Новое произведение популярного фантаста, ранее выступавшего под псевдонимом Дж. Коуль, вновь погружает читателя в атмосферу невероятных приключений и звездных битв.
Спецслужбы будущего выслеживают в различных эпохах опасного преступника Арктура, который похитил машину времени и с ее помощью собирается радикально изменить мировую историю. Арктур очень умен и изобретателен, поэтому ему все время удается расстраивать планы своих противников. Будет ли конец у этой грандиозной охоты во времени?
Так уж повелось, что Бог чаще является людям в краях, менее прочих пригодных для обитания человека. Быть может, то — проявление Божьей жалости иль некая плата за великое терпение людей, обделенных щедротою Эдема, а возможно, просто они более нуждаются в Боге. Так или иначе, но столь редкие появления на земле Бога связаны, прежде всего, с краем, прозывающимся Аравией. Именно здесь обрели первое представление о Высшем семитские племена, давшие начало многим народам, заполонившим Переднюю Азию в эпоху великого расселения человека. Именно здесь познали истинного Бога племена израильтян, уверовавшие в грозного ночного демона Яхве. Именно отсюда поползла на север ересь, нареченная прозелитами христианством. Именно здесь суждено было родиться очередному Богу…
Время действия — 4391 год от сотворения мира, 1384 год от возникновения Рима, 630 год от Рождества Христова, 9 год от бегства из Мекки Мухаммеда, события, прозванного Хиждрой. Место действия — Хаддар. Ну и наконец, герой действия — Маслама[1], великий и ужасный пророк ханифов, вошедший в историю под презрительным прозвищем Мусейлима.
В тот вечер Маслама, по обыкновению своему, держал горячую речь пред многочисленными почитателями. Он говорил проникновенно и яростно, слова его поражали слушателей, подобно огненным стрелам. Маслама призывал беды и кары на главу врага своего, мерзкого обольстителя слабодушных Мухаммеда, на днях с торжеством возвратившегося в родную Мекку. Масламе донесли, что Мухаммед уже успел приобщить к ложному учению всех соплеменников. Это создавало угрозу как истинной вере, так и самому Масламе, ибо Мухаммед уже редко ограничивался словами, все чаще подкрепляя их силой оружия. И потому сегодня вождь ханифов был особенно красноречив. Брызжа слюной, он кричал:
— Братья! Верные друзья мои, наконец обретшие истинного Бога! Все вы — свидетели тех нечестивых дел, что происходят в Мекке и Медине. Мнимый пророк, подобный Мусе и Исе, смущает умы наших доверчивых сердцем соседей. Кто такой Аллах и почему он снизошел до разговора с презренным?! Да никто! Аллаха не существует, а откровения его — есть ложь! Он пытается затмить разум братьев наших по крови и повернуть их мечи и копья против нас, против других свободолюбивых племен, живущих к востоку, северу и югу. Властолюбие тешит сердце Мухаммеда! Властолюбие! И нет ему никакого дела до истинного откровения Бога…
Маслама выдохся и торопливо промочил горло глотком вина прямо из бурдюка, лежавшего перед ним на земле. Пророк был стар, поговаривали, что его возраст перевалил уже за век, но выглядел довольно бодро. Бог позволял Масламе сохранять юную силу. Пророк сидел на вершине небольшого холма, а внизу — пред ним и по обе стороны от него — шагов на пятьдесят или сто располагались кочевники, с почтением внимавшие каждому его слову. Их было сотен пять, а может, и больше. Но за Мухаммедом шли десятки тысяч, и это не могло не тревожить Масламу.
— И вот, братья, — продолжил свою речь пророк, — мы все являемся свидетелями того, как одураченные коварным словом мекканцы, еще вчера почтенные купцы и ремесленники, готовы взять в руки оружие и пойти войной на своих друзей и соседей! Они готовы отнять наших жен и наши дома, наших детей и наших верблюдов! Они готовы отнять сами наши жизни! И виной тому — богомерзкий сын Абдаллаха, смутивший ложным словом неискушенные сердца собратьев наших по вере! И быть бы беде, но, на ваше счастье, у вас есть я! Я, братья!!! — взвыл пророк с интонациями, присущими искушенному базарному лавочнику, готовому на все, лишь бы сбыть лежалый товар.
— Ты… — тихим шелестом пронеслось по рядам ханифитов.
— Да, я! — почти с вызовом подтвердил пророк. — Я остановлю проходимца. Бог даровал мне силы, и я попрошу Бога покарать лжепророка Мухаммеда! Мы покараем его! — Тут Маслама почувствовал, что его пыл угасает, и решил закругляться. — Но уже грядет ночь, с которой придет время злых духов, чья сила питает Мухаммеда. Мы должны опередить слугу злых сил и поразить его первыми. И давайте вознесем наши слова к Богу!
Подавая пример, Маслама начал шевелить губами. Соплеменники поспешили проделать то же, и горячая молитва понеслась к небу, где ей сладостно внимал Бог. Потом пророк поднялся, давая тем самым понять, что святое действо закончено. Ханифы также поднялись и отправились по своим домам. Пророк же ушел первым. Он спешил, так как дело, которое ему надлежало исполнить, не допускало промедления.
Его дом располагался в самой середине Хаддара. Самый что ни на есть обычный дом, хоть и проживал в нем пророк, чьими устами пользовался сам Бог. Кивнув хлопочущей у очага жене, Маслама проследовал в дальнюю комнату, вход в которую был запрещен всем домочадцам. Здесь хранились чудесные снадобья, позволяющие Масламе беседовать с Богом, а заодно поддерживать жизненную силу. Вытащив из ларя необходимые для его замысла предметы, пророк приступил к чародейству.
Первые делом он затеплил небольшой светильник, опустив на мерно колышущееся пламя несколько зернышек ладана. Через мгновение по комнате пополз приятно щекочущий ноздри запах. Затем Маслама взял чашу, но наполнил ее не вином, мех с которым принес с собой, а светлой, чуть маслянистой жидкостью, сваренной накануне из двенадцати чудесных трав. Чтобы волшебное зелье обрело особую силу, пророк добавил в него истолченную кожицу ящерицы, щепотку мускатного ореха, мускусную вытяжку, купленную у купца с далекого юга, а также пару листиков некоего растения, которые Маслама собственноручно собрал по весне на склонах Арида. Теперь зелье было готово. Оставалось лишь выпить его. Маслама собрался с духом.
Зелье действовало не всегда. Порой оно даровало слияние с Богом, но порой погружало сердце в пучину безысходности и страха, полную уродливых демонов женского пола. После пробуждения ужасно болела голова, и несколько дней ощущалась слабость в чреслах — состояние, не слишком приятное для того, у кого есть, помимо жены, две юные наложницы. Но желание покарать нечестивого сына Абдаллаха было сильнее. Не далее как вчера зарвавшийся негодяй ответил надменным отказом на предложение великого и ужасного Масламы разделить власть над племенами Аравии. Подобную дерзость следовало наказать. Ничего, Мухаммед еще узнает силу великого и ужасного, ему еще предстоит корчиться в муках, горько сетуя на свою гордыню и высокомерие. Маслама решительно поднес кубок ко рту, и в этот миг из-за его спины донесся негромкий звук — то ли смех, то ли кашель. От неожиданности рука пророка дрогнула, выплеснув добрую половину зелья на пол. Пророк стремительно обернулся, готовый обрушить свой гнев на незваного гостя.
И застыл, пораженный. Пред ним стоял человек, чей облик был странен. Незнакомец был высок ростом, а одежда его была не похожа на одеяния людей, проживавших в благословенной Йемаме или по соседству с ней.
— Ты… — с трудом выдавил из себя Маслама.
— Кто? — с усмешкой продолжил за него гость.
Пророк судорожно кивнул, сожалея о том, что не может добраться до меча, лежавшего в соседней комнате. Незнакомец улыбнулся, словно прочтя мысли хозяина дома.
— Я тот, кто в силах помочь тебе. — Речь гостя звучала несколько странно, он выговаривал слова слишком отчетливо, словно боясь ошибиться.
Это обстоятельство неожиданно успокоило пророка. Поставив бокал на пол, Маслама гневно воскликнул:
— Кто ты такой? И по какому праву ты тайно проник в мой дом?
Гость поморщился:
— Не ори. Мое имя тебе ничего не скажет, но я друг. Зови меня просто — Друг. Ведь ты завидуешь ему? Ты ненавидишь его? Я готов помочь тебе.
— Бог поможет мне! — высокопарно воскликнул Маслама.
Гость принюхался к резкому запаху, исходившему от чаши, и заметил:
— Галлюциногены. Способ известный, но не слишком действенный. Я могу дать тебе больше, чем твой Бог.
— Да как ты смеешь…
— Смею! — Гость щелкнул пальцами, и на ладони его вспыхнул огонек. Потом он сложил вместе ладони и легко взмыл в воздух. Провисев там достаточно долго, чтобы пророк мог убедиться, что все это — не хитрый фокус, Друг вернулся на бренную землю. — Это лишь немногое из того, что я могу. Мы нужны друг другу.
Маслама задумался и решил, что выслушать гостя еще не означает быть ему чем-то обязанным.
— Говори.
— Я помогу тебе справиться с Мухаммедом, а за это ты поможешь мне.
— Чего ты хочешь?
— Немного. Ты лишь спрячешь кое-что у себя. И когда я приду снова, имя Масламы будет звучать громче имени Мухаммеда.
Пророк вновь задумался. Сохранить вещи было не так уж сложно, но зачем это нужно гостю? Словно прочтя мысли Масламы, Друг покачал головой:
— Это мое дело. Твое дело — Мухаммед. И я помогу тебе.
Маслама надеялся и сам совладать с лжеумным сыном Абдаллаха, но было глупо отказываться от помощи, которая ни к чему не обязывала. Тем более, что Друг, судя по тому, что увидел Маслама, обладал немалым могуществом. Пророк кивнул и даже изобразил на морщинистом лице улыбку:
— Хорошо, я согласен помочь тебе. Но когда ты придешь?
— Не знаю. — Гость беспечно улыбнулся. — Пока еще не случилось то, ради чего я должен прийти. Покуда я даже не знаю того, что должно случиться. Но это обязательно случится. И я приду. Через день, через месяц или год. И тогда ты непременно станешь великим, хоть время и против этого. Но я сумею договориться со временем.
Ханифу было известно, что время очень могущественно, и потому слова гостя показались ему кощунством.
— Разве такое возможно?
— А почему бы и нет?! — блеснул белыми зубами Друг. — В мире, в какой нисходят боги, все возможно. Надо лишь ждать.
— Ладно, я подожду. Только недолго. Где твои вещи?
— Вот они. — Друг протянул пророку небольшой сундучок.
— Немного, — разочарованно протянул Маслама, ожидавший увидеть по крайней мере объемистый тюк.
— Зачем много вещей тому, кто привык обходиться без них? — улыбнулся гость.
Он вручил сундучок пророку и, улыбнувшись, исчез, войдя прямо в стену. Маслама задумчиво покачал головой. На своем долгом веку он многое повидал, но подобного — никогда. Убедившись, что Друг исчез, пророк попытался открыть его сундучок — не из злого умысла, из праздного любопытства. Но ни замка, ни потайной защелки он не нашел. Тогда он стал ждать.
Прошло лишь несколько дней, и незнакомец, назвавшийся Другом, вернулся. Он выглядел немного удивленным, но улыбка его была такой же белозубой, что и прежде.
— Ты пришел, — с удовлетворением произнес Маслама. — Я сохранил твои вещи.
Друг кивнул, ничего не сказав.
— Может быть, ты голоден? — вежливо спросил Маслама. — Я прикажу подать тебе ужин.
Гость кивнул, и пророк крикнул жене принести финики, сыр и сласти. Потом Маслама отвел Друга в гостевую комнату и оставил его наедине с кувшином воды и смешанной с жиром золой. Пророк вернулся к себе. Но не успел он присесть, как грохнула дверь. Вошли четверо, чьи одеяния походили на одежду Друга, но в то же время отличаясь от нее. Шедший первым, чье лицо украшал косой шрам, резко бросил:
— Где он?
Речь его была неестественна. Пророк не успел ответить, так как предводитель что-то отрывисто приказал, и его спутники бросились обыскивать дом. За стеной завизжали женщины. Бледнея от гнева, Маслама взвизгнул:
— Что вам нужно?
— Человек, который приходил сюда.
— Здесь никого не было!
— Лжешь!
Тогда Маслама закричал, зовя на помощь. Его крик поднял обитателей соседних домов. Из ночи послышались голоса, замелькали огоньки зажженных светильников. Это слегка обеспокоило человека со шрамом. Он бросил короткий приказ, и один из его спутников вышел наружу. Спустя несколько мгновений оттуда донеслось странное шипение и истошные вопли. Предводитель пришельцев холодно улыбнулся:
— Где он?
Маслама, чье сердце дрогнуло от ужаса, нехотя выдавил:
— В той комнате.
Говоривший с ним кивнул одному из своих людей. Тот отворил дверь, и полумрак разорвали несколько ослепительных вспышек.
— Все кончено, — сказал он, и Маслама понял смысл слов, хоть и не знал языка, на котором говорили пришельцы.
— Отлично! — Человек со шрамом на мгновение задумался и затем медленно выговорил: — Маслама, год смерти 1816 до Эры. Еще два с половиной года. Но что это меняет?
Гость поднял руку, и из небольшого предмета, прятавшегося в ней, вырвался ослепительный луч, с шипением рассекший грудь пророка. Маслама кулем свалился на глиняный пол. Снаружи все еще доносились истошные вопли.
— Уходим! — коротко приказал начальник Службы контроля Винкст. — Мы выполнили задание! Он мертв!
И четверо растворились в ночи. На этот раз они действительно выполнили задание. С Арктуром было покончено…
Прежде у телепортационного диска стоял один утилизатор, с недавнего времени их стало три. То ли желудки стали слабее, то ли Конгресс стремился таким образом продемонстрировать свою заботу об обитателях Системы. Три утилизатора действительно были в три раза удобнее, нежели один. Едва очутившись в знакомом до боли черном круге, Шева немедленно устремилась к ближайшему из них и старательно очистила желудок. Лишь после этого Охотница подняла глаза и осмотрелась. Телепортационная камера была совершенно пуста, если не считать виднеющуюся из-за матового стекла голову в кокетливой зеленой шапочке, какие выдавались специалистам Службы времени. «Шапочка» приветственно махнула Шеве, та ответила тем же жестом. Тогда «шапочка» указала рукой на едва приметную дверь, которая, словно повинуясь движению этой руки, начала медленно раскалываться на шесть лепестков. Шеве не доводилось прежде сталкиваться с подобными дверьми, и это озадачило ее, но лишь слегка — не более. Вовсе ни к чему было забивать голову всякой ерундой. Она вернулась домой — и это было главным. Пройдет несколько часов, необходимых для обычных анализов и дисбактеризации, и она окажется в своем доме, где ждут Броер и серый кот по имени Баст. Всего несколько часов!
Шева блаженно зажмурилась. Если б кто знал, как она устала! Еще ни одно задание не выматывало Охотницу так, как это. Два Отражения, неизвестность, постоянное напряжение, навязчивое внимание дикарей, пальба в монастыре, тюрьма, похищение, наконец, потасовка, где Шева ухитрилась схлопотать стрелу в плечо… Давненько ей не доводилось так развлекаться!
Охотница ощупала рану. На ее счастье, стрела лишь содрала кожу. Плечо засаднило, отчего Шева поморщилась. Но миг спустя блаженная улыбка вернулась на ее лицо. Пустяки! Косметологи шутя регенерируют поврежденное место. Главное — все позади. Она здесь, а Арктур, должно быть, уже занял свое место в тюрьме Города. Не исключено, что его уже везут на Альпиону. А ведь он почти подобрался к копью, но перехитрить Шеву так и не смог!
С этой несколько самодовольной мыслью Шева покинула телепортационную камеру. Теперь ее ожидало весьма длительное пребывание в инфекционном блоке, встречавшем посетителей громадным, футов десять в высоту и не менее пятнадцати в ширину, зеркалом. Оно было как нельзя кстати, хотя, как подозревала Шева, те, кто устанавливал его здесь, думали не столько об удобстве клиента, сколько хотели поиздеваться над путешественником во времени. Нужно быть редким извращенцем, чтобы получить удовольствие от созерцания помятой физиономии. К тому же мало кто из путешественников во времени ограничивался лишь вывернутым наизнанку желудком.
Вот и Шева не сумела сдержать усмешки, глядя на свое отражение. Из зеркала на нее ошарашенно взирало нечто, в чем мало кто сумел бы признать всегда и во всем аккуратную Охотницу. Волосы были всклокочены и грязны. Обретшее привычные черты лицо было измазано грязью и кровью, одежда превратилась в тряпье. При всем этом в зеркале была именно Шева, та самая женщина, которая магнитом притягивала к себе мужчин, та самая Охотница, о которой слагали легенды в Управлении. Наконец, это была та самая Шева, которая дважды ловила Арктура.
Не успела Шева устроиться на скамеечке сбоку от зеркала, как слева отворилась дверь и механический голос произнес:
— Прошу сюда.
Охотница послушно проследовала, куда ей велели, и очутилась в небольшой, залитой светом комнате, одну из белоснежных стен которой почти целиком занимал большой плоский экран. На экране появилось лицо «шапочки».
— Поздравляю с возвращением. — У «шапочки» был густой бас и небольшая светлая бородка, которую Шева поначалу не приметила.
— Спасибо, — рассеянно ответила Шева.
Из противоположной стены плавно выехало кресло, причудливо облепленное разнообразными сверкающими приспособлениями.
— Садитесь.
Охотница послушно уселась в кресло и была подвергнута быстрому тестированию. У нее взяли кровь, частички эпидермиса, различные мазки и соскребы, ее исследовали на инородные тела и внутренние повреждения. При этом Шева ровным счетом ничего не почувствовала.
— Теперь можете принять душ, — милостиво позволил «шапочка».
— Я ранена, — сообщила Шева, помня о том, что понятие «душ» включало в себя не только воду, восхитительно горячую и приятную. Особенно для того, кто уже успел забыть ласковое прикосновение мыла, но и различные бактерицидные добавки, далеко не всегда снисходительные к царапинам и порезам.
— Я знаю. Все предусмотрено.
Отворилась очередная дверь, приглашая Шеву продолжить путь к возвращению в свой мир. Ступив через порог, Охотница оказалась в небольшой, ослепительно белой, наполненной матовым светом кабинке.
— Одежду положите…
— Я знаю! — перебила Шева.
Дождавшись, когда дверь отгородит ее от далеко не равнодушного взгляда «шапочки», Шева разделась. Собрав свое грязное рванье в кучу, Охотница сунула его в распахнувшуюся пасть утилизатора, и тот с жадным чмоканьем проглотил последние остатки того, что связывало Шеву с историей с копьем. Вот и все. Теперь точно все. Шеве стало слегка грустно. Больше она никогда не увидит Арктура, так и не пожелавшего напоследок открыть ей свое лицо. Никогда… Она никогда не увидит и Пауля.
Охотница вспомнила обреченный взгляд юноши, когда его тащили на казнь. Подарить жизнь лишь для того, чтобы через мгновение отнять свой подарок. Жестоко? Шева не знала ответа.
Она коснулась пальцем небольшого алого пятна. Тотчас же послышался механический голос, сообщивший:
— Если у вас есть царапины, ссадины или иные повреждения кожного покрова, нанесите на поврежденные участки антисептический раствор.
Из стены вылез патрубок, готовый по первому требованию выдоить порцию антисептика. Шева пропустила мимо ушей предупреждение и повторно коснулась кнопки. В тот же миг пошел дождь, ароматными, чуть зеленоватыми струями орошающий кожу. Плечо засаднило, но Шева превозмогла боль, заставив себя криво улыбнуться. Ее боль — сущий пустяк в сравнении с тем, что было уготовано Паулю. Милый, но слишком наивный юноша. Кажется, он все же любил ее. И пытался спасти, едва все не испортив. Любил… Шева набрала горсть антисептика и смазала рану. Боль тут же утихла.
Любовь… Странная штука. Шева вдруг поняла, что едва не влюбилась в Пауля. Хорошо, что «едва». У нее есть Броер, и никто больше ей не нужен!
Шева счастливо улыбнулась. Вода ручейками скользила по ее округлым плечам и бедрам, ласкала груди, щекотала пах. На губах Шевы играла улыбка. Все будет хорошо. Кажется, так она пообещала Паулю. Все и впрямь хорошо. И ей не в чем винить себя. Она сделала все что могла. Она не имела права позабыть про задание и сломя голову кинуться спасать мальчишку! И разве не она сунула ему в руку телепортатор? Если Паулю хватит ума, он сумеет выкрутиться. Если же нет — виноват сам. Выживает сильнейший — это закон Отражений. Закон этот отрицался Системой, но, признаться откровенно, он нравился Шеве.
Охотница решительно повела плечами, словно желая стряхнуть вместе с грязной водой саму мысль о ее вине за смерть юноши. Нет, она не чувствовала себя виноватой.
В раздумья Шевы вплелся голос, вежливо поинтересовавшийся:
— Что-нибудь нужно?
— Сколько мне здесь еще торчать?
— Ровно столько, сколько займут анализы. Если хотите, можете перейти в соседний блок, где уже подготовлена ваша одежда. Внешняя дезинфекция окончена.
— Не хочу! — буркнула Шева, посчитав, что куда приятнее стоять под струями теплой воды, нежели маяться от безделья в очередной камере с белыми стенами.
Но едва лишь Шева произнесла свое «не хочу», как дождь прекратился и дверь распахнулась. Шева поспешно, более от неожиданности, нежели из стыда, прикрыла все то, что возможно прикрыть двумя небольшими ладошками. Перед ней стоял директор Управления.
— Сурт! Какого черта?
— Ты мне нужна! — резко прервал ее Сурт. — Держи!
Он швырнул Шеве комбинезон, та ловко поймала его, продемонстрировав, правда, при этом все то, что пыталась укрыть от постороннего взора.
— Отвернись! — потребовала Шева.
Сурт не стал спорить, повернув физиономию в профиль. Шева впервые обнаружила, что профиль у него хищный.
— Готово? — поинтересовался директор Управления прежде, чем Шева успела застегнуть последнюю «молнию».
— Да.
— Тогда пойдем.
— Я еще не…
— Не важно! — отрезал Сурт.
Не дожидаясь Шеву, он двинулся по коридору, в конце которого белел кусочек живого света.
— Сурт, что-то случилось? — тщетно пытаясь догнать директора, спросила Шева.
— Да.
— Опять Арктур?
Сурт соизволил замедлить шаг и повернул голову. Когда Шева поравнялась с директором, на его губах появилась кривая улыбка.
— Догадлива!
— Что на этот раз? Ведь я поймала его!
— Это не Арктур! — бросил Сурт.
— Но генетический сканер подтвердил, что это он! Я дважды проверяла!
— Не знаю, что и как, но пойманный тобою человек не прибыл в Матрицу.
— Это невозможно!
— Почему же? Если направить объект, изначально возникший в дальнем Отражении, в более ближнее или в Матрицу, он аннигилирует. Четвертое правило. Помнишь?
— Выходит…
— Не знаю! Я не знаю, что выходит!
Сурт достиг источника света, за которым оказалась дверь. Распахнув ее, Сурт вышел первым, Шева последовала за ним на открытую площадку, огороженную изящным парапетом. Пел ветер, далеко внизу плескалось море. Шева узнала — это был дом Сурта. Но она никогда не подозревала, что у директора Управления есть личный телепортатор. И должно быть, дело было действительно серьезно, раз он вытащил ее прямо сюда.
Положив большие ладони на парапет, Сурт сообщил:
— Я ничего не знаю! Приведу лишь факты, выводы попробуй сделать сама. Человек, которого ты приняла за Арктура, исчез, по-видимому аннигилировал. Это первое. Копье, вторично изъятое нами сразу же после смерти Тимура, также исчезло. Это второе. Служба времени зафиксировала незапланированный переход из Отражения в Отражение. Это третье…
Признаться, последнее известие почти обрадовало Шеву.
— Это Пауль! Я успела передать ему запасной телепортатор. Выходит, он спасся! Где он сейчас?
— Перемещение зафиксировано в Отражении 1816/1/1. Я послал туда Винкста, и он обнаружил Арктура.
Шева даже не попыталась скрыть изумление:
— Арктура? И где он сейчас?
— Во избежание новых неприятностей Винкст ликвидировал его на месте. Но это не решило проблемы. Нам не удалось вернуть копье, а затем Служба слежения обнаружила его присутствие в Отражении 1404/1/1, где оно вообще не могло находиться. Я послал туда наблюдателей, но они передали, что с Отражением происходит нечто странное.
— А где они сами?
— Они так и не вернулись. Я не рискнул посылать на их поиски новую группу. То, о чем они сообщили перед исчезновением, выглядело слишком странно. Я не могу попусту рисковать людьми.
Шева покосилась на Сурта. В прежние времена его трудно было заподозрить в сентиментальности.
— Так что же делать?
— Если Арктур мертв, мы можем оставить копье там, где оно находится. Перекос Отражений, даже значительный, в этом случае не может серьезно повредить Матрице. Если же он жив…
Сурт не договорил и посмотрел на Шеву. Глаза их встретились.
— Нет, — прошептала Охотница. — Ни за что! Теперь он точно знает, кто за ним охотился. Он разделается со мной!
— Все не так просто. Я проанализировал данные по твоей командировке. Ты несколько раз выдавала себя. Если бы Арктур хотел этого, он мог без особого труда разделаться с тобой. Но он этого не сделал. А это значит… — Директор Управления замолчал и улыбнулся.
— И что это значит? — с вызовом спросила Шева.
— Это значит, что он сохранил к тебе определенные чувства. По крайней мере, я делаю именно такой вывод. И, соответственно, ты подвергаешься меньшему риску, чем любой другой сотрудник Управления.
— Ну спасибо! Выходит, мною можно затыкать любую брешь!
— Не любую, а лишь ту, которую пробил Арктур.
— Но ты же сам сказал, что в том Отражении творятся странные вещи. Быть может, это вовсе и не Арктур, а кто-то другой, и он не питает ко мне теплых чувств.
— Не исключено. Но ты один из лучших моих агентов. У тебя больше, чем у других, шансов выкрутиться. — Шева не сразу нашлась что возразить, и тогда директор Управления прибавил: — Впрочем, ты можешь отказаться, и мы все поймем тебя. Ты только что вернулась из труднейшей командировки, ты ранена, ты устала, наконец, ты просто женщина.
Шева яростно фыркнула. Хитрец Сурт знал, как задеть ее! Достаточно было намека, что Управление готово признать ее право уклониться от задания, но право не агента, честно исполнившего свой долг, а право женщины. Шева не была феминисткой, но терпеть не могла, когда ей оказывали снисхождение лишь потому, что ее звали Шевой, а не Суртом или Арктуром.
— Ладно, выкладывай, чего хочешь!
Сурт с улыбкой посмотрел на Шеву. Глаза его были холодны.
— Управление заинтересовано в том, чтобы ты продолжила охоту за Арктуром. Мы склонны считать, что он жив и перебрался в Отражение 1404/1/1. Задание остается прежним — найти и обезвредить Арктура.
— И конечно, отправляться я должна прямо сейчас?
— Правильно. Время не терпит.
Шева вздохнула. Кому, как не агенту, имеющему дело с Отражениями, знать, что время действительно не терпит. Не такая это штука время, чтобы терпеть! Но, конечно, Шева не могла не излить Сурту хотя бы толику своего негодования.
— И я даже не заеду домой?
— Нет, — подтвердил Сурт.
— И даже не поем по-человечески?
— Я угадал твое желание и заказал блюда на твой вкус.
Шева смягчилась и почти жалобно прибавила:
— Пойми, Сурт, я же соскучилась по Матрице. Я соскучилась по Броеру, по всем вам.
— Ничем не могу помочь. Что же касается Броера, я бы посоветовал найти себе какого-нибудь красавца на Отражениях. Там попадаются далеко не уроды.
Охотница хотела обидеться, но передумала:
— Сурт, ты неисправимый циник!
Директор Управления не стал спорить, ибо так оно и было. Не тратя больше времени на слова, он приобнял Шеву за плечи и увлек ее в столовую, где уже был накрыт стол. Пока Шева с наслаждением поедала всяческие вкусности, слегка сожалея о том, что при телепортации ей все равно придется расстаться с ними, Сурт вкратце излагал ей все, что знал. А знал он, действительно, немного, но вполне достаточно, чтобы понять, что новое путешествие в Отражения обещает быть не менее сложным и опасным, чем предыдущее. Когда Шева покончила с десертом, Сурт принес ей контейнер со всем необходимым.
