Бог был ужасен. Его лицо искажала жуткая гримаса ярости. Из оскаленного рта выглядывали звериные клыки. Когтистая лапа сжимала маленький обоюдоострый меч. В другой лапе бога была зажата веревка с петлей на конце, сплетенная из тончайшей серебряной проволоки.

Резчик был весьма искусен в своем Мастерстве. Его рука смогла вдохнуть в оскал Недвижимого столько ненависти, что в неверных отблесках огня кузницы бог порой казался живым.

Крайне редкие посетители Мастера Сигэтаки, которым было позволено войти в кузницу, часто отшатывались от статуи в суеверном ужасе. Казалось им, что сидящая неподвижно фигура сейчас бросится на них, оттолкнувшись тренированными ногами адепта школы Симмэй Мусо-рю от каменной плиты, на которую она уселась для медитации.

Мастер лично знал резчика. Статую они создавали совместно. Резчик резал твердую как камень черную древесину, Мастер плел серебряную веревку. И ковал маленький меч. Из металла, не принадлежащего этому миру.

Жуткий кинжал, найденный на дне океана ловцами жемчуга и проданный Мастеру за бесценок, был расплавлен, а вязкий черный металл Сигэтаки разделил поровну между тремя заготовками. Ловец жемчуга был рад избавиться от страшной находки, а Мастер счел, что кинжал, украшенный ужасными ликами неизвестных демонов и навершием в виде четырехпалого когтистого кулака, как нельзя лучше подходит для его задумки. Ведь, как известно, ничто в этом мире не происходит случайно. И, наверное, неспроста тот кинжал попался Мастеру на глаза как раз в тот момент, когда он задумал поставить в своей кузнице статую Недвижимого.

Потом, пару лет назад, резчика подвесили на дереве вверх ногами, предварительно сделав ему надрезы за ушами, чтобы он не умер слишком быстро от чрезмерного прилива крови к голове. Резчик оказался христианином, за что и поплатился. Не для одного Мастера Сигэтаки он сделал статую божества, больше похожую на изображение демона. Кое-кто потом советовал Мастеру потихоньку избавиться от страшной статуи, но тот только посмеивался про себя. Кому-кому, а уж ему-то лучше других была известна истинная природа неистового Фудо Мёо, покровителя воинов и кузнецов.

Не раз в стоне раскаленного железа и треске пламени слышал он грозный голос Недвижимого, указывающий ему, что и как нужно сделать. И не ему ли во сне явилось грозное божество именно в том образе, какой сумел воплотить покойный резчик, поведав Сигэтаки из Эдо великий секрет тысячеслойной стали, из-за которого его начали называть Мастером и благодаря которому некоторые из его мечей разрубают напополам не только самурая, но и одновременно два его заткнутых за пояс меча? Жалко, конечно, что резчик оказался христианином. Но что поделать, у каждого живущего на свете своя карма…

Мастер взял в ладони рукоять только что созданного им меча-катаны и закрыл глаза. Да, истинный ценитель именно так проверяет качество оружия — закрыв глаза и ведя молчаливую беседу с тем существом, которое он держит в руках.

Не предметом, а именно существом!

Это пусть другие до рези в глазах рассматривают линии закалки и бросают на клинок шелковые платки. По внешним признакам можно выбирать коня или свинью. Подобные действия лишь позорят настоящий меч.

И что с того, что его мечи называют «жадными до крови»? Меч создан для убийства, и он должен хорошо делать то, для чего создан.

Мастер мысленно потянулся к мечу… и невольно вздрогнул от ужаса.

Это было не просто существо, обладающее собственной душой, как и положено настоящему Оружию.

Это было что-то другое…

С непреодолимой силой меч потянул его к себе, в себя, призывая слиться с ним воедино в кровавом празднике сэппуку, собственной трепещущей плотью до конца прочувствовать его совершенство.

Руки Мастера сжимали чистую, незамутненную, совершенную Смерть…

Сигэтака из Эдо поспешно прервал контакт, открыл глаза, поежился и осторожно положил меч на подставку. Это для самураев смерть — просвет безмятежного голубого неба меж облаками, и это их карма — стремиться к сомнительному счастью выпустить себе кишки.

Мастеру преждевременная смерть ни к чему…

Он взглянул на меч.

Кровавые сполохи огня метались по полированному клинку, словно маленькие демоны заката по застывшей глади горного ручья. Огонь будто жил внутри зеркальной полоски и искал лишь крошечный изъян, для того чтобы вырваться наружу. Но в клинке не было изъяна, и огню оставалось только бесноваться и биться о сверкающие грани своей совершенной тюрьмы.

Маленький меч для статуи Недвижимого был полностью выкован из трети ужасного оружия, наверное потерянного морским драконом Рюдзином в одной из его многочисленных битв. Но и две отложенные до поры заготовки, оставшиеся от того черного кинжала, тоже пошли в дело.

Пять долгих месяцев втайне от всех Мастер создавал это жуткое чудо, мешая обычную сталь с металлом из иного мира. И вот наконец чудо свершилось. Впервые за многие годы он выковал два меча — катану и вакидзаси — способные разрубить любой другой меч его работы и при этом не только не переломиться пополам, но даже не затупиться. Он никогда бы не расстался с подобным сокровищем, если б сейчас вдруг случайно не узнал о еще одном его свойстве.

И — если бы сокровище не было заказом.

Заказом, после которого можно никогда больше не переступать порога кузницы и не вдыхать удушливый запах дыма, остывающего железа и ядовитых примесей, необходимых для придания клинку особых свойств, которые простые люди называют не иначе как волшебными.

Мастер никогда б не продал эти мечи местным князьям-даймё, всегда с радостью покупавшим оружие его работы. Да и куда ему девать столько риса? На рис, который можно получить за такую работу, он смог бы нанять и кормить отряд самураев-ронинов из ста человек до конца их дней.

Но Мастеру не был нужен отряд ронинов. Ему было нужно золото.

Сигэтака медленно провел рукой над вторым, более коротким мечом, также лежащим на подставке из вишневого дерева.

Этот меч был столь же прекрасен, как и катана, но вряд ли его можно было назвать классическим вакидзаси. Меч был обоюдоострым и прямым, словно последний луч заходящего солнца. И не нужно было брать его в руки, чтобы почувствовать упругую волну энергии, шедшую от него… Но это была не та жуткая энергия, что билась внутри его классического собрата. Это было что-то другое. И что это такое на самом деле, вряд ли сможет распознать даже лучший из ёдзюцука — колдунов, умеющих видеть.

Секрет совершенного оружия знает лишь Мастер, создавший свое детище…

Сигэтака на мгновение задержал ладонь над рукоятью меча, но брать его в руки не стал. Хватит с него на сегодня сильных эмоций. Пожалуй, в следующий раз надо подмешивать в воду для закалки клинка несколько меньшее количество крови каппы — ребенка-вампира с лицом, пораженным странной болезнью, делающей его похожим на морду злобного тигренка. Уж больно силен получается у этих мечей зов крови. Хотя…

Мастер усмехнулся.

Именно такими мечтал видеть заказчик свои мечи. Один — классическая катана. Второй…

Мастер перевел взгляд на статую Фудо Мёо.

Уж не человеческие ли жертвоприношения собрался совершать заказчик прямым мечом? Мастер как-то краем уха слышал, что будто существует секта, последователи которой считают, что только таким способом можно достучаться до чертогов самого страшного божества сюгэндо. И каким же мечом можно совершать такой ритуал, как не подобием того оружия, которое держит в своей руке Фудо Мёо?

Да нет, так можно додуматься до чего угодно. И вообще, какое ему дело до того, кто и что будет совершать оружием его работы? Заказ есть заказ…

Год назад к Мастеру в кузницу пришел человек. С виду он был похож на японца. И он очень неплохо говорил по-японски. Не хуже самого Мастера.

Но тот человек не был японцем.

Он тайно прибыл из страны Кара, которую называл то Чжунго, то Поднебесной. Но Мастеру Сигэтаки было наплевать и на человека, и на название его страны.

А вот на то, что привез иноземец, наплевать было глупо.

Он дал Сигэтаки кусок золота величиной с человеческую голову и сказал, что вернется ровно через год. За это время Мастер должен был изготовить пару японских мечей, которые могли бы разрубить любые доспехи и любое оружие.

И еще человек поставил условие — чтобы после этого Мастер больше никогда не брался выковать что-либо подобное. При этом по окончании работы он обещал дать еще один такой же кусок золота.

Мастер поверил ему. Не потому, что человек дал ему задаток, и не потому, что он приехал издалека. Просто, когда человек передавал Мастеру золото, рукав его кимоно слегка сдвинулся. А из-под рукава на мгновение выглянул край татуировки.

Мгновения хватило Мастеру, чтобы понять, с кем он имеет дело.

Он слишком долго прожил на свете, для того чтобы не узнать татуировку Линь Гуй, клана тайных убийц из Поднебесной. Людей, никогда не нарушающих данного слова.

Да-а… Видимо, не только многочисленным японским торговцам была не по душе сакоку, политика закрытой страны, проводимая правящим кланом Токугава. Так не послу ли страны Чжунго понадобились мечи, рубящие металл, словно масло, для того чтобы, беспрепятственно войдя во дворец, раз и навсегда покончить с кланом Токугава, а вместе с ним и с проклятой политикой закрытой страны? Или человеку из клана Линь Гуй, переодевшемуся в одежды посла?

Конечно, вариантов было множество. Например, тот же посол мог преподнести эти мечи в дар императору Гокомё или же — что вероятнее — самому истинному правителю страны, сёгуну Токугава Иэмицу, дабы тот сделал исключение для сынов страны Кара и выдал им разрешение на торговлю. И император, и сёгун приняли бы такие мечи с великой радостью. Но не задались ли бы потом правители Страны Восходящего Солнца вопросом, откуда у подданных страны Кара мечи, выкованные японским Мастером?

Правда, на то, куда потом денутся его мечи и как они будут использованы, Мастеру Сигэтаки из Эдо было наплевать. Но в любом случае после выполнения такого заказа его пребывание на родине было нежелательно. Ради сохранения здоровья и долголетия самого Мастера.

Поэтому помимо обещанного золота прославленный Сигэтака из Эдо выторговал у человека обещание помочь ему выбраться из Японии. На что тот согласился с радостью. Еще бы! Какой воинский клан откажется заполучить к себе создателя мечей, слава о которых не только шагает по суше, но и умеет летать через моря.

И вот мечи готовы.

Последний этап шлифовки Мастер всегда выполнял сам. Не говоря уж про подпись на хвостовике клинка. Рукоять, ножны и все остальное, что полагалось иметь мечам такого качества, было заказано заранее и уже давно ждало своего часа. Собрать же готовый меч, вложив клинок в рукоять и закрепив его в ней деревянным клином-мэкуги, было делом нескольких минут.

Подмастерье, который в любой другой кузнице давно бы сам считался Мастером, уже спал в соседней каморке, ворочаясь и постанывая во сне.

«Души неродившихся клинков требуют работы», — усмехнулся Мастер. Заказ готов. Оставалось лишь выполнить ритуал тамэсигири, пробной рубки, на деле выявляющий достоинства и недостатки меча. Но Мастер знал — эти мечи не имели недостатков. Поэтому тамэсигири можно было отложить на утро.

Сигэтака открыл дверь кузницы.

Ночь нежно подула ему в лицо свежим ветром, смешанным с запахом цветущей вишни.

Мастер вышел наружу, прикрыл дверь и сделал несколько шагов.

Ночь обняла его со всех сторон своими прохладными ладонями.

Он зажмурился…

Как хорошо!

Хорошо, когда окончена большая работа. Прекрасно, когда после окончания этой работы ты можешь вот так, как сейчас, выйти в свой сад и вдыхать пьянящий аромат ночи, не деля его ни с кем. Потому что это только твой сад и только твоя страна, в которой еще не взошло солнце, которое обязательно взойдет для тебя через несколько часов и будет восходить еще не раз, ибо ты еще не слишком стар и полон сил.

Ему захотелось сочинить трехстишие, но облечь в слова то ощущение, которое посетило Мастера сейчас, показалось ему кощунством. К тому же…

«Хммм… Моя страна… Все относительно. Думаю, восход солнца на новом месте будет нисколько не хуже», — подумал Мастер Сигэтака из Эдо.

И ночь была с ним согласна.

Ночи — они везде одинаковы. Они ласковы и нежны — как и дни, кстати. Особенно когда у тебя практически в руках два куска золота величиной с голову взрослого человека.

В каморке за спиной Мастера Сигэтака глубоко вздохнул во сне подмастерье. Вздохнул — и затих.

«Надо ему проститутку-юдзе купить, что ли, — подумал Мастер. — Как-никак, парень почти полгода в воздержании.[2] Да и самому, пожалуй, можно расслабиться…»

Ночь не возражала. Она как могла помогала расслабиться Мастеру после его тяжелых трудов. Обвевала прохладным ветерком, обнимала тенями деревьев, успокаивала шелестом ветвей…

И Мастер был благодарен ночи.

Он расслабился, отдаваясь ее ласкам, воспарив душой высоко-высоко в небо, туда, откуда видно и Страну Восходящего Солнца, и Поднебесную, и весь остальной огромный и необъятный мир…

И ночь была к нему благосклонна.

Его душа так и осталась там, в безграничной вышине неба…

А тело распалось на две части от правого бедра до левого плеча, рассеченное клинком меча, только что изготовленного великим Мастером Сигэтаки из Эдо.

Два куска мяса, которые только что были Мастером, упали на землю. А его черная тень на стене кузницы осталась стоять там, где стояла.

Эта живая тень быстрым, но в то же время грациозно-плавным движением стряхнула на землю кровь с клинка и медленно вложила его в ножны за левым плечом. После чего замерла на мгновение — и исчезла, как исчезают с рассветом все тени уходящей ночи…

…Князь стоял во дворе кузницы и смотрел на разрубленное тело. За спиной князя неподвижными колоннами застыли его самураи. Чуть в отдалении не дыша толпилась кучка местных крестьян. Они бы с радостью бегом покинули это место, если б не приказ старшего самурая из отряда князя.

Князь пребывал в задумчивости.

Наконец он поднял голову, увенчанную рогатым шлемом, и бросил через плечо:

— Что скажете?

Один из самураев, тот, что выглядел постарше других, вышел вперед и поклонился.

— Я думаю, что это дело рук Мастера школы Симмэй Мусо-рю, — произнес он. — Взгляните, даймё, удар нанесен снизу вверх. Самураи так не рубят.

— Может быть, — задумчиво произнес князь. — Мне изначально не нравились все эти извращения классических воинских искусств. Они часто губят души самураев, превращая их в преступников…

— Позвольте сказать, достопочтенный даймё…

Старший самурай с удивлением воззрился на старика-крестьянина, вышедшего из толпы. Прервать речь самого князя? Никак старик выжил из ума и сам напрашивается на цудзигири!

Самурай нахмурился, шагнул вперед и взялся за рукоять меча. Но князь остановил его руку.

— Откуда мне знакомо твое лицо, старик? — хмуро спросил он.

Крестьянин прямо взглянул в глаза князя.

— Я был одним из генералов сёгуна в кампании на полуострове Симабара, — с достоинством ответил он.

Князь задумался на мгновение. А потом — о чудо! — медленно поклонился крестьянину.

Доспех негодующе скрипнул. Он был создан для битв, а не для поклонов. И уж тем более не для поклонов всяким оборванцам! Но, видимо, это был не простой оборванец.

— Я вспомнил вас, — произнес князь. — Я тоже участвовал в той кампании сразу после того, как прошел обряд гэнпуку. И я не буду спрашивать о том, что заставило такого уважаемого воина, как вы, вести бесславную жизнь дзидзамурая. Но сейчас я бы хотел услышать, что вы можете сказать об этом?

Рукой, закованной в железо, князь указал на разрубленный труп.

Крестьянин степенно поклонился в ответ и подошел ближе.

— Адепты школы Симмэй Мусо-рю здесь ни при чем, — медленно произнес он. — Тот, кто нанес удар, хотел, чтобы люди думали, будто это их рук дело. Не только удар мечом снизу вверх, но и кровавый рисунок тибури на земле указывает на это.

Старик нагнулся и перевернул верхнюю часть трупа. В голубое небо взглянули открытые глаза Мастера Сигэтаки. На лице Мастера застыла счастливая улыбка.

— Он не видел своего убийцу, — сказал старик, накрывая глаза мертвеца своей ладонью. — Удар был нанесен сзади. Ни самураи, ни адепты Симмей Мусо-рю никогда не позволили бы себе так убить известного кузнеца. К тому же посмотрите сюда.

Старый воин убрал руку. Застывшие веки мертвеца под воздействием тепла ладони опустились, но выражение лица трупа осталось по-прежнему безмятежным.

Старик ткнул пальцем в перерубленную точно посредине межключичную впадину.

— Тот, кто нанес этот удар, не случайно направил его в средоточие души Мастера, — так же медленно продолжал старый самурай. — Когда лезвие меча проходит через это место, воспарившая в небо душа убитого возвращается и переходит в меч. А что может быть страшнее меча, в котором живет душа его создателя?.. У меча, который украл убийца, было тамэсигири наилучшее из возможных…

Старик замолчал, задумавшись о чем-то своем. А может, вспоминая что-то. Вокруг в почтительном молчании застыли и самураи, и подошедшие поближе осмелевшие крестьяне.

Старый самурай поднялся с коленей, но его голова осталась опущенной, словно на седой затылок внезапно опустился груз тяжких воспоминаний.

— Я видел тех, кому знакома эта техника, — глухо проговорил он. — В кампании на полуострове Симабара их мечи собрали множество душ… А после кампании их души достались самураям сёгуна. Но тем самураям пришлось отдать много своих жизней за эти души…

Князь повел плечами. Еле слышно звякнули доспехи. Ни под какими пытками никогда не признался бы благородный князь, что его телу вдруг стало внезапно холодно под доспехами. И ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы скрыть этот холод от присутствующих.

— Ты говоришь о синоби?[3] — тихо спросил князь.

Старик едва заметно кивнул.

— Посмотрите в кузнице, — сказал он. — Я думаю, что подмастерье тоже убит. К тому же у Мастера Сигэтака была статуя Фудо Мёо, отражающая подлинную сущность Недвижимого. Думаю, что в Японии больше не существует подобной статуи. Недвижимый лично посещал Мастера и передал ему секрет изготовления несокрушимого клинка. Если мои догадки верны, то вы не найдете в кузнице ни статуи, ни новых мечей.

Повинуясь движению руки князя, в кузницу метнулся самый молодой самурай. Через несколько мгновений он вернулся с бледным лицом, неся на руках тело подмастерья. Вернее, две его перемазанные кровью половинки, которые шевелились и выскальзывали из рук молодого воина, словно были живыми.

Самурай сложил части трупа у ног князя и согнулся в поклоне.

— Статуи нет в кузнице, господин, — проговорил он.

— А мечи?

— Ни одного.

— Я так и думал, — ответил князь. — Но ответь, — обратился он вновь к старику, — как могло случиться, что Ночные Тени из Кога[4] вновь смогли возродиться после стольких лет забвения? Я думал, что все они уничтожены, и даже сама память о них стерта огнем и сталью мечей трех сёгунов!

Старик медленно поднял голову и взглянул на вершины далеких гор, тонущие в низких облаках. Его изборожденное шрамами лицо тронула легкая усмешка.

— Ты спрашиваешь, как такое могло случиться, великий даймё? — промолвил он. — Я отвечу. Скажи, сможешь ли ты уничтожить собственную тень, даже если разожжешь на ней костер или воткнешь в нее свой катана? Да, какое-то мгновение огонь и блеск клинка смогут затмить ее, но это лишь иллюзия. Даже когда человек умер, его тень живет до тех пор, пока тело не рассыплется в прах. Синоби — это тени Японии. И пока жива Япония, синоби будут существовать, сколько бы поколений сёгунов не пытались их уничтожить…

Он открыл глаза.

Сверху над ним нависал потолок с лепниной и вычурной люстрой, крашенной под бронзу. Но и потолок, и люстра, и занимающийся за окном рассвет были размытыми, полуреальными, ненастоящими. Гораздо реальней был сон, из которого он только что вынырнул. Перед глазами все еще стояло изборожденное морщинами и шрамами лицо старого самурая. Его последние слова звенели в ушах, рождая в сердце тревогу.

При этом он все еще чувствовал тяжесть рогатого шлема на голове и доспехов на теле. Но реальнее всего был тяжелый запах крови, забивающий аромат цветущей вишни…

Сны приходили нечасто. С каждым месяцем, отдаляющим его от событий, о которых очень хотелось забыть, они снились все реже. Но при этом все реже они имели отношение к тем событиям. Это были словно эпизоды чьих-то чужих жизней, подсмотренных им во сне. Причем жизней давно минувших, но реальных настолько, насколько может быть реальной собственная жизнь.

После таких снов окружающая обстановка казалась менее настоящей, чем только что прерванное сновидение. От этого после пробуждения было немного не по себе. И для того чтобы избавиться от неприятного ощущения, было одно проверенное средство — максимально жесткий контрастный душ.

Виктор рывком вскочил с кровати и бросился в ванную…

Горячие струи воды, чередуясь с ледяными, жестко били по голове и плечам, возвращая ощущение того, что окружающий мир — не иллюзия, а самая что ни на есть объективная реальность, данная нам в ощущениях.

Когда ощущение кожи, отделяющейся от мяса, стало нестерпимым, Виктор выключил воду и вылез из ванны. Покряхтывая, он растерся жестким, словно наждак, полотенцем и лишь после этого рискнул стереть водяную взвесь с запотевшего зеркала.

В зеркале отразился совсем не японец, а самый что ни на есть европейского вида молодой парень с темными, короткострижеными волосами, не по возрасту пронзительным взглядом и волевым подбородком, украшенным суточной щетиной.

Виктор облегченно вздохнул и взялся за бритву. Оно, конечно, понятно, что ожидание увидеть в зеркале современной квартиры средневекового воина чуть не с другого конца света было по меньшей мере признаком начинающейся шизофрении. Но ровно полминуты назад стопроцентной уверенности в отрицательном результате не было.

— Схожу с ума, — вздохнул Виктор, скребя подбородок «Жилеттом». — Грустно, но факт. А факты — вещь упрямая…

Жизнь между тем шла своим чередом. Ровно через час он лишь на мгновение вспомнил о странном сновидении, уже потерявшем утренние краски и потихоньку исчезающем из памяти под грузом насущных забот:

— Эх, лучше б туда, в японские князья, чем здесь…

…Он сидел за столом и грыз карандаш. Карандаш был невкусным, но Виктор никогда не был гурманом. Тем более что вкуса карандаша он не чувствовал. У него были проблемы гораздо более серьезные, нежели дегустация китайской деревянной палочки с графитовым стержнем внутри.

Он нервничал.

И для этого был повод.

Перед ним на столе лежала бумага. На бумаге мелким шрифтом были напечатаны столбцы цифр, исходя из которых Виктор на сегодняшний момент задолжал государству в зеленом эквиваленте без малого двадцать тысяч долларов. Которые следовало вернуть. В противном случае оное государство собиралось взыскать с незадачливого предпринимателя вышеназванную сумму в судебном порядке.

Такой суммы у Виктора не было. А умудрился задолжать ее он следующим образом.

Как-то по случаю в результате головокружительных, весьма опасных и изрядно кровавых приключений обломился ему солидный куш.[5] Недолго думая, бывший работник торговли пошел по накатанной стезе. То есть открыл продуктовый магазин, по стилю оформления и функциям сильно смахивающий на учреждение, в котором он сам подвизался ранее. Правда, на должности продавца.

Убийцей он стал потом, в силу обстоятельств, от него не зависящих. И хотя новое дело под давлением тех обстоятельств получалось у него на редкость хорошо, принимать предложение японской якудзы повысить квалификацию киллера непосредственно в Стране Восходящего Солнца Виктор пока не спешил. Карьере профессионального убийцы он предпочел скромную долю владельца двухэтажной продуктовой палатки, в соответствии с российским законодательством гордо именуемой магазином.

Местного предводителя организованной преступной группировки по имени Вася Виктор знал лично. Познакомились в связи с событиями, предшествующими появлению куша.

Куш, добытый совместными усилиями, они с Васей поделили без взаимных претензий, оставшись при этом неплохого мнения друг о друге. Так что причиной невзгод владельца магазина были не бандиты.

Первые полгода торговая точка Виктора процветала. Пока в один прекрасный день не появилась в той точке гостья из прошлого…

Гостью звали красивым именем Александра. По рождению она была дочерью японского посла, по призванию — куноити, что по-японски означает ниндзя женского пола. Склоняла та Александра Виктора к тому, чтоб бросал он свои торговые дела и ехал в Японию с полным пансионом и с более чем солидным окладом повышать квалификацию и совершенствовать свой дар, который он сам втайне считал проклятием.

А именно: в минуты смертельной опасности временами впадал Виктор в боевой транс. И в этом трансе проявлялись в нем способности убивать себе подобных голыми руками в несметных количествах способами изуверскими и крайне неаппетитными. Представителям японской якудзы, которые невзначай стали свидетелями Викторовых бесчинств, те способы сильно понравились. Отчего и агитировала Виктора красавица-куноити съездить в Японию на три года для обмена опытом.

Виктор же покивал для вида — и решил не связываться. Мол, хватит на мою пятую точку крутых приключений, пора на покой. Магазин есть, прибыль приносит — а большего мне и не надо.

Но покоя не получилось. Он, покой, как известно, нам только снится. Когда не снятся другие нереально реальные истории. Но Виктору в последнее время зачастую было не до сна.

Сначала на него круто наехал ОБЭП. Нашли кучу неслабых нарушений, которые в сумме своей круто долбанули Виктора по карману. Хорошо, что так обошлось, мог бы и под статью загреметь.

После чего на него наехала СЭС. С его стерильного прилавка — Виктор был слегка помешан на чистоте, сестра приучила, — сделали смыв. В смыве работниками санитарно-эпидемиологической службы была найдена какая-то вредоносная палочка, из-за которой хозяин магазина вновь серьезно пострадал в материальном плане. Потому как магазин по результатам проверки СЭС почти месяц был закрыт, не получая разрешения на торговлю, словно на прилавке нашли не палочку, а как минимум бактериологическое оружие тотального уничтожения. При этом потраченные нервы — не в счет. Нервные клетки — не деньги, они не восстанавливаются и ценятся российскими гражданами не в пример меньше. Поэтому Виктор, избавившись от палочки и внимания санэпиднадзора, вновь открыл магазин.

И тут начались проблемы с поставщиками. То мясо тухлое завезут, то помидоры гнилые, то вообще ничего не завезут — делай бизнес на чем хочешь, хоть молоденькими продавщицами приторговывать начинай прям на прилавке, благо он длинный, стерильный и абсолютно пустой.

Народ, понятно, с такого дела в магазин Виктора ходить стал реже намного, предпочитая его заведению аналогичные, в которых проблемы с властями, поставщиками и продуктами были не в пример скромнее.

Но последней каплей в карьере молодого гения от коммерции стало письмо, которое Виктор сейчас и рассматривал, терзая карандаш свежими импортными коронками, — некоторые зубы в результате приключений, предшествовавших появлению собственного магазина, остались в богатом событиями недалеком прошлом.

«Случайно такое невезение не бывает. Кому-то ты, Витя, крупно досадил. Понятно, что жизнь — она как зебра. Черная полоса, белая полоса, задница. И когда она, задница то есть, настает, надо не сидеть на ней, а продавать магазин и завязывать с коммерцией. И сваливать куда-нибудь. Хоть к сестре в деревню. А то жизнь — она, конечно, чаще всего как зебра, но бывает, что и как слон. То есть кончается внезапно».

Виктор кривил душой. И не только в том, что ни за какие коврижки не поехал бы он к сестре в захолустье еще более мрачное, чем его родной город, которое разные-всякие, по воле случая родившиеся в столице либо всеми правдами и неправдами пробившиеся поближе к ней, кличут мудреным и оттого обидным словом — «периферия». Знал он, откуда растут ноги его хронического коммерческого невезения. Но ехать на другой конец земли, для того чтобы японские бандюганы ставили над ним свои опыты, тоже отчаянно не хотелось.

«Ты будешь третий неяпонец за всю историю Школы, который переступит ее порог в качестве ученика. Во время обучения на твой счет, который будет открыт в любой стране, которую ты укажешь, будет ежегодно поступать сто тысяч долларов».

Именно такие слова сказала тогда Александра, сунув ему на прощание визитку из неестественно белой бумаги с телефоном московского клуба…

Но как же не хотелось снова ворошить прошлое, превращая его в беспокойное и кровавое будущее! То, что в случае ворошения будущее будет именно таким, Виктор нисколько не сомневался. Да и какой заокеанский буржуй в здравом уме и твердой памяти пожертвует простому рабочему парню из России триста тыщ баксов за здорово живешь? Ясно дело, никакой. Гораздо проще, после того как вытянут из него недобитые камикадзе интересующую их информацию, скормить его крабам, благо их в Японии до…

Дверь кабинета, расположенного на втором этаже магазина, распахнулась, прервав мрачные мысли его хозяина.

Виктор поднял голову.

На пороге стоял главарь местной организованной преступности по имени Вася, с которым Виктор около года назад поделил пополам весьма нехилые деньги, доставшиеся им в результате вышеописанных головокружительных приключений.

Судя по внешнему виду Васи, свою половину денежного приза он употребил со значительно большей пользой для себя, нежели Виктор.

За прошедший год Вася приосанился, заматерел и внимательно пересмотрел «Бригаду». Следствием того пересмотра стали зачесанные назад волосы, черное кожаное пальто и «Мерседес» того же цвета. Плюс внедорожник охраны с тонированными стеклами, длинный, черный и чем-то неуловимо напоминающий похоронный катафалк американского образца. Обе подъехавшие машины Виктор мог бы заметить из окна своего кабинета, если б все его мысли не парализовал белый листок бумаги, лежащий перед ним на столе.

— Что читаем? — вместо «здрасте» поинтересовался Вася.

— Приговор, — мрачно ответил Виктор. — И только тебя сейчас не хватало до кучи.

— Че это ты? — слегка опешил Вася.

Виктор откинулся на спинку стула.

— Судя по последним событиям, сейчас ты просто обязан зарядить мне в грызло и сообщить, что я не платил тебе за крышу целый год. И что счетчик тикал все последние одиннадцать месяцев.

— Ну, насчет зарядить тебе да в грызло я бы еще подумал, — осторожно сказал Вася, присаживаясь на стул и вместе с ним двигаясь к столу. — С тобой махаться надо не кулаками, а огнеметом. Причем лучше сразу «Шмелем».

— Это который реактивный? — уточнил Виктор.

— Он самый, — согласился Вася. — А лучше двумя. С двух сторон по второму этажу. Для надежности.

— Я смотрю, ты за год стратегом стал, — усмехнулся Виктор. — Никак в натуре подумывал насчет огнеметов?

— Да ну тебя, — отмахнулся Вася. — Думаешь, если я бригадиром заделался, так и оскотинился автоматически? Бригадир и сука — это не синонимы, Вить, а абсолютно противоположные понятия. Ведь если бы не ты, так я б сейчас не здесь в кожане рассиживался, а со свинцовой пилюлей в башке на дне озера карасей кормил. Так что насчет долга ты не в тему прогнал. Я ж тебе обещал, что в этом городе с крышей у тебя все пучком будет без всяких проплат. И моё слово железно.

— Ну, я перед тобой типа тоже в долгу, — слегка смутился Виктор. — Так что считай, что мы квиты. И давай по делу. Типа, чем обязан?

— Чего?

Хотя Вася за прошедшее время и выучил слово «синонимы», тормозил он порой по-старому.

— Ну, пришел зачем?

— А-а-а…

Тут бригадир городской ОПГ замялся и спрятал глаза.

«Чего это он? — подумал Виктор. — Никак и правда заказ на меня пришел выполнять, да совесть мучает».

Вася, однако, совестью мучился недолго. Сунув руку за пазуху пальто, он вытащил оттуда пять пачек зеленых американских денег, перетянутых шпагатом, и положил их перед Виктором.

— Спасибо, — кивнул Виктор. — Как я понимаю, это мне.

— Угу, — промычал Вася, сосредоточенно рассматривая бледный кактус на подоконнике.

— Интересно только за что?

— За магазин, — буркнул Вася. — Покупаю я его у тебя.

— Понятно, — снова кивнул Виктор. — Без меня меня женили. А если я не согласен?

Вася вздохнул, страдая глубоко и неподдельно.

— А если ты не согласен, то мне придется его сжечь, — выдавил он из себя.

— Ясно, — медленно произнес Виктор. — Это к тому, что бригадир — это бригадир, а не противоположное понятие…

— Да что ты, в натуре, жилы тянешь!!!.. — взвился Вася, наливаясь красным, словно перезрелый помидор. — Типа не знаешь, что и надо мной люди есть! Ну не продашь ты мне магазин, ну не сожгу я его, как велено было, ну грохнут меня московские! Легче тебе от этого будет?

— Московские? — уточнил Виктор. — Так я и думал, что ноги растут именно оттуда.

Вася шумно выдохнул и грохнул пудовым кулачищем по столу, отчего связка долларовых пачек подпрыгнула на полметра.

— Твою мать, опять проговорился! А хотя… Какая теперь разница…

— Действительно, никакой, — задумчиво отозвался Виктор. — Сколько здесь?

— Чего?

— Денег здесь сколько?

— А-а-а… Полтинник здесь.

— Понял, — кивнул Виктор.

«Ехать-то по-любому придется, — пришла безразличная, никакая мысль. — По-любому… Да и черт с ним, где наша не пропадала? В армии не загнулся, глядишь, и здесь обойдется. Подумаешь, на год больше…»

А вот другую мысль, которая зашебуршалась в голове, Виктор думать себе запретил и постарался загнать ее, вот-вот готовую всплыть, подальше. Насчет того, что кроме магазина есть у него еще одно слабое место. Которое только тронь — и полетит он, Витя, не пикнув, белым лебедем хоть в Японию, хоть в одних трусах на Крайний Север. Или же — как вариант — полетит, но не в Японию. А в тот клуб московский, на визитке обозначенный. И будет в том клубе глобальное и жестокое массовое убийство и правых, и виноватых.

