно ждать до пенсии, — вмешался Раффин.
Судья Лелон медленно повернул голову и свирепо уставился на него:
— А вы кто такой?
— Роже Раффин, — приятно улыбнулся журналист и протянул руку.
Лелон словно не заметил предложенного рукопожатия.
— А-а, журналист… — Он выплюнул это слово, словно от него разило тухлятиной.
— Совершенно верно. Я пишу о расследовании Энцо Маклеода, который только что обнаружил очередную часть останков Жака Гейяра. И когда завтра в «Либерасьон» появится моя статья, дилетантами читатели сочтут вас, господа. — Раффин проворно вынул из кармана маленькую записную книжку, раскрыл ее и ловко выдернул ручку из переплета. — Желаете прокомментировать?
Комментарий судьи Лелона ясно читался во взгляде, которым он сверлил журналиста. Если выражение его лица перевести в слова, это был бы самый нецензурный монолог за всю историю бесед представителей прессы с судьями.
Улица Кожевников находится в центре когда-то беднейшего квартала Парижа. Ютившиеся в трущобах мастеровые дышали ядовитыми испарениями извести и купороса и промывали дубленые кожи в Бьевре, отравляя воду, крутившую колеса мельниц, выстроенных по берегам реки. Когда в пятнадцатом веке Жан Гоблен открыл фабрику гобеленов, его новый способ окрашивания пряжи в алый цвет превратил воды Бьевра в кровавые. Именно здесь, в Тринадцатом округе, в бывших складских помещениях, когда-то принадлежавших торговцу углем, поселилась и открыла практику Шарлотта.
— Я читала, — говорила она, — что в старые времена в лунную летнюю ночь здешние улицы казались заснеженными, настолько все было покрыто тонкой белой пылью от обработки кож. А люди этим ежедневно дышали. Неудивительно, что продолжительность жизни здесь была крайне низкой.
Из открытого кухонного окна Энцо выглянул на улицу. Кругом находились сплошь офисные здания, всевозможные конторы и склады оптовой торговли. Окна внизу были забраны железными прутьями, на входе стояла решетка с висячим замком. Тяжелая металлическая дверь с доводчиком преграждала доступ на первый этаж бывшего склада.
Отвернувшись от окна, Энцо взглянул на Шарлотту, занятую приготовлением обеда. Кухня была яркая, современная, с большим ультрамариновым столом у окна.
— Отчего ты поселилась в таком квартале, черт побери?
Шарлотта улыбнулась.
— Чтобы не натыкаться на своих клиентов, когда выхожу в магазин, — отозвалась она, мелко кроша овощи. — Вообще, я здесь многое переделала. Хочешь посмотреть?
С улицы они попали в дом через приемную, поднявшись по узкой лестнице на второй этаж. Из кухни три ступеньки вели в огромную гостиную, отделенную экраном на полозьях в японском стиле. Венецианские шторы смягчали свет, лившийся в высокие, от пола до потолка, окна по фасаду. Надстройка из перекрещивающихся металлических пролетов поддерживала высокую крышу с крутыми скатами. Кирпичные стены были выкрашены в белый цвет. Целая армия компьютерных мониторов поблескивала на длинном столе под окнами. Два низких канапе обозначали границу жилой зоны, дополнительно разделенную стеллажами с папками и книгами.
За одним из компьютеров сидел Раффин, занятый поисками информации о покойном Гуго д’Отвилье. В Париж они приехали к концу дня, и Раффин уступил Энцо свое парковочное место в подземном гараже на улице Сен-Жак, недалеко от Люксембургского сада, — его собственный автомобиль был в ремонте. На метро они доехали до Гласьера (одна остановка от Корвизара и две от площади Италии — эти названия преследовали Энцо) и пешком дошли до улицы Кожевников.
Спустившись еще на три ступеньки, Энцо вышел на металлическую галерею, обходившую здание старого склада по периметру. Увидев за большими внутренними окнами спальню, Энцо сразу почувствовал себя соглядатаем. При виде бледно-сиреневых смятых простыней на большой кровати и разбросанной одежды — кое-что висело на спинке стула — он понял, что это спальня Шарлотты.
Вечернее солнце проникало внутрь через косую стеклянную крышу верхней галереи. Внизу, в колодцеобразном дворике был разбит настоящий зимний сад с растениями в горшках, усыпанными гравием дорожками и низким тиковым столиком с мягкими садовыми стульями. Монотонное журчание маленького фонтана вносило гармоничную ноту в умиротворяющую обстановку этого необыкновенного оазиса в самом центре города.
— Там я беседую с клиентами. — Энцо вздрогнул от голоса Шарлотты, которая неслышно подошла и тоже смотрела вниз, опираясь на перила. — Хороший фэн-шуй. Расслабляет меня, расслабляет их, что само по себе терапия. — Она указала на укрепленные на гибких металлических кронштейнах видеокамеры, перекрестно охватывавшие помещение. — Это для съемки. Я никогда не делаю записей от руки. — Она помолчала. — Где ты сегодня ночуешь? У себя?
— Наверное.
Она немного понизила голос:
— У меня есть свободная комната.
Энцо передернуло. Несмотря на сильнейшее влечение, временами его коробили уловки Шарлотты.
— Идите сюда, посмотрите, что я нашел, — сказал Раффин через плечо, словно услышав их разговор. Энцо и хозяйка дома вернулись в гостиную. Маклеод придвинул стул и сел рядом с Раффином. — Большая часть информации о д’Отвилье похоронена надежнее, чем Утопия, но картинка понемногу начинает складываться. — Он довольно хлопнул ладонями и принялся открывать вкладки. — От мажордома мы знаем, что покойный Гуго учился в Пританэ, чтобы подготовиться к вступительному экзамену в Политехническую школу. — Взглянув на Энцо, Раффин спохватился, что бестолковому иностранцу требуется пояснение. — Это один из вузов, где готовят топ-инженеров для системы государственного управления. Наш Гуго закончил Пританэ лучшим на курсе и стал победителем Concours Général по математике.
Раффин открыл новый сайт.
— Ему не составило труда поступить в Политехническую школу, которую он закончил в первой пятерке. После окончания его пригласили в Управление государственными рудниками, сливки сливок инженерных кадров…
Он повел пальцем по экрану, пока не нашел то, что искал.
— Но он отклонил приглашение, решив пойти по стопам своего знаменитого предшественника, Валери Жискара д’Эстена. Ну, тут все логично: если уж твои мозги оценили в Управлении рудниками, ума должно хватить и для руководящих постов, а это уже Национальная школа управления. Туда он и пошел. — Блестящими от возбуждения глазами Раффин посматривал на Энцо и Шарлотту. — А теперь самое важное. Каждый поток в ЕНА называется promotion.[53] Название выпуска выбирают сами студенты в течение двухнедельных каникул, которые по традиции проводят в Вогезах. Выпуск д’Отвилье назван в честь Виктора Шельшера, борца против рабства и колонизаторства в девятнадцатом веке. Выпуск Шельшера учился в ЕНА с девяносто четвертого по девяносто шестой год — именно тогда там преподавал Гейяр. — Раффин уже сиял ослепительным светом. — Выходит, Гуго д’Отвилье его ученик!
Энцо шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Прямая связь между д’Отвилье и Гейяром! Получается, Гуго — один из его убийц? Энцо не хотелось делать скоропалительные выводы, но такое предположение позволяло по крайней мере задуматься о мотиве.
— Подождите. — Шарлотта присела на край стола. — Имя Гуго д’Отвилье всплыло в связи с содержимым ящика из Тулузы?
— Да.
— А нет ли здесь связи с площадью Италии?
— Филипп Рок, — произнес Энцо. — Но это имя привело нас лишь к больнице Сен-Жак.
— Вы уверены? Ведь сначала вам попались сведения о первом Гуго д’Отвилье, основателе ордена тамплиеров, а не о том Гуго, который закончил ЕНА?
До Маклеода постепенно доходил смысл ее слов.
— Она права, — сказал Раффин. — Может, подсказки ведут не просто к очередному ящику с останками, но и к одному из убийц? — Он набрал в строке поиска «Филипп Рок» и ударил по клавише «ввод». — Посмотрим, что нам это даст…
Поисковая программа с готовностью вывалила на экран первую порцию из почти пяти сотен ссылок.
— Merde! — выругался Раффин, просматривая список, в котором значились финансовый эксперт, профессор киноведения из Нью-Йорка, эксперт по скачиванию музыки из Интернета, Филипп Рок, которого они уже знали, — кавалер ордена «За освобождение», и другой Филипп Рок, начальник административной инспекции министерства внутренних дел. Над последним именем курсор на мгновение замер. Раффин чуть склонил голову набок, пристально вглядываясь в ссылку, затем кликнул на нее, и на экране появилась биография Рока. Пробежав ее глазами, Раффин торжествующе ударил ладонью по столу: — Я так и знал! — И прочел вслух: — «Сорокадвухлетний Филипп Рок работал в административной инспекции при МИДе Франции, прежде чем решил повысить квалификацию и в тысяча девятьсот девяносто четвертом году поступил в ЕНА на одно из ежегодно предоставляемых мест». — Он посмотрел на бывшую любовницу: — Ты попала в точку, Шарлотта. Филипп Рок учился в Национальной школе управления в одно время с д’Отвилье. Выпуск Шельшера. Он тоже ученик Гейяра.
Они молча ели в кухне, погруженные каждый в свои мысли. Шарлотта приготовила салат с копченым лососем, который они запивали освежающим холодным шабли. Палевый короткошерстный кот с большой головой и огромными зелеными глазами завистливо глядел на людей с подоконника. Он смахивал на пришельца из космоса или кошачью мумию вроде найденных в гробницах египетских фараонов. Шарлотта звала его Зеке. Когда она впустила кота в дом, тот вспрыгнул хозяйке на плечи и улегся воротником на шее, свесив лапы ей на грудь. Наконец Шарлотта нарушила молчание:
— Так сколько же было убийц, как вы думаете?
— Наверное, столько, сколько ящиков с останками.
— А сколько ящиков?
— Ну, раз мы уже нашли голову, руки и ноги, понятно, что осталось немного, — буркнул Энцо.
Разговор о расчлененном трупе ничуть не испортил Раффину аппетита. Нахваливая салат, он отправил в рот последний кусок копченого лосося и рокфора, хлебом подобрал соус с тарелки, прополоскал рот оставшимся шабли и промокнул губы салфеткой.
— Мне нужно позвонить, — сказал он и кивнул на стол с компьютерами: — Ничего, если я…
— Конечно, — ответила Шарлотта.
Энцо по-прежнему напряженно о чем-то размышлял.
— Не понимаю, для чего, с какой стати им оставлять подсказки, выдавая себя одного за другим? Что за игру они затеяли?
— Не исключено, что это была именно игра, — проговорила Шарлотта. — Просто они надеялись, что, кроме участников, никто об этом не узнает.
Энцо посмотрел на нее:
— Ты изучала психологию преступления. Что заставляет людей убивать?
Шарлотта покачала головой:
— Таким изощренным образом? Понятия не имею. Существует несколько теорий, объясняющих, что толкает человека на преступление. Есть ситуационные причины — стрессовые обстоятельства. Люди не выдерживают стресса и ломаются. Другие преступления совершаются импульсивно — обычно это сексуальное насилие — или компульсивно — в этом виноваты расстройства личности или навязчивые фантазии. — Шарлотта отпила вина. — Все они достаточно предсказуемы. Я предпочитаю теорию кататонического возбуждения Фредерика Уэтема.
— Что это?
— Уэтем описывает кататонию как острую потребность выразить свою идею через акт насилия. Человек наделяет насилие символическим значением, его мышление приобретает бредовый характер, проявляющийся в ригидности, бессвязности, путаности, пока какая-то ситуация с высоким эмоциональным напряжением не приведет к кризису насилия. После этого человек внешне становится нормальным, и напряжение уходит.
— Ты считаешь, что причиной убийства Гейяра стала кататония?
Шарлотта улыбнулась:
— Ну, мы все испытываем стресс, когда сдаем экзамены, но обычно не убиваем преподавателей… Невозможно представить, чтобы у группы людей одновременно возникли кататонические отклонения.
В дверном проеме наверху трехступенчатой лестницы появился Раффин и торжествующе помахал листком бумаги:
— Я узнал адрес Филиппа Рока. Давайте спросим о мотивах у него лично!
Было почти пол-одиннадцатого, когда такси остановилось возле дома Рока. Угасающий свет дня почти иссяк, и можно было разглядеть первые бледные звезды, мерцающие в вечернем небе. Филипп Рок жил на третьем этаже роскошного дома на бульваре Суше, почти на краю Булонского леса, недалеко от ипподрома. Шарлотта сказала мужчинам, что подождет на улице.
У высоких ворот Раффин позвонил консьержке, и через несколько минут пожилая дама подозрительно сверлила их глазами из-за кованой железной решетки.
— Извините, что беспокоим вас, мадам, — галантно начал Раффин, включив свое обаяние на полную мощность, и раскрыл журналистское удостоверение. — Меня зовут Раффин, я работаю в пресс-центре в Матиньоне. Мы приехали провести небольшой брифинг с мсье Роком. Он меня ждет, но, боюсь, я забыл код его квартиры.
Консьержка скептически подняла бровь, явно не поверив ни единому слову Раффина, но, вздохнув, нажала на кнопку замка.
— Вечно одно и то же, — пробурчала она. — Что молодые, что старые… — покосилась она на Энцо. — Все со своими небылицами. Вы, не иначе, думаете, будто я с Луны свалилась?
Энцо с Раффином недоуменно переглянулись. О чем она говорит?
— Идите за мной, — велела женщина. Через ярко освещенную арку они вышли в широкий мощеный двор, окруженный кольцом экстравагантного сада. Комната консьержки была на первом этаже, рядом с мраморным холлом с лифтом и лестницей, устланной ковровой дорожкой. — Подождите здесь, я ему позвоню. — Она вошла к себе, оставив дверь открытой.
— Что мы ей скажем, когда Рок заявит, что знать нас не знает? — прошептал Энцо.
Раффин и бровью не повел.
— Что-нибудь придумаем.
Ждать пришлось долго. Наконец консьержка вернулась. Прежний скепсис почтенной охранницы уступил место замешательству, чуть ли не испугу.
— Не понимаю. Я же видела, как он вошел, и знаю, что не выходил!
— А он не отвечает? — уточнил Раффин. Пожилая дама покачала головой. — Может, как-нибудь прошмыгнул, пока вы отвернулись?
— Не-ет, — уверенно покачала указательным пальцем консьержка. — Когда кто-то выходит из подъезда, я обязательно замечаю. — Она кивнула на зарешеченное окно небольшой гостиной, в которой голубым светом мерцал экран телевизора. — Я всегда слышу лифт. Да и молодой Люк целый день не выходил… Вы не подниметесь со мной? — жалобно попросила она.
— О, конечно, мадам!
На третьем этаже они вышли из лифта на толстый мягкий ковер. На площадке с выкрашенными в сочный кремовый цвет стенами, отделанными полированными панелями красного дерева, было всего две квартиры. Табличка с именем Рока висела на двери слева.
Консьержка потянулась к звонку, но резко отдернула руку, словно ее ударило током.
— Открыто, — растерянно сказала она. Энцо подошел ближе. Входная дверь действительно была неплотно прикрыта, словно кто-то в спешке ее не захлопнул. Маклеод тронул створ, и тот распахнулся в чернильную темноту квартиры.
— Здравствуйте, — сказал он в пустоту. Звук его голоса сразу же заглох, словно впитанный обстановкой. В ответ не раздалось ни единого шороха. — Эй! — крикнул он погромче. Тишина. Энцо различил странный запах, показавшийся смутно знакомым, — туалетная вода или лосьон после бритья. Отчего-то это внушало страх. Маклеоду стало не по себе.
— Нужно включить свет, — произнес Раффин.
Пошарив по стене, Энцо с мягким щелчком нажал клавишу, но ничего не произошло.
— Должно быть, disjoncteur[54] перегорел, — предположила консьержка. — Схожу-ка я за фонарем. Подождите здесь. — Казалось, она рада была уйти хоть ненадолго.
Мужчины стояли на площадке, слушая скрип лифтовых тросов. Когда кабина остановилась на первом этаже, наступила напряженная тишина. Энцо и Раффин неуверенно переглянулись, и наконец Маклеод сказал:
— Я все-таки войду.
Раффин храбро кивнул:
— И я с вами.
Коридор оказался длинным и узким — свет с площадки освещал лишь пару метров. Отсюда куда-то вели множество дверей. Энцо, осторожно ступая, тронул первую из них справа. За ней оказалась ванная — тусклый свет из окна холодно блеснул на кафельной плитке. Сделав еще несколько шагов, Энцо открыл левую дверь, за которой открылась спальня. Здесь оказалось светлее — окна выходили на ярко освещенный бульвар. Кровать была разобрана, одежда разбросана по полу, пахло несвежими носками и выпотом мужского тела. Тишину нарушал лишь доносившийся издалека слабый шум дороги.
Раффин тенью следовал за ним. За очередной дверью, на этот раз справа, обнаружилась вторая спальня. Здесь было темнее. Постель заправлена, подушки красиво сложены в изголовье. Комната показалась Маклеоду нежилой — видимо, предназначалась для нечастых гостей.
Коридор заканчивался у двойных застекленных дверей; отсюда вправо и влево вели проходы поменьше. Из-за неплотно прикрытой створки пробивался лучик света, рисуя на полу и стене длинную косую линию. Энцо легонько толкнул дверь. Щель стала шире, приоткрыв выходящие на улицу окна — уличные фонари и здесь служили единственным источником света, вырывая из темноты отдельные предметы обстановки. Запах, который Энцо почувствовал на площадке, стал сильнее и показался более знакомым.
С лестницы послышалось гудение и негромкий лязг подъехавшего лифта — консьержка вернулась с фонариком. Осмелев, Энцо открыл дверь шире. Парфюмерный аромат заглушал другие запахи, тоже знакомые, но неприятные — опаленного мяса и горячего металла, настолько резкий, что трудно было дышать. Энцо подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и шагнул за дверь, как раз когда консьержка появилась на пороге квартиры.
Пол оказался неожиданно мягким. Энцо подвернул щиколотку и не удержался на ногах. На мгновение он перестал понимать, где верх, а где низ — окно словно взлетело к потолку, наклонившись под другим углом, — и грохнулся на пол так, что занялось дыхание. В ту же секунду загорелись и загудели ярчайшие лампы, и первое, что увидел Энцо, была половина лица — одинокий, широко распахнутый глаз и рот, приоткрытый в гротескной улыбке, обнажающей окровавленные зубы и раздробленные кости, заполненный темно-красной массой. Энцо судорожно вздохнул — наружу рвался крик, но его опередила консьержка.
Он перекатился на спину, чувствуя липкую кровь на пальцах и промокшей рубашке, и приподнялся на локте, чтобы разглядеть человека, сидевшего в кресле, свесив руки по бокам. Голова была неестественно откинута назад. Человек не может так запрокинуть голову, но у сидящего не оказалось затылка. Сзади на стене мокро поблескивали разлетевшиеся веером кусочки мозгового вещества, мелкие осколки костей и прилипшие волосы. Пистолет лежал на полу возле кресла под неподвижно висящей рукой.
Застыв на пороге, консьержка истерически кричала, схватившись за голову. Раффин стоял чуть в стороне с лицом белым, как мел Шампани.
Энцо слышал ноющий писк перезаряжаемой после каждого фотоснимка вспышки и резкий треск нового кадра. Как сквозь вату, до него доносилось приглушенное бормотание и шаги вокруг. Что-то упало на пол, и неожиданно громко послышалось чье-то проклятие.
Раффин бегал взад-вперед перед окном, тараторя по сотовому. Он успел сделать несколько звонков, но Энцо почти не обращал на него внимания — случившееся повергло его в шок. Кровь высохла, превратившись в ржаво-коричневую корку на коже. Подобно леди Макбет, Энцо безумно хотелось отмыть руки дочиста. Рубашка тоже подсохла — спереди коробились отвратительные коричневые пятна. Несмотря на теплую парижскую ночь, Энцо била дрожь. Ему требовалось стащить с себя эту одежду, встать под горячий душ и смыть чужую кровь вместе с «незабываемыми ощущениями».
Двое мужчин в гостиной были мертвы. В одном из них опознали Филиппа Рока.
Прибыла бригада уголовного розыска. Энцо и Раффину предложили подождать в гостевой спальне. С ними никто не говорил и ни о чем не спрашивал. Находившаяся на грани истерики консьержка неестественно пронзительным голосом подробно изложила все события вечера, начиная с той минуты, как они позвонили у ворот дома.
Дверь спальни открылась, и на пороге появился тот самый полицейский в штатском, который прилетал в Отвилье с судьей Лелоном. Энцо ощутил почти физическое давление недоброго пристального взгляда.
— Кто вам разрешил звонить? — резко спросил он Раффина.
Журналист нажал кнопку отбоя и сунул телефон в карман.
— На это мне не нужно вашего разрешения.
— Ошибаетесь. — Полицейский прикрыл за собой дверь. — С этой минуты вы и дышать будете с моего разрешения.
— Иначе отберете воздух? А право на это у вас есть? — не сдавался Раффин. — Мы что, арестованы?
— Это, кстати, легко организовать. В данный момент вы помогаете нам в расследовании двух подозрительных смертей.
— Убийств, — поправил Раффин.
— Это одна из версий.
— А другая? — хмыкнул Энцо.
— Любовная ссора. Люк Видаль жил у Филиппа Рока почти девять месяцев. Между ними произошло бурное выяснение отношений, и Видаль выстрелил Року в лицо, а затем в приступе раскаяния сел, сунул ствол в рот и снес себе полголовы.
— Судя по всему, этой версии вы и придерживаетесь, — не удержался Раффин.
— Я ничего не придерживаюсь. — Детектив сунул руки в карманы и прислонился к стене. — Я жду результатов вскрытия и отчета криминалистов. А пока хочу услышать ваш рассказ о том, что вы здесь делали. — Не дождавшись ответа, он пояснил: — Мсье Рок был гомосексуалистом и не делал из этого тайны. Естественно, они с любовником часто приглашали гостей…
У Энцо не было настроения для игр.
— Вы отлично знаете, почему мы здесь. Имена Филиппа Рока и Гуго д’Отвилье всплыли в связи с предметами, найденными вместе с останками Жака Гейяра.
— Только, похоже, мы опять вычислили это раньше вас, — съязвил Раффин. — Что неудивительно.
— Отлично. — Детектив гибким движением оттолкнулся от стены и протянул Раффину руку ладонью вверх. — Я забираю ваш мобильный.
— С какой стати?
— Это вам судья Лелон объяснит при встрече. Он у нас очень не любит вмешательства в полицейское расследование. От себя добавлю — мы легко можем предъявить вам обвинения в препятствовании правосудию и утаивании важных сведений. — Он открыл дверь и что-то крикнул в коридор. На пороге появился полицейский в форме. — Отвезите джентльменов на набережную Орфевр. Ночлег за счет республики, господа. А сейчас все-таки попрошу ваш телефон, мсье Раффин.
Полицейские камеры для уголовников находятся на предпоследнем этаже дома номер тридцать шесть на набережной Орфевр — выше сидят задержанные Brigade des Stups, отделом по борьбе с наркотиками. Камеры глухие, без окон, одна стена из прочного плексигласа. Из темной комнаты по другую сторону можно наблюдать за заключенными хоть круглые сутки.
Энцо и Раффина посадили в разные камеры. В полицейской машине журналист наскоро инструктировал Маклеода:
— Нас могут держать en garde a vue[55] только двадцать четыре часа. — Тут он замялся. — Если, конечно, судья Лелон не подпишет продление срока. — Он виновато посмотрел на Энцо: — Тогда будем сидеть двое суток.
Прошло почти два часа. Время мучительно медленно тянулось под беспощадным светом ярких флуоресцентных ламп. Даже не пропади у него сон, Маклеод все равно не смог бы заснуть. Раз или два за плексигласовой стенкой двигались тени, но разглядеть, кто пришел на него посмотреть, было невозможно. Энцо сидел согнувшись на краю жесткой койки, поставив локти на колени. У него забрали ремень и обувь, но оставили в окровавленной рубашке. Он стянул ее через голову и швырнул в дальний угол камеры, где она осталась лежать на полу. К счастью, ему позволили вымыть руки — он был грязный как черт знает что, буквально по локти в крови. Обнаженный до пояса, без ботинок, в одних носках, Маклеод чувствовал себя уязвимым и слабым.
Он еще не вполне пришел в себя от вида половины мертвого лица и начисто снесенного затылка. Три трупа в один день. Двое связанных с убийством Гейяра. Энцо чувствовал, что несет частичную ответственность за эти смерти. Ему было физически плохо. Собственное отражение в плексигласе казалось призраком, глядящим из страшного зазеркалья, где обитают тени убитых.
Дверь камеры открылась, и на секунду Энцо показалось, что у него начались галлюцинации. В дверном проеме, как в длинной раме, появилась женщина в вечернем платье кремового шелка, оставлявшем открытыми грудь и плечи. Контраст с черными локонами, спускавшимися на сияющую кожу, и подвеской из черного опала на тонкой цепочке завораживал. Полные губы, накрашенные алой помадой, были чуть выпячены, словно их обладательница о чем-то размышляла, и между сведенными бровями виднелась вертикальная морщинка.
— Вы испортили мне праздник. — Ее взгляд подчеркнуто медленно прошелся по черным с проседью курчавым волосам на груди Маклеода. — Меня вытащили с вечеринки в начале первого!
— Мне так жаль, мадам… — Энцо не смог скрыть сарказма.
Женщина кивнула полицейскому в форме, маявшемуся в полутемном коридоре, и вошла в камеру, прикрыв за собой дверь.
Энцо встал:
— Неужели во Франции министр юстиции лично отдает визиты заключенным?
— Да, старый французский обычай, остался еще со времен гильотины.
— Надеюсь, меня вы не обезглавите?
— Своими руками, — с чувством сказала Мари Окуан. — Своими руками с удовольствием оторвала бы вам голову. Чертов шотландец, как же вы упрямы!
— Это наша национальная черта, мадам. Мы, видите ли, не любим, когда нам указывают, что делать и куда ходить. Англичане несколько веков пытались, и что вышло?
Мари Окуан склонила голову набок, в ее глазах появились искорки смеха.
— Что же с вами делать?
— Ну, для начала можно отпустить.
— Вообще-то я так и планировала.
— Да что вы?
— Но за это хочу ответной услуги.
— Уж что-что, но даму я ни разу не подводил.
На ее лице мелькнула улыбка, но тут же погасла.
— По-моему, самоубийств и убийств с вас уже достаточно. Мне казалось, неприятный опыт должен убедить вас в безумии вашего упорства. Но раз нет, я хочу, чтобы вы дали мне слово прекратить свою деятельность. Прямо здесь и сейчас.
— Иначе?..
— Иначе… — Мари Окуан взглянула на часы, — вы проведете в этой камере еще сорок пять часов. На стенку полезете, уверяю вас. — Добродушие слетело с нее, как маска. — Поверьте мне, мсье Маклеод, у меня много способов испортить вам жизнь. Приказывая кому-то сделать то-то и то-то, я вправе надеяться на исполнение. Я распорядилась начать официальное расследование по делу Гейяра и хочу, чтобы дальнейшие следственные действия велись без вашего вмешательства. Ежедневные разоблачения в либеральной газетенке затрудняют работу полицейских и неприятны мне лично. Я хочу, чтобы это прекратилось. Что непонятно?
Дверь камеры открылась. Не оборачиваясь, Мари Окуан повысила голос, дрожавший от сдерживаемого бешенства:
— Я, кажется, ясно сказала, чтобы нас не беспокоили?!
На пороге появился Раффин в живописно накинутом на плечи пиджаке и с дымящейся сигаретой в пальцах. Улыбнувшись, он снисходительно бросил:
— Извините, не расслышал. — И тут же обратился к Энцо: — Пошли, Маклеод, пора домой.
— Что это значит? — От подобного унижения лицо госпожи министерши пошло пятнами.
— Адвокаты, присланные моей либеральной газетенкой, убедили судью Лелона, что у него нет никаких оснований нас задерживать, предупредив, что последствия игнорирования их доводов о незаконности нашего задержания будут самыми серьезными и станут достоянием общественности. — Он сдернул с плеча пиджак и бросил его Энцо: — На, прикройся, а то еще пришьют непристойное поведение в общественном месте…
Энцо с трудом натянул пиджак журналиста и церемонно раскланялся с министром юстиции:
— В следующий раз проверяйте, с одного ли листа вы и миляга судья поете псалом. Приятного вам вечера, мадам.
Спустившись по ступенькам, Энцо и Раффин вышли во внутренний двор. Падавший из окон свет четкими прямоугольниками ложился на булыжники двора. Напротив стояла полицейская машина с работающим мотором; урчание дизеля усиливалось эхом, отлетавшим от стен этой святая святых бригады уголовного розыска, малой части огромного комплекса Дворца правосудия на Иль де ля Сите. Энцо и Раффин миновали длинную арку — освещенный двор остался позади, и они будто следовали за своими тенями, слушая гулкое эхо собственных шагов, отдававшихся от облупившихся стен. Одна створка огромных деревянных ворот была открыта, и за ней виднелась Сена, левый берег которой светился огнями. Они вышли в летнюю парижскую ночь с чувством неизмеримого облегчения. Темнокожая охранница равнодушно проводила их взглядом.
Улица была заполнена полицейскими машинами с номерами и без. Энцо украдкой поднял глаза на предпоследний этаж, стараясь угадать, где именно он сидел последние несколько часов.
— Эй! — Они обернулись на голос Шарлотты, бежавшей к ним по набережной — мягкие кудри, развеваясь на ветру, летели следом. — Тут ближе не подъехать, — запыхавшись, сообщила она. — Моя машина на другом берегу.
— Это ты позвонила в «Либ
Она кивнула:
— После твоего звонка я начала названивать в департамент La Crime[56] и спрашивать, что с вами. Через час дежурный не выдержал и сказал, что вы задержаны для допроса. Единственное, что пришло мне в голову, — связаться с твоей редакцией.
— Умница, — похвалил Раффин, привлек к себе бывшую пассию и поцеловал в щеку. Шарлотта тоже обняла его. Энцо смущенно опустил взгляд, злясь на крошечного червячка ревности, зашевелившегося внутри. Наконец они выпустили друг друга из объятий, и Раффин сказал: — Мне нужно ехать в редакцию править репортаж. Теперь в деле уже два трупа. Даже три, если считать Гейяра.
— Четыре, если считать бойфренда Рока, — поправил Энцо.
— А Рока правда убили? — спросила Шарлотта.
— Стопроцентно, — заверил Раффин. — Если не дружок, то кто-то еще. — Он посмотрел на Энцо. — Возможно, и Гуго не сам повесился, ему помогли. Либо кто-то одного за другим убирает своих сообщников, либо рок забрал Рока и компанию по чистому совпадению.
— Я не верю в совпадения, — сказал Энцо.
— Я тоже. — Страдальчески глядя на плохо сидевший на Энцо пиджак, Раффин поддернул его за лацканы. — Ладно, потом заберу. — Поцеловав Шарлотту на прощание, он побежал к мосту Сен-Мишель, размахивая рукой и крича — с бульвара дю Пале как раз свернуло такси.
Шарлотта и Энцо поглядели друг на друга.
— Тебе так даже идет, — пошутила она.
Но Энцо не смог заставить себя улыбнуться.
— Шарлотта, похоже, дело принимает серьезный оборот… — начал он, но тут же обнял ее и стоял так очень долго. Она прижалась к нему всем телом, крепко обхватив руками. На Маклеода нахлынула давно копившаяся усталость, смешанная с облегчением и нежностью.
— Пойдем, — сказала она наконец, читая своими колдовскими глазами в глубинах его души. — Я отвезу тебя домой.
Они пошли по набережной мимо префектуры полиции к залитому светом собору Нотр-Дам. Шарлотта осторожно взяла Энцо за руку, и он благодарно стиснул ее узкую ладонь. Перейдя мост Сен-Мишель, они повернули к центру, миновав самое старое дерево в Париже — серебристую акацию, черной раскидистой тенью высившуюся в центре сада за остроконечной оградой. Машина Шарлотты была припаркована возле церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, Святого Юлиана Бессребреника. На ступенях чайного магазинчика напротив спал бродяга.
У машины Шарлотта повернулась к Энцо, взяла его лицо мягкими ладонями, несколько мгновений смотрела в глаза с непонятным выражением, затем приподнялась на цыпочки и поцеловала в губы. Неожиданная нежность застала его врасплох.
— Прости меня, — сказала она.
— За что?
Она неопределенно покачала головой и невесело улыбнулась:
— За все.
Обжигающие струи падали на голову и плечи, обильно стекая по груди, повисали на густой курчавой растительности мириадами капель. Он простоял бы так целую вечность, позволяя воде омывать свое тело, унося кровь мертвеца и память о половине лица и ужасной зияющей дыре в черепе.