— Уже пора? — с тоской произнесла Охотница.
— Пора! — ответил Сурт.
— Ну что же, пора так пора.
И Шева вернулась в телепортационную камеру, где ей улыбнулся «шапочка». Облаченная в варварские одежды, она ступила в черный овал и помахала наблюдавшему за ней в окошечко Сурту. Замигали огни, а потом все растаяло, чтобы собраться вновь иным небом, иной землей, иным временем. Иным…
И первое, что осознала сквозь привычно подступающую дурноту Шева, был верещащий серый кот с цветком роглада в зубах…
Нетрудно догадаться, Деструктор выкинул свою очередную шутку. Словно желая смягчить тоску Охотницы по родному миру, загадочный проказник решил дать ей в спутники серобрюхого Шевиного любимца. Пока Шева расставалась со вкусностями, которыми накормил ее Сурт, Баст, на которого переход по спиралям совершенно не повлиял, носился словно угорелый вокруг хозяйки, не в состоянии уразуметь, где он и что с ним происходит. Наконец желудок Шевы перестал бунтовать, и она смогла распрямиться.
— Баст, Баст! Кис-кис-кис! Баст!
После второй попытки кот прекратил бессмысленную беготню и подбежал к Шеве. Девушка взяла кота на руки, тот в ответ раскатисто заурчал. Шева ласково потрепала массивную хищную морду, а Баст ухитрился тяпнуть ее за мизинец, окончательно подтвердив, что он — не галлюцинация и не плод больного воображения. Прежде были цветы, теперь кот. Интересно, что Деструктор преподнесет ей в следующий раз? Кот был немалой помехой для Шевы, от него следовало избавиться. Шева сосредоточилась, намереваясь связаться с Суртом и предупредить директора Управления, что в одной из настроенных на ее волну телепортационных камер вот-вот появится кот, которого надлежит накормить и вернуть домой. Но осуществить свое намерение Шева не успела, потому что в тот миг ее уединение было нарушено.
Из леса, нависавшего над лощинкой, куда телепортировалась Шева, вышел некто. Яркая, пожалуй, даже крикливая одежда мало гармонировала с сурово окрашенным миром, тянувшимся во все стороны скупыми штрихами белого, голубого, серого и близкого к черному. Лицо незнакомца было весьма привлекательным, но с оттенком наглости, что никогда не нравилось Шеве. На узорчатом, шитом серебряными нитями поясе болтался длинный и узкий меч. Субъект был занят тем, что поглощал какие-то ягоды, обрывая их губами с пучка веток. При виде Шевы он оставил свое занятие, и на его хитрой физиономии заиграла та самая ухмылочка, которая как нельзя больше к ней и подходила. И Шева вдруг вспомнила, где уже встречала этот кривой оскал. Как-то Шеве довелось увидеть в Хранилище Времени деревянного божка по имени Локи. Его только что доставили из одного из земных городов, похитив за несколько часов до того мгновения, как там выросли восемь ядерных цветов. Так вот, перед Охотницей, вне всякого сомнения, был тот самый Локи или тот, с кого изваяли божка.
Тем временем незнакомец спустился вниз и приблизился вплотную к Шеве. Он был довольно приятен лицом, даже красив, если бы не наглая улыбка, придававшая ему самодовольное выражение.
— О-ля-ля! — Гость внимательно изучил Шеву, после чего отвесил изящный поклон. Как показалось Охотнице, это было сделано в большей степени для того, чтобы получше разглядеть ее ноги. Осмотр удовлетворил гостя. — Какая красотка! Болтушке Фрейе придется потесниться! Как твое имя, цыпочка?!
Шева проглотила и «красотку», и «цыпочку».
— Гюллир[2], — сказала она, назвавшись именем, придуманным аналитиками Управления, и неожиданно для себя самой прибавила: — Господин Локи!
Красавчик удивленно хмыкнул:
— Ты меня знаешь?
— Кто же не знает Локи, умнейшего и самого зловредного из богов! — подыгрывая незнакомцу, язвительно протянула Шева.
Вопреки ее ожиданиям, красавчик вовсе не отнесся к шутке так, как следовало к ней отнестись. Он воспринял слова Шевы вполне серьезно и самодовольно улыбнулся:
— И откуда ты взялась на поле Вигрид?
— Что-то я не вижу здесь никакого поля, друг мой, — заметила Охотница, осматриваясь. Перед ней был лес, вправо и влево убегала лощина, позади был холм, за которым, если судить по выглядывающим верхушкам деревьев, также был лес.
— А его и не должно быть. Просто это место принято называть полем Вигрид. Разве ты не знаешь, где находишься? — В голосе незнакомца зазвучало подозрение.
— Кажется, я заблудилась, — призналась Шева.
Красавчик широко ухмыльнулся:
— В наших краях это нетрудно. Пойдем, я провожу тебя.
— Но куда?
— А куда тебе нужно?
Шева наморщила лоб, вспоминая.
— Тронхейм. — Перемещение, зафиксированное Службой слежения, произошло у селения, называемого Тронхейм.
— Тронхейм? — Красавчик изобразил задумчивость. — Я не знаю такого. Тут есть Брейдаблик, Секквабекк, чуть дальше — Трюмхейм, а там, — незнакомец ткнул рукой неопределенно в правую сторону от себя, — златоверхий Гладсхейм[3]. Тронхейма я не знаю. Быть может, это в земле людей?
— Конечно! — саркастически подтвердила Шева, которую начинала раздражать нелепая игра, затеянная типом, представившимся Локи. — А мы, по-твоему, на небесах?
Красавчик внимательно посмотрел на Шеву. В его взоре было удивление.
— Это Асгард, — ответил он, — обитель светлых асов. А есть еще Мидгард, Утгард, Ванахейм и Хель[4]. Какой из миров нужен тебе?
Охотница рассердилась. Она не знала, чего добивается красавчик. Возможно, он просто смеялся над ней, но если он замышлял дурное, ему следовало поберечь свои ровные зубки!
— Хватит молоть чепуху! Мне нужен Тронхейм, где дом Харальда, прозванного Суровым.
— Так бы сразу и сказала, — протянул красавчик. — Я знаю, где дом Харальда. Только это селение называется не Тронхейм, а Химинбьерг. Харальд сейчас дружит с Хеймдаллем, моим братом. Пойдем, я отведу тебя. — Тут незнакомец соизволил обратить наконец внимание на кота. — Какая странная рысь! — заметил он.
— С чего ты взял, что это рысь? — полюбопытствовала Шева, получив от мнемотического переводчика объяснение слова «рысь». — Это кот. Самый обычный кот. Ты не видел котов?
— Нет. Но я слышал легенду о женщине с серой рысью.
«Еще один любитель легенд!» — подумала Шева, припомнив слова воина, называвшегося Исфендияром. Тот тоже твердил о легенде о женщине с голубыми глазами. Странно, что он исчез. Если он не был Арктуром, выходит, Шева погубила невинного человека, заставив его шагнуть во время, находящееся за чертой его абсолюта. Охотница не ощущала особой вины за гибель этого человека. В любой работе случаются накладки. Виноват сканер либо чудовищное совпадение генного кода, но вероятность последнего — один к миллиарду. Просто неудачное стечение обстоятельств.
— Если хочешь, я расскажу тебе эту легенду.
— Вот что, друг мой, — выговорила Шева, отвлекаясь от раздумий, — как там тебя…
— Локи! Ты же сама сказала — Локи!
— Хорошо, пусть будет Локи. Мы поступим так. Сейчас ты проводишь меня к жилищу Харальда, а по дороге можешь рассказать эту легенду и все, что взбредет тебе в голову! Договорились?
— Да.
Шева подняла контейнер. Красавчик поспешил ей на помощь:
— Позволь мне. Я донесу твой сундучок.
— Спасибо, — вежливо поблагодарила Охотница. — В этом нет необходимости. Он легкий.
— Позволь, тогда я поддержу тебя под руку.
Шева искоса посмотрела на своего собеседника.
Тот был чрезмерно суетлив и угодлив, что было подозрительно.
— Лучше возьми моего кота.
Красавчик заколебался:
— А он не опасен?
— Не более, чем ты, друг мой.
Охотница буквально насильно всучила зашипевшего кота своему собеседнику.
— Куда?
— Вниз по лощине.
Шева посторонилась, с подчеркнутой вежливостью пропуская красавчика вперед, предпочитая держаться позади. Тот не стал спорить и возглавил шествие, аккуратно прижимая к себе притихшего Баста. Шева шла следом, не без удивления оглядываясь по сторонам.
Внешние признаки Отражения на первый взгляд соответствовали описанию, предоставленному Аналитической службой, но в то же время Охотницу не покидало ощущение, что здесь что-то не так. Лес как лес, лощина как лощина, груды камней, серое небо — все как должно быть. Но… Шева не была уверена, что здесь должны были расти розы, а они росли — небольшие, дикие, но росли. Кроме того, дубы шелестели лиловой листвой, да и глина, пластами выпиравшая из склонов лощины, цвела каким-то несерьезным зеленым оттенком.
Охотница с удивлением озиралась по сторонам, почти не слушая своего спутника, который тем временем рассказывал историю про женщину с рысью. Шева улавливала лишь отдельные слова: красивая, голубоглазая, сильная, рысь, голубое небо, шелест листвы, Шева…
— Что ты сказал?
— Предание гласит, что ее звали Шева.
Охотница усмехнулась. Ну вот, началось! Едва она успела переместиться в Отражение, как Арктур закрутил свою игру.
— И что же эта Шева?
— О, если верить легенде, это страшная женщина. Она явится, чтобы погубить всех нас.
Шева уже в третий раз покосилась на сканер. Его усовершенствовали и вмонтировали в перстень. Он безмолвствовал. Ее спутник, кем бы он ни был, не имел никакой биологической связи с Арктуром.
— Кого именно она должна погубить? — машинально уточнила Охотница.
— Асов, великанов, людей, все миры!
— И тебя, Локи?
— И меня.
— А как твое настоящее имя?
Спутник Шевы обернулся, его лицо выражало удивление.
— Локи!
— Ладно, будь по-твоему.
Из-под куста выскочил оранжевый заяц. Шева зажмурила глаза, после чего осторожно открыла их. Заяц исчез, но у Охотницы не было сомнений, что он был именно оранжевым. Странно. Шева допускала, что оранжевый заяц может существовать, например, на Соммете, где спектр солнечного излучения ведет себя своенравно, но на Земле с оранжевыми зайцами никто не сталкивался.
Не успела Шева разобраться с оранжевым зайцем, как налетевший из-за леса ветер разогнал серую завесь туч, открыв путь солнцу. Зеленому солнцу! Этого не могло быть. Обученная лишь азам космологии, Шева тем не менее прекрасно знала, что звезда не может иметь зеленый цвет. Тем более в атмосфере, состоящей из кислорода, азота и водорода. Здесь явно что-то было не так. Зеленое солнце и прочие разноцветные прелести этого мира таили в себе опасность. Немного поколебавшись, Шева решила связаться с Суртом. Коснувшись плеча спутника, Шева с милой улыбкой произнесла:
— Друг мой, я вынуждена немного отстать от вас. Вы понимаете меня?
— Нет, — ответил господин, упорно именовавший себя Локи.
— Мне нужно сделать кое-какие дела. Свои дела! — Шева подчеркнула слово «свои».
На этот раз спутник Шевы соизволил проявить догадливость:
— А, я понял тебя. Я подожду наверху.
Охотница кивнула. Едва господин по имени Локи исчез из виду, она послала вызов Сурту. Тот не заставил себя ждать. Не прошло и нескольких мгновений, как сознание Шевы уловило слабый, а потом сразу обретший отчетливость импульс.
— Шева! Шева, что случилось?
— Я на месте, Сурт. Но тут что-то не так.
— Что именно, Шева?
— Какая-то чертовщина!
— Потрудись быть конкретней. Мне сложно проанализировать, что ты понимаешь под словом «чертовщина».
— Здесь зеленое солнце, розовые деревья. Я видела оранжевого зайца.
— Ты уверена?
— Странный вопрос.
— Быть может, это чье-то психовлияние?
Шева не исключала такую возможность, но считала ее маловероятной.
— Не думаю. Ты ведь прекрасно знаешь, что я устойчива к гипновнушению.
— Возможно, имеет место воздействие галлюциногенов или иных внешних раздражителей.
— Не думаю, — повторила Шева. — К тому же как в этом случае я могла бы здраво разговаривать с тобой?
— Это так, — подтвердил голос Сурта, после чего умолк.
— Су-урт! — позвала Шева. — Не пропадай!
— Я думаю.
— Тут еще мне повстречался господин, назвавшийся Локи. Ты слышал о таком?
— Древний демон.
— Именно. Это может быть правдой или этот тип лжет?
— Не знаю. Но если солнце и впрямь зеленое, почему не существовать и Локи? Ты можешь подождать немного, пока я проконсультируюсь с Аналитической службой?
— Могу. Только вот что еще! Наш общий приятель, я имею в виду Деструктора, подсунул мне кота.
— Какого еще кота? — В голосе Сурта звучало раздражение.
— Моего собственного наилюбимейшего кота Баста. Очень милая шутка с его стороны. Но кот мне мешает. Ты не мог бы возвратить его в Матрицу?
— Хорошо. Телепортируй его. Я предупрежу операторов.
— Пусть его отвезут ко мне домой.
— Да-да, как скажешь. Немного подожди, кажется, у нас есть новая информация.
Голос растворился во времени и пространстве. Шева поднялась с камня и стала взбираться по склону. Она уже почти достигла вершины, когда услышала раздирающий душу кошачий вопль. Шева ускорила шаг, потом перешла на бег. Когда же она взобралась на холм, глазам ее предстало удивительное зрелище. По снежной, алого цвета целине сломя голову удирал Баст. Шагах в десяти от Шевы стоял господин, назвавшийся Локи; в руке его был обнаженный меч. А еще чуть дальше прямо посреди тропинки возвышалось нечто, с чем Охотнице прежде не доводилось сталкиваться. Это нечто имело пятнадцать футов в высоту, громадное кряжистое тело и уродливую голову, украшенную горящими глазами и двойным частоколом клыков в пасти. При появлении Шевы грозный урод заревел и двинулся вперед, раздвигая деревья, словно гибкий камыш. Охотница невольно подалась назад. Она не знала и не могла знать, что удостоилась чести первой из путешественников во времени свести знакомство с существом, которое древние обитатели Верланда именовали етуном, или, иначе, великаном льда…
Шева невольно попятилась, скорее не от испуга, а ошеломленная размерами и обликом етуна, но ее спутник остался недвижимым. Он лишь в последнее мгновение сошел с тропы, по которой мчался великан, точнее, не сошел, а отпрыгнул в сторону, заодно рубанув сверкающим мечом по ноге чудовища. Великан взвыл и махнул когтистой лапой, желая превратить в пыль дерзкого наглеца, причинившего ему боль. Но Локи оказался проворнее. Он присел под лапу и рубанул теперь по ней. Воздух содрогнулся от оглушительного рева. В руках етуна появилась дубина, тесанная из цельного ствола дуба. Великан принялся вращать своим оружием так, что поднял ветер. Казалось, перевес был всецело на его стороне.
Но спутник Шевы думал иначе. Он вдруг стал расти. Сначала Охотница не обратила на это внимания, но вскоре она обнаружила, что назвавшийся Локи вытянулся вверх на пару футов и при этом раздался в плечах не меньше чем на фут. Потом он подрос еще и достиг плеча великана. Одновременно удлинился и его меч, почти сравнявшись с дубиной великана. Гигант взревел и решительно устремился на врага. Противники скрестили оружие, брызнули искры и древесные щепки. Великан орудовал дубиной с яростью, более походившей на отчаяние, его соперник действовал спокойно, почти флегматично. Уверенными движениями подставляя меч под могучие удары, он парировал их, заодно отщепляя порядочные куски дубины. Дважды, улучив момент, он кольнул великана в брюхо и бок, окрасившиеся яркими пятнами крови. Судя по всему, назвавшийся Локи не хотел убивать своего врага. Несколько раз он имел верную возможность нанести смертельный удар, но ограничивался легким уколом, а то и вовсе шлепал плашмя по толстому боку.
Наконец великан выдохся и начал выказывать признаки миролюбия. Его сокрушительные поначалу удары становились все более вялыми, а потом етун и вовсе опустил оружие, отступив назад. Назвавшийся Локи засмеялся, блеснув ровным рядом зубов.
— Так-то лучше! — заметил он. — Убирайся. Это не твоя земля.
Как и можно было предположить, великан не стал спорить. Издав напоследок грозный рык, он повернулся и с быстротой, какую только позволяла его комплекция, исчез в чаще. Несколько мгновений был слышен треск ломаемых деревьев, потом все смолкло. Тогда назвавшийся Локи вложил меч в ножны и повернулся к своей спутнице:
— Что с тобой?
— Ничего, — ответила Шева, наставляя на красавчика излучатель.
— Должно быть, мы не поняли друг друга?
— Возможно. Я хочу знать, кто ты и где я очутилась.
— Это Асгард, мир богов, а я Локи, бог…
— Довольно. — Излучатель выплюнул импульс.
Рука Охотницы была тверда, но красавчик непостижимым образом ускользнул от смертельного луча. Он плавно изогнулся, и импульс прошелестел впритирку с его боком, превратив в пыль фиолетовый валун на краю леса.
— Вот это да! Клянусь Кромом! Один выстрел — и полная аннигиляция!
Выразив свой восторг, Локи обратился в муху, с противным жужжанием устремившуюся в небо. Шеве не оставалось ничего иного, как проводить своего странного попутчика взглядом.
Ситуация была поистине идиотской. Шева находилась в мире с зеленым солнцем, фиолетовыми камнями, красным снегом, оранжевыми зайцами, уродами размером с космический катер, странными типами, рассказывающими байки про рысь и обладающими талантом перевоплощения. Во всей этой причудливой фантасмагории были лишь два реальных штриха: сама Шева да ее кот по имени Баст, ретировавшийся в неизвестном направлении. Впрочем, кота можно было найти, цепочка ровных следов отмечала путь, избранный им для бегства. Немного поколебавшись, Шева пошла по следам. Ничего иного ей не оставалось. Ей требовалась помощь Управления, а пока тамошние аналитики пытались определить, куда же ее все-таки занесло, можно было позволить себе заняться спасением кота.
Но Отражение 1404/1/1, казалось, поставило целью радовать гостью нежданными сюрпризами. Не успела Шева сделать и нескольких шагов, как из розового леса появилась толпа вооруженных мужчин. Их было поболе десятка. Незнакомцы были облачены в сшитые из шкур и грубой ткани одежды, а массивные мечи и ярко раскрашенные щиты придавали им далеко не миролюбивый вид. Увидев Шеву, воины, не сговариваясь, дружно устремились к ней. История с великаном повторялась. Только теперь рядом с Шевой не было Локи и она должна была рассчитывать на собственные силы. Ну что ж, еще никому не удалось доказать, что кусок закаленной стали стоит в бою больше излучателя. Шева извлекла из-под куртки свое грозное оружие. Нападавшие были уже близко, когда чуткий слух Шевы уловил стук копыт. Через мгновение из лощины показался всадник. Одеждой он не отличался от негодяев, намеревавшихся напасть на Шеву, голову украшал массивный шлем, поверх которого была натянута оскаленная волчья голова.
«Еще один!» — подумала Шева, прикидывая, кем ей заняться первым. Но всадник, похоже, был не из этой шайки, потому что воины замедлили бег, а потом и вовсе остановились. Их лица выражали нерешимость, перешедшую в испуг, когда всадник, дернув поводья, направился к ним. Нападавшие не приняли вызов и с криками устремились к лесу. Всадник погнался за ними, но большинству беглецов удалось скрыться в лесу, и лишь двое оказались, на свою беду, слишком нерасторопными. Одного он зарубил единственным ударом. Второй попытался сопротивляться, но безжалостно сверкающий меч воина с волчьей головой превратил в щепки раскрашенный щит, а потом добрался и до его владельца. Убедившись, что враги мертвы, победитель повернул коня к Шеве.
То, что всадник выручил ее из беды, вовсе не означало, что он — друг. И потому Шева не спешила убирать излучатель. Щуря глаза, она пыталась рассмотреть лицо, наполовину скрытое шлемом. Всадник был молод и безбород. Пожалуй, он был даже юн, на щеках его играл почти детский румянец. Он был похож…
— Пауль! — радостно вскрикнула Шева.
Подскакавший вплотную к ней всадник радостно улыбнулся и сбросил с себя шлем. Это действительно был Пауль.
После объятий и слез радости Пауль, все еще держа Шеву на руках, рассказывал ей:
— Все получилось примерно так, как ты и рассчитывала. Едва ты со своим Арктуром скрылась из виду, как я прибег к помощи телепортатора. Видит Бог, мне вовсе не хотелось расставаться с головой. К сожалению, ты не научила меня, как обращаться с этой штукой, и потому я просто набрал наугад несколько цифр и исчез. Надеюсь, зрители были разочарованы!
— Это уж наверняка! — вытирая мокрую щеку, засмеялась Шева. — Они даже бросились в погоню за мной, но опоздали. Но почему ты очутился именно здесь?
Пауль пожал плечами:
— Не знаю. Я просто прыгнул в неизвестность и попал сюда. Я рад, что ты пришла за мной! Надеюсь, тебя ждала щедрая награда за поимку Арктура.
Девушка скорчила гримаску, должную выражать сожаление.
— Увы, это был не он.
— Кто же?
— Не знаю. При переходе в Матрицу этот человек исчез. А потом Служба слежения зафиксировала манипуляции с копьем, происходящие в Отражении 1404/1/1, то есть там, где сейчас находимся мы с тобой. Управление решило, что это дело рук Арктура, и я снова отправилась в путь.
Улыбка медленно сползла с лица Пауля.
— Так ты пришла не за мной?
Шева на мгновение заколебалась, но решила быть честной:
— Я продолжаю охоту за Арктуром, но клянусь, я непременно узнала бы о твоей судьбе. Просто у меня еще не было на это времени. Представляешь, — Шева засмеялась, — Сурт вытащил меня прямо из душа!
— Да, смешно, — согласился Пауль, хотя его лицо выражало отнюдь не веселье.
— Ну не злись! — попросила Шева. — Я счастлива, что ты спасся! И я безумно рада видеть тебя! Честное слово!
— Но главное для тебя — Арктур!
— Это мой долг. Не забывай, что я работаю на Систему. И исполняю при этом важнейшие поручения. Сначала долг, а лишь потом чувства. Но ты значишь для меня ничуть не меньше, чем Арктур, в противном случае зачем мне дважды спасать тебя! Арктур занимает мой мозг, а ты — сердце.
— Хотелось бы верить! — Пауль прикоснулся губами к порозовевшей щеке Шевы. — Ну ладно, оставим сладкие беседы о любви и долге на потом. Надо сматываться отсюда, пока не примчалась новая свора лесных псов.
— Кто это?
— Разбойники, грабящие одиноких путников. На большее у них не хватает смелости.
— Но почему они бросились в бегство, едва ты появился?
Легко подняв Шеву, Пауль усадил ее на холку коня, затем приторочил к седлу контейнер и уселся сам.
— Они псы, разве это не ясно? Шелудивые псы, трусливые даже в стае. Даже целая свора псов никогда не рискнет связаться с волком!
— И что же?
— Я волк. Ульв — так зовут меня в этом мире! Я честно заслужил право украсить шлем волчьей головой. Псы знают мою силу и никогда не рискнут связаться со мной, если только не призовут на помощь одного из медведей.
Обернувшись, Шева с любопытством изучила лицо Пауля. Она и не подозревала, что этот юнец может быть столь силен и уверен в себе.
— Каких медведей?
— Тоже разбойников, но живущих поодиночке. Они привыкли рассчитывать только на себя и потому представляют опасность. Не стоит дразнить медведей!
— Не стоит! — Засмеявшись, Шева прижалась к груди юноши. Конь, проламывая копытами тонкую корку наста, побежал рысью в лощину. — Ой! — спохватилась Охотница, когда скакун уже отмерил порядочное расстояние. — Я забыла своего кота!
— Какого еще кота?
— Моего домашнего кота из Матрицы. Деструктор подкинул его мне, когда я перемещалась по спиралям.
— Зачем? И кто такой Деструктор?
— Деструктор? — Шева задумалась. Не так-то легко было определить словами, что представлял для нее Деструктор. — Деструктор — это некий чудак. Довольно могущественный.
— Вроде Арктура?
Шеве почудилось, что она различила в голосе Пауля нотки ревности.
— Дался тебе Арктур! Деструктор другой. — Подумав, Шева поправилась: — Вообще-то я не знаю, какой он. Я не знаю, что ему нужно. Он просто донимает меня мелкими проказами. То пошлет цветы, то натравит на меня тигра. А в этот раз он подбросил мне моего собственного кота. Повороти коня, мы должны найти его!
Но Пауль не подчинился:
— Не думаю, что тебе удастся найти в лесу Мюрквид[5] своего кота. Лес слишком большой, а кот — маленький. Кроме того, это опасно. Я не хочу рисковать ни твоей, ни собственной жизнью ради столь незначительной твари.
— Как ты можешь! — возмутилась Шева. — Мой Баст — лучший на свете кот!
— Может быть. Но он всего лишь кот. И пусть это испытание будет проверкой самому лучшему в мире коту. Если он выберется к людям — значит, он действительно лучший, если же нет — туда ему и дорога.
Шева не нашлась что возразить. Немного погодя она заметила, скорее для себя, нежели для Пауля:
— Однако ты стал жесток!
— У меня была хорошая учительница! — незамедлительно ответил спутник. — Кроме того, три года, проведенные в этих краях, что-то да значат!
— Три года? Целых три года?! — изумилась Шева. — Ведь прошло всего несколько часов!
В ответ Охотница услышала смех Пауля.
— Кажется, ты сама учила меня, что время течет где-то быстрее, где-то медленней. Мое время течет медленно. Или быстро… Не знаешь?
Шева помотала головой, она действительно не знала, как будет правильно.
— Так или иначе, прошло три года. Но я не жалею о них. Это было славное время! Попав в эти края, я ужаснулся, но потом мне здесь понравилось. Мир жестоких и коварных, но в то же время открытых и щедрых людей. Меня приняли без особой ласки. С полгода я был рабом у одного из конунгов, но потом сбросил ярмо и стал воином. Я ходил в дружине славного Седрума. Я научился владеть мечом, и вскоре мне не было равных в этом деле. Я научился стрелять из лука и грести по шесть часов кряду, когда нужно было догнать ладью купца или уйти от чужих драккаров. Я научился держаться в седле и по три дня обходиться без пищи. Я знаю, как согреться в лютый мороз, убив оленя и сунув в его распоротое брюхо ноги. Примерно с год я ходил в набеги, а потом решил стать хозяином собственной судьбы. Я стал одиночкой, живущим вне человеческой стаи. Таких называют медведями, но я ненавидел разбойников — и медведей, и псов. Я истреблял их, и потому меня прозвали Волком. Ульв — теперь это имя известно всем обитателям Верланда. Каждый в этом мире произносит его с уважением, а некоторые — и со страхом!
Пауль на мгновение умолк, и Шева поняла, что настал удобный момент спросить:
— Пауль, а тебе не кажется, что этот мир не такой?
— Что значит — не такой?
— Я хочу сказать, что он не совсем такой, каким должен быть!
— Ты имеешь в виду зеленое солнце, великанов, цвергов, Ермунганда, враждующих богов и тому подобное?
— Да, все это и тому подобное, чего я не знаю. И еще оранжевого зайца, розы на красном снегу…
— Может быть, — подумав, ответил Пауль. — Я не затруднял себя размышлениями. Мне нравится этот мир. Я готов допустить, что он — какая-то игра, правила которой мне не до конца известны. Но они покуда устраивают меня, и я принял их. — Голос юноши стал чуть приглушеннее, Шева догадалась, что он повернул голову. — Погоня! — сообщил Пауль мгновение спустя. — Они все же вытащили из берлоги медведя и оседлали коней. Теперь они гонятся за нами. Должно быть, их очаровала добыча.
— Что ты намерен делать? Если хочешь, я остановлю их с помощью излучателя.
— Не надо. Это другой мир, в нем свои законы. Не стоит использовать здесь столь чуждое оружие. Я постараюсь уйти от погони. Надеюсь, Леттфети[6] не подведет нас.