Ибо было оно как-то, затронули то слабое место — сестру Гальку — некие восточные люди, бывшие Викторовы работодатели. И отошли в лучший мир, отпетые неземным голосом, звучащим в голове у Виктора в те мгновения, когда он совершал эти самые массовые убийства…

Виктор тряхнул головой, отгоняя жуткие воспоминания. Уж лучше первый вариант. Тем более что лететь придется не в трусах, и уж совсем не на Север, а скорее наоборот.

— Это самое… Вась, не в службу, а в дружбу, — сказал он. — Я тебе адресок дам, ты по тому адресу раз в месяц переводом баксов по двести-триста отсылай, ладно? А то хрен его знает, как там в Японии с переводами.

Глаза главаря ОПГ стали круглыми, как у совы.

— В какой Японии? Ты че, в Японию собрался?!

— Ага, — просто ответил Виктор.

— Ну, круто! — выдохнул Вася. — То-то ты за тот меч так трясся. А чо это ты прогнал насчет переводов каждый месяц? Ты чего туда, на ПМЖ?

И сам рассмеялся собственной шутке.

— На три года, Вась.

Вася смеяться перестал и уставился на Виктора, словно увидел его впервые.

— В монастырь, что ль? — спросил настороженно.

— Не совсем, — вздохнул Виктор. — Хотя хрен его знает. Может, и в монастырь.

— Ты смотри, с этим поответственнее, — сказал главарь организованной преступной группировки, ерзая на неудобном стуле. — А то знал я одного. Он в Тибете в монастыре ровно пять лет отсидел, прикинь? И оттуда как звонком откинулся, день в день. Так, по мне, лучше б он у нас на зоне пятерик отмотал.

— Что так?

— Да башню у мужика сорвало напрочь. Хвостик на макушке отрастил, а остальное бреет. И рис постоянно жрёт. А когда не жрёт, сидит на месте истуканом — только хвостик на лысине кверху торчит — и без дури, и даже без музыки прётся незнамо с чего. А как переться закончит, обратно рис точит. И вот так по кругу. Или рис в себя пихает, или тащится…

— Так я ж не на пять лет, а только на три, — хмыкнул Виктор.

Вася кивнул на стеллаж, одна полка которого была заставлена литературой по Японии, Китаю, восточной философии и военному искусству, — в последнее время хозяина кабинета увлекла тема Востока, а на работе свободного времени порой бывало больше, чем дома.

— То-то я и смотрю. А вдруг и с трех крышняк сорвет? Кто ж его знает? Приедешь вот обратно с хвостиком и будешь, как тот ушлёпок, сидеть ножки калачиком и мычать про себя. Кайф, я думаю, относительный…

— Там видно будет, — грустно сказал Виктор.

Перспективу того, что в результате японского «обучения» у него может «съехать крыша», он вполне допускал. Как наименьшее из возможных зол.

— Слушай, а то, может, ну их всех — и давай ко мне в бригаду! — с жаром сказал Вася. — А чо? Спалим, в натуре, твой шалман, а в нем бомжа какого-нибудь. Московским скажем, что по недосмотру сожгли хозяина, ну вот, хоть убейте, был человек — и нет человека. А тебе фейс переделаем. У меня хирург пластический есть — закачаешься. Какую хочешь тебе морду нарисует, чисто Паганини. Документы — не проблема. У тебя ж не голова — а дом советов, а ты в барыги подался…

Виктор с сожалением посмотрел на главаря местного криминалитета.

— Паганини не морды рисовал, а на скрипке играл. А ты, Вась, боевиков лишку пересмотрел. «Шалман спалим, фейс переделаем, документы не проблема…» Это не совсем московские, Вася. Это — гораздо хуже.

— Кто это может быть хуже московских? — удивился Вася. — Японские, что ли? Так их же тогда вроде как всех положили…

И задумался.

— Ладно, Вась, пора мне, пожалуй, — сказал Виктор, черкнув на листе со столбцами цифр несколько строк. — Вот по этому адресу сможешь переводы слать?

— Да не вопрос, братуха, — очнулся от дум Вася. — Только мне на это дело десятки за глаза хватит.

Он развязал шпагат и взял одну пачку.

— Остальное — твоё.

— Остальное, Вась, положи в банк на мое имя. Приеду — разберусь.

— Не вопрос, какие базары?

Заметно повеселевший Вася сгреб деньги обратно и запихал их во внутренний карман пальто.

— На дорогу-то деньги есть? Может, оставить скока-нибудь?

— Да есть. Как раз на дорогу и наторговал, — усмехнулся Виктор, вставая из-за стола.

— Давай подвезу, — предложил Вася, тоже вставая со стула и потирая мягкое место. — Ух, стулья для гостей у тебя и жесткие! Вся задница деревянная.

— Вот ты новые и купишь, — хмыкнул Виктор.

— Да уж придется. И не только стулья, — сказал главарь ОПГ, уже хозяйским взглядом окидывая кабинет. — Ну чо, тебя подвезти?

— Спасибо, обойдусь, — сказал Виктор. — У меня машина еще не совсем развалилась.

— А ее продавать будешь? — сделал стойку Вася. — Она у тебя за три года сгниет — к гадалке не ходи.

— Забирай, — махнул рукой Виктор.

— За десятку?

— Забирай за десятку.

— О, нормальный базар! — обрадовался Вася. — Я твою тачилу видел, она еще побегает о-го-го как!

«Сам знаю», — безразлично подумал Виктор. А вслух сказал:

— Я тебе сейчас доверенность выпишу, а ты ее хоть сегодня от моего дома заберешь. Мне бы в зал напоследок заскочить и потом до дома доехать. Ключи я в свой почтовый ящик брошу. Открыть сможешь?

Вася хмыкнул многозначительно.

— Почтовый ящик-то? Не переживай. Если сам не справлюсь, имеется у меня авторитетный медвежатник с автогеном. В моей бригаде любые спецы есть, только тебя не хватает. Конкретный ты пацан, Виктор. И башковитый. За то и уважаю. А до дома своего ты еще не раз доедешь. Десятку за тачилу я тебе туда же на счет определю.

— Определяй, — пожал плечами Виктор.

Торговаться было лень — да и незачем, в общем-то. Ближайшее будущее, в которое предстояло окунуться, казалось мутным и нереальным, как бред наркомана. А настоящее было уже лишь преддверием этого бреда, в данный момент особого значения не имеющим.

Виктору было знакомо это чувство, когда решение принято резко и неожиданно для самого себя.

Р-раз!

И привычный мир разваливается на кусочки, разлетается цветными осколками, как стеклышки в калейдоскопе, для того чтобы собраться в совсем уже иную фигуру, абсолютно не похожую на предыдущую.

Так было тогда, когда он отказался ехать с сестрой Галькой в деревню и сменить кровавую «свою жизнь» на тихое деревенское болото.

Так было и сейчас.

«Ну что ж, посмотрим, какие вы из себя, злые японские ниндзя, — подумал Виктор, в предпоследний раз поворачивая ключ в замке зажигания уже не своей машины. — Если такие же глупые и смешные, как в „Бэтмене“, то мы еще поглядим, кто над кем эксперименты ставить будет…»

Последнее время Виктор регулярно — ну почти регулярно — ходил в качалку. Заинтересовало железо. Наверно, все-таки сказались пережитые приключения, в ходе которых не раз приходилось наблюдать мощные торсы своих тайных и явных оппонентов. И хотя порой приходилось тех оппонентов отправлять к праотцам, несмотря на их торсы, но все ж таки… В общем, захотелось помимо внедорожника, магазина, относительного финансового благополучия и дара-проклятия в состоянии полной отключки убивать людей изощренными способами, чтобы, скажем, второго августа[6] не стыдно было за рулем своего «тачила» проехаться в одной дембельской тельняшке.

…«Зал» был полуподвалом. Сыроватым, наскоро обшитым кем-то где-то украденной вагонкой, которая местами уже начала плесневеть. Под низким потолком лениво шевелил лопастями громадный вентилятор, мешая тонкую струйку свежего воздуха, сочащуюся из крохотного окошка с горячим углекислым газом, выброшенным из человеческих легких в процессе самоотверженного труда их хозяев.

На деревянном дощатом полу в беспорядке валялись грифы от штанг, блины, замки, все в пятнах коррозии и только в местах постоянного контакта с человеческими ладонями отшлифованные до естественного металлического блеска. По всей площади зала были расставлены несколько скамеек и тренажеров, сваренных из металлического профиля грубо, но надежно. У человека непосвященного, но образованного эти конструкции могли вызвать ассоциации с гильотинами и древними пыточными машинами, выкопанными из подвалов средневековых замков и установленными в подвал современного жилого дома для услады местных мазохистов.

Мазохистов в зале было немного, человек пять. Видимо, отсутствие комфорта и кондиционированного воздуха им нисколько не мешало. Люди, шумно выдыхая, толкали штанги, тягали жуткие с виду гантели и трудились в пыточных машинах, судя по искаженным лицам, страдая неимоверно. Руководил процессом седовласый Геракл, бугрящийся кошмарной, но на удивление пропорциональной мускулатурой. На лицо Гераклу можно было дать лет пятьдесят пять — шестьдесят, но фигуре позавидовал бы любой двадцатилетний подросток.

— Здорово, Степаныч, — поприветствовал Виктор Геракла, войдя в зал.

— И тебе не кашлять, — бросил Геракл с явно негреческим отчеством Степаныч. — Опаздываешь.

— На работе задержался, — повинился Виктор.

— Еще раз задержишься — из зала вылетишь, — нелюбезно парировал Степаныч. — Быстро переодевайся — и работать.

Виктор повиновался. Гавкаться с хамоватым Гераклом резону не было. За полгода усиленных тренировок под руководством бывшего заслуженного тренера международного класса по тяжелой атлетике, вследствие некоторых проблем с законодательством вынужденного сменить большой спорт на полусырой подвал, а тяжелую атлетику на модный бодибилдинг Виктор набрал десять килограммов чистой мускулатуры.

К тому же несколько месяцев назад Степаныч приволок в зал и подвесил к потолочному крюку громадный мешок, сшитый из воловьей кожи и набитый чем-то на редкость твердым. Тогда у диковинного тренажера собрались все, кто был в качалке.

— Ты вроде как каратэ занимался, — сказал Степаныч Виктору. — Давай, пробуй.

— Да я так, до армии немного… — замялся было Виктор.

— Сказано, бей, — рыкнул Степаныч.

Виктор сосредоточился, закрыв глаза на полминуты, — и саданул, как учили до армии в каратэ, от бедра, подкрутив кулак, с «киай» обычным, вменяемым, громким и… как оказалось, бесполезным.

Права была Александра. Это, как она говорила, в состоянии боевого транса проявлялись у Виктора какие-то нечеловеческие способности, вследствие которых и удары были что надо, и результаты тех ударов — не приведи Господь никому на себе прочувствовать. И сейчас Виктор перед тем как мешок долбануть, понадеялся — а вдруг проявится? Потому и пыхтел перед мешком, закрыв глаза и вызывая в себе полузабытые ощущения неземного голоса, звучащего в голове…

Не проявилось.

Кулак вкрутился в грубую воловью кожу… Виктору показалось, что он ударил в стену. Мешок едва заметно качнулся и вернулся на исходную. Виктор же слегка обалдело смотрел на стремительно распухающее запястье и клок кожи, свисающий с ударной поверхности кулака.

Кожи своей, не воловьей.

Все, что изменилось во внешнем виде мешка, — так это пятно крови появилось на нем, будто кисть кто обмакнул в алую краску и ткнул ею забавы ради в стокилограммовую черную сардельку.

— Понятно, — хмуро бросил Степаныч. — Руку давай.

— А?

Боль в запястье нарастала, и потому руку Степанычу давать не хотелось. Хотелось взять ее, покалеченную, нежно и нести в больницу к добрым докторам, которые за деньги сделают все, что требуется, аккуратно и безболезненно.

Виктор попытался увернуться, но Степаныч оказался проворнее. Он ухватил Виктора за руку своей лапищей повыше вывихнутого запястья — словно капканом прихватил.

— Глаза закрой.

— Степаныч, а может…

— Глаза закрой, сказал!

Виктор хотел было объяснить, что, мол, не надо репрессий, что сам виноват, что сейчас не стоит ничего делать, что врачи…

Объяснить он ничего не успел. Степаныч ловко перехватил травмированную руку и резко рванул кисть на себя, словно пробку из бутылки шампанского выдергивал.

Виктор охнул и присел от резкой боли. Но это было еще не все.

Пальцами, по ощущениям похожими на гвозди, Степаныч начал мять пострадавший сустав. В глазах Виктора потемнело.

— Степаныч, ты чего делаешь!!! — заорал он не своим голосом.

— Спокойно, — бросил Степаныч, отпуская горящую огнем руку Виктора. — Переломов вроде нет. В холодильнике лед возьмешь, приложишь, шкуру ножницами срежешь, кисть перебинтуешь. День отдыхаешь, с послезавтра две недели работаешь в напульснике. Спецпрограмму индивидуальную на этот период я тебе распишу. Помимо всего прочего будем учить драться. Свободен.

— Учить драться, — ворчал Виктор тогда по дороге домой. — Да я сам кого хочешь…

Однако надо было признать, что без малого за год относительно спокойной жизни армейский навык реального боя практически сошел на нет. Даже топор, забытый в сарае, ржавеет и тупится от безделья. Что уж про человека говорить. Немного расслабишься — и вот тебе, пожалуйста. И кулаки уже не кулаки, и пресс зарос нетолстым пока слоем благополучного жирка, и, того и гляди, скоро хулиганистые подростки у подъезда закурить начнут просить. С неизменными последствиями той незатейливой просьбы…

А потом еще немного — и ты начинаешь себя ненавидеть. За слабость, за трусость, за то, что сам себя перестал считать мужчиной. Что может быть страшнее? Но вернуть что-либо назад бывает ох как трудно, порой практически невозможно. На то сразу находится масса причин. Собой же придуманных и оттого еще более непреодолимых…

К тому же у Степаныча было чему поучиться. Последующие месяцы Виктор с несколькими энтузиастами оставался после тренировок на дополнительные занятия. Признаться, скучноватыми они были, те занятия. Никаких тебе ударов ногой в голову и «вертушек» в прыжке. Долби себе тот самый мешок сначала в боксерских перчатках, потом в обычных, кожаных, в которых нормальные люди зимой ходят, а после — через месяц примерно — голыми руками. Сначала легонько, а потом со всей дури. И — что удивительно — кожа на руках только краснела, но уже не слезала как тогда, в первый раз.

Потом Степаныч напяливал на бойцов-энтузиастов самодельные тряпочные шлемы, тряпками же и набитые, и наставлял:

— Выучите два-три удара, но такие, чтоб сразу вырубить. И отрабатывайте их до посинения, пока они рефлексами не станут. Кулаком в нос, после чего — сразу в челюсть. Ага, правильно, вот сюда, крюком в край подбородка. Можно и наоборот, сначала в челюсть. А еще — по яйцам. Тихо, тихо, поответственней, не перестарайтесь. Вот, защиту на колокола наденьте — и вперед. И резче, резче. Одно, другое, третье. И как свалится, носком ботинка по башке добавить, чтоб не встал. И сразу — ноги оттуда, чтоб менты не загребли…

— Злющий ты, Степаныч, — как-то сказал Виктор после такой тренировки, потирая припухший, ушибленный даже через шлем подбородок.

— А ты что, добрый? — окрысился было тренер. Но потом усмехнулся. — Что я, волчару по глазам не вижу? Ты овцу-то из себя не строй. Поди, самому по жизни не только бить людишек приходилось, но и что похуже.

Виктор нахмурился.

Порой казалось ему, что прошлое — это только плохой сон. И когда так казалось, легко на душе становилось. Не напоминали бы вот только, и жить, глядишь, проще б было…

Ан нет, напоминают. Видать, оставляет прошлое след. И след этот — не только воспоминания, о которых хотелось бы думать как о давнем сне…

— Да ладно, — миролюбиво хлопнул тогда Степаныч Виктора по плечу. — Твое прошлое — это только твое, мне до него дела нет. Просто насмотрелся я в свое время на всяких-разных… у которых планка, как у тебя, на одном гвозде держится.

По лицу Степаныча пробежала тень. Видать, и у него было свое прошлое, не для других, о котором вспоминать можно, конечно… Но лучше не стоит.

— Так вот, — продолжал Степаныч. — Ты ту планку лучше придерживай, чтоб бед не натворить. А если что — так лучше по старинке. Нос, челюсть, яйца. Или наоборот. И без злости, но от души, как будто не бьешь, а учишь уму-разуму. Как по мешку, короче.

«Без злости, но от души. Как по мешку. Сильно сказано!» — думал Виктор, молотя по кожаному снаряду, который теперь — ну не летал, конечно, сто кило как-никак, — но шевелился под ударами вполне ощутимо, жалобно поскрипывая цепью подвески…

Виктор проворно переоделся в тренировочный костюм с кроссовками и пулей вылетел из раздевалки. Не хватало еще от Степаныча втык получить за то, что «копаешься полчаса как клуша, будто в армии не служил».

Степаныч усугублять не стал, только бросил косой взгляд, а вслед за взглядом:

— Разминайся — и на жим лежа.

И отвернулся в сторону пыхтящего как паровоз мужика, приседающего в станке со штангой на плечах.

Виктор быстро провел суставную разминку, отжался от пола, по старой памяти потянул ноги на прямой и боковой удары, помахал конечностями туда-сюда, постучал слегка по мешку и направился к скамье для жимов лежа.

Видимо, до него на скамье упражнялся или сам Степаныч, или молодец ему под стать. Пыхтя и стараясь не сорвать спину, Виктор сбросил со штанги четыре двадцатипятикиллограммовых «блина» и залез под свою привычную разминочную «сороковку».

Штанга пошла легко, в удовольствие. Виктор набросил с каждой стороны грифа по десять кило и повторил процесс. Шестьдесят пошло тяжелее, но тоже терпимо.

Виктор вылез из под штанги, набросил еще двадцатку и поискал глазами, не освободился ли кто на тему подстраховать, чтоб штанга на грудь не грохнулась.

— Это ты чем здесь заняться собрался?

Виктор обернулся. Степаныч стоял сзади него, переводя взгляд прищуренных глаз со штанги на Виктора.

— С груди жать…

— Вот это?

Подняв брови, Степаныч кивнул на штангу.

— Ну да. Это ж мой рабочий вес.

— Был, — отрезал Степаныч. — Накидывай еще по десятке.

— Сотку блинами? Мне? Плюс гриф? Ты чего, Степаныч, смерти моей захотел?

— Накидывай, говорю! Я сам помогу снять штангу со стоек и подстрахую.

— Ладно, без проблем, — задумчиво пробормотал Виктор себе под нос, направляясь к стойке с «блинами». — Просто жить хочется. И вообще, мне в Японию скоро…

Виктор лег под штангу, взялся за гриф и прикинул, ровно ли лежат на нем ладони. Потом на выдохе вытолкнул снаряд вверх.

Ему показалось, что он поднял по меньшей мере тонну. На руки навалилась непомерная тяжесть.

— Давай вниз осторожно…

Голос Степаныча был где-то далеко, на краю сознания…

Штанга давила не только на руки. Она норовила разорвать легкие изнутри запертым в них воздухом, который только выдохни — и неподъемный снаряд непременно упадет, раздавив грудную клетку.

От обилия этого воздуха в груди перед глазами запрыгали цветные пятна.

— Дави!!!.. — сквозь завесу пятен донесся сверху рев Степаныча.

И тут в голове Виктора родился голос.

Тот самый, давно забытый, страшный и желанный одновременно…

Голос пришел издалека, из-за края вселенной, где он скрывался все это время. Руки сами делали что-то — Виктор фиксировал это краем сознания, — но эта фиксация лишь раздражала, так как все его существо стремительно заполнялось волшебным голосом, по сравнению с которым все остальное мироздание — лишь пыль, недостойная внимания…

Он начал растворяться в этой нереальной мелодии. Тело, зал, штанга — все стало зыбким, потеряло цвет и четкость контуров. В том мире, в который сейчас уходил Виктор, не было ни определенности, ни цвета, ни самого мира в том значении этого слова, в каком привыкли понимать его люди. Там был только голос — и Виктор, который сам и был этим голосом. И счастьем. Бесконечным, невообразимым счастьем, что в принципе было одно и то же.

Но чистота волшебного голоса была не идеальной. В нее вплетался другой звук — далекий, еле слышный, но достаточно громкий и грубый для того, чтобы испортить наслаждение полетом и ощущение растворения в красоте, недоступной пониманию смертных. Виктор невольно прислушался к этой чуждой гармонии ноте — и она вдруг стала стремительно нарастать, заглушая и сминая своим напором прекрасную мелодию…

Он открыл глаза — и невольно снова зажмурился.

Наверху ревел Степаныч:

— Клади!!! Клади штангу, мать твою!!!

Виктор ощутил свои руки. Но ощутил их как-то отстраненно, неестественно, как чувствует начинающий водитель автомобиля связь между баранкой и колесами.

Кости вибрировали, словно перетянутые струны, грозя вот-вот лопнуть от непомерного напряжения. А руки все еще сжимали гриф, который изо всех сил тянул на себя Степаныч, пытаясь положить его на стойки. Виктор увидел вздутые вены на предплечьях тренера и удивился немного — неужели этот бугай штангу из его ладоней вырвать не может?

Виктор попытался ему помочь — но руки не слушались. Им почему-то необходимо было жать-жать-жать штангу до тех пор, пока из них не полезут обломки лопнувших костей.

Это было странно.

Боли Виктор не чувствовал. Не чувствовал он и особого напряжения. Но тело работало само… по им самим заданной программе. И останавливаться не собиралось. Вот только Степаныч мешал…

«Да ну, ерунда какая-то, — пришла лениво-спокойная мысль. — Это ж мое тело. А ну-ка!»

Он представил, как руки кладут штангу на стойки, — и они немедленно повиновались. Вернее, попытались повиноваться.

Одновременно с лениво-спокойной мыслью вернулись и нормальные ощущения нормального человека. А вместе с ними и адекватное восприятие окружающей реальности.

Ощущение реальности нахлынуло резко, словно Виктор вынырнул из какого-то замедленного, зыбкого мира нечетких контуров в нашу привычную обыденность с запахами пота, ревом Степаныча и ватными руками, безвольно сгибающимися под тяжестью перегруженного снаряда.

А сверху свободно и беспрепятственно падала штанга.

«Вот и всё. Финиш».

Эта мысль тоже была ленивой и спокойной. Чего суетиться, когда он, финиш, уже практически настал? Как говорится, поздняк метаться…

Но, может, все же попробовать?

Невероятным усилием — откуда что взялось? — Виктор выбросил вверх и назад свои безжизненные руки.

— Аррр!!! — взревел сверху Степаныч.

Штанга грохнулась на стойки. А по обеим сторонам скамьи упали руки Виктора.

Вокруг скамьи кучковались все, кто был в зале. Они смотрели на Виктора глазами, полными… Страха? Изумления? В общем, не смотрят так на своих, пусть даже учудивших что-то невообразимое.

Так смотрят на чужих…

И тут пришла боль. Виктор застонал и скатился со скамьи на пол.

Боль разлилась по всей верхней половине туловища. Страшно ломило руки, грудь, плечи… Кровь колотилась в виски, в лоб, в глаза, кровь клокотала в горле, пузырясь на губах розовой пеной…

Степаныч устало присел на освободившуюся скамью.

— Гормон роста? — бросил он устало через плечо. — Или кокаин?

— Ч-чего-вввууумммвв? — взвыл-простонал Виктор.

— Чего кольнул-то? Или нюхнул? Скорую вызывать, чтоб кровь почистили?

— Н-не надо…

Боль стала притупляться. Но это не значило, что надо вставать с пола и расцеплять свои ладони, вцепившиеся в плечи. Виктор боялся, что та, острая, нереальная боль вернется. Но еще больше боялся он, что вместе с болью вернется голос…

— Все свободны, — чуть повысил голос Степаныч. — На сегодня хватит. Потренировались…

— Да-да, конечно, — засуетились застывшие в легком ступоре завсегдатаи качалки. — Мы это… мы ж понимаем… такое дело… — и поспешно направились к раздевалке, отчего-то пряча глаза.

— А здоров ты орать, — покачал головой Степаныч. — Жутко даже.

Он сидел на скамье. Сгорбившийся, седой человек, разом постаревший лет на двадцать. Виктор с пола видел его спину, бугрящуюся мышцами из-под майки-борцовки. Но сейчас эти мышцы казались какими-то вялыми, лишенными жизни, словно куча проколотых воздушных шариков с жалкими остатками воздуха внутри.

Виктор осторожно пошевелился. Вроде терпимо.

Он рискнул чуть расслабить пальцы. И это прошло удачно, если не считать того, что разогнуть их было все еще непросто. Кончики пальцев пробороздили по спортивному костюму на манер когтей полудохлого кондора и Виктор облегченно распластался на полу, буквально чувствуя, как стекает с его мышц в ковровое покрытие спортзала тягучая боль.

— Ничего такого не было, Степаныч, — сказал он. — Ни гормонов, ни кокаина. Просто плющит меня… иногда.

— Нехило же тебя плющит, — покачал головой Степаныч. — А я еще, дурак старый, «дави-жми».

— Ничего не попишешь, рабочий подход, — осторожно развел губы Виктор в попытке улыбнуться. Вроде и морда цела. Губы не прокушены, коронки во рту не катаются как шарики в погремушке — и на том спасибо.

Степаныч медленно развернулся в сторону Виктора и навис над ним, словно настоящий мифический Геракл над издыхающей гидрой.

— Смотрю, ты вроде как уже оклемался. Почти, — сказал он задумчиво. — Так вот, запомни на будущее. Нет в жизни ничего такого, ради чего стоит надрываться до последнего. Всегда что-то надо про запас оставлять. На всякий случай. Иначе или порвешься, или крышку снесет напрочь. Рабочий подход — он, конечно, до полного отказа, до кругов перед глазами, до боли нестерпимой. Но головой-то ты должен понимать, где тот подход во благо, ради своей цели, а где — дурь. Своя ли, чужая ли — без разницы. Во всяком деле своя стратегия должна быть.

— Да ты прям Сунь-Цзы, — сказал Виктор, по частям поднимаясь с пола.

— Кто я? — прищурился Степаныч.

— Сунь-Цзы. Стратег такой был в Древнем Китае. Книгу написал знаменитую. «Искусство войны».

Взгляд Степаныча немного смягчился.

— В Китае, говоришь… Дельная, значит, книга была, если из древности до нас дошла.

Виктор подошел к скамье и, слегка кривясь, опустился рядом со Степанычем. Еще не до конца отошедшие руки давали о себе знать.

— А я, наверно, в Японию уеду, — неожиданно для себя сказал Виктор. Вроде не собирался никому говорить, а вот на ж тебе…

Степаныч как бы даже и не особо удивился. Только спросил:

— Насовсем?

— Не знаю, — осторожно пожал плечами Виктор. — Вроде как на три года обещали. А там — как получится.

— Это, считай, насовсем, — сказал Степаныч. — Если и вернешься, то уже не наш будешь.

— Да ладно тебе, — слегка обиделся Виктор. — Как это не наш? Я ж свой, российский!

— Был бы свой — здесь бы остался. Хотя…

Степаныч вздохнул.

— Хотя — кто его знает. Может, в этом и есть твой самый что ни на есть рабочий подход. Ты ж, как я понимаю, не на курорт туда отдыхать едешь?

— Правильно понимаешь, тренер, — кивнул Виктор.

— А сюда типа попрощаться заехал.

Виктор снова кивнул.

— Ясно, — сказал Степаныч. — Ну что ж, в добрый час. Только смотри, не порвись там, в Японии. И крышу свою придерживай. Помни, что я тебе про стратегию говорил…

Перед тем как подрулить к своему дому, Виктор дал еще пару ностальгических кругов по городским улицам. Так сказать, прощался с юностью. А может, просто напоследок захотелось набраться дополнительных ощущений от относительно недавно сбывшейся мечты о собственном автомобиле… Кто его знает, когда еще придется посидеть за рулем своей машины…

Жил Виктор на прежнем месте, в той же квартире, оставшейся им с сестрой от родителей. Конечно, по идее, с появлением некоторой финансовой стабильности (до того, как она стала крайне нестабильной) стоило бы, наверно, продать непрезентабельную «двушку» в «хрущобе», чтобы, добавив некую сумму, приобрести что-то более просторное и презентабельное. Но, как говорят американцы, «home, sweet home».[7] To есть не хотелось почему-то продавать с детства знакомые и родные стены, которые еще помнили погибших родителей Виктора.

Потому и оставил он все как есть, лишь несколько облагородив интерьер посредством смены полов, обоев, сантехники, установки дверей — железной входной и сосновых межкомнатных, выдиранием старых сгнивших окон и вставкой модерновых английских стеклопакетов, а также приобретением видеоаудиоаппаратуры…

Словом, забабахал Виктор во времена оные серьезный и полноценный евроремонт квартиры в пятиэтажной «хрущобе» на зависть соседям, которые даже афроремонт себе позволить не могли. На эту тему у некоторых местных старушек, сидящих на лавочках у подъездов, порой проскальзывала идея, что, мол, рехнулся владелец продуктового магазина от нежданно свалившегося благосостояния, вот и чудит не по-детски. Так, может, не завидовать, а пожалеть его надо? Когда Бог кого наказать хочет, того он, как известно, или шизофренией наградит, или белой горячкой — что на Руси случается намного чаще шизофрении. Или же вот, пожалуйста, пример — болезнью редкой и науке неизвестной. Кто ж в здравом рассудке будет в древнем доме, который разве что на снос годится, такие ремонты закатывать?

Но Виктору на мнение соседей было наплевать. Единственное неудобство — на пятый этаж каждый день пешком топать да мусор таскать до помойки. Так это понимающему человеку только в радость — лишняя тренировка.

На дворе была уже ночь, когда Виктор припарковал внедорожник у своего подъезда. Заглушил двигатель, посидел с полминуты на месте, провел ладонью по торпеде… Потом вздохнул и вышел из машины. Но, прежде чем захлопнуть дверцу, посмотрел по сторонам, нагнулся, порылся под водительским сиденьем, вытащил продолговатый предмет и засунул его за пазуху.

Автомобиль вякнул сигнализацией. Виктор вошел в подъезд. Коротко звякнули ключи, упав на дно почтового ящика.

Перепрыгивая через ступеньку, Виктор привычно взлетел на пятый этаж и, проверив дыхание — ничего, даже не задохнулся, есть еще порох и все, что к нему прилагается! — хитрым ключом отпер замок железного монстра, с большими трудностями привезенного из Москвы. Того самого, которого, как утверждала навязчивая реклама, свалить намного тяжелее, чем Тайсона. Хотя какой ненормальный, будь он даже сам Льюис, будет молотить кулаками в стальную дверь?

Виктор потянул на себя тяжелую конструкцию, шагнув в темноту коридора, прикрыл ее за собой и стал шарить по стене, нащупывая выключатель…

И вдруг замер с поднятой рукой.

После памятных событий без малого годичной давности у него начали обостряться все пять чувств. Он стал различать запах сигаретного дыма у себя в офисе на втором этаже магазина в то время, когда кто-то портил себе здоровье внизу у дверей. И порой одновременно при этом мог слышать, как перемывают ему косточки две закурившие продавщицы. Причем объяснить эти моменты биографии конструктивными особенностями магазина было затруднительно — свой продуктовый рай Виктор строил на совесть и основательно. К тому же, например, в лучшем ресторане города он по вкусу стал отличать свежую осетрину от вчерашней размороженной. Или в абсолютной ночной темноте во время бурных ласк с очередной пассией Виктор порой замечал ее скучающий взгляд, тщательно скрываемый при свете дня… И, невольно морщась от брезгливости, осязал подушечками пальцев поры ее кожи и выступившую из них скользкую мешанину из жира и пота. И, если честно, ну их на фиг такие дары природы! Жил бы без них дальше и жил, как все нормальные люди. А то не жизнь, а сплошные неудобства на фоне феноменальных особенностей организма.

— Чуешь? — спросила темнота. И добавила после паузы: — Чем пахнет?

— Чую, — вздохнул Виктор. — Пахнет тобой, духами и проблемами.

И включил свет.

— Это хорошо, Витёк, что чуешь, — кивнула Александра. — Цудзигири не прошло даром. Хотя Стаса жалко. Иногда.

Она валялась на кровати. На ней был черный джинсовый костюм и сапоги того же цвета, снабженные острыми стальными каблуками.

— Да, прикольный был чувак, — согласился Виктор, снимая куртку и пристраивая ее на вешалку вместе с короткой железной дубинкой, замаскированной под сложенный зонтик. — Когда людей не мочил. А мочил он их, по ходу, практически всегда. Не своими руками, так чужими. К тому же, помнится, с некоторых пор ты меня уважаешь настолько, что из Витька я переименован в Виктора.

— Понятно, — усмехнулась Александра. — Как было отмечено ранее, после цудзигири вместе с финансовым подъемом у нас наблюдается подъем здоровой иронии и интеллекта. И самоосознания себя именно Виктором, а не Витьком.

— А у тебя, я смотрю, наблюдается резкий спад хороших манер, — сказал Виктор. — Чего в сапожищах на кровать залезла?

— Так сцена моего неожиданного появления эффектнее смотрится, — зевнула Александра. — Не нуди, Виктор, не разочаровывай прекрасную даму. Лучше окажи ей достойный прием. Мы ведь полгода не виделись, мррр? Мог бы уж быть полюбезнее.

— И говоришь ты в той же манере, как и он, — проворчал Виктор, развязывая шнурки ботинок. — Стас помер, но дело его живет. Говори, с чем пожаловала?

— Соскучилась. Устраивает тебя такой вариант?

— Брешешь, — сказал Виктор, разгибаясь и втягивая в себя воздух. После странного происшествия в качалке грудь еще заметно болела. — На хрена фирму мне развалили?

Александра скривилась.

— Как был деревней, так и остался, — констатировала она. — И никаким цудзигири это не лечится. Что прикажешь с тобой делать, если по-русски не понимаешь? Позвонил бы людям по-хорошему — и договорились бы по-хорошему. А так… Скажи спасибо, что башку тебе не развалили.

— Я в твоих диагнозах не нуждаюсь, — окрысился Виктор. — «Деревня»… Тоже мне, городская нашлась. Говори, чего надо, — и проваливай.

Неожиданно в глазах Александры мелькнул интерес. Ее и без того огромные кошачьи глазищи стали еще больше.

— Хмммяу… — пробормотала-промурлыкала она. — Так еще со мной никто не разговаривал. Не боишься?