Дверь ванной открылась, и на пороге появилась обнаженная Шарлотта с легкой загадочной улыбкой на губах. Она вошла под душ, и ее темные кудри развились в длинные черные ленты, контрастировавшие с белой кожей. От густого водяного пара лицо казалось подернутым нежной дымкой.
— Как я люблю твои глаза, — сказала Шарлотта, гладя его мокрые щеки и заправляя за уши пряди волос. Опустив руки, она нашла и взяла еще мягкий пенис, и Энцо почувствовал, как кровь сразу прилила к паху. Ее груди прижимались к его животу, и когда он стал совершенно готов к любви, гибкие руки скользнули по его бокам на ягодицы и притянули к гладкому телу. Чуть повернув голову, Шарлотта прижалась к его груди щекой.
Они долго стояли под горячими струями, прежде чем ступили на пол, вытирая друг друга полотенцами, осушая ярко-розовую кожу и влажные, спутанные длинные волосы. Шарлотта осыпала его быстрыми поцелуями, нежно играя пальцами в курчавых волосах на груди, затем за руку повела в спальню. За стеклянными стенами, выходившими в зимний сад внизу, непроглядная темнота казалась особенно зловещей. Энцо ощутил себя неприятно незащищенным — кто угодно мог их увидеть с галереи напротив. Вскоре он уже лежал на сиреневых простынях, которые вчера видел через окно, а Шарлотта, оказавшись сверху, с каким-то лихорадочным неистовством покусывала его губы и проникала языком в рот. Проведя рукой по животу, проверяя эрекцию, она направила его в себя и принялась двигать бедрами так энергично и быстро, что Энцо едва не отдал инициативу.
Он разрядился быстро, обессилев от изнеможения и странной меланхолии. Шарлотта легла сбоку и тесно прижалась, обхватив коленями его бедро.
— Прости меня, — прошептал он. Пришла его очередь извиняться.
— За что? — удивилась она. — Все было прекрасно. — Шарлотта дотянулась до выключателя, и минут десять или пятнадцать они лежали в темноте не шевелясь. Лунный свет, сеявшийся через стеклянную крышу бывшего склада, серебрил маленький оазис внизу и наполнял спальню призрачно-бледным сиянием. Энцо лежал с открытыми глазами. Постепенно привыкнув к полумраку, он машинально начал разглядывать обстановку. Расслабиться не удалось: мозг продолжал напряженно работать. Краем глаза он уловил легчайшее движение сбоку и резко повернул голову. На него уставились два светящихся круглых зеленых глаза — Зеке сидел на прикроватном столике, таращась на Энцо. «Интересно, — подумал Маклеод, — видел ли кот, как мы занимались любовью? Не ревнует ли он меня к своей хозяйке?»
Размышления прервал голос Шарлотты, тихий и хриплый в темноте:
— Я купила это жилье десять лет назад у старой супружеской пары, поселившийся здесь еще до войны. Их медовый месяц совпал с приходом нацистов. У молодых людей было свое дело — угольная торговля, и немцы заставили снабжать их углем. Говорят, эта улица называлась Второй Италией, столько здесь расквартировали солдат Муссолини. В этом доме на постое было двое. — Взяв длинную прядь, падавшую Маклеоду на грудь, Шарлотта начала накручивать ее на палец. — После высадки союзников, когда освобождение Парижа было уже близко и жители поднялись против оккупантов, торговец углем и его жена застрелили своих постояльцев. Покупая дом, я спросила, почему замурован подвал под складом, и они признались, что закопали там убитых итальянцев. Представляешь, им уже за семьдесят, а они впервые решились нарушить многолетнее молчание.
— Ты им поверила?
Шарлотта засмеялась:
— Не знаю, но я не против. Я привыкла думать о телах, закопанных в подвале, как о моих итальянцах. Они останутся там навечно, и у меня всегда будет компания призраков на случай долгих зимних вечеров.
Отчего-то Энцо вспомнилось ощущение собственной уязвимости и незащищенности от возможных ночных наблюдателей. Думая о двух итальянских солдатах, которые никогда не вернутся в свои оливковые рощи под южным солнцем, он пошутил:
— Надеюсь, ты не собираешься пополнять коллекцию третьим итальянцем?
Он услышал шелест простыней и ощутил на щеке прикосновение мягких прохладных губ.
— Мне больше нравится думать, что мой реальный итальянец останется здесь добровольно.
Закрыв глаза, Маклеод чувствовал, что окончательно перестает что-либо понимать. Его непреодолимо тянуло к этой женщине, но ее поступки были противоречивы и непонятны. Новый роман ей не нужен, однако она охотно занимается с ним любовью. Отношения с Раффином закончены, но она избегает давать ему повод для ревности. А теперь ей хочется, чтобы ее реальный итальянец остался добровольно? Что это значит? «Как я люблю твои глаза», — сказала она в ванной. Значит, все-таки решилась на новый роман? В свои почти пятьдесят Энцо по-прежнему понимал женщин не лучше, чем в пятнадцать.
Он куда-то поплыл, проваливаясь в мягкую темноту. Усталость наконец взяла свое, и Морфей уже принимал Маклеода в свои объятия, когда он услышал странно далекий голос и мгновенно всплыл на поверхность из сладкого забытья.
— Ты правда думаешь, что Жака Гейяра убили его же студенты?
От резкого пробуждения у Энцо тяжело стучало сердце.
— Да, — сказал он с неожиданной ясностью, страшившей его самого.
— И что мы теперь будем делать?
— У нас есть новые подсказки, будем расшифровывать.
— Ты останешься в Париже? — прошептала она.
Он поколебался.
— Нет, мне придется вернуться в Кагор. — Ее огорчение было почти ощутимым. — Но сперва я схожу в ЕНА и попробую получить фотографию выпуска Шельшера и список студентов.
— Далеко идти придется.
— В каком смысле? — Энцо приподнялся на локте и повернул к себе бледное пятно ее лица. — Национальная школа управления находится на улице Юниверсите, десять минут ходьбы от моей квартиры на Сен-Жермен.
— Уже нет. В начале года они перебрались в Страсбург.
Дом номер два по улице Обсерватуар у южной границы Люксембургского сада примыкал к огромному лицею Монтань; при взгляде на стрельчатые арки окон и дверей и затейливую изразцовую мозаику по фасаду невольно вспоминалась история французского колониализма и североафриканские страны. У Энцо большая часть дня ушла на выяснение не то что местонахождения, но самого существования этого заведения.
Мадам Франсин Анри оказалась дамой предпенсионного возраста — видимо, поэтому ее оставили в Париже, когда Национальная школа управления переехала в Страсбург. Мадам Анри, почти тридцать лет заведовавшая рекламой ЕНА, работала теперь в этом необычном парижско-мавританском особняке, построенном когда-то для обучения управляющих французских колоний в Африке и Индокитае. Несколько лет назад здание забрала ЕНА под международное отделение, и сейчас это была единственная часть Национальной школы управления, оставшаяся в Париже.
Мадам Анри провела Маклеода во внутренний двор, скорее подходящий марокканскому riad,[57] чем парижскому вузу. Заостренные арки окон тремя ярусами поднимались до самой крыши. Квадратный газон затеняли две высокие серебристые березы. Узорчатый фриз из зеленой плитки опоясывал здание, отделяя первый этаж от второго.
— Прелестный тихий уголок, не правда ли? — восхитилась мадам Анри. — Трудно поверить, что за стеной Париж. — Она показала куда-то на угол здания: — Отсюда не видно из-за ската крыши, но под коньком есть живописное панно с именем Шельшера. Представляете, какое совпадение!
— Да, — согласился Энцо.
— Международное отделение назвали в честь Шельшера, пламенного борца против колониальной несправедливости.
— Что ж, в этом есть логика.
— Знаете, вам очень повезло, — сказала мадам Анри. — Почти все архивные материалы увезли в Страсбург, но, как мне кажется, сообразили, что на все не хватит места, и оставили архив выпуска Шельшера здесь. Поэтично, не правда ли?
— Безумно. С вашей стороны очень любезно оказать мне помощь…
— Это самое меньшее, что мы можем сделать, печально ответила мадам Анри. — Я прекрасно помню молодого Гуго д’Отвилье. Это была выдающаяся личность! Потрясающий интеллект! Какой ужасный удар для семьи…
Для своего возраста мадам Анри была довольно привлекательной. Она держалась со старомодной церемонностью, но ее теплые карие глаза светились теплом и сочувствием. Энцо стало неловко за свой обман.
— Да, — сказал он. — Для них станет большим утешением получить любые памятные документы, которые вы сможете предоставить…
Через широкую арку они попали в узкий длинный коридор, увешанный картинами. Войдя в вестибюль за стеклянными дверями, они спустились на несколько пролетов по мрачной темноватой лестнице.
— Здесь можно выйти на улицу, — пояснила мадам Анри, указывая на дверь внизу. — Это был отдельный вход для иностранных студентов, живших на верхних этажах. — Она открыла дверь слева, за которой начинались ступеньки, уходящие в темноту. Мадам Анри щелкнула выключателем, и они с Маклеодом спустились в подвал.
Это была настоящая кроличья нора, правда, с массивными кирпичными сводами, поддерживающими здание. Вдоль стен тянулись полки с плотными рядами папок, книг и коробок с бумагами. Мадам Анри указала на длинный ряд рычагов вверху на фасадной стене. Под каждым красовалась изразцовая табличка с названием — Sejour, Salle a Manger, Cuisine…[58]
— Это оригинальные механизмы, открывающие систему отопления и вентиляции здания, — пояснила мадам Анри.
Маклеод шел за ней по тускло освещенному коридору.
— Столько истории заперто в этом подвале! Иногда я досадую — зачем это все хранить, а потом приходит кто-нибудь вроде вас, и сразу становится понятно зачем. — Мадам Анри остановилась и принялась что-то искать среди папок на верхних полках, расставленных в алфавитном порядке. — Прелюбопытнейшая вещь — история. Возможно, вы не догадываетесь, что это здание построено на месте бывшего монастыря, основанного монахами ордена картезианцев в тысяча двести пятьдесят седьмом году. Камень добывали здесь же, под землей, и постепенно создали целую сеть тоннелей и комнат. Непосредственно под тем местом, где мы сейчас стоим, монахи варили пиво и дистиллировали ликер. Вы, конечно, слышали о зеленом шартрезе? Так вот, его делали здесь, прямо у нас под ногами. — Мадам Анри медленно шла вдоль одной из полок. — А, вот. Нашла. — Она вытянула коробку, неотличимую, на взгляд Маклеода, от других. — «Шельшер». — Водрузив на стол, мадам Анри открыла ее и принялась проворно перебирать подшивки документов. Вскоре она удовлетворенно воскликнула: — Ага! — и подняла фотографию. — Я знала, что где-нибудь снимок да найдется.
Энцо напрягал глаза, силясь разглядеть что-нибудь в тусклом свете на черно-белой фотографии, похожей на тысячи других групповых снимков учеников и учителей. Примерно сотня студентов со своими преподавателями сидят и стоят в пять рядов перед длинным зданием, улыбаясь в камеру. Под снимком значилось: «Выпуск имени Виктора Шельшера, 1994–1996».
Он сразу заметил Гейяра, сидевшего почти в середине первого ряда со слегка скучающим видом, сложив руки на коленях и скрестив ноги. Ни Гуго, ни Рока Энцо с первого взгляда не нашел.
— Наверху я сделаю вам копию, — сказала мадам Анри, торжествующе помахав извлеченной со дна коробки видеокассетой с надписью «1994–1996». — По традиции, студенты вели видеолетопись своего выпуска. Любительская съемка скверного качества, но я уверена, что Гуго обязательно где-нибудь мелькнет. Если подождете двадцать минут, я перепишу для вас кассету.
— Вы очень добры, — искренне отозвался Энцо. — А не найдется у вас списка студентов выпуска Шельшера? Может, родственники захотят с кем-то списаться или позвонить…
— Список есть в справочнике. Это-то легче всего.
Сидя в удивительно тихом квадратном дворе, куда солнечные лучи соскальзывали по остроконечным крышам, и поглядывая на делегатов проходившей в амфитеатре конференции, мелькавших за стеклянными дверями, Маклеод изучал копию фотографии, любезно сделанную для него мадам Анри. Среди множества лиц он уже нашел Гуго д’Отвилье и Филиппа Рока и теперь рассматривал остальных, задаваясь вопросом, кто еще участвовал в убийстве своего учителя. Молодые смеющиеся лица казались такими юными и невинными… Он пробежал глазами список, где значились Гуго д’Отвилье, Филипп Рок и еще сто двенадцать имен. Теперь у него есть фотографии и имена предполагаемых убийц Гейяра, двое из которых мертвы. Сможет ли он когда-либо разоблачить остальных? И сколько времени они проживут после этого?
Во двор торопливо вышла мадам Анри. Энцо поднялся ей навстречу.
— Вот, — протянула она большой коричневый конверт с видеокассетой. — Все готово.
Энцо сунул в конверт фотографию и список имен.
— Огромное вам спасибо, мадам.
— О, это самое меньшее, что я могу сделать, — сочувственно улыбнулась мадам Анри. — Пожалуйста, передайте семье мои искренние соболезнования.
От Обсерватуар до подземной парковки на улице Сен-Жак было меньше пяти минут ходьбы. Саквояж Энцо, с которым он ездил в Отвилье, так и лежал в машине. Маклеоду хотелось переодеться: целый день проходил в рубашке и слаксах Раффина, в свое время оставленных журналистом у Шарлотты, — вещественное подтверждение романа, о котором Энцо знать не хотелось. Кстати, в спальне Шарлотты нашлась чуть не половина гардероба журналиста. Энцо претила мысль, что с Раффином она занималась любовью с такой же энергией и страстью, однако у них был длительный роман, и с этим приходилось смириться.
Трехуровневая подземная парковка располагалась под жилым домом между улицами Фельянов и Урсулинок. Раффин ставил машину на нижнем уровне. Он не смог дать Энцо ключ от лифта, но объяснил, что спуститься можно и по спиральному съезду. Дневной парижский зной быстро остался позади, когда Энцо двинулся вниз по крутому уклону бетонной дорожки. На первом уровне не было ни души. В слабом дежурном освещении тени автомобилей отчего-то казались зловещими. По обе стороны от центрального прохода располагалось по десять парковочных мест, разделенных металлическими решетками. Раффин оставил свой гараж открытым, чтобы Энцо мог в любое время взять машину.
Спустившись ниже, Маклеод с неудовольствием отметил, что не горят даже дежурные лампочки. На первом уровне он еще что-то различал в слабом мигающем желтом свете, но на втором продвигался в кромешной темноте. Когда съезд закончился, Энцо не мог разглядеть даже своих рук у самого лица. Где-то рядом был выключатель, но Маклеод понятия не имел, где именно. Энцо начал закипать. Он торопился в Кагор — добрых шесть часов на автомобиле — и хотел выехать как можно раньше.
В дальнем конце прохода он увидел едва различимый светящийся указатель «Выход» над дверью, ведущей к лифту. Вытянув руки перед собой, Энцо осторожно двинулся вперед, пока не почувствовал под пальцами холодный металл. Дверь гаража задребезжала от прикосновения. Маклеод пошел дальше, перебирая руками от одной двери к другой. Ближе к светящейся табличке он начал различать вокруг какие-то смутные очертания, но вытянутые руки все равно исчезали в темноте. Вот и гараж Раффина — дверь поднята. Нашарив ключи от машины, Маклеод нажал кнопку и услышал, как открылись замки на дверцах. В этот момент от сплошной тени отделилась часть, теплая и тяжелая, и окутала его с головы до пят. Энцо не удержался на ногах и упал навзничь. Послышался громкий стук, и лишь секундой позже пришла боль — он крепко приложился затылком о бетонный пол. Из глаз посыпались искры — розовые вспышки и оранжевые блики. Темнота тяжело давила, не давая вздохнуть, и только тут Энцо понял, что у темноты человеческие руки в мягких шерстяных перчатках, сдавливающие ему горло.
Охваченный страхом, Маклеод брыкался и пинался, но темнота упрямо и сильно прижимала его к полу, как бабочку к обоям. Энцо поймал слабый отсвет над дверью, пробежавший по занесенному над ним лезвию, и понял, что сейчас последует.
— Простите меня, — услышал он шепот в темноте.
— Что?! — не веря ушам, прохрипел Энцо и схватил нападавшего за запястье, прежде чем тот нанес удар. Однако сразу понял, что это мужская рука, причем гораздо более сильная, и он не сможет долго удерживать ее в воздухе. В отчаянии Маклеод вцепился в нависшее над ним лицо, ощутив горячее влажное дыхание через шерстяную ткань. Пальцы сами нашли отверстия маски, и он с силой ткнул нападавшего в глаза. Мужской вопль наполнил темный подвал парковки. Давление руки, держащей нож, сразу ослабло. Энцо услышал, как сталь зазвенела по бетону. Нападавший старался оторвать руку Энцо от своего лица и спасти глаза. Воспользовавшись шансом, Маклеод сжал кулак и изо всей силы нанес прямой удар, метя в голову противника, по-прежнему невидимого в темноте. Раздался костяной хруст, и крик незнакомца слился с его собственным стоном: удар костяшками кулака в кость — скулу или бровь — весьма болезненная штука.
Неожиданно дверь открылась, и импровизированный ринг осветился ярко-желтым светом. Повернув голову, Маклеод увидел в проеме силуэты молодой пары, подсвеченные сзади. Девушка закричала. На крик нападавший повернул голову, и Энцо не упустил момент: вцепился в черную шапку-маску и сорвал ее, на мгновение решив, что под ней надета вторая, и лишь через секунду понял: напавший на него человек — темнокожий. Он увидел испуганные заячьи глаза, и несостоявшийся убийца, вскочив на ноги, побежал вверх по бетонному выезду. Слышались только мягкие шлепки башмаков по бетону — все очертания через мгновение съела тьма.
Молодые люди, замерев от неожиданности, смотрели, как оглушенный схваткой Энцо с трудом поднимается на ноги. При мысли о том, как близко прошла смерть, ему стало нехорошо. Приди молодые люди минутой позже, вполне возможно, нашли бы его на полу в луже крови. Он сглотнул, стараясь прогнать тошноту, и наклонился за конвертом с кассетой.
— С вами все в порядке? — нерешительно спросил парень.
— О, все отлично! — заверил Энцо. Насколько это возможно для только что отбившегося от убийцы. Он вспомнил, как нападавший прошептал «простите меня». Простить его! Волна бешенства даже заглушила страх.
Маклеод вздрогнул, когда Шарлотта промокнула ему затылок ватой, смоченной в каком-то антисептике.
— Это уже становится традицией, — покачала она головой.
— Не смешно. На этот раз меня действительно пытались убить, — буркнул Маклеод. На затылке выросла шишка величиной с яйцо, а запекшаяся кровь склеила волосы. — Оу! — дернулся он в сторону, уходя от ее руки. — Надеюсь, мозги своим пациентам ты вправляешь более умело?
Шарлотта взяла его за «конский хвост».
— Сиди спокойно. И почему мужчины такие неженки? — Она добавила еще антисептика. — Сейчас тебе нельзя ехать в Кагор.
— Это еще почему?
— Если они знают, где ты ставишь машину, им не составит труда узнать, где ты живешь.
— Тогда они знают и твой адрес. — Энцо как сумасшедший гнал из Пятого округа в Тринадцатый и бросил машину — правыми колесами на тротуаре, левыми на мостовой — у бывшего угольного склада.
Подумав, Шарлотта кивнула:
— Значит, могут искать тебя здесь.
— Господи, Шарлотта, я сделан из другого теста и не подхожу для этого дела. Моя сила в голове, а не в мышцах. Может, обратиться в полицию?
— И что ты скажешь? Кто-то пытается тебя убить за вмешательство в расследование, в которое тебя дважды просили не лезть?
Энцо промолчал.
Шарлотта вручила ему белый комок марли:
— Вот, приложи к затылку, пока идет кровь. — Побросав флаконы в аптечку, она протерла кухонный стол. — Дай мне пятнадцать минут — переодеться и собрать сумку.
— Куда мы поедем?
— У моих родителей есть летний домик в Коррезе. Старая ферма в глуши, самая примитивная. Раньше я проводила там каникулы, теперь уезжаю, когда хочется сбежать от всех подальше. Маленькое убежище от окружающего мира. Там мы будем в безопасности. — Она взглянула на часы. — Уже седьмой час. Нам повезет, если доберемся к полуночи.
Ночь стояла безлунная. Лишь маленькие белые звезды мерцали на ясном ночном небе. Шоссе было практически пустым. У заправки возле Лиможа они останавливались перекусить, и сейчас усталость давала о себе знать. Энцо требовалось чем-то занять голову, чтобы не поддаться искушению закрыть глаза, и он заставил себя вспоминать один за другим предметы, найденные вместе с останками в замке Отвилье. Брошка-саламандра, подвеска в виде львиной головы, значок на лацкан, изображающий какой-то флаг, спортивный кубок и свисток рефери с нацарапанным на металле номером.
— У тебя что-нибудь ассоциируется хоть с одним из них? — спросил он Шарлотту.
— Ну, львиная голова — интересная подсказка. Лев символизирует Африку; наверняка значок окажется с флагом какого-нибудь африканского государства.
— Да в Африке этих стран…
— Учитывая связь подсказок с Францией, это скорее всего бывшая французская колония.
— Логично. — Энцо смотрел на дорогу; ломаные белые линии летели навстречу нескончаемым потоком. — А саламандра?
— Саламандра была эмблемой французского короля Франциска Первого. Не знаю, важно это или нет. Сзади на брошке, кажется, была дата?
— Даже две: тысяча девятьсот двадцать седьмой — тысяча девятьсот шестидесятый.
— Хм… — с сомнением сказала Шарлотта. — Франциск Первый жил в начале шестнадцатого века. Не совпадает?
— Да, на каких-нибудь триста лет. — В зеркало заднего вида Энцо заметил свет фар быстро приближающейся машины. За двадцать лет он так и не привил себе французского порока к гонкам по автострадам и всегда держал не больше ста десяти километров в час. Тот, кто сейчас нагонял их, буквально летел по шоссе.
— Есть соображения насчет призового кубка и свистка судьи? — спросила Шарлотта?
— А у тебя?
— Не знаю. Какое отношение к спорту имеют Франциск I и африканский флаг? На кубке тоже дата?
Энцо кивнул и, не удержавшись, снова бросил взгляд в зеркало на быстро приближавшуюся машину. Этак он их скоро обгонит.
— Да, тысяча девятьсот девяносто шестой. Год исчезновения Гейяра.
— Думаешь, дело только в этом?
— Тогда пустили в продажу «Дом Периньон» девяностого года, и пока никакой другой связи я не нахожу. — Свет сзади уже мешал нормально видеть дорогу — ксеноновые фары светили на полную мощность. — Да что за…
— Что случилось?
— Этот козел нарочно слепит меня, что ли?
Шарлотта оглянулась, и лицо ее на секунду стало неестественно бледным от резкого белого света, заливавшего заднее стекло.
— Господи, он едет почти вплотную!
Энцо неожиданно для себя сильно вздрогнул, словно его тряхнуло током.
— И слишком быстро.
Мощный удар по заднему бамперу прозвучал удивительно громко. Головы резко дернулись назад — к счастью, удержали подголовники, а затем Энцо и Шарлотту бросило вперед — ремни безопасности больно врезались в тело. Вцепившись в руль, Энцо старался выровнять машину, завилявшую по автостраде. Он нажал на педаль тормоза, но грузовик сзади уперся в капот и повез их вперед, как отвал снегоуборщика. Воздух наполнился оглушительным визгом покрышек. В салоне запахло жженой резиной — белый дымок из-под колес отчетливо виднелся в свете ксеноновых фар. Энцо тут же убрал ногу с тормоза и что есть силы надавил на газ. Они оторвались от преследователя, и машина сразу выровняла движение.
Шарлотта, повернувшись на сиденье, расширенными глазами смотрела сквозь заднее стекло.
— Это грузовик. — В ее голосе Энцо угадал страх.
— Что этот гад вытворяет? Он что, пьян?
Шарлотта снова повернулась вперед:
— Ты подрезал грузовик на парковке, когда мы последний раз останавливались поесть.
— Кого я подрезал? — возмутился Энцо. — Он ехал справа, дорожной разметки не было. У меня имелось преимущество!
— Он думал иначе. Помнишь, как сигналил?
Энцо взглянул в зеркало заднего вида, щурясь от слепящего света. Грузовик снова приближался.
— Думаешь, это он?
— Ну, если да, то у него в высшей степени неадекватная реакция.
Не дожидаясь нового удара, Энцо перестроился во внешний ряд. Грузовик повторил его маневр. Энцо резко свернул на прежнюю полосу — покрышки протестующе завизжали. Грузовик остался на соседней полосе, словно решив выяснить, кто первым придет к финишу. Его кабина поравнялась с багажником машины Энцо, и когда тот снова хотел ударить по тормозам, грузовик толкнул его в левое заднее крыло. Машина сорвалась в неконтролируемую спираль — казалось, мир бешено завертелся вокруг. Дым, ослепительный свет и жженая резина, снова дым, снова свет… Энцо резко выкручивал руль то в одну, то в другую сторону и каким-то чудом сумел погасить инерцию вращения, но теперь их несло юзом, боком вперед, навстречу круглой зеленой тумбе с белой стрелой на боку. Под ними пролетели пересекающиеся белые линии. Машина ударилась о разделительный барабан, и снова началась дьявольская пляска по крутому съезду с автострады. Наконец автомобиль остановился на середине дороги с работающим мотором, развернувшись на сто восемьдесят градусов, словно они возвращались в Париж. Грузовик пронесся дальше, и, когда свет его фар исчез, а рев мотора затих вдали, наступила мертвая тишина, подобно пыли, осевшей после взрыва.
Энцо сидел, вцепившись в руль, чтобы не слишком дрожали руки. Шарлотта, с лицом настолько бледным, что, казалось, светится в темноте, обеими руками упиралась в переднюю панель.
— Он хотел нас убить, — прошептала она, и этот шепот громом отозвался в голове Маклеода.
Он смог только кивнуть в знак согласия, будто оставил голос вверху, на автостраде. Второй раз за несколько часов он чудом избежал гибели, но если первая попытка покушения не вызывала сомнений, то сейчас Маклеод не мог с уверенностью сказать, вымещал ли водитель грузовика свой гнев по поводу раннего инцидента или продуманно провоцировал аварию с целью их уничтожить.
На шоссе по-прежнему не было ни души. По обе стороны дороги царила непроглядная темнота — ни одного огонька, если не считать передних фар, освещавших крутой съезд. Энцо попробовал завести машину. Мотор позволил уговорить себя только с третьей попытки.
— Мы же не поедем по шоссе? — почти взмолилась Шарлотта.
Энцо наконец обрел голос:
— Нет. В бардачке есть карта.
Нажимая на педали непослушными ватными ногами, он включил задний ход и в три приема развернулся в нужном направлении, затем осторожно тронулся с места и двинулся к перекрестку, где в свете фар блеснул дорожный указатель с надписью «Тюль — 27 км».
Включив лампочку над приборной панелью, Шарлотта, щурясь, рассматривала карту.
— Вот так выезжай на Х-сто двадцать. От Тюля я дорогу знаю, будем на месте через час.
Было уже за полночь, когда машина ехала по узкой дороге сквозь настоящий туннель деревьев с густыми зелеными кронами. По пути из Тюля по обе стороны шоссе мелькали небольшие поселки, сразу поглощаемые тьмой, — запертые дома, потушенные уличные фонари. С трудом верилось, что в этих мрачных каменных строениях вдоль дорог кто-то обитает, — ночью они казались заброшенными. Единственным признаком жизни в этой местности были чьи-то пытливые глаза, блестевшие в свете фар, — таинственные существа прятались вдоль обочины.
Петляя и виляя, шоссе круто поднималась в гору по склону лесистого холма. Свет фар выхватывал из темноты побеги ползучих растений, свешивающихся с высоких дубов. Дорогу перелетела сова, охотясь за какой-то невидимой добычей; попав в свет фар, птица тревожно вскрикнула, резко свернула и пропала в чаще.
Нагоняющий клаустрофобию тесный коридор деревьев вдруг кончился, и они выехали на открытую опушку. Взошла луна, залив безжизненным светом долину: далеко внизу можно было разглядеть уличные фонари, на горизонте — залитую огнями церковь, а на дне долины — небрежно брошенную узкую ленту реки Сер. Густо-черные купы деревьев оттеняли серебристо-зеленые пастбища. Окружающий ландшафт сплошь состоял из крутых подъемов и обрывистых спусков. Дорога шла через вершину холма, деля крошечную деревеньку с каменными домами и огромной полуразрушенной церковью, и спускалась по другому склону. Белый кованого железа крест у обочины отразил свет фар. Шарлотта попросила Энцо свернуть на узкую, усыпанную щебенкой просеку, по которой они кое-как съехали с крутого спуска и двинулись к лесу мимо домов, прятавшихся за высокими заборами. Вскоре дорога оборвалась, закончившись тупиком; пришлось свернуть на грубо мощенную проселочную. Энцо осторожно вел машину, соображая, куда, черт побери, его тащит Шарлотта.
— Приехали, — вдруг сказала она.
Энцо резко нажал на тормоз и огляделся. Их обступали деревья с густым подлеском, переплетенным зарослями шиповника.
— Здесь? — не поверил он. — Куда мы попали, черт побери?
— Увидишь. — Шарлотта перегнулась назад, взяла сумку и ноутбук и вылезла из машины.
Выключив фары и мотор, Энцо вышел за ней. Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте. Вскоре мир снова обрел очертания в призрачном лунном свете, пробивавшемся сквозь кроны деревьев. Шарлотта бесстрашно нырнула в непролазную чащу густо заросшего склона лесистого холма. Энцо кое-как пробирался следом, боясь потерять ее в темноте. Однако буквально через несколько шагов они снова вышли на яркий лунный свет. На открывшейся поляне метрах в четырех ниже по склону Энцо увидел темный старый дом, угнездившийся в естественной каменной впадине. Грубые ступеньки, вырубленные в скале, были укреплены старыми железнодорожными шпалами. На веранде Шарлотта, подсвечивая себе ручкой-фонариком, побренчала связкой огромных старинных ключей и вскоре толкнула тяжелую входную дверь.
— Подожди здесь, — сказала она и пропала внутри. Энцо повернулся к двери спиной и залюбовался открывавшимся с холма пейзажем, залитым лунным светом. Теплый ночной воздух мерцал и переливался в серебристом сиянии, внизу за деревьями виднелась долина Сер… Но вдруг волшебство исчезло — терраса осветилась электрическим светом.
Обернувшись, через открытую дверь он увидел Шарлотту у дальней стены старой фермерской кухни с плиточным полом и неровными каменными стенами. Она выглядела бледной, усталой, все еще не оправившейся от шока после смертельной опасности. Какой красивой она была во время их первой встречи! Тогда она держалась вызывающе и самоуверенно, сейчас выглядела беззащитной и подавленной. Маклеод вошел в дом, сразу ощутив пронизывающий холод, исходивший от каменных стен, — резкий контраст с теплой летней ночью. Поставив саквояж на стол, он привлек Шарлотту к себе и крепко обнял, зная — так или иначе, но она окажет огромное влияние на его жизнь. И он ее не отпустит. Никогда.
— Что же нам делать? — прошептала она.
— Остается одно…
— Что?
— Найти его раньше, чем он отыщет нас.
С удвоенной энергией они взялись за расшифровку подсказок из Отвилье. В пристройке Шарлотта отыскала белую картонную упаковку от посудомоечной машины, установленной здесь прошлым летом. Картон развернули и прикрепили скотчем к стене кухни, соорудив импровизированную доску. В огромном открытом дровяном камине языки пламени лизали почерневшие камни. На решетке уютно потрескивали сухие дубовые поленья, вытесняя из дома стылый холод, который никто не тревожил с самого Рождества. В кухне приятно пахло дымком.
Пока Шарлотта разогревала на плите суп, Энцо пристроил ее ноутбук на край кухонного стола, подсоединил его к принтеру, имевшемуся в доме, и распечатал фотографии, сделанные на собачьем кладбище в Отвилье. Один за другим он приклеил снимки по периметру «доски», написав под саламандрой и призовым кубком выгравированные на них даты, а под свистком — «9/13».
Усевшись за длинный деревянный стол, Маклеод попытался собраться с мыслями. Немного посидев с закрытыми глазами, он окинул взглядом кухню. Это была большая комната, предназначенная как для готовки и совместных трапез фермерской семьи, так и для жизни. Семейный очаг, сердце дома. Массивные почерневшие балки поддерживали половицы чердачной каморки. На больших старинных гвоздях, вбитых много десятилетий назад, висели кастрюли, сковороды, ключи, ржавые цепи. За занавеской рядом с камином начиналась старая лестница, ведущая на чердак. Грубо сколоченные деревянные двери напротив вели в ванную и супружескую спальню. Старинный каменный бак для стирки, установленный в арке алькова, использовался в качестве кухонной раковины. Книжные шкафы, видавший виды ореховый буфет, старинные напольные часы с неподвижно висящим маятником… Все было покрыто пылью, включая семейные фотографии.