Пауль подхлестнул коня, и тот, словно подтверждая делом свое прозвище, перешел с рыси в галоп. Они вылетели из лощины и понеслись по совершенно ровному, зажатому двумя грядами холмов плато.
— Поле Вигрид! — бросил Пауль. — А вон там мое логово.
Впереди виднелось внушительных размеров строение, над которым вился легкий белесоватый дымок. Из-за спины донесся отчетливо различимый стук конских копыт.
— Не успеем, — пробормотала Шева, засовывая руку за пояс.
Пауль помешал ей извлечь бластер.
— Успеем. Текк встретит их.
— Текк? Кто это?
— Узнаешь!
Бешеная скачка продолжалась. Ветер, гулявший на равнине, хлестал лицо, забавлялся меховым капюшоном, норовя ударить его краем по покрасневшему носику Шевы. Дом приближался, как приближался и стук копыт. Шева осторожно повернула голову. Громоздкая фигура Пауля мешала видеть, что творится позади. Охотница смогла рассмотреть лишь два полуразличимых в снежной пелене силуэта, но наверняка всадников было больше. На месте Пауля она развернула бы коня и приняла бой, но тот продолжал нахлестывать своего Леттфети, словно происходящее за спиной мало волновало его. Шева живо представила, как стрела вонзается в спину Пауля, и ей стало не по себе. А следующей мишенью должна была стать она сама. Но ничего дурного не произошло. Из-за спины вдруг донеслись крики и оглушительное конское ржание. Пауль на полном скаку остановил Леттфети, дабы дать Шеве возможность полюбоваться зрелищем. А оно заслуживало того. На багровом снегу метались обезумевшие кони, чьи хозяева тщетно пытались вернуть своих скакунов. Двое преследователей лежали недвижимы, еще двое рвались через невидимый барьер, отделявший Шеву и Пауля от врагов.
Пауль расхохотался:
— Я же сказал, что Текк встретит их! И не надо ни бластеров, ни лишней крови! Пошли!
— А они?
— Побесятся еще немного, а потом уберутся восвояси. Им не справиться с чарами Текка.
С этими словами Пауль направил коня к дому, на крыльце которого путников уже поджидал невысокий крепко скроенный человечек.
Определение «человечек» пришло к Шеве совершенно случайно, но, как выяснилось спустя мгновение, оно как нельзя лучше соответствовало истине. Перед Шевой был именно человечек, потому что человеком в полном смысле слова загадочного Текка нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Шева осторожно пожала протянутую ей когтистую лапку и с деланным спокойствием изучила взирающую на нее физиономию: большие круглые глаза, животные, но вместе с тем и человеческие, плоский, словно кошачий, нос, треугольную пасть-рот с нависающими над нижней губой клыками.
— Текк, — представил человечка Пауль. — Цверг из рода Текков.
— Прошу прощения, черный альв! — поправил юношу Текк. Он немигающе изучил Шеву, после чего сообщил — то ли Паулю, то ли самому себе: — А она боится меня!
— С чего ты взял? — с натянутым смешком протянула Шева.
— Он умеет читать мысли, — пояснил Пауль. — Порой с ним просто нет сладу! Так что ты нашла себе достойного собеседника.
— Она тоже обладает даром говорить сердцем? — полюбопытствовал Текк.
— Если верить ее словам, да.
Шеву разозлила бесцеремонность, с которой Пауль и человечек обсуждали ее способности. Как будто ее здесь и не было!
— Да, я умею читать мысли! — с вызовом сказала она. — И я умею делать так, чтобы никто не смог прочесть мои мысли! А кроме того, с чего ты решил, что я боюсь тебя?
— На тебя произвели впечатление мои зубки.
— Это правда, но впечатление еще не означает страх.
— Это тоже правда! — с неожиданно приятной улыбкой согласился Текк, и Шева поняла, откуда взялось его прозвище[7]. — Прошу вас, дорогая гостья, в наши покои. Чувствуйте себя как дома!
Шева приняла радушное приглашение, напоследок еще раз насладившись зрелищем разъяренных неудачей и обескураженных преследователей. Войдя в дом, она скинула меховую шубку, которую с ловкостью вышколенного дворецкого принял Текк, и устроилась в предложенном им кресле.
— Чай, кофе, вино, бренди, водка? — перечислил Текк.
— Откуда у вас… — начала было Охотница и осеклась. В этом Отражении, населенном великанами и карликами, все развивалось по своим законам, не следовало удивляться тому, что его обитатели, которые по идее не должны были ведать иного напитка, кроме пива, знакомы со вкусом отборного кофе или выдержанного коньяка. — Вина, — сказала Шева и совсем уж нахально прибавила: — Только не более чем двенадцатилетней выдержки и белого.
Текк улыбнулся:
— Думаю, у нас найдется пара бутылочек именно такого вина!
Карлик исчез и появился вновь. За ним шел Пауль. В руке Текка была темная запыленная бутылка, в другой — бокалы. Расставив все на столе, цверг опять исчез, чтобы вернуться с блюдом, полным спелых тропических фруктов.
— Теперь я понимаю, откуда здесь розы, — сказала Шева.
Текк протестующе покачал головой:
— Этого никто не понимает. А фрукты привезены из-за моря. Я знаком с одним пронырливым торговцем, и он снабжает нас с Ульвом всякими лакомствами. — Ловким тычком руки выбив пробку, карлик разлил вино по высоким изящным фужерам. — Угощайтесь.
Шева не без колебаний, но все же попробовала вино. Оно оказалось отменным. Шева так и сказала:
— Отменное вино!
— Ты не ожидала этого, правда? — с улыбкой полюбопытствовал Пауль.
Охотница не стала спорить:
— Да, я многого не ожидала. Все это странно.
— Что именно?
— Странный мир. Не находишь ли?
Пауль изобразил некоторую задумчивость, после чего мотнул русой головой:
— Да, полагаю, он отличается от того, каким он должен быть. Но это отличие существенно лишь для нас. Для Текка и тысяч других существ, населяющих его, он таков, каким должен быть.
— Расскажи мне о нем, — попросила Шева.
Пауль задумался, на этот раз — непритворно.
— Рассказать? Это не так-то просто.
— А ты попробуй!
— Думаешь, этот мир — дело рук Арктура?
— Не знаю, — честно призналась Шева. — Быть может. Но не исключено, что Арктур ни при чем.
— Признаться, я заподозрил, что здесь дело нечисто, сразу, едва переместился в это Отражение. Мои впечатления были примерно такими же, как и твои. Зеленое солнце, непривычного цвета растительность, странные существа вроде Текка или Хрейдмара[8]. Человек так уж устроен, что ему трудно поверить в реальность существ, столь отличающихся от него и в то же время сходных с ним. Но в первое время мне было не до наблюдений. Как я уже говорил, меня пленил конунг Огмунд, и я стал его рабом. С ошейником на шее я пас скот, познавая здешние премудрости. Поначалу мне пришлось притвориться немым. Постепенно я освоил речь людей Севера и в один прекрасный день сбежал от хозяина, став сначала искателем приключений, а потом и Волком, каким являюсь сейчас. К тому времени я уже имел представление об устройстве этого мира. Тебе приходилось сталкиваться с преданиями северных людей?
— Нет, — сказала Шева.
— Они полагали, что мир состоит из нескольких плоскостей. Верхняя — мир богов, или Асгард. Средняя — Мидгард, в свою очередь делящийся на Верланд, или землю людей, Етунхейм, или землю великанов, и Альвсхейм — владения карликов. Ниже лежит Хель, что-то вроде преисподней. Все эти земли связывал гигантский ясень Иггдрасиль. Это вкратце о том, как древние обитатели Севера представляли себе свой мир. Очутившись здесь, я неожиданно понял, что примерно так все есть и на самом деле. Существуют три плоскости, условные конечно. Плоскости связаны между собой незримыми переходами, воспользоваться которыми может далеко не каждый. Ты оказалась как раз на границе между Асгардом и Верландом рядом со мной, и я не знаю, вышло ли это случайно или кто-то намеренно так устроил. Думаю, этого мы никогда не узнаем. Но могу с уверенностью сказать, что если этот мир создан чьей-то могучей волей, то обладатель этой воли весьма осведомлен в древних преданиях обитателей Севера. Тебе следует навести справки, возможно, твое Управление вычислит шутника. Если же этот мир существует сам по себе, у меня нет объяснений. Я уже готов поверить, что так все когда-то и было, но с течением времени люди забыли значительный кусок своего прошлого.
— Так не было.
— Ты уверена?
— Абсолютно. Я получила достаточно информации прежде, чем перенеслась сюда.
— Значит, кто-то сочинил прекрасную сказку! Хотя не думаю, что туземцы согласятся считать себя сказкой. Я прав, Текк?
— Совершенно прав, друг мой Ульв! — Карлик улыбнулся, продемонстрировав острые клыки.
— Хорошо, давай по порядку. Итак, здесь есть люди. Много?
— Я их не считал, но думаю, что немало.
— Передо мной сидит карлик… — задумчиво протянула Охотница.
— Альв! — поправил Пауль. — Текк не любит, когда его называют карликом или цвергом.
— Не люблю! — подтвердил Текк.
— А боги? — вспомнила Шева. — Неужели они и впрямь существуют? Я повстречала тут одного типа. Он назвался Локи. Еще я видела великана…
— И не поверила своим глазам, — подхватил Пауль, — потому что великана не могло быть по той простой причине, что великанов не бывает?!
Шева помедлила и решила согласиться:
— Да.
— Напрасно. Мир вообще устроен так, что порой трудно отличить реальность от вымысла. Тем более, когда речь идет об этом мире. Здесь есть боги, но они отличаются от того Бога, в которого верят в мое время. Эти боги больше похожи на людей. Они уязвимы, чувствуют боль, душевные муки. Мощь их далеко не безгранична, они, наконец, смертны. Но при всем этом они обладают куда большими возможностями, чем человек, етун или альв. Хотя и альвы, как ты уже убедилась, тоже не лыком шиты!
При его словах Текк самодовольно оскалился и подлил всем вина. Воспользовавшись удобным моментом, Шева спросила карлика:
— Кстати, как тебе это удалось?
— Силовое поле, — ответил за Текка Пауль. — Текк плетет его усилием воли, словно паук паутину. Человеку не разорвать эту преграду. И даже далеко не каждый етун способен на это. Но магия Текка бессильна перед богами. Потому мы предпочитаем не связываться с асами, когда кто-либо из них забредает в эти края. И особенно это касается Локи. Он умен, но при этом слишком злопамятен. Что он хотел от тебя?
— Он вызвался проводить меня в Химинбьерг.
— Что тебе нужно в доме Хеймдалля?
Охотница помедлила с ответом, покосившись на карлика. Пауль успокаивающе улыбнулся ей:
— Не беспокойся. Текк — мой друг. Я верю ему как себе.
У Шевы не было оснований доверять клыкастому карлику, но ей не хотелось обижать Пауля.
— Тебе что-нибудь говорит имя Харальд? — спросила она.
— Да. Харальд Суровый — один из могущественнейших конунгов. Он промышлял разбоем в южных краях и на днях, как я слышал, возвратился домой.
— Харальд напрямую связан с копьем. Возможно, оно даже при нем.
— Вы не могли с вашими возможностями проверить это?
— Не было времени.
Пауль допил бокал и неторопливо проговорил:
— Не могу сказать, с копьем это связано или нет, но ходят слухи, что Харальд обладает силой, перед которой не устоят даже боги. Еще поговаривают, что наш мир ждут большие перемены.
— Рагнарек! — вставил карлик.
— Что?
— Рагнарек — последняя битва, в которой погибнут боги и весь мир, — пояснил Пауль. — Ходят слухи, что Харальд хочет устроить Рагнарек.
— Я должна попасть к Харальду!
— Хорошо, — после небольшого раздумья сказал Пауль. — Я помогу тебе.
— Не будем откладывать дело в долгий ящик! — потребовала Шева.
Юноша покачал головой:
— Уже поздно. Мы не успеем добраться до Химинбьерга засветло, а ночью в этих краях небезопасно. Можно повстречать таких врагов, против которых окажется бессильной даже магия Текка. Мы отправимся в путь завтра.
Текк цыкнул клыками и заговорщически подмигнул гостье. Шева не стала спорить. Пауль уложил ее на кровать и укрыл медвежьей полстью. И Шева уснула. Ей снились оранжевые зайцы, красавцы с порочными лицами богов и клыкастый карлик, хитро подмигивающий правым глазом…
Утром выяснилось, что путники не могут выступить в путь немедля. Всю ночь шел снег, подваливший под самые окна пушистыми багровыми сугробами. Пауль, вышедший на разведку, вернулся с известием, что коням не под силу проделать долгий путь по рыхлому снегу.
— Придется ждать, пока он слежится, — прибавил юноша. — Но думаю, это займет не много времени. Мороз крепчает.
Хозяева и гостья плотно позавтракали тем самым оранжевым зайцем, вернее одним из тех, что попался на глаза Шеве, очень вкусной кашей из овоща, который Текк обозвал репой, и бутылочкой доброго вина. Потом Шева и Пауль поболтали, но разговор не клеился, и трудно было сказать, что было тому причиной. В конце концов Пауль решил прервать натянутую беседу и пошел посмотреть, нет ли поблизости следов псов, медведей или других враждебных существ. Текк исчез по своим делам еще раньше.
Охотнице не осталось ничего иного, как развлекать саму себя. Но в затерянном посреди леса доме не было особых возможностей для развлечения. Вскоре Шева заскучала, а потом ее потянуло на сон. К счастью, именно в этот миг она ощутила пульсацию в запястье.
— Сурт?
— Да. — Голос Сурта был как никогда отчетлив, словно директор Управления находился в нескольких шагах от Охотницы. — Ты одна?
— Как перст.
Сурт кашлянул-засмеялся, давая тем самым понять, что оценил шутку Шевы.
— У меня есть кое-какая информация.
— Я слушаю.
— Ты находишься действительно в Отражении 1404/1/1, но теперь это совсем другое Отражение.
— Как тебя понимать?
— Статистически это Отражение 1404/1/1, но фактически — другое.
— Ничего не поняла!
— Я тоже, — откликнулся Сурт. — Кто-то так здорово поработал над этим Отражением, что наши аналитики даже затрудняются определить его. Они сказали, что его можно назвать «Минус 1404/1/1».
— Если ты полагаешь, что это внесло какую-то ясность, то спешу разочаровать тебя: ты ошибаешься.
— Аналитическая служба считает, что Отражение реально, но кто-то поколдовал над ним, ухитрившись при этом не изменить ни временных, ни пространственных параметров.
— Разве это возможно?
— Считалось, что нет. Теперь не считается никак.
Шева задумчиво потерла щеку:
— И что прикажешь мне делать? Искать разницу между плюсом и минусом?
— Нет, этим пусть занимаются теоретики. Ты посвятишь себя более практическим делам. Нам удалось найти ответы на кое-какие вопросы. В частности, мы выяснили некоторые обстоятельства, связанные с Исфендияром. У него не было отца. Его мать утверждала, что зачала сына от бога, спустившегося с неба, но ей никто не поверил.
— Естественно. Откуда дикарям знать про антигравитав?
— Таким образом, становится объяснимым, почему генный сканер указал на Исфендияра. Просто генные коды отца, предположительно Арктура, и сына были схожи.
— Выходит, я погубила ни в чем не повинного человека!
— Тебя это волнует?
— В какой-то мере, — сухо ответила Шева.
— Напрасно. Исфендияр — это нонсенс. Раз он произошел от человека из Матрицы, его не должно было существовать в реальном времени. Так что ты просто исправила недоразумение, возникшее по вине Арктура.
Сурт был прав, но Шеве почему-то не хотелось соглашаться с ним.
— Да, недоразумение, — эхом откликнулась Охотница. — Но у этого недоразумения было славное имя, и он был, поверь мне, отважным воином, каких немного!
— Что ж, мне тоже жаль. Но это не столь существенно. Главное, мы разгадали эту загадку и убедились, что генный сканер действует безошибочно. Теперь второе. Ты помнишь, я говорил тебе, что Винкст уничтожил человека, похожего на Арктура, в Отражении 1816/1/1?
— Я не страдаю амнезией. Помнится даже, ты был уверен, что Винкст уничтожил самого Арктура.
— Увы, я поторопился выдать желаемое за действительность. Мы проанализировали события и выяснили, что Арктур, очевидно, подсунул нам свой клон.
— Но ведь клонирование запрещено!
На этот раз Сурт засмеялся:
— Я могу привести тебе еще с десяток запретов, которые нарушил Арктур. Помнишь, он как-то занимался биологическими опытами на Чократте?
— Да.
— Есть основания предположить, что его интересовало именно клонирование.
— Но ведь это было за шесть лет до его ареста! Неужели ты думаешь, что он уже тогда задумал эту затею с копьем?
— Не знаю. Но как тебе известно, наш герой всегда славился умением просчитывать любую партию на много ходов вперед. Он предвидел, что клон ему пригодится, изготовил его и спрятал на одной из малозаселенных планет. В нужный момент Арктур извлек двойника и подсунул его нам.
Шева невольно улыбнулась. Та изящность, с какой Арктур провел чванливого Винкста, не могла не восхищать, особенно если учесть, что Винкста Шева сильно недолюбливала.
— Но для этого Арктуру надо было вернуться в Матрицу, где его непременно должна была засечь и нейтрализовать Служба контроля.
— Не обязательно. Он мог заранее переправить двойника в одно из Отражений.
— Неужели ты думаешь, что он заранее… начала Шева и осеклась, припомнив, что схожая мысль уже посещала ее.
— Да. И он снова провел нас, заметя следы и выиграв время, чтобы трансформировать одно из первичных Отражений. Теперь ты можешь наглядно лицезреть плоды его художеств.
— Его творение не столь уж плохо, — заметила Шева. — Тебе не известно, не интересовался ли когда-нибудь Арктур древними преданиями Севера?
— Конечно, конечно! Я уже подумал об этом. Интересовался, и даже написал очень недурную работу. Называется «Люди льда». Древнологи, кому я давал сей опус для ознакомления, все как один утверждают, что работа Арктура — лучшее из всего, когда-либо написанного на эту тему. Так что он внес изменения со знанием дела. А масштаб изменений позволяет судить, что Арктур наконец-то добрался до копья. В противном случае откуда ему взять энергию для подобной метаморфозы?
— Ты меня очень обрадовал. Почему же в таком случае Арктур не меняет Матрицу?
— Не знаю. Возможно, ему хочется еще поиграть с нами. Может быть, он учится обращению с оказавшейся в его руках мощью. В любом случае мы имеем возможность разрушить его замыслы.
— Но как?
— Копье по-прежнему находится в руках человека по имени Харальд. При этом мне неизвестно, является ли Харальд Арктуром или нет. Возможно, он всего лишь одно из творений нашего гения, а сам Арктур затаился где-то поблизости и пользуется силой копья. Ты не заметила чего-нибудь совсем необычного?
— Если великаны и карлики не подходят под определение необычного, то нет. Ах да! — вспомнила Шева. — Я обнаружила в этом Отражении Пауля, того самого юношу, который был моим спутником в предыдущих Отражениях. Пауль избежал казни и с помощью моего телепортатора переместился по спиралям. По какой-то причине он попал именно в это Отражение. Любопытное совпадение?
Сурт ответил не сразу. Он сделал паузу, достаточно долгую, чтобы заставить Шеву насторожиться.
— Если только это совпадение.
— Что ты хочешь сказать?
— Твой Пауль не является, часом, Арктуром?
— Лишь в том случае, если твой сканер лжет.
— Это исключено.
— В таком случае это, — Шева подчеркнула свое «это», — исключено тоже. Я проверяла Пауля на генную тождественность. И не раз! Поверь, это не Арктур! В этом юноше слишком мало от Арктура. Прихоть судьбы. Или прихоть Арктура.
— Но зачем ему это?
— Быть может, он хочет сделать приятное мне.
— А тебе это приятно?
— Скорее да, нежели нет, — призналась Шева.
Директор Управления сухо рассмеялся:
— Ладно, только не очень-то увлекайся. Не забывай, что ты должна прежде всего поймать Арктура, а уж потом все остальное.
— Излишне напоминать. Кроме того, Пауль может оказаться очень полезен мне.
— Каким образом?
— Он достиг довольно видного положения в здешнем обществе. Он выведет меня на Харальда и поможет в случае необходимости завладеть копьем.
— Хорошо, если так. Скажи ему, что, если он поможет тебе поймать Арктура, я доставлю его в любое Отражение, какое он выберет.
— Он поможет и так. К тому же, как мне показалось, ему нравится здесь.
Сурт хмыкнул:
— Значит, он еще не вышел из того счастливого возраста, когда любят сказки?
— А ты?
— Я? — Не требовалось видеть лица Сурта, чтобы понять, как он удивился. — Я вышел.
— А вот я — нет! — сообщила Шева. — Мне здесь тоже нравится.
— Рад за тебя! — без радости сообщил Сурт. — В таком случае действуй. Да, вот еще что… Я получил послание от твоего неведомого поклонника.
— Деструктора?
— Его.
— И что он пишет?
— Он просит тебя опасаться огненного человека.
— Кто это?
— По мнению людей Севера, его звали Сурт. Но это не я.
Шева звонко рассмеялась, уловив некоторую обескураженность в голосе Сурта.
— Хорошо, передай ему, что я буду осторожна! У тебя все?
— Да. О любом изменении обстановки докладывай немедленно.
— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин!
— Паяц… — долетел тающим звуком исчезающий во времени и пространстве голос Сурта.
Шева осталась одна. Пауль еще не возвратился, его странный приятель также отсутствовал. Дабы чем-то занять себя, Шева проверила содержимое контейнера. Затем она вышла на крыльцо и долго осматривалась вокруг, пытаясь обнаружить хозяев дома. Порядком продрогнув, девушка вернулась в дом и немного пофехтовала мечом Пауля. Потом ей наскучило и это занятие. Она уселась у окна и стала глазеть на лес, предавшись самому бестолковому делу, какое только можно было придумать. От сего неспешного развлечения Охотницу отвлек невнятный шорох, донесшийся из угла комнаты. Шева посмотрела туда, но не обнаружила ровным счетом ничего заслуживающего внимания. Когда же она вновь повернулась к окну, шорох повторился. Охотница повернула голову и столкнулась глазами с вылезшим из лаза Текком. Карлик внимательно, не издавая ни звука, изучал ее. Едва Шева раскрыла рот, желая спросить, что он делает, как Текк, словно выброшенный пружиной, выпрыгнул из проделанной им норы. А затем оттуда один за другим стали появляться все новые и новые карлики. Окружив Шеву плотным кольцом, человечки принялись скакать вокруг нее, распевая дурацкую песенку:
Охотница попыталась вырваться. Но не тут-то было. Выяснилось, что карлики обладают необычайно цепкими ручонками. Кроме того, они пустили в действие магические чары, и все попытки Шевы пробиться к кровати, под которой лежал ее контейнер с излучателем, не привели к успеху. Охотница почувствовала, что слабеет. Это поняли и карлики. Дружно бросившись на Шеву, они сбили ее с ног, а потом, вцепившись все разом, потащили в нору.
Шева отчаянно упиралась, но все ее усилия были тщетны. Шаг за шагом карлики подводили ее все ближе к лазу, из которого веяло сыростью и тленом. Потом сразу несколько крепких ручонок толкнули Шеву в спину, и она с криком полетела вниз — в кромешную тьму…
Тьма поистине была кромешной. Шева подозревала, что в ней невозможно разглядеть даже собственный палец, поднесенный к носу, но проверить предположение не могла, так как карлики двумя десятками цепких лапок сковывали каждое движение девушки. Между тем сами они чувствовали себя на удивление уверенно, то ли зная каждый кусочек своего лаза, то ли руководствуясь инстинктом, присущим кротам и прочей подземной живности. Оживленно вереща, похитители влекли свою добычу к им одним известной цели. Человечки, в крайнем возбуждении, трещали наперебой:
— А она хорошенькая.
— Мне давно хотелось иметь такую!
— Вот теперь будет славно!
— Наконец-то боги станут благосклонны к нам!
— Хвала великому Нордри!
— Да здравствует мудрый Наин!
— Да славится во веки Лит!
— Пусть будет вечна память об отважнейшем Нии!
Как догадалась Шева, каждый из карликов восхвалял собственную персону. Вдоволь нахвалив каждый себя, похитители завели песню, такую же бесхитростную, как и первая. Пели они визгливо, во всю силу глоток, словно пытаясь перекричать друг друга. Звуки нестройного хора трубным гулом разносились по лазу, достигая почти взрывной силы в тех местах, где лаз сужался. В такие моменты Шеве хотелось закрыть ладонями уши, но лапки карликов цепко удерживали ее руки.
Это была самая настоящая пытка, и Шева с облегчением вздохнула, когда впереди мелькнул неясный огонек. Карлики заорали еще громче и под звуки победного марша втащили Шеву в довольно просторную пещеру, залитую неровным светом от развешенных по стенам масляных светильников. Не давая пленнице опомниться, похитители подтащили ее к возвышению, где на троне сидел совершенный уродец. Ростом он уступал даже своим маломеркам-собратьям, лицо его было красно, с толстого, похожего на сливу носа свисала капля, маленькие гноящиеся глазки походили на зрачки дохлой рыбы. Впрочем, сие ничтожество держало себя с важностью, подобающей по меньшей мере царю. Оно не удостоило гостей даже снисходительным кивком, с презрительно-равнодушной миной взирая как на своих сородичей, так и на попавшуюся в тенета их цепких ручонок Шеву.
— О великий Модсогнир! — провозгласил, делая шаг вперед, один из карликов. — Мы исполнили твое повеление!
Названное великим ничтожество ничего не ответило. Оставшись внешне совершенно безучастным, коронованный карлик внимательно изучил Шеву, затем без особых церемоний прочистил указательным пальцем одну за другой обе ноздри и лишь после этого соизволил милостиво кивнуть:
— Хорошо поработали! — Решив, что этого недостаточно, уродец воздал персональную благодарность тем, кто, по его мнению, отличились более прочих. Молодец, Вестри, молодец, Ниди. И ты, Фундин, тоже молодец! Молодец… — Тут вождь карликов осекся и принялся водить очами по зале. — А где достойный Текк?
Вопрос застал прочих карликов врасплох. Они также завертели головами в поисках «достойного» Текка, но так и не сумели обнаружить его. Один из карликов, из числа наиболее близких к Модсогниру, сообщил:
— Его нигде нет, мудрейший!
Задумчиво пожевав дряблыми губами, «мудрейший» решил:
— Ну ладно. Должно быть, у него появились неотложные дела.
— Ты совершенно прав, мудрейший! — поддакнули сразу несколько карликов.
Модсогнир поднялся со своего трона:
— Как твое имя, женщина?
Шева еще не привыкла к своему новому, не очень удобному для языка имени и произнесла с запинкой:
— Гюл-лир, карлик!
Человечки зашумели, возмущаясь дерзостью пленницы, но Модсогнир властно вскинул вверх руку:
— Это ты пришла в наш мир с серой рысью?
Охотница промолчала, что было воспринято карликом как признание вины. Модсогнир ухмыльнулся и задумчиво просипел:
— Ты! Значит, все это правда.
Шеве хотелось узнать, что карлик подразумевает под этим «все», но что-то подсказывало ей, что лучше промолчать.
— Не хочешь говорить? Ну что же, заказ есть заказ. Мы не ищем ссор, не причиняем обид, но когда нам платят хорошие деньги, — карлик ласково улыбнулся Шеве, — каждый из нас готов зарезать родную мать. Так уж мы устроены. Власть в нашем понимании — это золото. Отпустите ее…
«Хорошая мысль!» — подумала Шева, чувствуя, как освобождается от назойливого прикосновения двух десятков цепких ручонок. Теперь можно было и узнать, что нужно этому карлику. Шева открыла рот, но вдруг обнаружила, что язык не повинуется ей. Примерно то же можно было сказать и о других частях тела. Ноги вдруг стали ватными, руки на лились свинцовой тяжестью, глаза утратили зоркость. С трудом поведя вокруг себя глазами, Шева обнаружила, что карлики не просто отпустили ее. Их вообще не было поблизости. Где-то в дальних концах пещеры мелькали неясные тени, в которых можно было различить уродливые силуэты, но были ли это похитители, Шева не знала. Сознание ее помутилось, сердце билось глухо и редко. Шева ощутила, что силы покидают ее. Не устояв на ногах, она осела на пол. Сквозь вязкую пелену виднелись смутные огоньки факелов да омерзительная воля Модсогнира, вдруг поглотившая весь мир Шевы. В мутнеющий разум пришла неожиданная мысль. Шева вдруг вспомнила, что значит «Модсогнир». «Высасывающий силы» — вот что значило имя повелителя цвергов. В отличие от своих собратьев, наделенных многими чарами, Модсогнир обладал страшным даром. Он мог умертвить человека, выпивая его жизненную энергию, подобно тому, как поступали, если верить преданиям, суккубы. Шева поняла, что это конец. Собрав остаток сил, она обратилась к Сурту, но тот не ответил, хотя Охотнице и показалось, что директор Управления где-то рядом. Но быть может, он просто не сумел уловить слабый сигнал, исторгнутый гаснущим сознанием. Пришла тьма. Пришла, но не наступила, ибо в самый последний миг, определяющий грань между приходом и наступлением, вдруг вспыхнуло ослепительное солнце.