— Чего? — устало спросил Виктор, подходя к кровати. — Что сейчас ты мне кишки своими каблуками протыкать начнешь?

— Возможны варианты, — полумявом-полушепотом произнесла Александра.

— Это понятно, — кивнул Виктор. — Например, ногтем по шее.

— Ты думаешь, мужиков я могу только убивать?

Ее глаза затягивали в свою бездонную глубину. Виктор почувствовал это всеми частями своего тела. Особенно ретиво отозвалась та часть, которая — как утверждает народная мудрость — часто заменяет мужчине мозги.

— Да как-то сомневаюсь я, что они тебя трахают, — в некотором смятении пробормотал Виктор, невольно отодвигаясь от медленно приближающейся Александры.

— Пра-а-авильно сомн-н-неваешься…

Сейчас она напоминала Багиру из «Маугли», крадущуюся к зазевавшемуся бандерлогу.

— Пра-а-авильно… Это я их трахаю!

Молниеносным движением она схватила Виктора за грудки и с неженской силой рванула его на себя. От неожиданности Виктор потерял равновесие, но в этот момент та же сила резко повернула его на сто восемьдесят градусов.

Он упал на кровать. Во все стороны полетели пуговицы его рубашки. А еще через мгновение он понял, что его ремень и брюки чудесным образом расстегиваются без какого-либо участия с его стороны.

По правде говоря, Виктор не особо сопротивлялся. Да и какой мужик в своем уме откажется от секс-атаки воплощенной во плоти и крови как минимум двоюродной сестры Анджелины Джоли? Правильно, никакой. Только Виктор не удержался и все-таки пробормотал про себя:

— Надо же, первый раз в жизни ниндзю трахать буду.

Александра замерла на секунду, потом резким рывком рванула вниз молнию на брюках, над которой до этого трудилась довольно нежно, слегка прищемив при этом хозяину ширинки вышеописанную часть тела.

Виктор дернулся было от неожиданности… но вскочить с кровати ему не дали. Каким-то образом уже освободившаяся от джинсов Александра сильно толкнула его в и без того ноющую грудь.

Виктор задохнулся от боли и снова упал на кровать. Александра одним текучим движением уселась на него сверху и, усмехнувшись, сказала:

— Ты, похоже, не расслышал, Виктор. Это не вы — меня. Это — я — вас — трахаю!

Одновременно с этими словами она начала двигаться.

Если и были у Виктора какие-то возражения по этому поводу, то они разом куда-то подевались. Потому как то, что сейчас делала с ним Александра, было жалким подобием тех ощущений, что он испытывал прежде со всеми своими бывшими женщинами.

Это был не секс. Это была изощренная, сладкая пытка.

Он уже почти доходил до кульминации — но его резко возвращали на землю, не давая действию логически завершиться. Это мог быть укол ногтем — странно приятный, но отвлекающий от основного процесса, служивший началом новой, другой волны наслаждения. Или невнятный шепот на ухо. Или надавливание подушечкой пальца на какую-то точку, от которой по телу во все стороны растекались сладкие текучие волны.

Ее пальцы и ногти как на музыкальном инструменте играли на теле Виктора, возбуждая неизвестные ему до этого эрогенные зоны. Это было что-то вроде массажа, и трудно было сказать, чего больше хотелось ему — чтобы скорее возобновилось периодически прерываемое движение ее тела либо чтобы продолжался этот, мягко говоря, необычный массаж, от которого все тело пело от наслаждения.

Она сбросила джинсовку.

Под джинсовкой больше ничего не было…

В сладком тумане видел Виктор, как движется каждая мышца ее великолепного, тренированного тела, — и чувствовал, как работают не менее хорошо тренированные мышцы внутри него. Она умело чередовала массаж и волнообразные движения бедер — и от этого чередования Виктор почувствовал, что еще немного — и он может сойти с ума. Мука — и душевная, и уже физическая — от того, что его молодой, здоровый организм не может завершить естественный природный процесс, смешалась с нестерпимыми волнами неземного удовольствия. И терпеть этот сладостный и одновременно чудовищный контраст дальше было невыносимо. Как невыносимо было от него отказаться. Разум Виктора неумолимо приближался к грани, которая отделяет человека от сумасшествия… когда Александра, одновременно нажав пальцами на какие-то одной ей известные места на животе Виктора, резко свела бедра.

Это был даже не гейзер. Это было извержение вулкана. Виктору показалось, что одновременно с тем, что положено, из него выплеснулись все его внутренности.

За секунду до завершения процесса Александра соскользнула с Виктора и сейчас с усмешкой наблюдала, как трепещет его тело, освободившееся от пытки основным инстинктом.

— Что это было? — простонал Виктор, когда его нижняя часть тела перестала содрогаться в конвульсиях.

— Одна из граней искусства куноити, — хмыкнула Александра. — Так можно дарить сказочное наслаждение любимому человеку. Или можно свести с ума правителя, для того чтобы самой управлять и им, и страной… А можно и убить…

— Убить?

Сейчас Виктор начал помаленьку осознавать, что она, пожалуй, была недалека от истины. Если бы ему до этого сказали, что можно затрахать насмерть молодого здорового мужика, он бы, пожалуй, рассмеялся. Но сейчас…

— Ага, — кивнула Александра. — Отказывают или мозг, или сердце. Так что в Японии выбирай, с кем в койке будешь барахтаться.

Виктор отрешенно глядел в потолок.

— Слушай, — сказал он. — А тогда, помнишь, в подвале. Когда ты в меня из автомата целилась. Ты действительно собиралась меня… ну… того…

Александра рассмеялась.

— Как там говорил твой закадычный друг Афанасий? «Стрелять в человека, с которым пил, всегда тяжело». Вот и исходи из этого.

— Афанасий тогда в меня не выстрелил, — медленно сказал Виктор. — Хотя мог… Слушай, а на кой я вам вообще сдался? Опыты на мне проводить будете?

— Это не мне решать, — ответила Александра. — Вот приедешь — и там расспрашивай, кто, да что, да зачем. А я — в душ.

Она слезла с кровати.

— Слушай, а что ты там тогда говорила насчет того, что потом придется типа киллером на вас работать? — сказал Виктор ей в спину. — Это серьезно?

— Так тебе ж не привыкать, — бросила Александра не оборачиваясь. — И на будущее, чтоб совесть свою успокоить, думай о том, что мочишь только очень нехороших людей. Сам уже понимать должен — кто ж хороших-то убивать будет? Кому они нужны, хорошие?

Она шла по коридору к ванной, а Виктор из комнаты смотрел на ее совершенную спину, ягодицы, ноги и думал, рискнет ли он еще раз лечь в постель с этой женщиной?

За Александрой закрылась дверь ванной. Послышался звон водяных струй, разбивающихся о ее бронзовое тело.

— Да ну! — сказал Виктор, откидываясь на подушку и вновь втыкая взгляд в потолок. — Лучше уж наших Машек трахать. По крайней мере будешь знать, что тебя потрахом не завалят и дауном не сделают. Или не пристрелят ненароком.

Дверь ванной комнаты была дубовой и, как следствие этого, абсолютно непрозрачной. К тому же Виктор смотрел в идеально белый после евроремонта потолок, изуродованный дурацкой лепниной. И на фига дизайнера приглашал? Руки бы оторвать тому дизайнеру. По самые ноги.

Он криво усмехнулся. Сам себя не обманешь и мыслями о мести идеологическому отцу потолочных наворотов от насущного не отвлечешь. Перед глазами навязчиво маячило загорелое тело Александры в облаке микроскопических осколков водяных капель, разбивающихся об ее упругую кожу.

— Одним словом, брешешь ты, Виктор, — констатировал кандидат в ниндзя. — Сам себе брешешь…

Она вышла из ванной и, нимало не стесняясь ни своей наготы, ни взглядов Виктора, который все же предпочел созерцание потолка более приятному для глаз зрелищу, словно по подиуму прошла по коридору и царственным жестом кивнула Виктору на открытую дверь ванной.

— Твоя очередь.

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа, — горестно промолвил Виктор, сползая с кровати и направляясь в ванную.

— Давно бы так, — сказали за спиной. — Глядишь, и магазин бы за тобой остался.

— Ну не сука?.. — простонал Виктор, скрываясь за дверью…

Единственное полотенце после Александры было мокрым. Потому из душа Виктор вылез слегка сырым с прической, наспех облагороженной растопыренной пятерней.

Александра сидела на кровати в позе лотоса, полностью одетая и в сапогах. Перед ней лежала Викторова катана.

— Нравится? — усмехнулся Виктор.

— Нравится, — вздохнула Александра. — Всегда нравилась. Как такое может не нравиться? А ты его на крюк в стене подвесил. Что, подставку не мог заказать, варвар?

Меч, наполовину извлеченный из ножен, был действительно прекрасен. Лунный свет, падая из окна, ласкал клинок, а тот причудливо переливался, словно вбирая в себя лучи мертвого светила… и сам становясь этими лучами, заключенными в прозрачную оболочку из металла старинной ковки.

— Подставку… Ага. Под самурайский меч. Заказать. Дяде Коле-алкоголику. И объяснить: «Я, дядь Коль, хочу катанакакэ заказать». Он мне тоже объяснит, что первую часть слова на знает, зато вторую сделает лично для меня прям сейчас и бесплатно.

Виктор подошел к кровати. Шутить расхотелось.

— Иногда этот клинок кажется мне живым, — признался он.

— Он и есть живой, — слегка дрогнувшим голосом сказала Александра. — В нем больше жизни, чем в нас с тобой. Меч такой силы забирает себе души всех, кого он убил. И если в том, кто им владеет, недостаточно личной силы, то скоро эта катана будет владеть своим господином. Предварительно забрав себе его душу. Или уничтожив ее, если эта душа ни на что не годится. В древности японцы называли такие мечи «жадными до крови» и убивали их вместе с Мастерами, изготовившими настолько ужасное абсолютное оружие.[8]

— Жути нагоняешь ближе к ночи? — усмехнулся Виктор. Но в его словах не было уверенности. — Хотя… Знаешь, иногда мне самому что-то такое кажется. Ну, типа, что он живой и всё такое.

— Правильно кажется, — кивнула Александра. — Одно не пойму — у таких мечей, как и у людей, есть своя карма. И с каким же это вывертом повернулось Колесо Великого Предела, что Путь такого меча пересекся с хммм… тропинкой периферийного цунэбито?[9]

Виктор задумчиво посмотрел на Александру. Что такое «цунэбито» он не знал, но по оттенку голоса Александры понял, что что-то весьма для него нелестное.

— Интересно, — сказал он. — Ты для того со мной трахнулась, чтобы узнать, что во мне такого особенного?

— Не знаю, — пожала плечами Александра, не отрывая завороженного взгляда от клинка. — Американцы называют это «мейк лав». Делать любовь. Иначе говоря, захотелось, и все.

— Не знаю, как в Штатах, а в наших детских садах так бывает, — сказал Виктор. — И в школе, в младших классах. Когда пацан нравится, то девчонка его по-всякому оскорбляет и норовит унизить. Чтобы внимание к себе привлечь.

— Ага, — кивнула Александра. — Твой случай. Ты мне безумно нравишься, и я не знаю, как привлечь к себе твое внимание… Все, не могу больше!

Она с силой вогнала катану в ножны.

— В себя затягивает… Короче, ненаглядный ты мой.

Она свесилась с кровати и, достав из-за ее спинки длинную кожаную сумку, бросила ее Виктору.

— Держи. Это твое.

— Что это? — удивился Виктор.

— Говорю же, твое имущество. Открывай. Только осторожно.

— Чего опять подстроили? — мрачно спросил Виктор, с некоторой опаской развязывая туго затянутые шнурки. — Не могли в сумку молнию вшить?

Александра покачала головой, но ничего не ответила. Мол, безнадежен пассажир, и могила его не исправит. Только крематорий.

Виктор наконец развязал шнурки и вытащил наружу сверток плотной материи, перевязанный черным шнуром. Он положил сверток на кровать, развязал шнур, развернул материю…

Это был еще один меч.

На этом мече, в отличие от изукрашенной богатой отделкой катаны, не было ни узоров, ни камней, ни даже намека на какие-либо украшения. Вряд ли можно было назвать украшением едва заметную цепочку иероглифов, вдавленных в поверхность ножен и почти неразличимую на общем фоне. И отделка, и сами ножны, и оплетка рукояти меча были цвета абсолютной, непроглядной ночи. Под оплеткой угадывался крашенный в тот же цвет слой пупырчатой кожи ската.

В целом меч не производил впечатления дорогой вещи. Даже лак на ножнах, выполненных из твердого материала, похожего на дерево, был невыразительно-тусклым. Свет словно тонул в этом мече, словно тот был сработан из куска космической черной дыры.

— Ниндзя-то, — прошептала Александра. — Меч ниндзя. Брат твоей катаны.

— В смысле? — переспросил Виктор, не в силах отвести взгляда от нового меча.

Он чувствовал.

Он научился чувствовать это после многих ночей, проведенных в одной комнате с катаной. В новом мече таилась та же магия, что и в катане, доставшейся Виктору после смерти Стаса. Магия давно ушедших в прошлое битв, стонов умирающих врагов и, возможно, неслышные стенания их душ, по словам Александры навечно заключенных в металлическую плоть их клинков.

Короткий меч тоже был убийцей, таким же «жадным до крови», как и его брат.

— Их сработала рука одного Мастера, Сигэтаки из Эдо. А потом он убил своего создателя.

Александра погладила катану, лежащую у нее на коленях.

— Этот вакидзаси, — она кивнула на черный меч, размерами больше похожий на очень длинный кинжал, — лежал в багажнике машины, на которой Стас приехал в «Пагоду» в тот день… что стал для него последним.

По ее лицу пронеслась едва заметная тень, но ее речь осталась такой же твердой и размеренной.

— Когда клуб обрушился, кусок крыши спланировал на машину и превратил ее в лепешку. Ножны и рукоять меча размололо в щепки. Но клинок не пострадал, хотя был чуть ли не кольцом завернут вокруг бетонного блока, который грохнулся на него с высоты в пять этажей. Такие мечи не ломаются. В отличие от людей… Не трожь! — крикнула она.

Потянувшийся было к мечу Виктор застыл на месте.

Александра бережно положила катану на кровать и взяла в руки черный меч.

— Современный Мастер якудзы из знаменитого клана Ёсимунэ сделал из древнего вакидзаси меч ниндзя. От старого меча здесь только клинок. Остальное — современные технологии на базе современного ниндзюцу. И пока историки спорят, были у ниндзя в Средние века специальные мечи или не были…

Клинок с еле слышным шипением покинул ножны. Он тоже был непроницаемо черным. Современный Мастер покрыл древнее оружие светопоглощающим напылением, под которым угадывалась искусная гравировка — знакомый дракон, сжимающий в лапе драгоценную жемчужину. И какая-то надпись.

— …у тебя, Витя, будет самое совершенное в мире оружие, — шепотом закончила фразу Александра.

Она откровенно любовалась мечом, осторожно поворачивая его и так и эдак в потоке лунного света. Клинок, прямой, словно грань черного бриллианта, почему-то вызывал ассоциации с дремлющей до поры до времени акулой.

«Интересно, она когда-нибудь такими глазами на мужика глядела, — отчего-то неприязненно подумал Виктор. — Маньячка чертова. Тоже мне, мейк лав потому, что захотелось».

— И за что же мне такая милость? — язвительно осведомился он. — И катану оставили, и ниндзячий меч подогнали за здорово живешь…

— Это закон якудзы, — сказала Александра, продолжая восхищенно рассматривать меч. — Если один член Организации убивает другого, который вызвал его на смертельный поединок, то все его имущество переходит к победителю.

— А если наоборот?

— А если наоборот…

Александра с благоговением вложила черный меч в ножны и, положив его на кровать строго параллельно катане, наконец-то удостоила Виктора взглядом.

— …то победитель предстает перед судом якудзы и объясняет, с какой это радости он причинил ущерб Организации, убив ее члена. Еще вопросы будут?

— Ага, — сказал Виктор. — Что там на мече написано?

— «Отнимая жизнь у противника, помни — это не самое ценное, что ты можешь у него отнять», — перевела Александра.

Виктор призадумался, повертел фразу и так и эдак… Ни черта не понятно. Что может быть ценнее жизни? В общем, очередной восточный замут, не стоящий того, чтобы ломать об него голову.

— Это все, чем владел Стас? — кивнул Виктор на мечи. — Помнится, кто-то когда-то говорил что-то насчет того, что у Стаса в Японии свой ресторан и отель с видом на Тихий океан…

Александра прищурилась.

— Да… Ты ушлый стал, как я погляжу. Барыжные дела на пользу пошли. Только губу закатай обратно. Все остальное принадлежит Организации.

— Ясно.

Пара мечей притягивала взгляд.

— Посмотреть-то можно?

— Посмотри, — хмыкнула Александра. — Только не покалечься, надежда якудзы.

Она вновь взяла черный меч и протянула его Виктору.

— За ножны берись. Предупреждаю — за рукоятку хватать осторожно. Нажимаешь на мэнуки справа — из рукояти вылетает штырь со стальной двадцатиметровой проволокой, за счет которой вторым нажатием возвращается обратно. Каждое нажатие на мэнуки слева — бесшумный выстрел со стороны клинка сквозь отверстия в цубе. Отверстий два, стало быть, и выстрелов всего два. Потом — довольно сложная перезарядка, но ты освоишься, я в тебя верю. И пули, и штырь пробивают двухмиллиметровую титановую пластину, накрытую сверху бронежилетом пятого уровня защиты.[10] Ножны со снятым кодзири, помимо основного назначения — трубка для дыхания. Они же — духовое ружье. Ближе к рукояти в них спрятаны два многоцелевых кинжала. Кинжалы вставляешь в отверстия ножен с обеих сторон — получаешь двустороннее копье. Это основное. Запомнил?

— Погоди, погоди. А цуба — это…

— Гарда меча. Кодзири — наконечник ножен. Мэнуки — кнопки на рукояти в виде эмблемы школы. Мог бы уж догадаться по тексту.

Виктор, не обращая внимания на ее язвительный тон, осторожно провел пальцем по выдавленным на ножнах иероглифам.

— А это что?

— Отрывок из стихотворения великого ниндзя двенадцатого века Исэ Сабуро, сподвижника не менее великого полководца Ёсицуне Минамото. «Того, кто встанет на пути синоби, не защитят ками и будды». А на другой стороне — девиз гэндзицу-рю, самой древней школы ниндзюцу. «Уважение к противнику — это Путь к совершенству. Освобождение его духа от оков несовершенного тела есть благодарность за возможность опробовать на нем свой удар».

— Сильно! — восхитился Виктор, доставая меч из ножен. — Силен ваш Мастер, крутой девиз нарыл. А как перевести гэндзицу-рю?

— Дословно, пожалуй, школа реального результата. Но европейцу, вероятно, будет ближе что-то типа «реальный уличный бой» или «искусство гарантированной победы». Устраивает?

— А почему гарантированной?

Александра возвела глаза к потолку, типа «достал ты, парень, своими тупыми расспросами», но все же ответила:

— Потому что, когда ниндзя школы гэндзицу-рю брался за заказ, можно было считать, что результат гарантирован. Мастер Ёсимунэ, воссоздавая отделку меча, решил сделать ее в стиле этой древней школы.

— А та пачка ваших ниндзей, что на гранате подорвалась, была той школы… как ее? Гэндзицу-рю? — ехидно поинтересовался Виктор.

— Они были учениками и погибли, выполняя свой долг, — отрезала Александра. — А искусство гарантированной победы — это, скорее всего, легенда. Хотя говорят, что этой школой до сих пор владеет самурайский клан Сагара. Это об адептах гэндзицу-рю сказано: «Они приходят из пустоты и уходят в пустоту, не оставляя следов».

— В смысле «в пустоту из пустоты»?

Александра усмехнулась.

— Говорят, в Средние века ниндзя умели перемещаться в сфере второго внимания — мире, который не видят обычные люди.

Виктор хмыкнул.

— Понятно. Сказки для взрослых дядюшки Кастанеды. Я тут полистал на досуге — такое только по обкурке читать можно. Кстати, просто ради любопытства — а чем те Сагара занимались, владея такой школой и такими способностями?

— Восстанавливали равновесие, — коротко ответила Александра. — Все, Витя, хорош трепаться. То, что мне было поручено, я сделала, а сейчас твое приятное общество начинает меня тяготить. Ба-ай.

Она встала с кровати и направилась к двери. Ее каблуки оставляли в дубовом паркете маленькие дырочки.

— Пока, — несколько растерянно сказал Виктор ей вслед.

Странная тёлка… Только что трахались как сумасшедшие — и вдруг «Ба-ай!», как будто ничего не было…

— А мне-то что делать? — вырвалось у него.

— Собирайся, — бросила через плечо Александра. — Завтра в восемь утра за тобой приедут.

Дверь мягко хлопнула об косяк.

Виктор остался сидеть на кровати с мечом в руках, тупо глядя на прямоугольник входной двери.

— Не, реально — все бабы — су…

Глубокомысленный вывод был прерван резким «шшуххх»!

— Ох ты, ёпт!!!..

Виктор аж подпрыгнул на кровати. Вероятно, он сам не заметил, как рукой нажал на одну из «кнопок» на рукоятке меча. Металлическое навершие рукояти отлетело в сторону, отдачей меч вырвало из руки, и тончайший стальной трос пропорол кожу между большим и указательным пальцами. Кровь хлынула нешуточно.

— От ведь, япона мама! — простонал Виктор, бросаясь на кухню за йодом и бинтами.

И то и другое нашлось в избытке. Спасибо соседу Севе Франкенштейну, натаскал с работы всякой медицинской дребедени, включая полный набор хирургических инструментов. При этом мотивировал он свои противозаконные действия просто: «А чо? Все равно по два месяца зарплату не платят. Хоть хорошему человеку помогу».

Остановив кровь и кое-как намотав на руку бинт, Виктор направился обратно в спальню.

— Вот ведь, блин!

Он чуть не напоролся голой грудью на почти невидимую струну, протянутую через всю комнату. Неизвестно, каким новым порезом могло бы закончиться подобное столкновение, — трос был настолько тонким, что даже при слабом натяжении вполне мог просечь и кожу, и мышцы.

— И на хрена мне такие подарочки? — с возрастающим раздражением произнес Виктор. Потом проследил взглядом направление уходящей в сумрак коридора струны…

— Ну ни фига себе!

Он подошел к входной двери. В трехмиллиметровой стальной пластине, намертво всаженный в нее до середины, торчал ребристый штырь из неизвестного металла.

— И что прикажешь теперь с тобой делать? — задумчиво спросил Виктор. — Дверь за две штуки баксов автогеном взрезать?

Штырь собеседником оказался неважным.

Виктор помедитировал на него с полминуты, потом плюнул и совсем уже собрался было идти спать, оставив это дело на совести тех, кто должен был приехать за ним «завтра в восемь утра», как неожиданно в голову ему пришла одна мысль.

Он вернулся к кровати и осторожно взял в руки донельзя функциональный… как его там по-японски? Ниндзя-то?

Две черные «кнопки», которые Александра назвала мэнуки, находились под оплеткой рукояти. Одна из них была выполнена в форме знакомого дракона, сжимающего в лапе круглую жемчужину. Другая — в виде эмблемы. Черный знак инь-ян, пробитый прямым японским мечом.

Виктор закусил губу.

Воспоминания были слишком свежими. И слишком много сил он приложил для того, чтобы забить их как можно глубже, в самые далекие уголки памяти. И как можно реже доставать их оттуда. Потому что избавиться от них, похоже, было делом безнадежным.

— Значит, гэндзицу-рю, говоришь… Эмблема древней Школы. Понятно…

Он зажмурился и тряхнул головой. Да, точно, один в один.

Такие же символы он видел на теле Стаса.

Гэндзицу-рю.

Самая древняя Школа ниндзя…

Интересно, выпендривался Стас, делая себе наколку в виде символа утраченной Школы, или же она появилась на его теле неслучайно? Н-да… Вопросы, вопросы — и ни единого намека на ответ.

— А ты ожидал чего-то другого? — горько усмехнулся Виктор. — В то же болото, Витя. В то самое болото завтра с утра — шагом марш!

Он легонько провел подушечкой большого пальца по дракону на рукояти меча, но, памятуя недавний опыт, нажимать не стал.

— Выстрелы, говоришь? Хорошо, Саша, верю на слово.

Виктор осторожно дотронулся до троса, уходящего в темноту.

— Вот все-таки Сашенька сука, — задумчиво произнес он. — Типа, на тебе, любимый, мину, разбирай, осваивай… Японская якудза-то, может, и не против заполучить секрет полной отмороженности. Но при этом, если я ненароком проткну себя этой хреновиной, завтра в восемь утра никто под дверью в истерике биться не будет.

Штырь по прежнему торчал во входной двери. Виктор изо всех сил ухватился за рукоять двумя руками и нажал на вторую «кнопку».

Его с чудовищной силой дернуло вперед и протащило с метр по полу, но он ценой огромного усилия все же смог устоять и не воткнуться носом в паркет.

С противным скрежетом вылетел из двери ребристый штырь, и будто кузнечным молотом ударило в рукоять меча…

Ниндзя-то вылетел из рук Виктора, словно он держал в руках реактивный снаряд.

Виктор обернулся.

Всаженный в стену на треть клинок вибрировал как натянутая струна. Сверху что-то затрещало, посыпалось, и с потолка на пол рухнул солидный кусок лепнины.

— Вы что там, совсем охренели!

Голос за стенкой был полон неподдельного гнева.

— Полпервого ночи! Людям завтра на работу вставать!

— Да, да, — тихо сказал Виктор стене. — Нам тоже завтра вставать. Вернее, уже сегодня.

Он подошел к стене и взялся за рукоять меча. Стараясь не дотрагиваться до фигурных кнопок, потянул…

Не тут-то было!

Клинок засел в стене намертво.

Виктор набрал в грудь воздуха, уперся ногой в стену и рванул со всей дури.

Меч вылетел из стены. Вместе с мечом с потолка рухнул на пол еще один кусок лепнины, побольше.

— Ах ты, сука! — взорвался голос за стеной. — Ты что, издеваешься?! Да я щас вычислю, где ты живешь, возьму биту и так тебя отхерачу!..

— Возьми, — пожал плечами Виктор, глядя на черный меч в своих руках. — Заходи. Только ночную вазу с собой прихвати. А то мало ли что. За три года вся квартира дерьмом провоняет.

— Да я тебе!.. Да ты мне!..

Вопли за стеной стали глуше, смешавшись с женским щебетанием. Видимо, воинственного соседа принялась успокаивать его менее воинственная половина.

— Так то оно лучше, — сказал Виктор. — Только вот…

Он присел на кровать.

— Не может быть, чтоб такие штуки — и не фиксировались. Как же тогда мечом-то махаться, если оно в любой момент стрельнуть может тебе же в морду?

После непродолжительного исследования оказалось, что проткнутый мечом маленький черный инь-ян поворачивается на сто восемьдесят градусов и в повернутом положении рукоять остается просто рукоятью без тенденции выстрелить хозяину в живот ребристым штырем.

Дракон тоже легко поворачивался.

Потом Виктор нашел отлетевшее при выстреле навершие рукояти. Металлический колпак с легким щелчком встал на свое место — конструкторы предусмотрели, что у хозяина меча может не оказаться доли секунды для того, чтобы его снять.

— Гении, — вздохнул Виктор. — Только до веревочки не додумались, чтоб его после выстрела не искать.

Он подошел к окну и распахнул створки.

За окном в ночном небе мягко светила луна.

Виктор направил черное лезвие в макушку ночного светила, прищурился и нажал на дракона.

Выстрела не последовало.

— И на том спасибо, — сказал Виктор мечу. — Типа, начерно познакомились.

Он закрыл окно, подошел к кровати — и только сейчас почувствовал, как же он устал. За стеной еще раздавалось едва слышное бурчание соседа.

— Спокойной ночи, — кивнул Виктор стене. — И тебе приятных снов, — добавил он, обращаясь к мечу. — Надеюсь, что по ночам ты не ползаешь по комнате, не ловишь мышей и не кусаешь спящего хозяина за пятки.

Птица была назойливой и щебетала не умолкая.

Он взял палку, подкрался в дереву… Беззаботная трель птицы раздавалась прямо над головой. Над ней же была лысая ветка без листвы — но птицы на ней не было. Была трель, была ветка…

В недоумении он остановился, после чего от досады со всей дури шарахнул палкой по пустой ветке, взвыл от боли и… проснулся.

Он так и заснул на кровати, не выпуская из руки рукоять меча, который во сне стал палкой. Рукой он саданул по спинке кровати. А птицей был дверной звонок, который какой-то гад нажал и не отпускал, а тот заливался соловьиной трелью. Скорее всего, невидимый гад жал на звонок уже давно, потому что в электрических кишочках нехитрого прибора уже что-то начало заметно хрипеть.

Виктор отпустил меч и стал усиленно тереть глаза. Глаза разлипаться не хотели. И вообще, очень хотелось послать всё к чертовой матери, снова завалиться на кровать, накрыться подушкой — и пропади пропадом этот простуженный соловей вместе с гадом, который…

— Чтоб ты сдох! — с душой сказал Виктор и встал с кровати. — Достал, падла!

В воображении нарисовался вчерашний сосед из-за стенки, в семейных трусах и с обещанной битой.

— Ладно, — сказал Виктор, закипая. — Щас разберемся.

Он направился к двери. Звонок мгновенно перестал щебетать. Воображаемый сосед, устрашившись Викторова гнева, бросил свою биту и припустил по лестнице. Виктор усмехнулся, не заглядывая в глазок, повернул бобышку замка и резко распахнул дверь.

За дверью стоял японец.

То, что это японец, Виктор понял сразу. Сонная муть рассеялась, и как-то разом всплыло в памяти все, что было вчера. И не мог, по определению, невысокий человек со скуластым лицом и раскосыми глазами быть таджикским гастарбайтером или новым дворником туркменской национальности. Притом что ни те ни другие не носят дорогих антрацитовых костюмов. Да и потом, согласитесь, что, ежели в вашей квартире вдруг завелась пара старинных японских мечей, нет ничего удивительного в том, что однажды к вам в дверь позвонит настоящий японец.

Виктор вздохнул и посторонился.

Японец вошел и встал в коридоре столбиком. Руки по швам, лицо — как у Будды, без следа морщин и эмоций, словно из камня вырезанное. И глаза в лице словно глиняные шарики в узких бойницах дота.

Шарики шелохнулись, обозревая убранство Викторовой квартиры, и вернулись в исходную.

— Вы готовы? — спросил японец без малейшего намека на акцент.

— Всегда готов, — пробурчал Виктор. — Что, уже выезжаем?

Японец чуть повернул голову и внимательно посмотрел на хозяина квартиры. И от этого взгляда почему-то Виктор чуть ли не впервые в жизни почувствовал себя неловко.

— Машина внизу, — сказал японец, повернулся и вышел.

— А это…

Японца уже не было на лестничной площадке. Звука шагов по ступенькам Виктор тоже не услышал. Он специально высунул голову за дверь и прислушался.

Ни звука.

— Чудеса, — сказал Виктор, закрывая дверь. — Ниндзя-невидимки, зона второго внимания, Кастанеда без наркоты и все такое.

Однако, несмотря на экстраординарные способности гостя, баловать японского товарища и торопиться перед дальней дорогой Виктор не собирался. Тем более что часовая стрелка только-только перевалила за цифру «шесть».

— А обещали в восемь, — недовольно пробубнил Виктор, направляясь в ванную.

Он, не торопясь, принял душ, вскипятил чайник, приготовил яичницу с ветчиной, плотно позавтракал и только после этого, вытащив из шкафа фирменную спортивную сумку, начал собираться в дорогу.

Зубная щетка, паста, рулон туалетной бумаги (а фиг его знает, куда и зачем едем и сколько ехать будем, мало ли…), пара шоколадок «Натс» из холодильника, смена белья, запасная футболка, в карман куртки — паспорт, кредитка «Виза» и тысяча долларов заначки. Вроде все…

Его взгляд остановился на мечах. Черный валялся на кровати, катана висела на стене на прежнем месте.

«И когда успел повесить? Убей, не помню…»

Виктор призадумался.

С одной стороны, переть с собой два меча не пойми куда — дело неблагодарное, неудобное и, положа руку на сердце, тяжелое. Черный меч, после того как над ним поколдовал современный мастер, стал по весу едва ли не тяжелее катаны, на которой золота и камней считай кило под три, не меньше. Это так, в руку взять, повертеть, поиграться — ерунда. А ну как япошки заставят с ними марш-броски делать, как в армии? Да еще сверху РД с ОЗК и со всякими причиндалами навесят или что у них там при марш-бросках навешивать положено. Не возрадуешься.

Виктор представил, как он спускается вниз, как буддомордый японец посылает его обратно за мечами, плюнул, решительно отверг «родную» японскую сумку с завязками, расстегнул дополнительные молнии на своей фирменной, отчего та стала напоминать большую длинную сосиску, и засунул в нее оба меча.

Ну, вроде всё.

Виктор окинул квартиру взглядом.

Да… На многие лихие дела уходил он отсюда. И всегда возвращался. Удастся ли вернуться на этот раз?

— Увидим, — сказал Виктор.

И повернулся к двери.

Сквозь пробитую в паре стальных листов дыру струился слабенький лучик света. Виктор с уважением покосился на свою сумку.

— Однако…

Он вышел из квартиры, запер покалеченную дверь и спустился вниз.

Внизу стоял черный «Линкольн» длиной примерно от Викторова подъезда до соседнего. На почтительном отдалении от заморского чуда кучковался местный народ, вполголоса обсуждая неслыханное происшествие.

— Это за мной, — сказал Виктор, на прощание телевизионно-застойным жестом помахав народу.

Народ в ответ махать не стал, только обсуждение стало чуть громче.

— Ну и не надо, — сказал виновник происшествия, открывая дверь и влезая внутрь салона.

Внутри, как и ожидалось, сидел японец. Машина плавно тронулась.

— Долго ехать? — спросил Виктор, устраиваясь напротив японца.

— По такой дороге около семи часов.

— А куда едем?

— В аэропорт, — коротко, как плюнул, ответил японец — и отвернулся. Видимо, череда одинаковых облезлых пятиэтажек, проплывающих за окном, интересовала его гораздо больше, нежели общение с подопечным.