Энцо подошел посмотреть. Большинство снимков были сделаны давно. Дешевая печать, аляповатые цвета. Кое-что снимали на террасе снаружи. Супружеская пара средних лет и тоненькая девочка с лукавой улыбкой между ними. Длинные вьющиеся черные волосы, летнее платье, сильный загар. Шарлотте лет десять — двенадцать. Залюбовавшись снимком, Энцо улыбнулся, сам того не замечая. Несколько черно-белых фотографий, выцветших и поблекших от времени, казались артефактами другой эры, памятью о далеких поколениях. Молодая пара на пляже в старомодных купальниках смущенно улыбается в объектив. У мужчины усы с закрученными вверх кончиками и круглые очки в массивной оправе. Женщина с копной непослушных, разлетающихся кудрей. У обоих плохие зубы.
— Мои дедушка с бабушкой, — сказала Шарлотта, подняв глаза от плиты.
Энцо взял одну из фотографий, сделанных в патио.
— А это родители?
— Да. Мне тогда было лет одиннадцать.
— Они живы?
Шарлотта кивнула:
— Живут в Ангулеме.
Маклеод вглядывался в снимок. Самые заурядные люди — лысеющий мужчина и обрюзгшая женщина. Энцо не узнавал Шарлотту ни в отце, ни в матери.
— Трудно сказать, на кого ты похожа.
— Ни на кого, — ответила она. Энцо поднял глаза, но Шарлотта упорно смотрела в кастрюлю с супом. — Меня удочерили.
— А, тогда понятно.
— Но я любила их не меньше, чем родных, — зачем-то пояснила она, словно отвечая на невысказанное замечание. — Они все для меня делали… — На секунду Шарлотта забылась, уйдя в свой мир, но тут же добавила: — И всегда сделают. — Она начала половником разливать суп по глубоким тарелкам. — В детстве я очень любила приезжать сюда — бегать по лесу, придумывать собственные игры. Хорошо, что у меня не было братьев или сестер. Я любила быть одна. — Поколебавшись, она добавила: — И до сих пор люблю.
Последняя фраза прозвучала завуалированным предупреждением Маклеоду не форсировать события, настаивая на быстром сближении. Снова противоречивые сигналы?
— Для них стало настоящим ударом, когда я попыталась найти своих настоящих родителей.
— Зачем тебе это понадобилось?
— Я тогда только поступила в университет, ну и решила выяснить, кто такая. По крайней мере что я, взрослая, собой представляю. В каждом человеке сидит потребность непременно знать, кто он и откуда. — Она покачала головой и понесла тарелки на стол. — Только, как правило, ничем хорошим это не заканчивается.
— И что ты выяснила?
— Ничего, только родителей обидела. Идиотка, эгоистка безмозглая… — Энцо с изумлением увидел ее увлажнившиеся глаза. Шарлотта резко отвернулась взять ножи и вилки и незаметно вытерла слезы.
Не желая ее смущать, Энцо направился к книжному шкафу и принялся рассматривать книги. Верхняя полка была заставлена детскими изданиями знаменитых романов — чтение для маленькой Шарлотты: «Крошка Доррит», «Вокруг света за восемьдесят дней», второй том «Отверженных». Энцо взял книгу, которую тоже когда-то купил для Софи, — «Чистое сердце». На титульном листе он увидел написанное от руки посвящение, свидетельствующее, что это подарок для Мадлен на седьмой день рождения от мамы и папы.
— А кто такая Мадлен?
Шарлотта села за стол и положила ложки в каждую тарелку.
— Иди есть.
Он поставил книгу обратно и, усевшись напротив Шарлотты, отдал должное густой похлебке из овощей и чечевицы. Сытная пища, островок неизменного комфорта в полном неопределенности мире. Он проглотил несколько ложек, когда Шарлотта открыла бутылку красного вина и налила в два бокала.
— Ну, так кто же она?
— Кто?
— Мадлен.
Шарлотта пожала плечами:
— Да так, кое-кто. Ничего особенного.
— Почему ты не хочешь мне сказать? — настаивал Энцо, заинтригованный ее уклончивостью.
Шарлотта вздохнула:
— Это я. Понятно? Мадлен — это я. Шарлотта — мое второе имя. В нашем классе было две Мадлен, поэтому во избежание путаницы меня величали Шарлоттой. Мадлен меня звали только родители и… — Она осеклась. — В общем, только родители.
— Красивое имя, — похвалил Энцо. — Можно я буду называть тебя Мадлен?
— Нет! — отрезала она и добавила мягче: — Если хочешь, можешь говорить мне Чарли. — Она произносила это как «Шарли». — Так меня зовут друзья.
— Включая Раффина?
— Ну нет! — засмеялась она. — Для Роже это было бы слишком вульгарно. Он всегда называл меня Шарлоттой.
Маклеоду было приятно слышать, что она говорит о журналисте в прошедшем времени.
Убрав посуду, Шарлотта пошла искать кабель, чтобы подсоединить ноутбук к телефонной линии. Подключившись, она первым делом открыла «Гугл», вновь наполнила бокалы и смотрела, как в центре картонной «доски» Энцо пишет «Африка», обводит слово в кружок и ведет стрелку к львиной голове. Усталости они не чувствовали — еще действовал адреналин, полученный на автостраде, а суп и вино подкрепили их силы.
Энцо долго смотрел на «доску». Анализ прежних подсказок привел его в малоприятное место — в мозг преступника. Сейчас предстояло снова совершить подобное путешествие, думать, подобно убийцам Гейяра, восстановить логику событий, увязать одно с другим. Он слышал, как сзади Шарлотта что-то набирает в строке поиска, и посмотрел на фотографию значка.
— Нужно узнать, чей это флаг, — сказал Энцо. — В Интернете должны быть какие-то функции, с помощью которых это можно сделать.
— Я посмотрю.
Энцо снова перевел взгляд на львиную голову.
— Может, Эфиопия? Хайле Салассе, последний император Эфиопии, носил прозвище Лев Иуды.
— Эфиопия никогда не была французской колонией, — отозвалась Шарлотта. — Погоди, вот то, чего ты хотел, — «Поиск флагов Ивана Саражкина». Поразительно! Можно создать любой флаг, выбирая из разнообразных элементов, цветов и девайсов — так автор назвал символы на государственных флагах.
Энцо подошел к ней и внимательно вгляделся в экран.
— Так, тип флага — три вертикальные полоски. — Шарлотта нашла черно-белый флаг с тремя вертикальными полосами. — Цвета зеленый, желтый и красный, — бормотала она, выбирая из одиннадцати оттенков. Переведя курсор на развернувшееся длинной дорожкой меню символов, она отыскала звезду, сразу указав цвет, кликнула на кнопку «найти флаг», и через секунду на экране появилось большое изображение искомого полотнища с надписью «Сенегал». — Это сенегальский флаг.
— А Сенегал был французской колонией?
— Да. — Шарлотта скопировала название государства в строку поиска, открыла сайт Всемирной энциклопедии и прочла: — «Сенегал — государство в Западной Африке на побережье Атлантического океана, между Гвинеей-Бисау и Мавританией. Получил независимость от Франции в тысяча девятьсот шестидесятом году».
— Тысяча девятьсот шестидесятый, — повторил Энцо. — Это вторая из дат, выгравированных на саламандре.
— А первая какая?
— Тысяча девятьсот двадцать седьмой.
— Может, какое-нибудь важное событие в истории Сенегала? — Шарлотта набрала «Сенегал» и «1927» и застонала: — Двести шесть тысяч результатов! Да над этим надо месяц сидеть!
Но Энцо, не теряя энтузиазма, вернулся к доске, написал «Сенегал», обвел его в кружок и нарисовал стрелку от флага и от Африки.
— Давай пока оставим даты, — предложил он. — Что мы знаем о саламандрах? Ты говорила про эмблему Франциска Первого. Взгляни, что мы сможем найти?
Пальцы Шарлотты резво застучали по клавишам.
— Здесь масса сведений о короле Франциске, — сказала она, просматривая текст на экране. — Горячий поборник Возрождения. Взял себе девиз «Питаю и уничтожаю»[59] — наверное, поэтому и выбрал саламандру в качестве символа. Она считалась настолько холодной, что якобы гасила любое пламя при соприкосновении. Даже к шляпе король прикалывал драгоценную брошь в виде саламандры. — Шарлотта подняла глаза. — Такую же, как мы нашли в ящике.
Энцо покачал головой:
— Мне это ни о чем не говорит.
— Подожди. — Шарлотта уже печатала что-то еще. — Франциск Первый известен также как Франциск Ангулемский.
Энцо приподнял бровь:
— Твой родной город.
— Кажется, оттуда родом его семья, Валуа Ангулемские. Внук Франциска Первого стал последним в роду. — Она посмотрела на Энцо: — Может, саламандра означает Ангулем и останки нужно искать там?
Энцо с сомнением покачал головой:
— Не вижу здесь связи. Разве что… Семья Гейяра тоже из Ангулема. — Он задумался. — Пожалуй, я это запишу. — Он написал на картоне «Франциск Первый (Ангулемский)», обвел в кружок, провел стрелку от саламандры и, обернувшись, спросил: — Какие еще символические значения у саламандры?
Набрав в строке поиска новые условия, Шарлотта нашла статью о символизме и саламандрах.
— Огонь, — просто ответила она. — В пятнадцатом веке один швейцарский врач назвал саламандру символом огня. А знаменитый исследователь Австралии писал об аборигенах: «Туземцы просто помешаны на горении и сжигании. Можно подумать, они принадлежат к легендарной расе саламандр и питаются огнем, а не водой». — Она наскоро просмотрела статью и покачала головой: — Огонь, и все. Слово «саламандра» произошло от арабско-персидского корня, означающего «жить в огне».
Энцо написал «огонь» рядом с фотографией брошки-саламандры, но обводить не стал — связи по-прежнему не было. На секунду он закрыл глаза, и пол под ногами поехал в сторону. Покачнувшись, Маклеод ухватился за край стола, чтобы не упасть.
— Тебе нехорошо? — вскочила Шарлотта.
— Все нормально. — Он отступил на шаг и вновь взглянул на «доску». Белый цвет показался ему нестерпимо ярким, и он невольно сощурился, чтобы разглядеть написанное, уже понимая, что сегодня пороха не изобретет.
— Скоро четыре, — сказала Шарлотта. — Солнце взойдет меньше чем через час.
Энцо кивнул, смирившись с неизбежным:
— Пожалуй, надо немного поспать.
Шарлотта выключила компьютер, убрала пустые бокалы и за руку повела Маклеода в спальню в задней части дома. Двойная кровать с массивным резным деревянным изголовьем занимала почти всю комнату, оставляя место лишь для высокого гардероба. Стены и дверь были оклеены кричаще-яркими, зелеными с розовым, обоями. Голая лампочка под потолком убивала всякое подобие уюта. Было промозгло, пахло подвальной сыростью.
— Надо было оставить форточку открытой и проветривать дом, — с досадой сказала Шарлотта. — Это комната родителей, моя на чердаке. Там теплее и суше, но всего одна узкая кровать. — Рассказывая, она открыла окно, широко распахнув ставни и вставила в пазы сетчатый экран от насекомых.
Постель оказалась сырой и холодной. Обнаженные, они тесно прижались друг к другу и лежали, согреваясь. Маклеод обнял Шарлотту, накрыв рукой грудь, и почувствовал ладонью острый сосок, напрягшийся от холода. Но мысли о сексе не посетили двоих уставших людей, которым было удивительно комфортно рядом. Через несколько минут после того, как Шарлотта выключила свет, оба уже спали.
Разбудило его не солнце — когда Энцо проснулся, давно было светло. Солнечные лучи, косыми стрелами влетев в открытое окно, шаловливо разбежались по постели яркими горячими пятнами. В комнате пахло лесом, за окном гудели насекомые. Скорее его разбудил звон церковного колокола в деревушке на вершине холма. Сколько же прозвонили — семь, восемь, девять раз? Он лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом и прислушиваясь, не прозвонят ли снова: иногда часы отзванивают дважды, на случай, если не слышали работники в полях. Колокол вновь зазвонил. Маклеод насчитал двенадцать ударов. Полдень. Они проспали почти восемь часов.
Повернув голову, он увидел, что Шарлотта еще спит. Спутанные темные кудри рассыпались по подушке, рот был слегка приоткрыт — мягкие губы чуть выпячивались, выпуская воздух при выдохе. Энцо охватила огромная нежность. Ему захотелось легонько провести пальцами по этим чудесным губам и поцеловать их, чтобы Шарлотта проснулась с ощущением его вкуса. Он хотел заняться с ней любовью. Не неистово, как они делали раньше, но нежно, не торопясь, погрузившись в долгое, упоительное забвение.
Но Шарлотта спала так сладко, что Энцо стало жаль ее будить. Он тихо встал с кровати, поднял одежду с пола, куда побросал ее вечером, и сунул ноги в кроссовки. Откинув волосы со лба, он стянул их тесьмой пониже затылка. В ванной ополоснул лицо и вернулся в кухню сварить кофе. Открыв окна справа и слева от входной двери, чтобы впустить свет и воздух, он вышел на террасу, заплетенную виноградом, поднимавшимся по ржавой металлической перголе. Наверняка семья обедала здесь летними вечерами, с удовольствием оглядывая свой собственный кусочек рая. Крошечные деревушки из медово-желтого камня сгрудились в речной долине или гордо оседлали вершины холмов — шпили церквей торчали над кронами деревьев, сплошь покрывавших возвышенности. Овраги и ущелья, изрезавшие ровный зеленый ковер, обозначали внешние границы долины, которую когда-то вымыли в скальной породе быстрые полноводные реки.
Прекрасное уединенное место, идеально подходящее для размышлений, возможность насладиться покоем, побыть собой. Перед домом две сороки гонялись друг за дружкой над усеянной пестрыми летними цветами лужайкой. В кофеварке забурлило, и Маклеод вернулся в дом. Он нашел кружку, банку с рафинадом и вдоволь подсластил напиток. Отпив большой глоток, Энцо почти сразу ощутил бодрящее действие кофеина. Из спальни по-прежнему не доносилось ни звука.
Из любопытства он решил подняться на чердак. Отодвинув занавеску, закрывавшую темную лестницу, осторожно пошел вверх, держа кружку в руке. Ступеньки заканчивались перед низкой дверью чердачной каморки с двускатным потолком. Острые солнечные лучики проникали в щелястую раму слухового окна. Энцо откинул крючок на ставнях. На чердак ворвался свет, без остатка заполнив маленькое пространство. Вид, открывавшийся на долину, был прекрасен. Энцо представил, как девочкой Шарлотта просыпалась летом и с радостным нетерпением бежала на прогулку — исследовать мир.
Отвернувшись от окна, он оглядел комнату, пригнувшись, чтобы не задеть макушкой о потолок. У дальней стены стояла маленькая кровать. Маклеод представил на ней девочку с фотографии — спящую или дремлющую, мечтательную, еще не столкнувшуюся с суровой реальностью, что неизбежно происходит при взрослении. На деревянном комоде вокруг умывального таза и кувшина на кружевных салфетках красовались аккуратно расставленные фотографии: группа родственников позирует в саду под перголой, увитой свисающими гроздьями цветов, на фоне долины. Он узнал родителей Шарлотты и другую пару, постарше, — возможно, дедушку с бабушкой, которых видел на снимке, сделанном на пляже. У деда все те же усы с закрученными кончиками, только уже совершенно белые. Шарлотта сияет радостью и счастьем, сверкающими в темных глазах, и ослепительной улыбке. Она сидит на коленях у мужчины средних лет, моложе ее деда, но с такими же стильными усами и экстравагантной прической.
У Энцо перехватило дыхание, как от удара под ложечку. От пронзительной обиды и недоумения он ощутил физическую дурноту. Кружка с кофе выскользнула из пальцев, ударилась об пол и разбилась вдребезги, когда Маклеод, сдерживая дрожь, взял снимок с комода. Во рту пересохло, а в горле застрял комок. Человеком на фотографии, державшим на коленях маленькую Шарлотту, был Жак Гейяр.
Когда Энцо спустился на первый этаж, из спальни, потирая глаза, босиком вышла совершенно голая Шарлотта.
— Что случилось? — сонно спросила она. — Разбилось что-нибудь? — Тут она увидела его лицо — белое как мел, искаженное болью и гневом. — Что произошло? — В ее голосе послышалась тревога.
Он швырнул фотографию на стол — стекло треснуло. Шарлотта потрясенно смотрела на него.
— Кажется, ты кое-что забыла мне сказать.
Подойдя к столу, она взглянула на фотографию, покрывшуюся сетью трещин, и по лицу ее волной прошло осознание происходящего, схлынув и оставив Шарлотту без сил, с усталой покорностью судьбе. Ее первым порывом стало желание прикрыться, защититься одеждой от внезапной уязвимости.
— Это тебя не касалось, — прошептала она едва слышно и быстро пошла в спальню.
Энцо направился следом.
— Думаю, теперь это меня касается на сто процентов. — Шарлотта накинула махровый халат и туго затянула пояс. На ее лице застыло упрямое, вызывающее выражение. — Ты мне скажешь или нет? — сдерживаясь, спросил Маклеод.
— Он был мой дядя.
Энцо чувствовал, как внутри растет неудержимый гнев.
— Значит, ты мне лгала?
— Нет! Просто кое о чем умолчала, вот и все.
— Ты лгала своим молчанием. Это одно и то же.
— Черт бы все побрал! — Она стремительно прошла мимо него обратно в кухню. Энцо ничего не оставалось, как идти за ней. — Мы знакомы всего неделю, я тебя не знала! Я абсолютно ничего тебе не должна — ни правды, ни откровенности, ни чего-то иного!
— Раффин в курсе?
— Конечно. Я с ним познакомилась, когда он собирал материалы для своей книги.
Маклеод проглотил комок в горле.
— А, ну да, еще бы. Теперь все становится ясным. Ты завела роман с Раффином, чтобы узнать, что случилось с твоим дядей, а когда он не нашел ничего нового, бросила его. Тут подвернулся я, новая возможность…
— Все было не так. — Шарлотта скрестила руки на груди и отвернулась.
— Может, объяснишь как?
Обернувшись, она уставилась на него с вызовом и гневом:
— Я ни минуты не думала, что Роже сможет найти новую информацию о дяде Жаке. Я влюбилась в него, вот и все. Он казался очаровательным и остроумным, был прекрасным любовником…
Энцо напрягся — вот уж этого ему совершенно не хотелось знать.
— А бросила я его, потому что узнала получше. Когда прошло первоначальное ослепление, я поняла — чем ближе узнаю Роже, тем меньше он мне нравится. Так всегда бывает — знакомишься, возносишь на пьедестал, а потом выясняется, что он не только не Бог, но и не бог весть что, вот и уходишь…
— Ко мне.
Шарлотта покачала головой:
— Ты пригласил меня на кофе, помнишь?
— Неправда, ты сама напросилась и потом несколько раз оказывалась под моей дверью. Конечно, я был рад тебя видеть, но ты по собственной инициативе приехала в Эперне, раздобыла ключ от моего номера, прыгнула в мою постель…
Шарлотта некоторое время сверлила его испепеляющим взглядом, затем отвернулась.
— За десять лет ты первый, кому удалось что-то выяснить о судьбе дяди Жака. Я просто хотела быть рядом, когда ты в очередной раз что-нибудь найдешь. — Она порывисто обернулась, словно желая оправдаться: — Я обожала Жака Гейяра. Многие его недолюбливали, но для меня он был добрейший, милейший, нежнейший человек. И вдруг исчез. Кто-то забрал его у меня, стер с лица земли, без причины, без следа…
— Значит, ты меня использовала?
— Да.
Энцо показалось, что земля уходит из-под ног.
— Не то чтобы я не считала тебя привлекательным…
— Прекрати!
— Но — да, сперва я подумала: «Вот достаточно компетентный человек, чтобы раскрыть это дело». — Она глубоко вдохнула. — А потом узнала тебя ближе. Чем лучше я тебя узнавала, тем больше ты мне нравился в отличие от Роже.
— Ты меня совсем не знаешь. — Маклеод был задет сильнее, чем ожидал.
— Я знаю тебя достаточно, чтобы сказать — к тебе я чувствую то, чего еще никогда не испытывала ни к одному мужчине.
Энцо не хотелось слушать дальше — от этого становилось только хуже. Он решил закончить разговор.
— Знаешь, что я думаю? — И, не дождавшись ответа, продолжил: — Ты используешь людей в своих целях. Сначала Раффина, теперь меня. Когда расследование закончится, я для тебя тоже стану отыгранной картой.
Глядя на него огромными темными глазами, полными обиды и непонимания, словно у раненого животного, она медленно покачала головой:
— Ты ошибаешься, Энцо.
Пламя ссоры вдруг разом погасло, словно между ними пробежала легендарная саламандра. Энцо ощутил странную опустошенность. Не глядя на Шарлотту, он вышел во двор под яркое полуденное солнце. Ощутимо припекало. Сунув руки в карманы, он бродил по саду, заросшему высокой травой, пока не наткнулся на каменную скамью, с которой открывался великолепный вид на долину. Энцо присел, ощутив раскаленный солнцем камень даже через брюки, и прикрыл глаза. Воздух полнился убаюкивающим гудением тысяч насекомых. Церковный колокол пробил один раз. «Просто поразительно, — подумал Маклеод, — как всего лишь за час способна измениться жизнь человека».
В эти мгновения неспешных раздумий гнев окончательно улегся и появились первые сомнения в справедливости праведного негодования. Не слишком ли поспешно и сурово он судит? Открыв глаза, Маклеод посмотрел прямо на ослепительный солнечный диск: кто бы ни был прав, сказанного не воротишь.
Он не знал, сколько просидел, глядя вниз на долину Сер, окруженную зелеными холмами, глубокими ущельями и непроходимыми лесами. Казалось, прошла целая вечность, однако два часа еще не пробило. Минут десять назад в доме монотонно жужжал принтер, а сейчас Маклеод боковым зрением уловил движение слева. Повернув голову, он увидел Шарлотту, пробиравшуюся к нему через густую высокую траву. На ней были джинсы и большая бесформенная футболка, на которой угадывалась голова Барта Симпсона. В ее руке Маклеод увидел несколько листков, которые ерошил ветер. Шарлотта остановилась в метре от Энцо. Видимо, она плакала — белки покраснели, глаза блестели сильнее, чем обычно, под ними появились темные круги — утром их не было. Но Шарлотта не подавала виду, что расстроена.
— На, взгляни, — протянула она Энцо листки.
— Что это?
— Я анализировала оставшиеся подсказки — это несколько более конструктивное занятие, чем сидеть и жалеть себя…
Энцо проигнорировал колкость.
— И?
— И задумалась об этих датах: тысяча девятьсот двадцать семь — тысяча девятьсот шестьдесят. Похоже на годы рождения и смерти, как пишут на могильных памятниках. Продолжительность чьей-то жизни.
— Недолго пожил, всего тридцать три года.
— Что верно, то верно.
— Как? Кто?
Она протянула ему кипу листков:
— Смотри сам. Я набрала даты в строке поиска, а это результаты.
Энцо начал читать распечатку, щурясь от яркого солнца. «Давид Диоп — поэт (1927–1960)». Это была одностраничная статья из сайта библиотеки университета Флориды. Диоп родился в Бордо в семье иммигранта-сенегальца. В его творчестве отражена глубокая ненависть к колонизации Африки. Погиб в автокатастрофе в 1960 году вместе с большей частью своего творческого наследия. Потомкам остались двадцать два прижизненно опубликованных стихотворения. Маклеод поднял глаза на Шарлотту:
— Отец — сенегалец, ну и что?
— А я проверила по списку выпуска Шельшера, который тебе дали на улице Обсерватуар, — протянула она листок. — Смотри, я маркером отметила.
Под зеленой полоской значилось: «Франсуа Диоп». На смену кровавому туману гнева и боли, целый час застилавшему Энцо свет, пришла необычайная ясность. Даты на саламандре, Франциск-Франсуа I, Африка, Сенегал — все вело к очередному студенту Жака Гейяра, Франсуа Диопу. С заблестевшими глазами Маклеод повернулся к Шарлотте: на секунду ссора была забыта.
— Что нам о нем известно?
Она пожала плечами:
— Я еще не смотрела.
Утыканный стрелками кружок с надписью «Франсуа Диоп» напоминал детский рисунок солнца: связи выявились со всеми подсказками, кроме кубка и свистка.
— Итак, мы знаем кто, но не знаем где. — Энцо подошел к кухонному столу и взял групповой снимок выпуска Шельшера. Среди студентов имелись четверо темнокожих. Одним из них был покушавшийся на него Франсуа Диоп, но убийцу в гараже Маклеод видел мельком и вряд ли смог бы узнать, тем более на снимке десятилетней давности. — Нашла что-нибудь?
Шарлотта увлеченно печатала.
— Целый полк Франсуа Диопов. Видимо, очень распространенная фамилия в Сенегале. — Нажав среднюю кнопку «мыши», Шарлотта повела крестиком вниз по списку из более чем ста тридцати ссылок. — Погоди, я попытаюсь сузить параметры поиска, добавив ЕНА. — Она вновь нажала «ввод», и на экране осталось всего несколько ссылок, в основном на статьи или другие официальные документы, имеющие отношение к чиновнику высокого ранга, служащему французского дипломатического корпуса. Открыв статью «Диопа прочат на пост главы департамента по поддержанию мира», Шарлотта наскоро просмотрела текст. — Это он.
Энцо обошел стол, встал рядом и нагнулся, чтобы лучше видеть текст на мониторе. Волосы Шарлотты еще хранили запах духов, на него веяло теплом ее тела, и Маклеода охватило безмерное сожаление и ощущение потери. Он с трудом заставил себя сосредоточиться на статье.
Диоп работал на набережной д’Орсэ, в министерстве иностранных дел, последние девять лет занимая дипломатические посты в Вашингтоне, Токио и Москве. На эту золотую жилу он попал после окончания Национальной школы управления в составе выпуска Шельшера. Этнические корни сослужили ему хорошую службу. Согласно автору статьи, друзья Диопа из окружения министра иностранных дел Франции готовили для него кресло одного из руководителей ООН.
В статье имелась фотография Диопа, молодого темнокожего красавца. Снимок был моментальный, поэтому улыбка получилась немного асимметричной. Автора статьи особенно восхищало, что Диопу всего тридцать три года — вундеркинд, оправдавший самые смелые ожидания.
В статье подробно описывалась «необыкновенная» история бедного темнокожего мальчугана, сына иммигранта-сенегальца, выросшего в одном из самых неблагополучных пригородов Парижа. Сочетание исключительного интеллекта и незаурядного таланта футболиста рано заметили учителя. Блестящая одаренность сразу и в научных, и в спортивных дисциплинах была чем-то неслыханным, особенно в ребенке из парижского гетто для чернокожих. Еще подростком его мечтали заполучить лучшие французские футбольные клубы — «Пари Сен-Жермен», «Мец», «Марсель», но учитель французского убедил Диопа выбрать академическую стезю. Век спортсмена ярок, но короток, и звезда Диопа закатится, едва ослабнут мышцы. В отличие от телесной крепости разума с возрастом прибывает, и его хватает надолго.
Вняв совету, Диоп легко поступил в элитный университет Париж-Дофин, выпускающий будущих руководителей французской промышленности и торговли, где быстро приобрел известность благодаря своим блестящим энциклопедическим знаниям, и после года обучения в Сьянс-По с первой попытки сдал труднейшие вступительные экзамены в Национальную школу управления. Ему было всего двадцать три года.
Однако футбол он не забросил. Студентом Диоп был звездой официальной футбольной команды ЕНА, выступавшей в футбольной лиге «Манди Найт». Вернувшись в Париж, он по-прежнему каждый понедельник выходил на поле как выпускник ЕНА и оставался звездой команды.
Накрыв ладонью руку Шарлотты, Энцо нажал среднюю кнопку «мыши», ведя изображение к фотографии Диопа, и пристально всматривался в экран почти полминуты. Трудно было поверить, что этот улыбающийся молодой парень пытался его убить, а десять лет назад участвовал в зверской расправе над своим учителем. Убийцы Гейяра обладали редкостным интеллектом, каждого ожидала блестящая карьера, что же побудило их совершить подобное злодеяние?
Спохватившись, что по-прежнему удерживает запястье Шарлотты, Энцо поспешно отдернул руку.
— Вот и связь со спортом, — сказал он, взглянув на белую доску. — Кубок и свисток каким-то образом должны привести нас к следующей части тела… — Неожиданно ему стало неловко говорить о расчлененном трупе с племянницей жертвы — вроде как беззаботно болтать о покойнике с недавно пережившим потерю родственником.
— Наверняка это какой-то футбольный кубок, — заметила Шарлотта. — Межуниверситетский чемпионат по футболу, Кубок Франции…
— Или одной из команд, за которую Диоп играл подростком. — Энцо пододвинул к себе листок и записал: «Пари Сен-Жермен», «Мец», «Марсель».
Шарлотта встала:
— Футбол все-таки мальчишечья забава. Оставляю эту часть работы тебе.
Она подошла к камину и, отодвинув портьеру, исчезла в темноте лестницы, ведущей на чердак.
Энцо секунду постоял, соображая, нужно ли идти за Шарлоттой, но счел за лучшее остаться внизу и сел за ноутбук. Всего за несколько минут он просмотрел европейскую футбольную статистику на сайте УЕФА за 1996 год. Чемпионат Франции и Кубок Франции по футболу тогда выиграл «Осер», Кубок чемпионов УЕФА — «Мец». Кубок УЕФА завоевал мюнхенский «Байер», а Лиги чемпионов — «Ювентус». «Пари Сен-Жермен», любовно сокращаемый до ПСЖ, завоевал Кубок обладателей кубков европейских стран, а за Германией в результате трехнедельного турнира в Великобритании остался Кубок наций. Стало быть, в 1996 году на футбольных чемпионатах одержали победу два клуба, чуть не передравшихся в свое время из-за юного Диопа.
На скрипучей лестнице послышались шаги, портьера отодвинулась, и появилась Шарлотта с маленьким телевизором в руках. Поставив старенькую видеодвойку на дальний край кухонного стола, она начала открывать ящики буфета в поисках удлинителя.
— Что будем смотреть? — спросил Маклеод.
— Если телевизор работает, нелишне взглянуть вот на это. — Шарлотта взяла со стола большой коричневый конверт и извлекла на свет видеокассету выпуска Шельшера, о которой Маклеод успел совершенно забыть. Видимо, сочла, что запись может оказаться полезной, или просто хотела рассмотреть убийц своего дяди.
Предоставив ей настраивать телевизор, Энцо отвернулся к компьютеру. Набрав в строке поиска «ПСЖ», он нажал «ввод». Первым в списке шел адрес официального сайта «Пари Сен-Жермен». Меню в левой части домашней страницы предлагало массу опций — от расписания матчей до продажи билетов. Энцо выбрал «Клуб», а из подменю — «Историю». Открылась страница с краткой историей ПСЖ с момента создания клуба в 1970 году. Маклеод пробежал текст глазами, но не нашел ничего заслуживающего внимания.
Выбрав период с 1990-го по 2000 год, Энцо ознакомился с подробной историей десятилетних достижений «Пари Сен-Жермен». Выступления 1995–1996 годов были сосредоточены на завоевании Кубка кубков европейских чемпионов, ставшем первой победой клуба в Европе. Маклеод прочитал отчет за следующий сезон, но опять-таки ничто, казалось, не связывало клуб с другими подсказками или с Франсуа Диопом. Раздосадованный, он шумно выдохнул.
Наконец Шарлотта отыскала кабель и включила телевизор в розетку. Он заработал, из крошечных динамиков послышался тихий шум. Выключив звук, Шарлотта сказала:
— Я все думаю о цифрах на свистке рефери.
Энцо посмотрел на импровизированную доску, где под фотографией спортивного свистка значилось «19/3». Этим он собирался заняться попозже.
— И что ты о них думаешь?
— Они тебе ничего не напоминают? — Шарлотта вставила кассету в щель под экраном, и ее втянуло внутрь, словно жадный рот проглотил добычу.
Маклеод неопределенно покачал головой, глядя на цифры, и предположил наугад:
— Какая-то дата?
— Вот именно.
Маклеод чуть не подскочил на стуле. Мог бы и сам догадаться.
— Девятнадцать дробь три. Девятнадцатое марта. — Он посмотрел на Шарлотту: — Это что-то памятное? — И, еще не договорив, понял ответ. — Девятнадцатое марта шестьдесят второго года — дата прекращения огня в Алжирской войне! По всей Франции множество улиц и площадей названы в честь девятнадцатого марта тысяча девятьсот шестьдесят второго года.
— В этом-то и проблема. Слишком большой выбор, если только мы не привяжем подсказки к определенному городу.
Энцо с удивлением глядел на нее:
— Ты уже все продумала?
— Конечно.
— И когда собиралась поделиться со мной своими соображениями?
— Только что поделилась, — отрезала Шарлотта, включая встроенный видеомагнитофон. — Будешь смотреть или нет?