Вспышка и дикий визг карликов вдруг разорвали пелену небытия. Широко раскрыв глаза, Охотница следила за тем, как уродливые создания мечутся по зале в поисках укрытия от солнечного света, губительного для тех, кто поклоняется ночи и подземелью. Те, кому удавалось найти спасительную тень, благодарили судьбу. Прочие навечно застывали оплывшими глыбами, похожими на причудливые каменные наросты. Нашли вечный покой Вестри и Аустри, губастый Фундин и кудрявый Лит. Смертоносный свет коснулся и Модсогнира, но король карликов был слишком силен, чтобы поддаться власти враждебной стихии. Зашипев от боли, он расправил свой черный плащ и, подобно летучей мыши, бросился в лаз, скрывавшийся позади его трона. Перед тем как исчезнуть, Модсогнир издал вопль, придавший Шеве сил:
— Сурт!
Сурт все же услышал ее призыв. Шева с трудом привстала на локте, рассчитывая увидеть директора Управления, сегодня любимого как никогда своей лучшей Охотницей. И спаситель предстал перед Шевой во всем своем великолепии. Тело его облекали огненные одежцы, а от лица исходило почти нестерпимое сияние.
— Сурт? — выдавила Шева, закрывая ладонью глаза.
Голос, ответивший ей, был громоподобен.
— Да, Сурт! Наконец-то я нашел тебя!
Шева ощутила прикосновение могучих рук и закрыла глаза. Когда же она открыла их вновь, вокруг бушевал огонь. Нет, то было не настоящее пламя. То было сияние, которое испускало все, окружавшее Охотницу. Сияло небо и более походившее на вечернее, потерявшее полуденный пыл солнце. Сиял холм, на вершине которого лежала Шева, пылали холодным огнем нивы, до самого края горизонта окружавшие холм. Спаситель сидел неподалеку, с жадностью уплетая здоровенный ломоть хлеба и почти такого же размера кусок мяса и отхлебывая что-то из золотистого цвета фляжки. Заметив, что Шева очнулась, огненный человек повернул к ней свое лицо, правильное и прекрасное, словно у древней статуи.
— Кто ты? — спросила Шева, обнаружив, что ее голос не так уж и слаб.
Вопрос удивил незнакомца. Он даже перестал жевать.
— Сурт! — ответил он, всем видом своим выражая недоумение, почти обиду.
— Ты не похож на Сурта.
— А кто же я, по-твоему?
— Не знаю. — Шева приподнялась. Ее руки и ноги уже освободились от чар Модсогнира и повиновались своей хозяйке. — Ты — существо из Отражения.
— Мне непонятны твои слова, но я Сурт, повелитель огненных людей. Я услышал твой зов и поспешил на него. Я обнаружил тебя в лапах презренных цвергов. Мой свет убил их, а потом я спас тебя.
— Ты — повелитель огненной страны?
— Да. А ты — женщина с рысью?
Шева усмехнулась:
— Порой меня называют так, но существо, которое было со мной, совсем не рысь.
— Ты сильна, хоть и кажешься слабой, ибо сила твоя в красоте. Злые духи прислали тебя погубить наш мир!
Лицо спасителя, вполне обычное на вид, стало раскаляться, становясь ослепительным. Шева насторожилась, она не искала новых неприятностей.
— Думаю, ты ошибаешься.
— Нет! — взревел огненный Сурт. — Я узнал тебя!
«И почему только здесь все имеют привычку узнавать меня?!» — с легкой тоской подумала Шева, заодно прикидывая, каковы ее шансы в потасовке с типом, который раскалился уже до такой степени, что напоминал огнедышащее сопло ракеты. От спасителя исходили потоки энергии, не оставлявшие сомнений, что Шеве вряд ли удастся тягаться на равных с огненным человеком.
Тот становился все ярче, пока у Шевы не стали слезиться глаза.
— Эй, приятель, умерь пыл! — велела Шева. — Лучше скажи, что тебе нужно.
— Я желаю спасти наш мир. А для этого я заключу тебя в золотую клетку, где ты пробудешь до конца своих дней!
Надо ли говорить, что подобная перспектива не устраивала Шеву. Золотая клетка, бесспорно, красива, но только снаружи. На свои силы рассчитывать было нелепо, Сурт не желал откликаться, хотя Шеву не оставляло чувство, что он находится где-то неподалеку. Оставалась телепортация — выход не самый лучший, но в данной ситуации единственный. Разумнее выйти из игры на время, пока тебя не вывели из нее насильно. Так как огненный человек начал творить руками какие-то пассы, словно связывая невидимые узлы, Шева решила поторопиться. Поспешно набрав координаты ближайшего Отражения, она нажала на кнопку перемещения. Но, увы, ни знакомого зрелища мириадов сверкающих искр, ни чувства тошноты не пришло. Да и огненный Сурт не желал исчезать. Он по-прежнему стоял перед Шевой, плетя свою невидимую сеть.
Вот теперь-то Шева испугалась по-настоящему. Перспектива остаться в непонятном мире в обществе невесть откуда взявшихся существ, столь мало похожих на людей, не прельщала Охотницу. Если прежде она независимо от сложности ситуации неизменно держала ее под контролем, то теперь Шева превратилась в пешку в странной партии, которую разыгрывали неведомые ей силы. И это было смертельно опасно. Неожиданно для самой себя Шева закричала. Более того, она испустила не крик, и даже не вопль, а тот самый тонкий бабий визг, который более всего презирала. Охотница завизжала так, что огненный человек вздрогнул и оторвался от колдовства.
Впрочем, это мало чем могло помочь, если бы на визг Шевы не отозвался очередной персонаж этой невероятно закрученной истории. Он возник ниоткуда, возможно, из огненного облака. С головы до самых пят укрытый черным плащом с капюшоном, незнакомец держал в руке металлический жезл, из кончика которого струился тонкий, не толще иглы, луч. При виде незваного гостя огненный Сурт оставил свои чары и гневно взревел:
— Кто ты?
— Сурт, — ответил тот.
— Сурт — это я!
— Я ледяной Сурт.
Ответ слегка поколебал решимость огненного человека.
— Так что же тебе нужно?!
— Эта женщина.
— Ты не получишь ее!
— Еще как получу.
Огненный Сурт решил не тратить времени на пустые разговоры и резким движением руки бросил во врага ком плазмы. Тот подставил край плаща, принявший на себя, подобно щиту, удар огненной стихии. Растекшись по черной ткани — а может быть, вовсе и не ткани, — плазма остыла и серыми горошинами устлала землю у ног гостя.
— Теперь моя очередь!
С этими словами незнакомец поднял свой жезл. Тонкий луч ударил прямо в грудь огненного человека, заставив того вскрикнуть от боли. Крик тут же перешел в яростный рев, и огненный Сурт метнул во врага один за другим сразу четыре сгустка плазмы, но и они, утратив силу, беспомощно растеклись по плащу гостя. В ответ блеснули четыре короткие вспышки, поразившие огненного великана в голову, обе руки и правое бедро. Стеная от боли, Сурт попятился. Энергия, буквально бившая из него еще несколько мгновений назад, иссякла. По его лицу катились влажные капельки, одна его рука висела, подобно плети, он припадал на ногу. Огонь уступал льду, но не желал сдаваться. Собрав последние силы, огненный Сурт метнул в соперника такой громадный огненный шар, какой ему позволяли слепить воображение и угасающая мощь.
Гость в черном отбил и эту атаку, разбросав плазму кипящим огнем вокруг себя. Потом он поднял свой жезл, но вдруг передумал:
— Убирайся, я не желаю тебе зла.
Огненный Сурт не стал прекословить. Он попятился, а потом, повернувшись, быстро зашагал прочь, приминая огненную траву. Незнакомец повернулся к Шеве. Лицо его пряталось в провале капюшона, но ей показалось, что она различила знакомые черты.
— Броер? — неуверенно позвала Охотница.
Спаситель глухо рассмеялся:
— Почти!
Потом он резко взмахнул руками и исчез, испарившись в огненном облаке. В тот же миг прямо на руки Шеве свалился гигантский букет свежесрезанных цветов.
Раглады пылали алым и малиновым. То были любимые цветы Деструктора…
При всей своей любезности Деструктор оказался не столь тактичен, чтобы вернуть Шеву на то место, откуда ее похитили. Он, словно мавр, сделал свое дело и исчез, предоставив Охотнице самой выбираться из владений огненного великана. Шева уже Бог весть сколько времени брела по сверкающим огнем лугам, дважды переходила вброд струящиеся золотом ручьи, взбиралась на бесконечные холмы. Ей хотелось есть и пить, но ничего съедобного на вид ей не встречалось, а отведать золотистой водицы Охотница как-то не решилась. Она несколько раз обращалась за помощью к Сурту, но тот безмолвствовал, и Шеве оставалось лишь с тоской смотреть в золотистое небо, в котором кружились золотистые же птицы, да тешить себя надеждой, что за следующим холмом окажется какое-нибудь жилище или, по крайней мере, лес, окрашенный в привычные цвета.
Солнце. Оно было здесь обжигающим. Охотница рассталась сначала с вязаной курткой, потом, после некоторых колебаний, скинула и платье, оставшись в просторной длинной рубахе. Та же участь постигла и теплые сапожки. Все это добро Шева связала в узел и забросила за спину. Теперь она походила на колонистку, возвращающуюся со своего поля где-нибудь на Тенкре. Ах, если бы это действительно была Тенкра! Поморщившись от боли, причиненной попавшимся под ступню острым камушком, Шева загадала, что за следующим холмом появятся громадные деревья, которыми славилась Тенкра. Они обладали замечательной прочностью, что делало древесину Тенкры чрезвычайно привлекательной для обитателей Системы. Помнится, Арктур придумал способ, как ускорить их рост, что дало возможность быстро восстановить поредевшие леса. Арктур… Где ты, Арктур? Почему бы тебе не оставить опасные игры с воображаемым миром и не явиться перед Шевой. Если, конечно, Управление не ошибается на твой счет и ты уцелел во время кровавой развязки в Отражении 1816/1/1. Арктур непременно придумал бы способ выбраться отсюда или, по крайней мере, нашел бы что-нибудь съестное. Шева ощутила спазмы в желудке, подобные тем, что появлялись во время телепортации. Арктур…
Шева взобралась на холм и радостно выдохнула:
— Наконец-то!
Перед ней было дерево, столь громадное, что Шева в первый миг даже не поверила своим глазам. Если деревья Тенкры достигали в высоту трехсот футов, что считалось пределом для растений с древесным стволом, то это было поистине неизмеримым. Оно брало начало из небольшого холма и верхушкой своей исчезало в небе. В обхвате превышало все, доступное воображению. Даже межгалактический линкор был крохотной игрушкой по сравнению с этим гигантом, чей пупырчатый ствол покрывали мириады нежно-зеленых побегов. Они-то обрадовали Шеву более всего. Поверьте, нет ничего приятнее зеленого цвета после долгого созерцания пламени во всех его видах и оттенках.
Дерево звалось Иггдрасиль и, если верить информации Аналитической службы, впоследствии подтвержденной и Паулем, каким-то образом связывало миры. Теша себя самыми радужными надеждами, Шева поспешила к дереву. Вскоре она достигла его гигантской тени и облегченно перевела дух. Где-то рядом должна была быть вода, и Охотница побрела вдоль бесконечной окружности ствола в поисках родника, ручейка, озерца — словом, источника пригодной для питья влаги. Идти пришлось довольно долго, и Шева успела проникнуться уважением к созданному невиданным капризом природы или чьей-то прихотливой волей гиганту, прежде чем обнаружила щель размером с космополосу, делившую ствол на два отростка. Шева вошла под арку и очутилась в новом мире. Этот мир выглядел вполне обычным, что обрадовало Охотницу. Трава и деревья были зелеными, камни, как и положено, серыми, вода в струившемся неподалеку ручье отливала прохладной голубизной.
Шева неторопливо, продляя удовольствие, напилась, после чего, немного поколебавшись, скинула с себя рубаху и залезла прямо под журчащий поток. Ледяная вода бичом ожгла кожу, заставив девушку застонать от наслаждения. Поистине верный способ получить удовольствие — как можно дольше воздерживаться от него!
Холодная вода пробудила аппетит, и Шева решила исследовать окрестности родника в поисках пищи. Вскоре Охотница набрела на дерево, сплошь покрытое продолговатыми багровыми ягодами. Осторожно попробовав одну из них, Шева обнаружила, что сей неизвестный ей плод не только съедобен, но даже и приятен на вкус. Охотница не замедлила отдать должное очередному подарку судьбы. Она уже слегка утолила голод, когда послышался голос:
— Вкусно?
Приученная ко всякого рода неожиданностям, Охотница даже не прекратила жевать. Поднеся ко рту очередную ягоду, Шева осмотрелась по сторонам. Ей не удалось обнаружить никого, кто мог бы произнести это самое «вкусно», но это вовсе не значило, что рядом никого не было. В мире, населенном великанами, карликами, огненными гигантами и оранжевыми зайцами, говорить могло что угодно, хоть камни. В подобной ситуации главное было вести себя естественно, и потому Шева просто ответила:
— Вкусно!
— А что ты скажешь насчет славного жаркого с грибами и овощами?
— Было бы недурно, — согласилась, поддерживая игру, Охотница. — Заодно уж подай и бокал вина, желательно белого.
Невидимый собеседник усмехнулся, что можно было понять по интонации, слегка изменившей его голос.
— Как прикажете. Накрыть стол или ограничимся походными условиями?
— Зачем же походными? Пусть будет стол. И кресло с мягким сиденьем.
— Как угодно! Заказ принял…
Голос исчез, оставив Шеву одну. Пожав плечами, та вернулась к прерванному занятию. Она потянулась к особенно аппетитной и, верно, потому далеко висящей ягодке, когда земля под ногами неожиданно взорвалась, приняв форму кресла. Шева не устояла на ногах, и мягкое сиденье услужливо подхватило ее. Следующим на свет появился стол, выбросивший свою полированную шляпку, удерживаемую тремя изящно изогнутыми ножками-корнями. На этом чудеса не закончились, ибо настало время предметов сервировки, которые возникали прямо из воздуха с мокрым хлопком — с таким звуком лопается мыльный пузырь. Один за другим лопнули шесть мыльных пузырей, и на столе появились блюда, пузатый кувшин и изящный кубок.
— Прошу!
— Спасибо, — поблагодарила Шева, с изумлением изучая выставленные перед ней яства.
На большом золотом блюде красовалась гигантская отбивная, вполне достаточная, чтобы накормить взвод голодных косморейнджеров. На другом, формой напоминавшем солнце, ровными рядами возлежали овощи. В небольшом горшочке были грибы, залитые соусом, от которого пахло сметаной и чесноком. На последнем, четвертом, самом большом по размеру блюде радовали взор яблоки, груши, нарезанная ломтиками дыня и персики, один из которых был увенчан небольшим серебряным ножичком. В кувшине, как и полагалось, желтело вино.
— Ну как? — поинтересовался голос, терпеливо дождавшись, пока ошеломленная столь неожиданным подарком судьбы Шева ознакомится с каждым предметом сервировки.
— Роскошно! — только и смогла выдавить Охотница.
— А то как! Мы свое дело знаем. Позвольте представиться…
Шева осторожно покосилась налево, потом направо, но вновь не обнаружила ничего, что могло бы издавать членораздельные звуки.
— Сделайте милость.
— Нидхегг. Так сказать, хранитель здешних мест. А как зовут прекрасную гостью?
— Ше… то есть Гюллир! — быстро поправилась Охотница.
— Очень приятно, Шетоестьгюллир! — незамедлительно откликнулся голос. — Сделайте одолжение, угощайтесь! Приятного аппетита!
— Спасибо…
Шева налила бокал вина и осторожно пригубила. Вино было превосходным. Той же оценки заслуживала и отбивная, показавшаяся Охотнице поистине райской пищей. Все остальное тоже было выше всяких похвал. Изголодавшуюся Шеву не надо было упрашивать, и она набросилась на еду. Когда наконец блюда почти опустели, Шева наполнила бокал оставшимся вином.
— Ну как? — полюбопытствовал голос.
— Превосходно! — едва сдерживая сытую икоту, ответила Шева. — Лучше не бывает.
— Бывает, — не согласился голос. — Просто твои запросы оказались весьма скромными. Ну а теперь позволь расспросить тебя, Шетоестьгюллир.
«Что ж, подобное гостеприимство стоит небольшого допроса», — решила про себя Шева.
— Сделай одолжение.
— Кто ты такая и куда держишь путь?
— Я простая женщина и иду к воину по имени Ульв.
— Я слышал об Ульве, но мне не приходилось видеть его. Но я ничего не слышал о тебе.
— В этом нет ничего удивительного, — ответила Шева, зевая. — Я не сделала ничего такого, чтобы ты мог обо мне слышать.
Голос тоненько хихикнул:
— Нет, так не бывает! Или ты забыла мое имя?
— Нидхегг, — поспешила возразить Охотница.
— Не просто Нидхегг, а дракон Нидхегг! Я живу в корнях великого Иггдрасиля и знаю обо всем, что творится на свете. Я знаю всех в этом мире, но ничего не слышал о тебе.
— Прямо-таки всех!
— Да, всех! Зоркий орел Ведрфельнир высматривает, что творится вокруг, а быстрая белка Рататоск передает мне все, что слышит от Ведрфельнира. И потому я знаю все!
— Понимаешь, я из дальних мест. Мне мало что известно о тебе и о твоих друзьях. Я, например, знаю Сурта, но ничего не знаю о тебе.
— Неизмеримы силы Сурта! Никому не победить его! Настанет день, и он принесет очищающий огонь в наши миры! Великий Сурт!
«Вот уж не сказала бы», — подумала Шева, сомневаясь в непобедимости Сурта.
Со ствола, из нависающей кроны спустилась белка и с любопытством уставилась на Шеву. У нее был громадный пушистый хвост и большие, почти человеческие глаза. Серые, как у Арктура. Отведя взор от странной белки, Шева спросила своего невидимого собеседника:
— А ты разве не великий?
— И я великий! — Голос приобрел важность. — Я дракон!
— С клыками и шипастым хвостом?
— Не совсем так. Дело вовсе не в клыках. Вовсе не обязательно иметь клыки, чтобы быть драконом. Вот именно! Хорошо сказано! Вовсе не обязательно иметь клыки, чтобы быть драконом! Только дураки полагают, что сила в клыках и шипах!
— В чем же она? — полюбопытствовала Шева.
— В сердце!
— У тебя, должно быть, большое сердце! — неторопливо выговорила Шева, размышляя, съесть что-нибудь еще или остановиться.
— Нет. Оно маленькое, но очень отважное. И еще у меня есть ум.
Охотница решила не подвергать желудок лишним испытаниям.
— Это чувствуется. Но ты мог бы и показаться мне, как-то неудобно разговаривать с пустотой.
— А ты не испугаешься? — с петушиным задором спросил Нидхегг.
— Постараюсь.
— Так смотри!
Раздался тихий треск, и на столе, прямо перед глазами Шевы, возникло некое существо — крохотное, едва ли с ноготь, бледное, с маленькой уродливой головой и множеством отростков-ножек. Как ни опасалась Охотница обидеть радушного хозяина, она не сумела скрыть своего изумления:
— Ты — дракон? А почему такой маленький?
— А ты полагаешь, ужасное должно быть непременно большим?
Шева помычала себе под нос, не зная, что ответить. Дракон воспринял ее колебания по-своему.
— Все так считают. А на самом деле все не так. Хочешь, я расскажу тебе одну историю, о женщина, вошедшая в дверь, где переплетаются пространство и время?
«Он знает, кто я», — отметила про себя Шева. Изобразив улыбку, Охотница кивнула:
— Расскажи.
— Так слушай.
Пещера была наполнена сумраком, сыростью и гнилостной вонью — именно так и должно пахнуть логово дракона. Рыцарь слез с коня и пристально всмотрелся в темноту, наполненную бесконечностью и безмолвием. И еще — опасностью, сочащейся из-под земли едва приметным дымком испарений. Чуя эту опасность, конь боязливо прядал ушами и пытался встать на дыбы. Крепкая, закованная в металл рука человека мешала ему сделать это.
— Тише, Гаместрион! Тише!
Жеребец покосился на человека лиловым глазом. Дурацкое имя Гаместрион ужасно раздражало его, конь предпочел бы зваться более коротко и со вкусом, ну, скажем, Король или Граф, но, увы, они говорили с хозяином на разных языках и не могли понять друг друга. Выражая свое недовольство, конь принялся бить копытом. Тяжелый доспех порядком мешал рыцарю, но он все же изловчился и накинул на передние ноги коня путы.
— Вот так-то лучше! Подождешь меня здесь. Лужайка в твоем полном распоряжении. Ну а если со мной что-то случится, думаю, у тебя хватит ума и изворотливости убраться отсюда.
Сняв притороченное к седлу копье, рыцарь воткнул его в землю и принялся отвязывать щит. Имевший форму усеченного сверху ромба, тот был разделен на четыре равные доли. На одной из них был изображен двуручный меч, увенчанный серебряной короной, — признак рода, на другой — тихая гладь озера, символизировавшая имя, на третьей красовалась роза — признание в любви прекрасной даме. Что изобразить на четвертой, рыцарь еще не придумал, и потому она была закрашена в черный цвет, что вовсе не символизировало смерть. Признаться, рыцарь был неисправимым оптимистом. Даже перед лицом такой страшной опасности, какой он подвергался сейчас.
Продев руку в кожаные ремни, рыцарь поднял щит, что далось ему не без труда. Расплющенная в четвертьдюймовый лист тяжесть придавала уверенности.
— Со мной ничего не случится, можешь не сомневаться. — Сообщив это коню, рыцарь выдернул из земли копье и полюбовался длинным, отливающим синевой наконечником. — Прочие просто были неудачниками. Подумаешь, дракон! Да я запросто снесу ему башку!
После подобного заявления бездействовать было просто неприлично. Одарив верного Гаместриона прощальным взором, рыцарь шагнул в черный зев пещеры.
Темнота. Бесконечная и пугающая. Впрочем, она оказалась не столь густой, как представлялась вначале. Очень скоро глаза рыцаря привыкли к ней, и он с радостью обнаружил, что может различить стены и уползающий в глубь горы ход.
— Эй, дракон!!! — что есть сил заорал рыцарь.
Крик, отраженный стенами, потряс темноту чудовищным гулом. Слегка ошеломленный, рыцарь помотал головой и поубавил силу голоса.
— Эй, дракон!
Звуки гулко покатились по каменистым карнизам, заставив человека поморщиться. Когда ж отголоски затихли вдали, рыцарь кашлянул и прошептал совсем тихо:
— Эй, дракон…
Затем он насторожил слух, ожидая, не донесется ли из темноты грозный рык. Но было тихо. Рыцарь презрительно усмехнулся:
— Трусливая тварь! Ничего, я заставлю тебя выползти из своего логова!
Тяжело переступая металлическими башмаками, рыцарь двинулся вперед — туда, где пряталось чудовище. Проход был на удивление узок — видно, дракон обладал чрезвычайно гибким телом — и извилист. Длинное копье то и дело цепляло за стены, и вскоре рыцарь был вынужден оставить его. В этом не было ничего ужасного, ведь у него остался добрый шестифутовый меч. Рыцарь освободил клинок из ножен.
— Дракон, где ты?! Выходи на бой!
Тяжелый доспех давил к земле, идти было нелегко. Очень скоро лицо рыцаря покрылось испариной, по спине побежали жаркие струйки пота, в башмаках противно захлюпало.
— Дракон! — позвал рыцарь. Но и этот призыв увяз в темноте, и нашему герою не оставалось ничего иного, как выругаться: — Грязная скотина!
Высказав свое мнение о драконе, рыцарь прислонил к стене щит. Против такого трусливого противника достаточно было и одного меча.
Он сделал еще около сотни, а может, чуть более шагов, когда лаз расширился. Рыцарь очутился в просторной пещере, освещенной пробивающимся сквозь расселину над головой светом.
— Логово! — догадался рыцарь.
Ухватившись за эфес обеими руками, он поднял меч таким образом, чтоб можно было отразить внезапное нападение. Дракон явно был где-то поблизости.
— Дракон, где ты?!
«Ты-ты-ты-ты…» — глухо прыгнуло по своду. Сверху посыпались камушки.
— Дракон!..
— Чего орешь? Здесь я. — Голос шел из-за спины.
Рыцарь стремительно отпрыгнул в сторону и обернулся, однако никого перед собой не обнаружил.
— Где ты?
— Да здесь же! — В голосе послышалось отчетливо различимо раздражение. — Что тебе нужно?
Рыцарь расправил плечи:
— Немедленно прекрати эту дурацкую игру. Я рыцарь! Я пришел вызвать тебя на честный бой.
— Зачем?
Ответ был заготовлен заранее:
— Ты приносишь страдания людям.
— Да? А я и не подозревал.
Признаться, рыцарь был сбит с толку. Он ожидал яростной схватки, летящих во все стороны сгустков огня, потоков крови, а вместо этого невольно стал участником совершенно дурацкого разговора.
— Дракон, выходи на бой! Где ты? Дракон!
— Ну?
— Дракон, я хочу сразиться с тобой! — заорал рыцарь, теряя остатки терпения.
— К твоим услугам.
Меч рыцаря со свистом рассек воздух.
— Где ты?!
— Прямо перед тобой. Протри глаза. Я на камне у твоих ног.
Рыцарь устремил взор на означенный камень.
— Но тут никого нет.
— Еще как есть. Смотри внимательней. Сейчас я помашу тебе лапкой. Видишь?
И рыцарь увидел. Он увидел крохотного червячка, шевелящего блеклым отростком.
— Дракон? — не веря глазам, выдавил он.
— Дракон, дракон, — ответило существо. — Что с тобой?!
Рыцарь с размаху уселся на закованный в броню зад:
— Не может быть. Ты же должен быть огромным и ужасным.
— Наверное, в сравнении с кем-то я действительно огромный и ужасный, — согласился дракон.
— Но ведь это ты погубил стольких рыцарей?
— Выходит, я.
— Нет! — Рыцарь истерично захохотал. — Как это может быть?!
— Сам не знаю. — Дракон покачал головой и поинтересовался: — А с чего ты взял, что они погибли?
— Ни один из них не вернулся. А отправлявшиеся на поиски находили лишь оставленных у пещеры коней.
— Тогда точно я.
Рыцарь не без труда поднялся и взмахнул мечом:
— Тогда я убью тебя!
— Стой! — завопил дракон, видя, что гость и впрямь готов осуществить свою угрозу. — Меня нельзя убивать!
— Почему? — удивился рыцарь.
— Ты ведь ищешь славы?
— Конечно. Я хочу посвятить этот подвиг даме моего сердца.
— Но что это за подвиг — убить червячка?
— Ведь ты же сам сказал, что дракон.
— Разве драконы бывают такие маленькие?
— Не знаю. — Рыцарь опустил меч и оперся на него. — Я никогда их не видел.
— Бывают, — сам ответил на свой вопрос дракон.
Рыцарь ухмыльнулся и вновь начал поднимать меч:
— Тогда я убью тебя!
— И чего ты этим добьешься?
— Я скажу всем, что убил дракона, и люди будут славить меня.
— А кто тебе поверит?
— Но ведь ты дракон?
— Да.
— Вот видишь.
— Стой! — завизжал дракон навстречу мечу, падающему на него.
Клинок с хрустом рассек камень. Рыцарь нагнулся, пытаясь определить, насколько верным был удар.
— Дурак! — послышался из темноты плачущий голос дракона.