«В аэропорт? Это в Москву, что ли? Эх, почитать ничего не взял, — с тоской подумал Виктор. — С этим же общаться — все равно, что с пустым сиденьем. А ехать хрен знает сколько, со скуки подохнешь».

Когда японец не двигался — а двигался он очень экономно и строго по делу — он чем-то напоминал китайского болванчика, который в далеком детстве стоял у бабушки на шкафу. Щелкнешь по голове — та качается.

«Интересно, а если его по лбу щелкнуть, например, ногой, голова закачается?»

Словно что-то почувствовав, японец повернул голову и уставился на Виктора своими немигающими бойницами. Тусклые глаза японца не выражали ничего. Казалось, будто не на Виктора он смотрит, а куда-то сквозь его голову…

Внезапно Виктору стало беспричинно жутко. Он постарался взять себя в руки, но…

Страшная волна энергии, исходящая от японца, давила его волю, корежила и ломала все, что делало Виктора — Виктором, личностью, которая смогла выжить черт-те где и черт-те что преодолеть и многим — очень многим — показать, чего он на самом деле стоит…

Виктор отвел взгляд и уставился в окно.

За окном проносились поля, деревья, придорожные столбы, собаки, пишущие на этих столбах свои собачьи летописи, коровы, недоуменно глядящие вслед черной торпеде, на безумной скорости проносящейся мимо…

«Да уж… Такой сам кому хочешь по голове ногой щелкнет. Причем так, что больше качаться будет нечему…»

Виктор еще не пришел в себя после неожиданной безмолвной схватки.

«Как же это? Одним взглядом…»

Но дело было не только во взгляде.

Виктор чувствовал тот самый приток адреналина пополам с мурашками по телу, какой ощущаешь после того как на ринге или в драке пропустишь хороший удар противника. И лежишь себе после него тихонечко на полу, пытаясь понять, напрочь тебя вырубили или же еще имеются силы и возможности подняться и расквитаться с оппонентом.

Не было только боли от удара. Физической боли. Все остальные ощущения имелись с избытком. А еще было ощущение, что японец, что называется, «не вложился», как не вкладывается в удар тренер по боксу, в четверть силы хлопая перчаткой по уху забывшего про защиту новичка.

«Вот тебе и ниндзя с мечами…»

Виктор не мог отделаться от ощущения, что японец сейчас сидит и ржет себе втихомолку. Мол, оттаскал щенка за шкирку, чтоб не рыпался и не строил из себя Блейда с Брюсом Ли в одном флаконе.

Виктор начал закипать.

«Ну, ты, конечно, черт узкоглазый, глазами стрелять Мастер, но…»

Он оторвал взгляд от проплывающего мимо пейзажа с явным намерением разобраться с непомерно наглым иноземцем. Еще не зная как, но разобраться раз и навсегда…

Японец, как ни в чем не бывало, смотрел в окно. Но, видимо, это занятие ему уже успело надоесть, поэтому он раскрыл стоящий рядом на сиденье дорожный саквояж, достал оттуда газету и принялся читать. Газета была усыпана иероглифами, похожими на мертвых насекомых, отчего сильно напоминала пособие по энтомологии.

И чего тут сделаешь? Сидит себе мужик, читает газету. Отобрать у него чтиво с закорючками и предъявить, чего это ты на меня не так посмотрел десять минут назад?

Ярость — она такая штука, что ежели не находит выхода, то вместо дурной энергии, кровавого марева перед глазами и адреналина в крови через очень короткое время наступает прямо противоположный эффект.

Виктору отчаянно захотелось спать.

Отходить ко сну в лимузинах с кожаным салоном Виктору доселе не приходилось. Но с другой стороны — когда везут незнамо куда не по своей воле, стоит ли соблюдать приличия и китайские… хммм… японские церемонии.

Виктор закинул ноги прямо в ботинках на длиннющее сиденье, подложил кулак под голову и мгновенно отрубился…

Снился ему японец.

Японец сидел напротив и глядел сквозь газету. Виктор ясно видел немигающие глаза, рассматривающие его сквозь промежутки в иероглифах. Это были глаза вивисектора, наживую препарирующего беспомощную тварь с целью изучить ее реакции на лезвие скальпеля.

Холодный металл безболезненно вскрыл грудную клетку. Покопавшись там и, видимо, не найдя того, чего хотелось, скальпель принялся за лобную кость. На секунду между бровями стало нестерпимо холодно, и почти сразу же Виктор физически ощутил, как ледяной взгляд японца легко вошел в его мозг и принялся там обстоятельно ковыряться.

Виктор чувствовал, как корчатся его извилины, рефлекторно пытаясь отстраниться от незваного гостя, — так дергается тело гусеницы, которую малолетний садист колет иголкой. Но безжалостный исследователь уверенно продолжал свое дело.

Вот лезвие приблизилось к извилине, проткнуло ее, и вялая Викторова мысль, просочившись сквозь разрез, потекла по направлению к немигающим глазам, похожим на узкие бойницы…

Виктор закричал… и проснулся.

Поза японца не изменилась. Изменилось лишь положение его тела. Сейчас он полулежал, продолжая читать свою газету. Спинка его кресла была откинута под углом в сорок пять градусов, а нижняя часть, наоборот, приподнята вверх.

«Понятно, — зло подумал Виктор, еще не до конца отойдя от странного сна и пытаясь рассмотреть глаза японца сквозь газету. — Лишний раз утерли нос крутому деревенскому парню. Цивилизация, куда деваться. Будто сами сто лет назад гэтами[11] щи не хлебали. Или что у них там вместо щей было? Суп с тараканами?»

Он спустил ноги на пол. И понял, что жутко хочет пить. И есть.

Трогать стратегический запас было неразумно. Экономить паек Виктор привык еще с армии. Поэтому он осведомился, обращаясь к газете:

— Долго нам еще ехать?

— Два часа, — ответили из-за газеты.

— А питание для конвоируемых предусмотрено в программе?

Видимо, питание было предусмотрено, так как, помедлив немного, газетный лист сложился вдвое, потом еще раз вдвое. Показавшийся из-за него японец степенно положил газету на сиденье, после чего открыл саквояж и, вытащив из него блистер каких-то крупных таблеток, протянул его Виктору.

Виктор взял предложенное и с недоумением повертел в руках. В блистере было четыре таблетки, каждая чуть больше «цитрамонины». Однако, в отличие от «цитрамона», на упаковке не было каких-либо надписей, поясняющих назначение ее содержимого.

«Может, он по-русски не совсем догоняет?» — подумал Виктор.

— Да я вроде не кашляю, — сказал он, протягивая таблетки обратно. — И поносом не страдаю. Мне бы пожрать чего-нибудь.

— Это и есть пожрать, — сказал японец, доставая из саквояжа маленькую бутылочку с розоватой жидкостью внутри и также протягивая ее Виктору. — А это — попить.

— Здесь только воробью попить, — проворчал Виктор, принимая бутылочку. — Видать, не жалует ниндзей ваше правительство. Впроголодь живете.

Но японец уже снова скрылся за газетой.

«Ну, на безрыбье и раком свистнешь», — подумал Виктор, закидывая в рот таблетки и запивая их двумя глотками из бутылочки — на третий глоток жидкости не хватило.

Таблетки были безвкусными, а вот еще от пары-тройки таких бутылочек с ни на что не похожим ароматом каких-то трав Виктор бы не отказался.

Японец чуть опустил газету, покосился на пустой блистер…

— Это был рацион на сутки, — сказал он, и снова вернул газету в исходное положение.

— Раньше надо было говорить, — несколько сиплым голосом сказал Виктор.

Он как-то вдруг сразу почувствовал, что невзрачные с виду таблетки по своим питательным свойствам многократно превосходили самые смелые ожидания. Сейчас у Виктора было ощущение, что он с ходу смолотил пару кастрюль гречневой каши.

Из-за газеты вылетел еще один блистер и шлепнулся рядом с Виктором.

— Какие мы все тут любезные, — тихо проворчал Виктор.

Это был «фестал».

— Что, и в Японии наши колеса уважают?

Из-за газеты не ответили.

«Ну и хрен с тобой», — подумал Виктор, спешно закидывая в рот пару знакомых таблеток, от которых по крайней мере никаких гадостей ждать не приходилось — одна сплошная польза. В случаях, когда пациент бывает сильно обожрамшись.

Через несколько минут дышать стало легче.

Японец периодически менял свои газеты, складывая прочитанные в саквояж и извлекая непрочитанные, за окном зеленой лентой тянулся однообразный пейзаж, мягко покачивался автомобиль, героически преодолевая воспетые поэтом загибы русской дороги. Все эти составляющие в совокупности плавно вогнали Виктора в медитативно-пофигистическое настроение, девизом которого мог бы стать, скажем, гвоздь в рамке с подписью «Забей на все», продаваемый в одном из бывших киосков «Союзпечати» около бывшего магазинчика Виктора.

«Бывший киоск, бывший магазин… И сам я бывший… Бывший десантник-бандит-коммерсант… А сейчас хрен пойми кто… Кролик подопытный, конвоируемый в лабораторию… Таблетками вот узкоглазый накормил… Мол, эксперименты проводим на наименее ценных членах экипажа… Да и хрен с ним…»

Сиденье было мягким и обволакивающим, климат-контроль бережно фильтровал воздух, насыщая его ароматом хвои.

Виктор и не заметил, как снова задремал…

Над ухом прозвучал выстрел.

Виктор вскочил как ужаленый. Над ним стоял японец.

Намозолившая глаза газета в поле зрения отсутствовала. Вместо газеты перед носом Виктора маячила размытая со сна фигура, которая образуется после щелчка среднего пальца об жесткую маленькую ладонь.

— Приехали, — сказал японец, убирая фигуру в карман.

Дверь открылась сама собой. За ней, старательно изображая букву «Г», стоял водитель машины.

Японец повернулся спиной к Виктору и вылез из «Линкольна».

Виктор почувствовал, что своего попутчика он ненавидит добросовестно, глубоко и от всей души. Но в салоне явно больше делать было нечего. Тем более, согласитесь, не очень-то удобно сидеть и дуться внутри салона, когда за дверью, согнувшись в три погибели, стоит маленький водитель, похожий на подростка, делая вам ручкой, — мол, выметайтесь, дорогой и глубокоуважаемый гость, приехали, не фиг тут рассиживаться.

Виктор выдохнул, прихватил свою сумку и вылез наружу.

Снаружи был аэропорт.

Он обрушился на Виктора, как, возможно, обрушивался Колизей на голову древнего провинциала, не вылезавшего из своей оливковой рощи — и вдруг, по воле случая попавшего в Вечный город как раз на празднество в честь Кибелы, Цереры или еще какой-нибудь Флоры.

Виктор как раз собирался, открыв рот, начать по кадрам обозревать возникшее перед ним чудо, как японец довольно сильно дернув его за рукав, бросил отрывисто:

— Быстрее. Опаздываем, — и напористо потащил его в недра аэропорта.

Оглушенный какофонией разнообразных и непривычных звуков, состоящей из разноязыкой речи, отдаленного гула взлетающих где-то невидимых самолетов, объявлений по радио на русском и нерусском и много чего еще, Виктор волокся за японцем, как громоздкая, неповоротливая баржа за маленьким напористым буксиром. Мелькание разноцветных пятен перед его глазами слилось в единую ленту, из которой непривычное к глобальным картинам сознание выдергивало то симпатичную мордашку пограничницы, то громадное электронное табло, то заляпанный цветными наклейками чемодан какого-то иностранца, то снова мордашку (на этот раз колоритной афротуристки) с роскошным бюстом под ней…

Но больше всего Виктора удивил японец. Вернее, его лицо. Которое вдруг начало меняться так, что нашим телекомикам и не снилось.

Перед самым входом в аэропорт японец ловко сдернул сумку с плеча Виктора и широко улыбнулся.

Сразу за входом находилась рамка в рост человека для просвечивания пассажиров на предмет наличия всевозможных террористических пакостей. Рядом с рамкой имелся металлический ящик с уходящей в него движущейся лентой. По обеим сторонам рамки располагались симпатичная таможенница и несимпатичный милиционер с квадратной каменной челюстью и резиновой дубинкой.

— Здравствуйте, — сказала таможенница, обворожительно улыбаясь. — Положите ваш багаж на движущуюся ленту и проходите.

Японец улыбнулся еще шире, хотя казалось, что шире уже некуда.

— У нас нет багажа, — сказал он, кладя сумку с мечами на металлический ящик и проходя под рамкой. После чего он преспокойно забрал сумку и махнул Виктору — пошли, мол, чего стоишь.

Немало удивленный таким способом прохождения досмотра, Виктор ждал, что сейчас поднимется неслабый хай. Однако хая не последовало. Таможенница продолжала несколько заторможенно улыбаться, а милиционер даже не пошевелился, словно и правда был вырезан из камня.

Виктор мысленно пожал плечами и прошел под рамкой.

Потом он просто шел за японцем, не переставая удивляться тому, насколько преобразился этот каменный Будда. Его провожатый в зависимости от ситуации то улыбался обворожительно (пограничницам, таможенницам, девушкам и дамам в очередях), то вдруг превращался в солидного и преуспевающего бизнесмена или — бери выше — дипломата, причем настолько солидного, что даже вообразить страшно (для тех же лиц, но мужского пола), то, проходя перед очередной рамкой, не просто улыбался, а щерился так, словно его рот был резиновым и имел способность растягиваться от уха до уха.

От этого жутковатого оскала взгляд окружающих слегка цепенел, и на их лицах тоже расцветала идиотская улыбка. Японец же преспокойно повторял трюк с мечами и следовал дальше, не забывая каждого встречного одарить своим вниманием. Причем каждая его метаморфоза имела свои оттенки, как для каждой двери требуются индивидуальные ключи со строго определенным рисунком бороздок и зубчиков, посредством которых очереди на регистрацию — таможенный досмотр — паспортный контроль — и далее по списку прошли как-то очень быстро и безболезненно. Слишком быстро. Другому за такое «быстро» морду б набили в два счета и в наручники запаковали. А этому — трын-трава. Прошел как нож сквозь масло и Виктора вместе с его сумкой с собой протащил. Тот даже удивиться не успел, откуда это у японца паспорт с его фотографией образовался. Вроде и не фотографировался в последние месяцы…

Только на втором этаже, в зале ожидания для пассажиров, летящих бизнес-классом, лицо японца приняло прежнее безразличное выражение. Словно маску с фейса стащил и в саквояж запрятал, как давеча газету с иероглифами.

Виктор добрался до нереально удобного кресла и рухнул в него, словно удав, обожравшийся мартышек. Японские таблетки перебороли отечественный «фестал» и принялись распирать желудок с новой силой. Японец же, привычно устроившись в кресле напротив, сначала долго трепался с кем-то по мобильнику на языке, состоящем, похоже, из одних «ся», «сю» и «рррр», после чего сходил в соседнюю комнату, из которой вернулся с тарелкой, заполненной всякой снедью, и с бутылкой армянского коньяка. Плюхнувшись в кресло, он принялся аппетитно трескать разложенные на тарелке бутерброды с красной икрой, запивая их коньяком и при этом довольно крякая.

— Лучше французского, — сообщил он после второй рюмки. — Натуральный вкус винограда.

Виктор мысленно пожал плечами. Ему сравнивать было не с чем.

— Пассажиров рейса четыреста сорок два просят пройти на посадку к посадочному терминалу номер шесть, — нежно сказал динамик под потолком.

Однако японец и не думал прекращать трапезу. Когда его тарелка опустела, он снова наведался к кормушке и, вернувшись с новой порцией закуски, вновь принялся за коньяк, жмурясь от удовольствия.

— Ешь, — сказал он Виктору, кивая на бутерброды. — Ты ж хотел. Здесь все бесплатно.

Виктор с ненавистью посмотрел на японца. От бутербродов с икрой и рюмки «Ахтамара» десятилетней выдержки он бы, может, тоже не отказался, кабы в его желудке оставался хотя бы кубический сантиметр свободного пространства.

— Зря, — сказал японец, отправляя в рот очередную порцию деликатеса. — Очень вкусно.

Больше Виктор сдерживаться не мог.

— Слушай, ты издеваешься, да? Ты чего хочешь?! Ты ж скажи, я понятливый! Я…

— Мистер Фудзи Ямато и господин Виктор Савельев! Срочно пройдите на посадку к посадочному терминалу номер шесть!

Сейчас в нежном голосе, несущемся из динамика, явственно слышались железные нотки.

— О! Это нам, — невозмутимо сказал японец. — Пошли.

Виктор скрипнул зубами, выдохнул… и встал с кресла. А что еще делать? Бросаться аки снежный барс на спину японцу, удаляющемуся по направлению к стеклянным дверям? И зубами его в стриженую холку по самые десны?

«Итак, стало быть, японец у нас Фудзи Ямато. А я, значит, господин Савельев, — думал Виктор, шагая по объемистому передвижному тоннелю-„кишке“ к самолету. — Выходит, познакомились. Очень приятно — взаимно — что вы, что вы, не споткнитесь, здесь ступеньки…»

От впечатлений и бессильной злобы он даже слегка устал. Поэтому, как только мягкое сиденье самолета приняло Виктора в свои обволакивающие объятия, его вновь неудержимо потянуло в сон. Хотя если вдуматься, то сколько можно? Считай, всю дорогу дрых. Но кто ж знал, что резкая смена обстановки окажется для его организма настолько утомительным делом…

Увы, на этом приключения не кончились. Виктора ждал еще один сюрприз. Оказалось, что взлетающий самолет — далеко не лучшее место для погружения в царство Морфея.

С непривычки его чуть не стошнило. Предупредительная и наверняка опытная в таких делах стюардесса сразу обозначилась возле его кресла с хрестоматийным пакетиком в руках. Но Виктор, стоически пережив бунт японских таблеток в животе, втянул в себя порцию воздуха и дал отмашку — мол, все в порядке, подруга, блевать отменяется.

«Подруга» потопталась еще немного на месте, недоверчиво наблюдая, как меняется у пассажира зеленоватый цвет лица на бледно-розовый, и ретировалась. Чтобы вновь появиться через минуту с бутылкой минералки.

— Во, это в самый раз, — выдохнул Виктор, принимая бутылку. — Мерси.

— Не за что, — улыбнулась стюардесса. — Что-нибудь еще?

Виктор, присосавшийся к источнику живительной влаги, энергично мотнул головой, отчего пузырьки газа внутри бутылки выстроились в маленький водоворот.

— Чо, братан, хреново?

Из-за кресла впереди высунулась бритая голова. Под головой наблюдался фрагмент бычьей шеи, на которой имелась надпись «Папа», наколотая выцветшей зеленоватой тушью.

Виктор отлип от бутылки и невольно задержал взгляд на надписи. Голова перехватила взгляд и рассмеялась.

— Нравится?

Виктор пожал плечами.

— А зря, — сказала голова. — Это погоняло со смыслом. Хошь — понимай как написано, а хошь — писец активистам, привет анархистам.

И снова захохотала. Во рту головы блеснули два идеально ровных белых ряда явно искусственных зубов.

— Ты сам, я смотрю, не из Москвы, — сделала вывод голова, мазнув взглядом по одежде Виктора. — И с баблом у тебя не алё. Чо в Японии-то делать собрался? Там же одно разорение!

Виктору не очень понравились развязные манеры «Папы», но это все-таки была лучшая альтернатива, нежели японец, успевший прикупить где-то в аэропорту свежую газету и явно предпочитающий разглядывание корявых иероглифов светской беседе.

— Да я вот, — кивнул Виктор на японца. — С ним.

Голова подалась вперед. Из-за спинки кресла вслед за ней высунулись плечо и рука, украшенная синими перстнями, тиграми, рыцарями и бог еще знает какими татуировками, сливающимися порой в картины, которые вот так с ходу и не разберешь что изображающие. Голова осмотрела японца гораздо более внимательно, нежели до этого Виктора.

— Голимый самурай, — вынесла она вердикт. — Патентованный. Оно по-русски ни бум-бум?

Виктора в свое время научили отвечать только за себя, поэтому он неопределенно повел плечами, типа «хрен его знает. Тебе надо — ты его и спрашивай».

— Так я и думал, — сказала голова. — Пить будешь?

Виктор непонимающе уставился на собеседника.

— Ты чо, первый раз летишь, что ли?

— В пассажирском самолете — первый…

— Аааа!!! — обрадовалась голова. И крикнула, обернувшись: — Братва!!! Тут правильный пацан первый раз в воздухе!

Ему ответил нестройный гул трех-четырех голосов с передних сидений. Виктор собеседника разубеждать не стал.

— Ка-роче, — сказала голова, вновь поворачиваясь к Виктору. — Меня Жекой звать, а пацанов — Санек, Андрюха и Генка. Санек с Андрюхой только с зоны откинулись, и мы постановили это дело в узкоглазии отметить. А Генка к нам в аэропорту прибился, он тоже недавно от хозяина. Пацаны, сам понимаешь, голодные, а там у япошек, говорят, тёлки мелкие как собачонки, их можно по ходу по пять штук за раз нанизывать.

Жека снова заржал. А отсмеявшись, добавил:

— Дело в следующим. Мы тут во фри-шопе затарились, так что приступаем. Твой самурай пьет?

— Не знаю, — сказал Виктор.

— Ну и хрен с ним, — кивнул бритой головой Жека. — Пусть дома у себя своим вонючим сакэ давится. А у нас тут «Голд Лэйбл».

Он обернулся.

— Эй, пацаны, подтягивайтесь. Начинаем.

В салоне бизнес-класса свободных мест было предостаточно, поэтому «пацаны», «подтянувшись», заняли свободные кресла.

И началось.

Виктор не был большим любителем спиртного, но, действительно, если разобраться — когда впереди у тебя непонятное будущее, сзади — прошлое, о котором вспоминать лишний раз не хочется, а внизу, под относительно тонким стальным брюхом самолета, сотни метров пустоты, неизвестно откуда появляется желание вот так вот по-русски взять наполненный до краев стакан, и…

— Щас спою, — сказал Жека, покосившись на японца.

— А чо, можно! — обрадовался Санек с соседнего кресла. — Давай: «Такова воррровская доля…»

— Погодь, — оборвал его «Папа». — За дела да за масти мы дома споем. А здесь…

— Чо здесь? — обиделся Санек. — Типа в воздухе масти не канают?

— Не, Сань, канают без базара, но…

«Папа» наставительно поднял вверх татуированный палец и снова покосился на японца, невозмутимо листавшего свою газету.

— …здесь мы прежде всего русские пацаны, которые летят отдыхать в страну узкоглазых. Тех самых, кому наши деды в свое время конкретно вставили по самую помидоринку.

Рука японца, переворачивающая лист газеты, замерла на мгновение. Или это только показалось Виктору?

— И в честь энтого знаменательного события, — торжественно продолжил Жека, — давайте-ка, братва, вспомним одну хорошую песню.

И он затянул хорошо поставленным баритоном:

Возможно, Жека просто куражился. Возможно, нарывался, подозревая, что японец знает не только свой родной с закорючками. Виктор ждал, что его попутчик не выдержит и кинется, — но ждал он напрасно. Японцу, похоже, разухабистая компания была глубоко до фонаря. После пары куплетов он абсолютно спокойно отложил газету, нажал на кнопку, отчего спинка кресла приняла почти горизонтальное положение и мирно отошел ко сну.

«Гады вы, — подумал Виктор. — Люди воевали, жизни клали, а вы песню об их подвигах распеваете, чтобы японца достать. Гады и есть».

Но устраивать разборки в самолете было неразумно. К тому же пел Жека неплохо. А японец не реагировал. Ну и ладно. Когда еще доведется русскую песню услышать? И Виктор слушал:

старательно выводили «пацаны», частенько путаясь в словах. Но на японца песня не произвела ровным счетом никакого впечатления. Он спал как убитый.

Квартет еще раз старательно вывел «и летели наземь самураи под напором стали и огня», но поскольку ожидаемого действия песня не возымела, то концерт как-то быстро сошел на нет. Взамен песнопений пошли разговоры-воспоминания о каких-то общих знакомых, о бабах своих и чужих, о каком-то «уроде», который «должен был по жизни, а как откинулся, так с воли ни разу семейку не подогрел».

До этого места Виктор еще кое-что понимал, но дальше, когда «пацаны» автоматически съехали на «блатную музыку» и разговор пошел о «красной зоне, в которой кум беспредельничает от балды великой и на воровской ход положил», тут Виктор «подвис» окончательно и после очередного «ну, погнали, братва, за тех, кто сейчас не с нами», почувствовал, что его тело медленно и плавно погружается во что-то мягкое, теплое и податливое…

— О! Смотри как пацана развезло! С двух стаканов всего! Непривычный что ли? А с виду крепкий…

Голоса плавали в каком-то другом измерении. В том же слегка смазанном измерении плавала лысая голова Жеки и щетинистые черепа его сотоварищей. Где-то далеко звенели стаканы, раздавался пьяный гогот, тоненько пискнула стюардесса, видимо, ущипнутая за какую-то из аппетитных выпуклостей, но все это было далеко, далеко, далеко…

Виктор очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он с трудом поднял чугунные веки.

— Слышь, братан!

Над ним нависал Жека.

— Слышь, тут такое дело. Короче, нам твой самурай конкретно мазу портит.

Голова Жеки занимала все обозримое пространство, а из его рта омерзительно несло то ли вчерашним, то ли уже сегодняшним перегаром, замешанным на шоколадном запахе только что выпитого виски.

— Ты это… доведи до него, чтоб он пересел куда-нибудь. Мест свободных полно, а Генке каждый раз через кресло как улитке тянуться в падлу.

Виктор с трудом повернул голову. Японец мирно спал в кресле, скрестив руки на груди.

— А может… неудобно как-то…

— Э-э-э, братан!

Жека поморщился.

— Он тебе что, родственник? Это при советской власти неудобно было. А сейчас — в самый раз. Хорош перед всякими джепенами да америкосами приседать, надоело. Пусть они теперь перед нами приседают.

И решительно протянул руку к плечу японца…

«Джепен» открыл глаза и взглянул на Жеку.

Рука «Папы» остановилась в миллиметре от плеча японца. Жека замер. Виктору на мгновение показалось, будто его пальцы уперлись в невидимую стену из пуленепробиваемого стекла. Несколько секунд бритоголовый бандит и японец смотрели в глаза друг другу.

В салоне стало тихо. Вдруг как-то разом прекратился звон стаканов и пьяный гогот Жекиных друзей, и даже едва заметная вибрация корпуса летящего самолета вроде как сошла на нет.

Глаза «Папы» стали наливаться кровью. Вслед за глазами медленно стала окрашиваться в багровый цвет бычья шея. Под надписью «Папа» заметно набухла и запульсировала вена толщиной с карандаш.

— Hei, you, — тихо сказал Жека. — My friends speak, that you sat on other place. Understand?

— Why I should change the place?[12] — спросил японец. От того, как шевелились его губы, Виктору стало как-то не по себе. Он аж немного протрезвел.

Лицо японца было каменным, неживым. На этой неподвижной маске едва-едва шевелились два тонких бескровных червя, а из черного промежутка между ними тягучей лентой тащились непонятные слова. Мертвые, как и лицо существа, которое их произносило.

Видимо, Жеке тоже стало не по себе, но он не привык сдаваться. Вена на его шее запульсировала сильнее, пальцы левой руки стиснули подлокотник кресла так, что он еле слышно затрещал.

— Because so my friends want,[13] — жестко сказал он, сверля взглядом белесые шарики в глазницах японца.

Виктор ожидал всего, чего угодно, но то, что произошло дальше, его порядком удивило. Даже больше того, что «Папа» абсолютно свободно треплется по-английски.

Японец сказал «о'кей», медленно встал и стал как-то неестественно, боком протискиваться между коленями Виктора и впереди стоящим креслом. По пути он покачнулся и наверняка упал бы, если б не ухватился за спинку кресла, при этом слегка мазнув пальцами по шее Жеки. Тот немедленно заорал:

— Hei, guy, do not touch me! I not yours the girlfriend![14]

И заржал:

— Слышь, Витюха, да самурай-то твой поддал изрядно! Когда это он успел?

Виктор пожал плечами.

— Ну, он в аэропорту немного того…

— Ничего себе «немного»! Да он на ногах не стоит!

Японец, пошатываясь и бормоча «Excuse me, excuse me…»[15] прошел между кресел и плюхнулся где-то впереди салона вне зоны видимости.

Тот из «пацанов», кого звали Генкой, шустро перебрался на освободившееся сиденье.

— Не, ну круто Жека в ихней фене волочет! — скороговоркой загундел он Виктору прямо в ухо. — Я те точно говорю — у него не кукушка, а Дом Советов. Не смотри, что она кучерявая, как утюг.

— Ты за метлой-то следи, — добродушно проревел Жека, разливая по стаканам то, что оставалось в бутылке, и, словно фокусник, другой рукой доставая откуда-то вторую, непочатую. — А то я тебе хаер повыдергаю, чтоб не трендел чего не надо. Будет череп белый и гладкий, как Фудзияма.

Краска медленно отливала от лица «Папы». Видимо, для снятия стресса его могучему телу требовалось нечто большее, чем стакан виски.

— Ну чо, пацаны, на спор?

Он зубами сорвал пробку с бутылки.

— Это ж вискарь, не портвейн, — кивнул на бутылку Генка. — Тебе не хватит на сегодня?

— На сотку грина мажем?

— А и д-давай! — высунулся из-за плеча Жеки Санёк. На его лице блуждало благостное выражение пьяного в доску русского человека. — Д-д-давай… на сотку… ик!

— Слышь, Санёк, — ласково сказал Генка. — Ты, по ходу, за два года у хозяина забыл, как этот динозавр ханку жрет? Мне Андрюха недавно рассказывал. Так я тебе напомню…

— А ты, братуха, по ходу, забыл, что в чужие базары лезть тоже не тема, — наставительно произнес Жека, сворачивая пробку с бутылки. — Ну чо, Санёк, мажем?

— М-мажем, — энергично махнул головой Санёк.

Видимо, движение оказалось для него непосильным. Он проехал щекой по плечу «Папы», стек в кресло и тут же заснул.

— Идёт! — сказал Жека, запрокинул голову и поднес ко рту бутылку.

«Пацаны» завороженно смотрели, как коричневая жидкость, булькая, вливается в глотку «Папы».

— Монстр… Не глотая. Как в унитаз вылил! — восхищенно прошептал Генка над ухом Виктора.

Жека отбросил в сторону пустую бутылку.

— Я те дам унитаз, — сказал он и шумно выдохнул, забрызгав слюной Виктора с Генкой. — Я те хаер-то…

И упал в кресло рядом с Саньком.

От падения столь значительной массы безвольное тело Санька качнулось в сторону отрубившегося «Папы». Благостная физиономия, чавкнув, умостилась на необъятном плече Жеки, а изо рта счастливо «откинувшегося» братка на плечо «Папы» стекла тонкая струйка прозрачной слюны.

— Все равно с Санька сотка, — глубокомысленно изрек Генка, утирая бледное от природы лицо тыльной стороной ладони. — И хрен он отбрешется завтра, что бухой был и ничего не помнил.

Где-то впереди слышался мощный храп Андрюхи.

Между креслами осторожно, бочком, опасаясь быть вновь ущипнутой за какую-нибудь из заманчивых выпуклостей, прокралась стюардесса.

— Кушать будете? — робко спросила она.

Генка прицелился было цапнуть стюардессу за ягодицу, но тянуться было лениво. Взвесив, что ценнее — щип или комфорт, — он выбрал второе.

— Спасибо, милая, мы уже накушамшись, — изрек Генка, гладя масляным взглядом стюардессину попу. — Ну и булки у тебя…

Выщипанные бровки приподнялись кверху.

— Вам булку принести?

— Да нет… благодарю, милая, уже. Хотя…

В замутненном алкогольными парами Генкином мозгу, похоже, родилась идея.

— А помоги-ка мне, дорогая моя, кресло назад откинуть, — сказал Генка тоном эзоповского лиса, провоцирующего ворону на крайне необдуманный шаг.

— А там кнопочка, — сказала умудренная жизнью стюардесса, показывая пальчиком на подлокотник кресла. — Нажмите.

— Я вот что-то… никак, — закряхтел Генка, шаря рукой по подлокотнику.

— Да-да, вот там.

— Бог мой, да где же она?

— Ну… ну я сейчас.

Профессионализм победил.

Стюардесса перегнулась через Виктора, обдав его ароматом недорогих духов, смешанным с жаром молодого, крепкого тела, и…

— Ой!!!

Цель была достигнута. Генка удовлетворенно откинулся в кресле.

— Спасибо, милая, — устало изрек он. — Уважила.

— Как же вам не стыдно!!!

Стюардесса резво перебралась на исходную, выпрямилась, одернула юбку. Бровки нахмурены, губки поджаты, глазки молнии мечут из-под накладных ресниц.

— Еще что-нибудь?! — бросила с вызовом.

Генка хмыкнул.

— Солнышко, не провоцируй. Я ж живой человек. И даже бывший интеллигент и джентльмен. Но если способ, которым я обычно выражаю свою симпатию лицам противоположного пола, не показался тебе вульгарным, я был бы крайне признателен, если б ты оставила мне свой телефон.

— Вам больше ничего не нужно?!

«Еще немного — и она об его голову бутылку разобьет. Благо их тут до фига», — подумал Виктор.

— Иди, милая, — устало махнул рукой Генка. — Программа-минимум выполнена. А на большее я пока не способен. Так что пора на боковую.

Виктор ничего не имел против.

— Дамы и господа. Самолет идет на посадку. Пожалуйста, пристегните ремни и проследите, чтобы спинка вашего кресла находилась в вертикальном положении, а столик был закрыт и закреплен.

Мягкий, но настойчивый женский голос лился откуда-то сверху.

— Какие, на хрен, ремни? — проворчал Виктор, протирая глаза и пытаясь сообразить, где это он сейчас находится.

Ломило все, что выше шеи, — виски, лоб, затылок, словно внутри головы был не мозг, а маленький осьминог, который изо всех сил упирался в стенки черепа всеми своими конечностями, пытаясь проломить себе выход и выбраться наружу.

— Пристегнитесь, пожалуйста.

В голосе склонившейся над Виктором стюардессы слышалось сочувствие. Виктор кивнул, охнул, схватился за голову и в позе роденовского мыслителя свободной рукой принялся нащупывать ремень.