Энцо встал из-за компьютера и подошел к столу, как раз когда раздались звуки фортепьяно — какая-то классическая мелодия. На экране появился хорошо изученный Маклеодом групповой снимок с заголовком: «Выпуск Виктора Шельшера, 1994–1996 гг.». Фотография сменилась надписью «Жизнь одного курса», и на экране поплыли снятые крупным планом лица со снимка — Гейяр, Гуго д’Отвилье, Филипп Рок, Франсуа Диоп. Энцо помрачнел. Скольких же еще предстоит идентифицировать?
Музыка оборвалась с неприятным взвизгом, и на экране застыл стоп-кадр вывешенных флагов Франции и крупная надпись «Le Concours».[60] Флаги заполоскались на ветру, и пошел отрывок из сюжета теленовостей. Голос за кадром с гордостью перечислял имена самых известных выпускников Национальной школы управления: Жак Ширак, Алан Юппе, Лионель Жоспен, Валери Жискар д’Эстен. Лидеры целого поколения. «Просто какая-то перекличка проходимцев», — подумал Энцо. Камера задержалась на фасаде бывшей парижской штаб-квартиры ЕНА на улице Юниверсите. «Все упомянутые президенты и премьер-министры, — важно вещал закадровый диктор, — прошли через эти священные врата. И сегодня, — продолжал он, — во французском правительстве и частном секторе свыше четырех тысяч руководящих постов занимают выпускники ЕНА».
Невидимый оператор вошел в здание и направился в «камеру пыток», где экспертная комиссия принимала устный экзамен. Пятеро самодовольных экзаменаторов сидели за длинным овальным столом с садистскими улыбками на лицах, предвкушая очередное инквизиторское развлечение. Сложного вида таймер на столе отсчитывал минуты.
Разношерстная короткометражка продолжалась. Любительские съемки сменялись отрывками из теленовостей: «енархи», обсуждающие лекцию или сидящие в библиотеке, снимки лыжников на горе Сен-Венсан во время совместного отдыха курса, переполненная аудитория, где студенты затаив дыхание ловят каждое слово преподавателя.
Энцо услышал, как Шарлотта словно задохнулась, и понял, что лектором был не кто иной, как Жак Гейяр. Он говорил резко и по существу, с абсолютной уверенностью свободного от сомнений человека. Даже на нечеткой видеозаписи с сильным фоновым шумом магнетизм Гейяра покорял, увлекая своей энергией. Он безраздельно владел вниманием аудитории, явно относившейся к нему с глубочайшим уважением. Камера повернулась, и на экране медленно поплыли ряды студентов. Вот субтильный Филипп Рок, томно изогнувшись в кресле и опираясь на подлокотник, с напряженным вниманием слушает Гейяра. Энцо нажал «паузу» и на экране замерло лицо студента, снятое крупным планом.
— Филипп Рок, — сказал он и увидел, как по щекам Шарлотты катятся слезы.
— Ублюдок, — прошептала она.
Энцо вновь пустил видеозапись. На экране возникли фотографии студентов, на этот раз взятые из «Би-би-си уорлд», под общим заголовком «Жизнь в Страсбурге». «Енархи» гуляют по старым улочкам «столицы объединенной Европы», ведут дебаты на немецком, итальянском, английском на языковых семинарах. Все говорят бегло. У одного темнокожего студента достало смелости и остроумия поправить старосту подгруппы: «Позволь заметить, сейчас я не мистер Мбала, а префект Мбала. В крайнем случае называй меня Мбала-вождь».
На экране появился улыбающийся Гуго д’Отвилье, самоуверенный, развязный, сыпавший шутками на немецком, знавший, что его снимают, и игравший на публику. Энцо гадал, что же заставило этого вундеркинда совершить убийство и самоубийство, если последнее все же имело место.
Страсбургская съемка обрывалась крупной надписью «Спорт». Мини-марафон. Студенты синхронно гребут, сидя в длинной шлюпке, выжимают штангу. Футбольный матч. Чернокожий игрок забивает красивый гол. Это Франсуа Диоп — подтянутый, жилистый, сильный. Неудивительно, что ему удалось так легко одолеть Маклеода в гараже. Энцо с трудом подавил гнев. Этих молодых людей самым щедрым образом одарили природа и общество — гениальный ум, блестящие способности, социальные привилегии, однако им отчего-то больше нравилось применять свои таланты в организации изощренных убийств. Тогда и теперь. Правда, сейчас они, похоже, начали избавляться друг от друга.
На экране появились финальные титры: «Удачи, с наилучшими пожеланиями, до скорого свидания на повышении квалификации». Последней строчкой шла дата создания короткометражки — март 1996 года.
— Они закончили учиться в марте, — тихо сказала Шарлотта. — Значит, у них было пять месяцев, чтобы спланировать и осуществить убийство моего дяди. Никакого состояния аффекта, никакого crime passionelle.[61] Обдуманная хладнокровная расправа.
Она выключила видеомагнитофон, который с отвращением выплюнул кассету, словно и у него остался неприятный привкус. Некоторое время они сидели молча, глядя на потухший экран. Вдруг Шарлотта спросила:
— А какого святого поминают в этот день? Это же имело значение при анализе прежних подсказок?
Энцо не сразу понял.
— Первое апреля, — сказал он. — При чем тут…
— Девятнадцатое марта, — терпеливо поправила Шарлотта.
Энцо снова посмотрел на «доску» и с сомнением покачал головой:
— Имя мы уже установили.
— Вреда не будет, если посмотреть, — пожала плечами Шарлотта.
Энцо напечатал дату в строке поиска.
— Святой Иосиф, — сказал он. — Это День святого Иосифа.
Наступило молчание — связи футбола с Иосифом никто придумать не смог. Наконец Шарлотта сказала, что отнесет телевизор, а Энцо вернулся к своим поискам футбольных клубов и набрал в строке поиска «Мец». Первым в открывшемся списке была ссылка на официальный сайт футбольного клуба. Кликнув на нее, Энцо вздрогнул от оглушительной музыки в стиле рок, под которую на заставке сайта мигали, сменяя друг друга, анимированный футболист и эмблема «Мец».
— Господи, это еще что? — удивилась Шарлотта.
Но Энцо замер на месте, чувствуя, как сердце забилось у самого горла. На экране в последний раз появилась эмблема клуба, после которой открылась домашняя страница.
— Иисусе…
— Что, что там? — поспешно подошла Шарлотта.
— Официальная эмблема «Мец» — саламандра. — Маклеод оттолкнул стул и быстро подошел к импровизированной «доске». Написав «Футбольный клуб „Мец“», он обвел надпись в кружок. — Вот и город нашелся. Это в Меце.
— В Меце?
— Да.
— Остальные части тела? Или новые подсказки?
— Все вместе. — Энцо повернулся к «доске» и энергично провел несколько линий. — Все стрелки, ведущие к Диопу, можно продолжить к «Мец». Проведем еще одну — от саламандры. «Мец» выиграл в Лиге чемпионов в девяносто шестом году, стало быть, стрелки от кубка и свистка судьи. Вот и еще одна связь с футболом.
Шарлотту это, казалось, не убедило.
— А куда девать девятнадцатое марта?
— Не знаю. Может, футбольный стадион окажется на улице Девятнадцатого марта. Выясним, когда приедем в Мец.
Шарлотта принялась аккуратно сматывать шнур удлинителя.
— Когда ты приедешь в Мец.
При этих словах у Энцо все внутри застыло.
— Ты не поедешь со мной?
— Нет. Мне нужно возвращаться в Париж.
— Ты не хочешь узнать, кто убил твоего дядю?
Резко обернувшись, Шарлотта полоснула его гневным взглядом:
— Откуда вдруг такая сентиментальность? Тебе же главное пари выиграть!
Удар ножом не задел бы Маклеода больнее. Наверное, он это заслужил, подумал Энцо, глядя, как Шарлотта сматывает шнур.
— Как ты доберешься до Парижа?
Она пожала плечами:
— Довези меня до вокзала в Тюле.
С этими словами она подняла маленький телевизор и понесла его на чердак.
Машина стояла там, где они ее оставили, практически бросили на дороге. Впрочем, движения здесь не было, даже местные фермеры этим путем не ездили. Крышка безобразно смятого багажника вспучилась горбом — грузовик постарался на совесть, а на боку сверкала металлом широкая полоса аккуратно снятой краски — это они чиркнули по разделительному буферу, когда их боком выкинуло на съезд с автобана.
На четвертой неудачной попытке завести машину мотор издал душераздирающий металлический скрежет и заглох окончательно.
— Здесь огромная масляная лужа, вся дорога в масле, — сказала Шарлотта, обходя машину спереди.
Открыв капот, Энцо вышел посмотреть. Ручеек масла действительно проложил себе путь между камнями мощеной дороги, разделяясь на более мелкие струйки, жадно впитанные землей. Он поднял крышку, и едкая вонь нагретой смазки ударила ему в лицо. Мотор жирно блестел — каждая видимая поверхность и все крепления.
— Черт! — Энцо с сердцем захлопнул капот. До ближайшего шоссе или населенного пункта далеко, и даже если им удастся вызвать механика со станции техобслуживания, вряд ли машина быстро окажется на ходу. Энцо полез в боковой карман штанов за сотовым. К счастью, прием сигнала здесь был прекрасный. Задумавшись на секунду, он почувствовал на себе взгляд Шарлотты.
— Кому ты звонишь?
— Дочери.
Софи сразу взяла трубку:
— Пап, привет, ты где?
— Софи, я тут в аварию попал…
— Боже! Ты не пострадал?
— Нет, я в порядке, но мне нужна твоя помощь. — Энцо глубоко вздохнул, приготовившись наступить на горло собственной гордости. — Вернее, мне не обойтись без помощи Бертрана.
— Бертрана?
— Он же на колесах?
— Ну да, у него есть фургон.
— Мне нужно, чтобы он забрал меня из Корреза и отвез в Мец. — Маклеод выдержал паузу. — И попроси его захватить пару лопат.
Они вернулись в дом. Шарлотта сварила кофе и ушла с чашкой выше по холму. Лежа в траве и опираясь на локоть, она прихлебывала обжигающий напиток, глядя на открывающуюся внизу долину. Энцо вернулся на каменную скамейку. За трехчасовое ожидание они не обменялись ни единым словом. Солнце медленно клонилось к закату.
В восемь Энцо уже собрался снова звонить Софи, когда на дороге, идущей через вершину холма, послышался шум мотора. Шарлотта второй раз заперла дом, и по железнодорожным шпалам через чащу деревьев они поднялись к машине Энцо. Белый фургон стоял с работающим мотором, а Бертран с Софи ходили вокруг разбитой легковушки, осматривая повреждения.
Софи бросилась к отцу и повисла у него на шее, чуть не сбив с ног.
— Папа, я всю дорогу волновалась! — Она сжала его лицо ладонями: — Ты точно в порядке?
— В полном, малыш, в полном. — И Энцо стиснул дочь в крепких объятиях.
— Вы неплохо уделали машину, мсье Маклеод, — сухо констатировал Бертран. — Как это вышло? Ехали задом, а на дорогу выбежало дерево?
Энцо недобро покосился на него:
— Нет, Бертран. Грузовик пытался столкнуть меня с автобана.
— Причем это ему удалось, — добавила Шарлотта.
Софи живо обернулась и уставилась на незнакомку:
— Здравствуйте. — И, не дождавшись ответа, представилась: — Меня зовут Софи.
— А меня — Шарлотта.
Софи пожала протянутую руку, не скрывая любопытства.
— Вы с папой… друзья, да?
— Да, — тут же вставил Энцо. — А это Бертран.
— Я так и поняла. — Шарлотта и Бертран обменялись рукопожатием, и она дотронулась пальцем до своей ноздри: — Классная серьга. Настоящий бриллиант?
Энцо показалось, что Шарлотта нарочно выводит его из себя. Впрочем, они ни разу не говорили о Бертране, и Энцо понятия не имел, как она относится к пирсингу на лице.
Бертран с энтузиазмом кивнул:
— Ага, восемнадцать карат. Вы тут живете? — с вежливым недоверием поинтересовался он. — Мы этот Коррез еле нашли.
— Нет, здесь у меня летний домик. Я живу в Париже.
— Вы поедете с нами в Мец? — живо спросила Софи. Ей явно не терпелось побольше узнать о «друге» своего папы.
— Боюсь, что нет, — ответила Шарлотта после короткого замешательства. — Ваш отец обещал подвезти меня в Тюль, а оттуда я на поезде доберусь до Парижа.
— О! — осеклась Софи. — Конечно.
— Сколько примерно мы проездим? — спросил Бертран у Энцо. — Мне пришлось заплатить, чтобы за залом присмотрели.
— Не бойся, за мной не пропадет, — огрызнулся тот. — Поехали, дело близится к ночи.
Никто не успел двинуться с места, когда задняя дверца фургона Бертрана распахнулась и оттуда энергично выбралась заспанная Николь. Она сладко потянулась — дрожащие груди взмыли чуть не к верхушкам деревьев — и заморгала на вечернее солнце.
— Почему меня никто не разбудил?
Софи и Бертран переглянулись.
Увидев Энцо, Николь опрометью кинулась к нему и заключила в могучие объятия.
— О, мсье Маклеод, как вы себя чувствуете? Я безумно волновалась!
Энцо кое-как высвободился из пухлых ручек и виновато взглянул на Шарлотту.
— Ты-то что здесь делаешь, Николь?!
Софи состроила серьезную мину:
— Она целыми днями болталась по квартире, ожидая тебя, а когда узнала, что ты попал в аварию, нельзя было удержать ее и убедить не ездить с нами.
Солнце уже скрылось за вершинами холмов, но небо по-прежнему было светлым, когда они высадили Шарлотту на станции в Тюле.
Энцо неловко примостился на полу фургона — Николь, не закрывая рта, трещала ему в уши, а Шарлотта сидела впереди на пассажирском сиденье. Между ней и Бертраном ухитрилась втиснуться Софи, оживленно болтая с новой знакомой; за полчаса ей удалось выудить больше информации, чем прославленному папаше за неделю.
На привокзальной парковке все вышли из фургона. Софи расцеловала Шарлотту в обе щеки.
— Обязательно приезжайте к нам в Кагор, — настаивала она. — Вам там наверняка понравится, а папа прекрасно готовит!
— Шарлотта очень занята на работе, — сказал Энцо.
— Это правда, — подтвердила Шарлотта, избегая встречаться с ним взглядом, и пожала руку Бертрана: — Спасибо, что подвезли.
— De rien,[62] — галантно ответил тот, глядя на нее с обожанием.
— Будешь держать меня в курсе? — спросила Шарлотта у Маклеода.
— Конечно.
Она отвернулась и пошла к зданию вокзала. Софи с упреком посмотрела на отца:
— Ты не поцеловал ее на прощание!
— Ну, не поцеловал.
— Любовная ссора? — приподняла бровь Софи.
— Не лезь в чужие дела! — зарычал Энцо.
— Очень красивая женщина, — со знанием дела заметил Бертран.
Софи тут же повернулась к нему.
— Не лезь в чужие дела! — грозно сказала она, но не удержала широкой улыбки.
— Давайте уже поедем! — Энцо открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и придержал ее для Софи.
Она подбежала к фургону и запрыгнула на сиденье.
— Ты сегодня в хорошем настроении, да?
Они выехали на шоссе А89 Клермон — Ферран, проходившее рядом с Тюлем. Энцо, Софи и Бертран втиснулись на передние сиденья, Николь устроилась сзади. Салон наполняли рокот мотора и запах дизельного топлива. За окном понемногу сгущались сумерки. Наконец Бертран нарушил молчание:
— Вы сказали, грузовик столкнул вас с шоссе?
— Да.
— Намеренно?
— Да.
Николь стремительно перегнулась через спинку кресел:
— Почему?!
Энцо глубоко вздохнул.
— Пожалуй, у вас есть право знать… — Поколебавшись, он продолжил: — Это связано с убийством, которое я расследую.
— Жака Гейяра? — уточнила Софи.
Энцо кивнул:
— Я уже нашел троих убийц. Двое из них мертвы, третий минимум однажды покушался на меня.
Все потрясенно молчали. Наконец Софи произнесла тоненьким голоском:
— Для чего мы едем в Мец?
— Чтобы найти очередную часть тела жертвы и новые подсказки, которые приведут нас к четвертому убийце.
К полуночи Энцо уже ничего не мог с собой поделать: глаза закрывались, голова падала на грудь. Во Вьерзоне Бертран свернул с шоссе на дорогу Д, ведущую прямо в Труз. До Меца, небольшого промышленного города на северо-западе Франции, недалеко от границы с Германией, оставалось несколько часов.
— Почему бы вам не прилечь, мсье Маклеод? — предложил Бертран. — Сзади есть свернутый матрац. Николь на нем уже спала. — Он кивнул куда-то в глубь фургона.
— Очень удобный матрац, — подхватила Николь. — И мне компанию составите.
Софи подавила улыбку.
— Давай, папуль. В Меце мы тебя разбудим.
Бертран притормозил у обочины, и Энцо вышел в теплый ночной воздух. Дорога Д была пустынна. Обойдя фургон, он забрался внутрь через заднюю дверцу. Лампочка над зеркалом заднего вида едва освещала приборную доску, однако в этом слабом свете Маклеод увидел, что Николь сияет от удовольствия.
— Вон, за сиденьями, — указала она пальцем. — Я его снова скатала.
Поводив в темноте руками, Энцо нащупал матрас, свернутый в рулон и связанный шнурком. Едва он потянул за концы, шнурок развязался, матрас, словно того и ждавший, сам раскрутился, закрыв весь пол фургона, и что-то металлическое, падая, пребольно, хотя и вскользь задело Энцо по голове.
— А-а-а! — заорал он. — Что за хрень?..
Бертран нашарил в бардачке фонарик и торопливо посветил назад. В конусе свете Энцо увидел до боли знакомые очертания металлодетектора.
— Зараза! — Детектор просто преследовал его. С переднего сиденья донеслось приглушенное хихиканье. Пинком он отбросил железную палку с набалдашником к борту фургона и рухнул на матрац. Бертран погасил фонарь и включил первую скорость. Фургон резко взял с места.
— Спокойной ночи, пап, — услышал он голос Софи, а через секунду почувствовал теплое тело Николь, улегшейся рядом.
— Вы ведь не против? — спросила она в темноте. — Места хватит обоим.
Маклеод не помнил, ответил он или нет. Ритмичный гул мотора и монотонное шуршание покрышек по гудронированной дороге моментально погрузили его в тягучий сон с беспокойными видениями, в которых он убегал от саламандр и дрался с какими-то окровавленными типами. Энцо не мог сказать, сколько прошло времени, когда он вдруг встрепенулся от неожиданной оглушающей догадки. Было еще темно, дизельный мотор по-прежнему ровно гудел. Словно звук самолетных моторов при трансконтинентальном перелете, этот монотонный гул проникал до костей, пронизывая тело насквозь. Николь спала. Поднявшись на колени, Маклеод подтянулся к плечу Бертрана. Тот чуть повернул голову, Софи оглянулась в тревоге и удивлении:
— Пап, что с тобой?
— Для чего тебе матрац в фургоне?
Бертран вновь отвернулся и уставился на дорогу. Энцо мог поклясться, что шея парня залилась краской.
— Пап, ну не будь смешным! Для чего, по-твоему, матрацы? — засмеялась Софи.
Такая святая простота не показалась Маклеоду забавной.
— Бога ради, Бертран, она же моя дочь! — только и мог выговорить он, зная в глубине души, что беспокоится скорее о себе, чем о Софи, и смертельно боится ее потерять.
Бертран по-прежнему смотрел вперед, на дорогу.
— Ее мама тоже была чьей-то дочерью, и вы любили ее не меньше, чем я люблю Софи.
Девушка погладила Бертрана по щеке. Энцо почти физически ощутил ее удовольствие при этих словах бойфренда.
— У моей матери в квартире нет места, — продолжал Бертран, обращаясь к Энцо. — А вы меня, я знаю, недолюбливаете. Вот и приходится… — Он не договорил, предоставив Маклеоду самому закончить мысль. Куда еще деваться молодым людям? Энцо с горечью осознал, что в происходящем отчасти виноват он сам, вынуждая дочь с ее парнем заниматься любовью в фургоне на матраце. Страдая от острой неловкости, Маклеод тихо улегся на пол, словно животное, неосторожно ранившее само себя.
Он лежал на спине, сохраняя требуемое приличиями расстояние до дынек канталуп, и думал о Паскаль, которая перевернула его жизнь, подарила запретное счастье, а потом оставила лишь воспоминания. Он вспомнил гневные слова Бертрана: «Софи уже не малышка и милая крошка, может, разрешите ей наконец повзрослеть?» Его дочь сейчас всего на три года моложе, чем Паскаль в год их знакомства, но Энцо не мог думать о ней иначе, как о своей маленькой девочке, которую вырастил один, пройдя с ней через все ее детские печали и радости. Первый день в школе, закончившийся слезами, первая поездка на велосипеде, который никак не хотел слушаться. «Не отпускай меня, папа, не отпускай!» Много часов, проведенных у открытого бассейна на Иль-де-Кабессу, когда он учил ее плавать. Торжество Софи, сдавшей экзамены на бакалавра. В памяти воскресали все новые и новые эпизоды, до боли похожие на детство Кирсти, которую он потерял из-за собственного эгоизма. Энцо не представлял, что будет, если потеряет и Софи. Бертрану не понять, как тяжело отпустить от себя вторую дочь.
Закрыв глаза, Маклеод погрузился в мысли о Шарлотте, ее прекрасных черных глазах, мягком прикосновении пальцев к лицу. Даже сон не принес ему утешения — его одолевали невеселые размышления о допущенном промахе. Уже засыпая, Энцо виновато подумал, что, наткнувшись на фотографию Гейяра в детской комнате Шарлотты, должен был вести себя иначе.
Горячее солнце щедро заливало матрац, припекая Маклеода через одежду. Энцо зашевелился, и первым, что он увидел, открыв глаза, была большая круглая «тарелка» металлодетектора. Маклеод тут же проснулся окончательно, встревоженный и растерянный со сна.
— Доброе утро, папа.
Он повернул голову — Софи с улыбкой смотрела с него с пассажирского сиденья.
— Где мы?
— В Меце. Приехали еще ночью, но ты так сладко спал, что мы пожалели тебя будить. Да и что бы ты стал искать в темноте? Решили несколько часов покемарить за компанию.
Дверца водителя открылась, и в фургон сунулась голова Бертрана.
— Ну что, он проснулся?
— Вполне, — ответил Энцо.
Бертран широко улыбнулся:
— Доброе утро, мсье Маклеод.
Энцо огляделся:
— А где Николь?
Софи не удержалась от улыбки:
— Все еще на седьмом небе оттого, что провела с тобой ночь. Жаль, не видел вас ее папаша!
Энцо посмотрел на нее тяжелым взглядом. Бертран поспешил ответить:
— Николь пошла погулять по стадиону.
Распахнув створки задней дверцы, Энцо кое-как выбрался под утреннее солнце, подслеповато щурясь и разминая затекшее тело. Накинув пиджак, он осмотрелся. Фургон стоял у небольшой речушки, огибавшей стадион. С некоторым разочарованием Маклеод убедился, что это не улица Девятнадцатого марта 1962 года; она называлась более прозаично — Стадионная. Вдоль реки зеленели деревья, параллельно им стояла цепочка частных домов с террасами, среди которых особняком выделялся спортивный магазин. Обернувшись, Энцо увидел большое футбольное поле, протянувшееся до самого шоссе. Стадион Симфорьен принадлежал футбольному клубу «Мец» с 1987 года. На северной трибуне красовалась эмблема клуба — рыцарский щит с двойным лотарингским крестом на одной половине и саламандрой на другой.
Из-за восточной трибуны показалась Николь. Подойдя поближе, она удивленно спросила:
— Для чего мы сюда приехали, мсье Маклеод?
Энцо вздохнул. Факты легче объяснять, чем предчувствия.
— В тысяча девятьсот девяносто шестом году «Мец» выиграл Кубок УЕФА. В ящике из Отвилье был призовой футбольный кубок, эмблема «Меца» — саламандра…
— А у вас есть фотографии?
— Да.
— Ой, тогда давайте посмотрим, — сказала Софи. Все подошли к открытым задним дверцам и наблюдали, как Энцо доставал распечатки из своей торбы и раскладывал их на полу фургона.
Бертран вытянул шею.
— Это и есть кубок? — ткнул он пальцем в снимок.
— Да.
— Тогда это не Кубок УЕФА. Даже не старого образца. У Кубка УЕФА уникальный дизайн, его ни с чем не спутаешь.
— Тогда что это? — спросила Николь.
Бертран взял фотографию:
— Это Кубок Франции.
— Какая разница? — спросила Софи.
— А такая, что в девяносто шестом году Кубок Франции завоевал «Осер», а не «Мец».
Средневековый город Осер стоит на холме на берегу реки Йонны, в ста семидесяти километрах к юго-востоку от Парижа, в самом сердце Бургундии. Было уже за полдень, когда запыленный белый фургон въехал в Осер. На западе собирались зловещие темные тучи, неподвижный влажный жаркий воздух обещал летний ливень. Когда они перешли мост Поля Берта, небо потемнело; дневные сумерки словно набросили тончайшую вуаль на башни и контрфорсы собора Святого Этьена, доминировавшего над городским ландшафтом западного берега и четко выделявшегося на горизонте. Длинная цепочка прогулочных катеров протянулась вдоль набережной, плавно покачиваясь на волнах, словно плывя по медленной зыби грифельно-серой реки.
Футбольный стадион Аббе Дешамп, окруженный кортами, игровыми площадками и беговыми дорожками, протянулся вдоль берега Йонны в южной части города. Свернув с шоссе, Бертран въехал на парковку перед главной трибуной. Выбравшись из фургона, Маклеод с хрустом потянулся и принялся разминать ноги, затекшие за трехчасовую поездку.
У забора на другом краю стадиона будущие спортивные звезды играли в футбол, с громкими воплями азартно преследуя мяч, притягивавший их, как магнит металлические опилки. Оставив Софи, Бертрана и Николь в фургоне, Энцо прошелся по стадиону мимо магазина, билетных касс и административного корпуса. У него возникло тягостное, неприятное ощущение дежавю: футбольные стадионы были чертовски похожи. Мец оказался пустышкой, Осер на поверку мог точно так же обернуться напрасной тратой времени. Маклеод понятия не имел, что надеется здесь найти.
За трибуной Леклерк, выходившей на реку, по бетонным ступеням гонялись друг за другом подростки; их пронзительные вопли и смех эхом отдавались от рядов серых пластиковых кресел. В полумраке под нависающими верхними ярусами он увидел двух юных любовников, страстно обжимавшихся в дальнем углу, не обращая внимания на детей, играющих прямо над их головами; бушующие в молодых организмах гормоны толкали их на воплощение своих желаний посреди битых бутылок и мятых пивных банок. На реке, видневшейся за деревьями внизу, две гребные шлюпки разрезали рябую воду; лопасти весел поднимались и опускались в унисон, вздымая освежающие брызги в душный воздух.
Стоя на краю футбольного поля, окруженного забором и глубокой канавой, Маклеод понял, что здесь искать нечего. Подстриженная трава, рекламные щиты, ряды пустых сидений на трибунах.
Когда он вернулся к фургону, Николь некоторое время выжидательно смотрела на него:
— Ну что?
Маклеод покачал головой:
— Только время теряю. Ваше в том числе. Поехали назад в Кагор.
— Неблизко, — сказал Бертран.
Энцо взглянул на него. Молодой человек еле держался на ногах от усталости. Он вел фургон целую ночь до Меца, затем все утро до Осера. До Кагора ехать шесть или семь часов.
— А давайте переночуем, — предложил Энцо. — Гостиницу я оплачу. В Кагор поедем утром.
В конце концов, спешить было некуда.
Отель «Аквариус» располагался на улице Гамбетта в новой части города, к востоку от реки. Окна тесных, как шкафы, номеров выходили на хаос красных черепичных крыш и задних двориков с чахлой растительностью. Николь с Софи и Бертраном отправились гулять по старому городу, а Энцо лежал на кровати, разглядывая трещины на потолке, и в который раз обдумывал подсказки, приведшие его в Осер. Слишком многое не сходилось. Свисток рефери с нацарапанными цифрами «19/3», так ни к чему и не подошедший. Саламандра, из-за которой он зря прокатился в Мец. А ведь Маклеод не сомневался, что найдет все ответы в одноименном футбольном клубе! Уверенность, в два счета разрушенная словами Бертрана о Кубке Франции и Осере. Может, он неправильно истолковал подсказки? Что, если здесь вообще нет никакой связи с футболом? Когда в плотине убежденности появляются трещины, сквозь них просачивается сомнение.
Гнетущая тишина в комнате начинала действовать на нервы. Маклеод гадал, что ждет его в Кагоре. Не опасно ли ему там появляться? Черт побери Раффина с его семью самыми знаменитыми нераскрытыми убийствами! Одно дело — рассказать за ужином щекочущую нервы историю, выдвинуть пару смелых предположений и принять пари, и совсем иное — столкнуться с реальностью. Настоящей жизнью. Настоящей смертью. Убийством. Личной трагедией. При мысли о Шарлотте и случившемся между ними на память пришла старая китайская пословица — «Нелегко склеить разбитое зеркало».
Взяв пульт, он включил телевизор. Комнату наполнили звуки мелодраматической увертюры какой-то американской мыльной оперы, однако все лучше, чем тишина, созвучная с бесплодным сожалением. Маклеод закрыл глаза и позволил звукам скользить мимо ушей, не отвлекая внимания.
Энцо не мог бы сказать, сколько проспал, когда что-то в голосе диктора пробилось сквозь дрему и вынесло его на поверхность. По третьему каналу начались национальные теленовости — Энцо с ужасом спохватился, что уже восьмой час, и невольно вслушался в комментарии репортера. Шла прямая трансляция с места происшествия — с вертолета снимали длинные пробки на кольцевой парижской автотрассе. Сердце Маклеода тревожно забилось, хотя он не понимал почему.
— У пожарных ушло более получаса на поиски тела под обломками, — тараторил комментатор. — Уже начато расследование причин, по которым грузовой фургон пересек три полосы движения, врезался в дорожное ограждение и загорелся.
При виде появившейся на экране фотографии Энцо резко сел в кровати. Эту чуть асимметричную улыбку на моментальном снимке он не далее чем вчера видел в Интернете. Видимо, средства массовой информации распространяли сейчас первое попавшееся им архивное фото.
— По некоторым сведениям, Франсуа Диопа прочили на высокую должность в ООН. У погибшего остались жена и двое малолетних детей.
У Маклеода застучало в висках. Диоп мертв. Человек, покушавшийся на его жизнь два дня назад, «енарх», чья футбольная звезда привела Энцо в номер провинциальной гостиницы в Осере, погиб. Мертв из-за него — в этом Маклеод не сомневался.
Настойчивый стук в дверь заставил его вздрогнуть. В коридоре послышался голос Софи:
— Папа! Папа, ты там?
Энцо встал с кровати — кровь бросилась в голову — и открыл замок, опираясь на дверной косяк. Из полутемного коридора на него уставились три пары глаз.
— Пап, тебе плохо? — вырвалось у Софи.
— Нормально. Из-за чего весь этот тарарам?
Софи улыбнулась, и глаза ее заблестели.
— Ни за что не угадаешь, что мы нашли в старом городе!
— Верно, не угадаю.
— Ресторан! — выпалила Николь.
Энцо вздохнул:
— Намекаете, что проголодались?
Николь торжествующе замотала головой, но Софи обошла ее на финише:
— Он называется «Саламандра».
Ресторан «Саламандра» находился в доме номер 84 по улице Пари, рядом с винной лавкой, напротив магазинчика, где продавали цветы для похорон. Софи, Бертран и Николь вели Энцо по узким улочкам средневековой части города. Кошка, сидевшая на открытом окне, под которым стоял старый велосипед, проводила их взглядом. Тщательно ухоженные соцветия пламенеющей герани свешивались через край подвесных горшков, украшавших чуть ли не каждый угол. В кафе на площади Шарля Сюруга сидели туристы, наслаждаясь бургундскими винами и средневековой атмосферой, подчеркнутой обступившими площадь древними зданиями, накренившимися под причудливыми углами. Осер проплывал мимо Маклеода, словно тот глядел по сторонам через фотообъектив типа «рыбий глаз»: вокруг вроде бы не было ничего необычного, и вместе с тем все казалось не вполне реальным. Энцо чувствовал странную отстраненность от происходящего, словно внезапно утратил способность принимать решения и отдался на волю случая. Подсказки, приведшие его к Диопу, вели теперь к ресторану на тихой улочке столицы департамента Йонны. Расследование продвигалось вперед словно за счет везения, отпущенного трем очень молодым людям, которых Маклеод впутал в это опаснейшее предприятие.
Нарисованные саламандры карабкались по бледно-зеленым наличникам ресторанной двери. Вывески на окнах гласили: «Рыба и морепродукты». Энцо и его спутники постояли на мостовой, изучая меню, где между прочим значились устрицы, королевские креветки и лобстеры, запеченные в панцире, с жаренными на сковороде лисичками.
— Как мы поступим? — спросила Николь.
Энцо видел, что у бедняжки текут слюнки.