— Промахнулся! — Рыцарь с досадой запустил мечом в ближайшую стену.
— И хорошо! Меня нельзя убивать.
— Это еще почему?
— Сейчас все объясню. Помоги взобраться на камень.
Рыцарь подставил палец. Дракон залез на него, а потом перебрался на большую половинку разрубленного рыцарским мечом камня.
— Буду по возможности краток. Начну с того, что, убив меня, ты ничего не добьешься. Ведь ты обязан предъявить людям голову дракона. Так?
— Да, — подтвердил рыцарь. — Это непременное условие.
— А где ты ее возьмешь?
— Как — где? Это будет твоя голова.
— Да кто же поверит тебе, что я и есть дракон!
— Ведь ты сам сказал мне об этом!
— Правильно. Но об этом знаем лишь ты и я. И больше никто. А людям свойственно сомневаться. Они не поверят тебе. А если и поверят, то это будет еще хуже для тебя. Что за слава — убить червяка?!
— Но ведь ты дракон?
— Я уже отвечал на этот вопрос. — Дракон вздохнул. — Какие же вы, однако, рыцари, тупые! Сказывается однобокость воспитания. Ну да ладно, это не мое дело. Теперь ты убедился, что убивать меня не стоит?
— Постой! Постой! — Рыцарь с размаху хлопнул себя стальной перчаткой по лбу. — Как же я мог забыть. Ты не соизволишь ответить на один мой вопрос?
Дракон изобразил улыбку:
— Да сколько угодно.
— А куда подевались все те, что приходили сюда до меня?
— Я знал, что ты рано или поздно вспомнишь об этом, — с тяжелым вздохом произнес дракон.
Рыцарь торжествующе ухмыльнулся, донельзя довольный своей сообразительностью.
— Где мой меч?
— Где-то там, у стены. Но что ты собираешься делать с ним?
— Прикончу тебя. Раз ты умертвил стольких доблестных рыцарей, я просто обязан прикончить тебя! И совсем не важно, огромный ты или совсем крохотный.
— Логично, — заметил дракон.
Рыцарь ушел в темноту и долго шарил там, разыскивая меч. Потом он вернулся с довольным видом мясника, оценивающего свиную тушу.
— Тебе конец! — сообщил он.
— Последнее слово! — взмолился дракон. — Я ведь имею на это право?
Рыцарь пребывал в некотором замешательстве.
— Ну, не знаю.
— Имею, имею. Каждый осужденный перед смертью имеет право на последнее слово.
— Хорошо, говори. Только не вздумай удрать. Тогда я прикончу тебя безо всяких речей.
— Что ты! — Дракон замахал лапками. — Я плохо бегаю: одышка и все такое. Будь любезен, ответь мне на такой вопрос: дракон — это легенда?
— О да! — сказал рыцарь, немного подумав.
Дракон тоненько засмеялся:
— А теперь скажи, вправе ли ты убить легенду. Только хорошенько подумай!
Рыцарь задумался надолго, на совесть.
— Не знаю, — сказал он наконец.
— Нет. Нельзя! — веско махнув пальчиком, провозгласил дракон. — Ведь мир живет легендой. Прекрасные девушки, отважные рыцари, дракон, наконец. Жизнь невозможна без прекрасных девушек, любая девушка нуждается в рыцаре, а рыцарю просто необходим дракон. Без меня нельзя. Пока есть дракон, есть рыцари. А значит, есть прекрасные девушки. Мир светел и чист, пока в нем есть место легенде.
— Все это так, но ведь ты погубил многих рыцарей. Среди них были мои друзья. Что скажешь на это?
— Как твое имя? — вместо ответа спросил дракон.
— Ланселот.
— А твоих друзей звали Тристан, Гавейн и Галахад?
— Верно. Так ты все-таки убил их?
— Что ты! — Дракон протестующе замахал лапками. — И в мыслях не имел. Просто они поняли меня. Они поняли, что нельзя убивать легенду. Они поняли и ушли с миром.
— И никто не видел их с тех пор.
— Конечно. Как же они могли возвратиться домой, не победив дракона. Что бы о них подумали? Что бы о них сказали? Я помог им. Все дело в том, что в моей пещере есть второй выход.
— И что там?
— Такой же город, такая же страна, такое же солнце. Прекрасные девушки, храбрые рыцари и свой дракон.
Рыцарь усмехнулся:
— Такой же, как ты?
— Говорят, настоящий. В том смысле, что он огромный и весь в чешуе. И все твои друзья ушли сражаться с ним. Вот там действительно можно найти великую славу. Как тебе такой вариант?
— Но моя девушка, — нерешительно пробормотал рыцарь. — Она ждет меня.
— Там полным-полно прекрасных девушек. Не делай из банальности трагедию. А эта оплачет тебя и будет счастлива. Поверь умудренному опытом дракону, женщины любят себя в горе куда сильнее, чем мужчину. Печаль возвышает их в собственных глазах.
— Что ж, в твоих словах есть резон, — подумав, сказал рыцарь по имени Ланселот. — Ты и впрямь не самый подходящий противник. Лучше сражусь с другим драконом. Но мой верный конь, мой щит, мое копье…
— Я же сказал тебе, в той стране есть все. Ты получишь и коня, и щит, и копье, и прекрасную девушку, если захочешь. Свои же оставь здесь. Ведь люди должны верить, что в пещере живет огромный и злой дракон. Они нуждаются в легенде.
— Ты опять прав! — Рыцарь расправил плечи. Он был огромен и могуч, чем немало гордился. — Где второй выход?
— Я провожу тебя. Позволь мне воспользоваться твоим пальцем. — Дракон вскарабкался на подставленный палец и скомандовал: — Вперед!
Он повел рыцаря запутанным тоннелем, в конце которого сиял свет.
— Теперь пусти меня. Поаккуратнее! — прикрикнул дракон, раздраженный неловким движением рыцаря. — Видишь впереди свет?
— Да.
— Ступай туда. Там тебя ждут другой дракон и великая слава.
— Спасибо тебе за добрый совет, — несколько высокопарно поблагодарил рыцарь.
— Это мой долг! — сообщил дракон и помахал удаляющемуся гостю лапкой.
Рыцарь сделал еще шаг и исчез. Спустя несколько долгих мгновений из неприметной в каменной толще расселины донесся глухой звук удара.
— Еще один, — прокомментировал дракон. — Он, кажется, говорил, что его зовут Ланселот… Звали. Где-то я уже слышал это имя.
Широко зевнув, дракон уполз в щель. Ему нужно было как следует выспаться. Ведь завтра должен прийти очередной Ланселот. И дракона ожидал новый бой — вечный бой вечного дракона с вечно приходящими ланселотами. Ведь не будь дракона, не было бы и ланселотов. И рыцарь превратился бы в лавочника, а дракон — в ящерку. Редко кто способен понять это, но миру нужны драконы, пусть даже совсем не страшные, пусть даже крохотные, пусть даже похожие на обычного блеклого червячка.
Нидхегг закончил свой рассказ и выдохнул с тем облегчением, какое испытывает, сказав последнее слово, рассказчик, боявшийся сбиться по ходу своего повествования.
— Ну как? — полюбопытствовал он.
— Здорово! — чистосердечно призналась Шева.
— А мне скучно! — сказал дракон. И он исчез в своей норе, прибавив напоследок: — А вот, Шева, и наш рыцарь…
Путешественница во времени настолько прониклась рассказом Нидхегга, что и впрямь ожидала появления рыцаря — в гремящих доспехах, в шлеме с плюмажем, с мечом в одной руке и небрежно переброшенным через другую алым плащом. Но тот, кто вошел под сень гигантского древа, был мало похож на победителя королевских турниров или героя крестовых войн. Хотя он и был довольно велик телом, но то было грузное оплывшее тело, не подобающее воину. Холеные руки гостя были привычны скорее к кубку, нежели к мечу. Лица Шева как следует рассмотреть не смогла, так как оно пряталось в тени надвинутой низко на лоб широкополой шляпы. А вот незнакомец, напротив, внимательно изучил Шеву, после чего отвесил поклон:
— Вороны не солгали мне! Здравствуй, женщина с рысью!
— Здравствуй, — ответила Шева, без особого восторга отметив, что ее узнавали все.
— Что привело тебя сюда, о прекраснейшая из всех прекрасных?
— Судьба, о неизвестнейший из всех неизвестных! — в тон собеседнику ответила Шева.
Гость засмеялся:
— Ты права. Я должен был сразу представиться. Меня зовут Один. Я бог, отец всех богов и повелитель всех миров.
— Очень приятно. Меня зовут Гюллир.
Губы Одина, едва различимые в тени, отбрасываемой шляпой, сложились в новую усмешку.
— К чему неискренность с друзьями, прекрасная Шева?
— Действительно, к чему? — согласилась Охотница. — Будем откровенны. Что тебе нужно?
— Мне? Ничего. Я просто хочу помочь тебе.
— Это уже не «ничего», а «что-то»! — со значением поправила Шева. — Почему ты решил помочь мне? Или сегодня день бескорыстных даяний?
— Считай, что так! — со смешком подтвердил Один.
Немного подумав, Шева решила последовать совету собеседника.
— И в чем будет заключаться твоя помощь?
— Ты хочешь вернуться? — вместо ответа полюбопытствовал Один.
— Положим, да. Вот только вопрос: вернуться куда?
— А куда ты хочешь?
Шева улыбнулась. Господин, назвавшийся Одином, был не по комплекции ловок. Он хотел слишком многого, а именно: знать то, что ему знать не полагалось.
— А куда ты можешь мне предложить?
Гость пожал плечами, словно говоря: к чему эта игра?
— Выбирай: в дом человека, называющего себя Ульвом, либо в тот мир, который вы именуете Матрицей.
— Арктур? — настороженно спросила Шева. Вряд ли. Арктур не снизошел бы до такой безобразной личины.
Один наконец расстался со своим головным убором и показал Шеве свое лицо. Его и впрямь при всем желании трудно было бы назвать красавцем. Невыразительные черты лица, мясистый нос, толстые губы, да еще черная повязка, закрывавшая правый глаз. Нет, это был не Арктур!
— Нет! — подтвердил Один. — Я лишь его доверенное лицо. Но что скажешь на мое предложение?
Шева по-детски наморщила лоб:
— Как я понимаю, твоя услуга будет иметь цену.
— Это зависит от того, какой выбор ты сделаешь.
— Допустим, я захочу вернуться в эту, как ты выразился, Матрицу. Что тогда?
Один улыбнулся и, словно испугавшись собственного добродушия, поспешил вернуть шляпу на привычное место, пряча лицо.
— Я помогаю тебе вернуться безо всяких условий.
— Понятно. Арктур хочет, чтобы я вышла из игры.
— Может быть, и так.
— А почему бы ему не сказать мне это самому?
— Вопрос не ко мне.
— Да, — согласилась Шева. — А что ты захочешь, если я решу остаться в этом Отражении?
— Ничего особенного. Просто тебе самой придется добираться до места, которое ты определяешь как цель. Я лишь скажу, куда тебе идти.
— Мне нужно попасть в дом Ульва, откуда меня похитили карлики.
— Как угодно. Путь, который я тебе укажу, приведет куда угодно.
— Ты заинтриговал меня! — сообщила Шева. Ей уже порядком надоела вся эта игра, но, с другой стороны, обед, которым угостил Охотницу дракон по имени Нидхегг, был весьма недурен, и Шева была готова примириться с действительностью, пусть даже столь неестественной. — Что это за путь?
— Тебе приходилось сталкиваться с таким понятием — соматический эффект?
— Сома, если мне не изменяет память, — это тело! — после недолгих колебаний сообщила Шева.
— Да. Но в данном случае сома имеет несколько иное значение. Сомой я называю субстанцию, позволяющую раздвигать границы «я», то есть индивидуального сознания, и проникать в область «мы», то есть сферы, где личные сознания трансформируются в волю.
— Нечто вроде лептонного поля?
Да, не без сомнения в голосе согласился Один… Но лептонное поле звучит как-то слишком материально. Я предпочитаю оперировать другими терминами. Ну, скажем, мировая воля.
— Мыслитель Шопенгауэр, шестой век до Эры.
— Это не совсем то, — не согласился, ничуть не проявляя удивления, Один. — В моем представлении мировая воля есть нечто иное. Ну да ладно, не в этом суть. Я…
Тут Шева позволила себе перебить одноглазого сладкопевца, прямо спросив:
— В твоем представлении или Арктура?
— При чем здесь Арктур? — Не требовалось быть физиономистом, чтобы понять, что Одина задели слова Охотницы. — Я вполне самостоятельный субъект сущего, пусть мое появление произошло и не без вмешательства Арктура. Я так подозреваю.
— Это — не сущее!
— По-твоему. Но лишь по-твоему! — Один многозначительно поднял вверх указательный палец. — В моем представлении, как и в представлении многих мириадов других существ из мира, который ты именуешь Отражением, это самое настоящее сущее! Но мы удалились от темы. Итак, есть универсальный путь перемещения, более совершенный, нежели тот, что используете вы, переправляясь в Отражения. Это путь через мировую волю. Ты можешь воспользоваться им.
— Ну и как же это сделать?
— Все просто. Ты должна испить воды из источника Урд, после чего пронзить себя копьем, вогнав его в ствол Священного ясеня.
— Хорошенькое предложение! Что-то мне не доводилось слышать, чтобы воткнутое в грудь копье порождало тягу к путешествиям!
Один не заметил сарказма Шевы.
— Вода из источника Урд раскрепощает сознание, раскалывает «я» на те крохотные сегменты, которые способны слиться с «мы». Боль, даруемая копьем, дает силу мужественному сердцу. Способность к слиянию и сила позволяют твоей воле проникнуть в то, что ты именуешь лептонным полем, а я — мировой волей. Вот и все.
«Это ловушка! — поняла Шева. — Арктур хочет избавиться от меня! Нет, — тут же поправилась она. — Я сейчас в таком положении, что Арктур мог бы разделаться со мной любым способом, какой только придется ему по душе. К чему такая сложная интрига? Он добивается другого. Он хочет поработить мое сознание, подчинить его себе. Я выпью воды, которая есть на деле не что иное, как наркотик, вроде нулярра, рождающего сладкие грезы, после чего Арктур отправит меня в путешествие по мирам. И конечно же не нужно никакого копья. Зачем желать смерти тому, кто уже не представляет угрозы! А когда все будет кончено, он снизойдет до того, чтобы вернуть меня обратно и даже, возможно, позволит мне восседать у его ног, подобно тому, как делал Господин счастливых обстоятельств. Ну нет, меня не купить на столь дешевую уловку».
— Знаешь, друг мой, самоубийство меня не прельщает. Быть может, у тебя есть другие предложения?
— Нет, только те, которые я перечислил.
Жаль. В таком случае мне придется положиться на собственные силы.
— Хочешь сказать, что намерена добираться сама?
— Угадал!
Шева поднялась, всем своим видом показывая, что готова отправиться в путь, если только не последуют иные предложения.
Один словно дожидался этого мига. Он моментально устроился в кресле, освобожденном Шевой, и схватил с блюда сочное яблоко.
— Не думаю, что у тебя это получится. Дело в том, что Иггдрасиль, а…
Он не договорил, потому что кресло вдруг исчезло, и одноглазый софист с воплем рухнул на землю. Примеру кресла последовал и стол со всем своим содержимым. От дара Нидхегга не осталось ровным счетом ничего, даже надкушенного яблока, зловонной гнилью лопнувшего в руке Одина.
Шева звонко хохотала, пока ее собеседник с руганью поднимался на ноги и вытирал испачканные зеленой жижей руки.
— Так почему же не выйдет?! — вытирая слезы, поинтересовалась она.
— Проклятый червяк! — пробормотал Один. Потом он посмотрел на Шеву и улыбнулся. — Это Иггдрасиль, дорогая путешественница по Отражениям, место, откуда нет пути для того, кто отмеряет его ногами. Вокруг Муспелль, земля огненных людей, а дальше Элигавар[9], чьи мертвые воды непреодолимы даже для меня. Это ловушка для робкого. И выбраться из нее сумеет лишь тот, кто докажет, что у него отважное сердце.
— Посмотрим! — пробормотала Шева, припомнив, что у нее есть еще один козырь — помощь Управления.
Одноглазый господин словно перехватил ее мысль.
— И можешь не рассчитывать, — прибавил он, — на помощь Сурта. Своего Сурта. Это Иггдрасиль, место, где обрываются всякие связи, кроме тех, что идут через жилы Священного Ясеня. Тебе не докричаться до своего директора!
— Это придумал Арктур? — мрачно полюбопытствовала Шева.
— Возможно. Но может быть, и нет. Я допускаю, что так было изначально, еще до Арктура.
— До Арктура здесь ничего не было. Вернее, что-то было, но другое. Не было ни богов, ни карликов, ни великанов, ни этого дурацкого дерева! Были лишь люди, сильные и не очень богатые, но зато весьма воинственные по причине своей бедности.
— Не буду спорить, ибо наши расхождения несущественны. Итак, твое решение?
Шева мрачно улыбнулась:
— Какое уж тут решение, если ты не оставляешь мне выбора?
— Почему же? — почти обиделся Один. — Ты можешь вернуться в Матрицу.
— Ну конечно! Арктур только об этом и мечтает! — Охотница задумчиво шмыгнула носом и решилась. — Пожалуй, я рискну. Что мне надо делать с твоим Ясенем?
— С ним — ничего. Ты должна испить воды из Урд, а потом прибить себя к стволу Ясеня копьем.
— Каким еще копьем?
— Вот этим.
Один протянул в сторону руку, и в ней чудесным образом появилось копье. Шева внимательно изучила орудие смерти — прочное, хотя и тронутое временем древко, массивный металлический, отмеченный различимыми взору багровыми подтеками наконечник.
— Подозреваю, это оно…
— Кто — оно?
— То самое копье.
Один изобразил улыбку:
— То самое? А, да, это и есть копье, которое тебе нужно. Для того чтобы проникнуть в поры Священного древа, нужно именно это копье, обладающее отметиной великой боли и великого же желания.
— А Арктур не боится, что я завладею его сокровищем?
— Это его дело. Но не думаю, что он чего-то боится.
— Это верно. — Шева улыбнулась, но улыбка ее вышла преувеличенно бодрой. — Ну что ж, приступим к делу! Что я должна пить?
— Воду из источника Урд. — Один широким жестом указал Шеве на родник.
— Я уже пила.
— Да? И что?
— Ничего. Напилась — и все.
И твое сознание не отправилось в заоблачную высь?
Шева задумалась, как будто здесь было о чем думать.
— Да нет, как видишь.
— Странно. — Сдвинув шляпу на затылок, Один почесал свободной пятерней лоб. — Но надо попробовать еще.
— Давай попробуем, — без особого энтузиазма согласилась Шева, чей переполненный желудок содрогнулся от одной мысли о том, что ему придется принять в себя дополнительную толику.
С этими словами Охотница зачерпнула пригоршню воды и неторопливо выпила ее. Затем вторую горсть, третью. Она пила и пила через силу, но предполагаемого эффекта явно не наблюдалось. Один внимательно следил за ее потугами.
— Достаточно, — вымолвил он наконец, убедившись, что Шева не в состоянии больше сделать ни единого глотка. — Сейчас ты ощутишь легкость во всем теле.
Шева кивнула. Но обещанная легкость не приходила, вместо нее появилось вполне естественное желание опорожнить желудок, но Шеву удерживало присутствие одноглазого копьеносца.
— Ничего, — пожаловалась Шева, теша себя тайной надеждой, что на этом опыты над нею закончатся.
— Странно, — пробормотал Один. — Очень странно. Но ничего, оно придет чуть позже. Давай пронзай себя копьем.
— Что-то не хочется… — Охотница представила, как стальное острие разрывает ее внутренности, и ей стало не по себе. — Думаю, это не самая лучшая идея.
— Давай! Давай! — настаивал Один. — Неужели ты хочешь навсегда остаться здесь в обществе омерзительного слизняка? Или возвращайся назад, у меня нет времени уговаривать тебя! — Так как Шева не спешила схватиться за протянутое ей копье, Один бросил последний свой козырь: — Да ты никак струсила! Впрочем, чего еще можно ждать от изнеженной женщины?
Шева рассвирепела. Ее опять укоряли в слабости и трусости лишь потому, что она женщина. Вспыхнувшая в сердце Охотницы ярость взяла верх над здравомыслием.
— Черт с тобой! Давай! — Выхватив из рук Одина копье, Шева зажмурилась и с размаху вогнала острие в живот.
Боль ворвалась в сознание ослепительным комком. Еще никогда в жизни Шева не испытывала подобной боли и задохнулась от собственного крика. Глаза утонули в брызнувших слезах. Сквозь пелену Охотница видела лицо склонившегося над нею Одина, сквозь крик боли до нее долетали смутные обрывки его слов:
— Сейчас… Хорошо… Уже…
Один налег на копье, и боль с утроенной силой пронизала Охотницу.
«Вот и все, — поняла Шева. — Легко же я попалась на его уловку. Но я бы никогда не подумала, что Арктур решится убить меня вот так — подло, чужими руками. Я…»
И все завертелось. Острие боли свернулось в конус, который, в свою очередь, превратился в гигантскую воронку. Водоворот боли плавно втянул в себя Шеву. Яркими вспышками замелькали сегменты, похожие на соты с сюрреалистически изломанной формой. Потом расцвели огненные фонтаны, они с отчаянной веселостью низвергались в бездну и растворялись, чтобы вспыхнуть вновь. Боль переместилась из живота к спине. Шева почти видела, как вздулись ребра и позвоночник, образуя омерзительный горб. Потом пришла чернота, а в ней причудливо переливались яркие изюмины звезд. Оранжевые, малиновые, розовые, фиолетовые, они меняли форму и размеры, то вырастая до гигантского, все поглощающего шара, то сжимаясь до крохотной острой песчинки. Они цвели ослепительно белым, затем, отливая перламутром, гасли и обращались в роскошные черные жемчужины, манящие своей мрачной таинственностью.
Вокруг звезд вертелись планеты — где пять, где семь, где восемнадцать — разноцветные кружочки, похожие на летящие конфетти. Шева с размаху пронизала одну из этих планет и звонко расхохоталась, пораженная видом ее обитателей. Они были очень забавны, эти зеленые олени с шестью ногами и букетиками цветов вместо рогов. Следующая планета была голубой, и ее населяли твари, похожие на рыб. То были очень неторопливые и обстоятельные твари, с философской невозмутимостью пожиравшие собратьев и со стоическим равнодушием отправлявшиеся в разверстые пасти других — более крупных или удачливых. Третья была совсем крошечной, и на ней жил маленький мальчик, лелеявший прекрасную розу. Все, кого здесь не было, звали его Маленьким Принцем. А по соседству, на планете цвета песка, жил отважный летчик, давным-давно поведавший миру о Маленьком Принце. Однажды он взлетел в небо, чтобы больше не опуститься на землю. Все решили, что он погиб, а следы его занес песок. Но все просчитались, ибо те, в чьей душе живет Маленький Принц, неподвластны смерти. В один прекрасный или отвратительный день они просто переселяются на желтую планету, соседнюю с той, на которой растет одинокая роза, а мальчик с лучистыми грустными глазами изо дня в день поливает ее.
Благоухали жасмины, по небу мчался Пегас, с крыльями как у летучей мыши. Белые медведи оставили скользкий пятачок полюса и неторопливо карабкались по лунной лестнице, дабы занять место рядом с танцующими слонами и невиданными жирафами. Где-то справа мелькнула комета, на которой восседал человек в оранжевой куртке и с лихо закрученными кверху усами. Он рассказывал звездам о том, как летал на луну, но никто ему не верил, ибо зачем летать на луну, когда можно просто шагнуть на нее. Вот так. Шева сделала шаг и ступила на край кратера Бурь. Потом она оттолкнулась и взмыла ввысь — в черноту, обнимающую своей бесконечностью. За ее спиной выросли крылья — не перепончатые, как у Пегаса, а из нежного пуха, словно у лебедей, провожающих купающееся в озере солнце. Шева летела вперед, она мчалась радостно и стремительно, упиваясь впервые познанным ей чувством полета. Она летела, летела, летела, не думая ни о выборе пути, ни о том мгновении, которое положит конец ее фантастическому полету.
Она просто летела. Ведь человек и рожден для того, чтобы просто лететь.
Сбоку появился еще кто-то, широко расправивший крылья. Они были еще более громадны и черны, резко контрастируя с белоснежным оперением Шевы. Шева всмотрелась в незваного гостя и признала в нем Арктура. Его алый плащ был подобен хвосту кометы в лучах звезды, бледное лицо сверкало, словно умытое лунным светом. Он был столь прекрасен, что Шева застыдилась себя — одетую в уродливую рубаху, порванную, да вдобавок залитую кровью. Она машинально скосила взор туда, где должна была быть рана, но не обнаружила и следа ее. Вместо этого она нашла белоснежную, шитую непорочным серебром тунику, а обернувшись, увидела за своими плечами гигантский плащ того нежно-голубого цвета, которым обладает лишь вода, плещущая в глубине прогретого солнцем родника. И тогда она поняла, что тоже прекрасна — прекрасна не менее, чем Арктур. Они были достойны друг друга — причудливые синие птицы, парящие посреди того, что нельзя было выразить ни пространством, ни временем.
Арктур со счастливым смехом подлетел к Шеве.
— Привет, Охотница! — крикнул он, отражая звездный свет безупречным рядом зубов.
— Привет, добыча! — в тон ему крикнула Шева, щедро плеснув из-под чувственного коралла губ нежным перламутром извлеченных из моря раковин.
— Как дела?
— Не знаю! Впрочем, хорошо! А как твои?
— Лучше не бывает!
Арктур перевернулся на спину, хотя, возможно, на спине летела именно Шева, ведь в черной пустоте не было ни верха, ни низа. Его лицо приблизилось вплотную к лицу Шевы. Глаза Арктура излучали сияние, из приоткрытых твердых губ исходил пьянящий аромат.
— Что это? — крикнула она. — Мои фантазии?
— Нет! — засмеялся Арктур. — Это реальность, какой мы не знаем. Реальность вне времени и пространства.
— Разве такое возможно?
— А почему бы и нет? Достаточно быть рабами законов, придуманных теми, кто не решился порвать путы традиций! Мир устроен иначе, чем мы полагали!
— И что это значит?
— Нет ни времени, ни пространства. Все это придумали мы сами, ибо сознание человека оказалось слишком слабым, чтобы найти себе место в мире без времени и пространства. Человек требовал какой-то определенности, начала и конца. Он выдумал рождение, а потом придумал и смерть. Он назначил себе рамки, породив время, он отвел себе границы, создав пространство! Он не нашел в себе душевной силы сохранить тот чудесный мир, что был дарован ему вначале, мир, сделавший хвостатую тварь Человеком!
— Но кто даровал его? Бог?
Арктур пожал плечами, отчего крылья за его спиной оглушительно хлопнули.
— Разве это имеет значение? Зови его хоть Богом, хоть Дьяволом… Хотя нет, это не было ни Богом, ни Дьяволом. Отец и Сын требуют поклонения, это же не нуждается ни в поклонении, ни в любви. Оно часть нас, нелепо поклоняться собственной части!
— Ради этого ты и похитил копье?
— Ты догадлива!
— Но ты не подумал о том, что рискуешь уничтожить наш мир?
— А разве не стоит пожертвовать вашим миром ради этого, некогда утраченного нашими предками?
— Да, ты прав. Но вдруг все это лишь плод нашего больного сознания?
Арктур радостно расхохотался и сделал пируэт:
— Нет, это реальность! Я уже убедился в этом! А скоро в этом предстоит убедиться и вам. Это реальность, позволяющая порождать самые причудливые реальности. Бессчетное множество реальностей, подобных той, в которой очутилась ты.
— И ты будешь повелевать реальностями?
— Зачем? Ими будет повелевать каждый, любой, у кого достанет на это воли. Мы породим мириады миров, населенных счастливыми, не признающими границ времени и пространства существами. Мы породим миры, не знающие, что есть рождение и смерть.
— Но мы разрушим существующую Систему…
— Конечно! Ее давно следовало разрушить. На смену ей придет нечто новое, прекрасное, полное лимонного света и смеющихся кошек. Разве это не прекрасно?
— Да, — согласилась Шева.
Впереди пробежала стая псов, возглавляемая Звездным псом. Вид мчащейся в черной пустоте стаи настроил Шеву на серьезный тон.
— Хорошо, это все будет потом. Но что мне делать сейчас?