Видимо, сочувствие стюардессы, за время рейса неоднократно ущипленной и похлопанной по всем выпуклостям, было безграничным. Она снова перегнулась через Виктора и быстрым движением засунула в нагрудный карман куртки сопящего во сне Генки клочок бумаги. После чего аккуратно похлопала его по плечу.

— Пристегнитесь, пожалуйста, — повторила она. Правда, в этом «пристегнитесь» сочувствия было гораздо больше, нежели в том, что было адресовано Виктору.

Генка не реагировал. Тогда стюардесса одним грациозным движением выудила ремень и застегнула его на обмякшем Генкином теле. Сильно заинтересованному в происходящем зрителю могло показаться, что тем же движением Генка был еще и слегка поглажен по небритой физиономии. Причем весьма нежно.

Виктор аж дар речи потерял. Забыв об угнездившемся в черепе осьминоге, он переводил взгляд с белого уголка, торчащего из кармана соседа, на удаляющуюся по проходу умопомрачительную фигурку в синей форме.

— Чо… чо такое??

Глаза Генки были красными, как у вампира, и пустыми, как небо за иллюминатором самолета.

— Рота, подъем, — проворчал Виктор, отчаянно завидуя соседу. — На посадку идем.

Самолет начало слегка потряхивать. От этой вибрации стали понемногу приходить в себя остальные жертвы полета.

— Ох, йооо! — раздалось спереди. — Башка-то как трещит… Люди, у кого-нибудь похмелиться есть?

Люди молчали. У них были те же проблемы.

— Снижаемся? — спросил Генка. Он дернулся было посмотреть в иллюминатор — и, зажмурившись, рухнул обратно в кресло. Судя по тому, как побелело и без того от природы бледное лицо Генки, его осьминог был намного крупнее и напористее.

— Она тебе телефон оставила, — буркнул Виктор.

— Кто? — простонал бледнолицый сосед из глубины кресла.

— Стюардесса. Вон из кармана торчит.

— Где?

Генка приоткрыл один глаз и покосился на клочок бумаги.

— Этот?

Он осторожно вытащил бумажку из кармана, развернул… На ладонь ему упала таблетка.

— И вправду телефон, — удивленно проговорил Генка. — Ее Люся зовут. А это что?

Он повертел в руках таблетку.

— Одно из двух, — философски заметил Виктор. — Или алка-зельтцер, или стрихнин. Чтоб больше не щипался.

— Мне сейчас по барабану что это, — сказал Генка, бросая в рот таблетку. — Если стрихнин — быстрее сдохну. Все лучше, чем так мучиться. Хотя вряд ли стрихнин. Если б отравить хотела, то на фига телефон оставила?

— А ты уверен, что это ее телефон? — язвительно осведомился Виктор. — Может, «Люся» — это название похоронного бюро…

Самолет мягко тряхнуло.

— Сели вроде, — тускло сказал кто-то впереди. — Мммляя… Как же влом сейчас куда-то переться!

— А чо это там все такое белое? — спросил немного оживший Генка, все-таки дотянувшийся до иллюминатора. Видимо, в бумажке был все-таки не стрихнин. — Мы в Японию прибыли или куда?

— У них зима такая же, как у нас, — сказал Виктор, отстегивая ремень. — Только иногда холоднее.

— Ну ни хрена себе, — обескураженно протянул очнувшийся впереди Санёк. — А за каким мы тогда сюда прилетели?

Понемногу оживающая команда была с ним солидарна. Из передних кресел неслись возмущенные голоса.

— А я-то думал, что тут жара, пальмы и ваще Африка! — возопил злой с бодуна Санек. — Это все «Папа» — «пацаны, давайте на родину каратэ слетаем!».

К креслу Виктора подошел японец.

— Нам пора, — сказал он и направился к выходу.

Виктор вытащил свое тело из кресла, потом снял длинную сумку с багажной полки, бросил «пока» пацанам, продолжавшим изумляться такому повороту событий, и поплелся следом.

— «Папе»-то что, — разорялся где-то сзади голос Санька. — Он как дрых, так и дрыхнет. Хоть бы хны ему… Жека, вставай давай, приехали… Жека… Слышь, Папа, ты чего? Пацаны… пацаны, да он не дышит!!!

Виктор обернулся.

— Пошли!

Его сильно дернули за рукав.

Виктор чуть не упал. Для того чтобы сохранить равновесие, ему пришлось сделать несколько быстрых шагов. При этом он чуть не вывалился из самолета.

— Жекаааа!!! — взвыл кто-то в недрах самолета.

Японец посторонился, пропустил мимо себя получившего неслабое ускорение Виктора и быстро стал спускаться по трапу. Где-то сзади процокали каблучки стюардессы, спешащей к месту происшествия.

— Но там… — слегка трепыхнулся Виктор.

Японец на трепыхание не отреагировал.

В другое время Виктор, конечно, трепыхнулся бы сильнее — ничего себе! Меня, Виктора Савельева, как кутёнка тащит чуть не за шкибон какой-то япошка, который ко всему прочему еще и ниже на голову. Правда, надо отдать должное, руки у «япошки» были словно выкованы из стали. Но это малоприятное ощущение Виктор благополучно списал на свое тряпично-похмельное состояние.

У подножия трапа стоял другой японец в черном пальто.

Завидев спускающихся пассажиров, он наклонился и стоял в такой странной позе до тех пор, пока Виктор, периодически получающий сзади равные порции ускорения и поддержки в вертикальном состоянии, не сошел вниз.

Японец в пальто выпрямился, но Виктора проигнорировал. Полный почтения взгляд встречающего был устремлен на его конвоира.

«Ага. Значит, это не мне почет, уважение и поклоны…»

Викторов японец что-то быстро спросил встречающего, тот что-то так же быстро ответил. После чего они сноровисто с двух сторон взяли Виктора под микитки и чуть ли не бегом потащили куда-то. Тот только успевал ноги переставлять. Хотя, если б он их даже поджал, ситуация, похоже, никак бы не поменялась.

Сзади он слышал какую-то возню и вопли. И даже попытался обернуться. Но, во-первых, шея у него порядком затекла еще в самолете и до сих пор не отошла, а во-вторых, непростое это дело вертеть головой, в то время когда тебя прут незнамо куда два заграничных товарища с металлическими руками. Причем прут достаточно быстро.

Они завернули за какое-то строение, за углом которого стоял маленький открытый автомобильчик. Виктора аккуратно сгрузили на заднее сиденье, после чего японец в пальто, осторожно положив сумку на свободное место рядом с Виктором, занял водительское место, а Викторов конвоир уселся рядом. Автомобильчик тронулся и быстро набрал скорость.

«Странно, — подумал Виктор. — Сидят рядышком — и молчат. Сами-то вроде как хорошие знакомые. Ну даже если мой японец — начальник, а этот в черном — его подчиненный, хоть бы новостями обменялись, что ли? И, кстати, что там с Папой случилось? Надо будет спросить, когда приедем… А куда мы вообще едем-то?»

Вопрос разрешился сам собой. Автомобильчик затормозил около маленького двухместного санитарного вертолета. Водитель покинул автомобиль и снова согнулся в поклоне.

Не удостоив водителя ответным поклоном, Викторов конвоир вылез из машины, посмотрел на подопечного и кивнул на вертолет — выходи, мол, добрый молодец, и лезь в транспорт.

Транспорт был какой-то мелкий и ненадежный с виду. Виктор и не подозревал, что такие вертолеты вообще бывают в природе.

— Не полезу я в эту страсть, — проворчал он, вылезая из машины. — Что-то у вас вертолет туберкулезный какой-то. Поприличнее не нашлось?

Виктора, понятное дело, тоже ответом не побаловали. А просто взяли, как-то очень ловко подсадили сзади — и вот он уже под прозрачным колпаком, рядом сидит его японец, длинная неудобная сумка ловко пристроена между сиденьями, а водитель автомобильчика так и стоит сгорбившись внизу, в своем черном пальто смахивающий на большого худого жука.

Японец рядом с Виктором начал быстро щелкать какими-то тумблерами и нажимать на кнопки, коих на передней панели было в изобилии. Лопасти над головой стали медленно вращаться. Быстрее, еще быстрее…

Вокруг вертолета поднялась прозрачная метель, состоящая из редких и на удивление крупных снежинок. Машина содрогнулась и зашевелилась словно живая. Водитель автомобильчика наконец разогнулся — и вдруг как-то резко уменьшился, превратившись в черный столбик.

Вертолет взмыл вверх.

Виктору показалось, что там внизу к черному столбику быстро приближаются несколько таких же столбиков, только в темно-синей униформе. Но через секунду разглядеть что-либо стало невозможно. Столбики стали точками, а потом и вовсе пропали, слившись с белым фоном, которым была накрыта вся громада аэропорта.

Виктор смотрел вниз — благо пол был из прозрачного пластика — и потому лишь краем глаза уловил быстрое движение японца. Он дернулся было…

Да куда там?

Реакция после вчерашнего была, мягко говоря, не та. Да будь она даже и та — не особо подергаешься в тесной кабинке, где повернуться лишний раз негде.

Шеи коснулся холодный металл. Маленький инъекционный пистолетик выстрелил, впрыснув под кожу облако обжигающей взвеси.

Виктор отмахнулся рукой от пистолетика… но рука была уже не его.

Это была очень большая рука. Она занимала всю крохотную кабину, доставая до самого вертолетного хвоста. Руке было тесно в маленьком вертолетике. И крайне неудобно и тяжело было ворочать этой непослушной конечностью, пытаясь схватить маленького, верткого японца, который ловко просочился сквозь пальцы — и вдруг начал удаляться, медленно растворяясь в чужом сером небе…

Он очнулся от холода.

Под правым боком было твердо и сыро. А в лицо дул порывами мерзкий ветер, помимо всего прочего тыча в щеки мелкими злыми снежинками.

Виктор открыл глаза.

Он был в лесу.

Лес состоял из зеленых деревьев, похожих одновременно и на кипарис, и на родную российскую ёлку. Взглянешь на такое дерево, и сразу поймешь — не дома. Не в родном лесу спьяну заблудился и заснул под деревом.

Виктор подтянул закоченевшие ноги, встал и огляделся. Рядом с ним лежала его сумка, заботливо укутанная в кусок полиэтилена.

— П-понятно, — буркнул Виктор про себя, стуча зубами. — Мечи запаковали. А живого человека — хрен бы с ним, так перекантуется. Б-б-басурмане.

Он попрыгал немного вокруг импортной елки, пытаясь согреться, выбросил двойку прямых ударов кулаком в сторону ствола, повторил, потом заехал по стволу каблуком ботинка. Сверху с елки на голову и за шиворот ссыпалась маленькая снежная лавина.

— Твою мать!

Виктор отпрыгнул от дерева, отряхнулся, вычерпал снег из-за ворота, поежился.

— Стало быть, с прибытием, Виктор Алексеевич.

От скаканья под деревом он немного согрелся. И заодно вспомнил всё. Аэропорт, вертолет, японца с инъекционным шприцем…

Он огляделся. Японца поблизости не наблюдалось, и морду бить, соответственно, было некому. Был только лес, Виктор, сумка — и едва заметная тропинка на запорошенной снегом земле. Даже не тропинка, а, скорее, цепочка следов. Протоптанная, кстати, совсем недавно.

Носки узких следов были направлены в одну сторону.

Вверх.

Только сейчас Виктор осознал, что земля под ним существенно отклоняется от привычной горизонтали.

— В горах бросил, скотина, — пробурчал Виктор. — А эти тоже хороши, — добавил он пару «ласковых» на родном языке, адресованных хозяевам следов. — Тащились мимо — и хоть бы кто разбудил. Видели же, человек замерзает — и никто даже не почесался!

Разглагольствовать посреди заграничного леса о подлости натуры иноземных граждан дело, конечно, нужное для нашего человека, особенно когда эти граждане тебя в том лесу бросили. Но, отвозмущавшись, наш человек, в отличие, скажем, от американца, который привык надеяться только на конституцию США и на телефонный номер 911, обязательно начнет искать выход. И, скорее всего, его найдет — иначе какой же он после этого наш человек?

Виктор подошел к сумке, присел на корточки, содрал с нее полиэтилен и расстегнул молнию.

Мечи, как и следовало ожидать, никуда не делись. Японцы их не сперли. Как были завернуты в тряпку — так и лежали себе преспокойненько. Помимо мечей в сумке обнаружился блистер с четырьмя знакомыми таблетками и четыре не менее знакомые бутылочки с розоватой жидкостью.

— Рацион на сутки, — констатировал Виктор. — А дальше чем питаться прикажете? Та-ак… У кого бы осведомиться, чьи в японском лесу шишки?

А что еще остается русскому человеку, окажись он в таком положении? Черт-те где, без сопровождающего, без телефона — а был бы телефон, то кому звонить-то? Из России никто выручать не примчится, надо оно кому? У всех своих забот навалом. В посольство?

А номер у кого узнать, когда, кроме «коннити ва» да нескольких каратэшных терминов, по-японски больше ничего не знаешь? Только и остается, что иронизировать. И, конечно, искать выход из положения.

Есть хотелось зверски. Как и пить, кстати. Потому Виктор закинул в рот сразу две таблетки и запил их содержимым двух бутылочек.

Жить сразу стало легче. Плоды гения японских фармакологов обладали волшебной способностью практически моментально гасить и голод, и жажду.

— Хорошо пошла, зараза, — констатировал Виктор удачное на этот раз завершение процесса, похлопав себя по животу. После чего, сложив блистер и оставшиеся бутылочки обратно в сумку, застегнул молнию.

Совершив сии нехитрые манипуляции, он закинул сумку на плечо и, здраво рассудив, что, если неизвестные люди пёрлись наверх, значит, там наверху что-то есть, потопал вверх по склону.

Подъем был не особо крутым. Можно сказать, пологим был подъем, но Виктор очень быстро задохнулся. Во влажном, тяжелом воздухе явно чего-то не было. Или было, но очень мало. Скорее всего, кислорода.

— Или высоко в горы завезли, или просто по жизни так хреново дышится, — констатировал Виктор, переводя дыхание в позе руки в колени с наклоном вперед. Отдышавшись немного, он поднял голову.

И увидел стену.

Стена была сложена из огромных серых валунов, облепленных пятнами грязно-зеленого мха. Много столетий назад те валуны грубо обтесали и плотно подогнали друг к другу. Правда, от времени состав, которым древние строители замазали стыки, осыпался, но и теперь немало бы понадобилось загнать на эту гору современной техники, если б кто-то вдруг решил разрушить монолит из глыб, в течение нескольких веков враставших друг в друга.

Стена была высотой метра в три. В ней имелся проход, словно какой-то великан огромным топором вырубил кусок из этой унылой серой ленты, тянущейся куда-то вглубь леса. А люди, пытаясь исправить последствия деяний гигантского вандала, вделали в проход массивные ворота, вырезанные из темного дерева и накрытые сверху двускатной крышей, выполненной в древнеяпонском стиле и напоминающей клинок экзотического кинжала.

Возле ворот стояли две молодые женщины, обе с небольшими рюкзачками на груди и на спине. Из тех рюкзачков, что были спереди, торчали крохотные ручки, ножки и головы. Ручки и ножки периодически дрыгались, а головы вертелись в разные стороны, но почему-то не пищали и не плакали — и это было странно, так как конечности младенцев были совершенно голыми.

«Девки-то на морду лица типа одинаковые. Хотя говорят, что и мы для азиатов тоже все на одно лицо… Дикие они какие-то. Мелких своих того и гляди заморозят. Семейство японских моржей, что ли?» — подумал Виктор, слегка поеживаясь под порывами холодного ветра, норовившего забраться за пазуху.

Рядом с женщинами стояли два пацана, одетые в одинаковые черные куртки. Одному было на вид лет десять — двенадцать, другому — около четырнадцати. У обоих взгляд раскосых глаз был злым и напряженным. Женщины тоже, похоже, слегка нервничали, поглядывая на небольшую дверь в рост человека, врезанную в одну из массивных створок древних ворот.

Виктор подошел поближе.

Пацаны на мгновение оторвали глаза от ворот, смерили Виктора одинаково безразличными взглядами и снова уставились на дверь. Женщины тоже не проявили особого энтузиазма по поводу появления на сцене нового персонажа, разве что только слегка поклонились. Виктор в ответ тоже отвесил неуклюжий поклон. Пацан — тот, что постарше, — едва слышно фыркнул, хотя его взгляд по-прежнему был прикован к двери.

«Ишь ты, расфыркался, щень, — с неприязнью подумал Виктор. — Мелкий, а уже деловой — куда деваться… Интересно, а чего ждем-то?»

Время шло.

Японские товарищи по-прежнему стояли столбиками, гипнотизируя дверь в воротах. А ноги Виктора потихоньку начали замерзать.

Сначала он интенсивно шевелил пальцами. Потом, когда эта мера перестала приносить желаемый эффект, стал потихоньку постукивать ботинками друг о друга, за что заработал еще один фырк от старшего пацана.

«Да хоть обфырчись, гадёныш заморский, — думал Виктор, вполне уже готовый к тому, чтобы, наплевав на все, начать ломать ветки ближайших деревьев для костра. Правда, деревья вблизи ворот выглядели ухоженными, словно кто-то периодически подстригал ветви и выдергивал неэстетичный кустарник вблизи стволов. Но когда вот-вот дуба дашь от холода — не до этикетов и не до размышлений на тему „что о тебе подумают окружающие“».

Но, видимо, сегодня духи местного леса не дремали и, чуя намерения европейского варвара, поторопили события.

Дверь в створке массивных ворот распахнулась, и наружу вышел японец в мешковатой одежде. Японец как японец, самый обыкновенный, только лысый как бильярдный шар. Однако и дамы, и пацаны вдруг резко согнулись в поклонах, словно невидимые духи леса одновременно зарядили им в животы по хорошему маэгири.

Лысый в ответ кланяться не стал. Виктор, слегка опоздав с поклоном (больно резво японец из-за двери появился), увидев эдакое неуважение, кланяться передумал.

«Ишь какой. Люди, понимаешь, ему в пояс, а его превосходительству лысиной качнуть впадлу. Хрен тебе, перетопчешься».

Однако японцу Викторовы поклоны были абсолютно по барабану. Как и их отсутствие. На него он даже не взглянул. Зато удостоил взором старшего из пацанов, который, разогнувшись, шагнул назад и принял некое подобие боевой стойки. Однако японец на стойку пацана реагировать не стал и направился было к женщинам. Пацан разочарованно фыркнул — манера у него, похоже, такая дурацкая, то и дело фыркать как лошадь — и слегка опустил руки.

Оказалось, зря.

Проходя мимо, лысый молниеносным движением выбросил руку — только рукав колыхнулся — и пацан, схватившись за живот, покатился по земле. Второй парень, тоже попытавшийся что-то эдакое изобразить, отвел на секунду взгляд — посмотреть, что с товарищем, за что заработал звонкий хлопок по уху.

«Во гад, мальцов лупит», — дернулся было Виктор… но тут же остановился.

Старший из пацанов с трудом поднялся с земли и снова склонился в почтительном поклоне. Младший явно готов был зареветь, но, глядя на старшего, пересилил себя и, не отнимая ладони от уха, повторил его движение.

Однако лысого пацаны больше не интересовали. Он подошел к женщинам.

Одна из них уже расстегнула лямки рюкзачка и протянула ему голого ребенка. Вторая все еще возилась с кнопочками и замками, бросая на японца виноватые взгляды.

Японец невозмутимо принял предложенное, повертел мальца, словно куклу, несильно хлопнул по заднице, послушал, как тот орет, заходясь слезами, после чего покачал головой и вернул ребенка женщине.

Вторая мамаша наконец справилась с рюкзаком и передала лысому с рук на руки свое чадо.

Японец повторил манипуляции. На что чадо, возмущенно заорав, треснуло кулачком по жесткой ладони.

Лысый удовлетворенно кивнул, повернулся спиной к женщине и, ни слова ни говоря, направился обратно к воротам. Чадо продолжало истошно орать. Да тут, пожалуй, и взрослый заорет, если его нести головой вниз, словно курицу, держа при этом за одну ногу.

Но не сказать, что осиротевшая мамаша сильно убивалась по поводу незавидной судьбы своего отпрыска. Скорее наоборот. Ее лицо сияло радостью, чего нельзя было сказать о второй женщине. Горестно вздохнув, она затолкала своего менее удачливого дитятю обратно в рюкзак, повернулась и пошла обратно.

Виктор, слегка обалдевший от столь стремительной череды событий, наконец, очнулся:

— Это!.. Гхм… Слышь, мужик!

Но «мужик» уже скрылся за дверью. Тонко взвизгнула задвижка с обратной стороны, и отдаляющиеся вопли младенца лишний раз подтвердили, что Виктора никто за дверью не ждет и не думает напряженно — пустить ли за дверь иностранного гражданина Савельева, или повременить немного для придания моменту пущей важности.

Сзади заржали пацаны. Виктор обернулся.

Ухо младшего горело и наливалось красным. Лицо старшего отдавало зеленым, и дышать ему, похоже, было все еще слегка затруднительно. Что тем не менее не сказывалось на его способности ржать, скаля неестественно белые зубы.

— Гайдзин, — сказал, словно выплюнул, младший.

— Катаги,[16] — уточнил старший — и закашлялся.

Что такое «гайдзин» и «катаги» Виктор не знал, но понял, что вряд ли «добро пожаловать». Отчего страшно захотелось добавить старшему пацану по блестящим зубам, а младшему — ботинком под зад.

Старший что-то почувствовал. Откашлявшись, он сощурил и без того узкие глаза и сноровисто сунул правую руку в карман.

Виктор напрягся. Однако меньший пацан что-то быстро сказал старшему, и тот, напоследок смерив Виктора взглядом с головы до ног, повернулся и направился прямиком в лес. Рядом с ним шагал младший, что-то горячо рассказывая и размахивая руками. Судя по жестам, он вновь остро переживал перепитии произошедшего.

Пацаны скрылись за деревьями. Женщины ушли вниз по тропинке. Виктор остался один.

— Ну ни фига себе сходил за хлебушком! — пробормотал он.

И задумался.

Думы были невеселые. Людей вокруг — никого, да даже если бы и были, все равно спросить куда идти не получится. Потому как из японского кроме «кумитэ», «сэнсэй» и «йоко-гири», чудом уцелевших в памяти после доармейского каратэ, в голове было практически стерильно.

Но, с другой стороны, везли ж его зачем-то за тридевять земель? И не для того, наверно, чтобы сбросить около каменного забора, за который страстно желают попасть некоторые японские граждане.

Везти-то везли — и куда привезли?

Виктор смерил взглядом древнюю кладку стены и вделанные в нее ворота, словно сошедшие со старинного японского рисунка. Если б не куртки пацанов, рюкзачки женщин для переноски морозоустойчивых спиногрызов и не едва приметный красный глазок видеокамеры над воротами, вполне можно было подумать, что Виктор, словно персонаж одного из современных литературных подражаний бессмертному творению Марка Твена «Янки при дворе короля Артура», похожих один на другого как однояйцевые близнецы, угодил прямо с аэропорта в средневековую Японию.

Но вышеназванные детали убеждали в обратном. И стена, и лес, и лысый дядька с садистскими замашками — все было объективной реальностью, данной нам в самых что ни на есть неприятных ощущениях.

А между тем дело шло к вечеру.

Солнце помаленьку спускалось за верхушки японских елок. И вокруг стало заметно холоднее.

Ночевать под стеной Виктору совсем не улыбалось. В куртке, пусть даже утепленной, пожалуй, до утра дуба дашь, не дождавшись из-за ворот учителя, мудрого аки Конфуций, лысого словно коленка и — Виктор вспомнил младенца, болтающегося вниз головой, — беспредельного настолько, что любой самый отмороженный браток содрогнется.

В лесной чаще, в той стороне, куда ушли пацаны, забрезжил огонек.

Виктор раздумывал недолго. Тем более что от ворот в том направлении вела едва заметная в сумерках тропинка.

— Значит, нам туда дорога, — задумчиво констатировал Виктор, направляясь вглубь леса.

Дорога оказалась недолгой. Тропинка вывела на довольно просторную, идеально круглую поляну, посреди которой стояла… беседка не беседка, навес не навес, а так, ни пойми что. Такая же крыша, как над воротами в оставшейся позади стене, только чуть пошире, покоилась на четырех деревянных, почерневших от времени столбах. Рядом с беседкой стояла вполне современная пластиковая кабинка, не оставлявшая сомнений в ее предназначении. У одного из столбов, подпиравших крышу, имелась стопка аккуратно сложенных дощечек.

Под навесом около миниатюрного костра сидели, поджав под себя ноги, знакомые пацаны. Костер был разведен под черной от сажи металлической табуреткой, ножки которой были врыты в землю, утоптанную не одним поколением японских граждан, страждущих попасть за ворота в каменной стене.

Пацаны на появление Виктора никак не отреагировали. Они ковырялись деревянными палочками в большой чашке, стоящей на табуретке, и, время от времени доставая оттуда куски какой-то снеди, отправляли их в рот.

Полюбовавшись на эту идиллию, Виктор решил, что вряд ли пацаны приволокли сюда все эти удобства на своем горбу, и что предназначены они, скорее всего, для всех тех сумасшедших, кому не терпится найти приключений на свою голову по ту сторону стены. Потому, ничтоже сумняшеся, он вошел под навес и, усевшись прямо на землю около табуретки, протянул руки прямо под нее, засунув окоченевшие пальцы чуть не прямо в костер, — задубели они до невозможности.

Пацаны и на это не отреагировали. Они были заняты поеданием ужина, пахнущего, кстати, как-то не слишком аппетитно. Только старший пару раз метнул в сторону Виктора взгляды, полные презрения, но тому на эти взгляды было глубоко наплевать. И действительно — кого колышет мнение какого-то иностранного тинейджера? Пусть себе зыркает, его дело.

Немного отогрев руки, Виктор расстегнул сумку и, вылущив из блистера предпоследнюю таблетку, закинул ее в рот, запив жидкостью из бутылочки. Он поискал глазами, куда бы ту бутылочку выбросить… и наткнулся на полный изумления взгляд старшего.

Старший смотрел на бутылочку в руках Виктора как средневековый рыцарь на священный Грааль. А младший — так тот вообще застыл словно изваяние с открытым ртом, так и не определив туда кусок чего-то розового, зажатого между палочками для еды.

Виктор перевел взгляд на бутылочку, повертел ее в пальцах и, не найдя в ней ничего особенного, поступил как любой русский человек, оказавшийся в лесу с пустой емкостью в руке, — зашвырнул ее в чащу, чем вызвал волну безмолвного осуждения в глазах у обоих пацанов. Однако Виктор с удивлением отметил, что хотя во взгляде старшего и читалось, мол, лох ты и дикарь, бледнолицый, хоть и крут безмерно, но бросаться непонятными словами на этот раз пацан не рискнул, как не рискнул бы, скажем, любой четырнадцатилетний пацан сделать замечание признанному дворовому авторитету.

Виктор внутренне усмехнулся. И сделал выводы.

Стало быть, он на правильном пути. Если эти сопляки сделали такое «ку» бутылочке, выданной ему узкоглазым конвоиром, стало быть, за стеной и есть та самая ниндзячья школа, в которую его выпихнули не только из собственной жизни и страны, но и с родного материка, кстати.

От маленькой мести он не удержался. Конечно, проверить состояние мечей можно было в другое время и в другом месте. Но, если разобраться — почему бы не здесь и не сейчас?

Он неторопливо вытащил из сумки длинный сверток, развернул…

У меньшего из пацанов поднесенный было ко рту кусок розовой снеди шлепнулся куда-то в область промежности. Наверно, кусок был сильно горячим, потому что пацан коротко взвизгнул и, вскочив на ноги, принялся вытряхивать его из складок штанов, приплясывая на месте.

Старший тоже встал на ноги и… склонился в почтительном поклоне.

Чего-чего, а вот этого Виктор не ожидал.

«Ага, зауважали, черти полосатые», — удивленно хмыкнул он про себя и, не вставая с места, кивнул пацану в ответ. После чего махнул рукой — ладно, мол, не напрягайся, понято и принято, зла не держу. Мир, дружба и все такое.

Пацан оказался понятливым. Сел обратно на землю, но восхищенного взгляда от мечей так и не оторвал. Сейчас он был похож на обыкновенного мальчишку своих лет, завороженного красивой игрушкой, а не на злобного звереныша, готового в любую секунду броситься на каждого, кто на него косо посмотрит.

Вытряхнув из штанов горячую снедь, рядом с ним осторожно присел второй кандидат в ниндзя.

«Братья, что ли? — подумал Виктор. — Уж больно похожи. Хотя для нашего брата все монголоиды одинаковые».

За время Викторовой вертолетной отключки с мечами заметных изменений не произошло. Что и неудивительно, судя по тому, какие взгляды кидал Викторов конвоир на его сумку. И не спер под шумок, что странно. Ибо по глазам было видно — шибко ему того хотелось. Как и этим двум зверенышам, кстати.

Виктор от греха подальше завернул обратно свое богатство и упаковал его как было. Пацаны хором разочарованно вздохнули. Старший подхватился, поковырял палочками в вареве, вытащил самый, на его взгляд, аппетитный кусок и протянул Виктору.

Виктор покачал головой, кивнул на сумку. Мол, таблетками сыт, благодарствую — и слегка поклонился. Пацаны в ответ тоже хором раскланялись.

— Ну и ладушки, — сказал Виктор. — А теперь пора и на боковую.

Конечно, сон зимой под открытым со всех сторон навесом — занятие муторное и холодное. А что делать? Спасибо хоть, что лес вокруг и ветра нет, а то бы вообще труба. И за костер тоже спасибо тем, кто дровишек сюда догадался приволочь. В общем, конечно, весьма неважный сервис, но жить можно.

Виктор улегся поближе к костру, обнялся со своим драгоценным имуществом (мало ли что. Поклоны поклонами, но глаза у пацанов по ту сторону костра нет-нет да и возвращаются к сумке) и попытался заснуть.

Удивительно, но, несмотря на холод, жесткую землю под боком, непривычность обстановки и другие неудобства, удалось ему это практически с первой попытки.

Проснулся он от стука собственных зубов.

Костер давно догорел, так как подбросить в него дров никто не удосужился.

Виктор приподнял голову. Пацанов поблизости видно не было. Только на свежевыпавшем снегу виднелась цепочка следов, ведущая по направлению к воротам, невидимым за стеной леса.

Виктор, морщась от боли в мышцах, задубевших от холода и затекших от неподвижности, разомкнул руки, сжимающие сумку. Расстегнул молнию, проверил — мечи на месте. Как и последняя бутылочка с розоватой жидкостью. И последняя таблетка.

— Грустно, — сказал Виктор, пытаясь пошевелить пальцами ног. — А дальше что?

С неба медленно сыпались рыхлые мокрые снежинки. Лес заговорщически молчал. Это был странный лес — без птиц, без звуков… Без жизни…

— А дальше яйца не пускают, — громко ответил Виктор самому себе, вставая с земли. — Бросай курить, вставай на лыжи!

Он энергично присел и охнул от боли в одеревеневших коленях.

— И вместо рака будет грыжа, — проворчал он сквозь стиснутые зубы, продолжая приседания еще и еще, пока в ногах не восстановилось кровообращение. Тогда он упал на кулаки. Отжавшись пятьдесят раз без перерыва, Виктор вскочил на ноги и провел несколько серий кулаками в деревянный столб, подпиравший навес. Кулаки отозвались тупой болью.

— Вот и ладушки, — сказал Виктор. — Грабли не отморозили — и слава Федор Кузьмичу.

Он достал из сумки свой завтрак, расправился с ним за несколько секунд и выбросил в снег пустой блистер вместе с опорожненной бутылочкой.

— Как раз настала пора вспомнить, что такое ягель, — задумчиво пробормотал Виктор, закидывая сумку за спину и направляясь по уже слегка запорошенным снегом следам двух пацанов. — Кажется, его жрут олени. Из под снега выкапывают — и жрут. А еще надо вспомнить, жрут ли его чукчи, — философствовал Виктор по пути. Потому что, когда философствуешь — или гонишь, что в принципе есть практически одно и то же — в голову не лезут дурацкие мысли типа «Кирдык тебе, парень. Если в ближайшие двадцать четыре часа за ворота не пустят, дальнейшая судьба у тебя, супермен, одна — мамонтовая. Либо с голодухи загнешься, либо с морозу».

В просвете между деревьями показался серый монолит стены.

— Не, ягель чукчи не жрут, — подытожил Виктор, подходя к стене. — Чукчи жрут оленей. А поскольку оленей здесь не наблюдается, то придется по ходу в ближайшее время заточить одного из мелких япошек. Все равно они тут без дела ошиваются никому на хрен не нужные.

«Никому не нужные мелкие япошки» по прежнему «ошивались» около ворот. Видимо, время до выхода лысого еще было, поэтому старший упражнялся в отбивании удара, который получил вчера. Младший тыкал ему в живот деревянной корягой, а старший довольно шустро и жестко блокировал ее предплечьем.

«Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось», — вздохнул Виктор, вспоминая удар лысого. Он хорошо запомнил движение. На самом деле удара видно не было — только рукав мешковатого балахона слегка колыхнулся.

«Хрен ты, малец, такое поймаешь», — подумал Виктор, опасаясь признаться самому себе, что и он сам вряд ли заблокирует подобное движение. Да и как блокировать то, чего не видно?

Пацаны поменялись. Теперь старший норовил половчее съездить младшему по уху. Защищаться у того получалось неважно, и, поймав пару увесистых оплеух, младший окрысился и бросился на старшего с кулаками. Началась возня. Виктор вздохнул и отвернулся.

Он припомнил одну из историй, услышанных давно и уже не упомнить от кого — не иначе, от каратэшного сэнсея. Мол, в древности кандидат в ученики неделями околачивался около ворот школы, демонстрируя серьезность своих намерений. Похоже, здесь то же самое.

Недель у Виктора не было. И сейчас он отчаянно пытался сообразить, что ему делать дальше.

Встать рядом с пацанами у ворот в очередь за трендюлями от лысого? Так процентов девяносто, что он их огребет, — лысый, похоже, даст сто очков вперед любому чемпиону по боям без правил.

Ждать своих десяти процентов удачи, поселиться у этих ворот, надеясь, что рано или поздно настанет день, когда ему удастся заблокировать эту невидимую молнию, вылетающую из рукава? Так он может и не настать никогда. Для того чтоб уверенно отражать такой удар, нужно тренироваться днем и ночью и больше ничем другим не заниматься. И с кем тренироваться? С этой мелюзгой? А питаться чем? Олени тут определенно не водятся…

Возня за спиной прекратилась. Виктор обернулся.