— Пожалуй, для начала войдем и поедим.
Было еще рано, и официант лет двадцати предложил им столик у окна. К морепродуктам Бертран по предложению Энцо заказал «Пуйи-Фюме»[63]1999 года, Софи попросила бутылку «Бадуа», а Николь — диетическую колу. Неожиданно для себя Маклеод спросил официанта, не знает ли тот какой-либо связи между рестораном «Саламандра» и футбольным клубом Осера.
Молодой человек ошарашенно посмотрел на него:
— Какая же тут может быть связь?!
Энцо слегка смущенно пожал плечами. Пожалуй, вопрос действительно прозвучал странно.
— Просто поинтересовался.
Гладкий лоб официант прорезала задумчивая морщинка.
— Я сам точно не знаю, но могу, если хотите, спросить владельца. Мсье Кола, он же шеф-повар, открыл ресторан больше двадцати лет назад.
— Не нужно. — Энцо уже жалел о заданном вопросе. Опять все зря. Снова не более чем курьезное совпадение. И тут его осенило. — А за кого вы болеете?
— За «Осер», конечно. Отец меня на матчи с пяти лет водил.
— А вы знаете, что саламандра была эмблемой Франциска Первого?
У официанта сделался такой вид, словно на пикнике у него кончились сандвичи. Парень все больше утрачивал чувство реальности.
— Правда?
Он явно слышал об этом впервые в жизни.
Энцо с досадой заключил:
— Стало быть, вам неизвестно о какой-либо связи между футбольным клубом «Осер» и Франциском Первым?
— Я могу больше рассказать вам об английской королеве, чем о Франциске Первом. А единственная мистика насчет «Осера» — ну, кроме того, как они закончили прошлый сезон, конечно, — это их небесный покровитель, святой Иосиф. Выбрали, насколько мне известно, в честь школы, в которую я ходил.
Энцо вдруг ощутил себя одним из трех серендипских принцев.[64]
— В Осере есть школа Святого Иосифа?!
— Конечно, Сен-Жозеф, сокращенно Сен-Жо. Лицей, коллеж и коммерческое училище под одной крышей. Отсюда недалеко, выше по холму, в квартале Сен-Симеон. — После паузы официант добавил: — Что-нибудь еще, мсье?
— Нет, спасибо. — Энцо покачал головой.
— Это важно? — спросила Николь.
— Одна из подсказок из Отвилье — спортивный свисток с нацарапанными цифрами — девятнадцать дробь три.
— Девятнадцатое, третий, — произнес Бертран. — Девятнадцатое марта?
Энцо слегка опешил: самому-то ему подсказала Шарлотта.
— Это День святого Иосифа, — пояснил он.
Бертран секунду подумал.
— Значит, вы считаете, что подсказки привели вас в футбольный клуб Осера, чтобы вы через него вышли на школу имени небесного патрона команды?
Энцо двинул бровью.
— Все возможно.
— Но что ты будешь искать в этой школе? — спросила Софи.
— Ну, скажем, игровые площадки, — пожал плечами Энцо. — Должна же быть причина, почему к останкам положили свисток. — Официант принес ведерко со льдом, в котором охлаждалось вино. — Придем, увидим… — И он поспешил добавить, поймав почти панический взгляд Николь: — Когда поедим.
Коллеж и лицей Сен-Жо находились в северной части города, в начале бульвара де ля Марн. С запада к территории лицея, занимавшей несколько акров лесопарковой зоны, вплотную подступали пригородные виллы и бунгало, у подножия холма находился жилой район и представительство «Мицубиси моторе». Корпус лицея белел в темноте за светлой каменной стеной с голубыми пролетами забора. Небо стало сине-черным, мраморным; низкие тучи цеплялись за вершины окрестных холмов. Уличные фонари тщетно пытались рассеять сгущавшиеся сумерки. Остановив фургон у ворот с электронным управлением, Бертран постучал и подергал створку. На территории не было видно огней, не слышалось ни малейшего шевеления. Здание Кредитного сельскохозяйственного банка напротив тоже стояло с темными окнами, безжизненное и мрачное. Темноту немного рассеивала желтая лампочка уличного банкомата, над которой толклась мошкара.
Машин на бульваре почти не было. Выйдя из фургона, Энцо ощутил на лице первые капли дождя, теплые и тяжелые. Вдалеке за холмами небо осветилось зарницей и белым зигзагом молнии, и через несколько секунд донесся отдаленный раскат грома. В воздухе пахло озоном. От неожиданного courant d’air[65] зашелестели кроны деревьев за изгородью школы, словно от первого дыхания надвигавшейся грозы.
Энцо перелез через ворота и спрыгнул на землю с другой стороны.
— Папа, ты только что нарушил границы частного владения, — прошипела Софи из фургона.
— Ничего я не нарушил, просто схожу посмотрю.
— Я с вами, — вдруг сказал Бертран и, не дожидаясь возражений, легко перемахнул через забор, улыбнувшись нахмурившемуся Энцо: — Вдвоем безопаснее. — Он включил фонарик. — А это чтобы лучше видеть.
Николь выбралась из задней дверцы фургона:
— Вы уж там поосторожнее, мсье Маклеод!
— Ради Бога, побыстрее! — попросила Софи. Маклеод с Бертраном двинулись в направлении главного корпуса лицея и почти сразу исчезли во мраке.
Они шли по усыпанной гравием дорожке, освещая путь фонариком Бертрана. Справа тянулась гнетуще-тихая опустевшая парковка. Слева между деревьями петляла автомобильная дорога, ведущая к одно- и двухэтажным зданиям с плоскими крышами поодаль. Прожекторы на корпусе гимназии, к которому приближались непрошеные гости, были направлены на игровые площадки, обнесенные белым забором из металлической сетки. Вдалеке угадывались разноцветные квадраты бейсбольных и волейбольных кортов. Справа открылось футбольное поле — пыльная, белая, выжженная и вытоптанная земля, на которой когда-то росла трава. Бертран повел фонариком вдоль площадки, выхватив из темноты белые столбики ворот со снятыми сетками. Большие, тяжелые капли дождя выбивали в пыли маленькие кратеры.
— Скоро промокнем, — сказал он.
Энцо рассеянно кивнул, задумчиво глядя на футбольное поле в тусклом свете почти угасшего дня.
— Значит, ты разбираешься в футболе?
— Играл в любительской команде.
— Где обычно стоит рефери, подавая сигнал к началу игры?
Он услышал, как молодой человек выдохнул сквозь сжатые зубы, собираясь с мыслями.
— По-моему, для этого нет установленного места, — ответил Бертран после секундного раздумья. — Обычно судья находится где-то в пределах центрального круга.
— Много копать придется.
— Значит, то, что вы ищете, зарыто в центре поля?
— Не знаю. Правда не знаю, просто хватаюсь за соломинку. Если мы в правильном месте — а все говорит именно об этом, — тогда должно быть объяснение свистку рефери. — Энцо вздохнул, соображая, как понятнее объясниться. — До сих пор все подсказки что-то символизировали или указывали на какие-то места или объекты, поэтому важен может быть не сам свисток, а судья, который им пользуется.
С этими словами Маклеод направился к центру футбольного поля. Разметка выцвела, став почти неразличимой. Дождь очень скоро превратит утоптанную площадку в сплошную лужу. Бертран шел следом, ведя лучом фонарика по средней линии поля.
— М-да, — протянул Энцо, оглядев круг диаметром почти двадцать метров. — Мы не сможем все это перекопать.
— А нам и не нужно, — сказал Бертран. — Подождите здесь. — Не успел Энцо спросить, в чем дело, как парень уже бежал обратно к воротам, оставив Маклеода одиноко стоять в центре футбольного поля, где поколения запыхавшихся подростков носились за ускользающей мечтой, принявшей форму кожаного меча, а потом становились врачами, юристами — или официантами. У Энцо волосы зашевелились от ледяного дыхания окруживших его фантомов чужих неосуществленных амбиций, но тут небо распорол огромный белый зигзаг, на секунду осветив все вокруг ослепительным светом, и Маклеод с облегчением убедился, что он совершенно один.
День давно угас, уступив место ночи. Темнота была абсолютная. Оглушительная канонада грохотала прямо над головой, вызывая ощущение почти физического удара; всякий раз Энцо невольно пригибался. При свете новой молнии, сверкнувшей под угрожающе низко нависшими тучами, он заметил стройную, подтянутую фигуру Бертрана, широко шагавшего по футбольному полю с фонариком в одной руке и металлодетектором в другой. Даже в темноте можно было угадать широкую улыбку на лице новоявленного помощника.
— Вот как знал, что пригодится!
Энцо, онемев, несколько мгновений смотрел на металлического недруга, прежде чем к нему вернулся дар речи.
— Надеюсь, эта пакость хотя бы работает?
Бертран медленно пошел по центральному кругу, держа металлодетектор в нескольких сантиметрах над выжженной, утоптанной землей и методично водя им из стороны в сторону. Начался настоящий ливень — стеной, будто в тропиках; через несколько секунд оба вымокли до нитки. Энцо держал фонарик, стараясь прикрыть от дождя хоть его. Хорошо утрамбованная земля почти не впитывала влагу, и футбольное поле сразу покрылось быстро увеличивающимися лужами. Металлодетектор издавал ровный высокий ноющий звук, едва слышимый сквозь шум дождя.
— Папа! — Энцо обернулся. В пятно света вбежали Софи и Николь, по-сестрински накрывшись одним плащом.
— Под таким ливнем лучше не стоять, — покачала головой Николь.
— Пап, это просто безумие!
— Вам было сказано сидеть в фургоне, — отмахнулся Маклеод.
В этот момент ноющий писк металлодетектора повысился на пол-октавы. Сверкнула молния, осветив все вокруг, наполнив ярким блеском каждую каплю дождя, так что на долю секунды мир исчез в ослепительном водном тумане, но даже сквозь последовавший удар грома Энцо слышал резкий сигнал металлодетектора, похожий на вскрик.
— Что-то есть! — прокричал Бертран, перекрывая шум дождя. — Прямо здесь, под землей! — Обойдя круг примерно на две трети, парень стоял там, где на циферблате часов находится цифра десять. Колючие «иглы», закрепленные гелем, превратились в длинную мокрую челку, прилипшую ко лбу, вода капала с кольца, продетого в бровь, с сережек в носу и губе, но на лице Бертрана сияла дурацкая счастливая улыбка. — Можно копать.
— Дождь слишком сильный! — проорал в ответ Энцо. — Яму сразу же зальет!
— В фургоне есть старая палатка, как раз прикроет яму.
— А лопаты ты не забыл?
— Взял!
— Вы с ума сошли! — закричала на них Софи.
Повернувшись к девушкам, Энцо коротко приказал:
— А ну бегом за палаткой и лопатами!
Через десять минут каркас маленькой полукруглой палатки был собран, а синтетический чехол натянут на раму и закреплен колышками, вбитыми в землю. Бертран начал копать первым. Вскоре яма стала достаточно большой, чтобы Энцо смог встать рядом. Двое мужчин яростно рыли землю при свете фонарика, лопату за лопатой выбрасывая влажную глину через оставленный открытым вход в палатку. Дождь с неослабевающей силой барабанил по натянутой обшивке. Софи и Николь стояли снаружи под одним плащом, глядя, как силуэты двух мужских фигур ритмично сгибаются и распрямляются, словно в каком-то странном театре теней, дававшем представление на выпуклых стенах палатки.
Они углубились примерно на метр, когда лопата Энцо глухо звякнула. От этого звука его всего повело и по рукам и плечам пробежали судороги, но тупой удар металла о металл показался копавшим сладкой музыкой, сопровождаемой торжественной барабанной дробью дождя. Палатка уже не спасала: вода просачивалась в яму. Энцо видел — ящик придется доставать целиком и открывать где-нибудь под крышей, чтобы содержимое осталось сухим, и внутрь не попала грязь. Через пятнадцать минут, действуя черенками лопат как рычагами, они вырвали ящик из цепкого плена глинистой почвы, в которой он пролежал десять лет, и осторожно подняли на край глубокой ямы.
Батарейки фонарика садились. В быстро гаснущем желтоватом свете Маклеод и Бертран молча разглядывали жестяной ящик защитного цвета. Усталые, с потеками пота на запачканных лицах, они походили на глиняные изваяния, стоя по щиколотку в жидкой грязи, тяжело дыша и дрожа от нетерпения и волнения.
Девушки, присев, просунули головы в отверстие входа и тоже жадно смотрели на ящик.
— Это то, что ты искал? — спросила Софи.
Энцо кивнул.
— Возьми у меня в сумке латексные перчатки и дайте мне что-нибудь вытереть руки.
Николь протянула свой носовой платок, которым он обтер лицо и испачканные землей руки, а Софи вручила хирургические перчатки, выуженные из торбы. Точными, экономными движениями Маклеод вынул их из пластикового пакета и ловко натянул со щелчком. Осторожно открыв замки, он приподнял крышку ящика за углы. Она подавалась туго; проржавевшие петли протестующе заскрипели, когда Маклеод нажал на крышку, распахнув ее до отказа. Бертран посветил внутрь.
— Иисусе! — услышал Маклеод его задыхающийся шепот.
Скелетированный торс Жака Гейяра заполнял ящик целиком, не оставляя свободного места. Выбеленные голые кости — плечи с лопатками, ребра, таз, позвоночник. Энцо, стиснув зубы, осторожно просовывал руку через грудную клетку — на ребрах явственно были различимы зазубрины от ножей или клинков, которыми убивали Гейяра, — и одну за другой доставал со дна ящика последние пять подсказок. Короткий тесак для резки мяса. Форма для выпечки с двенадцатью углублениями для фигурного печенья в виде ракушек. Связку палочек для еды, обмотанную куском бечевки. Пересчитывая палочки, Энцо уже знал, сколько их будет. Тринадцать. Несчастливое число для суеверных людей. Затем на свет была извлечена маленькая Пизанская башня из зеленого стекла и брелок в виде Эйфелевой башни. Пристально рассмотрев его, Энцо прочитал, что брелок изготовлен в Китае. Еще одно подтверждение. Последней подсказкой оказался маленький геологический молоток с обрезиненной ребристой рукояткой.
Маклеод выкладывал находки одну за другой на откинутую крышку ящика. Единственное, чего он еще не знал, — это имени последнего оставшегося в живых убийцы.
— Дай мне фотоаппарат, — сказал он Софи, когда фонарик Бертрана окончательно погас, оставив их в непроглядной темноте.
В то же мгновение их ослепил резкий белый свет, и рев мощных моторов заглушил бушующую грозу. Софи и Николь вскочили на ноги посмотреть, что происходит. Через отверстие палатки в свете молнии, на мгновение ослабившем ослепительное белое зарево, за цепочкой фар Энцо различил полдюжины машин, которые мчались к ним по футбольному полю. Затем небо поглотила кромешная чернота, и четверых искателей вновь ослепил свет мощных фар. Подъехав, машины резко остановились, не выключая моторов, и больше десятка вооруженных автоматами фигур появились в пронизанных водяной пылью конусах света. Искаженный мегафоном голос резанул по ушам:
— Руки за голову и выйти на свет!
Энцо и Бертран выбрались из ямы и на четвереньках выползли из палатки, ослепленные ливнем и светом. Девушки, уронив свой плащ, стояли, высоко подняв руки. Дождь заливал испуганное лицо Софи. Не успели мужчины подняться на ноги, как со всех сторон послышалось чавканье мокрой глины под тяжелыми подошвами, крепкие руки схватили всех четверых и уложили на землю, придавив лицом в грязь для порядка. Энцо заломили руки за спину. Ощутив на запястьях прикосновение холодного металла, он услышал характерный звук защелкнувшихся наручников.
Софи, вне себя от гнева, безостановочно бегала взад и вперед по камере.
— Нет, ну еще бы воздушный спецназ прислали! Что мы такого сделали? Подумаешь, выкопали ямку на футбольном поле! А они на нас с автоматами! — Она подняла руки, слегка разведя их в стороны. — Взгляните на меня, вы только посмотрите!
Все послушно посмотрели. Грязь на Софи уже подсохла, потрескалась и облетала на пол мелкими чешуйками. Волосы слиплись в оригинальную абстрактную композицию, лицо было измазано глиной как для маскарада, а о первоначальном цвете футболки и джинсов можно было только догадываться. При этом Софи была еще самой чистой из всей четверки.
— Да это же форменное нападение! — бушевала она. — Наверняка я вся в синяках, как конь в яблоках. — Софи забарабанила в стальную дверь кулаками: — Я требую врача! У меня есть право на медицинскую помощь!
Ответом ей была гулкая тишина. Видимо, яма, выкопанная посреди футбольного поля, оказалась достаточным основанием для лишения заключенных всех полагающихся прав.
Им не разрешили позвонить по телефону. Отказали в тридцатиминутной беседе с глазу на глаз с адвокатом. Вообще никто не знал, что они задержаны и находятся в камере. А теперь Софи не позволили воспользоваться медицинской помощью. Зато, подумал Энцо, им оставили право хранить молчание, поскольку никто у них ничего не спрашивал.
Их затолкали в полицейский фургон и под вооруженной охраной отвезли в Hotel de Police[66] на бульваре Волабель, меньше чем в километре от стадиона Аббе Дешамп. Через зарешеченное окошко в задней дверце фургона Энцо увидел нарисованных драконов и белых львов китайского ресторана «Золотая пагода», а потом они свернули на улицу Прюи и через раздвижные ворота, выкрашенные веселенькой голубой краской, въехали в обнесенный высокой стеной двор. Там их быстро вывели под дождь, провели по темному коридору и бесцеремонно втолкнули в камеру, с грохотом захлопнув массивную стальную дверь.
Прошло уже, по подсчетам Энцо, более двух часов — точнее он сказать не мог: помимо всего прочего, у него отобрали часы. Ярость Софи сменялась долгими периодами мрачного, разобиженного молчания, затем копившееся негодование снова достигало критической точки, и следовал новый взрыв.
Бертран не произнес ни слова, сидя на полу спиной к стене, подтянув колени к груди. Его заставили вынуть серьги из носа и губы и кусочки металла из брови. Без них он казался чуть ли не обнаженным. Николь тоже вела себя необычно тихо; на ее щеках остались белые дорожки от слез. Одежда до сих пор была сырой под непросохшей грязью, и Энцо прилагал все усилия, чтобы не стучать зубами в стылом каменном холоде камеры. Софи бросилась на единственные нары и вновь замолчала, внутренне кипя.
Тишину нарушил Бертран. Неожиданно он поднял голову и обратился к Энцо:
— Вы знали, что они означают?
— Что? — Энцо с трудом отвлекся от мрачных мыслей.
— Ну, вещи, которые нашли в ящике. Вы не удивились, я видел.
Энцо пожал плечами:
— Круг замкнулся, вот и все. Подсказки вели нас на место, с которого все началось, — к черепу под площадью Италии.
— Не понял.
— Первый ящик с черепом и пятью подсказками был найден случайно, при обрушении части катакомб в Тринадцатом округе Парижа, — терпеливо объяснил Энцо. — Всякий раз подсказки приводили нас к очередной части скелета жертвы. То, что мы нашли сегодня, указывает на Париж.
— Каким образом?
— Эйфелева башня — символ чего?
— Парижа, — подала голос Николь, на мгновение высунувшись из кокона подавленности.
Энцо кивнул:
— Это первая подсказка. Брелок, изготовленный в Китае, — вторая. Пизанская башня — это же Италия, не так ли? Стало быть, у нас есть Париж, Италия и какой-то намек на Китай. Мы уже знаем, что череп нашли под улицей Шуази, рядом с площадью Италии, в самом сердце Чайна-таун.
— Готова биться об заклад, палочек было тринадцать, — сказала Николь.
Энцо принудил себя улыбнуться:
— Ты права, тринадцать палочек для еды означают Тринадцатый округ и Чайна-таун.
— А геологический молоток символизирует каменотесов. — Охваченная любопытством, Николь моментально забыла о своей депрессии.
— Которые пробили штольню под улицей Шуази. Там мы каким-то образом нашли бы знак, где искать ящик с черепом. Но судьба распорядилась по-своему.
— А при чем тут тесак и поднос для выпечки? — спросил Бертран.
Энцо покачал головой:
— Не знаю. В каждом наборе подсказок зашифрованы место, где спрятан ящик, и имя одного из убийц. Видимо, тесак и поднос приведут нас к имени последнего убийцы, но я над этим еще не думал.
— А тут и думать нечего. Все просто.
Все обернулись к Софи, которая лежала на койке, подпирая голову рукой. В ответ на немой вопрос она обвела собеседников широко открытыми глазами:
— Но это же очевидно!
— Да? — со странной интонацией переспросил Бертран.
— Ну конечно. Кто пользуется такими ножами?
— Шеф-повара китайских ресторанчиков, — сразу ответила Николь. — Вот и другая связь с Китаем!
Софи раздраженно замотала головой:
— Кто еще пользуется разделочными ножами?
— Мясники, — сказал Бертран.
— Вот именно! — Софи торжествующе взглянула на отца. — Мясник по-английски «бучер», по-французски — «буше». И в обоих языках это распространенная фамилия!
Энцо посмотрел на нее с сомнением:
— Не стоит делать поспешных выводов, Софи. Нужны какие-нибудь доказательства.
— А поднос для печенья? — спросил Бертран.
— Ну, здесь-то и доказательств не нужно. — Софи явно задело недоверие отца.
Энцо и Бертран выжидательно смотрели на нее. Николь засмеялась:
— Они же мужчины, откуда им знать.
Энцо заметил, что у Софи повлажнели глаза.
— Каждая девочка делает их вместе с матерью… — сказала она. — Кроме меня, конечно. Я делала их в школе. — Она стерла слезу тыльной стороной ладони и принужденно улыбнулась.
Глядя на Софи, Энцо и сам с трудом сдерживал эмоции. Как бы он ни старался понять дочь все эти годы, как ни любил ее, ей все же недоставало многого, что может дать только мать. А сейчас он еще и подверг Софи опасности! Родительский долг предписывает защищать свое дитя, но он и тут оплошал.
— О чем ты говоришь? — севшим голосом спросил он.
— Печенье «Мадлен», — ответила за нее Николь. — Любая французская девчонка сразу ответит, для чего нужны такие формы в виде ракушек — чтобы печь «Мадлен».
— Мадлен Буше, — проговорил Бертран, словно пробуя имя на вкус. — Что ж, вполне возможно.
Софи взглянула на отца, ожидая похвалы, но Маклеод, словно заглянув в глаза Медузы Горгоны, окаменел.
Если бы Энцо верил в возможность остановки сердца при сохранении сознания, то счел бы, что его мотор заглох. Впервые в жизни он полностью осознал метафору «кровь застыла в жилах». Он отлично помнил дарственную надпись на книге — «Мадлен в день семилетия. С днем рождения, детка!» и уклончивые ответы Шарлотты. «Почему ты не хочешь мне сказать?» — спросил он. «Ну ладно, Мадлен — это я», — с досадой призналась она. Маклеод отчетливо помнил, как вскинулась Шарлотта, когда он попробовал назвать ее этим именем: «Нет-нет, я не желаю быть Мадлен!»
— Пап? — Поднявшись с койки, Софи подошла к нему и провела кончиками пальцев по грязной щеке Энцо. От ее прикосновения с кожи посыпались мелкие чешуйки высохшей грязи. — Папуль, что случилось?
— Mad á minuit, — медленно сказал Энцо. — Мадлен, в полночь. Вот с кем он встречался в церкви Сент-Этьен-дю-Монт.
Бертран подался вперед:
— Вы ее знаете?
Энцо отпрянул от края пропасти, в которую не осмеливался заглянуть.
— Возможно.
— А мы ее знаем? — нахмурилась Софи.
— Вы видели ее вчера вечером. Шарлотта — ее второе имя, первое — Мадлен.
— Папа, я в это не верю!
Энцо тоже не хотелось верить в собственную версию. Почти невозможно было думать об этих темных смеющихся очах как о глазах убийцы. Он вспомнил нежность ее прикосновений, мягкость губ, оставлявших сладкий привкус на его губах. Зажмурившись, Маклеод судорожно втянул воздух.
— Мало ли Мадлен во Франции? — настаивала Софи. — Тысячи, десятки тысяч. Да и фамилия у нее не Буше, ведь так?
— Нет, она Шарлотта Ру.
— Вот видишь!
— Во-первых, наверняка мы не знаем, что фамилия убийцы — Буше. Во-вторых, Шарлотту удочерили. Она говорила, что в университете попробовала разыскать родных родителей. Не исключено, что ее мать или отца звали Буше, или есть что-то еще, чего мы не знаем.
Софи непочтительно отмахнулась от его слов:
— Так, тогда вот что. Ты говоришь — в университете? В Сорбонне? Шарлотта мне вчера сама рассказывала! — Энцо нехотя кивнул. — Но ведь все убийцы Гейяра — студенты ЕНА, а Шарлотта там не училась!
— Мы этого не проверяли, — терпеливо повторил Энцо. — Мы знаем только то, что она нам сказала. — Он спорил вопреки собственному мнению. — Зато нам известно, что Шарлотта — племянница Гейяра, а большая часть убийств совершается людьми, знакомыми с жертвой, зачастую родственниками. Бог знает какой мотив мог у нее быть для смертельной ненависти к дядюшке. Может, он ее в детстве изнасиловал.
— Пап, ну прекрати, ради Бога!
— Софи, Шарлотта пыталась скрыть от меня, что Гейяр — ее дядя, а настоящее ее имя — Мадлен. Почему? — И Маклеод сам ответил на вопрос: — Она знала, что в конце концов я найду этот ящик в Осере. — Рациональный голос пытался заглушить бурю эмоций, бушевавшую внутри, неслышно крича все, что повторял Маклеод. Это неправда. Не могло быть правдой. Шарлотта — самая нежная и прелестная женщина из всех, кого он встречал за двадцать лег после смерти Паскаль. У нее есть проблемы, это верно, и не всегда она делилась своими мыслями, ревниво оберегая собственные тайны, но в ней существует некий духовный центр, основа личности, столь же неизменно прекрасный, как и она сама.
Он попытался припомнить лица студентов выпуска Шельшера, застывших на групповой фотографии и мелькавших в короткометражке. Могла ли Шарлотта быть среди них? На десять лет моложе, с другой прической или цветом волос? Если Шарлотта и вправду та самая Мадлен, тогда она должна быть абсолютно уверена, что Маклеод ее не узнает, — ведь это была ее идея посмотреть видеокассету.
Может, Шарлотта просто играет с ним? Не было ли и само убийство игрой, экстремальным тестом на уровень интеллекта, где награда за правильные догадки — части тела убитого человека?
Но почему? Вот что не давало ему покоя. Какой во всем этом смысл? Он знал, что убийц было четверо. Но трое уже мертвы, и лишь один оставшийся в живых мог ответить на этот вопрос. И звали этого человека Мадлен.
Следующий час все четверо, не сговариваясь, сосредоточенно о чем-то размышляли, пока Бертран не нарушил молчание:
— У нас же вроде бы есть право на один телефонный звонок?
— Да, — немедленно отозвалась Софи. — Без предъявления обвинения нас могут задержать всего на двадцать четыре часа, но существует какой-то дурацкий параграф, где сказано — если им кажется, что это повредит интересам расследования, они могут не дать нам позвонить. А это значит, что у нас нет права на телефонный звонок. Ну не дикость?
Энцо никогда не переставал удивляться, сколько нынешние детки знают о своих правах. Сам он, помнится, подобными вещами в молодости не заморачивался. Возможно, такова особенность нового времени — молодежь подсознательно допускает возможность конфликта с властями.
Холод каменной камеры проникал уже, казалось, до костей. Маклеод подтянул колени к груди, как Бертран, и обхватил их руками, неожиданно наткнувшись на что-то твердое в кармане над коленом.
— Господи Иисусе! — вскрикнул он. Все вздрогнули.
— Пап, что случилось?
— У меня есть телефон. Они не забрали у меня сотовый.
«Они» забрали кольца, часы и даже сережки пирсинга, выгребли содержимое карманов, но Энцо попросту забыл о накладном кармане на брючине, а полицейские так торопились отправить их в камеру, что не обыскали Маклеода толком. Или, может, не разглядели необычного кармана под толстым слоем грязи?
Двумя пальцами Маклеод вытянул сотовый и с замирающим сердцем вдавил кнопку. Через секунду экран осветился и громко заиграла заставка. Все замерли, прислушиваясь, не послышатся ли в коридоре шаги, но вокруг царила все та же непроницаемая, бесконечная тишина. Взглянув на индикатор зарядки, Энцо увидел, что аккумулятор почти сел, однако сигнал приема был прекрасный. Маклеод колебался: куда звонить?
В этот момент телефон, к его ужасу, зазвонил сам. Звуки электронной аранжировки «Шотландии отважной» наполнили камеру, эхом отразившись от стен. От неожиданности Маклеод чуть не выронил трубку.
— Господи, папа, да ответь же!
Он нажал кнопку и прижал телефон к уху.
— Боже мой, Сорока, да где же тебя носит битые сутки? — заорал Саймон. Годы жизни в Лондоне не смогли уничтожить его акцент, а в минуты волнения резкий шотландский выговор становился особенно заметным. Энцо начал объяснять, что он сидит в камере в полицейском управлении Осера, но Саймон перебил его на полуслове: — Позвони мне сразу, как только прослушаешь. Это крайне важно.
В трубке стало тихо. Маклеод с запозданием понял, что прослушал запись на автоответчике. Волнение в голосе Саймона вселяло недобрые предчувствия. Энцо нажал «отбой», оборвав монотонный голос, вещавший, что других сообщений нет.
— Кто это? — спросила Софи.
— Сообщение от дяди Саймона.
— Ой, звони ему скорее! Он же юрист?
— В Англии, а не во Франции.
— Ну есть же у него во Франции знакомые, которые нам помогут?
Энцо выбрал в меню опцию «Перезвонить» и услышал, как на другом конце зазвонил телефон. Трубку взяли почти сразу.
— Сорока, дьявол тебя побери, где ты есть? Я весь день пытаюсь до тебя дозвониться!
— Саймон, закрой пасть и слушай! — рявкнул Маклеод. — Я в полицейском управлении Осера. Николь, Софи, Бертран и я арестованы, находимся в камере. Нам нужна помощь. Адвокат, любой представитель наших интересов, кто-нибудь, кто сможет вытащить нас из этой передряги!
— Господи, Сорока, что еще ты натворил?!
— Долгая история. Я сейчас продиктую тебе имя и телефон в Париже… — Маклеод быстро открыл записную книжку в мобильном, нашел нужную строчку и продолжил: — Роже Раффин, журналист. Адвокаты его газеты уже вытащили нас один раз из полиции. Скажи ему, что я знаю имена всех убийц Жака Гейяра. — На другом конце провода повисла глубокая тишина. — Саймон, ты меня слушаешь?
— Давай адрес, — сказал Саймон. — Лично пойду и с удовольствием подниму его с постели.
Лицо Энцо исказила гримаса раздражения.
— Саймон, лететь в Париж нет времени!
— Я в Париже.
Что-то в его голосе всколыхнуло нехорошие предчувствия в душе Маклеода.
— Что ты делаешь во Франции?
— Я тебе и звонил, чтобы сказать. — Энцо услышал, как Саймон глубоко вдохнул. — Только не паникуй раньше времени, ладно?
— С чего мне паниковать? — спросил Маклеод, и в самом деле начиная нервничать.
— Сорока, с тех пор как Кирсти поселилась в Париже, она звонила матери каждый день, регулярно и пунктуально.
При упоминании дочери Энцо похолодел.
— Что с ней?
— Не перебивай, слушай! — повысил голос Саймон. — Она не звонила домой уже три дня. Мать пыталась связаться с ней по сотовому, но он выключен и на сообщения Кирсти не отвечает. Линда в панике позвонила мне вчера вечером, и я прилетел сегодня первым рейсом. По словам консьержки, последние три дня Кирсти не появлялась дома. На работе ее тоже ищут. Сорока, она попросту исчезла. Растворилась в воздухе. Никто не знает, куда она подевалась.
Единственная длинная лампа дневного света под потолком вдруг стала нестерпимо яркой, затопив все вокруг ослепительным белым светом. Зажмурившись, Энцо сидел, пока перед глазами не поплыли фиолетовые пятна. Они перешли черту, обратного пути нет. Он чувствовал, что вот-вот в его жизни снова произойдет нечто непоправимое.
— Сорока!
— Вытащи меня отсюда, Саймон. Как можно быстрее.
Голос Маклеода прозвучал сдавленным шепотом.
Он нажал «отбой». Телефон выскользнул из его пальцев и с тупым дребезжащим звуком ударился об пол. Маклеод смотрел на него невидящими глазами.
— Папа! — Софи опустилась на колени рядом с отцом, подняла сотовый и посмотрела Маклеоду в лицо. В ее голосе слышался страх. — Пап, что еще случилось?
Он посмотрел на дочь, на ее нежное лицо Паскаль, и ответил напряженно и тихо:
— Они добрались до нее.
Сомнений не осталось — о случайном совпадении не могло быть и речи.
— Кто до кого добрался?