— Что ты хочешь этим сказать? — полюбопытствовал Арктур, деловито обрывая лепестки гигантской ромашки, подхваченной им с одной из промелькнувших под ногами комет.
Я хочу сказать, что я сейчас лежу под каким-то громадным деревом и истекаю кровью от раны в животе, которую нанесла себе собственной рукой.
— Любит, не любит… — Арктур отвлекся от своего занятия и весело подмигнул Шеве. — Это не так. Ты здесь, и у тебя нет никакой раны. Все это осталось в том мире и никогда больше не вернется. Не бойся, пока ты здесь, с тобой ничего не случится!
— А когда я вернусь? — Шева спикировала в одну из трехсот шестидесяти сторон, увернувшись от пылающего болида.
Любит, не любит… А ты и не вернешься!
— А если мне надо вернуться?
Шева покосилась влево от себя, невольно залюбовавшись потоком лавы, причудливо стекавшим снизу вверх.
— Любит, не любит… Ты хочешь сказать, что намерена продолжить охоту?
— Увы, это мой долг.
— Все будет хорошо! — Арктур не прекращал своего дурацкого «любит, не любит», что слегка раздражало Шеву. — Пока ты со мной, все будет хорошо!
— Вот как? Разве я с тобой?
— Конечно. Ты всегда была со мной! Любит, не любит…
— В таком случае я хочу вернуться!
Арктур застыл на месте. Шеву сильно тряхнуло, словно ее крылья попали в невидимые силки. Они повисли в черноте друг против друга.
— Тебе плохо со мной? — тихо спросил Арктур, прикрывая ладонью несколько уцелевших лепестков.
— Я этого не говорила.
— Тогда почему же?
— Есть долг. Все остальное за ним.
— Однажды ты уже говорила это.
— Так это был ты? — удивилась Шева, припоминая тот давний разговор с Паулем, какой случился в монастыре Чэньдо.
— Нет, но я был там. Так, значит, сначала долг?
— Да, — тихо шепнула Шева.
— Сначала Система, Сурты, Броеры и им подобные, и лишь потом звезды, сверкающие миры, цветы! — Арктур резко махнул стебельком, на котором трепетали редкие лепестки.
— Да, но это не значит… — Сглотнув слюну, Шева отвела взор от пылающих глаз Арктура. — Просто ты сам был непостоянен. Ты первым ушел тогда.
— У меня были дела на Альпионе!
— Да. А у меня есть дело сейчас. И решай сам, что это значит. Если это что-то значило для тебя, то и я…
Арктур тихо коснулся пальцем розовых губ Шевы, преграждая путь последнему слову.
— Иди куда хочешь. Рано или поздно ты все равно вернешься ко мне.
— Но как? — прошептала Шева, дыханием лаская руку Арктура. — Ведь невозможно лишь волей сознания переместить оболочку.
— Неправда! — Арктур отпрянул от Шевы, словно опасаясь, что еще немного, и он перестанет владеть собой. — Здесь возможно все! Любит! — ликующе провозгласил он, швыряя в сияющую черноту последний лепесток.
— Я люблю тебя, Арктур! — крикнула Шева.
Что-то незримо гигантское закружило ее и швырнуло в разноцветный водоворот, светящийся песчинками звезд и спиралями мгновений. Потом водоворот распался исчезающими в зеленой траве блестками. Шева мягко упала в траву и счастливо засмеялась. Чей-то смех вторил ей. Охотница приподняла голову и увидела сидящего на пеньке Локи. Тот нахально подмигнул Шеве. В руке Злоумного был недоеденный ломоть хлеба с мясом…
— Ба-ба-ба, а вот и наша прекрасная леди с рысью!
Шева одарила весельчака взглядом, какой вряд ли можно было счесть приязненным.
— Как ты здесь очутился?
Локи белозубо улыбнулся:
— Ты еще спрашиваешь! Это я должен спросить, каким ветром тебя принесло. Свалилась со звезд?
— Примерно так. Где дом Ульва? Я должна была попасть туда.
— Недалеко. Если хочешь, я провожу тебя, только не направляй на меня больше оружие, способное испарять камни.
— Хорошо, — сделав вид, что размышляет, ответила Шева. Локи вовсе незачем было знать, что излучатель остался в доме Пауля. — Я не причиню тебе вреда, если ты будешь вести себя прилично.
— Смотря что ты подразумеваешь под словом «прилично»! — засмеялся Локи. — Ну да ладно, не будем тратить время на пустые разговоры. Пойдем!
Красавчик направился в уже знакомую Шеве лощину. Шева вновь натолкнулась взглядом на те синие камни, что поразили ее воображение, когда она увидела их впервые. Теперь же они выглядели вполне естественно. Естественной казалась и зеленая глина, и шапки алого снега, кое-где свешивающиеся по краям лощины.
— Как тебе понравился наш мир? — спросил Локи.
— Забавный мирок.
Красавчик улыбнулся. Она не могла видеть его лица, но была уверена, что он улыбнулся.
— Это что! То ли еще будет!
Тропинка ушла вправо, здесь, как и раньше, росли розы — невысокие, уродливые розы, нелепо торчащие из снега. Чуть дальше виднелись кусты, из-под которых в прошлый раз выскочил оранжевый заяц.
— Могу поклясться… — пробормотала Шева, но так и не закончила начатую мысль, потому что из-под куста выскочил оранжевый заяц. Развратно крутя розовым задом с нелепой кисточкой хвоста, заяц бросился вверх по склону и исчез. Кашлянув, Шева осторожно поинтересовалась у спутника: — Локи, в ваших краях водятся великаны?
Тот вновь улыбнулся, Шева почувствовала это.
— Можно сказать и так. Но вообще-то они здесь живут.
— А может ли случиться так, что мы столкнемся с одним из них?
— Почему бы и нет? Нет ничего невозможного.
Локи первый поднялся по склону, Шева нарочно замедлила шаг. Предчувствия не обманули ее, ибо не успела Охотница взойти на гребень лощины, как воздух сотряс оглушительный рев. Локи проворно извлек меч. Дорогу преграждало создание, лицезреть которое Шева уже имела возможность. Как и в первый раз, создание не излучало дружелюбие.
— Стой спокойно! — велел Локи. — Я сейчас разделаюсь с ним.
Шева ничего не сказала, послушно заняв место за спиной Локи. Если событиям было назначено развиваться по уже однажды сыгранному сценарию, великан не представлял опасности. Да, и еще где-то здесь должен был быть Баст. До боли сощурив глаза, Шева принялась всматриваться в просветы между синими стволами. Но попробуйте разглядеть в розовом месиве серое, столь близкое по цвету пятно, которое, ко всему прочему, не имеет привычки попадаться на глаза даже собственной хозяйке. Тем временем Локи и етун разыгрывали второй акт своего поединка. Великан месил огромными лапами воздух, тщетно пытаясь достать верткого противника, а Локи быстрыми выпадами наносил неприятелю кровоточащие, но не опасные для жизни раны. Наконец етун выдохся и ретировался. Локи опустил меч и, не скрывая удивления, уставился на Шеву.
— Почему-то мне казалось, что ты наставишь на меня свое страшное оружие!
Коснувшись рукой кармана, в котором на этот раз не было излучателя, Шева улыбнулась:
— Зачем? Теперь у меня нет причин не доверять тебе. В прошлый раз я не подозревала, что этот мир столь причудлив и что в нем существуют боги, великаны, карлики и прочие странные создания. Теперь я убедилась и готова согласиться с тем, что ты бог.
— Ну спасибо! — со смешком поблагодарил Локи. — Пойдем дальше.
— Постой. Сейчас должны появиться разбойники, а за ними и… — Шева едва не проговорилась, но успела поменять имя, — Ульв!
Локи не стал спорить:
— Давай подождем. Хотя я не уверен, что разбойники появятся. Порой события в этом мире имеют склонность к повторению, но это скорей не правило, а исключение.
Сказав это, Локи умолк и принялся ковырять мечом алый снег у своих ног. Шева пристально разглядывала притихший лес. Но псы так и не появились. То ли они испугались Локи, то ли и впрямь в этот раз охотились в другом месте. Постояв еще немного, Шева решила, что дальше ждать бессмысленно.
— Пойдем.
— Разумное решение.
Локи двинулся первым, протаптывая в неглубоком снегу тонкую стежку следов, по каким ступала Шева. Если последовательность событий и претерпела кое-какие изменения, то это совершенно не отразилось на характере Локи. Он беспечно болтал, перемежая поток пустых слов с комплиментами в адрес своей спутницы. Красавчик оказался поистине неистощим на язык. В те редкие мгновения, когда он наконец иссякал, Шева облегченно переводила дух. Но подобные передышки были редки и длились, увы, недолго.
Впереди зачернели крыши какого-то селения.
— Гольрстад, — сообщил Локи. — Селение людей. Если хочешь, мы можем передохнуть.
— Я не устала. Потом, у нас не так много времени.
— Как знаешь. В этом селении варят вкусное пиво.
Испустив вздох сожаления, Локи продолжил путь. Они миновали небольшой лесок, за которым оказалось внушительное строение со сверкающей покатой крышей.
— Брейдаблик, жилище Бальдра. Зайдем? Бальдр хлебосольный хозяин.
— Нет, — воспротивилась Шева.
Арктур покуда развлекался с копьем, но вряд ли он собирался долго бездействовать. Время поджимало Охотницу, она должна была спешить.
— Напрасно. Дальше пойдут владения цвергов, а маленькие гаденыши не отличаются гостеприимством.
— Похоже, ты недолюбливаешь их, — заметила Шева.
— А за что их любить? Эта мелюзга только и думает, как бы что стащить или где напакостить. Уж лучше етуны. Они хоть и злобны, но не столь коварны.
Шева была полностью согласна с той оценкой, которую дал карликам Локи.
— Да, твои цверги похитили меня из дома Ульва.
— Правда? — удивился Локи. — А зачем?
— Откуда я знаю? Но подозреваю, не с добрыми намерениями. Они притащили меня к своему предводителю, и тот испробовал на мне свои чары.
— Вот как? Модсогнир обладает огромной черной силой. Он хотел забрать твою душу.
— Но зачем? — полюбопытствовала Шева. Локи слово в слово повторил ее ответ на свой предыдущий вопрос.
— Откуда я знаю? Он не докладывал мне. Но сами по себе карлики редко причиняют кому-либо вред, если, конечно, не считать врагов. Зато они с удовольствием исполняют заказы других. Наемные убийцы и отменные исполнители. У них не бывает осечек. Как, кстати, тебе удалось спастись?
— Меня выручил огненный великан Сурт.
Локи удивленно хмыкнул:
— С чего это вдруг? Сурт не имеет привычки вмешиваться в чужие дела. А у тебя есть враги?
— Есть, — подумав, ответила Шева. — Один.
— Кто он?
— Ты знаешь его.
Локи звонко расхохотался и скроил физиономию, должную означать исключительную честность.
— Почему ты решила, что я должен знать его?
— Но ты же знаешь все. Неужели ты не знаешь Арктура?
— Милягу Арктура? Чудесный человек. В жизни не встречал более приятных людей. Какой такт, какое обхождение. А сколько всего знает… С ним есть о чем поболтать. Неужели он твой враг?
Шева немного поколебалась, прежде чем дала утвердительный ответ:
— Да.
Локи чутко уловил ее колебание.
— Чепуха! Арктур не может быть врагом такой очаровательной женщины. Потом, он поминал тебя только добрыми словами.
«Ага, вот ты и попался!» — обрадовалась Шева.
— Он говорил с тобой обо мне?
Локи понял свою ошибку и попытался увильнуть от ответа:
— Да так, болтали как-то раз.
— Что он сказал?
— Ничего особенного.
— Ну-ну, не стоит изворачиваться, как угорь на сковородке. Ты все равно проболтался.
— Это так. — Красавчик улыбнулся, потом посерьезнел. — Он и вправду не сказал ничего особенного. Буквально пару слов.
— Каких?
— Он сказал, что скоро придет прекрасная женщина с рысью и захочет разрушить наш мир. И еще…
— Что еще? — нетерпеливо бросила Шева, раздраженная неторопливостью собеседника.
— Еще он сказал, что любит эту женщину.
Охотница выдавила усмешку:
— Лжец!
— Может быть, и так. — Локи пожал плечами. — Только не думаю, что он врал. К чему ему врать?
— Он хотел, чтобы ты передал эти слова мне. Он думал, я размякну и прекращу охоту на него!
Локи бросил на свою спутницу взгляд, в котором отчетливо читалось нечто вроде: «Милочка, а не слишком ли много ты о себе мнишь?»
— Вряд ли Арктура испугает какая-то охота.
Шева не стала спорить. Ей показалось, что Арктур был честен с нею во время их последней встречи меж звезд, если, конечно, эта встреча не была больной фантазией, поселенной в ее сознании волей Арктура. Тем временем впереди показался холм, над которым курился тоненький дымок, выбивавшийся прямо из-под снега.
— Нора цверга по имени Фундин, — сообщил Локи..
— Фундин? А… — припомнила Шева. — Это один из тех, кто похитил меня. Мы можем поймать его?
— Можем, — после краткой заминки ответил Локи. — Если, конечно, он не успеет созвать на помощь своих собратьев. Цверги чрезвычайно быстры, когда речь заходит о спасении их шкур. Я без груда расправлюсь с одним и даже тремя карликами, но не поручусь за исход поединка, если их будет пять или десять.
— Понятно, — протянула Шева. — Тогда не будем рисковать. Но мне хотелось бы узнать, кто поручил карликам похитить и убить меня.
— Когда-нибудь узнаешь. Что с тобой? — спросил Локи, видя, что Шева опускается на снежный бугорок.
— Ничего! — без особого успеха пытаясь скрыть раздражение, буркнула Охотница. — Я устала.
— Я же предлагал тебе отдохнуть, когда была возможность! А теперь…
— У меня нет времени на отдых. А ты не мог бы достать лошадей?
Красавчик изобразил очаровательнейшую из своих улыбок:
— Коней? Конечно могу. А почему ты не попросила об этом раньше?
У Шевы не осталось сил на то, чтоб разозлиться.
— Я полагала, об этом нетрудно догадаться.
— Прости.
Сунув в рот два пальца, Локи свистнул и уселся, подостлав плащ, рядом с Шевой.
Ждать пришлось недолго. Вскоре из-за ближайшего холма появилась пара коней. Раздувая ноздри, они подбежали к поджидавшим их путникам. От ровно вздымающихся боков валил пар. Подсадив Шеву на саврасого жеребца, Локи вспрыгнул в седло вороного.
— А ну, пошли!
С конями путь стал короче. Всадники быстро миновали владения живших по соседству цвергов, затем вихрем пронеслись мимо селения людей, проводили взглядом промелькнувший у дальнего леса замок великана.
— Странно устроен ваш мир, — заметила Шева, когда земли етуна сменили владения светлого бога Хеймдалля, на границе которых и жил Пауль. — Существа, столь отличающиеся друг от друга, живут рядом и, похоже, ладят между собой.
— Все не совсем так, как кажется, — возразил Локи. — Только на первый взгляд боги, великаны, люди и цверги перемешались и живут рядом. На самом деле у каждого свой мир. Для людей это Верланд, для цвергов — Альвсхейм, великаны живут в Етунхейме, мы, светлые асы, — в прекрасном Асгарде, отгороженном от всех прочих миров высокой золотой стеной.
— Что-то я не видела этой стены.
— Это потому, что ты со мной. — Локи помедлил, раздумывая, и пояснил: — Вообрази несколько плоскостей, параллельных друг другу и в то же время пересекающихся между собой во многих координатах.
— Это невозможно. Параллельные плоскости не пересекаются, это свойство лишь параллельных прямых.
— Верно, но лишь для мира, в чьей основе лежат время и пространство. Но наш мир существует по иным законам. Его определяет Великая Воля — единственное, что имеет право определять. И потому он построен так, как угодно его создателю — Арктуру великому. Он создан так, как удобно всем нам.
Шева засмеялась:
— Вот как? Даже великий?
— А что в этом дурного? Почему не признать вслух величие того, кто и впрямь велик. Вот у меня злой ум, и все кличут меня Злоумным. У Тора сильные руки, и его зовут Могучим. Хеймдалль — самый правдивый, и его прозвание — Лучший из богов. Харальд, которого ты искала, ужасал врагов, и те дали ему прозвание Суровый. Почему бы не назвать великим Арктура, если он и вправду велик?
— Да нет, пожалуйста, это ваше дело. Значит, Арктур сделал все так, чтобы эти миры соприкасались и в то же время существовали раздельно друг от друга… Но зачем?
— Чтобы не допустить уничтожения, страсть к которому свойственна всем живым существам, в чьей груди бьется человеческое или близкое к человеческому сердце. Далеко не каждый обитатель миров может шагнуть из одной плоскости в другую. Почти всегда это дозволено лишь богам, ибо мы имеем силу, способную поставить страсть под власть рассудка. Куда меньше к этому способны етуны и цверги. Лишь наиболее могучие из них могут шагнуть в иной мир. И еще меньше тому обучены люди. Редкие единицы из рода людского способны объявиться в земле етунов и уж тем более проникнуть в Асгард. И только один обитатель миров способен перемещаться по ним без всяких оговорок.
— Кто же это? Арктур?
— Да, он… Но я имел в виду не его. Смерть! Мы зовем ее Хель. Она обладает властью во всех мирах, и власть ее безгранична.
Шева вспомнила недавние слова Арктура и удивилась:
— Но почему он не уничтожил смерть? Ведь он в состоянии это сделать!
— Не знаю. — Локи подстегнул коня. — Спросишь об этом сама. У тебя будет такая возможность.
Кони подскакали к скале, в которой темнел клубящийся испарениями провал.
— Сюда! — сказал Локи.
В глубине души Шевы зародилось неясное сомнение.
— Ты уверен?
— Да, так короче. Сразу за этим тоннелем начинается граница владений Хеймдалля, где и стоит дом твоего Ульва.
Словно желая развеять опасения своей спутницы, Локи направился в черный проем первым. Шеве не оставалось ничего иного, как последовать за ним.
Там было темно. Темно настолько, что ночь показалась бы днем в сравнении с этой темнотой. Очень скоро Шева потеряла из виду спину Локи и направляла своего испуганно всхрапывающего коня туда, откуда доносился стук копыт вороного. В какой-то миг мерный до этого цокот исчез и почти сразу впереди показалось пятно света, возвещающее о том, что долгий путь подходит к концу. Решив, что Локи уже выбрался наружу, Шева подстегнула саврасого. Тот, обрадовавшись свету, ускорил шаг, почти галопом вылетел наружу и помчался по узкому, покрытому ровными стальными треугольными плитами мосту, под которым бурлила зловонная вода. Очутившись на противоположном конце моста, конь радостно заржал. Ему вторило ржание, послышавшееся из-за спины. Шева обернулась.
Далеко позади ее, в самом начале моста, виднелась фигура всадника, в котором Шева не без труда из-за поднимающихся над водой испарений признала Локи.
— Эй, что ты делаешь там? — крикнула Охотница отставшему спутнику.
— Наши пути разошлись! — эхом донесся ответ Злоумного.
— Что это значит?
Стальные плиты моста звонко швырнули в лицо Охотницы смех Локи:
— Я возвращаюсь домой. А тебе предстоит навеки остаться здесь, в мире, именуемом Хель! Если тебя еще интересует, кто нанял карликов, знай, это был я! Прощай, женщина с рысью!
С этими словами коварный красавчик повернул коня и исчез в темноте тоннеля. Шева хотела последовать за ним, но край моста вдруг поднялся вверх, обратившись в чудовищную голову. Голова эта злобно зашипела и улыбнулась Шеве двумя парами ядовитых клыков. Конь с испуганным криком бросился в сторону — к обнесенному высоким забором строению, откуда к гостье уже спешил пес, чьи размеры вполне соответствовали габаритам служившему мостом змею.
При виде нового чудовища скакун взвился на дыбы, сбросив Шеву в снег, который почему-то был белым. Потом он умчался прочь, оставив Охотницу наедине с двумя тварями, вообразить которые было невозможно даже в дурном сне. Поочередно улыбаясь то немигающе уставившемуся на нее змею, то подоспевшему с другой стороны псу, с чьих клыков стекала кровавая пена, Шева приняла единственно верное в подобной ситуации решение. Она послала вызов Сурту, но тот не откликнулся. Шева не знала и не могла знать, что директору Управления было сейчас не до Охотницы…
Этим утром директор Управления порядка Пацифиса получил сразу два тревожных сообщения. Первое пришло с Новой России, где произошла серия взрывов. Числом восемь, эти взрывы не причинили особого ущерба, не пострадал ни один человек, но… никто не знал, какова цель этих взрывов. Глупая шутка? Система давно отучила своих граждан от подобных шуток. Месть? Обитатели Пацифиса не были мстительны, кроме того, восемь взрывов было слишком много для мести. Сурт приказал тщательнейшим образом расследовать странное происшествие на Новой России. Аналитическая служба предположила, что некто таким образом просто желает посеять панику среди обитателей Новой России, а в перспективе — и всего Содружества.
Едва директор Управления отдал распоряжение провести расследование, как пришло известие о беспорядках на Тменде. Вокруг городского совета Лируса, столицы Тменда, собралась толпа агрессивно настроенных молодых людей, которые требовали немедленного освобождения — кого бы вы думали? — самого Керла Вельхоума, отъявленного иррационалиста и самого известного из гладиаторов. Керл происходил с Тменда, и его здесь еще помнили. И вот теперь ни с того ни с сего обитатели Тменда встали на его защиту, как будто еще три года назад их не известили, что их земляк окончил свой жизненный путь в Розовой тюрьме на Альпионе! Секретарь городского совета растерялся и вместо того, чтобы разогнать толпу и изолировать зачинщиков беспорядков, проявил нерешительность, в результате чего волнения перекинулись на улицы города.
Но это было еще не все. Сразу на двадцати одной планете, включая Соммету, Посьерру и Новую Россию, были обнаружены кощунственные воззвания, опровергавшие истинность Десяти заповедей, данных людям доктором Бермлером. Под воззваниями стояла подпись — Деструктор. После этого директору Управления не оставалось ничего иного, как связаться с самим доктором Бермлером. В пути он получил известие о еще одном происшествии, самом серьезном из всех. Комендант Розовой тюрьмы сообщал об исчезновении из каземата Тана О’Брайена, прозванного Космическим Негодяем. Этот Тан О’Брайен, самый известный из когда-либо существовавших пиратов, совершил так много преступлений, что был приговорен милосердным судом к заключению на срок, равный пятидесяти четырем тысячам тремстам двадцати четырем годам среднестатистического времени. И это, поверьте, было самым милосердным решением из всех возможных! Злодеяния его были столь велики, что Совет постановил вычеркнуть само имя Тана О’Брайена из официальной истории Пацифиса. И вот теперь этот мерзавец исчез, и можно было в любой момент ожидать его появления на одной из бесчисленных трасс, связывавших между собой планеты Системы.
С таким набором безрадостных известий Сурт и объявился в кабинете господина Секретаря Пацифиса. Надо ли говорить, что разговор получился не самый приятный. Дело дошло до того, что доктор Бермлер во второй раз поднял вопрос о профессиональном соответствии директора Управления занимаемой должности, на что Сурт был вынужден, стиснув зубы, промолчать. Секретарь Пацифиса был абсолютно прав. Неприятная беседа закончилась тем, что Сурт дал обещание в трехдневный срок изловить зачинщиков беспорядков и в первую очередь — Деструктора. Настойчивость и изобретательность, проявляемые этим таинственным негодяем, подталкивали Сурта к вполне обоснованной мысли.
Директор Управления уже почти не сомневался, что загадочный Деструктор есть не кто иной, как Арктур, безумный гений, силящийся перевернуть сущее. Сурт должен был во что бы то ни стало поймать Арктура. У него было на это лишь три дня…
Если у директора Управления были серьезные неприятности, то положение Шевы, пожалуй, выходило за рамки подобного определения. Согласитесь, встречу лицом к лицу со Смертью можно назвать неприятностью, но более чем серьезной. Сброшенная на землю перепуганным конем, Шева грохнулась точнехонько между двух милейших созданий, вообразить которые было трудно даже в дурном сне. Натянуто улыбаясь поочередно то змею, то псу, Шева грустно гадала, чьей трапезой ей предстоит стать. Но, на ее счастье, чудовищные существа уже плотно позавтракали. Змей неторопливо смежил глаза, а потом и вовсе зарыл голову в курящийся зловонным паром ил. Пес утопил клыки в тяжело свисающих брылах и улыбнулся. Его оскал был почти обаятелен.
— Кто ты и по какому праву пришла сюда? — Речь гигантского пса была отрывиста и походила более на лай, но при желании разобрать ее было можно.
— Я… — Шева помедлила и решила назваться собственным именем. — Меня зовут Шева. Я очутилась здесь не по собственной воле. Меня завлек сюда коварный Локи.
— Локи? — Клыки пса угрожающе лязгнули. Шева отчетливо представила себе, как они с легкостью перекусывают тело красавчика. — Жаль, что не он попал в мои лапы.
— А уж как мне жаль!
Пес оценил шутку и ухмыльнулся:
— Пойдем?
— Куда? — на всякий случай полюбопытствовала Шева..
— К Смерти.
Предложение пса не вызвало у Охотницы особого восторга.
— А может, не стоит? Не будешь ли ты так любезен, чтобы позволить мне вернуться туда, откуда я пришла?
— Даже если я и буду так любезен, Ермунганд не пропустит тебя. Для этого нужно повеление Хель. Пойдем!
Шева повиновалась, ибо спорить было бессмысленно. Она покорно направилась по дороге, ведшей к строению, обнесенному высоким забором.
Пес следовал за ней, Шева ощущала его горячее влажное дыхание.
Строение оказалось куда больше, чем показалось вначале. Забор, выкрашенный багровой, кое-где облупившейся краской, устремлялся вверх на добрые тридцать футов. На гостеприимно распахнутых вратах было начертано сакраментальное «Оставь надежду…». Шева не вняла этому совету. Она верила в свое умение выпутаться из любой неприятности, кроме того, был еще Сурт, который рано или поздно услышит зов Охотницы. При мысли о Сурте на устах Шевы появилась улыбка, вызвавшая удивление обитателей мира, в которой ее забросила судьба в лице красавчика Локи.
Здешние обитатели были весьма непрезентабельны на вид. Их отличал единственный цвет — серый. Серыми были их одежды, лица и волосы. Даже язык, злобно показанный гостье одним из туземцев, был цвета сухого камня. Примерно в тех же тонах был выдержан и весь пейзаж. Серая зола подменяла собой землю. Кое-где из этой золы торчали сухие былинки ковыля, справа и слева виднелись засохшие серые деревья. Солнце также было серым. Вернее, его не было — на положенном солнцу месте висел тусклый диск, испускавший безжизненный свет.
— Сюда! — Пес дал гостье возможность осмотреться, после чего легким толчком головы, от которого Шева едва не упала, направил ее к входу в здание, где уже появилась сама Хель, владычица царства мертвых.
Шева послушно направилась навстречу Смерти, не без любопытства разглядывая ее. Кто-то из древних имел слабость заметить: «Ни на солнце, ни на смерть невозможно смотреть в упор»[10]. Шева без особого труда могла бы опровергнуть это претенциозное утверждение — солнце оказалось не столь ярким, а Смерть не столь ужасающей. Бросалось в глаза, что было время, когда Смерть была ослепительно красива, просто время это прошло. Лицо Смерти покрывала сеточка мелких морщин, губы были блеклы, высокий лоб причудливо пересекали две горизонтальные и две вертикальные складки — свидетельство мудрости и суровости нрава одновременно. Ярким пятном выделялись глаза — огромные, глубокие и голубые. Голубые, словно у Шевы.
Должно быть, не только Охотница подметила сходство их глаз, потому что Смерть неожиданно улыбнулась:
— Добро пожаловать, женщина с рысью, в мой дом!
Хоть Шева и устала удивляться тому, что все знают ее, она все же попыталась разыграть недоумение:
— Ты знаешь, кто я?
— Не надо притворяться! Кто же не знает женщину с рысью, коей назначено разрушить наши миры? Будь моей гостьей!
— Полагаю, отказывать в этом здесь не принято?
Смерть насмешливо хмыкнула:
— Совершенно верно!
Повинуясь радушному жесту хозяйки, Шева прошла в дом. Убранство зал было простым, но не лишенным вкуса, комната же, куда Хель привела гостью, отличалась обилием соответствующей атрибутики. Стены ее были обтянуты черным крепом, по которому бежали во все стороны гирлянды оскаленных черепов, ножки кресел были выполнены в виде берцовых костей, а поверхность столика выложена человеческими ребрами, выпрямленными и обточенными друг под друга.