Старший озабоченно смотрел на наручные часы и что-то втолковывал младшему. Младший вполне понятным жестом развел руки в сторону. Мол, ничего не попишешь. Старший с отчаянием в глазах посмотрел на ворота, потом махнул рукой, повернулся и зашагал по тропинке, ведущей вниз с горы. Младший последовал за ним.

— Понятно, — сказал Виктор. — Неприемный день. Называется, приходите завтра.

Кому-то, видимо, можно было и завтра. И послезавтра. И через месяц, и через год.

Виктору надо было сегодня. Потому что завтра для него могло уже и не наступить.

Он точно помнил, сколько дров осталось под навесом. И даже если б их там лежало в десять раз больше, развести костер все равно было нечем.

Виктор поднял голову.

Бледно-серое небо резко перечеркнул темно-серый верхний край серой стены. Высоко больно, не допрыгнуть. А что, если?..

Он снял со спины сумку, расстегнул молнию, развернул ткань…

Два меча. В ножнах. К ножнам привязаны длинные шнуры, видимо выполняющие функции портупеи. И гарды — у черного, того, что покороче, — массивная, квадратная; у того, что подлиннее и покрасившее, — более маленькая, круглая и элегантная.

Виктор вновь поднял голову, прикинул высоту препятствия и принялся разматывать хитрые узлы, в которые были свернуты шнуры.

Покончив с этим непростым делом, он забросил пустую сумку через забор, после чего свободный конец шнура черного меча завязал узлом на левом запястье. К правому запястью он точно так же привязал конец шнура катаны, взял меч в правую руку вместе с ножнами и метнул его вверх на манер копья.

Перелетев через стену, катана за что-то зацепилась. Виктор подергал шнур. Вроде более-менее нормально, но подстраховаться все же не помешает.

Он с силой ткнул ножнами черного меча в утрамбованную землю около стены, покрутил их туда-сюда, углубляя получившуюся выемку, после чего прислонил рукоять ниндзя-то к стене.

— Ну, ни пуха ни пера, Виктор Лексеич, — пробормотал он себе под нос, осторожно ставя носок ботинка на гарду черного меча, словно на ступеньку. После чего резко выдохнул, оттолкнулся ногой и, быстро перебирая руками натянутый шнур катаны, практически взлетел на стену.

Он и сам не ожидал столь эффектного результата. Как-никак, до этого штурмовать японские каменные заборы ему не приходилось. Подсознательно он был готов к тому, что сейчас сверзится с почти трехметровой высоты, — ан нет. Штурм получился с первого раза.

Сверху стена была плоской. Ее ширина не превышала полуметра. По всей длине стены с ее внутренней стороны между камней были вбиты металлические пруты, на которых лежали несколько рядов колючей проволоки.

А за стеной была скала.

Каменный наконечник горы острым шпилем вонзался в небо. Его вершина терялась в низких облаках. С голых серых склонов стекали многочисленные водопады, преломляющиеся на каменных выступах, напоминающих ступеньки. Внизу, у подножия скалы, водопады собирались в большое озеро, на берегу которого стоял длинный одноэтажный дом, за которым виднелись несколько построек в том же стиле, но поскромнее размерами.

Дом был сработан из того же потемневшего от времени дерева, что и ворота. Венчала строение прямоугольная крыша, немного смахивающая на крышку гроба. Ни окон, ни внятных дверей в стенах дома не наблюдалось — одни вертикальные реечки. На коньке крыши с обоих сторон изогнулась какая-то тварь — какая именно, отсюда не разглядишь. В общем, глянешь на такую избу, и сразу ясно — не в орловскую губернию на блины тебя занесло, а намного восточнее.

А вокруг избы расстилалось широкое ухоженное поле. Ровное как стол, сразу видать, только снег почистили. Вон сильно загорелый пацан до сих пор с лопатой ковыряется, снег в яму сваливает.

От вида поля и пацана с шанцевым инструментом у Виктора смутно заныло под ложечкой. Уж больно то поле напоминало армейский плац, а пацан — великовозрастного «духа со стажем».[17]

На плацу там и сям были натыканы деревянные манекены, бревна, макивары и всякие другие приспособления, предназначенные для тренировок в зубодробительном искусстве. Двое парней остервенело использовали их по назначению — один колотил руками и ногами по деревянному подобию человека, другой занимался тем же самым с бревном, обмотанным веревкой и подвешенным к точной копии средневековой виселицы.

Поле было здоровенным, не меньше футбольного. По его краям росли такие же ухоженные деревья, за которыми угадывались крыши еще каких-то строений. Всю эту территорию полукругом и охватывала каменная стена, один конец которой терялся в чаще вечнозеленых деревьев, а второй скрывался за скалой.

— Понятно, — сказал Виктор, подтягивая к себе за шнур черный меч. — Японский ниндзячий полк срочной службы.

Катана застряла между мотком колючей проволоки и стальным штырем. Виктор подергал за шнур — бесполезно. Надо распутывать и заодно как-то перебираться через колючую проволоку — не век же сидеть на заборе в позе горного орла, обозревающего окрестности.

Американские боевики про ниндзя смотрели все. Виктор не был исключением. Потому, изрядно покорячившись в неудобной позе, черный меч он привязал за спину так, чтобы рукоятка торчала из-за плеча. Потом бросил пустую сумку и кусок ткани, в которую были обернуты мечи, на колючую проволоку и осторожно лег животом на импровизированную подстилку.

Сумку, ткань и куртку, что была на Викторе, колючка не пробила. А вот коленкам досталось изрядно, пока Виктор, тихо матерясь, вызволял из плена свое оружие. Когда ему наконец это удалось, кожа на коленях была истыкана так, словно он только что передавил ими отряд ежей.

Шипя от боли, Виктор осторожно подтянул под себя ноги и потихоньку, балансируя и пружиня ногами в полуприседе, начал двигаться вперед по металлическому пруту к краю заграждения.

Подошвы ботинок вязли в колючей проволоке. Виктор осторожно шел вперед, понимая, что одно неверное движение грозит падением всем телом на заточенные колючки. О том, что будет после этого, он старался не думать.

Прут, не рассчитанный на тяжесть человеческого тела, предательски шевельнулся под ногами.

— Твою мать… — процедил Виктор, делая последний шаг.

Дальше была земля. С высоты второго этажа зрелище малопривлекательное донельзя. Особенно когда ты собираешься с этой высоты прыгать вниз.

Но сказалась десантная предпрыжковая подготовка. Виктор оттолкнулся ногами от железяки, сгруппировался, приземлился на ноги, спружинил коленями и грамотно завалился на бок. Квадратная гарда черного меча больно вонзилась острым углом чуть выше лопатки — аж черные пятна в глазах заплясали.

— Ох, ёпт… — простонал Виктор, переворачиваясь на живот и становясь на корточки. Боль немного отпустила, пятна перед глазами плясать перестали — и Виктор увидел приближающиеся к нему ноги.

Ноги были босыми и грязными. Виктор поднял голову.

Принадлежали нестерильные ноги тому японцу, который до этого молотил конечностями по вздернутому на виселицу бревну.

Виктор осторожно поднялся с земли, заодно прислушиваясь к себе на предмет целости коленей. Раз получается стоять на своих двоих, выходит, что целы, — ну и отлично. Теперь можно с аборигенами познакомиться.

Однако аборигену незваный гость был абсолютно не интересен. Его глаза были прикованы к катане в руке Виктора.

— Дались вам эти игрушки, — проворчал Виктор, прикидывая, куда б деть свои мечи, чтоб не смущать местное население. В сумку бы их сунуть — так она наверху, на колючке осталась, и хрен теперь ее без лестницы оттуда выковыришь. Хоть как в детском саду за спину прячь.

«А чего? Идея, — мелькнула мысль. — Сейчас этот меч тоже за спину примотаю — и как раз буду похож на Али-Бабу…»

Японец был ровно на голову ниже Виктора. И лицом — естественно — на взгляд европейца, особо от сородичей не отличался. За исключением одного…

Сейчас на этом лице была написана такая гамма восхищения, замешанного на безграничном уважении к обладателю столь ценных артефактов, что Виктору вновь стало как-то не по себе. Он, сидя на заборе, успел отдать должное тому, с какой силой и насколько технично обрабатывал абориген тяжеленное бревно — аж виселица тряслась. А тут… Того и гляди на колени упадет и начнет поклоны бить.

Но на колени японец падать не стал. А вот с поклонами Виктор не ошибся.

Как и бандюговатый тинейджер, оставшийся за забором, абориген согнулся перед Виктором в почтительном поклоне. Только этот поклон был гораздо глубже того, что отвесил Виктору при виде мечей подзаборный пацан прошлой ночью.

«Всё как дома, в каратэшной секции до армии…» — подумал Виктор, склоняясь в ответном поклоне…

Страшный удар ногой снизу разогнул его в обратную сторону так, что тело выгнулось дугой. Затылок, словно пушечное ядро, врезался в землю. Удар был настолько силен, что Виктор по инерции пропахал в размокшей от слякоти почве мало не полметра, прежде чем его макушка воткнулась в каменное основание только что преодоленной стены. Пятна перед глазами вернулись обратно. Но сейчас их было намного больше, и были они кроваво-красными.

Несмотря на это, он попытался подняться. Голова гудела, наливаясь тупой болью, красные пятна перед глазами слились в сплошное марево, но, несмотря на это, Виктор все еще соображал вполне четко. Вполне достаточно, для того чтобы дотянуться до горла подлого гада. Причем необязательно руками — руками, пожалуй, с таким не справиться. Катана выпала из его разжавшихся пальцев при падении, но черный меч настойчиво напоминал о себе давлением квадратной гарды на плечо.

«Ну, сука!!!..»

Рука Виктора метнулась к плечу. И даже успела схватиться за оплетенную черным шнуром рукоятку…

Второго удара Виктор тоже не видел. Да это был и не удар — так, тычок согнутым пальцем куда-то за ухо. Причем прилетел этот удар сбоку, откуда он совсем не ожидал атаки.

«Второй японец…»

Тычок был болезненным, но в то же время, как говорится, нет худа без добра. От него словно по мановению волшебной палочки пропали и набат в черепной коробке, и кровавое марево, застилавшее взгляд.

Виктор рванул меч, намереваясь завершить начатое… и понял, что вслед за вышеперечисленными малоприятными ощущениями пропадает и весь остальной окружающий мир.

Он стоял на холме и смотрел вдаль. Впереди, от силы в половине ри от него, простиралась линия китайских окопов, надежно замаскированная ночной темнотой. Сразу за окопами начинался мост через Длинную реку.[19] А за мостом лежал Нанкин, столица правительства хитрого Чан Кайши, который, по данным разведки, сейчас был уже весьма далеко от нее вместе со своим правительством. Люди, не ведающие Пути, обычно хотят жить. Это остальным, знающим Истину, все равно. Хорошо, что таких очень мало. И что никого из них нет сейчас там, в окопах.

Мастер потянул носом ночной воздух — и поморщился. Промозглый декабрьский дождь был похож на масло, просеянное сквозь старое полотно. Хотя чего можно ожидать от дождя в этой стране, пропитанной страхом, потом, гарью и кровью. Эта смесь, испаряясь, возносится к небесам — и небеса возвращают ее обратно. Это не Япония, где ливень несет прохладу и очищение.

Что ж, дождь войны и должен быть таким, пропитанным кровью и страхом врага. И после сегодняшней ночи никто не удивится, если с неба польется настоящая кровь, а не вода, пропитанная ее запахом.

Мастер закрыл глаза и, скрестив ноги, медленно опустился на землю. Его руки, словно две змеи, готовящиеся броситься друг на друга, поднялись кверху. Кончики пальцев соприкоснулись и переплелись в замысловатую фигуру.

А в груди Мастера родился звук.

Слабая, едва слышная нота набрала силу — и потекла в ночи, распространяясь от фигуры сидящего все дальше и дальше, приминая невидимую в темноте траву и заставляя мелкое зверье в паническом ужасе прятаться по норам.

Это не был голос человека.

Нет в мире людей существа, способного воспроизвести совершенный ки-ай.[20] Если же такое существо появляется — это уже не человек в том смысле, в какой принято облекать это понятие.

Набрав силу, нота стала высокой настолько, что вряд ли ее уловило бы человеческое ухо…

Но ее прекрасно слышали те, кого обычный человек никогда не увидит в течение своей жизни. После смерти — может быть. Но не здесь. Не в этом мире.

Это ерунда, что Мастера древности могли обходиться лишь собственными силами, заставляя целые армии падать перед ними на колени. Без помощи моно-но кэ, бесплотных духов, сеящих смерть и безумие, можно заставить повиноваться одного, двух, трех, десяток живых людей — если, конечно, на это хватит личной силы.

Для того чтобы заставить повиноваться армию, необходимы существа из страны Токоё[21] — призрачного мира мертвых. Которых нужно суметь вызвать оттуда… А после — заставить вернуться.

Далеко не каждый колдун-ёдзюцука прошлых эпох решался на такое, даже если и был уверен в собственных силах. Страшно представить, что будет с этим миром, если Мастер, практикующий настоящую, не сказочную некромантию, не справится с моно-но кэ, вырвавшимися из-за черты!

Но то ли ёдзюцукам удавалось справляться с духами-чудовищами, то ли… древние свитки врут, по традиции всех народов многократно преувеличивая силу и доблесть героев прошлого.

Мастер никогда бы не решился на подобное ради себя. Ему в этом мире было нужно не так уж и много.

Демонстрация его силы была нужна Японии.

Там, на соседнем холме, увешанные древними защитными амулетами, за кустами прятались два настоящих адмирала и их переводчик. Один из них был адмиралом страны Восходящего Солнца по имени Такадзиро Ониси. Второй адмирал прилетел из-за моря, и звали его Вильгельм Канарис. Сейчас он наверняка припал к окулярам привезенного им безумно дорогого прибора, благодаря которому человек мог видеть в темноте.

Мастер ослабил контакт и позволил себе вздохнуть. Сейчас в щель чуть отодвинутой в районе китайских окопов сёдзи,[22] разделяющей миры, черным потоком лились моно-но кэ, которых невозможно увидеть никаким прибором. Их могут видеть лишь глаза живущих между мирами.

Остальные видят только результат.

Но Мастер прикрыл глаза. Не нужно лишний раз смотреть на моно-но кэ. Они не любят этого и могут позвать любопытного в сопровождающие. И даже всемогущий ёдзюцука не сможет им отказать. Хотя бы из вежливости. А вот сможет ли он выбраться из страны Токоё — еще вопрос. Лишний раз туда ходить не стоит никому, даже всемогущему ёдзюцуке.

Мастер и так знал, что все китайцы, сидящие в окопах, сейчас словно один человек достали из чехлов свои армейские ножи. После чего со слезами восторга на глазах перерезали себе ими горло, совершив дзигай — старый японский ритуал, достойный лишь слабой женщины.

Позже Мастер узнал, что адмирала Третьего рейха больше поразило не массовое самоубийство китайцев, а кровь переводчика, брызнувшая на окуляр дорогого прибора, способного видеть в темноте. Переводчик был настоящим самураем и нашел в себе силы воспротивиться воле моно-но кэ и не проткнуть себе шею клинком армейского ножа, а совершить сэппуку, вспоров себе живот как подобает истинному воину. Плохо, что для него не нашлось лишнего защитного амулета. Но в его смерти нет вины Мастера. Адмирал чужой страны настоял на том, чтобы переводчик сопровождал его постоянно. Отказать же послу в сопровождении было бы верхом непочтительности.

К тому же его гибель сыграла свою роль, едва ли не большую, чем смерть трех тысяч защитников моста.

Германия даст деньги.

Школы синоби будут построены по всей Японии.

Дело Воинов Ночи будет продолжаться.

…Было холодно.

Холод, словно живое существо, медленно проникал в плоть, заставляя тело рефлекторно сжиматься в уродливую копию эмбриона. Тело старалось сохранить крохи тепла — но тепло медленно уходило, поглощаемое ледяным воздухом помещения. И так же медленно в пока еще живой комок дрожащего человеческого мяса вползали ледяные щупальца, несущие за собой смерть… Тихую, уютную, практически незаметную и желаемую многими смерть в беспамятстве, похожую на исчезновение последнего луча солнца, медленно уходящего за горизонт.

Но тут внезапно случилось странное.

Если бы холод действительно был живым существом, скажем, каким-нибудь хищным осьминогом, он в ужасе отдернул бы свои щупальца от намеченной жертвы и постарался как можно быстрее уползти в свою темную пещеру, подальше от зарождающейся внутри этого стылого куска мяса волны разрушающей энергии…

Страшный, нечеловеческий крик вырвался из тела, скрюченного на полу, разворачивая его и выгибая дугой в обратную сторону. Оно забилось в судорогах, но родившаяся в его центре волна уже разливалась по венам, костям, клеткам, пропитывая их энергией, рвущейся наружу, сочащейся через поры кожи горячим потом.

Постепенно тело перестало биться, медленно, словно нехотя завалилось на спину — и перестало быть просто телом.

К нему вернулось сознание…

Виктор открыл глаза.

Где-то далеко в уголках только что вернувшегося сознания еще звучали отголоски когда-то до боли знакомой мелодии… Но это были лишь отголоски, схожие с едва слышным отзвуком многократно отраженного эха.

Виктор снова сомкнул веки. Но волшебная мелодия, как и только что увиденный сон, исчезла безвозвратно. Вместо нее в голову просочилась мысль.

Мысль появилась в голове одновременно с лучом тусклого света, пробивающегося сквозь неплотно сомкнутые ресницы. Виктор разомкнул их пошире, ибо этого требовала мысль.

«Где я?»

Свет лился из небольшого квадратного отверстия в… трубе?

Помещение, на полу которого он лежал, напоминало каменную трубу, уходящую далеко вверх.

Или колодец.

В луче света, проникающего через отверстие, то и дело мелькали снежинки. Видимо, далеко наверху начался снегопад.

И тут Виктор вспомнил все. Каменный забор, двух японцев, удар, падающую наземь катану, свою попытку достать из-за плеча ниндзя-то, новый удар сбоку…

Мечи?!

Виктор рванулся, заскрипел зубами от боли, пронзившей все тело, но не прекратил попыток оторвать свое тело от каменного пола, до тех пор пока не встал, как раненый зверь, на корточки и не осмотрелся.

Мечей не было. Не было и куртки. На нем был надет лишь его тонкий осенний свитер и штаны. Ботинки с него тоже сняли.

— Сссссуууккккииии, — процедил-простучал зубами Виктор.

Холод постепенно начал подниматься вверх от пальцев босых ног, касающихся стылых каменных плит.

Усилием воли Виктор оторвал руки от пола и встал. Его качнуло, но он удержался на ногах, схватившись за шероховатую стену. Стена была неровной, сложенной из того же камня, что и забор, через который Виктор перебрался… когда? Сегодня? Вчера?

«Вчера б перебрался — сдох бы давно, — пришла вялая мысль. — Тогда утро было. Сейчас, похоже, вечереет…»

В небольшой выемке стены скопилось немного снега. Виктор сглотнул вхолостую, почувствовал, как спазм раздирает пересохшее горло, высунул язык и слизнул белую россыпь снежинок. Снег ожег язык, мгновенно растаял и холодной каплей стек вниз по пищеводу.

Но Виктору показалось, что капля прошла не вниз, а вверх, в голову, в мозг, который вдруг моментально очистился от мутных обрывков недавнего беспамятства, плавающих под черепной коробкой.

И дело здесь было не в капле…

Из дырки между двумя грубо отесанными камнями выползала огромная змея.

Зеленовато-серая лента толщиной в руку взрослого человека медленно вытекала из отверстия у подножия стены. Кроваво-красный язык чудовища то и дело выплескивался из копьевидной головы и, лизнув волны живого тепла, исходящие от тела жертвы, втягивался обратно.

Виктор стоял не шевелясь, завороженный страшным и одновременно прекрасным зрелищем.

Змея вытащила из своей норы все свое двухметровое тело, приподняла голову и начала медленно свивать свое тело в кольца. Виктор вяло подумал, что тварь напоминает пружину, готовящуюся распрямиться и поразить своей копьевидной головкой намеченную цель. Но то, что этой целью является он сам, было почему-то совсем неважно.

Все окружающее вдруг застило каким-то мутным серым туманом. Виктор с удивлением заметил, что его тело начало очень медленно раскачиваться, словно механический метроном. Причем своё тело Виктор воспринимал как-то по-другому, словно он сам не имел к нему ни малейшего отношения, а был просто зрителем, со стороны наблюдающим происходящее.

Раскачивающееся тело разлепило губы и издало тихий звук. Звук этот шел не из легких, а откуда-то из живота. При этом он отдаленно напоминал отзвук той мелодии, что посещала Виктора несколько раз в минуты, о которых он впоследствии предпочитал не вспоминать.

Звук шел непрерывно, словно для того, чтобы его генерировать, телу не нужна была функция вдоха-выдоха.

Странно…

Готовящаяся к броску змея вдруг замерла на секунду, словно прислушиваясь, — и сама начала раскачиваться из стороны в сторону. Сначала медленно, а потом быстрее и с большей амплитудой, словно стараясь попасть в такт движениям человеческого тела.

А тело, продолжая раскачиваться и издавать этот странный, ни на что не похожий звук, сделало шаг.

Потом еще один.

И еще…

До змеи оставалось не более полуметра. Амплитуда движений тела стала уменьшаться. Одновременно оно невозможным образом переломилось в пояснице под прямым углом и протянуло руку к копьевидной голове пресмыкающегося. Сложенные пальцы руки были переплетены и удивительно похожи на голову зачарованной змеи.

Некоторое время рука и змея синхронно качались в одинаковом ритме в сантиметре друг от друга, подчиняясь звуку, исходящему из глубины человеческого тела.

А потом рука сделала бросок.

Звук исчез.

Тело человека перестало раскачиваться.

Лишь железные пальцы все сильнее и сильнее сдавливали шею чудовища чуть пониже копьевидной головки.

Змея забилась в конвульсиях. Ее мощное тело метнулось вперед и оплело руку словно живой гигантский браслет. Хвост чудовища несколько раз хлестнул по ребрам человека… но пальцы продолжали сжиматься.

Наконец змея перестала биться. Зеленовато-серые кольца разжались и безвольно стекли с руки человека…

Человека ли?..

Туман исчез. Исчезли последние ноты звучащей в голове мелодии. А Виктор обнаружил себя в состоянии согнутого в пояснице прямого угла, сжимающего в руке двухметровую дохлую пакость.

Брезгливо сморщившись, он попытался разжать пальцы — но не тут-то было. Сведенные судорогой мышцы руки отказывались повиноваться хозяину. Как и спина, кстати, которую Виктор почему-то не чувствовал.

Медленно протянув вперед свободную левую руку, Виктор с усилием, по одному разогнул непослушные пальцы правой и отбросил от себя мертвую змею. Движение отдалось болью в онемевшей пояснице, к которой начала возвращаться чувствительность.

Виктор сделал усилие и с подвывом разогнулся, после чего несколько минут сначала медленно и осторожно, а потом все активнее разминал затекшее тело, возвращая ему способность нормально двигаться. Попутно он пытался анализировать, что же это, собственно, случилось с ним только что.

Он помнил ступор, в который впал при виде выползшего из-под стены чудовища (до этого он змей только на картинках и видел). После чего его тело само, без какого-либо участия с его стороны, начало двигаться и при этом издавать странные звуки.

Все это Виктор помнил отчетливо, но так, как вспоминает проснувшийся человек только что виденный и неправдоподобно реальный сон. Да, все это происходило только что, именно с ним… но во сне.

Виктор поежился.

Подтверждение того, что это был не сон, сейчас валялось под стеной каменного колодца безжизненной кучей, сильно смахивающей на длинную, огромную… колбасу.

Только сейчас Виктор осознал, насколько сильно он хочет есть. И пить. И желательно накинуть на себя что-нибудь типа тулупа или кавказской бурки. Или одновременно и того и другого вместе. А чтобы совсем было хорошо — еще костер развести. Или лучше два — спереди и сзади, чтоб грели одновременно.

Однако, похоже, в этой тюрьме ни тулупов, ни костров для заключенных не предусматривалось.

Между тем далеко наверху стремительно сгущались сумерки, и вскоре мертвая змея, к которой невольно то и дело возвращался взгляд Виктора, почти растворилась в черноте ночи, вдруг как-то сразу затопившей каменную трубу.

Виктор в отчаянии поднял голову вверх. Квадратное отверстие наверху еще можно было различить.

— Эй, вы! Надзиратели, или как там вас! — что есть мочи заорал он. — Совсем охренели, что ли? Арестантов здесь кормить положено или как?!

Ответом ему было еле слышное гудение эха, отраженного от стен.

— Вот суки! — пробормотал Виктор.

Как-то вдруг он понял, что нет в этой тюрьме надзирателей. Как нет и абсолютно ненужных здесь решеток, дверей, замков… И обязательной кормежки арестантов здесь тоже нет и не предвидится. Ни в обозримом будущем, ни вообще.

А между тем под ложечкой уже не сосало, а ломило.

Труп чудовища притягивал взгляд. Внезапно вспомнилось — змея на клинке черного меча. Или дракон, что, впрочем, один хрен — тоже змея, только здоровущая. Типа этой. И надпись. Как там? «Отнимая жизнь у противника, помни — это не самое ценное, что ты можешь у него отнять». А что еще можно отнять у противника, когда ты уже отнял у него жизнь?

Только то, что от него осталось…

И Виктор решился.

Он подошел к змее и поднял ее с земли. Тварь оказалась неожиданно тяжелой. И как это он с ней совсем недавно так ловко управился? Монстр, а не змея!

Ощущать кожей ладони холодную шкуру мертвой твари было неприятно… но вполне терпимо. Если, например, представить, что это действительно большая колбаса или сосиска в полиэтиленовой пленке. С которой только нужно эту пленку снять…

Место около змеиной головы показалось наиболее тонким и подходящим для задуманного. Это раздавленное его рукой место свободно гнулось во все стороны, словно под ним не было ни мяса, ни костей.

Он подошел к стене и за несколько секунд перетер змеиную шею о торчащий из стены острый край камня. Это оказалось несложно, тем более что ночные тени скрыли тусклый блеск мертвых глаз огромной твари.

Виктор отбросил в сторону копьевидную голову. Из разорванного горла пресмыкающегося на его руку полилась густая жидкость.

Пить хотелось настолько сильно, что Виктор думал недолго. Он приподнял тело змеи над головой и припал к разорванной шее.

Кровь оказалась солоноватой и неожиданно приятной на вкус.

«Это сок, томатный сок», — гипнотизировал себя Виктор, быстро глотая густую жидкость, действительно напоминающую по вкусу вышеназванный продукт. По вкусу — но не по запаху. Виктор старался не думать о том, на что похож запах змеи и змеиной крови, опасаясь прямо тут же на месте вытошнить с таким трудом добытую влагу.

Когда жажда наконец немного отступила, Виктор быстро (Только не думать! Только не думать!) надорвал край холодной шкуры о тот же уже скользкий от крови острый камень и попытался снять ее с тела мертвого пресмыкающегося.

Удивительно, но шкура сползла достаточно легко. «Точно как с сосиски», — подумал Виктор.

И от этого вдруг стало легче. Тем более что в полной темноте, которая к тому времени затопила его тюрьму, «сосиска» была уже практически неразличима.

Виктор не стал снимать всю шкуру со змеи — тварь была длиной никак не меньше двух метров. Долго. Да и некогда было. После внушительной порции змеиной крови есть захотелось просто нестерпимо.

Он впился зубами в ледяное мясо, оторвал кусок, разжевал осторожно, боясь поранить язык и нёбо об осколки тончайших ребер, — и проглотил.

Ничего, терпимо. Обычное сырое мясо, чем-то смахивающее на куриное. Как-то в интернате они с пацанами с голодухи отловили заблудившуюся курицу и съели в полусыром виде, лишь немного обжарив на костре. Вкус был похожим.

Так под воспоминания о далеком детстве очищенная треть змеи пошла за милую душу. Насытившись, Виктор по-хозяйски завернул оставшиеся две трети несъеденной «колбасы» в освободившиеся клочья ее шкуры — и вдруг понял, что ему совсем не холодно. Более того. Такого прекрасного самочувствия у него не было давно. Словно некий источник энергии, локализованный в желудке, выплеснул в вены продукты свой деятельности, вызвав в теле невиданный прилив сил.

Как-то совсем некстати и не к месту вспомнилось бурное прощание с Александрой…

Н-да…

«Ай да змея японская! — подумал Виктор. — Не змея, а энергетик плюс афродизиак в одной шкуре! Надо будет растянуть этот сухпай дня на два, а лучше на три. Глядишь, чего и изменится в ситуации».

Усилием воли подавив в воображении навязчивый образ Александры, за которым, кстати, потихоньку начали выстраиваться в воображении все его бывшие подружки вперемешку с другими смазливыми особами, виденными ранее на экранах, в журналах и на иных носителях информации, Виктор понял, что помимо всего прочего он мертвецки хочет спать. И так как вариантов реализации этого желания было не много, он опустился на ледяной пол, свернулся эмбрионом, поерзал немного, устраиваясь поудобнее в позе, с некоторых пор ставшей почти привычной, и мгновенно заснул.

— Они не знают, кто это был. Отпечатки пальцев снять невозможно — у него стёрты подушечки пальцев. Есть такая методика, когда папиллярные линии выжигаются многократным применением определенных кислот. Зря ты позволил ему уничтожить лицо.

— Это была последняя воля побежденного.

— Этот человек хотел убить тебя! Он расставлял бойцов в башне и давал им указания. А настоящий Инструктор найден мёртвым!

— Такова была их карма.

Сихан сердито пристукнул посохом об пол.

— Ну, начитался на мою голову, — проворчал он. — А если бы ты не смог покинуть страну Токоё? Что тогда?

— Тогда клан остался бы без секретов бессмертия, прямой передачи и совершенного ки-ай, — пожал плечами Виктор.

— Он и сейчас к ним не особо приблизился, — буркнул старик. — После Перехода у тебя личной силы осталось только на то, чтобы уверенно ворочать хаси в миске с рисом.

— Значит, будем больше тренироваться.

— Похоже, испытание стихией Ветра не пошло тебе на пользу, — подытожил сихан. — Но, несмотря на то что ты безмерно обнаглел, в этом ты совершенно прав. С сегодняшнего дня вместо палок ты будешь использовать тикара-иси.[66] И ещё. Думаю, тебе пора изучать сан-нэн гороси.

Перед глазами Виктора нарисовалась картина — самолёт, Жека, пытающийся «прессануть» японца… И едва уловимое прикосновение члена мифического клана Сагара к татуировке «Папа» на бычьей шее авторитета.

— Искусство отсроченной смерти?

— Скорее, искусство смертельного прикосновения. Тот, кто им владеет, умеет убивать и отсроченно, и мгновенно. Правда, для этого требуется не меньше личной силы, чем для Перехода.

— Благодарю, сихан, — поклонился Виктор.

— Не за что, — бросил старик. — Просто мне не нравится, что по территории Школы таскаются белые самураи, вооруженные до зубов и владеющие секретом Перехода, а мой ученик при этом не имеет под рукой даже паршивого сюрикэна.

— У тебя был боевой меч.

— Мой меч всегда со мной, Учитель. Но я не собирался его применять. Я был уверен, что обойдусь без него. К тому же Инструктор сказал, что в этом испытании стихией Ветра у всех должно быть боевое оружие.

Лысый монах потёр лоб.

— До сих пор не понимаю, как мы могли не распознать, что перед нами другой человек?

— Думаю, что это был ёдзюцука, умеющий отводить глаза. Тем не менее гайдз… то есть Оми-но ками справился с заданием и убил колдуна.

— Оми-но ками? Дух провинции Оми?

— Такое имя дал ему сихан после испытания стихией Ветра.

— Не много ли он на себя берет? — проворчал монах. — Давать белому, который совсем недавно был куклой, имя Великих Предков…

— Осмелюсь предположить, Учитель, что это имя он получил заслуженно. Секретом Перехода владеют лишь Мастера стихии Воды. И, помимо того что он самостоятельно совершил Переход, он убил Мастера, также владеющего этим секретом. На это способны немногие.

— Для того чтобы стать Мастером стихии Воды, ему нужно пройти испытание стихией Воды. Тогда, может быть, он заслужил бы подобное прозвище. И то только в том случае, если его заслуги перед кланом будут этому соответствовать. Похоже, мне придется доложить об этом кумитё.[67]

— Вы правы, Учитель, но…

— Говори.

— Мне кажется, что не стоит зря тревожить кумитё.

— То есть как? И что ты предлагаешь? Оставить все как есть???

— Думаю, если Оми-но ками в ближайшее время пройдет испытание стихией Воды, в нем наконец высвободятся необходимые силы для того, чтобы вспомнить ритуал прямой передачи и секрет совершенного ки-ай. Ведь именно для этого он здесь и находится. Так он оправдает своё новое прозвище и принесет неоценимую пользу клану.

Монах задумался на мгновение, после чего удовлетворенно кивнул.

— Я знал, что не зря назначил тебя старшим учеником, Масурао. Но ты вырос не только как боец. Поэтому я думаю, что совет канбу[68] не откажет в моей просьбе назначить тебя на место погибшего Инструктора.

— Ты не справишься. После испытания стихией Ветра у тебя почти не осталось личной силы.

— Я попробую.

Сихан покачал головой.

— Похоже, после испытания у тебя не осталось не только личной силы, но и разума. Ты хоть знаешь, что тебе предстоит?

Почему-то после пережитого любое испытание казалось ерундой.

— Неужели что-то более сложное, чем сорок отморозков с пулеметами?

— Да нет, — пожал плечами сихан. — На этот раз отморозок будет только один. И живет он в озере.

Озеро… Испытание стихией Воды… И как он раньше не догадался?

— Испытание — проще некуда, — продолжал сихан. — В озеро бросается какой-нибудь предмет, и всё, что от тебя требуется, — это достать его оттуда. Если сбросить со счетов плотоядного ящера, который живет там с незапамятных времен, то, действительно, ничего сложного.

— А… много тех, кто прошел испытание? — неуверенно спросил Виктор.

Плавающая спина шириной с двуспальную кровать стояла перед глазами, словно сфотографированная. Лезть в озеро решительно не хотелось. Уж лучше полк камикадзе с базуками.