— Убийцы Гейяра… Вернее, убийца. — Энцо посмотрел в глаза дочери: — Мадлен, кто бы она ни была, похитила твою сестру.
Они потеряли счет времени, не зная, сколько часов просидели под беспощадным светом флуоресцентной лампы в пустой квадратной полицейской камере без окон, и нельзя было узнать, уже рассвет или еще ночь. Никто не спал. Усталые глаза горели, болезненно отзываясь на каждое движение век, головы раскалывались, шеи затекли, лица потемнели и вытянулись.
Первыми признаками того, что ситуация начинает меняться, стали голоса в коридоре. Затем дверь распахнулась, и на пороге появился ухмыляющийся Саймон с торчащей бородой, еще больше поседевший с их последней встречи. Широкая улыбка резко контрастировала с его запавшими глазами, обведенными темными кругами.
Софи одним прыжком преодолела расстояние до двери и повисла у него на шее.
— Не нужно, не нужно, — комически засмущался Саймон. — А то твой папаша перестанет пускать меня в дом.
— Слава Богу, ты пришел! — просипела Софи, стиснув его в объятиях.
Саймон выпростал руку и обменялся рукопожатиями с Энцо, Бертраном и Николь.
— Вы более или менее?
Энцо кивнул.
— А вот и нет! — взвилась Софи. — Нам не дали позвонить, не пригласили адвоката!
— Ну мне же вы позвонили?
Софи издала презрительный смешок, больше похожий на отрывистый лай:
— Только потому, что они не нашли у папы сотовый. Несмотря на все мои требования, мне не вызвали врача после грубейшего обращения!
Саймон приподнял бровь:
— Вот как? Ну что ж, еще один пункт к списку. Парни в дерьме по самые уши. Роже считает, они хотели сохранить ваше задержание в тайне, попросту убрать с дороги на сорок восемь часов и успеть подготовить заявление для прессы.
Энцо кивнул, начиная понимать причину столь странного обхождения.
— Они хотели приписать себе находку останков Гейяра и установление личности его убийц?
— Они пытались опередить «Либерасьон»! — саркастически хмыкнул Раффин, появляясь рядом с Саймоном. Осунувшийся, с красными глазами и лихорадочным румянцем, он пожал каждому руку. — Ордер о вашем задержании снова подписан судьей Лелоном. — Раффин кивнул куда-то в коридор. — Он, между прочим, здесь, с пеной у рта доказывает, будто вы повредили общественную собственность и вмешивались в полицейское расследование. Но на сей раз ему это с рук не сойдет.
Саймон ухмыльнулся:
— Да, судья облажался по полной программе. А вы все свободны.
Энцо тронул его за локоть:
— О Кирсти есть какие-нибудь новости?
Улыбка Саймона увяла. Он покачал головой.
— Снаружи ждет машина, — сказал Раффин. — Поехали, в Париже будем через два часа.
У стойки охраны им вернули все отобранное имущество. Бертрану сказали, что его фургон во дворе позади участка.
— Отвези Софи и Николь в Кагор, — попросил Энцо. — И не позволяй им никуда отлучаться.
— Нет! — возмутилась Софи. — Мы тоже поедем в Париж!
— Все вместе! — поддержала ее Николь.
Пожалуй, в первый раз Софи с Николь не спорили друг с другом.
— Мы будем с тобой, — упрямо выставила подбородок Софи, приготовившись к возражениям. Но в глубине души Маклеоду не очень-то и хотелось расставаться с любимой дочкой. Да и под его присмотром ей будет безопаснее. Мысль о том, что в его отсутствие с Софи тоже может что-нибудь случиться, казалась непереносимой. Вздохнув, Маклеод позволил себя уговорить. С улицы сочился тусклый дневной свет, но вчерашний дождь не перестал; оконные стекла фасада Hotel de Police казались мутными от частых косых брызг. На другой стороне улицы Энцо с трудом различил неясные очертания церковной колокольни в темных пятнах сырости. Плотный поток машин двигался медленно; бесчисленные «дворники» сновали вправо-влево, размазывая по стеклам обильные струи летнего ливня.
В accueil толпились полицейские в форме и мужчины в темных костюмах. Шел какой-то ожесточенный спор. Идя за Раффином к дверям, Энцо заметил среди типов в штатском бледное лицо судьи Лелона. На долю секунды их глаза встретились. Куда девалось былое высокомерие juge d’instruction, запомнившееся Энцо в первую встречу? Сейчас на него смотрел испуганный, подавленный человек. Да, каша заварилась крутая, мадам министр юстиции будет в ярости — их с судьей ожидает колоссальный скандал. Но у Маклеода было о чем подумать и без этой парочки.
— Который час? — спросил он у Саймона.
— Только что пробило десять.
Значит, их продержали в камере почти двенадцать часов и в Париж они доберутся не раньше полудня. Бог знает, что может случиться с Кирсти за это время.
Они поднимались по скрипучей деревянной лестнице семнадцатого века, которая, по словам консьержки, находится под охраной Академии изящных искусств.
Потребовалось битых десять минут и тщательное изучение carte de sejour[67] Маклеода, чтобы убедить охранницу — он отец Кирсти. С большой неохотой консьержка дала ключ, заявив, что с ними не пойдет — слишком стара она стала для альпинистских восхождений.
Чудо архитектуры семнадцатого века резко обрывалось на третьем этаже. Оттуда узкий коридор вел к винтовой лестнице, по которой они поднялись еще на три пролета. На верхнюю площадку Энцо вышел, окончательно выдохшись. Тяжело дыша, Софи с уважением заметила:
— Моя сводная сестрица, должно быть, спортсменка. Надо же так поселиться! Тут запросто на кофе не зайдешь.
Энцо с Софи и Бертраном подождали, пока поднимется Раффин, а за ним Саймон и Николь. Пунцовый Саймон, задыхаясь, проговорил:
— Да, эта девушка умеет отвадить нежелательных кавалеров.
Дождь стучал в стекло узкого высокого окна лестничной площадки, за которым начиналась пожарная лестница. Шесть шатких железных маршей. Долгий спуск. Энцо вставил ключ в замок и открыл дверь, сразу ощутив запах духов Кирсти, которыми она благоухала в тот день, когда он оставил внизу ее пакеты с покупками. Почти ощутимое присутствие хозяйки квартиры только обострило тревогу от ее исчезновения, вызвав у Маклеода судорогу под ложечкой. Он опасался худшего.
Однокомнатная квартирка-студия оказалась совсем крошечной. Косой потолок — скат крыши, два окна с восточной стороны, одно с западной. Маклеод невольно засмотрелся на сплошной ландшафт мокрых парижских крыш, однообразие которого нарушали высокие дымовые трубы и телевизионные антенны, напоминавший сбитый в складки черепичный ковер, расстелившийся до самых башенок-близнецов собора Нотр-Дам. Вид из западного окна открывался потрясающий, почти неправдоподобный, напоминавший декорации к голливудским фильмам пятидесятых годов. Солнце, как понял Энцо, должно садиться прямо за собор. Да, его старшая дочь владеет одним из самых привилегированных видов на парижский закат.
Присутствие Кирсти чувствовалось здесь в каждой мелочи, хотя хозяйка и числилась пропавшей четвертый день. На стуле висела ее одежда. Диван-кровать, втиснутый под одно из восточных окон, был сложен, но постель осталась разобранной. Подушка хранила отпечаток головы Кирсти. При виде игрушек, усаженных в ряд на спинке дивана, у Маклеода сжалось сердце. Облезлая одноглазая панда, большая мультяшная кошка с кокетливо склоненной набок головой и старомодная кукла в выцветшем голубом платьице с оборками и одной красной туфельке. Он купил ее Кирсти, когда она только научилась ходить. Она не расставалась с обожаемыми игрушками, таская их в гости к дедушке с бабушкой, на уик-энды в дом лучшей подруги и даже в походы в кишащие мошкарой горы северной Шотландии.
Панда, кошка и кукла сопровождали Кирсти повсюду, даже здесь, в Париже, после стольких лет.
Но сейчас она куда-то ушла, не взяв их с собой.
Софи проследила за взглядом отца:
— Ну и дребедень!
В ее голосе слышалась ревность.
— Никому ничего не трогать, — сказал Маклеод и с трудом добавил: — Возможно, мы находимся на месте преступления.
Он бегло оглядел комнату. Стены выкрашены бледно-желтой краской. Несколько дешевых картин, купленных, должно быть, у уличных художников на Монмартре, стандартные виды старой площади и огромный постер «Унесенных ветром»: Кларк Гейбл, держащий в объятиях обессилевшую Вивьен Ли, и горящая Атланта на заднем фоне. На полках книги и диски. На маленьком столе под западным окном открытый ноутбук. Массивная деревянная балка, поддерживающая скат крыши, служила своеобразной границей между жилой зоной и крохотной кухонькой, залитой светом из восточного окна. Под балку был втиснут заваленный всякой всячиной небольшой обеденный стол.
Энцо увидел лежавшую на кухонной стойке карточку с чертежной кнопкой в центре и надписью от руки: «Kirsty, elle est chez elle».[68] Видимо, записка для друзей, чтобы им не пришлось зря подниматься на шестой этаж. Сегодня шесть лестничных маршей преодолел ее отец, точно зная, что дочери нет дома. Странно, что записка здесь. Уходя, Кирсти наверняка брала ее с собой, открепив внизу, чтобы вновь повесить по возвращении.
— Мсье Маклеод… — Энцо обернулся. Николь указала на обеденный стол: — Смотрите.
Энцо послушно посмотрел, но ничего необычного не увидел. Стопка разномастных книг, открытая коробка бисквитов, какая-то военная медаль.
— Что?
— Печенье, — напряженным голосом сказала Николь.
Маклеода окатило жаркой волной, на голове зашевелились волосы. Это была коробка печенья «Мадлен». Подсказка, смысл которой он понял за долю секунды. Якобы случайный набор предметов на кухонном столе был на самом деле тщательно составленным посланием, предназначенным лично ему, а коробка с печеньем служила подписью.
Раффин подошел и тоже оглядел стол:
— Что тут?
Журналист увидел то, что видели все, — обычный беспорядок на столе молодой женщины. Делай обыск полицейские, они наверняка пропустили бы послание, а возможно, и нарушили бы его.
Энцо с трудом восстановил дыхание.
— Я бы сказал, что это требование выкупа.
Саймон нахмурился:
— Ты о чем?
— Мадлен сообщает мне, что Кирсти у нее. — Энцо осторожно поднял коробку бисквитов и положил ее на край. Латексные перчатки у него закончились, но он не сомневался — Мадлен не настолько глупа, чтобы оставить отпечатки. Взяв стул, он присел к столу и принялся внимательно рассматривать оставшиеся предметы. Его спутники подошли ближе и стояли за спиной Маклеода, сдерживая дыхание. — Я уже разгадал ее логику. Мадлен понимает — я знаю, как она мыслит. Но это послание она почти не шифровала.
Книг в стопке было три — полная версия «Отверженных» Виктора Гюго, буклет «Художники расписывают стену», оказавшийся фоторепортажем о создании шестидесятиметровой фрески группой школьников, и томик с прозаическим названием «Компьютеры: история в иллюстрациях». Кроме книг, на столе лежал металлический крест с четырьмя расширяющимися лопастями одинаковой длины, прикрепленный к ленте. Крест был черный, с буквой «W» посередине, датой «1914» на нижней перекладине и полустершимся серебрением по кромке. Размером примерно четыре на четыре сантиметра.
— Что это? — спросил Бертран.
— Eiserne Kreuz, — ответил Энцо. — Немецкий железный крест времен Первой мировой.
— Так в чем смысл послания? — уточнил Саймон.
Энцо раздраженно махнул рукой:
— Я не знаю. Вот сижу и думаю.
Отчего-то срочность дела вызвала в нем странное отупение, онемение чувств. Мыслительный процесс неожиданно начала Николь.
— Героя «Отверженных» звали Жан Вальжан, — сказала она. — Но он жил под другим именем…
— Дядюшка Мадлен, — вырвалось у Бертрана сохранившееся с детства воспоминание.
Мозг Энцо напряженно работал.
— Да. — Но было еще что-то важное, ускользавшее от него. И тут он понял. — В книге говорится, как Вальжан спасает человека, пронеся его по парижской клоаке.
Саймон поморщился:
— Ты хочешь сказать, эта Мадлен держит Кирсти в водостоках?
— Нет, ниже, в катакомбах. Там, где нашли первый ящик с останками. Она как бы замыкает круг.
Взяв брошюру о детской фреске, Маклеод пролистал цветные страницы с наивными изображениями тропических рыб и подводного царства, недоумевая, что это может означать. Настенная роспись в шестьдесят метров длиной. Книга об истории компьютеров. Двумя пальцами он поднял железный крест. Если она сочла загадку легкой, почему он с ней никак не справится? И тут Энцо осенило: он ищет сложные ответы.
Отложив крест, он взял брошюру «Компьютеры: история в иллюстрациях». Чего он не видит? И тут же, выругавшись, Маклеод вскочил, протолкался через азартно дышавших ему в спину юнцов, журналиста и Саймона и подошел к ноутбуку, стоявшему под западным окном. Через модем компьютер был подключен к телефонной линии, вилка сетевого кабеля вставлена в розетку. Стало быть, у Кирсти высокоскоростное подключение…
— В чем дело, пап? — не выдержала Софи.
— Сейчас посмотрим, — сказал он, включая ноутбук.
Не успел Энцо присесть перед компьютером, а Раффин уже нетерпеливо топтался у него за спиной:
— Что там?
— При работе в Интернете автоматически создается список сайтов, на которые заходил пользователь. Журнал обозревателя, иначе историю посещений, можно посмотреть в браузере, — пояснил Маклеод.
— Ну конечно, — горячо подхватила Николь. — «Компьютеры: история в иллюстрациях».
Ноутбук грузился медленно. Спустя целую вечность на мониторе наконец открылся рабочий стол. Энцо уставился на экран, не веря своим глазам: для заставки Кирсти выбрала старую фотографию, сделанную больше двадцати лет назад в саду позади их кирпичного дома в южной части Глазго. На снимке ей едва исполнилось пять. В том возрасте она была совсем светленькой, с облачком мягких крупных кудряшек. Кирсти красовалась в лимонного цвета платьице без рукавов и широкополой соломенной шляпе с синей лентой, сдвинутой на затылок. Глазки сияли, широкая улыбка обнажала отсутствие переднего зуба. Рядом с ней, присев на корточки и притянув к себе дочурку, смущенно улыбался в объектив молодой Энцо. Волосы у него были короче и темнее, белая прядь над ухом выделялась ярче. Одной рукой девочка обнимала его за шею. Папа и дочка, какими их запомнила Кирсти. Какими хотела их помнить. Любимый и любящий отец, миг разделенной радости — два десятилетия не смогли отобрать у нее эти драгоценные воспоминания. Энцо закусил губу, горько раскаиваясь, что мог так пренебрегать любовью старшей дочери.
— Я думала, она тебя ненавидит, — ревниво произнесла Софи.
— Я тоже так думал, — услышал он собственный голос, почти шепот.
— Никто не помещает себе на компьютер снимок человека, которого ненавидит, — мудро возразила дочь. — Чтобы глядеть каждый день.
— Кирсти никогда не питала к тебе ненависти, — сказал Саймон. — Просто так и не простила тебя.
Тяжело вздохнув, Энцо заставил себя не думать о фотографии. Он не мог позволить себе роскоши поддаться эмоциям.
— Дайте-ка я попробую. — Николь отпихнула Энцо в сторону, и ее пальцы быстро забегали по клавиатуре. Смигивая слезы, он наблюдал, как она открыла браузер и в левой части экрана выбрала опцию «журнал обозревателя». Высунулась коротенькая полоска истории посещений, содержавшая всего одну ссылку: «http://14e.kta.free.frlvisite/AssasObservatoire/index.html».
Ссылка привела на страницу под заголовком «Квартал д’Асса — обсерватория». В левом нижнем углу экрана оказался список из двадцати или тридцати ссылок на улицы, бульвары и другие кварталы Четырнадцатого округа. В правом верхнем углу находилась крошечная карта Парижа, где один район был выделен синим. Большую часть экрана занимало увеличенное изображение синего участка. На корявой, путаной, нарисованной от руки схеме улицы обозначались одной чертой, часто прерывистой, а названия были вписаны на слишком маленькие для них места. Энцо подумал, что так можно изобразить кроличью нору со всеми ее лабиринтами — больше всего план смахивал именно на нее.
— Это еще что? — не выдержал Бертран.
Ему ответил Раффин:
— Карта системы подземных путей, то есть катакомб. Но здесь, конечно, только малая часть. — Он наклонился, вглядываясь в экран, и провел пальцем по линии: — Вот это улица д’Асса.
Энцо понял, что смотрит на карту тоннелей, проходящих непосредственно под зданием международного отделения Национальной школы управления на улице Обсерватуар, где всего два дня назад его снабдили фотографией и видеозаписью выпуска Шельшера. Он вспомнил, как услужливая мадам Анри говорила про монахов, основавших орден картезианцев в 1257 году, добывавших под землей камень, чтобы построить монастырь, попутно создав сеть тоннелей и подземных комнат. «Прямо под тем местом, где мы стоим», — сказала мадам Анри. Вот эта точка на карте, к югу от Люксембургского сада. Над путаницей изгибов, петель и тупиков автор написал «Фонтан картезианцев» и провел стрелку вниз, в неразбериху переплетенных линий.
— Что это? — Энцо повел сжимавшую «мышку» руку Николь влево, сместив курсор на два слова.
Все прищурились, стараясь разглядеть нечеткую надпись.
— Вроде бы Abris Allemand, — сказала Николь.
— Немецкий бункер? — нахмурился Энцо. — Что это значит?
— Но мы же ищем какую-то связь с Германией? Железный крест? — напомнил Бертран.
— Да… — Энцо по-прежнему не видел связи. Николь повела «мышку» влево, и стрелка превратилась в крошечную руку — на карте оказалась невидимая ссылка. На экране растеклась новая страница под заголовком «Бункер». Ниже находился подробный план чего-то под названием «Немецкий бункер лицея Монтень».
— О, план старого немецкого бункера! — оживился Раффин. — Прямо под лицеем, остался со времен оккупации. Там вроде размещался командный пункт и центр связи.
Это был огромный лабиринт комнат и коридоров, тщательно прорисованных и обозначенных. Стрелки указывали заложенные кирпичом проходы. Карта пестрела предупреждениями о препятствиях и провалах.
— Вот! — Бертран торжествующе ткнул пальцем в экран. Энцо увидел два крохотных нечетких слова: «Зал фресок».
Сложились и обрели смысл еще два кусочка головоломки — железный крест и книга о детском творчестве. Глубоко в чреве Парижа, в треугольнике между улицами Обсерватуар и д’Асса, находится старый немецкий бункер времен войны с комнатой фресок.
Николь прокрутила страницу ниже, до фотографий тоннелей и помещений бункера, густо исписанных граффити; там же нашлась прямая ссылка на Зал фресок. Кликнув на нее, Николь загрузила тринадцать разных снимков граффити: ацтекский воин, сражающийся с драконом, астронавт на Луне с американским флагом, скелет в смокинге и галстуке-бабочке, держащий в костлявой руке предупреждение о СПИДе…
— Она назначает мне встречу в Зале фресок, — сказал Энцо.
Саймон поскреб бороду:
— Откуда ты это взял?
— Из подсказок, дружище. Смысл ее послания: «Иди в Зал фресок».
Раффин задумчиво смотрел на экран.
— Когда?
— Что — когда?
— Когда вам нужно с ней встречаться? Мы вычислили где, но не знаем когда.
— Да нет, знаем. — Все с изумлением обернулись на голос. Софи стояла у обеденного стола с печеньем «Мадлен» в руках. Откинув крышку, она протянула коробку, словно предлагая собравшимся угоститься. — Это написано на крышке изнутри.
На белом картоне небрежным почерком значилось «19070230» и два слова: «Toute seule».[69]
Энцо подошел к Софи и взял у нее коробку. Цифры легко раскладывались на девятнадцатое число седьмого месяца в два тридцать утра. Сверившись с часами, Маклеод вспомнил, что сегодня восемнадцатое июля. Мадлен назначила ему рандеву в Зале фресок в заброшенном немецком бункере на двадцатиметровой глубине в полтретьего ночи.
Дождь выбивал монотонный ритм на туго натянутом брезенте малинового навеса. Дневной свет, просачиваясь через парусину, бросал на лица сидящих красноватую тень. Энцо сгорбился за столом, рассеянно глядя, как мимо спешат туристы в ярких пластиковых дождевиках. Они сидели молча, дожидаясь Раффина, который говорил по телефону в кафе. Саймон заказал виски и посоветовал Энцо последовать его примеру, однако Маклеод хотел сохранить голову ясной, насколько это возможно после бессонной ночи и всего лишь двенадцати часов на подготовку к встрече с женщиной, похитившей его дочь. Женщиной, убившей по меньшей мере четыре раза. Голова, естественно, раскалывалась. В ушах звенело, в глаза словно песка насыпали. Софи тихонько пила тизан, а Николь увлеченно копалась в бумагах и фотографиях, вынутых из торбы. Бертран мрачно смотрел на мост, ведущий на остров Сите, напротив которого они сидели.
Это был тот самый мост, с которого неделю назад Энцо прыгнул на проходившую баржу. Теперь, глядя на пелену дождя, падавшего в потемневшие воды Сены, он уже с трудом верил, что мог вести себя так глупо. Это было в другой жизни. Слишком много событий произошло с того вечера в Кагоре, когда он заключил пари с префектом. Но кто же мог предвидеть, что дело примет подобный оборот?
Маклеод посмотрел в окно пивной, вглядываясь внутрь через отражение собора Парижской Богоматери. Официанты в черных жилетках и длинных белых фартуках убирали со столов остатки еды. Было видно, как Раффин оживленно говорит по телефону возле бара, стоя под прикрепленным к стене постером с упитанным эльзасцем, с аппетитом поедающим немецкую колбасу фирмы «Продукты Шмидта». Положив трубку, Раффин быстро прошел к дверям на террасу. Сейчас он немного утратил свой обычный лощеный вид: полы расстегнутого мокрого плаща некрасиво висели, влажные волосы падали на лицо. Нетерпеливым движением смахнув пряди с глаз, журналист закурил сигарету.
— Он придет ко мне домой к полуночи.
— Ты ему доверяешь? — спросил Энцо.
Раффин взял стул и присел рядом.
— Он водил меня, когда я готовил статью для «Либерасьон» и был полностью в его руках. Да нет, Маклеод, вряд ли кто-то знает катакомбы лучше. У него собственные карты и схемы, он много лет исследует тоннели. Это работа его жизни.
— Он этим зарабатывает? — спросил Бертран. — Незаконно водя людей по катакомбам?
— И очень неплохо зарабатывает по любым меркам.
— Я не хочу, чтобы он меня сопровождал, — сказал Энцо. — Все, что мне от него нужно, — помощь на входе и информация, как дойти.
— Папа, но ты не можешь идти один. — Глаза Софи покраснели от выступивших слез. Ее страшно обижало, что папа так упрямится.
— Сорока, она права, — вмешался Саймон. — Подумай головой. Во-первых, для чего ты нужен этой Мадлен? Думаешь, отдаст тебе дочь и пожурит на будущее? Она же использует Кирсти как приманку, чтобы заманить тебя в катакомбы и без помех прикончить, пока ты не установил ее личность!
— Мы уже знаем, кто она, — сказала Николь. Энцо поднял на нее глаза. Николь держала список выпуска Шельшера, найденный среди бумаг. — Софи была права насчет ножа мясника. — Она протянула лист Энцо. — Мари-Мадлен Буше. После Мари Бонне, перед Эрве Буланже.
Не веря своим ушам, Энцо уставился на убористые колонки, где черным по белому значилось: Мари-Мадлен Буше.
— Это не Шарлотта, Энцо, — произнес Раффин. Журналист был шокирован, когда по дороге из Осера Маклеод поделился с ним своими опасениями. — Готов голову на кон поставить…
— Вам не надо, — всхлипнула Софи. — А вот папа собрался…
— Мари, Мадлен, Шарлотта, еще какая-нибудь зараза! — взорвался Саймон. — Даже если ты узнал ее имя, ей-то это неизвестно! — Глубоко вздохнув, он вымолвил предательски дрогнувшим голосом: — Мне крайне неприятно это говорить, но Кирсти, возможно, уже…
— Не смей! — заорал Маклеод. — Не смей так даже думать! — Постаравшись взять себя в руки, он продолжил: — Я должен идти один, потому что этого требует Мари-Мадлен Буше. Я не могу сидеть сложа руки и не могу пойти в полицию. Я должен исходить из того, что Кирсти жива, и не обрекать ее на гибель. Я пойду на эту встречу. Больше мне ничего не остается.
Николь несколько часов потратила на поиски каких-либо сведений о Мари-Мадлен Буше. Поисковые программы предлагали почти тысячу ссылок во Франции и Канаде, но ни одна из них не была напрямую связана с Национальной школой управления. Для тщательного анализа требовались хотя бы сутки.
Остаток дня Маклеод провел в состоянии, близком к трансу. Свет настольной лампы, отражавшийся от разложенных на столе Раффина планов и карт, словно выжег их отпечаток на сетчатке. Снаружи по-прежнему шелестел дождь. Плотный малоподвижный облачный фронт держал город в водном плену уже почти двадцать четыре часа. По телевизору передавали, что Сена кое-где вышла из берегов, по всему Парижу начались локальные наводнения. Но это был теплый летний ливень, воздух оставался липким и влажным, и несколько раз Энцо, словно очнувшись, стирал со лба холодную испарину. В животе носилась черной тучей стая юрких ласточек. Часы показывали четверть первого.
Дым от бесчисленных самокруток Самю висел неподвижными синеватыми нитями. По словам Раффина, в другой жизни эта опытнейшая тоннельная крыса работал врачом неотложки.[70] Впрочем, тщательно оберегаемая личная жизнь Самю оставалась для посторонних тайной за семью печатями.
Это был высокий, тощий, нервный мужчина лет сорока пяти с прилизанными гелем седеющими волосами, зачесанными назад и падавшими на воротник. Его отличала свинцовая бледность человека, проводящего жизнь под землей, и мучнисто-серое, изрытое следами юношеских прыщей лицо. Большой, указательный и средний пальцы правой руки пожелтели от никотина. Джинсы и футболка болтались на костлявом теле как на вешалке. Казалось, он не мог высидеть спокойно и двух минут. Одно его присутствие тревожило, внушало беспокойство — Самю кружил вокруг стола, как дикий зверь вокруг добычи.
— На самом деле вы не хотите идти один, — твердил он, словно вдалбливая новичку технику безопасности или читая предупреждение на пачке сигарет о смертоносном воздействии никотина. — Заблудитесь — хрен выберетесь. Будете бродить там неделями. Опять же можно нарваться на нежелательную встречу. Большинство диггеров — нормальные ребята. Ходить по катакомбам — забава пополам с адреналином. Что-то новенькое. Находишь под землей комнату, зажигаешь свечи, куришь травку, слушаешь музыку. Те, кто рисует граффити, тоже ничего. Увлеченная молодежь. Довольные, как поросята в грязи, при виде девственных стен без единой буквы. Но там шатаются наркоманы. Вам очень надо валяться с перерезанной за десять сантимов глоткой? Я уже не говорю про тоннельную полицию, заметут — не расплатитесь. Размер штрафа знаете? — Сделав последнюю затяжку, Самю растянул губы в улыбке. Дым просачивался наружу через зубы в коричневых пятнах. — Поэтому вы не хотите идти туда один.
Энцо и вправду не хотел.
— И все же я пойду.
Решение за него приняла Мадлен. Самю не мог понять, почему Маклеода так тянет в катакомбы, а Энцо не собирался его просвещать.
Взглянув на Раффина, диггер пожал плечами.
— Похороны за ваш счет, — сказал он и, отвернувшись, склонился над столом, роясь в ворохе самодельных карт. — Я дам вам три схемы. К чему вас запутывать? — Разгладив первую карту, он положил ее поверх остальных. Схема называлась «Главная аллея Люксембургского сада (север)». Зажав самокрутку влажными губами, Самю, щурясь от дыма, пошарил в карманах, выудил красный фломастер и снова нагнулся к карте, рассыпая пепел и смахивая его тыльной стороной ладони. — Вот это главная карта. Не вздумайте отклоняться от маршрута, иначе вам хана, ясно? Здесь лабиринт, если заблудитесь, то с концами. Многие тоннели замурованы по приказу властей. Ну, мы кое-где пробили лазы… — Он смерил Энцо взглядом. — Но вы у нас человек широкий, можете и не пролезть. Дыры узкие, для парней вроде меня.
Он взял фломастер и провел жирную красную черту вдоль тоннеля, идущего с севера на юг.
— Это главная аллея Люксембургского сада. Большинство попадают туда из самого сада через пару тайных ходов.
Власти отрицают их существование, но, будьте покойны, существуют, и еще как. Проблема в том… — Он снова посмотрел на Энцо. — В общем, сомневаюсь, что вы сможете перелезть через ограждение. В общем, выбираем другой путь. — Самю снова повернулся к карте. — Пойдете вот здесь прямо. Это очень легкий маршрут. Никуда не сворачивайте, пока не придете сюда. — Кончик фломастера повис над перекрестком, откуда отходила штольня на запад. — Если пройдете мимо, вскоре поймете, потому что упретесь в тупик. Там строят многоуровневую подземную парковку.
«Как раз на такой меня пытался убить Диоп», — подумал Энцо.
— Здесь вы будете метрах в десяти под землей. Ниже пятнадцати все равно не спуститесь… — Фломастер изменил направление, очертив поворот. — Продолжайте идти на запад. Не ошибетесь. Никуда не сворачивайте, следуйте моему рисунку, пока не придете сюда… — Самю придвинул вторую карту, озаглавленную «Штольни картезианцев». — Здесь все расчерчено более подробно. Видите, слева вверху немецкий бункер, ниже — штольни, пробитые монахами. Вот здесь Фонтан картезианцев, такая большая пустая комната с каменным резервуаром посредине для сбора воды, стекающей по стенам. Фонтаном картезианцев это дело назвали потому, что вода зеленая, как ликер «Шартрез», который делали монахи. Если забредете к зеленому фонтану, сразу поймете, что ошиблись. Это тупик. Раньше гуда можно было пройти под улицей д’Асса, но сейчас там все замуровано. Если заблудитесь, попытайтесь выйти через chatieres[71] в юго-западной части бункера. Протискиваться придется с мылом, но вы, пожалуй, пролезете. Под д’Асса находятся два тоннеля, ну, как по обе стороны дороги, соединенные вот такими поперечными проходами, пересекающими улицу под прямым углом. Через них можно подняться наверх. Это общий принцип: у большинства основных улиц и бульваров внизу по два тоннеля, соединенных поперечными переходами.
Самю скатал себе новую самокрутку. В свете настольной лампы Энцо видел только его руки, быстро и ловко манипулировавшие бумажным листочком и табаком. Голос Самю, казалось, исходил из темноты, окружавшей пятно света на столе.
— В любом случае главное для вас — не заблудиться. И вы не заблудитесь, если будете держаться красной линии.
После краткой прогулки по катакомбам под площадью Италии Энцо вполне представлял, чего ожидать. Низкие полукруглые тоннели, холодный и влажный зловонный воздух, темнота, клаустрофобия. Он в полном одиночестве добровольно пойдет в ловушку, подстроенную женщиной, похитившей его дочь. Это было безумием — все козыри на руках у Мадлен. Маклеод даже не планировал, как будет действовать, оказавшись внизу. Тягостная безнадежность опустилась на плечи, окутав его, словно плащом, но другого выхода не было — он должен идти до конца.
— О’кей, вот здесь вы входите. — Придвинув схему Люксембургского сада, Самю, зажав зубами дымящуюся самокрутку, повел красную линию на карту картезианцев через верхний правый угол. — И идете вот этим окольным путем, примерно под улицей Огюста Компта. В восемьдесят восьмом там все замуровали, но в девяносто втором мы пробили лаз. Многие пролезали, может, и вы просочитесь. — Вернувшись к карте с подробным планом бункера, Самю довел окольный маршрут до верхнего правого угла. — О’кей? Вам ясно, где мы?
Энцо кивнул.
— Так, вот вы дошли до бункера. Здесь начинается полный трындец. Черт ногу сломит в такой неразберихе. — Самю аккуратно провел зигзаг — сперва на юг, затем на запад — в невообразимой путанице петель и загогулин, закончил линию маленьким красным кружком и торжествующе заявил: — И вот он, Зал фресок. — Энцо едва видел его ухмылку через густой дым. — То еще местечко. Вроде наркотического глюка.
Энцо подумал, что все это безнадежное предприятие один сплошной… В смысле, в страшном сне не приснится.
— Сколько времени это у меня займет?
Самю пожал плечами:
— Минут тридцать — сорок, смотря как пойдете. Может, быстрее, а может, и дольше. — Он пододвинул к себе три прозрачных пластиковых папки. — Я положу схемы сюда, чтобы не расплылись от сырости. После такого дождя воды внизу будет по колено. Берегите их как зеницу ока, друг мой, — изрек он, засовывая карты в защитную оболочку, — ибо от них зависит ваша жизнь.