— Милое местечко! — заметила Шева, оглядевшись.
— Я знала, что тебе понравится. Присаживайся, поговорим.
Шева не стала возражать и устроилась в кресле, обитом белоснежной кожей, как заподозрила Охотница, человеческой.
— Вино? Пиво?
— Здесь подают вино?
— Почему бы и нет? Как ты можешь сама убедиться, — Смерть ласково погладила детский череп, украшавший подлокотник кресла, — ничто человеческое мне не чуждо!
Она засмеялась собственной шутке, Шева также позволила себе улыбнуться.
— Тогда вина.
— Лежебока, вина! Только не более чем двенадцатилетней выдержки. Я права?
— Как может быть права лишь Смерть! — подтвердила Охотница.
Позевывающий слуга с возмутительной неторопливостью отправился исполнять приказание. В ожидании его возвращения Смерть завела неторопливый разговор:
— Что привело тебя ко мне, женщина с рысью?
— Не что, а кто, — поправила Шева. — Локи обманом завлек меня в твои владения.
— Что ж, это вполне логично.
— Не вижу никакой логики.
— Почему же? Ты угрожаешь гибелью мирам, Локи более всего на свете желает сохранить их в неизменности. Ваши намерения совершенно противоположны, именно по этой причине он решил избавиться от тебя.
— Но с чего вы все взяли, что я угрожаю вашим мирам? — возмутилась Шева.
— Так гласит предание.
— Да мало ли о чем оно гласит! Откуда знать, кто его сочинил и сколько времени прошло с тех пор?
— Наши предания не лгут, — заметила Смерть, принимая из рук Лежебоки бутыль с вином. — Это единственное, чему здесь можно полностью доверять.
— Не стану спорить, но хочу сказать, что лично я не испытываю ни малейшей неприязни к вашим мирам. Напротив, они мне нравятся. Быть может, ваши предания имели в виду какую-то другую женщину.
— Возможно. Но я думаю, что это все же ты. У кого еще могут быть такие голубые глаза?
— Например, у тебя.
— Да, — согласилась Смерть, наполняя стаканы. — Но речь идет не обо мне. Я несу гибель, но лишь ничтожной части того, что принадлежит мирам. В остальном же я питаю их жизнью.
— Интересно, как? — поинтересовалась Шева.
— Страх передо мною подстегивает все живое, заставляет идти вперед и развиваться. Это и есть смысл жизни. Разве не так?
— Наверно, — после недолгого молчания выдавила Шева и подумала, что столь глубокие по своему смыслу слова звучат слишком странно в устах той, что призвана нести смерть.
— Даруя смерть, я дарую жизнь. А вот ты призвана нести жизнь, но невольно несешь смерть. Именно потому твое место здесь.
— Ты хочешь сказать, что намерена умертвить меня? — поинтересовалась Охотница, следом за хозяйкой пригубляя вино.
— К чему такие крайности? Достаточно задержать тебя здесь. В моих владениях ты не погубишь наши миры.
— И как долго будет длиться мое заточение?
Смерть пожала плечами:
— Кто знает? Как решит он.
— Кто — он? Локи?
— При чем здесь Локи?
— Кто же?
— Меняющий маски.
— Один?
Губы Смерти тронула задумчивая улыбка.
— Не думаю, что это Один. Я не знаю ни его истинного лица, ни имени. Я лишь знаю, что он меняет маски и обладает силой, способной порождать и взрывать миры.
Нетрудно было догадаться, что владычица царства мертвых вела речь об Арктуре, который, как успела убедиться Шева, если, конечно, ее чудесное путешествие не было грезой, обрел гигантские способности. Итак, Арктур все же нашел способ вывести из игры свою преследовательницу и развязать, таким образом, себе руки. Шева ощутила досаду и злость, она была слишком самолюбива, чтобы так легко признать себя побежденной.
— Насколько я понимаю, я твоя пленница?
— Да, ты правильно понимаешь.
— И у меня нет ни единого шанса вернуться в мир людей?
Смерть задумалась, неторопливыми глоточками поглощая вино.
— Пожалуй, это было бы несправедливо. Правило не может существовать без исключения. Закон развития.
— Я тоже так считаю.
— Н-да, — задумчиво хмыкнула Смерть. — Это несколько усложняет дело, но не думаю, что у тебя что-либо выйдет.
— Посмотрим?
— Ладно, будь по-твоему, посмотрим, — согласилась Смерть. — Ты должна выиграть у меня в тавлеи. Но знай, еще никому не удавалось обыграть Смерть, а в случае проигрыша ты останешься здесь навсегда!
«Ну уж дудки! — подумала Шева. — Случись что, я заору так, что Сурт выпрыгнет из своего кресла, где бы оно ни находилось!»
— Я готова рискнуть!
— Прямо сейчас?
— А почему бы и нет? У меня мало времени.
— Как знаешь. Порой спешка не самый лучший помощник. Возможно, тебе следовало бы немного поупражняться в этой игре. Ты хоть знаешь ее правила?
— Нет! — ответила Шева.
Смерть усмехнулась:
— В таком случае твоя поспешность попросту безрассудна. Я бы посоветовала тебе повременить.
Но Шеву уже было не остановить.
— Я хочу играть прямо сейчас!
Смерть не стала спорить.
— Изволь. Соня! — Появилась служанка, такая же заспанная и неопрятная, как недавний слуга. — Принеси тавлеи.
Служанка оказалась более расторопна, и скоро на столике между Шевой и царицей мертвых лежала большая золотая доска.
— Я объясню тебе правила. Вот эти две фигурки, — хозяйка показала, какие именно, — совершают путь по доске. Одна из них, красавица с венком из колосьев на голове, — твоя, другая, с косой, — моя. Твоя зовется жизнь, моя — смерть. Понятно?
— Да.
— Вот это кости, они определяют порядок ходов. Каждый игрок может сделать за один раз от двух до девяти шагов. Эти три фигурки — норны. Их задача — рассудить судьбу каждого шага.
— Каким образом?
— Если судьба решит, что ты сделала неверный шаг, одна из фигурок упадет.
«Не так уж сложно!» — подумала Шева и спросила:
— Кто побеждает?
— Тот, чья фигурка первой достигнет центра доски.
— Все ясно! Я готова!
Смерть усмехнулась. В бездонных глазах ее плескалось недоверие.
— Ну что ж… Возможно, ты и впрямь так хороша, как кажешься. А может, судьба будет благосклонна к тебе. По крайней мере, я желаю тебе победы.
— Я непременно выиграю!
В голубых зрачках Смерти зажглись огоньки.
— Начали! Твой ход!
Взяв в горсть кости, Шева кинула их на стол. Выпала жалкая тройка. Шева передвинула свою фигурку на три шага.
— А теперь я! — С этими словами Смерть выбросила девять. И зловещая статуэтка с косой продвинулась почти до края поля.
Шева стиснула зубы. Все оказалось не так просто. Нужно было обладать особым умением, чтобы кости падали нужным числом вверх. Перемешав их в ладони, Охотница сделала второй ход.
— Семь!
— Неплохо. — Царица мертвых легким движением бросила кости на стол. — Восемь.
Шева собрала в комок всю свою волю. Вновь выпала семерка.
— Ты лучше, чем я думала, — сообщила Смерть после того, как ей удалось набрать лишь четыре. Украшенная венком из колосьев фигурка Шевы почти настигла свою соперницу.
Следующий ход дал Шеве шесть, а ее сопернице пять. Потом у Охотницы выпала восьмерка, на что одна из норн ответила глухим дребезжанием.
— Не повезло! — констатировала Смерть. — Твой ход не в счет.
— Но почему?
— Судьба! — Усмешка хозяйки была столь двусмысленной, что Шева невольно подумала: а не костлявая ли рука Смерти направляет судьбу?
Игроки сделали еще по пять ходов. Фигурка царицы мертвых вырвалась далеко вперед, но потом Шеве удалось немного сократить отставание. Их разделяло двенадцать или тринадцать шагов, к тому времени была пройдена примерно половина пути. Следующие несколько ходов вновь принесли удачу Шеве. Она отыграла два шага, а потом вдруг раздался звон, и Смерть с кривой усмешкой сообщила, что вынуждена пропустить ход. Этот подарок судьбы помог Шеве отыграть еще пять шагов, но потом удача отвернулась от Охотницы. Она выбрасывала пять, царица мертвых — семь. Шеве выпадало четыре, Смерти — шесть. Шаг за шагом зловещая фигурка с косой удалялась от пышноволосой красавицы. Их уже разделяло четырнадцать, потом шестнадцать шагов. Последним усилием Шева сумела отыграть три шага, но затем царица мертвых выбросила восьмерку, и все стало на свои места.
Золотые фигурки остановились на черте красного круга, означавшего завершение пути. Хель усмехнулась, на этот раз жестоко.
— Все, ты проиграла. Ты была слишком самонадеянной. Теперь ты в моей власти.
Шева побледнела, но сумела скрыть свое волнение.
— Подожди. У меня еще есть ход.
— Всего один. Даже если ты выбросишь девятку, это ничего не даст. Нас разделяют четырнадцать шагов.
— У меня еще остался ход! — упрямо повторила Охотница, привыкшая сражаться до конца.
Царица мертвых развела руками:
— Как угодно. Позволь, я сделаю свой. Три. Все, я в поле.
— Но не в самом центре!
Фигурка с косой была в красном кружке, но стояла на черте, делившей этот кружок на две части.
— Это уже не столь важно. Тебе не догнать меня!
Гостья упрямо сжала губы. Сейчас перед Смертью сидела именно та девушка, которая на спор взбиралась на горные пики, именно та Шева, которой поручали самые сложные задания. Перед Смертью сидела Охотница, которую пустили по следу самого Арктура. Затаив дыхание, Шева бросила кости. Выпала девятка. В первый раз выпала девятка!
— Отличный бросок! — похвалила Смерть. — Но, увы, он ничего для тебя не меняет.
Не успела царица мертвых сомкнуть губы, как послышался тонкий звон.
— Что это? — вскрикнула Шева.
Смерть задумчиво провела пальцами по щеке, оставив на ней пять красных отметин от ногтей — признак скрываемого волнения.
— Судьба дарит тебе еще один ход. Но это тебе не поможет. Чтобы победить, ты должна выбросить еще одну девятку. Я не помню случая, чтобы дважды подряд выпадала девятка.
Шева промолчала. Судорожно комкая в ладони заветные пластины, Охотница взмолилась: «Сделай так, чтобы все получилось! Сделай! Сделай!!!»
Пальцы разжались, давая тавлеям свободу. Одна из них сразу выпала тройкой, вторая засомневалась, выбирая между нолем и тремя, но все же отдала предпочтение столь желанной для Шевы цифре. Третья закрутилась волчком. Она плясала причудливым танцором, притягивая к себе взоры двух женщин, одна из которых молила, чтобы выпала единица или пусть даже двойка, другой же во что бы то ни стало нужна была заветная тройка, ибо цена этой тройке была жизнь!
Повернувшись на ребро, тавлея нехотя упала вверх руной, означающей единицу. Шева обреченно закрыла глаза, а Смерть с облегчением выдохнула застрявший в глотке воздух. Легкое дуновение лишь краем коснулось слабо подрагивающей тавлеи, и та вдруг воспарила вверх, словно подброшенная невидимой пружиной.
— Тройка! — не веря своим глазам, выдохнула Смерть.
Шева сглотнула, чувствуя страшную слабость во всех своих членах. Она все же победила, хотя и не должна была победить. Смерть тоже думала так, Смерть думала, что не могла.
— Этого не может быть! — растерянно улыбаясь, твердила она Шеве перед изогнувшимся мостом змеем по имени Ермунганд. — Этого просто не может быть. Но судьба за тебя. И это странно. — Хель нервно дернула головой и поправилась: — Страшно…
Шева, уже отошедшая от потрясения, беспечно улыбнулась в ответ:
— Мне очень нужно было победить. И судьба помогла мне. Прощай!
Охотница тронула коня, и тот бодро помчался по стальной спине змея. Он отмерял копытами шаги к жизни, а Шева с затаенной усмешкой размышляла над словами, брошенными на прощанье царице мертвых.
Судьба… Кому молилась она пред тем, как сделать решающий бросок? Судьбе? Или Арктуру? Если быть честной, ему. Так кто же ей помог, Арктур или судьба? Неужели…
А конские копыта отмеряли шаги новой игры…
Пауль шел по следу, оставленному четырьмя парами меховых сапог с большими подошвами. Такие сапоги надевали люди Севера, когда снег был слишком глубок и под руками не было обтянутых медвежьей шкурой лыж. Следы то разбегались, оставляя четкие, тянущиеся рядом друг с другом цепочки, то сходились воедино, образуя тропинку. Они были глубокими, так как рыхлый снег не держал человека, облаченного в тяжелые одежды, да еще несущего при себе меч, щит и поипасы пищи. Но один из следов отличался от прочих, а это означало, что оставивший его нес не только оружие и торбу с нехитрой снедью. Он нес какую-то поклажу, и юный Волк знал, что это за поклажа.
Вернувшись в дом, Пауль обнаружил у крыльца следы, и в его сердце закралось неприятное предчувствие. И оно не обмануло. Шева исчезла, а в одной из комнат были заметны следы борьбы. Текка также нигде не было. Не требовалось много времени, чтобы понять, что произошло. Псы не смирились с неудачей, постигшей их накануне. Воспользовавшись тем, что Текк снял чары, а Пауль ненадолго отлучился, они тайком проникли в дом и похитили Шеву. Должно быть, их нападение застало Охотницу врасплох, ибо Пауль не мог даже представить себе, чтобы Шева позволила скрутить себя. Нападение было внезапным и стремительным, а теперь, захватив вожделенную добычу, псы спешили в свои края, чтобы натешиться пленницей и похвалиться удачей перед собратьями. Нельзя было терять ни мгновения, и Пауль выскочил из дому, не позаботившись ни о лыжах, ни о запасе пищи, который мог пригодиться в пути.
Он отсутствовал недолго, а значит, похитители не могли уйти далеко. Кроме того, они брели по снежной целине и были вынуждены нести пленницу. Пауль же отправился в погоню налегке, взяв только меч, он бежал по рыхлой, но все же тропе, не расходуя силы на то, чтобы освободить ноги из вязкого снежного плена. Он должен был успеть — догнать похитителей до того, как они достигнут леса Мюрквид, где к ним на помощь придет вся стая. Он должен был успеть, и он успел…
Бегом поднявшись по склону, Пауль увидел вдалеке четыре фигуры, направляющиеся к розовой кромке леса. Яростно выдохнув воздух, юноша ускорил бег. Дыхание его участилось, но осталось сильным и ровным. С каждым шагом он приближался к людям, неторопливо бредущим к лесу. Расстояние между ним и похитителями сократилось сначала до трехсот шагов, потом уменьшилось еще вдвое. Тогда юноша замедлил бег, чтобы восстановить силы. В этот миг пес, замыкавший шествие, обернулся и издал вопль. Его товарищи, услышав сигнал опасности, обернулись. Один из них сбросил на снег мешок, до того лежавший на его широких плечах, затем все четверо извлекли мечи. Убедившись, что Пауль один, псы дружно заухмылялись, после чего здоровяк в лисьей шапке, по-видимому вожак, приглашающе махнул рукой.
Силы явно были неравны. Если даже допустить, что Пауль владел мечом лучше любого из врагов, их все же было четверо, и каждый из них имел щит. Видя колебания юноши, похитители развеселились еще больше.
— Ну иди, иди! Чего же ты? — заорал предводитель.
Было не слишком разумно принимать это приглашение, но Пауль принял его. Речь шла о Шеве, а эта маленькая женщина значила слишком много для юноши из Отражения. Пауль неспешно двинулся вперед, по пути сойдя с тропинки и взяв чуть правее — туда, где снег был поглубже. Он был легок на ногу и не имел ни тяжелых одежд, ни щита. Глубокий снег давал ему преимущество перед врагами, которые не отличались ловкостью и в более благоприятных условиях. Псы приняли его уловку за проявление трусости и дружно захохотали. Потом вожак ткнул мечом в сторону Пауля, и четверка двинулась навстречу одинокому преследователю.
Они сошлись в небольшой низине — точно там, где и наметил Пауль. Снег здесь был рыхл и глубок. Псы проваливались в него по колено, в то время как Пауль утопал едва ли по середину голени. Он и начал битву, резким выпадом напав на первого из врагов, неосторожно оторвавшегося на несколько шагов от своих собратьев. Удар меча был стремителен, пес все же успел закрыться щитом, но оступился и грузно упал на спину. Пауль, словно стремительная кошка, прыгнул вперед, намереваясь прикончить неприятеля, но на подмогу тому подоспели трое других псов. Юноша был вынужден принять неравный бой, отбиваясь сразу от трех грозящих смертью клинков. На его счастье, враги оказались даже более неуклюжи, чем он предполагал. От одного удара Пауль увернулся, второй принял на себя его верный клинок. Третий нападавший оступился и, рубанув пустоту, по пояс провалился в коварный сугроб. Эта неловкость стоила ему жизни. Меч Пауля метнулся сверху и наискось, наполовину раскроив врагу голову.
При виде брызнувшей на снег крови псы дружно взвыли. Они яростно набросились на Пауля, который принял самое разумное из решений и бросился бежать по лощине. Псы, хрипя и ругаясь, погнались за ним. Один попытался поразить юношу броском меча, но клинок просвистел над плечом Пауля и зарылся в сугроб. Пауль засмеялся, вполне отчетливо представляя, что должно произойти через несколько мгновений. Он сделал еще с два десятка шагов, после чего замедлил бег и обернулся. Как он и предполагал, враги разделились. Один из них глубоко увяз в снегу и с руганью пытался выбраться на тропу, другой искал в сугробе свой меч. Его преследовал лишь вожак. Юноша перешел на шаг, позволяя врагу приблизиться вплотную. Когда их разделяло не более десяти футов и пес с радостным оскалом занес над головой меч, Пауль вдруг повернулся и прыгнул навстречу ему. Подобный маневр смутил преследователя. Пауль принял его неловкий удар, выбросив вверх руку с клинком, после чего свободной рукой отшвырнул в сторону вражеский щит и рассек неприятелю лицо. Крича от боли и ярости, пес зажал ладонями рану, стараясь остановить хлещущую кровь. Новый удар разрубил ему шею, свернув голову набок.
Бежать уже было ни к чему, и юноша бросился навстречу ошеломленным врагам. Теперь в его левой руке был щит, а в правой грозно блестел, роняя на снег капли крови, меч. Псы попятились, и это было ошибкой. Резким ударом щита бросив в снег одного из них, Пауль напал на второго. Тот отчаянно сопротивлялся, выказав все, на что был способен. Но этого оказалось недостаточно. Присев, Пауль ударил краем щита по колену врага, а когда тот, взвыв, согнулся от боли, поразил его тем же ударом, что и предводителя. Фонтанчики крови щедро окропили снег, а Пауль уже повернулся к последнему из псов.
— Я убью тебя! — яростно пролаял тот, в ответ на что Пауль лишь усмехнулся.
Пес оказался недурен в бою, но слишком неповоротлив. Сражайся он на твердой земле, справиться с ним было бы нелегко, но снег сковывал движения, сводя на нет все потуги разбойника. Юный Волк со смехом уклонялся от меча, со свистом рассекавшего воздух в нескольких дюймах от его лица. Выждав момент, он нанес быстрый удар по руке нападавшего. Удар этот был не безжалостен, но достаточно силен. Вскрикнув, пес выронил меч. В тот же миг Пауль приставил клинок к его горлу.
— Хватит! — сказал юноша. — Мне не нужна твоя жизнь. Я лишь хочу вернуть то, что вы похитили. Ступай.
Пес послушно попятился туда, куда его направлял меч. Когда победитель и побежденный оказались на том месте, где начался бой, Пауль ткнул клинком в сторону мешка:
— Развяжи.
Пес послушно исполнил приказание, вывалив на снег несколько серебряных кубков и пару меховых курток. Пауль с недоумением уставился на хлам, признав собственные одежды и чаши, любимые Текком.
— А где женщина?
— Какая женщина? — спросил пес.
— Не юли! Вы украли женщину. Говори, где она, иначе я прикончу тебя!
Пес твердо выдержал угрожающий взгляд Пауля:
— Там не было женщины. Там не было никого. Мы нашли лишь это.
— Лжешь!
Пауль взмахнул мечом. Пес — надо отдать ему должное — даже не повел бровью.
— Какой мне смысл лгать?
— Действительно. — Пауль опустил руку. — Но в таком случае где она? Я не нашел ее в доме!
— Как и мы. Мы рассчитывали встретить тебя, но не нашли никого. Тогда мы забрали это барахло и ушли.
— Берегись, если лжешь! — без особой строгости пригрозил Волк.
Пес покачал головой:
— Я говорю правду.
Какое-то мгновение Пауль поколебался, размышляя, как поступить с врагом, после чего решительно бросил:
— Убирайся!
Пес покачал головой:
— Нет. Я должен похоронить своих друзей. Иначе их сожрут волки.
— Хорошо, — после краткого раздумья разрешил Пауль. — Хорони.
Он кивнул побежденному, давая тем самым понять, что тот свободен, затем принялся собирать в мешок похищенные вещи. Куртки и кубки были уже готовы к возвращению домой, когда издалека донесся неясный шум, заставивший Пауля насторожиться. Он был не похож ни на один из тех звуков, которые наполняли мир людей льда. Это был звук мотора — тихий, ровный звук, издаваемый совершенным механизмом.
Пес также услышал его и замер на месте. Недавние враги напряженно наблюдали за тем, как со стороны леса к ним мчится стремительная черная точка, по мере приближения принимающая очертания устройства, плавностью форм напоминающего то ли лодку, то ли аэросани. Наконец устройство замерло перед ошеломленными людьми, каплевидная крыша его раскололась на части, подобно лепесткам цветка, и на снег вышли трое. Это были, несомненно, люди, но одежды их отливали странным серебристым блеском, а лица были скрыты за сверкающими полумасками. Один из незнакомцев указал рукой на Пауля и негромко бросил:
— Это он!
В тот же миг другой вскинул руку, и из нее вырвался ослепительный голубой луч. Он вонзился в грудь псу, и тот рухнул на снег. Смертельное оружие уставило свое черное жерло на Пауля.
— Ты Пауль, человек из Отражения 511/1/1? — глухо спросил первый из незнакомцев.
— Да, я человек с Земли, из года, известного как 1939 от Рождества Христова, — подтвердил Пауль на языке, которым пользовался незнакомец.
— Мы Охотники, посланные Управлением порядка Пацифиса, — представился гость. — У нас задание ликвидировать тебя.
— Но почему? Что я вам сделал?
— Нам? — Губы Охотника изобразили усмешку. — Лично нам — ничего. Но ты мешаешь выполнению задания, порученного одному из Охотников. Кроме того, у нас есть подозрения, что ты не тот, за кого себя выдаешь.
Хотя лицо Пауля и побледнело, он нашел в себе силы усмехнуться:
— Кто же я, по-вашему?
— Существует предположение, что ты — беглый преступник Арктур. Если это и впрямь так, ты можешь сознаться и будешь препровожден в Матрицу.
— А если нет?
Говорящий поднял руку с матово поблескивающим излучателем:
— В таком случае ты будешь уничтожен.
— Я могу подумать?
— Да. Но недолго.
Пауль кивнул. Его глаза застыли на розовой линии горизонта. Охотники, держа наготове излучатели, внимательно следили за своей добычей. Наконец Пауль очнулся от раздумий:
— Я готов признать, что являюсь Арктуром.
— Отлично. В таком случае ты должен принять свой естественный облик.
— Хорошо. — Юноша закрыл лицо руками и вздохнул. Внезапно он отнял пальцы от лица, и на губах его заиграла улыбка. — Заяц! — сказал он.
— Что? — недоуменно переспросил старший Охотник.
— Зеленый заяц. А вот и еще один. А вот и третий.
Один из Охотников осторожно повернулся туда, куда был устремлен взгляд Пауля. По снежной целине от леса стремительно неслись три зайца. Шкурка одного из них отливала зеленью распустившегося тополя, второй, быть может тот, которого видела Шева, был оранжевым, третий походил цветом на спелый баклажан.
— Что за черт?! — пробормотал Охотник. — Разве такое бывает?
В тот же миг оранжевый заяц прыгнул на спину старшему Охотнику. Зеленый вцепился в глотку второму, тому, что успел удивиться. Фиолетовый сбил с ног третьего. А еще через миг все было кончено, и зайцы бесследно исчезли, оставив на снегу три неподвижных тела, серебристые коконы которых были отмечены крохотными, едва различимыми пятнышками крови. Черты лица Пауля стали расплываться, превращаясь в безобразную личину Текка.
— Банальная история — охотники и зайцы! — улыбнулся карлик. — Вот только мир настолько причудлив, что порой победа достается зайцам. Оранжевому, зеленому и фиолетовому зайцам…
В палатах Химинбьерг было шумно. Хеймдалль, Лучший из асов, праздновал возвращение своего друга Харальда, отважнейшего из людей. Гулянье продолжалось уже третий день. Гуляли все: боги, люди, цверги и даже два етуна — побратимы славного Хеймдалля. То и дело появлялись все новые гости, их поначалу встречали радостными приветствиями, а потом перестали обращать на них внимание. Рекой лилось хмельное пиво, на громадных вертелах, каждый из которых с трудом поворачивали двое рабов, жарились целые туши быков и вепрей, на вертелах поменьше — бараны, гуси и лебеди; в чугунах прела ячменная каша, хлебопеки без устали подавали к столу свежеиспеченные караваи. Пирующие гуляли так, как могут гулять только обитатели северного мира, предпочитающие горстке фиников бычью лопатку или жирный бараний бок, а бокалу вина — громадные жбаны с пивом, ежеминутно опустошаемые и вновь щедро наполняемые прекрасноокими девами.
Пир удался на славу. Гостям, увлеченным едой и выпивкой, не было дела до вошедшей в трапезную невысокой голубоглазой девушки. Вообще-то женщины на пиру — редкость. Мало какая из жен достойна быть допущена в круг отважных мужей, но в облике гостьи было что-то такое, из-за чего никто не воспротивился, когда она, пройдя через всю залу, устроилась за столом и принялась есть, соорудив себе бутерброд из куска хлеба, небольшого ломтя мяса и горьковатой зелени, завезенной из-за морей. Лишь Оглунд, бесцеремонный в обращении даже с друзьями, попытался прогнать ее прочь, но гостья легким тычком в живот усадила великана-воина на скамью, и тот еще долго сидел, беспомощно хватая ртом воздух.
Среди видевших это пополз удивленный шепоток. Он достиг ушей немногих, но некоторые из них поспешили исчезнуть. Провалился сквозь землю альв Модсогнир, восседавший на почетном месте неподалеку от хозяина дома. Несколькими мгновениями спустя исчез Локи Злоумный, обратившийся то ли в муху, то ли в глоток свежего воздуха.
Охотницу мало беспокоило, как будет встречено ее появление. Главное, она добралась до цели. Не сказать, чтобы дорога из Хель была особенно трудна и опасна, но Шеве пришлось провести два дня в седле и несколько раз спасаться бегством от врагов: великана, а потом разбойников, которым приглянулась ладная фигурка сидевшей на коне женщины. Но она успешно избежала опасностей и добралась до Химинбьерга, дома славного Хеймдалля. И теперь она сидела напротив хозяина и расположившегося по правую руку от него могучего воина, лицом как две капли воды похожего на Арктура. Судя по всему, это и был Харальд, и он даже не пытался скрыть, кто он такой на самом деле. Об этом свидетельствовала не только его внешность, но и то подчеркнутое уважение, с которым относились к воину хозяин дома и его гости. Чем дольше Шева приглядывалась к Харальду, тем меньше у нее оставалось сомнений, что перед ней Арктур. Тот также время от времени поглядывал на дерзкую голубоглазую девушку, до непочтительности пристально разглядывавшую его, но покуда ничем не выдавал того, что признал Шеву. Он то ел и пил, то начинал горланить воинственные песни, то смахивал со щеки пьяную слезу, когда начинал бубнить свои висы скальд — иссохший, словно щепка, старец с плоским, выскобленным временем лицом. Харальд вел себя столь естественно, что в сердце Шевы начали закрадываться сомнения: а вдруг это не Арктур, а его очередная проделка — клон, сын или что-то в том же роде? Или Арктур заигрался настолько, что превратился из кукловода в куклу? Может, он сам лишь марионетка в игре? Но кто же игроки?