— Не очень. Ты видел их изображения в храме предков.

— За тыщу лет меньше сотни, — приуныл Виктор. — А сохранились сведения, как им это удалось?

— Конечно, — кивнул сихан. — Но эти сведения доступны только для тех, кто прошел испытание стихией Воды. Но могу сказать одно — из сотен существующих способов каждый, прошедший это испытание, выбрал единственно верный для себя.

— Понятно, — сказал Виктор.

«Мне сотню не надо. Мне б одного хватило», — подумал он. Но так как вариантов узнать что-либо конкретное по этому вопросу не было, оставалось лишь выкачать из учителя максимум полезной информации.

— И этот ящер живет там такую уйму столетий?

— Драконы часто упоминаются в старинных документах, — сказал сихан. — Иногда даже чаще, чем люди.

— А этот-то чего не вымер? — с досадой спросил Виктор.

— Они и не вымерли. Просто научились не показываться на глаза тем, кому не считают нужным показываться.

— Я ему, видать, понравился, — сказал Виктор. — Мне он сразу показался.

— Возможно, — сказал сихан. — Но драконы всегда относились ответственно к ритуалам. И, судя по тому, сколько Мастеров прошлого не вышло из озера, этот дракон очень ответственный.

— Да уж, попал… — пробормотал Виктор.

Перед его глазами явственно нарисовалась картина: он раз за разом ныряет в озеро, пытаясь отыскать на дне ни пойми что, а вокруг него кругами ходит водоплавающий тираннозавр, высматривая, с какого бока удобнее тяпнуть. Хотя, «раз за разом», скорее всего, не получится. Судя по тому, сколько рыбы в день жрёт эта тварь, Виктор ей на один укус…

Очень некстати вспомнилась знаменитая Нэсси, газетные статьи про рогатых тварей, периодически наблюдаемых в китайских озерах, а также картинки из журнала «Вокруг света», изображающие старинные гравюры, на которых жуткие морские монстры атаковали хлипкие с виду парусники.

— Интересно, это испытание самое поганое из всех или есть что похуже? — проворчал Виктор.

— Ничто не сравнится с испытанием стихией Пустоты.

— Как это? — удивился Виктор.

— Ты все узнаешь в своё время, — ответил сихан. — Сведения об испытании ученик получает непосредственно перед испытанием. Правда, легенды говорят, что об испытании стихией Пустоты синоби узнают не от людей.

— А от кого?

— Это все, что говорится в древних свитках об этом испытании. Слишком мало тех, кто его прошел. И о них тоже никто ничего не знает. Я уже говорил тебе — не забивай голову лишней информацией. Сосредоточься на предстоящем. Оно потребует от тебя колоссального количества личной силы. Которого, кстати, у тебя нет.

— Ну хорошо, — выдвинул Виктор последний аргумент, до конца не желая мириться с мыслью, что все услышанное имеет место быть на самом деле. — А если драконы не вымерли, то где ж они сейчас? На всех-то поди озёр не хватит.

Сихан усмехнулся.

— Драконы живут во многих мирах. И если кому-то из них не хватит места, ничто не помешает такому дракону создать для себя еще один мир.

Оядзи Школы синоби-дзюцу клана Сумиёси-кай поклонился. Луч восходящего солнца, скользнув на его лысой голове, промчался дальше и утонул в глади озера, неподвижной и серебристой, словно ртуть.

Сихан Школы синоби-дзюцу клана Сумиёси-кай с достоинством поклонился в ответ. Церемонии подобного уровня проводились не часто, и каждое движение её участников должно было подчеркнуть значение происходящего.

— Считает ли патриарх искусства синоби, что его ученик готов к испытанию стихией Воды?

— Да, оядзи, — коротко ответил сихан. Вряд ли кто из присутствующих заметил бы, что эти слова дались ему с трудом.

— Тогда начнем, — громко провозгласил оядзи, облаченный в одежды сохэя — средневекового монаха-воина, поворачиваясь к лесу черных фигур, стоящих неподалёку.

Оядзи верил в магию чисел. Особенно в числа, приносящие удачу.

Вот она, счастливая цифра, не меняющаяся из века в век, — триста пятьдесят три человека. Опора и надежда клана.

И ещё одна чёрная фигура, стоящая сейчас впереди всех. Гайдзин, сумевший пройти все испытания и изменить счастливое число на прямо противоположное.

Почти все испытания!

В глубине души оядзи очень надеялся, что это утро станет последним для белой куклы, которая слишком быстро для человека училась искусству Воинов Ночи.

— Подойди!

Гайдзин повиновался. Но в его глазах не было смирения. Там не было вообще ничего, кроме Пустоты. Для которой, как известно, нет разницы между жизнью и смертью.

— До захода солнца на дне озера ты должен найти то, что не принадлежит никому, кроме тебя, — произнес оядзи ритуальную фразу.

Гайдзин медленно кивнул. Его глаза смотрели на старшего инструктора Школы, но вряд ли видели его. Пустота не может видеть. Потому что все сущее в мире есть Пустота.

Оядзи невольно посторонился, когда гайдзин шагнул вперед. Позже он не раз спрашивал себя — что заставило его тогда шагнуть в сторону, нарушив тем самым ритуал? И не находил ответа. Который знала его душа, но не хотел принимать разум…

Гайдзин дошел до покатого берега и, поджав ноги, сел на землю в двух шагах от кромки воды. Глаза всех участников церемонии были устремлены на него.

А он смотрел на воду.

Или, может, любовался восходом.

Хотя, вряд ли Пустоте свойственно самолюбование…

Мицу-но кокоро… Разум как поверхность озера. Состояние, когда нет ни мыслей, ни ощущений, как нет ни малейшей ряби на глади воды в безветренное весеннее утро. Лишь в этом состоянии можно увидеть истинный мир таким, какой он есть на самом деле. Такое видение мира по-японски называется «нёдзё». Но это всего лишь слово. Звук, рождающийся — и тут же умирающий, за которым нет ничего, кроме колебания воздуха. Тем, кто испытал нёдзё, не нужны звуки. Они беззвучно понимают друг друга. И легко узнают себе подобных среди толпы…

Для того чтобы видеть то, что происходило за его спиной, ему не надо было оборачиваться. Среди множества вытянутых светящихся коконов был лишь один, подобный ему. Виктор почувствовал, как этот кокон с ярким светящимся огоньком в середине послал ему толику своей энергии — и тут же закрылся, словно раковина.

Это был знак.

Теперь он знал, что нужно делать.

Остальные коконы были тусклыми и невыразительными. Внутри них вяло мерцали спирали, по которым медленно перетекала их личная сила.

Виктор попытался раскрутить одну из нитей, из которых состояли светящиеся пучки по бокам его собственного кокона.

Сначала шевельнулся весь пучок. Потом получилось вычленить из него тонкую нить. И протянуть ее к ближайшему кокону.

Тот дёрнулся, почувствовав прикосновение, но позволил проникнуть внутрь себя, к самому центру, в котором собирались начала всех его энергетических спиралей.

Нить стала ярче. Виктор почувствовал, как по ней, словно электрический ток по проводу, полилась струйка жгучей субстанции, приятной, как глоток обжигающего чая в холодный зимний день.

Тогда он размотал ещё одну нить…

Коконов было много, но нитей хватило на всех.

Он поступил благородно. Он оставил им жизнь, хотя мог забрать жизненную энергию до конца, погасив навсегда точки сборки их энергетических спиралей…

Он не знал, сколько прошло времени. Он просто почувствовал, что взял достаточно у тех, кто послал его на смерть. Или не имел ничего против его смерти, что, в сущности, есть одно и то же.

Достаточно… для чего?

Ответ пришел незамедлительно.

Его осознание, его «Я» отделилось от кокона и двинулось вперед. Или же серый, унылый мир двинулся по отношению к нему, вяло обтекая его с двух сторон.

Серая плёнка внизу отлого понижалась, словно Виктор спускался с горы. Над его головой величественно проплыл абсолютно черный диск, от которого во все стороны шли тёмно-серые ленты восприятия, обшаривающие пространство.

Откуда-то из прошлого пришел образ: страница древнеяпонского трактата по магии, в котором говорилось, что дракона невозможно увидеть полностью, так как он живет одновременно в нескольких мирах. Под текстом был нарисован черный круг с явно приписанными позднее комментариями, что, мол, дракон, кусающий собственный хвост, — это символ Вечности и Вселенной без начала и конца… Комментаторам было невдомек, что автор, скорее всего, просто встретил дракона, остался при этом жив, не сошел с ума от ужаса и позднее нарисовал то, что увидел.

Но дракона не интересовали бесплотные сущности, поэтому он просто проследовал дальше по своим драконьим делам.

Спуск постепенно стал пологим.

Везде была серая муть, в которой то тут, то там лежали бесформенные глыбы, светящиеся слабым белым светом. Виктор понял, что это просто камни, живущие жизнью неживого. Понять это было сложно, но тем не менее в сером мире всё обстояло именно так. Живые существа выглядели как скрученные в кокон энергетические жгуты и спирали, дающие тёплое излучение, схожее со светом электрической лампочки. Деревья представлялись вытянутыми колоннами, сплетенными из толстых канатов медленной энергии бледно-голубого цвета. А неживое — предметы, камни, сгнившие в мире людей останки трупов — слабо, едва заметно мерцало белым. Ведь для того чтобы просто существовать в любом из миров, тоже нужна энергия. Не потому ли у японцев белый свет считается цветом траура?..

И всё это в совокупности — люди, деревья, камни — питалось от двух источников. Мрачной, тяжелой энергии земли, окрашивающей этот мир в серые тона. И практически бесцветной энергии космоса, льющейся сверху. Живущие между двух Великих Источников просто перерабатывали для своих нужд ресурсы двух начал — светлого и тёмного.

Вновь из прошлого пришел образ — круг, разделенный волнистой линией на черную и белую половины. Инь и Ян. Он и Мё.[69] Светлое и тёмное. Суть этого мира, увидеть которую доступно лишь тем, кто умеет видеть.

Виктор уже успел свыкнуться с таким видением мира. Поэтому то, что открылось ему, было, мягко говоря, неожиданностью…

Впереди, утопая по щиколотку в серой текучей взвеси, стояла группа людей. Не светящихся коконов, а именно людей, в большинстве своём облаченных в старинные кимоно, изукрашенные изображениями карпов, «небесных лисиц» тэнгу, цветов хризантемы и иных знаков воинской доблести. Правда, на некоторых были более скромные одежды, тем не менее иной раз почему-то выглядевшие намного дороже цветных кимоно их соседей.

В группе беседующих было человек десять. И у всех имелась одна странная особенность.

На их молодых, ухоженных лицах японских аристократов росли длинные седые бороды, которые могут быть лишь у древних старцев.

Чисто выбрит был лишь один коренастый смуглый парень, одетый в черный костюм синоби. Как ни странно, его лицо показалось Виктору знакомым. Как и надменный бородатый лик его соседа, на полторы головы возвышающегося над своим низкорослым собеседником.

— Смотри, — сказал высокий, пряча ладони в рукава богато украшенного кимоно, подол которого был слегка надорван. — Похоже, к нам в гости пожаловал красноволосый.[70]

— Он пришел не к нам, а за нами, — поправил собеседника коренастый. — И, на мой взгляд, этот Воин, преодолевший столь нелегкий путь, достоин уважения.

Высокий возмущенно фыркнул.

— С тех пор как ты сменил одежду, я порой не узнаю тебя, брат, — сказал он. — Ты называешь Воинами красноволосых?

— Почему бы и нет, — пожал плечами парень. — Если человек прошел Испытания и обрёл видение, кто же он, если не Воин?

— Он красноволосый, прошедший Испытания и обретший видение, — убежденно сказал высокий.

— Я вижу другое. У него два ками. Первое принадлежит великому Воину прошлого, второе он куёт сам.

По губам высокого скользнула кислая ухмылка.

— И что в этом хорошего? В старину таких людей подвешивали вниз головой, надрезая кожу за ушами, чтобы вместе с кровью изгнать из них демонов.

— Либо их ками сливались в одно целое и на свет появлялся ещё один великий Воин. Не так ли, старший брат?

— Такое случалось очень редко, — покачал головой высокий. — Чаще они становились демонами. Посмотри — он и сейчас сосёт жизнь из своих соплеменников.

— Это не идет вразрез с его понятиями о чести, — отрезал смуглый. — Пожалуй, я пойду с ним. На мой взгляд, он достойный напарник. А ты, как и остальные, можешь ещё сотню лет ждать японца, обладающего достаточным количеством личной силы, для того чтобы пройти мимо Дракона.

— Я подожду, — сказал высокий, отворачиваясь в знак того, что разговор окончен.

— Прощай, брат, — произнес синоби в черном, делая шаг к Виктору. — Э, парень, похоже, тебе требуется помощь!

Виктор и вправду почувствовал, что с ним творится что-то неладное. Стремительно терялся контакт между ним и коконами, оставшимися наверху. Одна за другой рвались связующие нити… И, что самое страшное, словно разрываемая двумя сильными руками пуповина, натянулся и вот-вот грозил лопнуть светящийся канат, соединяющий кокон Виктора, оставшийся позади, и его осознание.

— Между тобой и тобой движется Дракон, — сказал парень, увлекая Виктора за собой. — Быстрее, пока он не увидел тебя…

Солнце клонилось к закату.

Один из учеников, стоящих в первом ряду, покачнулся. Из его носа тонкой струйкой стекала кровь, пропитывая воротник куртки. Но он не смел утереть лицо. Прежде всего искусство синоби — это Путь терпеливых. А чёрный цвет их костюмов предназначен не только для ночной маскировки, но еще и чтобы не воодушевлять противника видом собственной крови в случае ранения.

— Он сидит на месте уже целый день, а с учениками творится что-то неладное, — обеспокоенно произнес оядзи. — Не пора ли закончить испытание? Всё равно он не успеет…

— У него есть время до заката, — отрезал сихан.

Вдруг сидящий на берегу человек покачнулся, оперся левой рукой о землю и с трудом поднялся на ноги.

В правой руке у него был черный меч, упакованный в герметичный пластиковый контейнер, на котором стояли все девять печатей Школы.

— Как… это? — выдохнул оядзи. — Он же не двигался с места!

— Тем не менее он прошел испытание стихией Воды, достав со дна озера меч, с которым он пришел в Школу, — торжественно произнес сихан. — Тому, кто умеет ходить между мирами, необязательно двигаться, находясь в мире людей.

Сихан отпустил запястья Виктора и нахмурился.

— Всё очень плохо, — сказал он.

— Что именно?

— Ты потерял слишком много личной силы.

— И чем это грозит?

Виктор и сам чувствовал, что с ним происходит что-то не то.

После последнего испытания его трясло всю ночь. Бестелесные призраки бродили по темным стенам, трогая его спину ледяными пальцами, — и невозможно было сказать, сон это, бред или все-таки реальность. Холодный пот сочился через поры кожи и был тёмно-красного, почти чёрного цвета, поэтому нельзя было с уверенностью сказать, что это — пот или кровь. Засыхая, тёмная жидкость отваливалась от тела пластами, словно кора от старого дуба.

Под утро немного полегчало, но во всем теле чувствовалась противная слабость. Приходилось через силу заставлять себя двигаться. А еще нестерпимо чесалась спина там, где ее касались когти ночных привидений из сна…

— Твой мозг может отказать от перенапряжения, и ты превратишься в растение. Тюрьму для обоих ками. Сейчас достаточно малейшего толчка для того, чтобы это произошло.

— И что нужно делать?

— Я еще не все сказал, — произнес старик. И почему-то отвел глаза.

Виктор ждал, с удивлением наблюдая за учителем. Впервые он видел, что тот смущен не на шутку.

Наконец сихан справился с собой.

— Я не знаю, как это произошло, — сказал он. — Но сегодня утром в Школу прибыл посол от клана Ямагути-гуми. Он сказал, что им стало известно, будто у нас находишься ты. Им плевать, что Сагара похитили тебя и привели к воротам нашей Школы. Они потребовали твоей выдачи.

— И, как я понимаю, вы меня не отдадите.

— Конечно нет, — твёрдо произнес сихан. — Это будет признанием нашей слабости, потерей лица…

— А также утратой надежды узнать секреты бессмертия и совершенного ки-ай, — продолжил за него Виктор. — Ведь тогда клан Сумиёси-кай никогда не сможет сравниться по мощи с кланом Ямагути-гуми.

Сихан прямо посмотрел в глаза Виктору.

— Ты всё понял правильно, — сказал он.

В воздухе повисла напряженная тишина.

— Что от меня требуется? — устало спросил Виктор.

— Это будет больно. Очень больно.

— Я согласен.

— Только энергия неживого сможет дать тебе силы и пробудить ками моего отца, для того чтобы он дал внятные ответы на вопросы.

— Я согласен, — повторил Виктор.

По стенам ползали причудливые тени, отбрасываемые множеством курильниц. Иногда свет падал на глаза статуи Фудо Мёо, и тогда они казались живыми.

Додзё не случайно называется местом поиска Пути. Иногда этот поиск приводит к дверям, за которыми лежит знание, запретное для живых. И где ж еще открывать такие двери, как не в древнем додзё?

Они сидели на полу друг напротив друга. А между ними лежал черный камень величиной с человеческую голову, топорщась неровными сколами породы, похожими на окаменевшие суставы сжатого кулака. Руки Виктора от запястий до локтей были покрыты знаками, которые сихан начертал кистью, увенчанной головой не то демона, не то божества, слишком древнего для того чтобы человек смог увидеть в его облике что-то привычное глазу. Знаки не были похожи на иероглифы. Они были вообще не похожи на что-то виденное ранее. Подобное мог нарисовать ребенок или безумец, пытающийся записать свои видения кодом, понятным только ему одному.

Голос сихана был монотонным и размеренным. Слова падали в пространство, словно капли воды на голову приговорённого к старинной китайской казни.

— Считается, что искусство синоби свободно от понятий добра и зла. Это не так. Всё, что идёт на пользу клану, — это добро. Всё, что не несет пользы, — зло. Но есть действия, которые приносят пользу слишком дорогой ценой. К ним прибегают лишь в крайних случаях. Это магия кудзи-кири, «вспарывания девятью знаками». О ней ходит много легенд, но никто на самом деле не знает, что это такое.

Это магия без знака добра или зла.

Что есть добро?

Любой поступок влечет за собой последствия. И поступок, исполненный абсолютного добра для нас, часто обращается противоположной стороной для другого. Одному и тому же действию можно приписать и положительный знак, и отрицательный. Поступок, совершенный без знака, остается чистым, не оцененным поступком.

Магия кудзи-кири не имеет знака, так как использует энергию неживого, не имеющую значения для простых смертных. Многие люди пожмут плечами, услышав фразу «убить неживого». Для них эти слова не имеют не только знака, но и смысла.

Для них. Но не для мага.

Убивая неживого, маг получает многое — но и теряет невообразимо много. Мир мёртвых получает над ним власть, но и он может черпать оттуда силу, невообразимую для смертного. Если, конечно, сумеет правильно совершить Ритуал…

Дрожащие отблески пламени плясали на сколах камня, и казалось, будто черный кулак шевелится, примериваясь, как бы половчее нанести удар. Виктору почудилось, что лежащий справа от него меч тоже шевельнулся, словно боец, разминающийся перед поединком.

— Камень можно разбить на тысячи кусков, но его ками всё равно будет жить, как по-прежнему отражают этот мир осколки разбитого зеркала. Для неживого нет разницы, в каком виде он находится в нашем мире. Результата можно достичь лишь уничтожив его ками. Для этого нужно сделать следующее.

Закрой глаза. Скрести указательный и средний пальцы правой руки так, чтобы средний был сверху. Второй рукой мысленно собери из курильниц энергию огня и сожми ее в кулаке.

Виктор повиновался.

Жар внутри левого кулака возник почти сразу.

— Хорошо, — произнес сихан. — Теперь поднеси скрещенные пальцы к левому глазу. Сконцентрируйся. Вспомни все обиды, всю ненависть, которую только испытывал в своей жизни. Почувствуй, что мир ненавидит тебя, и возненавидь весь мир. Дай священной ярости древних воинов завладеть тобой…

Это была не его ненависть. Столько ненависти не может сгенерировать в себе человек.

Волна мрака, принадлежащая памяти предыдущих поколений, смыла в нем всё человеческое, оставив лишь звериное боевое беспамятство, благодаря которому когда-то в незапамятные времена выживали сильнейшие…

— Не упускай состояния ярости, — сквозь огненно-черную пелену сказала Пустота голосом сихана. — Когда к тебе придут слова Ритуала — не противься им. С каждым словом ярость должна крепнуть в тебе. Не отводи скрещенных пальцев от уровня глаз и не разжимай кулака другой руки, пока не почувствуешь покалывания Энергии Смерти в кончиках пальцев…

На черно-багровой пелене возникли огненные знаки, похожие на те, что были начертаны на его руках. Но теперь он понимал их значение.

Он начал читать, но это было нелегко. Каждое слово отдавалось жесточайшей болью во всем теле. Особенно сильно болели руки, сплетенные из энергетических нитей, и то ли от боли, то ли от ужаса дрожала пульсирующая точка, в которой сходились светящиеся жгуты его кокона. И корчился впереди серый комок плоти, испуганно мерцая белым светом и пытаясь отползти назад.

— Твои скрещенные пальцы — это клинок, который ты закалил в огне своей ненависти, — продолжала Пустота. — Теперь убей неживого и возьми себе силу его ками.

Покалывание в пальцах стало нестерпимым. Страшная, древняя как мир энергия рвалась наружу, движимая лишь одним инстинктом — убить слабого для того, чтобы жить самой. Она требовала выхода…

Но внезапно Виктор понял, что, убив сейчас существо, живущее между мирами, потом придётся многократно убивать. Раз попробовав падаль, после трудно отмыться от трупного запаха.

И вдруг… он рассмеялся.

Как он не понял этого раньше?

Всё это время сихан пытался достучаться до сущности, которая, по его словам, заняла место утраченной души. Но всё остальное, то, что было Виктором, оказалось вовсе не контейнером для перевозки чужого ками. Сейчас Виктор не просто чувствовал это. Он видел! Не часто удается человеку по-настоящему заглянуть внутрь себя…

Их было двое.

Практически одинаковых по форме и размеру комка полупрозрачного, светящегося тумана, теперь явственно различимых сквозь переплетения энергетических жгутов. Не сказать, что им было тесно внутри кокона, когда то один, то второй выращивал из себя дымчатые отростки и тянулся к точке, в которой сходились жгуты. При этом они почти не мешали друг другу, но ведь всегда лучше, когда две руки растут из одного туловища, сообща делая общее дело.

Виктор подумал, что, наверно, ненависть — нелучший инструмент для создания собственной души. Но потом пришла мысль, что скальпелем можно равно как убить, так и продлить жизнь. Главное — в чьих он руках…

Сверкающий клинок погрузился в недра кокона, раздвигая жгуты, попадающиеся на пути. Два клочка тумана сначала вздрогнули, но потом одновременно потянулись навстречу…

Бывает боль, которую можно терпеть.

Бывает нестерпимая боль, отключающая сознание.

А еще существует боль, несовместимая с жизнью, когда, словно истонченная вольфрамовая нить в лампочке, рвутся связи с реальностью этого мира. Но Виктор никогда не мог предположить, что подобная боль может тянуться бесконечно. И вдвойне удивительно было то, что при этом он был всё еще жив.

— !!!

Беззвучный крик был ужасным. Но Виктор понял его значение. Не следует слишком долго копаться в собственной душе, после того как она стала одним целым.

Особенно в буквальном смысле…

Нити кокона гасли. И одновременно с ними наливался красками окружающий мир. Виктор еще успел заметить, как, словно в замедленном фильме, сухая старческая рука тащит его руку, извлекая скрещенные пальцы из груди, словно ложку из киселя.

Он зажмурился. Это было слишком невероятно, для того чтобы быть правдой.

Посох сихана валялся на глиняном полу, словно простая палка. А его хозяин смотрел на своего ученика и лишь порой вытирал со лба капли пота, норовящие просочиться сквозь седые брови.

— Я знаю, что такое сэппуку, — наконец вымолвил он. — И могу понять, когда воин взрезает себя, для того чтобы выпустить наружу своё ками. Но я никогда не думал, что можно взрезать грудь собственной рукой, для того чтобы его обрести.

Он покачал головой и, наконец овладев собой, подобрал посох. Поднявшись на ноги, он легонько стукнул по камню ногой и усмехнулся.

— Что ж, неживой, наверно, сейчас тебе признателен. Но кудзи-кири все равно будет требовать жертвы — Ритуал нарушать нельзя. Поэтому тебе все-таки придется закрепить достигнутый результат.

На этот раз их было меньше — человек тридцать, не более.

Лучшие ученики Школы.

Они застыли неподвижно в своих черных одеждах, словно терракотовые изваяния, образуя замкнутый круг. В центре круга, скрестив руки на груди, стоял лысый монах с торжественно-каменным лицом.

А у его ног, склонив голову на грудь, в классической японской позе на пятках сидел голый по пояс человек со связанными за спиной руками и непривычно белым для этих мест цветом кожи. Его лица не было видно — только ветер слегка трепал светлые, короткостриженые волосы на его затылке.

Круг расступился, пропуская внутрь Виктора и его учителя, и сомкнулся вновь за их спинами.

Сихан и лысый оядзи поклонились друг другу. Виктор тоже кивнул, не особо заботясь о том, насколько почтителен был его поклон. Его мысли были заняты другим.

Он уже понял, зачем его привели сюда.

Тридцать пар глаз безразлично смотрели на него, и в них ясно читалось намерение.

«Пожалуй, со всеми-то я и не справлюсь в случае чего…»

— Заверши Ритуал, — коротко сказал сихан, кивнув на коленопреклоненного блондина.

Виктор покачал головой.

— Не много чести убивать связанного.

— Так развяжи его, если тебе будет от этого легче, — бросил сихан.

Предрассветный воздух рассекла черная молния — и тут же вернулась в ножны, закрепленные за спиной. С рук связанного человека упали веревки, но он даже не пошевелился.

— Убивать пленного неменьшее бесчестье, — ровно произнес Виктор.

— Хорошо, — коротко качнул лысиной оядзи. — Возможно, это изменит твоё решение.

Он наклонился и поднял вверх безвольную руку пленника.

Под мышкой коленопреклоненного человека алела маленькая цветная татуировка — огненный орёл, сжимающий в когтях свастику.

— Этого шпиона поймали с месяц назад, — сказал лысый. — Неважно, что он делал в Японии. Важно другое — откуда он появился.

Оядзи выдержал театральную паузу.

— После окончания Второй мировой войны остатки немецкого элитного разведывательно-диверсионного соединения Абвера «Бранденбург-800» сумели пробраться в Антарктиду и основать там свою базу. Сегодня их щупальца протянулись по всему миру. Они вновь пытаются вернуть свое могущество, утраченное уже более полувека назад. Но сейчас у них другие методы.

Взгляд оядзи, казалось, сверлил душу Виктора.

— У белого самурая, который пытался убить тебя при испытании стихией Ветра, была такая же татуировка.

Виктор пожал плечами.

— Это был его выбор — пытаться убить безоружного. Но вряд ли это причина для того, чтобы я делал то же самое. Закон Будды справедлив для всех. Я хорошо помню, чем эта попытка кончилась для того самурая.

Казалось, оядзи начал свирепеть.

— Когда-то нацисты предали Японию. И не твой ли дед, насколько я помню, погиб в той войне?

Коленопреклоненный человек шевельнулся и поднял голову.

Это был Генка, сосед Виктора по самолету.

Почему-то Виктор не особенно удивился, узнав его. Вероятно, не то было время и место, чтобы давать волю удивлению. Как и другим чувствам, кстати. А может, за время, проведенное здесь, он просто разучился удивляться?

Виктор усмехнулся.

— И сейчас вы хотите, чтобы я уподобился тем, кто убил моего деда?

— Мне жаль, — сказал оядзи и шевельнул пальцами, подавая какой-то знак.

Терракотовые фигуры одновременно сдвинулись с места. Сихан медленно поднимал руку в протестующем жесте — но все это было уже неважно.

Потому что на стене, отгораживающей Школу от внешнего мира, находился гораздо более существенный повод для беспокойства.

Меч Виктора вновь прыгнул в руку — но сейчас его черный клинок был направлен в сторону, противоположную цели. Палец легко скользнул по рукояти. Мэнуки в виде эмблемы древней школы гэндзицу-рю легко повернулась и, повинуясь давлению, так же легко провалилась внутрь рукояти меча.

Это было похоже на плевок хамелеона. Ребристый стальной штырь просвистел в воздухе — и тут же вернулся на свое место, стряхнув об устье отверстия в рукояти застрявший в нем шейный позвонок.

А со стены вниз валилась фигура в костюме цвета предрассветного тумана, так и не выпустившая из рук автоматическую винтовку, снабженную оптическим прицелом и длинным глушителем.

Виктор вернул на место касиру,[71] предохраняющую скрытый в рукояти ствол.

— Такое завершение ритуала вас устроит? — спросил он.

Но лысый оядзи его не слышал. Он завороженно смотрел, как через стену одна за другой перелезают другие серые тени.

— Сэнсо, — еле слышно прошептал он. — Война…

В следующее мгновение оядзи уже раздавал приказы, начисто забыв о Викторе.

Черные фигуры ринулись вперед, на бегу доставая кто мечи, а кто и что-то более существенно-огнестрельное. Хотя в умелых руках меч может очень многое, и еще вопрос, что существеннее в ближнем бою.

На плечо Виктора легла рука.

— Ты должен уходить, — сказал сихан. — Они пришли за тобой.

Виктор упрямо мотнул головой.

— Только с вами, сихан.

— Мое место здесь, — отрезал старик. — Если хочешь, забирай этого гайдзина и уходи. Найди Майуко, она покажет тебе дорогу.

Виктор не пошевелился.

У стены уже вовсю шла резня. Чёрные фигуры держались неплохо, но их постепенно захлестывала волна серых, сыплющихся сверху.

— Я… прошу тебя, — тихо сказал сихан. — Если Ямагути-гуми овладеют секретами совершенного ки-ай и прямой передачи, погибнет не только мой клан. Нарушится Равновесие, и никто не знает, к чему это приведет всех, живущих на планете. Возьми, это тебе пригодится.

Он извлек из-за пазухи короткий деревянный тубус и почти насильно всунул его в руку Виктора.

— Я указал тебе Путь. Дальше ты будешь следовать по нему сам.

Послышался слабый щелчок. Длинный посох распался надвое. В правой руке сихана оказалось укороченное вдвое копье с серповидным лезвием, в левой — длинный меч, доселе спрятанный в черене копья.

— Уходи!!!

Виктор поклонился, схватил пленника за руку и бросился по направлению к флигелю. Последнее, что он запомнил, — это разлетающиеся серые брызги, разбрасываемые во все стороны сверкающими окровавленными лопастями черного вентилятора.

…Он бежал по тропинке, волоча за собой безвольное тело. Видимо, пленнику крепко досталось, и он еле передвигал ноги.

Навстречу Виктору, вращая вылупленными глазами, выскочил Колян.

— Чо? Чо такое?!! — заполошно выкрикнул он. — Куда все бегут?

— Где Мяука?

— Да здесь была, только что видел… Так куда все бегут-то?

Виктор беспомощно оглянулся. Мимо, держась за голову и скороговоркой причитая на бегу, резво промчалась пожилая повариха. Она бежала к воротам.

Туда? Или не туда? Да где ее искать-то???

…Она появилась словно из ниоткуда. Мягким, кошачьим движением вынырнув из-за угла флигеля, глазастая внучка сихана схватила Виктора за руку и потащила за собой.

— Куда?..

— Молчи, — бросила она через плечо. — Тэпподама могут услышать…

Они бежали, прячась в предрассветной тени кустов и деревьев, мимо скалы, мимо храма, по едва заметной тропинке куда-то в глубину огромной рощи криптомерий, которой, казалось, не будет конца…

Внезапно тропинка резко повернула и уперлась в серую стену каменного забора. Вернее, в ноги человека, застывшего на этой тропинке в паре метров от стены…

Масурао стоял, скрестив руки на груди. За его левым плечом торчала рукоять меча. Того самого, которым он отрубил головы двум китайцам. Виктор уже давно научился запоминать особенности однажды виденного оружия. Не глазами, а как-то по другому, не объяснить как. От меча Масурао исходили тёмные волны, природа которых лежала за порогом страны Токоё. Пожалуй, даже ещё более сильные, чем от его хозяина.

пропел Масурао — и усмехнулся.

— Ты продолжаешь делать успехи, белая кукла, — сказал он. — Но вряд ли тебе это поможет. Потому что я всегда держу слово. Сегодня ты будешь смотреть на тибури, которое я нарисую твоей кровью.

Его меч, словно живое существо, прыгнул в руки хозяина.

— Сегодня у тебя будет обильная трапеза, — прошептал Масурао мечу…

Темный комок трепетал внутри, словно раковая опухоль, протянув свои нити во все стороны и оплетая ими светящиеся жгуты кокона. Особенно много темных нитей было вокруг точки сборки тех жгутов. Вероятно, мир людей казался Масурао довольно поганой штукой. Скорее всего, это происходило потому, что он просто не мог сравнить его с другими мирами. Ведь для того чтобы сравнивать, нужно видеть.

Но Масурао не видел ничего, кроме своей ярости, за которую он и получил своё прозвище. Поэтому, когда его сердце, толкнувшись раз-другой, остановилось, он все еще бежал вперед, занося над головой свой меч…

Это было похоже на то, как если бы Виктор вырастил из своей груди длинную светящуюся руку. Протянув ее далеко вперед, он просто взял в ладонь темный комок, пульсирующий внутри медленно приближающегося кокона, — и слегка сжал…

Меч выпал из руки Масурао и глухо шлепнулся на землю, словно большая ядовитая жаба-хикигаэру, обожравшаяся сытых слепней. А хозяин меча стоял, пошатываясь, и, схватившись за горло, силился протолкнуть в легкие хоть немного воздуха…

Что движет человеком, преследующим цель лишить жизни другого человека?

То, что Виктор когда-то хотел убить Масурао, сейчас казалось ему невероятным. Зачем, когда все и так умрут рано или поздно? Важно лишь то, как и для чего ты живешь до того момента, когда перед тобой распахнутся сёдзи страны Токоё…

Виктор подошел ближе.