Мраморная женщина с поднятым мячом стояла, опираясь на левый скат остроконечной арки, нечувствительная к потокам дождя, сверканию молний и раскатам грома. В ее полной безмятежной уверенности улыбке Моны Лизы чудилось нечто стоическое. Сидя в темном кабинете Раффина, Маклеод с завистью смотрел на нее в окно, желая обрести спокойствие мраморной статуи. Ему было очень страшно. Больше, чем когда-либо в жизни. Он боялся за Кирсти, боялся того, что с ней, возможно, уже случилось. Опасался нехватки мужества и сил, чтобы изменить ее — и свою — судьбу. Капли дождя, стекая, оставляли следы на стекле, похожие на дорожки от слез, и в свете уличных фонарей тени этих дорожек ложились на щеки Энцо.
Открылась дверь гостиной, и на пол легла полоса бледно-желтого электрического света. Секунду слышались звуки работающего телевизора и гул голосов. Раффин прикрыл дверь, и стало почти тихо. Секунду постояв, он подошел к окну, держа в руке сверток из мягкой ткани. Роже развернул сверток: изнутри тускло сверкнул иссиня-черный ствол револьвера с полированной деревянной рукояткой.
— Он заряжен. Возьми его с собой.
Энцо покачал головой:
— Нет.
— Почему?
— Я не смогу им воспользоваться.
— Энцо…
— Нет, Роже!
Раффин долго стоял в темноте, протягивая револьвер, потом снова завернул его в ткань. Энцо слышал его частое дыхание.
— У тебя еще минут десять.
Когда он открыл дверь, Энцо сказал:
— Роже… — Журналист обернулся. — Спасибо.
В дверях Раффин разошелся с Саймоном, закрыв за ним дверь и оставив стоять в темноте.
Не сводя глаз с мраморной женщины, Энцо проговорил:
— Закрыто! Читать не умеешь?
— Сорока, я не хочу, чтобы ты это делал, — послышалось от двери.
— Мы уже все обсудили.
— Я не хочу потерять двоих людей, которых люблю больше всего на свете.
Обернувшись, Энцо пристально посмотрел на старого приятеля. Даже в слабом свете уличных фонарей было заметно, как бледен Саймон.
— Ты же знаешь, мы с Линдой не переставали общаться. Кирсти, можно сказать, выросла на моих глазах. Когда возникала проблема, Линда всякий раз звонила мне… — Саймон зачем-то посмотрел на свои руки. — Может, потому что у меня нет своих детей, но Кирсти стала мне вроде дочери… Не подумай, будто я пытался занять твое место, — заторопился он. — Она бы этого не потерпела. Она всегда тебя любила, Сорока, потому и не прощала. Ребенку трудно смириться с тем, что его бросили.
— Я не…
— Я знаю, — выставил ладони Саймон, предупреждая протест. — Я ей тысячу раз говорил, но так и не смог переубедить.
— Это мать ей вдолбила.
Саймон кивнул.
— Линда нарочно ничего не корректировала. Ты обидел ее, Сорока, и отомстить она могла только через Кирсти. Ладно, дело прошлое… — Он глубоко вздохнул и посмотрел мимо Энцо на улицу. — Я все же хочу позвонить в полицию.
— Не смей.
— Энцо…
— Нет! — Маклеод в упор взглянул на Саймона. В этот момент они походили на двух матерых самцов, готовых сцепиться рогами, отстаивая свою территорию. — Это означает подписать ей смертный приговор.
— Можно подумать, сейчас ты не подписываешь свой!
— Я скорее умру, чем буду жить с мыслью, что виноват в гибели дочери!
— Господи, Сорока, — раздался в темноте шепот Саймона. Их лбы сошлись с мягким стуком, знаменуя окончание так и не начавшегося боя. Саймон обнял приятеля, с которым познакомился в тот день, когда впервые пошел в школу, и стиснул так, что Энцо чуть не задохнулся. Его борода царапнула Маклеода по щеке. — Господи, — снова прошептал он.
Натянув водонепроницаемые гетры, Маклеод через голову надел легкий пластиковый дождевик. Сложив карты вдвое, сунул пакеты во внутренний карман и застегнул молнию. Ожидание закончилось, и стало легче. Часы, проведенные в вынужденном бездействии, казались потерей времени. Самю отрегулировал ремень каски и заставил Энцо ее примерить, после чего перепроверил закрепленный спереди фонарик. С новой батарейкой свет был ярким и сильным. Про запас Самю вручил Энцо еще один водонепроницаемый фонарь.
— Берегите его, — предупредил он. — Хуже всего остаться в темноте.
Остальные разбрелись по гостиной Раффина и молча наблюдали за происходящим. Пора было идти, но никто не хотел об этом говорить. Энцо взглянул на часы. Четверть второго.
— Я вернусь через несколько часов, — сказал он и вышел за Самю на лестничную площадку.
Во дворе их догнала запыхавшаяся Софи.
— Я сейчас, — бросил Маклеод проводнику и повернулся к дочери: — Иди в дом, котенок, ты промокнешь.
— Мне все равно! — Софи с вызовом выпрямилась под дождем, глядя на отца глазами Паскаль. — Если с тобой что-нибудь случится, я ее никогда не прощу!
По ее лицу стекали не то слезы, не то капли дождя.
— Кирсти?
— Она не имеет права отбирать тебя у меня!
Энцо мягко погладил дочь по голове:
— Софи, Кирсти тут ни при чем. Это моя вина.
У нее задрожала нижняя губа.
— Пап, я так тебя люблю…
Софи кинулась ему на шею, Энцо обнял ее, и они замерли под проливным дождем. Струи поднимали над булыжниками двора влажный туман, похожий на дым.
— Я тоже люблю тебя, дочка. — Он сжал ее лицо ладонями. — Обещай мне одну вещь…
— Я ничего не буду тебе обещать. Это ты мне обещай, что вернешься. Ладно?
Маклеод закрыл глаза.
— Папа!
Он вновь посмотрел на нее:
— Обещаю.
Софи долгую минуту скептически глядела ему в глаза.
— Ненавижу ее.
— Нет.
— Нет да.
— Софи, она плоть от моей плоти. Нельзя любить меня и ненавидеть ее.
Лицо девушки помрачнело.
— Я возненавижу вас обоих, если ты не вернешься.
— Я же обещал, что вернусь!
Глаза Софи сузились.
— Учти, это в твоих интересах!
В машине Самю завел мотор и включил кондиционер, чтобы очистилось запотевшее лобовое стекло. «Дворники» бешено мотались взад-вперед. Промокший до нитки Энцо открыл дверцу и уселся на переднее сиденье.
— Ладно, поехали.
Машина тронулась с места, пробиваясь сквозь пелену дождя к залитому светом зданию сената. Ни Энцо, ни Самю не заметили темной фигуры женщины, полускрытой большим черным зонтом, которая подошла к железным воротам дома и набрала код квартиры Раффина.
Звонок в дверь громом прозвучал в напряженной тишине гостиной. Неужели Энцо и Самю что-нибудь забыли? Софи, вытиравшая полотенцем мокрые волосы, вопросительно взглянула на Раффина.
— Я открою, — быстро сказала она, направившись в холл, и распахнула дверь. На площадке стояла мертвенно-бледная Шарлотта. С ее плаща и зонта текло на деревянный пол. Влажные кудри жалко повисли, потеряв свой блеск. При виде Софи она, кажется, удивилась. Софи подозрительно уставилась на гостью: она не верила, что Шарлотта — это Мадлен, но помнила, что отца мучили сомнения. В холл вышел Раффин:
— Шарлотта?
— Энцо здесь?
Ей ответила Софи:
— У него похитили дочь… Другую дочь, — добавила она после секундной заминки. — Он пошел в катакомбы попытаться ее спасти.
Закрыв глаза, Шарлотта замотала головой:
— Мне надо было позвонить.
— Пойдем-ка в дом, — пригласил Раффин.
Прислонив зонтик рядом с дверью на лестничной площадке, Шарлотта прошла за Раффином в гостиную. Последней вернулась Софи.
— Я знаю, кто четвертый убийца, — сказала Шарлотта.
— Мы тоже, — кивнула Софи. — Это Мадлен Буше, — добавила она, исподтишка наблюдая за реакцией Шарлотты.
— Значит, вы нашли последние подсказки?
— В Осере, — подтвердила Софи. — А вы как узнали, кто она?
— Перечитала дядины дневники за последние пять месяцев. Раньше эта информация мне ничего не говорила, но теперь я искала какие-то упоминания о студентах ЕНА — и нашла. Они были у нас под носом с самого начала, четверо его любимчиков, маленькие гении, как он их называл: Рок, д’Отвилье, Диоп и Мадлен Буше. — Она обвела взглядом бледные лица. — Вы еще не выяснили, кто она? Ну, кто она на самом деле? — Шарлотта повернулась к Раффину: — Роже, если она похитила дочь Маклеода и выманила его на встречу, значит, убьет их обоих.
Улица Ротру была всего в двух кварталах от дома Раффина. Самю остановился у большой, ярко освещенной художественной галереи на ее восточной стороне. Выйдя из машины, они пошли по тротуару, разбрызгивая воду, к спасительному навесу над дверью. Самю с силой постучал в застекленную часть, едва не разбив ее кольцом. Коридор осветился, за матовым стеклом обозначился внушительный темный силуэт, но это оказалась игра теней: когда дверь открылась, человек на пороге имел более чем скромные габариты. Лысый, с желтоватым лицом и беспокойными испуганными глазами, хозяин дома встретил их в костюме, но узел галстука был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстегнута.
— Входите, быстро. — Обшарив глазами улицу, он закрыл за ними дверь. — Одно дело — в рабочее время, но сейчас любому покажется странным, что я жгу электричество посреди ночи…
— Ну, так выключи свои чертовы лампы. — Самю вынул белый конверт из внутреннего кармана и протянул хозяину: — Остальное получишь после возвращения мсье Маклеода.
Владелец галереи нервно взглянул на Энцо:
— Сколько вы там пробудете?
— Столько, сколько нужно, — отрезал Самю. — Веди нас вниз. И выключи витрину, когда поднимешься.
Выкрашенные кремовой краской стены галереи были увешаны оригиналами кинопостеров Алана Линча. Сейчас здесь проходила выставка абстрактных работ Эллен Шайя, с которыми соседствовали стилизованные виды Парижа кисти Жильбера Раффина. Энцо мельком подумал, уж не родственник ли это Роже.
— Сюда… — По узкой крутой лестнице они спустились в подвал, где оказалось сухо и холодно. Десятки полотен были расставлены вдоль стен и закрыты тканью. Маленький человечек вынул связку ключей и отпер дверь в стене, открывшуюся в сплошную черноту. Пошарив рукой, хозяин щелкнул выключателем. Маленькая желтая лампочка неожиданно ярко осветила узкий коридор с кирпичными стенами и земляным полом. Пахло сыростью, какие-то мелкие твари с тихим шорохом прыснули в тень. Старая паутина свисала складками, словно тонкие газовые занавеси, подвешенные под потолком. — Как отсюда идти, вы знаете.
— Знаю, — сказал Самю и вошел в коридор, пригнувшись, чтобы не чиркнуть каской о ржавую железную балку.
Энцо последовал за ним, вздрогнув от холода, казавшегося еще сильнее в сырой темноте. Дверь подвала громко захлопнулась, и ключ повернулся в замке.
— В основном эти подвалы используют для доступа к сточным каналам, — пояснил Самю, — но если знаешь, куда смотреть, можно попасть прямо в катакомбы. Пошли. — И он быстро зашагал по коридору мимо запертых дверей, ведущих в подвалы магазинов и жилых домов. Вскоре свет от лампочки остался далеко позади. Самю и Маклеод включили фонари на касках, и два ярких луча прорезали влажный воздух, раскачиваясь по сторонам, повинуясь малейшему повороту головы.
Самю, видимо, прекрасно знал дорогу и уверенно сворачивал направо или налево. Энцо же не отличал один поворот от другого — кирпичные стены, узкие отверстия, ржавые железные двери. На ходу Самю отпускал краткие комментарии:
— Вот мы только что прошли под улицей Медичи. Если повернем направо, упремся в стену подземной парковки под сенатом.
Он открыл дверь и по короткой лесенке увлек Энцо в огромный тоннель с арочным сводом, гудевший от рева быстротекущей воды. Капли падали с потолка, как дождь. Луч фонаря на каске Энцо осветил черную поверхность подземной реки, вздувшейся от паводка. Вдоль стены шла узкая дорожка с ржавыми железными перилами, скользкая как лед.
— Иисусе! — услышал Маклеод голос Самю, перекрывший шум воды. — Первый раз такое вижу!
— Куда нас занесло? — прокричал Энцо.
— А это городская клоака, мсье! Не волнуйтесь, говно в трубах, это дождевая вода из уличных стоков. — Оскальзываясь, они прошли по пешеходной дорожке метров двадцать или тридцать. — А теперь мы под Люксембургским садом.
— Может, легче было перелезть через забор? — не удержался Энцо.
Самю ухмыльнулся и свернул в новый тоннель, где вода доходила до бедер, а сильный поток едва не сбивал с ног. Двигаясь против течения, они кое-как добрались до лестницы, ведущей к металлической двери в стене. Навалившись всем телом, Самю открыл ее, и они попали в сухую круглую бетонную камеру. Металлические ступени, вмурованные в стену, уводили в кромешную черноту. Даже запрокинув голову и направив вверх луч фонарика, Энцо не смог разглядеть, куда они идут, — инфернальная темнота поглощала свет. Когда Самю захлопнул дверь, рев воды в клоаке превратился в отдаленный шум. Откуда-то из-под плаща он извлек железный прут с металлической лапой на одном конце и опустился на колени. Энцо наклонил голову, направив луч фонарика вниз, и увидел в бетонном полу круглую металлическую крышку люка. Самю просунул загнутый конец прута в щель, повернул его, как ключ, чтобы закрепить, и приготовился оттащить ее в сторону. Он напрягся всем телом и застонал сквозь сжатые зубы, когда чугунная крышка вышла из круглого гнезда и заскрежетала по бетону. Открывшаяся под ней темнота казалась поистине первозданной.
Самю встал, тяжело дыша, но улыбаясь.
— Ну, вот вам и вход. — Энцо увидел первые железные скобки, тускло блеснувшие в свете фонариков. — Спуститесь — попадете в маленькую комнату совсем рядом с главной аллеей. Из нее короткий, метров пятнадцать, тоннель идет на запад. Дойдете до конца и повернете налево. На юг, понятно? И окажетесь под главной аллеей Люксембургского сада, а оттуда двинетесь по карте. — Он порылся в кармане и достал, как показалось Энцо, наручные часы с ремешком на липучке. — Наденьте на правую руку. — Взяв предложенное, Энцо разглядел, что это компас. — Вот увидите, под землей сразу перестаешь ориентироваться. Это поможет вам не сбиться с пути. — Он полез во внутренний карман и вынул потускневший серебряный портсигар, из которого извлек заранее скрученную самокрутку. Желтый огонек зажигалки на секунду оживил серовато-бледное лицо. — Все-таки для чего вам нужно вниз, дружище?
— Не спрашивайте, — покачал головой Маклеод.
Самю пожал плечами и посмотрел на часы.
— Сейчас половина второго. Сколько вы там пробудете?
— Не знаю. Два, три часа.
— Я вернусь в полчетвертого и подожду до пяти. Если к тому времени не покажетесь, выбираться будете сами.
Энцо кивнул.
— Bon courage![72] — протянул Самю холодную влажную руку.
Встав на четвереньки, Маклеод опустил ногу в люк, нащупывая первую скобу. Надавив на нее, он попробовал, выдержит ли ступенька его вес, и осторожно опустился на следующую. Люк был тесный. Через десяток ступеней темнота поглотила его полностью. Скрежет металла о бетон заставил его запрокинуть голову и посмотреть вверх. Когда исчез луч фонаря с каски Самю и чугунная крышка скользнула на место, Маклеода на мгновение охватила паника. Он едва не завопил во весь голос, как ребенок в детской, которого родители уложили спать и погасили свет. Он дышал слишком быстро и знал, что так можно спровоцировать головокружение от гипервентиляции, поэтому постарался взять себя в руки, задерживая дыхание. Едва прошел первый приступ паники, Маклеод начал перебирать скобы с удвоенной скоростью.
Из колодца требовалось выбраться как можно скорее, и Маклеод спускался по холодным железным ступеням, проявляя чудеса ловкости. Вскоре он оказался в маленькой каморке, грубо вытесанной в скале и обложенной кирпичом. Отсюда уходил узкий и круглый, словно проделанный гигантским сверлом, тоннель. Согнувшись почти вдвое и упираясь руками и ступнями в покатые стенки, Маклеод двигался вперед, пока не уперся в грубую каменную кладку. В середине камни были выбиты. Просунув голову в дыру, он увидел широкий квадратный тоннель, проходивший под прямым углом к его лазу. Маклеод услышал, как порвался плащ, когда он протискивался через пролом, — капюшон зацепился за острый выступ вверху. Выругавшись, Энцо рванулся сильнее, чуть не упав в тоннель спиной вперед, но успел приземлиться на ноги. Он выпрямился, придерживаясь за кирпичную стену. Ноги дрожали от напряжения. На гладком каменном блоке, вмурованном в стену напротив, Энцо разглядел табличку «Главная аллея Люксембургского сада, западная часть». Камень был изрисован красными, синими и серебристыми стрелками и буквой А, обведенной кружком. Энцо почувствовал, что начинает путаться.
Самю сказал: «Поверни налево». Энцо проверил по компасу. Ну, ясно, сейчас он стоит лицом в другую сторону, значит, поворачивать надо направо. Маклеод секунду помедлил, собираясь с силами, и направился на юг. Вытесанные в цельной скале свод и пол оказались довольно гладкими, стены были выложены грубо обтесанным камнем. В узком тоннеле Маклеоду приходилось сутулиться, чтобы не скрести каской по потолку. Дыхание вырывалось белым облачком в свете фонаря. Маклеод старался идти как можно быстрее. Он миновал несколько перекрестков, откуда на запад и восток расходились новые штольни. Кое-где стены обвалились, и ему пришлось перелезать через завалы. Иногда тоннель становился шире — тогда свод поддерживали грубо сложенные каменные колонны, но в других местах стены оказывались выпуклыми, сужаясь так, что он едва мог протиснуться.
Энцо часто останавливался, чтобы свериться с картой. Он прошел четыре развязки и был уверен, что следующий поворот справа помечен на плане красным фломастером. Он уже должен пройти Люксембургский сад и двигаться на юг под улицей Обсерватуар. Несмотря на холод, с Маклеода катился пот. В каске было жарко, неудобно и натирало уши. Согнутая спина начала болеть.
Впереди показался уже пятый «перекресток». Восточная стена частично обрушилась, и, чтобы попасть в тоннель, ведущий на запад, пришлось перебираться через груду камней. Маклеод был уверен, что это правильный поворот. Почти уверен… Единственного, крошечного, опасливого сомнения оказалось достаточно, чтобы Энцо лишился покоя. Что, если он ошибся? Если он заблудится, Кирсти пропала. Пересилив панику, он заставил себя рассуждать спокойно. Необходимо доверять карте и собственным действиям. Самю сказал: «Пропустишь поворот — скоро упрешься в стену строящегося подземного гаража и поймешь, что ошибся дорогой». Но Энцо мучило другое: если он начнет блуждать по тупикам, у него не останется времени. Маклеод взглянул на часы, соображая, сколько могут отнять все эти концы.
Он повернул на запад, то и дело сверяясь с компасом: по словам Самю, тоннель должен постепенно поворачивать к юго-западу. Но если верить компасу, Маклеод шел сейчас на северо-запад. Невозможно было сказать, изгибается тоннель или нет: фонарик на каске освещал дорогу всего на несколько метров, к тому же приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о случайный камень или не угодить в яму.
Через несколько минут, к огромному облегчению Маклеода, тоннель вроде бы повернул к югу в точном соответствии со схемой. Остановившись у зиявшего отверстия боковой штольни, еще сильнее забиравшей на юг, Энцо сверился с картой. Этот путь ведет в параллельную сеть тоннелей. Он не хотел идти тем маршрутом. Согласно плану, поворотов налево больше не будет и, если держаться левой стены, можно, как по ниточке, выйти к «окольному пути» под улицей Огюста Компта.
Маклеод прошел, наверное, двадцать или тридцать метров, когда услышал первый вопль, от которого кровь застыла в жилах, словно кричал дикий зверь. Энцо остановился. Издалека донесся слабый пульсирующий ритм еле слышной музыки, снова вопль, разноголосый смех, уханье и гиканье. Музыка стала громче, обретая в темноте форму. Уже можно было различить монотонный ритм рэпа, барабанные удары и низкую вибрацию бас-гитары. Снова послышались вопли. Звуки приближались — из бункера кто-то шел ему навстречу.
Энцо застыл на месте, не зная, что предпринять. В узком тоннеле деваться было некуда. Может, это просто веселится молодежь? Может, они скажут: «Привет, мужик!» — пожмут ему руку и пойдут своей дорогой? Он уже видел свет фонарей за изгибом тоннеля. Но если он видит их, значит, они тоже видят луч его фонарика!
Неожиданно музыка оборвалась и огни погасли. Настала абсолютная, вселяющая ужас тишина. Это было гораздо хуже, чем музыка и крики. Он услышал тихий-тихий шелест, затем темные тени двинулись по стенам, сторонясь луча его фонарика. Он видел свет, отражавшийся в их глазах, когда они подбирались к нему дюйм за дюймом. Пять или шесть пар глаз. Юнцы остановились и после нескольких напряженных секунд оценивающей паузы одновременно включили свои фонари, ослепив Маклеода. Секундное молчаливое противостояние оборвалось пронзительным воплем, несколько минут назад возвестившим об их приближении. Сейчас он прозвучал сигналом к атаке, вызвав хор разноголосых криков и визга; лучи фонариков летали по Маклеоду, как стая обезумевших светляков. Ожидание приветствий и дружеских рукопожатий могло вызвать лишь запоздалое раздражение своей наивностью. Маклеод повернулся и бросился бежать, но преследователи были моложе и быстрее. Рано или поздно они неминуемо настигнут свою добычу.
Добежав до каменной осыпи, преграждавшей вход в северный тоннель, которую он миновал минуту назад, Маклеод с разбегу протиснулся за нее, нащупал кнопку фонаря на каске и выключил его. На него обрушилась кромешная темнота. Через несколько томительных секунд на своде и стенах замелькали световые блики: преследователи шли за ним по пятам, азартно вопя в пылу погони. Энцо ощупью двинулся в тоннель, спотыкаясь и оступаясь, и почти упал в новый поворот слева от себя. Водя руками, он кое-как пробрался мимо поддерживающей свод колонны и почувствовал, что в этом месте стена обвалилась, образовав неглубокую нишу. Поздравив себя с везением, Энцо нашарил острый камень, удобно улегшийся в руку, и прижался к скале, сдерживая дыхание.
Свет стал ярче. Энцо уже различал окружающее. Этот тоннель казался уже остальных, стены и свод были в очень плохом состоянии. Голоса преследователей стихли, но Энцо слышал возбужденное дыхание и перешептывания. Свет фонарей переместился дальше по тоннелю — Маклеода не нашли. Лучи пересекались, обыскивая каждый закоулок и осыпь. После краткой, но крайне оживленной дискуссии свет фонарей начал удаляться по главному проходу и постепенно исчез полностью. В катакомбах вновь воцарилась тишина.
Минуты две Энцо стоял неподвижно, пока не уверился, что развеселая компания далеко, затем осторожно выбрался в тоннель. Нащупав кнопку, он включил фонарь и отшатнулся при виде молодого человека с бритой головой. Его левую бровь пересекал глубокий шрам, лицо покрывали черные полосы наподобие боевой раскраски. Парень, готовясь заорать, занес бейсбольную биту для удара. Энцо с размаху саданул его в лицо камнем, который все еще держал в руке. Он услышал — и почувствовал — хруст ломающейся кости и при свете фонаря увидел струйку крови. Нападавший упал на колени и стукнулся головой о землю. Энцо не знал, какие увечья нанес бритоголовому, и не испытывал ни малейшего желания выяснять это. Подхватив бейсбольную биту, упавшую между рассыпанных камней, он, спотыкаясь, выбрался обратно в главный тоннель и повернул направо и еще раз направо, отчаянно надеясь, что правильно идет по собственным следам. Нагоняя время, Маклеод почти бежал, согнувшись, задевая плечами стены.
Его снова охватила паника. Что, если он ошибся поворотом и бежит сейчас на север или на восток? Так можно оказаться где угодно. Он уверен, что уже проходил мимо вот этой обвалившейся стены. А вот здесь тоннель сужается и делает неровный поворот. Все казалось Маклеоду чудовищно знакомым. Перейдя с бега на шаг, он остановился, придерживаясь за стену, чтобы отдышаться, и роясь в карманах в поисках карт. Сердце оборвалось: карт оказалось только две! Остались планы бункера и штольни картезианцев, а «люксембургская» карта пропала! Он держал ее в руке, когда столкнулся с рэперами. Что же он с ней сделал? Наверное, в панике обронил где-нибудь.
— Мать твою! — крикнул он во все горло, но вопль отчаяния поглотила масса находившегося сверху города. Маклеод спрятал лицо в ладони и крепко зажмурился, удерживая слезы.
Стоять и жалеть себя было непозволительной роскошью, и Энцо постарался сосредоточиться. Все еще хрипло дыша после бега, он сверился с компасом, который по-прежнему указывал на юго-запад. Значит, идет он правильно. Закрыв глаза, Маклеод попытался вспомнить карту. В нижней части схемы тоннель делает петлю и изгибается к «окольному пути», а дальше уже начинаются картезианцы. Паника все равно не поможет. Энцо с силой выдохнул и вновь вдохнул полной грудью. Все, что нужно делать, — идти, придерживаясь левой стены. Он двинулся вперед, на этот раз медленнее.
Время, пространство и направление в катакомбах словно исчезают. По крайней мере Энцо перестал их ощущать. Он мог только методично шагать. Идти и идти. Двигаться вперед, несмотря на отчаяние, дававшее все новые ростки, питаясь его худшими опасениями. Тоннель начал ощутимо забирать вправо — должно быть, он шел по нижнему участку «петли». На карте картезианцев в этом месте вправо отходила штольня, но ее не было. Энцо упрямо шел вперед. Штольня все не появлялась. Он уже с трудом сдерживал панику, когда чертов боковой тоннель наконец появился. Все, как описывал Самю: кривая колонна, просевший свод и штольня, пробитая строго на север.
Она сразу же расширилась в грубо вытесанную комнату, где пол и свод переходили один в другой и несколько бесформенных колонн поддерживали потолок. Отсюда на север тянулся другой тоннель, но проход был заложен кирпичом. На высоте примерно одного фута кто-то кувалдой пробил дыру — маленький лаз с неровными краями. Энцо с сомнением поглядел на него, не зная, протиснется ли со своим крупным сложением через отверстие чуть больше собачьей дверцы. Стянув плащ, он встал на четвереньки, просунул в дыру одну руку, затем голову, потом сумел пролезть по плечи. С трудом продравшись на другую сторону, Энцо подумал, что Мадлен не могла заставить Кирсти проделать такой путь по катакомбам против ее воли. Либо ее заманили хитростью, либо Мадлен знала другие ходы.
Вытянув к себе плащ и бейсбольную биту, Маклеод некоторое время сидел на полу, рассматривая две оставшиеся схемы. В левом нижнем углу карты бункера, под улицей д’Асса, проходившей почти вплотную к Залу фресок, был нарисован жирный кружок со стрелкой и надписью «Люк перед библиотекой д’Асса». Самю утверждал, что все ходы с улицы д’Асса замурованы, но, видимо, Мадлен проделала собственную chatiére.
Оглядевшись, Маклеод впервые уверенно определил, где он, — в северной части бункера. Бетонные полы, стены с трафаретными указателями. Скорее коридоры, чем тоннели. Дверные проемы, в которых кое-где еще остались старые металлические двери, погнутые и изуродованные, висевшие на ржавых петлях. На стрелках-указателях, едва различимых на фоне сплошных граффити, значилось: «Hinterhof, S. Michel, N. Dame-Bonaparte».[73] Черные буквы на белом фоне предупреждали: «Rauchen Verboten».[74] Путь преграждала кирпичная кладка, по виду более новая. Поднявшись на ноги, Маклеод сверился с картой и компасом и повернул на юг. Немецкая страсть к порядку чувствовалась даже в полуразрушенном бункере времен войны: после хаоса катакомб идти по правильной системе коридоров и переходов с ровными рядами дверных проемов было одно удовольствие, а ориентироваться по карте Самю здесь смог бы и ребенок.
Облюбовавшие бункер самозваные художники использовали каждый квадратный дюйм. Энцо увидел несколько смахивающих на призраки белых фигур, нарисованных на кирпичах, череп и скрещенные кости, а ниже подпись: «Рэмбо, 21 декабря 1991 года». Нарисованная табличка — на таких пишут названия улиц — гласила: «Переулок невидимок». На другой стене красной и белой красками был изображен взрыв с черепом в центре, поверх которого красовалась четкая, словно нанесенная через трафарет надпись «Загрязнение». В одном коридоре Энцо прошел мимо ряда унитазов бывшего чуда техники — клозета с химической стерилизацией фекалий. На одном стульчаке еще сохранились остатки деревянного сиденья. Стилизованная под ацтекские росписи фигура с красными боевыми узорами на лице щерилась с новой кирпичной кладки.
Повсюду свет фонаря выхватывал странные картины: укрепленные высоко на стенах старые распределительные коробки, из которых, подобно внутренностям из вспоротых животов, свешивались обрывки кабелей, вырванных более полувека назад. Не так давно кто-то попытался облегчить передвижение по бункеру, нарисовав на стенах разноцветные стрелки там, где коридоры раздваивались и шли в разных направлениях, но у Энцо не было времени разбираться.
Через дверной проем он вышел в штольню, прорубленную в скале средневековыми каменотесами. Согласно карте, основная часть этого тоннеля уходила далеко на запад, а здесь, возле бункера, он заканчивался буквально у входа в Зал фресок. Еще тридцать метров, и он будет на месте. Выключив свет, Маклеод некоторое время стоял, прислушиваясь. Тишина была столь же густой, как и темнота. Его собственное дыхание громом отдавалось в ушах. Маклеод ждал, не появится ли какой-нибудь новый источник света, и действительно вдалеке разглядел едва заметное мерцание. Очень осторожно, касаясь стены кончиками пальцев, он пошел туда, ступая как можно тише. Мерцание становилось все ярче. Свернув в конце тоннеля, Маклеод вновь попал в строго регламентированный мир немецкого планирования. Миновав три пустых дверных проема по правой стене, он увидел короткий коридор, откуда дверь вела в Зал фресок. Мягкий мерцающий свет едва заметно пробивался по периметру приоткрытого створа. Энцо бесшумно пошел вперед. Вокруг по-прежнему не слышалось ни единого звука, кроме звона в ушах и быстрого биения сердца, отдававшегося в горле.
За тяжелой, ржавой железной дверью открылся Зал фресок — длинное помещение, высеченное в цельной скале. Кирпичные стены делали его похожим на настоящий зал. Маклеод узнал несколько работ из интернет-галереи — ацтекского воина, Армстронга на Луне, скелет, предупреждающий о СПИДе. Были и другие — Марлен Дитрих, Человек-Паук, пенис с крылышками, зеленый пришелец из космоса, пара хулиганов в армейских ботинках, с «ирокезами» и топорами. Но в Зале фресок оказалось пусто. Свет давала единственная свеча, поставленная посреди пола в озерце растопленного воска. Рядом с ней торчала винная бутылка, отливающая зеленым; ее длинная тень танцевала на полу и стенах, покрытых современными фресками.
Энцо не знал, тревожиться ему или вздохнуть с облегчением. Переступив порог, он включил фонарик на каске, подошел к горящей свече и присел на корточки, чтобы рассмотреть бутылку, как оказалось, с шартрезом. Стекло было белым, цвет придавал зеленый ликер. Лукавый напиток, придуманный картезианскими монахами. Маклеод выругался и сплюнул на пол: Мадлен снова затеяла игру в загадки. Правда, надо отдать ей должное, эта оказалась из самых простых.
Энцо вытащил схемы. Штольни картезианцев подходили к бункеру с юга и востока; в южной части системы подземных ходов находился «фонтан» картезианцев. Если верить Самю, это название возникло из-за зеленоватой воды, стекающей по стенам в огромную каменную чашу посередине, высеченную за несколько столетий до появления монастыря и самого ордена. Где-то здесь должен быть выход в юго-восточную часть системы штолен, откуда к «фонтану» ведет практически прямой тоннель. Маклеод посмотрел на часы — двадцать минут третьего.