Интересно, возможно ли отмыть добела настолько черное ками? Но как узнать это, если не дать человеку шанс?

Масурао тяжело, с присвистом вздохнул. Кровь отхлынула от его лица, вмиг ставшего бледным, словно у трупа.

— Добей! — прохрипел Масурао. — Ты победил, ты должен…

Виктор покачал головой.

— Ты плохо читал текст Клятвы Синоби, — проговорил он. — Свобода убивать и свобода даровать жизнь — вот моя стратегия. Сегодня я выбираю второе.

Он посторонился.

— Возьми свой меч и иди, — сказал Виктор. — Там ты нужнее, чем здесь. А нам нужно идти.

— Ты струсил? — почти с надеждой спросил Масурао.

— Это была последняя воля Учителя, — грустно произнес Виктор.

Масурао скрипнул зубами, замер на мгновение… и поклонился. После чего подхватил с земли свой меч и со всех ног ринулся по тропинке вглубь рощи, туда, откуда доносились крики и выстрелы, словно пытаясь убежать от самого себя.

— Пошли, — Майуко дёрнула Виктора за рукав. — Здесь потайная дверь.

Она нажала на неприметный камень в серой кладке. Кусок стены, приведенный в движение скрытым механизмом, сдвинулся и отъехал в сторону. Открылся проход, как раз достаточный для того, чтобы один человек смог через него протиснуться…

Они бежали за девушкой вниз по склону горы, поочередно волоча на себе безжизненное тело того, кто называл себя русским именем Генка. А навстречу им летел шум прибоя, щедро сдобренный неповторимым запахом моря.

Пронизывающий морской ветер еще не успел разогнать утреннюю дымку, почти полностью скрывающую очертания катера, стоящего у причала.

— Ты знаешь, как им управлять? — спросила девушка, заглядывая в глаза Виктора. В ее нереально огромных глазах плескался совсем другой вопрос.

— Разберусь, — улыбнулся Виктор, беря ее лицо в руки. Губы Майуко были мягкими, теплыми и нежными. Отвечая на поцелуй, она зажмурилась, словно летела в пропасть.

— Ты поедешь со мной?

Не открывая глаз, она покачала головой и прижалась к нему. Под мешковатым балахоном ощутились изгибы великолепной фигурки. Не хуже, чем у супердевушки в старом японском мультике, виденном когда-то очень давно, в совсем другой жизни другого человека. От которого сейчас осталось очень немного — лишь недолговечная телесная оболочка.

— Не могу, — прошептала она. — Я точно знаю — дедушка жив, и я не могу его оставить. Но мы еще обязательно встретимся. Это я тоже знаю точно.

— Ну что ж, — сказал Виктор, зная, что переубедить японку может только ее отец, брат или муж. — Тогда сайонара, Мяука. Спасибо за все.

Она открыла сердитые глаза и решительно помотала головой.

— Хоть ты теперь и Оми-но ками, сумевший найти свою душу и объединить ее с ками моего предка, все равно ты остался гайдзином. Сайонара говорят, когда расстаются очень надолго либо навсегда. Лучше я скажу тебе — до свидания.

Последние слова она произнесла на чистейшем русском.

— До свидания, Мяука, — улыбнулся Виктор.

С катера ему уже махал Колян, затащивший на борт полуживого Генку.

Виктор повернулся и, не оборачиваясь, легко побежал к причалу.

— До свидания, гайдзин… — шептала Майуко. Слова чужого языка имели вкус слез, хотя ей казалось, что она не плакала. — Самый лучший гайдзин на свете…

Острый нос катера послушно рассекал волны. Высовываться за высокий пластиковый щит, возвышающийся над приборной доской, было чревато — холодный морской ветер хлестал по глазам, словно плеть, щедро смоченная соленой морской водой.

— Третий час катаемся, — пожаловался продрогший Колян, скрючившийся на скамье. — А мы точно не в Австралию едем?

— Точно, — буркнул проветрившийся и оттого немного пришедший в себя Генка. Сейчас он сидел у штурвала катера и то и дело с беспокойством поглядывал на приборную доску. Стрелка указателя наличия топлива уверенно ползла к красной отметке.

— А ты откуда знаешь? — въедливо поинтересовался Колян.

— Компас видел когда-нибудь?

— Видел, — буркнул мулат. — И откуда ты взялся такой умный?

— С полюса.

— Откуда?!

— Откуда слышал.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— И у вас все там на полюсе такие умные?

— Все.

Виктор сидел на корме и с не меньшим беспокойством вглядывался в даль. Дымка почти рассеялась, и в этом «почти» все явственнее угадывалась черная точка, неумолимо становящаяся всё отчетливее и жирнее.

— За нами погоня, — наконец сообщил он, поворачиваясь к перебрехивающимся спутникам.

Генке, на удивление ловко справлявшемуся с управлением, хватило одного поворота головы, для того чтобы определить степень опасности.

— Японский военный катер, замаскированный под краболовную шхуну, для разведки и патрулирования российских территориальных вод, — с ходу определил он. — В трюме пара-тройка тонн крабов для отвода глаз в случае чего. На борту автоматическое оружие и гранатометы, которые чуть что сбрасываются в воду.

Генка замолчал, что-то подсчитывая в уме.

— Они включили форсаж, — сообщил он. — Через пятнадцать минут мы будем в зоне досягаемости.

— В зоне досягаемости чего? — спросил Колян, обалдевший от обилия столь подробной информации.

— Гранатометов, — спокойно сказал Генка.

— Ох-ё!.. — выдохнул Колян и вжался в угол.

Виктор развязал сагео и снял со спины меч.

Так. Правая мэнуки на рукояти — это тот самый ребристый штырь. Который бьет на двадцать метров. Что маловато. А дракона слева мы нажимать не пробовали. Ага. И если Александра не наврала, то…

Японская шхуна стремительно приближалась. На ее носу появился человек с трубой.

То, что труба не водопроводная, догадаться было нетрудно. Потому, как совершенно незачем, стоя на шаткой палубе шхуны, раздвигать водопроводную трубу, словно штатив, а после пристраивать ее на плечо.

— Вы находитесь в территориальных водах Российской Федерации! Немедленно сложите оружие!

Усиленный мегафоном голос замечательно разносился по воде. Словно в ухо за спиной проорали. Но Виктор видел, что японец лишь криво усмехнулся и принялся ловить в прицел… отнюдь не источник голоса.

Говорят, человек чувствует, когда на него смотрят сзади. Когда на него смотрят спереди, это чувствуется намного сильнее. Например, когда ищут взглядом в толпе.

Если же подобное происходит в открытом море, и поиск этот происходит через прицел гранатомета, ошибиться невозможно. Знаешь не только что целятся именно в тебя. Знаешь, куда попадет граната. Словно сам стоишь сейчас на носу той шхуны, ловя момент, когда палуба под ногами замрет на мгновение, перед тем как рухнуть вниз вместе со шхуной с высоты очередной волны.

«Свобода убивать и свобода даровать жизнь… Стратегия, возможная лишь тогда, когда у тебя есть выбор…» — промелькнуло в голове.

Виктор поднял руку и нажал на дракона.

И понял, что выстрел пропал впустую. Катер, как и японская шхуна, тоже то взлетал вверх, то чуть не по пластиковый щит зарывался носом в темно-зеленую воду, что вовсе не способствовало точности прицела.

Поэтому стрелять надо было по-другому. И желательно на этот раз попасть, так как второй выстрел был последним.

«Если сердце ружья и сердце стрелка различаются, будет промах… Мастер стрельбы из лука никогда не выпускает стрелы, не поразив цель…»

Фразы из древних трактатов,[72] промелькнувшие в голове, принадлежали разным авторам.

Но говорили они об одном и том же.

Между Виктором и гранатометчиком протянулась тонкая невидимая нить, соединившая рукоять меча, повернутого клинком к шхуне, и влажный от пота и брызг лоб молодого якудзы со смертоносной трубой в руках. Сейчас Виктор был всем — и мечом, и нитью, и гранатометчиком, и ничто на свете не могло нарушить эту связь.

Кроме одного.

Бронзового дракона, повинуясь давлению большого пальца руки, исчезающего в рукояти меча.

Потом был еще один толчок в руку. И труба, летящая в море. И японец, катящийся по палубе с пулей во лбу. И предупредительная автоматная очередь в воздух. И голос за спиной, дублирующий сигналы ракет и истошно орущий почти рядом:

— Приказываю немедленно остановиться и сложить оружие! В противном случае будет открыт огонь на поражение!

Но все это было уже не важно.

Сейчас было важно только одно — аккуратно обвязать сагэо вокруг ножен и упаковать меч в матерчатый чехол-хикихада, который любой воин всегда носит с собой. А еще было важно не делать резких движений. Потому что редко какая магия может спасти от очереди, выпущенной из автомата Калашникова с расстояния в восемь метров.

В каждой из быстроходных резиновых лодок, снабженных мощными моторами, сидели по три человека. Один управлял лодкой, двое других стреляли. Если того требовала необходимость.

Сейчас одна из лодок на полной скорости неслась к японской шхуне, с обоих бортов которой летела в воду всякая дрянь. С другой лодки в немногочисленную команду катера целились два автоматчика в форме лейтенантов пограничных войск ФСБ Российской Федерации.

Колян рискнул высунуть голову из-за борта, после чего осторожно обнял ее руками.

— Дом, милый дом, — пробормотал он, медленно поднимаясь на ноги.

— Интересно, нас сразу расстреляют или немного погодя? — поинтересовался Генка, снимая руки со штурвала.

— Увидим, — философски заметил Виктор.

Пронизывающий ветер хлестал по щекам ледяными ладонями. Темно-серые, почти черные волны, разрезаемые тяжелым носом военного катера, выплескивали наверх фонтаны соленой крови и с глухим стоном растекались вдоль бортов. Ледяная стена, тянущаяся в полутора морских милях по левому борту, не имела ни конца, ни начала, в отличие от ее больших и малых осколков, в изобилии плававших вокруг. Иные из них могли представлять для катера реальную опасность, но рулевой хорошо знал своё дело, ловко огибая громадные ледяные горы, сверкающие на солнце.

— Чего ищем-то, Иван Дмитриевич?

Адмирал ничего не ответил, продолжая всматриваться в даль через мощную оптику морского бинокля. Порой ветер бросал в лицо адмирала пригоршню ледяных брызг, но, похоже, для того сейчас не существовало ни холода, ни ветра, ни усталости, казалось бы вполне закономерной после путешествия через половину земного шара.

Наконец адмирал опустил бинокль.

— Берег, — ответил он.

— То есть как берег? Вы имеете в виду свободный от льдов? В марте-месяце?

Адмирал отвернулся и вновь поднял бинокль.

Генерал-полковник пожал плечами и поднял повыше воротник лётной куртки. Еще немного — и меховые унты перестанут спасать ноги от холода. Не иначе отсырели на мокрой палубе.

— А чего б ни искали, главное — война кончилась, — пробормотал генерал, прикуривая папиросу от безотказной американской зажигалки. Порыв ветра швырнул ему в глаза клок сигаретного дыма.

Генерал поморщился.

Эта экспедиция не нравилась ему с самого начала. Неизвестно куда, неизвестно зачем, кругом секретность. Он привык к четким, понятным заданиям. А когда вот так, оставив позади приданные эсминцы сопровождения, нестись не пойми куда в поисках открытой земли, которой, по определению, быть не может в полутора тысячах километров от Южного полюса…

— Есть, — сказал адмирал, опуская бинокль. И скомандовал: — Лево руля!

Не веря своим ушам, генерал повернулся и поднес к глазам бинокль.

В ледяной стене зиял разрыв. Длинная, черная полоса незамерзшей почвы начиналась от берега и широкой лентой тянулась вглубь материка. Легкая взвесь утреннего прибрежного тумана колыхалась у самой воды, отчего видение казалось зыбким и нереальным.

— Ну прям оазис посреди ледяной пустыни, — пробормотал генерал, опуская бинокль. — Если это не мираж. Только нам он зачем, Иван Дмитриевич? На краю земли-то?

До берега оставалось не более полумили.

— Скоро узнаем, — мрачно произнес адмирал. — Стоп машина!

Катер закачался на волнах. Адмирал поднял руку и взглянул на часы.

— Вовремя, — тихо сказал он.

Словно в ответ на его слова, в нескольких десятках метров от правого борта катера вода вспучилась — и опала, обтекая гладкое тело всплывающей подводной лодки. Катер сильно качнуло, и для того чтобы устоять на ногах, генералу пришлось ухватиться за поручень.

— Что за черт!

Поднявшийся на поверхность аппарат был огромным, намного больше, нежели все виденные генералом ранее. Тем не менее очертания подводной лодки были знакомыми. Правда, своими глазами, а не на рисунках, предоставленных военной разведкой, генерал видел ее впервые. Хотя был уверен, что уже никогда не увидит.

— Быть не может…

Генерал зажмурился, тряхнул головой и снова открыл глаза.

— Тебе не привиделось, Николай Петрович, — горько вздохнул адмирал. — Оно самое. Их чудо-оружие, подводная лодка серии XXI. Причем явно модифицированная.

Словно в подтверждение его слов на тонкой спице флагштока взвилось знакомое, слишком знакомое полотнище Кригсмарине — военно-морских сил Третьего рейха.

— И… вы знали???

— Знал. Более того — товарищ Сталин лично послал меня на эту встречу.

На палубе лодки слаженно работали люди, не обращая внимания на советский военный катер. Они вытащили из люка тюк, расправили его и подключили компрессор. Смятая ткань начала расправляться, на глазах превращаясь в приличных размеров надувное плавсредство.

— Сейчас, после того как сведения подтвердились, я имею право рассказать тебе все, — сказал адмирал. — Для того чтобы, если что-то случится со мной, ты передал все, что видел, товарищу Сталину.

— По-моему, я уже видел достаточно, — произнес генерал, вытирая со лба пот, выступивший несмотря на пронизывающий ледяной ветер. — А как вы… то есть мы узнали об этом?

— Это случилось зимой сорок пятого, — сказал адмирал. — Как раз перед Новым годом. На столе в кабинете товарища Сталина появился вот этот документ. Его нашли спецы НКВД, проверяющие помещение.

Из-за пазухи адмирал достал конверт из плотной бумага с грифом «Совершенно секретно».

Ничего не понимающий генерал взял пакет.

— На столе самого? Ночью? В Кремле?

— Именно так, — кивнул адмирал.

Генерал открыл конверт, извлек из него лист бумаги и начал читать:

— Какой Новой Швабии? Что это за чушь?

— Читай, Николай Петрович.

— Бред какой-то, — фыркнул генерал. — И из-за этой бумажки мы через половину земного шара…

— Не бред, Николай Петрович, — покачал головой адмирал. — Читай дальше.

Генерал пожал плечами и прочитал:

— Пятое декабря?

— Пятого декабря сорок пятого года эскадрилья из пяти торпедоносцев «Эвенджер» бесследно пропала в районе Бермудских островов.

— Припоминаю, — потер лоб генерал. — При отличной погоде они сообщили, что сбились с курса, попали в странный туман и не видят земли. Все приборы самолетов вышли из строя. Последние слова ведущего были: «Не приближайтесь, они похожи на…» После этого их никто никогда не видел. Понятно… Но как удалось отправить ответ? Ведь это послание, как вы говорите, нашли на столе товарища Сталина. Значит…

— Именно, — кивнул адмирал. — Товарищ Сталин велел составить положительный ответ, а также принять необходимые меры. К делу были привлечены специалисты из группы «К» генерал-лейтенанта Судоплатова.

Генерал поежился. Но не антарктический ветер был тому причиной.

— И что?

— Все коридоры Кремля блокировали. В кабинете Верховного Главнокомандующего были установлены скрытые бесшумные кинокамеры и, само собой, проведены все необходимые меры по обеспечению безопасности. Но посыльный пришел другим коридором.

Люди видели лишь смазанное движение. Камеры же зафиксировали, что воздух около стола словно сгустился в легкий туман. Из тумана к столу шагнула фигура, с головы до пят затянутая в черный костюм, взяла ответ и вновь исчезла в тумане. Все это заняло меньше секунды.

— Мистика какая-то, — покачал головой генерал.

— Возможно. Но это уже совсем не мистика, — кивнул генерал на фашистскую подлодку.

Тем временем моряки надули плавсредство, оказавшееся чем-то вроде довольно вместительной шлюпки, и, прицепив к ее корме компактный мотор, спустили на воду.

Из люка подводной лодки появился человек в черном кожаном пальто и форменной фуражке. Он спустился в шлюпку, где его поджидал матрос, и подал команду. Матрос завел мотор и повел шлюпку по направлению к советскому катеру.

Ветер сердито рванул бумагу из рук, но генерал удержал документ.

— Спрячьте, Николай Петрович, — устало сказал адмирал. — Вряд ли там еще есть что-то интересное. Кроме подписи.

Генерал мельком взглянул на подпись и закусил губу. Подпись была очень похожей на ту, что он видел лишь однажды, — модифицированная руна «Зиг», а за ней — «Н» с росчерком, похожим на оскал волчьих клыков.

— Думаете, он все еще жив?

— Сейчас я уже не знаю, что и думать, — произнес адмирал. — Но похоже, что скоро мы все узнаем.

Плавсредство причалило к борту катера, и на палубу поднялся человек в черном пальто. На нем не было погон и знаков различия, лишь на офицерской фуражке имелась эмблема — летящий орел, несущий в когтях свастику. Да на том месте, где положено быть узлу галстука, из-за отворота пальто виднелся висящий на ленте Рыцарский крест, увенчанный скрещенными мечами и дубовыми листьями.

— Разрешите представиться, — сказал человек на чистейшем русском языке. — Зигфрид Граберт, уполномоченный посол государства Новая Швабия.

Адмирал и генерал-полковник сдержанно представились.

Посол слегка поклонился.

— Рад, что ваше правительство сочло возможным прислать столь авторитетных лиц. Надеюсь, что наше сотрудничество будет плодотворным.

— Не понимаю, о каком сотрудничестве вы говорите, — так же сдержанно произнес адмирал. — Государства Новая Швабия не существует. Как и Третьего рейха.

— Со вторым утверждением согласен, — кивнул посол. — Но позвольте не согласиться с первым. Новая Швабия существует с тысяча девятьсот тридцать восьмого года. С падением Третьего рейха она лишь приобрела суверенитет и из крупной военной базы превратилась в самостоятельное государство.

— Возможно, вы говорите о том мифическом рае, который, по утверждению Карла Денница,[74] он создал силами подводного флота на другом конце света?

— Также он называл этот рай неприступной крепостью, — напомнил посол.

— Крепость полностью неприступна только тогда, когда она не существует, — сказал генерал, не привыкший к дипломатическим изыскам. Особенно с людьми, одетыми в гитлеровскую форму, пусть даже и без знаков различия. — Похоже, что это именно тот самый случай.

Адмирал хотел что-то добавить — но тут его взгляд переместился за спину человека в черном пальто.

От Граберта не укрылось движение глаз адмирала. Он обернулся.

— Я так и думал, — произнес он. — Похоже, сейчас вам представится случай убедиться в том, что Новая Швабия действительно существует. И имеет возможность убеждать оппонентов не только словами.

Из-за огромного айсберга вынырнула пара морских патрульных гидросамолетов, похожих на большие крылатые лодки. На их бортах помимо номеров были нарисованы большие белые звезды на фоне красно-белых флагов — знак американских ВВС. Крылья летающих лодок ощетинились стволами пушек и крупнокалиберных пулеметов, а под днищем на подвесках прилепилась пара авиабомб внушительных размеров.

Не иначе пилоты заранее предполагали встретить у берегов антарктического оазиса потенциального противника, так как незамедлительно повернули машины в сторону подлодки и советского катера, явно намереваясь произвести бомбометание.

— Ну, это они зря, — пробормотал посол.

Со стороны подлодки послышался лязг металла. Генерал повернул голову на звук.

Два броневых листа на верхней палубе подводной лодки разошлись в стороны. Из ее недр выехала компактная установка, снабженная пачкой толстых металлических стволов, собранных в прямоугольник.

Установка без видимого участия наводчика повела стволами в сторону приближающихся гидросамолетов, словно собака, вынюхивающая добычу.

Видимо пилоты самолетов заметили появление установки. Производить бомбометание было еще рано — и с крыльев летающих лодок сорвался шквал пушечного и пулеметного огня. Пилоты стремились повредить невиданное оружие. Но крупнокалиберные пули лишь выбивали искры из металла, не нанося установке видимых повреждений. Несколько снарядов ударили в основание прямоугольного орудия и в корпус субмарины. На несколько секунд фашистская подлодка окуталась клубами дыма.

— Подбили? — выдохнул генерал.

Посол лишь хмыкнул в ответ.

И тут клубы дыма прорезали ярко-красные линии. Словно огненные пальцы вынырнули из дымовой завесы и неторопливо, почти нежно потянулись к одному из гидросамолетов.

Пилот попытался увести машину в сторону, но линии тоже изменили направление и, настигнув беглеца, заключили его в смертельные объятия, как оплетает клубок голодных змей беспомощную жертву.

Самолет даже не взорвался. Он просто прямо в воздухе развалился на части.

— Зенитная установка «Швейцарский ветер» с ракетами нового типа. Что-то вроде вашей «Катюши», — прокомментировал Граберт. — Только полный контроль над процессом стрельбы. Очень неплохо против низкоскоростных самолетов и катеров противника.

Адмирал прищурился, но ничего не сказал. Лишь бросил взгляд на немецкую подлодку.

Дым рассеялся. Субмарина находилась на прежнем месте. Ни малейших следов атаки не было заметно на ее корпусе. Установки тоже не было видно — на том месте, где она только что стояла, уже медленно сходились броневые листы верхней палубы. Лишь спешно уносящийся вдаль второй гидросамолет да бензиновое пятно на месте падения его незадачливого напарника напоминали о недавней атаке.

— Что это? Почему американцы? — мрачно спросил адмирал.

— Мы думаем, что, возможно, появление нашего курьера с письмом в Белом доме было слишком необычным и неожиданным, — ответил посол. — Так или иначе, но офицеры Секретной службы вместо ответного письма открыли стрельбу. Правда, после демонстрации наших возможностей в районе Бермуд мы решили дать американцам еще один шанс одуматься и послали второе предложение о переговорах. Думаю, что это и есть их окончательный ответ на наше предложение, аналогичное тому, которое правительство Новой Швабии направило вам. И практически уверен, что это еще не все.

Посол не ошибся.

Из дымки прибрежного тумана показался хищный нос военного корабля. На его флагштоке развевалось звездно-полосатое полотнище.

— Так-так, — прищурившись, произнес Граберт. — «Destroyer», то бишь эсминец. Как я и говорил, это не посольство. Это их ответ. Тогда что-то маловато для янки. Обычно они по одному не ходят.

Словно в подтверждение его слов правее эсминца из невесомой пелены тумана показались очертания других кораблей. Один из них был громадным.

— Ну вот, что я говорил, — усмехнулся посол. — Правда, признаться, не ожидал, что американцы воспримут наше предложение о переговорах настолько серьезно. Встречайте — их новый авианосец «Филиппинское море», чудо военной мысли в сопровождении ледоколов, тендеров,[75] танкеров и кучи самолетов. Достойный ответ на наше предупреждение. Правда, не слишком разумный. Я бы на их месте предпочел переговоры.

— Бермуды — это и было вашим предупреждением? — спросил генерал.

Посол кивнул.

— Как я уже говорил, ответ американцев на аналогичное приглашение, которое мы выслали вашему правительству зимой сорок пятого, был весьма красноречивым. Они не постеснялись открыть пальбу прямо в Овальном кабинете. К тому же им удалось ранить нашего курьера, который был послан забрать ответ.

— Если я правильно понимаю, специалист, которого вы прислали за ответом к нам, был классом повыше того, что вы отправили американцам в первый раз?

— Вы правильно понимаете, — кивнул Граберт. — Мы не наступаем дважды на одни и те же грабли. Но мы дали им второй шанс одуматься. Результат вы видите сейчас перед собой.

Орудия американских кораблей вздрогнули и начали поворачиваться.

— Кажется, они не делают различий между нами и вами, — криво усмехнулся посол.

Действительно, американские корабли явно готовились к атаке и подводной лодки, и советского катера. С палубы авианосца взлетели несколько боевых истребителей-бомбардировщиков и начали набирать высоту.

— А вот это уже серьезно, — сказал Граберт.

— Куда уж серьезней, — проворчал генерал. — «Корсары». Их лучшие палубные истребители.

Из-под крыльев одного из атакующих самолетов сорвались две ракеты и устремились к подлодке.

— Что ж, прелюдию вы видели, — произнес Граберт, щелкнув тумблером небольшого, величиной с карманный фонарик прибора, который он достал из кармана пальто. — Теперь разрешите начать представление…

Темная вода по правому борту катера вздыбилась, словно с антарктического дна дала залп гигантская артиллерийская батарея. Подняв каскад брызг высотой с трехэтажный дом, из океана вынырнули четыре темно-серых диска, каждый около пятидесяти метров в диаметре. Если бы не мощный всплеск воды, разрубленной краями летательных аппаратов, можно было бы сказать, что появились они совершенно бесшумно. На боках летающих машин чернели зловещие кресты «Люфтваффе» — авиации Третьего рейха.

Один из дисков выплюнул навстречу приближающимся ракетам студенистый ком, мгновением позже развернувшийся в полупрозрачную сеть диаметром около ста метров, окутанную колеблющейся дымкой. Неуправляемые ракеты, словно стремительные акулы с огненными хвостами, ткнулись в эту сеть, прошли сквозь нее — и распались на длинные бруски металла, как разваливается на лепестки яйцо под ножами яйцерезки.

А сеть, лишь немного потеряв в скорости, продолжала движение вперед.

Летчик истребителя, сбросившего ракеты, круто послал машину вверх — и почти успел уйти от удара. Сеть лишь самым краешком зацепила по хвосту самолета… начисто срезав руль высоты.

Лишенная управления машина свечкой взмыла вверх, нелепо кувырнулась и рухнула в воду.

За считаные секунды диски набрали высоту, преградив путь эскадрилье истребителей. Но тут им пришлось несладко.

Юркие боевые машины обрушили на летательные аппараты противника шквал огня, затормозивший их стремительный полет и, казалось, сбивший с толку пилотов — если в этих невиданных устройствах вообще были пилоты. Ещё три диска выстрелили свои сети — но лишь один американский истребитель аккуратно нашинкованной металлической соломкой осыпался в океан. Остальным удалось уйти от удара и с новой силой возобновить обстрел.

Свинцовый ливень молотил по броне дисколетов, оставляя на ней серьезные вмятины. Снизу, с кораблей эскадры, к обстрелу подключились зенитные орудия. Особенно интенсивный огонь вел эсминец из тяжелых стадвадцатисемимиллиметровых пушек, по сравнению с которыми двадцати- и сорокамиллиметровые пушки авианосца были как укус комара против напоенного ядом жала разъяренного шмеля.

Один из дисков, не выдержав свинцового ливня, покачнулся, накренился — и вдруг превратился в огненный пузырь, лопнувший с таким звуком, будто кто-то разом откупорил тысячу бутылок шампанского.

Неестественно белый, ослепляющий свет полоснул по глазам. Наблюдавшие воздушный бой люди на мгновение зажмурились. А когда открыли глаза — на месте взрыва не было ничего. Ни дыма в небе, ни каких-либо следов падения на воду частей летательного аппарата, словно тот просто растворился в воздухе.

Между тем оставшиеся три диска собрались вместе, образовав в воздухе треугольник, и немыслимым образом неподвижно зависли в воздухе, окутавшись полупрозрачной зеленоватой дымкой, в которой, словно горошины в тесте, вязли снаряды и пули. «Кондоры» беспомощно кружили вокруг застывшего в воздухе звена необычных летательных аппаратов.

— Пока что создание силового защитного поля возможно только в статичном положении, — с сожалением в голосе произнес Граберт. — Но через пару месяцев, думаю, мы справимся и с этой проблемой.

Тем временем между дисками протянулись дымчатые коридоры, в глубине которых зеленоватая дымка начала густеть и переливаться. В днище одного из аппаратов раскрылось отверстие, через которое наружу выползла кривая штуковина, смахивающая на жестяную трубу от печки-«буржуйки». Отверстие трубы было направлено на американскую эскадру.

— Закройте глаза, — посоветовал офицер и сам первым подал пример, для верности прикрыв лицо перчаткой.

Адмирал с генералом последовали совету — но вспышку они увидели все равно, словно на внутренней стороне век кто-то нарисовал светящейся краской росчерк идеально прямой молнии.

Когда они открыли глаза, две половинки эсминца, словно разрезанного надвое гигантской бритвой, стремительно погружались в пучину. А эскадра вместе со стаей «Кондоров» поворачивала назад.

Три диска еще повисели в воздухе какое-то время, потом развернулись и беззвучно нырнули в воду в том месте, откуда они появились всего с четверть часа назад.

Посол Новой Швабии недолго глядел вслед эскадре. Усмехнувшись, он махнул рукой матросу. Тот кивнул и, включив мотор, направил надувное плавсредство обратно к подводной лодке. Граберт повернулся к собеседникам.

Генерал, облокотившись на поручень, хмуро смотрел, как приотставший от эскадры американский тендер собирает с поверхности океана тех, кому удалось спастись после гибели миноносца.

На душе у него было погано. Как-никак, союзники, пусть даже и бывшие, после войны круто повернувшие отношения с Советским Союзом совсем в иное русло. А все равно — словно ножом резануло по сердцу, когда нырнули обратно в воду неповрежденными фашистские летающие диски со знакомыми до боли черными крестами на днищах.

На верхней палубе подводной лодки абсолютно искренне кричали и радовались победе матросы, вытащившие наверх через люк какой-то здоровенный ящик. А над покатой рубкой взвился еще один флаг — на белом фоне полотнища огненный орел сжимал в когтях свастику.

— Как вам это удалось? — хмуро спросил адмирал.

— Вы, наверное, не раз слышали о Vergeltungswaffen — оружии возмездия, — произнес Граберт. — Которое так и не было применено Гитлером, несмотря на пламенные заверения верхушки Третьего рейха, что вот-вот свершится чудо и секретные разработки Вермахта переломят ход войны. К сожалению, когда это оружие все-таки появилось на свет, время уже было упущено. Русская авиация полностью контролировала небо над Россией и Европой, а оба океана были напичканы судами американцев как рождественский пирог изюмом. И тогдашнее правительство Новой Швабии решило не рисковать. «Оружия возмездия» было слишком мало. И не было никакой гарантии, что его удастся доставить к намеченным целям.

— Вы имеете в виду летающие диски? Или такие подлодки?

Адмирал кивнул на субмарину, от которой медленно и очень осторожно отчаливало надувное плавсредство, на дне которого покоился длинный ящик.

— И диски, и подводный флот, и многое другое, — кивнул офицер.

— Вы собираетесь возродить Третий рейх? — прямо спросил адмирал.

— Что вы, Бог с вами, — отмахнулся посол Новой Швабии. — Подписав акт о капитуляции, Кейтель[76] уничтожил саму идею превосходства над другими расами, на которой базировался Третий рейх. Представители высшей расы не сдаются. Например, в Японии настоящие воины при поражении совершали сэппуку — взрезали себе животы, дабы избежать позора. Нацистская верхушка предпочла плен и позорную смерть через повешение.

Не сдалась лишь дивизия «Бранденбург» — элитное разведывательно-диверсионное формирование Абвера. Восьмого мая сорок пятого года мы просочились через Баварский лес и, сменив форму, прошли через американскую оккупационную зону. После чего нам просто крупно повезло.

Он усмехнулся.

— Мы захватили две подводные лодки, полностью готовые к автономному плаванию, и, переплыв океан, прибыли в Новую Швабию. По пути одна из подлодок была уничтожена американскими глубинными бомбами, но вторая достигла намеченной цели. Нам пришлось ликвидировать нерешительное руководство базы, после чего основать и новое правительство, и новое государство. Теперь же мы хотим только мира. И — чтобы мир оставил нас в покое.

— Чего вам надо от Советского Союза?

— Сейчас вы наиболее могущественная держава на мировой арене. Но вскоре равновесие может нарушиться. Мы же заинтересованы именно в равновесии сил.

Внизу к борту катера причалило надувное плавсредство.

— Разрешите воспользоваться лебедкой? — спросил посол.

Адмирал пожал плечами и подал команду.

Через десять минут на палубе катера стоял длинный ящик, чем-то неуловимо напоминавший гроб. На ящике был нарисован желтый круг с черным трехлопастным пропеллером внутри.

Один из матросов, доставивших ящик, подал Граберту толстую кожаную папку.

— Что это? — спросил адмирал.

— Это наш акт доброй воли. Можно сказать, дар правительства Новой Швабии Советскому Союзу. И одновременно — элемент равновесия. В этой папке содержатся все необходимые документы относительно целей нашей сегодняшней встречи и также некоторые сведения, которые наверняка заинтересуют товарища Курчатова. А в ящике — убедительный довод относительно наших возможностей. Взамен мы хотим, чтобы Советский Союз добился от остального мира принятия документа, согласно которому Антарктика будет являться ничейной зоной.

— Серьезные требования, — покачал головой адмирал. — Боюсь, что человечество вряд ли согласится навсегда закрыть глаза на существование столь богатого источника сырья и полезных ископаемых.

— Нас устроит договор сроком на пятьдесят лет.

— А если нам не удастся?

— Новой Швабии нечего терять, — покачал головой посол. — В случае посягательства на независимость нашего государства у нас будет достаточно сил для того, чтобы сделать сэппуку всему земному шару. Надеюсь, что наш подарок убедит вас в этом. И — пожалуй, на этом всё. Ответ ваше правительство может отправить знакомым вам способом в течение года после вашего прибытия в порт. Мы не торопимся. И, для того чтобы оценить наш скромный подарок, времени у вас будет более чем достаточно. Честь имею.

Посол приложил руку к козырьку фуражки, вручил папку адмиралу, развернулся на каблуках и пошел к борту, за которым его ждала надувная шлюпка.

— Кошмар какой-то, — произнес генерал, когда плавсредство отчалило от катера и направилось к подводной лодке. — Я уж думал, что он на прощание «Хайль» выкрикнет. Тогда бы я, ей-богу, мог не сдержаться. Как вы думаете, Иван Дмитриевич, что в этом ящике?

— Не знаю, Николай Петрович, — покачал головой седовласый адмирал. — Не знаю. Знаю только одно. Война не закончилась. Она только начинается.