Издалека донесся знакомый душераздирающий вопль, за ним послышались уханье и гиканье. Вскочив на ноги, Маклеод побежал назад в тоннель, пересекавший бункер. Там он повернул на юг, а затем на восток, оказавшись в длинном прямом коридоре с дверями, выходившими в заброшенные пустые бетонные клетки. Трудно было поверить, что когда-то здесь размещался штаб немецкой разведки, административно-хозяйственное отделение и центр командования и связи, откуда осуществлялось руководство оккупированным Парижем. Добежав до конца тоннеля, Маклеод снова свернул на юг, мимо призрачных фигур, намалеванных на стенах, и вскоре оказался перед каменной аркой. Здесь путь преграждала массивная железная дверь, за которой уже начинались штольни. Заржавевшие петли протестующе завизжали, когда Маклеод потянул дверь на себя, приоткрыв ее ровно настолько, чтобы протиснуться. Если верить карте, он находился в пятнадцати метрах под землей, в тоннеле, обозначенном на схеме как «Дорога из бункера», который в конце под острым углом сворачивал к югу и шел к «фонтану». Маклеод постоял прислушиваясь. Вопли и визг постепенно стихли. Он быстро пересек маленькую комнату за массивной дверью и вошел в лабиринт штолен под бывшим монастырем картезианцев.
В этих старинных ходах, проложенных монахами, Энцо вновь пришлось идти согнувшись, чтобы не задевать каской о низкий свод. Коротышки были эти монахи, не иначе. Иногда тоннель сужался настолько, что Маклеоду приходилось протискиваться боком, а на иных участках становился неожиданно широким, с длинным карнизом на левой стене под самым сводом. Местами попадались своеобразные «заплатки» из мелких камней и цемента — следы ремонта на месте опасных обвалов.
Ближе к концу «Дороги из бункера» начали попадаться боковые ходы. Вскоре тоннель закончился квадратной железной дверью. Маклеод остановился и прислушался, но различил только нескончаемый перезвон капель, падающих со сводов. Он выключил фонарик и через несколько секунд разглядел слабый мерцающий свет свечи, пробивавшийся из-за приоткрытой двери. Стараясь двигаться как можно тише, Маклеод протиснулся в дверь и оказался в просторной пещере с полукруглым сводом, поддерживаемым неровными колоннами. Свет шел из узкой щели в дальней стене. Сделав несколько шагов, Энцо разглядел каменные ступени, ведущие вниз. Вода, капавшая со сводов и стекавшая по стенам, собиралась в круглый бассейн у подножия каменной лестницы, вытесанный монахами в мягком известняке. В стенной нише горела свеча; вода бассейна отвечала таинственным зеленым мерцанием. Капли, словно дождь, то и дело разбивали стеклянную гладь, расходившуюся плавными кругами. В стенах по обе стороны бассейна были вытесаны скамьи; на левой, скрестив ноги, неподвижно, словно в трансе, сидел человек. Тонкая женская фигура в лыжном костюме и альпинистских ботинках, темные волосы падают на лицо, за спиной маленький рюкзак.
На звук шагов Энцо женщина повернула голову. Без макияжа министр юстиции Мари Окуан выглядела старше, чем запомнил Маклеод. Лицо казалось синевато-бледным, в глазах не было и следа обычной иронии. Поболтав ногами, она подалась вперед на каменной скамье, упираясь ладонями о край:
— Удивлены?
Маклеод долго смотрел на нее, чувствуя, как внутри медленно закипает гнев.
— Да, — наконец ответил он.
— Хорошо. — На ее губах мелькнула слабая улыбка. — Значит, еще не все потеряно.
— Я вышла замуж за Кристиана, еще работая в «Сосьете женераль», — говорила она. — Финансы уже тогда были его коньком. Согласитесь, богатый муж никогда не помешает, особенно если уходишь учиться на полтора года. — Мари Окуан взглянула на Энцо, с удовольствием вслушиваясь в звуки собственного голоса. — В то время было модно принимать на учебу молодежь из «реального мира», нарушая стереотипы закрытого академического заведения. А ведь у меня уже был диплом Сьянс-По! Училась я под своей девичьей фамилией — не хотела, чтобы меня считали содержанкой, поэтому Национальную школу управления закончила Мари-Мадлен Буше, но, став кандидатом в депутаты от департамента Валь-де-Марн, я решила, что Мария-Магдалина — слишком религиозное имечко для светского политика. Я взяла фамилию мужа, подкорректировала имя, и место в Национальном собрании заняла уже Мари Окуан.
— Где Кирсти?
Министр юстиции вздохнула, видимо огорченная отсутствием интереса к своей биографии.
— Все в свое время.
— В какое именно?
— А вот это решать мне.
— Чего вы хотите?
Холодные голубые глаза стали жесткими, а в голосе появилась сталь.
— Осуществить свои планы, мсье. Мне сорок пять лет, я женщина и — министр юстиции Франции. Вы хоть представляете, как немыслимо трудно сочетать в себе эти категории? — Она не удержалась от самодовольной улыбки. — И это только начало. В кулуарах Матиньона уже шепчутся о моем возможном назначении на пост премьер-министра. Но моя настоящая цель — Елисейский дворец. Я хочу стать первой женщиной-президентом, занять пост, позволяющий определять будущее нации, каким видели его Наполеон и гениальный де Голль, возродить величие Франции!
— Восхищен вашей скромностью, мадам.
— Скромность — качество дураков! — Мари Окуан вскочила на ноги. — Не соблаговолите ли наконец спуститься сюда?
Это была не столько просьба, сколько приказ. Отойдя к дальней стене залы, вытесанной монахами для устройства «фонтана», она сбросила лямки рюкзака и положила его на скамью, скрестив руки на груди.
Энцо колебался: спустившись вниз, он окажется в ловушке.
— Где Кирсти? — снова спросил он.
— Здесь, рядом.
— Если она хоть немного пострадала…
— Она жива и невредима. В мои намерения не входит что-то с ней делать…
Маклеод все же колебался.
— …если вы меня не вынудите.
Выбора не осталось. Он медленно сошел на шесть ступеней вниз и повернулся к Мари Окуан. Теперь их разделяла лишь огромная зеленая чаша около двух метров в диаметре. Глаза мадам министра казались совершенно мертвыми. Мутными, как у покойника. Она видела мир через катаракту самообмана. Взглянув на бейсбольную биту, которую Маклеод машинально сжимал в руке, Мари Окуан улыбнулась:
— Неужели вы намерены забить меня до смерти?
— Да нет, просто под землей опасно.
— Ничего подобного, если известно, где ходить. Я обожаю катакомбы со студенческих лет. Это же просто аллегория жизни: нужно знать, что находится в глубине, чтобы понимать происходящее на поверхности…
— Почему вы все-таки убили его?
Внезапная прямота вопроса, словно капля, разбила гладкость внешнего спокойствия Мари Окуан, и на секунду показалась внутренняя чернота.
— Он нас унижал. — Ее рот скривился в гневной гримасе. — Выбрал из самых талантливых, из лучших, и демонстрировал, насколько он умнее и одареннее, подчеркивая, что нам никогда такими не стать. Унижал ежедневно, методично. У него была болезненная потребность доказывать свое превосходство — и непременно за наш счет! С глазу на глаз он внушал нам, что мы — будущее Франции, но на людях, при других студентах неизменно выставлял на посмешище. Он лепил из нас второго себя, не забывая напоминать, что мы — всего лишь его жалкое подобие. Он хотел от нас поклонения своему недостижимому превосходству! Ему требовалось безмолвное признание элиты курса — мы не более чем пигмеи в тени его непомерного интеллекта! — Она почти засмеялась. — А чем он занимался, этот великий ум? Писал кинообзоры!
— За это вы его и убили?
— Вы хотя бы представляете, каково изо дня в день быть объектом издевок и насмешек? Когда тобой восхищаются, всячески льстят, а через секунду обливают дерьмом? — Она помолчала. — Да, мы убили Гейяра. В конце концов он должен был понять, что мы умнее и будущее принадлежит нам, а не ему. Это была демонстрация нашего интеллектуального превосходства.
Энцо начинал понимать извращенную логику преступников-вундеркиндов, юных гениев, из которых растили будущих государственных деятелей. Элита элит, сливки выпуска Шельшера.
— Мне всегда казалось, что насилие — первое и последнее прибежище ограниченных умов, — сказал он.
— Вы говорите совсем как Гейяр!
— Вы и меня хотите убить, поскольку я доказал, что вы вовсе не так умны, как возомнили. Ведь в конце концов вам не удалось скрыть свою причастность к преступлению.
Мари Окуан покачала головой:
— Еще как удалось. Никто даже не знал наверняка, что Гейяр мертв. Это было идеальное убийство, мсье Маклеод. — Она улыбнулась: — У блестящего интеллекта есть одна особенность: сам по себе он ничего не стоит. Ему необходимо применение. Если родился план, нужно мужество его осуществить. Мои… сообщники оказались недостаточно тверды в преследовании своих целей, вот и все.
— За это вы их и убили.
Она пожала плечами:
— Гуго сам избавил меня от хлопот. Филипп был слаб, и его малодушие представляло для меня опасность.
— А Диоп?
— Ответил услугой за оказанную когда-то помощь и счел за лучшее уйти, не раскрыв рта.
— Судья Лелон?
— Господи, нет, конечно. Лелон — педант. Фанатик. Прямой, как угол дома. Он искренне верит, что вы показали средний палец его многоуважаемому расследованию.
— Значит, это не вашего справедливого судью вы посылали меня убить?
Она недоуменно наморщила лоб:
— Вас? О чем вы говорите?
— Два человека на мосту. Грузовик на шоссе.
Недоумение на лице Мари Окуан уступило место искреннему веселью.
— Похоже, у вас разыгралось воображение, Маклеод!
Энцо даже растерялся. Неужели оба покушения существовали лишь в его воображении, являясь случайными совпадениями? Паранойя, не иначе. Но он продолжил:
— Чего я не понимаю, так это зачем вы клали подсказки в ящики с останками.
— Вы многого не понимаете, мсье. Не знаю, стоит ли вам это объяснять.
— Ну снизойдите до меня. — Энцо тянул время, цепляясь за малейший повод заставить преступницу говорить, а сам напряженно искал выход из ситуации.
Она звучно вздохнула, явно не в восторге от подобной перспективы.
— Каждый из нас взялся похоронить часть останков нашего дорогого учителя, сообщив точное место погребения только кому-то одному из четверки. Подсказки вели от одного захоронения к другому, всякий раз открывая личность каждого из нас. Никто не мог выдать остальных, поскольку рано или поздно подсказки в ящике привели бы к нему…
— Или к ней.
Мари Окуан наклонила голову в знак согласия:
— Или к ней. Разумеется, мы не делали подсказки чересчур простыми — нельзя было допустить, чтобы при случайном обнаружении одного из ящиков какой-нибудь тупоголовый полицейский сразу же понял, в чем дело! Наши загадки были по силам лишь человеку с исключительным интеллектом.
— Вроде меня.
Мари Окуан искренне рассмеялась:
— Нет, мсье, вам это не по зубам. Вы нам не ровня. Просто в вашем распоряжении оказался Интернет, а в девяносто шестом мы и представить не могли, во что превратится Всемирная паутина и как легко поможет разгадать достаточно сложный шифр. Да у нас пять месяцев ушло на сбор всех подсказок и разработку плана!
— И одна чертова ночь на его исполнение.
— Видели бы вы его лицо, Маклеод! Это был момент истины! При всей своей надменности Гейяр не мог не признать, что те, кого он безмерно унижал, способны на гораздо большее, чем он предполагал.
— Значит, вы убили его, чтобы показать, какие вы умные? Интеллектуальная игра в убийство, и никто не узнает, что вы победили?
— Так было до последнего момента. — Некоторое время Мари Окуан смотрела в глаза Маклеоду, с удовольствием вслушиваясь в эхо собственных слов.
— Что вы намерены делать?
Неуловимым движением она ловко выхватила из рюкзака миниатюрный пистолет и направила на Энцо.
— Я собираюсь убить вас, мсье. Это будет наша с вами маленькая тайна. Достойная награда вашему ослиному упрямству, а?
Страх затопил его душу, словно ядовитый газ.
— Но как же Кирсти?!
— Ее я убивать не стану, к чему мне лишние хлопоты? Это и без меня получится. Кстати, она у вас очень доверчивая девушка.
— Где она? — Энцо огляделся в поисках выхода из залы с «фонтаном».
— Прикована к стене в одном из переходов под улицей д’Асса, куда стекает вода из уличных стоков. Ливень случился очень кстати. Там было выше пояса, когда я уходила. Она промучится недолго.
От ужаса ситуации, которую так невозмутимо описала Мари Окуан, в панике, охватившей Энцо, образовался своего рода «глаз бури».
— Кирсти! — взревел он во всю мощь связок, но когда эхо стихло, опять наступила тишина.
— Наверное, уже поздно, — заметила министр юстиции.
И тут откуда-то издалека слабо долетел женский голос, тонкий, полный ужаса, отчаяния и недоверия:
— Папа?!
У Энцо словно нож повернулся в сердце — он уже и забыл, когда слышал это слово от старшей дочери.
— Папа, помоги! — раздался вопль, исполненный страха и надежды.
Но он не мог прийти ей на помощь. Разговаривая, Мари Окуан немного отвела пистолет, но теперь на него снова смотрел черный глазок ствола. Энцо судорожно задышал, глаза метались по стенам и своду, словно прося небо о помощи, и тут, как ответ на невысказанную молитву, сверху послышался голос:
— Нет нужды кого-то убивать, Мадлен.
Обернувшись, они увидели Шарлотту, стоящую на верхней ступеньке. Она держала на мушке Мари Окуан; старый револьвер в ее руке слегка дрожал. Энцо узнал полированную деревянную рукоятку, которую видел у Раффина. За спиной Шарлотты маячил темный силуэт. Остро блеснул крошечный лучик, и Энцо понял, что это Бертран со своей серьгой. В дверном проеме виднелись еще люди.
Куда только подевалась невозмутимость Мари Окуан! Она в бешенстве уставилась на Энцо:
— Я же приказала вам прийти одному!
— А это уже не важно, — ласково произнесла Шарлотта. — Весь мир знает, кто вы, Мари-Мадлен Буше. Полиция уже едет.
— Кто вы такая?
— Вы убили моего отца.
На лице Мари Окуан мелькнуло замешательство.
— У Гейяра не было детей.
Шарлотта взглянула на Маклеода:
— Прости, я не сказала тебе всей правды. На самом деле я разыскала своих биологических родителей. Я всегда называла Гейяра дядюшкой, считала его давним знакомым моей приемной семьи, но оказалась, что я — плод одной из его ранних связей. Моя мать не хотела иметь с ним ничего общего и собиралась сделать аборт, но он и слышать не хотел об уничтожении части себя, поэтому дал маме денег и убедил бездетную пару из Ангулема — сына и невестку старого слуги своей семьи — меня удочерить. Пожалуй, я была единственной, кого он любил, кроме себя. Человек странных противоречий, с недостатками, которые могла бы принять разве что родная дочь… — Шарлотта заметила, как вздрогнул Энцо при этих словах, и вновь взглянула на Мари Окуан. Рука с пистолетом перестала дрожать. — Но вы куда более интересный случай. Хотите профессиональный диагноз?
— Что вы несете?
— Нарциссическое расстройство личности. Довольно редкое состояние. Сперва я думала — классический случай кататонии, все симптомы налицо — помнишь, Энцо, мы об этом говорили? Но я ошиблась. — После секундной паузы Шарлотта снова обратилась к министру юстиции: — Наверняка в ЕНА читают Достоевского… — Мари Окуан промолчала. — И вы, конечно же, помните, как еще до убийства Раскольников написал статью о необыкновенных людях, которые от природы стоят над законом. О людях вроде вас, Мадлен. Людях, считающих себя выше остальных. Людях, не знающих сочувствия. Настолько увлеченных своими наполеоновскими бреднями, что пойдут по трупам ради достижения цели. Людях, которые искренне верят, будто законы писаны для заурядных созданий вроде нас. — Она покачала головой. — По иронии судьбы вы заняли место верховного блюстителя законов, которые ни во что не ставите. — Темные глаза Шарлотты гневно сверкнули. — Нарциссизм — симптом глубокой психопатологии. Вас не ненавидеть, вас пожалеть надо.
Мари Окуан опустила руку с пистолетом, став как-то ниже ростом, словно умаленная разоблачением — но только не в собственных глазах.
— Ты пришла меня убить?
Шарлотта кивнула:
— Да.
Мари Окуан глубоко вздохнула и выпрямилась.
Энцо с ужасом смотрел, как напрягся указательный палец Шарлотты, лежавший на спусковом крючке.
— Не надо, — сказал он.
Шарлотту затрясло. Руку, держащую револьвер, повело в сторону, в лице что-то дрогнуло, и она опустила оружие.
Мари Окуан словно дали пощечину. Она не желала слышать, что не является уникальной сверхличностью, каковой мнила себя всю жизнь. Не хотела видеть себя глазами окружающих — жалкой заблуждающейся женщиной, которой на самом деле была. А профессионально отстраненная брезгливая жалость дочери Гейяра стала последней каплей.
— Вот в этом-то и проблема таких, как вы! — срывающимся голосом крикнула Мари Окуан. — Вам не хватает мужества. Для осуществления задуманного нужно отбросить всякий страх… — Она подняла пистолет, крепко закусила ствол зубами и нажала на спусковой крючок.
Зеленая вода окрасилась алым.
— Па-а-па! — Вопль Кирсти эхом пролетел по тоннелям и закоулкам катакомб.
— Господи… — Энцо переступил через распростертое тело мадам Окуан, упавшей ничком у первой ступеньки, и в два прыжка оказался наверху. — Кирсти захлебнется!
— Где она? — раздался голос Самю из-за плеча Бертрана. В темноте угадывалось его бледное лицо.
— В каком-то переходе под улицей д’Асса. Его заливает!
— Идемте назад в бункер, — сказала Шарлотта, стиснув его руку. — Оттуда Самю провел нас в тоннель, а Бертран проделал дыру кувалдой.
— Нет времени, — отказался Энцо. — Мари Окуан прошла сюда своим путем. Отсюда наверняка есть ход к улице д’Асса.
— Да, вон у той стены. Раньше он был замурован, — подтвердил Самю. Все двинулись за проводником по сумрачной пещере. Бертран нес на плече кувалду. Из северо-западной стены в темноту уходил тоннель, который через два метра преграждала красная кирпичная кладка, густо покрытая граффити — десятки посетителей расписались здесь красным, черным и зеленым. Под кирпичной стеной лежал внушительных размеров валун. В отчаянии Энцо опустился на колени и начал оттаскивать камень.
— Наверняка тут дыра.
Все кинулись к нему на помощь и действительно очень скоро открыли пролом, куда мог протиснуться человек очень стройной комплекции.
— Отойдите, — спокойно сказал Бертран. Все отодвинулись. Молодой человек размахнулся кувалдой и с силой ударил по кирпичной кладке. Полетели искры и мелкие осколки кирпича. Бертран позволил тяжелой головке кувалды соскользнуть на пол и снова ударил в замурованную арку. Энцо видел, какого напряжения стоят парню эти усилия: из-под волос текли струйки пота. Понадобилось еще пять ударов, чтобы скрепленные известкой кирпичи треснули и стена вокруг проделанного лаза обрушилась. Из отверстия потянуло холодным, влажным воздухом.
Отчаянные мольбы Кирсти стали слышнее. Через груду битых кирпичей Энцо поспешно выбрался в восточный тоннель под улицей д’Асса.
— Куда теперь? — крикнул он.
— Направо, — ответил Самю откуда-то сзади.
Вода с холодного каменного свода капала как частый дождь, под ногами было скользко. Свет фонарей едва рассеивал влажный туман, наполнявший тоннель, и вторую стену, преградившую им путь, Энцо заметил, только подойдя вплотную. В ней тоже оказалась дыра, к счастью на этот раз достаточно большая, чтобы легко пролез даже Маклеод.
Голос Кирсти стал ближе. В нем слышалась безнадежность, он дрожал и прерывался от рыданий.
— Кирсти, держись! — крикнул Маклеод.
— Па-а-а-па-а-а! — завопила она, потеряв всякое самообладание, и слезы неистовой жалости выступили у него на глазах, жгучие, как кислота.
— Сюда, налево! — крикнул Самю.
Прямо перед собой Энцо увидел узкий проем в западной стене тоннеля. Пол сразу ощутимо пошел под уклон — поперечный проход под улицей находился ниже продольных тоннелей. Каску Маклеод потерял где-то по пути. Запасным фонариком, который дал ему Самю, он осветил уходящий вниз тоннель и содрогнулся, увидев, что тот полон воды.
— Господи! — Энцо широкими шагами вошел в воду, мимолетно удивившись, какая она теплая, и побрел вперед, держа фонарик в поднятой руке. Вода дошла ему почти до шеи, когда спуск прекратился, и он ощутил под ногами горизонтальный пол. Глазам открылся ровный свод, до которого вода не доходила сантиметров пятнадцать. Проведя лучом фонарика по поверхности, Маклеод заметил запрокинутую голову Кирсти, из последних сил тянувшуюся к воздуху открытым ртом. Девушка повернула голову на свет, и Маклеод увидел в ее глазах ужас смерти.
— Папа!
— Держись, малышка, я уже пришел. — Энцо нырнул, сильно оттолкнувшись ногами. Вода была настолько мутной, что он едва мог различить руку, поднесенную к лицу. Он наткнулся на Кирсти прежде, чем увидел ее, и сразу вынырнул на поверхность глотнуть воздуха. Зазор между сводом и водой почти исчез. Он снова нырнул и на этот раз нащупал руки дочери, скованные наручниками, прикрепленными к полуметровой цепи, продетой во вмурованное в камень толстое железное кольцо. На цепи болтался замок. Энцо взялся за цепь, уперся подошвами в стену и потянул изо всех сил. Цепь не поддавалась; кольцо, вделанное в камень много лет назад, успело проржаветь и прикипеть к камню.
Легкие разрывались от боли; Маклеод вынырнул глотнуть воздуха — и ударился лицом о свод. Просвета не осталось. Вода окрасилась его кровью. Он разглядел расширенные от страха глаза Кирсти, глядевшие на него сквозь мутную воду, и пузырьки воздуха, поднимающиеся от ее рта и носа.
Задыхаясь, теряя сознание, Маклеод схватил дочь и прижал ее к себе, надеясь искупить годы потерянной любви, разделив предсмертную агонию.
Чья-то рука грубо оттащила его в сторону. Он увидел пирсинг Бертрана, сверкающую серьгу в носу и плотно сжатые губы. Парень нацепил каску Самю; яркий белый луч фонаря пронзал мутную воду. Схватив цепь, молодой человек, как и Энцо, попытался вырвать кольцо из стены, упираясь подошвами. Развитые мускулы, результат многих часов терпеливых упражнений, взбугрились и напряглись. На лбу Бертрана выступили вены. Кольцо оставалось неподвижным. Бертран повернулся спиной к стене, просунул в цепь обе руки, согнул локти и с силой потянул ее на себя, упираясь в стену ступнями. Энцо держал Кирсти. Воздух огромными пузырями выходил из его легких. Видно было, что Бертран напрягает все силы — стайки мелких пузырьков толчками вырывались из его рта и ноздрей. Маклеод вспомнил свои слова: «Я не хочу, чтобы Софи загубила свою жизнь с ничтожным типом вроде тебя», — и ему стало нестерпимо стыдно и тяжело. Неожиданно кольцо выскочило из стены, подняв коричневое облако ржавчины. Бертран схватил Энцо за шиворот и поплыл по залитому тоннелю. Маклеод не выпускал из объятий обмякшую неподвижную Кирсти.
Добравшись до ската тоннеля, Бертран вытащил их из воды. Воздух ворвался в легкие Энцо, и он, задыхаясь и откашливая воду, начал дышать. Шарлотта и Самю помогли вынести Кирсти.
Энцо опустился на колени. Слезы текли из его глаз. Кирсти лежала на полу с сомкнутыми веками и приоткрытым ртом. Она не дышала. Он опоздал. Он всю жизнь опаздывал.
Самю потянул его в сторону. Над распростертым телом нагнулся Бертран, зажал захлебнувшейся нос и прижался ртом к ее губам. Он с силой выдохнул воздух в легкие Кирсти и сдавил руками ее бока, вытолкнув его обратно. Изо рта девушки потекла вода. Бертран продолжал делать искусственное дыхание. На третий раз вода выплеснулась с непроизвольным судорожным вздохом, сменившимся приступом кашля. Вода текла у Кирсти из носа и рта, и она открыла глаза, полные страха и непонимания.
Теплый летний дождь сеялся с темного неба, когда Бертран отодвинул тяжелую чугунную крышку люка и, подтянувшись на руках, вылез на поверхность. Встав на колени, он помог выбраться Энцо. Кирсти до сих пор не вполне очнулась, но Маклеод настоял, что понесет ее сам. Он осторожно уложил дочь на мокрые камни мостовой, освободив давно нывшее плечо, и буквально упал рядом, совершенно вымотанный. В окне пивной «Факультеты» светились неоновые лампы. На углу улицы Жозефа Бара горел зеленый свет, но машин не было. Повернув голову, Энцо увидел дальше по улице здание факультета права и экономических наук института д’Асса, который когда-то окончил Жак Гейяр.
Чьи-то руки помогли ему сесть. Обернувшись, он увидел темные глаза-озера, полные заботы, тревоги и чего-то еще, чему не мог подобрать названия. Шарлотта улыбнулась и поцеловала его в лоб.
— Больше никаких секретов, — шепотом пообещала она.
Самю и Бертран вдвоем оттащили Энцо на тротуар и прислонили спиной к стене дома, под чередой рекламных щитов. Кирсти положили рядом, головой на грудь отцу. Она медленно подтянула ноги, словно дитя в утробе матери. Маклеод обнял ее за плечи и обессиленно откинул голову на стену сзади. Его взгляд упал на Бертрана. Энцо несколько секунд смотрел ему в глаза, затем, собравшись с силами, протянул руку.
— Спасибо тебе, парень, — прошептал он.
Затем все как-то поплыло, и Маклеод уже смутно сознавал, что Бертран с кем-то говорит по сотовому. Он не мог бы сказать, сколько времени прошло, когда у бровки тротуара остановилась машина, а вдали послышался пронзительный вой сирен. Вокруг собрались люди, слышались голоса. Он видел, как Николь с напряженным обеспокоенным лицом появляется и исчезает из поля его зрения, слышал, как Раффин упомянул о полиции. Подняв глаза, он увидел заплаканную Софи.
— Я же обещал, что вернусь, — выдавил он.
Она кивнула:
— Все равно я ее ненавижу.
Кирсти медленно повернула голову на голос, выведший ее из полузабытья, нежный девичий голос с шотландским акцентом, от которого в парижском воздухе словно повеяло виски:
— Кого? Кого она ненавидит?
— Тебя, — не задумываясь ответила Софи.
Кирсти посмотрела на отца, с трудом приоткрыв глаза:
— Кто это?
— Твоя сестра, — чуть улыбнулся Энцо. — Она шутит. Да, Софи?
Кирсти повернула голову и вновь посмотрела на девушку.
— Шучу, шучу, — согласилась Софи. Опустившись на колени, она обняла их обоих и зарылась лицом в папину шею.
Энцо стоял перед столом президента университета Поля Сабатье. Солнечный свет, лившийся в окна, ложился желтыми горячими квадратами на синий ковер. Вдали лицей Бельвю дрожал и переливался в мареве августовского зноя. Летние курсы заканчивались. Вскоре здание наполнится первокурсниками, молодыми умами, жаждущими познать тайны науки и техники. На безбрежном столе царил обычный беспорядок. Президент вышел из смежной комнаты, не поднимая лица от раскрытой папки. Его переносицу сжимали необычные дизайнерские очки без оправы.
Глядя на Энцо поверх стекол, президент университета пожал ему руку:
— Поздравляю, Маклеод. Отличная работа, черт вас побери!
Энцо удивился. Помнится, в прошлый раз он выходил отсюда, почти не сомневаясь, что его собираются уволить.
— Благодарю вас, господин президент.
— Присаживайтесь, присаживайтесь, — сказал тот и первым последовал собственному приглашению, плюхнувшись в кресло с низкой спинкой и бросив папку перед собой на стол. Сняв очки, он рассеянно повертел их в пальцах, потирая подбородок и задумчиво глядя на Энцо. Маклеод пододвинул стул и уселся. Президент снова взял папку и протянул ее Энцо:
— Большую часть из них вы, конечно же, видели?
Раскрыв папку, Маклеод увидел ворох газетных вырезок о деле Жака Гейяра. Он поднял глаза:
— Да, господин президент.
Тот подался вперед, опираясь на локти.
— Дело вызвало большой интерес, Маклеод. К нам поступают предложения о финансировании, — обвел он рукой бумажную лавину на столе. — И об учреждении кафедры судебной медицины. Это стало бы огромным плюсом для университета и даже предметом нашей гордости. Разумеется, я ожидаю, что кафедру возглавите вы.
Брови Энцо поехали на лоб.
— Интересная мысль, господин президент.
— Конечно, организационная часть потребует времени, поэтому я назначил нового директора отделения биологии, а вам даю годичный отпуск. Естественно, оплачиваемый. Жду от вас конкретный план работы и бюджет. Разумеется, в рамках дозволенного.
— Понятно, господин президент.
— Да, и раз уж вы в отпуске, думаю, не будет большого вреда, если вы примените свои особые таланты для расследования других нераскрытых преступлений, которые насобирал Раггин.
— Раффин.
— Что?
— Его зовут Роже Раффин.
— Я так и сказал. — Президент аккуратно водрузил очки на переносицу и вновь взглянул на Энцо поверх стекол: — Ну, что скажете?
Склонив голову набок, Маклеод долго смотрел в лицо собеседнику.
— Я смотрю, у вас новые очки, господин президент?
Распространенный мотив в средневековом европейском (особенно витражном) искусстве — религиозный символ жертвы, принесенной Христом. —
По Фаренгейту, около 20 °C.
Настоящий парижанин (фр.).
Научно-техническое подразделение полиции (фр.).
В 1981 г., после осуждения Йоркширского Потрошителя, которого не могли поймать шесть лет, полицейский инспектор Лоуренс Байфорд предложил в обязательном порядке привлекать к расследованию особо тяжких преступлений квалифицированных экспертов-аналитиков и шире внедрять научные методы расследования.
Взломщики (фр.).
Я очарован, мадам (фр.).
Картин (фр.).
Камин (фр.).
Основное официальное научное учреждение Франции, объединяющее выдающихся деятелей науки, литературы и искусства.
Черт! (фр.)
Извините… (фр.)
Благодарю (фр.).
Дом для престарелых (фр.).
Общий конкурс для учеников старших классов всех французских школ (фр.).
Да? (фр.)
Большая порция кофе со сливками (фр.).
Между двором и садом (фр.).
Муниципальном округе (фр.).
Гостиная (фр.).
Судебная канцелярия (фр.).
Зал каменотесов (фр.).
Комната отдыха (фр.).
Дорога из Парижа в Шуази, восточная сторона (фр.).
Привет! (фр.)
Мясная лавка (фр.).
Блюда азиатской кухни (фр.).
Перевод Ц. Бану.
Вот именно! (фр.)
Последователи политико-религиозного движения черного населения Ямайки и ряда других стран.
Приемная (фр.).
Порода миниатюрных декоративных собак.
Камин (фр.).
Восхищен (фр.).
Следователь (фр.).
Внебрачное сожительство (фр.).
Карстовая расщелина (фр.).
Омар Хайям. Перевод О. Румер.
Игра слов: название лицея Бельвю (Bellevue) означает «прекрасный вид».
Французское название первоапрельского «праздника» дословно означает «первоапрельская рыба».
Блестящий (англ.).
Проволочная уздечка на пробках шампанских вин.
Грубое французское ругательство.
Технологию производства шампанского (фр.).
Монах (фр.).
Рабочий, поворачивающий бутылки с шампанским (фр.).
Экспедиционный ликер (фр.).
Процесс поворачивания бутылок в процессе созревания шампанских вин.
Быстрое вынимание пробки с удалением скопившегося осадка.
Добавление экспедиционного ликера.
Винодельческие компании (фр.).
Полицейские (фр.).
Выпуск (фр.).
Предохранитель (фр.).
Задержанные (фр.).
Криминальная полиция (фр.).
Дом с четырехугольным внутренним двором (фр.).
Гостиная, столовая, кухня (фр.).
Nutrisco et extinguo — «Сею благо и просвещение и искореняю зло и невежество» (лат.).
Здесь: конкурсный экзамен (фр.).
Убийство в порыве страсти (фр.).
Не за что (фр.).
Сорт белого вина.
Персонажи сказки Г. Уолпола «Три принца из Серендипа», которые, отправившись в поход, делают по дороге массу неожиданных открытий.
Дуновения (фр.).
Здание городской полиции (фр.).
Вид на жительство (фр.).
Кирсти у себя (фр.).
Один (фр.).
САМЮ (SAMU) — служба неотложной медицинской помощи во Франции.
Лазы, низкие подземные ходы (фр.).
Удачи! (фр.)
Хозблок, Сен-Мишель, Нотр-Дам — Бонапарт (нем.).
Курить воспрещается (нем.).