Пока Шева размышляла, неторопливо потягивая пиво из рога, чей объем раз в пять превышал ее скромные возможности, в пиршественной зале объявились новые гости. Шева заметила их краем глаза, но тут же широко раскрыла тот самый глаз, а заодно и его собрата во всю ширину, дарованную природой, потому что в Химинбьерг прибыли не кто иные, как Пауль и зловредный карлик, называвшийся Текком. Текк шагал впереди, а Пауль чуть приотстал из-за необходимости отвечать на приветствия многочисленных знакомых, каждый из которых считал своим долгом перекинуться словечком с достойным Ульвом, которого, судя по всему, здесь уважали. Ни карлик, ни Пауль не видели Шеву, но направлялись в ее сторону, забирая чуть правее — к столу, за которым сидели хозяин дома и тот, кто мог быть Арктуром.
Приблизившись вплотную, гости почтительным поклоном приветствовали Хеймдалля и Харальда. Те ответили на приветствие, склонив голову, после чего Харальд, перегнувшись через стол, по-медвежьи облапил Пауля. Он что-то сказал ему на ухо, и оба расхохотались. Затем Харальд повел глазами по зале, отыскивая свободное местечко. Его взор столкнулся с глазами Шевы, и та указала ему на скамью, освободившуюся после того, как Оглунд нашел в себе силы убраться подальше от странной гостьи. Харальд тут же предложил вновь прибывшим занять это место, а Шева, не желавшая, чтобы Текк увидел ее раньше времени, поспешно отвернулась, набросив на голову капюшон. Когда же гости уселись, Шева открыла лицо и одарила их торжествующей улыбкой.
— Шева?! — не веря своим глазам, воскликнул Пауль.
— Да, это я. — Охотница впилась взором в карлика, чье лицо также выражало изумление. Потом оно исчезло, уступая место улыбке.
— Здравствуй, — как ни в чем не бывало поздоровался Текк.
Шева была готова захлебнуться от возмущения.
— И ты еще смеешь желать мне здоровья? После того как едва не прикончил меня?
Карлик почернел лицом, а Пауль поспешно накрыл своей здоровущей ладонью сжавшуюся в кулачок руку Шевы:
— Не горячись. Текк здесь ни при чем.
— Как это ни при чем? Или ты полагаешь, что я сама себя похитила?
— Никто этого не говорит. Но и Текка тебе не в чем винить. Тот, кто показался тебе Текком, вовсе не был им. То есть я хочу сказать, что это был не Текк. Это был Локи. Локи пытался похитить тебя.
— Но зачем? Чем я ему помешала?
— Кто знает? Возможно, он служит Арктуру, но не исключаю, что действует сам по себе. Никто не знает помыслов Локи. — Пауль сделал глоток пива из поставленного перед ним кувшина, после чего задал главный вопрос: — Ты нашла, что искала?
— Думаю, да. Харальд тебе никого не напоминает?
Пауль покосился вправо, где сидели Харальд и Хеймдалль.
— Да. Он немного похож на того воина, кого ты приняла за Арктура там, под Анкарой.
— И я так считаю. Надеюсь, это и есть Арктур. Но чтобы убедиться, мне нужно подобраться к нему. Генетический сканер действует на расстоянии не более пятнадцати футов.
— Это несложно. Я помогу тебе. Хотя, признаться, мне будет жаль, если Харальд окажется Арктуром и ты заберешь его. Мне он нравится.
— Арктур не может не нравиться, — машинально согласилась Шева. — Ты не догадался захватить мой контейнер?
Юноша отрицательно покачал головой.
Пирующие затянули громкую несвязную песню. Шева поморщилась.
— Вижу, тебе не по вкусу этот мир? — заметил Пауль, уловив выражение недовольства, промелькнувшее на лице Шевы.
— Твое предположение слишком категорично. Но я нахожу, что в этом Отражении все подвержено хаосу, а я не люблю хаос. Тебе же, как мне кажется, он по душе.
— Я уже говорил тебе. И мне хочется, чтобы этот мир понравился и тебе.
Охотница хмыкнула. Усевшийся с другой стороны скамьи викинг задел ее, и Шева, не задумываясь, въехала локтем тому в бок.
Викинг, рядом с которым Шева выглядела сущей пигалицей, оскорбился и повернулся, чтобы ответить, но, увидев, что имеет дело с женщиной, к тому же прехорошенькой, милостиво осклабился, чем породил у Охотницы желание повторить свой подвиг. Пауль вовремя удержал путешественницу во времени от опасного искушения, схватив ее за руку.
— Что он тебе сделал?
— Толкнул, — пробормотала Шева, тщетно пытаясь освободиться.
— Он не хотел обидеть тебя. Поверь, он сделал это нечаянно. В нашем мире не принято обижать женщин.
— В нашем? Вот даже как?
— Именно. Я полюбил этот мир и хочу остаться здесь навсегда. И я предлагаю тебе остаться со мной.
— В каком, интересно, качестве?
— Моей жены. Я люблю тебя.
Слова Пауля звучали спокойно, почти буднично.
— И давно ты полюбил меня?
— В тот самый миг, когда впервые повстречал тебя в снегах Тибета.
Охотница усмехнулась:
— Это был не ты. Это был другой ты.
Пауль пристально посмотрел на Шеву. Взгляд его был серьезен.
— Этот или другой — какая разница! Я был обречен полюбить тебя! И я готов на все ради того, чтобы ты была рядом.
Шева не любила такую формулировку: быть рядом с кем-то. Куда больше ей было по вкусу, когда кто-то был рядом с ней. Но даже изменись формулировка в ее пользу, это ничего не меняло.
— Не думаю, что из этого что-то выйдет, — сказала Шева.
— Но почему?
— Я не могу остаться в этом Отражении.
— Лишь потому, что оно не нравится тебе?
— Не только. Тому есть три причины. Да, оно мне не нравится, но это далеко не главное. Оно нестабильно и существует исключительно по воле Арктура. Если ему будет угодно, оно исчезнет или станет совершенно неузнаваемым. И наконец, есть еще третье. Наши законы преследуют обитателей Системы, отказавшихся вернуться в Матрицу. Думаю, нет надобности объяснять почему. Подобные люди опасны. Своим знанием хода развития сущего и сведениями о технологиях более высокой цивилизации они создают реальную угрозу искажения времени и пространства, что сказывается на Матрице. Закон предписывает Управлению насильно возвращать подобных людей. Так что, даже пожелай я остаться с тобой, это невозможно.
Лицо Пауля потемнело.
— Это значит, что мы вообще не можем быть вместе?
— Насовсем — да. — Охотница почувствовала некую двусмысленность произнесенной ею фразы и поправилась: — Есть некоторые препятствия.
В этот миг за соседним столом вспыхнула ссора. В гул голосов врезались угрожающие нотки, с треском разлетелся кувшин. Блеснула сталь. Пирующие отхлынули в разные стороны, освобождая место для двух воинов, не замедливших скрестить мечи. Повод для ссоры наверняка был ничтожен, но они рубились так, будто были смертельными врагами всю свою жизнь. Поначалу никто не вмешивался в их поединок — так было принято. Но Хеймдалль не желал, чтобы в его доме лилась кровь. Краем глаза Шева заметила, что хозяин дома поднялся со своего места и направился к заключенным в круг зевак поединщикам. За ним следовал Харальд, державший в руке хорошо известное Шеве копье. Лучшего момента удостовериться, Арктур ли это или нет, нельзя было и придумать. Шева устремилась навстречу Харальду, переводя взгляд с грозного лица воина на перстень с покуда темным камнем. Но вот они сошлись почти вплотную, и перстень блеснул зеленым цветом. Шева подняла глаза и столкнулась с взглядом Харальда. Тот смотрел пристально, морща лоб, словно чего-то припоминая. Затем он улыбнулся знакомой улыбкой, и Охотница поняла, что Арктур узнал ее. Признаться, Шева пожалела, что у нее под рукой нет излучателя. Нет, она не собиралась убивать Арктура, но излучатель придал бы ей уверенности.
Хеймдалль уже разнимал дерущихся, а Арктур изваянием стоял против Шевы. Он продолжал улыбаться. Потом он медленно поднял копье, и мир раскололся огнем и водой. Соленой водой…
Арктур прочел эти строки с привычной холодной усмешкой на устах. Голубые глаза его были устремлены вдаль — туда, где холодное поутру солнце мешало свой равнодушный свет с ледяной бездной моря. Занимался новый день.
— Это будет отличный день, — вымолвил свои первые слова, поворачиваясь к Шеве, Арктур.
Они стояли на палубе гигантского корабля, который назывался Нагльфаром. Можете верить, можете нет, но Нагльфар был собран из ногтей мертвецов — самого совершенного материала, какой только можно вообразить. В отличие от обычного судна, Нагльфар не боялся ни течи, ни огня, ни урагана — стихии были бессильны перед мертвой плотью, поставляемой обитателями Хель. Нагльфар был страшным кораблем, предвещающим конец мира; Шева смутно знала об этом.
— Да, это так, — подтвердил Арктур, глядя прямо в глаза Охотнице. — Я построил его, когда получил известие о том, что в моих владениях объявилась женщина с рысью.
Губы девушки тронула легкая усмешка. Нелепость ситуации забавляла Шеву. Арктур уже сбросил маску, но с непонятным упорством продолжал цепляться за свою игру, смысл и цель которой не были ясны.
— Прекрати! — сказала Охотница.
— Хорошо, — согласился Арктур. — Но что я должен прекратить?
— Прекрати притворяться. К чему эта нелепая история о женщине с рысью? Ты ведь прекрасно знаешь, что все это — пустая выдумка. Я пришла сюда не с рысью, а со своим котом, которого, кстати, подсунул ты! И у меня вовсе нет намерения разрушить этот мир. Ты прекрасно знаешь, что я имею приказ лишь вернуть тебя.
— Но тем самым ты разрушишь его! Мир держится лишь на мне, без моей воли он рассыплется, словно карточный домик. И исчезнут все, кому этот мир дорог: великаны, карлики, альвы. Исчезнут боги, которых, по-твоему, не должно быть. Исчезнут люди, в том числе и твой Пауль.
— Я переброшу его в другое Отражение.
Арктур усмехнулся и неторопливо прошелся к противоположному борту и обратно. На сей раз он был облачен в блестящий черный камзол, черные с серебром сапоги и широкополую шляпу, на плечах был небесно-голубой плащ. Смотрелся Арктур чрезвычайно эффектно — именно так, как и желал. Пока он совершал прогулку по палубе, Шева в который раз покосилась на индикатор генетического сканера. Тот упрямо светился зеленым, напоминая своей хозяйке, что она имеет дело именно с тем человеком, которого искала, с тем, кого следовало обезвредить и доставить в Матрицу. Рядом выросла тень. Шева попыталась накрыть перстень ладонью, но не успела. Осторожно, но в то же время твердо поймав ручку Охотницы в свою внушительную лапу, Арктур изучил украшавший ее предмет. Твердые губы его скривились.
Полезная вещица. Такая может сослужить добрую службу как тебе, так и твоим врагам. Но это не столь важно. Вернемся к обитателям моего мира. Ты готова спасти своего Пауля… А как быть с остальными? Ты тоже раскидаешь их по Отражениям?
Не вижу необходимости. Все они — плод твоей больной фантазии. Их никогда не существовало в реальности, и, значит, они не в состоянии повлиять на Матрицу.
— Вот как? Раз они не в состоянии повлиять на Матрицу, выходит, их судьба ничего не значит?
— Это не так! — с раздражением возразила Шева. — Если бы это было реальное Отражение, то его обитатели… — Охотница задумалась. — Я бы относилась к ним совершенно иначе!
— Почему ты не хочешь понять, что это и есть реальное Отражение?
— Не надо лгать! Я достаточно осведомлена, что должно быть здесь на самом деле.
— Мир отважных, свирепых и обделенных благами цивилизации людей! — с усмешкой подхватил Арктур.
— Именно. Всего того, что сейчас есть, быть не должно. Это не реальность.
— А тебе не приходила в голову мысль, что могут существовать сразу несколько реальностей?
— К чему задумываться над тем, что известно! — Шева отщипнула лепесток прикрепленной к отвороту ее изумительно-изумрудного платья розы. — Если ты имеешь в виду Отражения, то существует бесконечное число однотипных Отражений, но лишь одно из них первично. Третий закон Коуля!
— Он устарел, как и все остальные законы. Мир не просто множествен, но множествен первично. Любое из Отражений может быть первичным, просто нужно найти точку отсчета первичности. Могу уверить тебя, что, сокрушив это Отражение, ты уничтожишь все прочие, относящиеся к категории 1404/1. Можно лишь гадать, как это отразится на Матрице.
— К чему ты мне это говоришь?
Арктур пожал плечами:
— Не знаю. Возможно, из-за дурацкой привычки спорить, но не исключаю, что мне хочется перетащить тебя на свою сторону.
— Думаешь, тебе удастся?
— Не думаю.
— Тогда к чему все это?
— Все просто. Просто как ясный день! — Арктур с усмешкой щелкнул пальцами, и зеленое солнце потускнело, словно подернувшись пеленой вулканических выбросов. — Просто, если предположить, что я люблю тебя.
Сердце Шевы дрогнуло, но она нашла в себе силы сурово сжать губы.
— Не верю! Если бы ты и впрямь любил меня, тебе достаточно было признаться в этом сразу. Вовсе незачем было искать столь извилистый путь к моему сердцу.
— Насколько я знаю тебя, обыденное признание в любви вряд ли доставило бы тебе удовольствие.
Охотница задумалась. Мысль показалась ей не столь уж нелепой, но она сочла нужным возразить:
— Чепуха!
— Возможно. — Арктур бросил взгляд на стоявшего неподалеку кормчего, и тот переложил румпель, направляя Нагльфар в открытое море. По вантам забегали странные существа, обитатели огненного мира Муспелль. Резко хлопнули, наполнившись ветром, алые паруса. — Значит, ты предполагаешь переместить своего Пауля в другое Отражение?
— Да, какое он выберет сам.
— А ты не задумывалась над тем, что он может не изъявить желания оставлять этот мир? По-моему, он ему нравится.
— Это не имеет значения. Ему придется сделать это, раз уж твой мир обречен на гибель.
— Но предположим, он откажется последовать за тобой. Что тогда?
— Тогда он умрет.
— Как же все просто!
— А как ты хотел? — усмехнулась Шева.
— Но, хвала Времени, до этого еще далеко. Ведь тебе еще нужно найти способ справиться со мной.
— Ты прав. — Шева невольно взглянула вниз, на туфельки, столь ладно и изящно смотревшиеся на ее точеных ножках. К сожалению, они были самой неподходящей обувью в ситуации, когда требовалось скрутить Арктура. Кроме того, Арктур не относился к числу тех, кто дает себя легко скрутить. Шева прикусила нижнюю губу. — Но я что-нибудь придумаю! Обещаю тебе!
Арктур согласно кивнул:
— Не сомневаюсь. Но на это потребуется время. Пока оно еще не настало, предлагаю тебе, дорогая Охотница за мной, заключить перемирие.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я тут придумал одно небольшое развлечение. Хочу, чтобы ты стала его участницей.
— Что ты затеял? — с подозрением спросила Шева.
— Небольшой эксперимент. Мы все — и я, и ты, и твои хозяева — уже имели возможность убедиться в созидающей мощи копья. Но я покуда не опробовал его разрушающую силу. А ведь изменение имеет две стороны: созидание и разрушение.
— Конечно! И для тебя главное — разрушение!
Арктур вытянул в сторону руку, и в ней оказалось копье. Изгой нежно провел пальцем по покрытому бурым налетом острию.
— Ты несправедлива ко мне. Я куда чаще посвящал себя созиданию…
— Особенно если вспомнить все твои невинные шалости! Мне кажется, преступление вообще невозможно отнести к созидательному действию!
— Это как посмотреть. Если преступление талантливо и не приносит существенного ущерба личности или обществу, но притом заставляет пустить в ход внутренние, прежде не задействованные ресурсы, преступление имеет созидательную сторону. Чтобы очистить склоны горы от пустой породы и извлечь на поверхность залежи драгоценных минералов, надо ее как следует тряхнуть. Ты слушаешь меня?
Шева не сразу откликнулась на вопрос Арктура. Ее запястье неистово пульсировало, а в мозгу звучал настойчивый, словно стрекот цикады, голос Сурта:
— Шева! Шева, внимание! Мы засекли ваши координаты. Будь готова к атаке! Будь готова…
— Шева, ты слушаешь меня?
Охотница улыбнулась, всем видом своим демонстрируя беспечность:
— Да… Да!
— Так вот, — продолжил Арктур, — по моему глубокому убеждению, то, что Система именует преступлением, способно иметь созидательную сторону при условии, что оно совершается ради блага самой же Системы. Пацифис нуждается в хорошей встряске. Наш мир стал слишком скучен, ты не находишь?
— Нет, — ответила Шева, до рези в глазах вглядываясь в морскую даль.
— Я не верю тебе. Кто-кто, а ты должна видеть его так, как вижу я.
— Почему ты так решил?
— Мы с тобой одной крови. В ней пылает огонь, в ней нет ничего общего с жидкой водицей, текущей в жилах всех этих Бермлеров, Броеров и им подобных.
— Суртов! — подхватила Шева.
Арктур усмехнулся, Охотница заметила это краем глаза.
— Я ничего не говорил о Сурте. Он одного с нами…
Изгой не договорил. Его глаза первыми уловили крохотную точку, возникшую там, где едва различимая линия определяла границу моря и неба. Какое-то время Арктур напряженно вглядывался туда, где рядом с первой возникли еще три стремительные точки, после чего с пугающей невозмутимостью заметил:
— Сдается, к нам гости?
— Тебе лучше знать, кто это. Ведь это твой мир.
Шева незаметно освободила правую ногу от неудобной туфли. Но Арктур упредил ее:
— Не стоит делать лишних движений, дорогая! — Легким движением руки он оттолкнул Шеву от борта. — Кажется, твой любимый Сурт считает себя умнее всех на свете. Придется доказать ему, что он заблуждается.
— Ты не сделаешь этого! — процедила Шева.
— Еще как сделаю. Не я напал на ваш мир, это вы вторглись в мой. А посему я вправе считать себя свободным от любых моральных обязательств к бывшим соотечественникам.
— Ты убьешь их, как убил некогда наблюдателей в горах?
Во взгляде Арктура было недоумение.
— Не знаю, о каких наблюдателях ты говоришь. Мне все время приписывают поступки, которых я не совершал. Сначала кота, потом наблюдателей. Ну а что касается моего отношения к незваным гостям, то оно будет адекватным их отношению ко мне. Если они пришли с миром, они и уйдут с миром, если же нет…
Арктур многозначительно оборвал фразу на полуслове, давая понять, что продолжения не последует.
Тем временем точки приблизились, обратившись в скиммеры, юркие стремительные машины, способные к перемещению во всех средах и неуязвимые практически для любого оружия. Вооруженные аннигиляционными пушками, скиммеры были способны в считанные мгновения уничтожить целую армию или пустить на дно эскадру кораблей. Они стремительно мчались к Нагльфару, разворачиваясь веером. Было совершенно очевидно, что диковинному кораблю Арктура не уйти от внезапно объявившихся преследователей.
— Тебе лучше сдаться, — заметила Шева. — Думаю, Совет примет это во внимание.
Арктур лишь улыбнулся в ответ. Улыбка его была белозуба и беспечна.
Передний скиммер исторгнул луч, ослепительным сгустком устремившийся к Нагльфару, Шева побледнела. Она никак не могла предположить, что скиммеры будут стрелять по кораблю, зная, что на нем находится агент Управления, Должно быть, один из посланных Суртом нарушил приказ. Едва лишь Охотница успела подумать об этом, как три оставшихся скиммера также произвели по выстрелу. Улыбка Арктура, обращенная к Шеве, стала победоносной.
— Сдается, их не очень-то беспокоит твоя судьба! Не более, чем моя.
Ослепительные сгустки готовы были вонзиться в корабль, и Шева не выдержала.
— Сделай что-нибудь! — крикнула она, сама не зная кому: Арктуру или отделенному временем и пространством Сурту.
Ответил Арктур:
— Как скажешь…
Выбросив перед собой острие копья, Арктур очертил им круг. Перед кораблем возникло голубое сияние, напоминающее блеск рождающейся звезды. Шева зажмурилась. Когда же она открыла глаза, сияние исчезло, как исчезли и четыре ослепительных шара, несшие смерть кораблю и его обитателям.
К тому времени скиммеры разошлись в разные стороны и опять атаковали Нагльфар. Их острые, отливающие черным блеском носы вновь озарились яркими вспышками.
— Упрямые! — Арктур посмотрел на Шеву. — Что будем делать?
— Защищаться!
— И я так думаю. Эти парни не отстанут.
Несколько быстрых взмахов породили сияющие облака, которые поглотили аннигилирующие импульсы. Затем Арктур весело подмигнул Шеве и, приставив копье к плечу, подобно тому, как поступают рейнджеры, вооруженные стационарным излучателем, четырежды дернул своим оружием, имитируя отдачу от импульса. Затем он приставил копье к ноге и широко, с наигранной ленцой зевнул. В тот же миг один из скиммеров превратился в золотистое облако, почти мгновенно растворившееся в колеблемом солнечными лучами воздухе. Затем сверкнули еще три вспышки, и море стало чистым, бесследно проглотив стремительные суденышки, только что мчавшиеся по его глади.
Шева непроизвольно сглотнула. Все было так просто, что эта простота не могла не ужасать.
— Хороший выдался денек, не правда ли? — осведомился победитель.
Шева угрюмо промолчала. Мощь, оказавшаяся в руках Арктура, ошеломила ее.
— Это будет последним днем, — с привычной холодной усмешкой подытожил Арктур, и мир раскололся огнем и водой.
Цветущим огнем…
В этих краях Шеве уже приходилось бывать. Здесь все цвело огнем. Здесь жили существа, напоминавшие уродливых саламандр, которыми правил великан, носивший столь знакомое имя — Сурт.
Сурт восседал в гигантском кресле, установленном на вершине холма, и любовался зрелищем марширующих внизу колонн. Огненные рати переливались всеми оттенками пламени — от черного до ослепительно белого. Блистали кольчуги, шлемы, щиты. Из разинутых пастей, полных острых зубов, лился победный вопль. Мириады гибких лап вздымали к небу стяги, мечи и копья.
Сидящая подле ног огненного великана Шева лениво зевнула. Воинственный жар утомлял ее. Суть сего действа была непонятна Шеве, и это раздражало. Охотница не любила ощущать себя пешкой в чужой игре.
— Долго еще? — с нескрываемым неудовольствием спросила она, оборачиваясь к Сурту.
Лицо огненного великана размякло, утратив четкость черт, и тут же собралось вновь, словно мозаичная картина, обретя черты Арктура.
— Сегодня.
— Ты хочешь сказать, что они будут идти весь день?
— Нет. — Арктур снял и рассеянно повертел золотую корону, словно не зная, что с ней делать дальше, потом водрузил ее на прежнее место. — Парад близится к концу. Потом придет черед великого похода.
— Наш герой отправляется на войну? — хмыкнула Шева. — Позволь узнать, против кого?
— Против всех. Война всех против всех.
— Арктур… — начала было Шева, но, поморщившись, умолкла, так как рев огненных людей больно ударил в уши.
— Да?! — громогласно вопросил, перекрывая этот рев, великан с лицом Арктура.
— Неужели ты и впрямь намерен разрушить Матрицу?
— Не знаю.
Лицо Арктура вновь начало оплывать, обретая иные черты.
— Что значит — не знаю? — Арктур не ответил, и тогда Шева прибавила: — Ты пугаешь меня! Да ты ли это или не ты?
— Хороший вопрос! — расхохотался огненный великан, отрываясь от созерцания последних колонн своего воинства. — Чтобы ответить на него, необходимо знать, что подразумевается под определением «ты» и что означает «не ты».
Болван с постоянно расплывающимся лицом хотел выглядеть слишком умным. Охотнице хотелось бросить в его пылающую физиономию одну из колкостей, что вертелись на языке, но ситуация требовала осторожности как в поступках, так и в словах. Необходимо было выяснить, что происходит с мирами, что задумал Арктур и действительно ли это он скрывается в облике огненного великана. Лишь зная все это, можно было прикинуть примерный план действий. Поэтому Шева была терпелива.
— Ты Арктур или нет? — спросила она, цепляя на лицо улыбку.
— В какой-то мере, — ответил великан и оглушительно заорал, приветствуя полк, облаченный в огненно-черные, доспехи.
— Как прикажешь тебя понимать?
— Альтернативный вопрос предполагает альтернативный ответ. Попытайся выразить свою мысль более определенно.
Шева не стала спорить, хотя внутри ее все буквально кипело от негодования.
— Хорошо. Ты Арктур?
— В какой-то степени.
— Разве мой вопрос похож на альтернативный?
— Нет, но я могу дать лишь альтернативный ответ. Я в какой-то степени Арктур, но в остальном не являюсь им.
— А тот, что был перед тобой? Харальд?
— Так же, как и я. В нем есть частица Арктура, но в остальном он не Арктур.
— Я ничего не понимаю!
Великан улыбнулся Шеве:
— Хотел бы я видеть того, кто хоть что-то понимает! Подозреваю, что все понимает лишь он сам — тот, кто сотворил наши миры.
— Выходит, это не ты?
— Нет, но во мне есть его частица. Я его творение, наделенное его волей. Через меня осуществляются его намерения, я воплощаю его силу. И наконец, я есть воплощение его самого сокровенного желания.
— Какого? — не скрывая любопытства, поинтересовалась Шева.
— Рагнарек. Я всегда мечтал понять его суть.
— Очищение?
— Не просто очищение, а рождение качественно нового. Пусть с использованием отчасти старых форм, но такого нового, какого еще никогда не существовало!
Шева задумчиво потерла ладошкой щеку. Она, кажется, начала кое-что понимать. Сначала скиммеры, а потом и Рагнарек — проба Апокалипсиса.
— Генеральная репетиция?
— О чем ты?
— Да так, о своем.
Намерения Арктура понемногу прояснялись. Он собирался затеять грандиозную битву, чтобы испробовать оказавшуюся в его руках мощь. Испробовать не на каких-то скиммерах, а на величине, определяемой временем и пространством, величине пусть не равной Матрице, но сравнимой с ней. И как знать, возможно, в случае успеха он намеревался продолжить свой Рагнарек, перенеся его в абсолютное настоящее. Оставалось выяснить главное — под какой маской скрывается Арктур. Огненный великан не был Арктуром, пусть и имел частицу его души. Харальд? Хотя огненный великан и уверял, что Харальд тоже не более чем творение Арктура, наделенное его волей, но ведь Охотница своими глазами видела, как вспыхнул генный сканер. Да и всем поведением своим — не только обликом, манерами, словечками, улыбочкой, жестами — Харальд как две капли воды походил на Арктура. Но все вышеперечисленное ничего не значило в Отражении, подчинявшемся законам, установленным Арктуром.
Шева поймала на себе внимательный взгляд огненного Сурта и улыбнулась. Да, Арктур задал ей нелегкую задачу. Но у нее было решение, и оно скрывалось где-то совсем рядом. Нужно было лишь понять, где именно находится это «совсем рядом».
— Скажи, почему ты пытался убить меня?
Огненный великан протестующе помотал пальцем:
— Не убить, а заключить в клетку. Это разные вещи.
— Согласна. Но почему?
— Ты послана уничтожить миры, а это воспрепятствует Рагнареку. Моя цель — довести развитие миров до логической точки — до Рагнарека, чтобы затем пошел новый отсчет.
— А почему меня пытался убить Локи?
— Не знаю. Но могу предположить.
— Сделай милость, — предложила Охотница.
— Локи, как и я, — ипостась Арктура. Но если в меня заложена идея очищения, то Локи — хранитель. Ты, наверно, знаешь, что человек, как, впрочем, и мир, частью которого он является, состоит из противоречий. Одно из них проходит по линии разрушение — сохранение. Я в данном случае представляю первую сторону — разрушение, ибо очищение сначала разрушает старое, а уж потом возводит нечто новое. В любом случае речь не идет о сохранении. Страсть к очищению велика, она сильнее всех прочих. Но это вовсе не означает, что она совершенно исключает страсть сохранения. Милосердный самаритянин способен взять в руки нож и обратиться в кровожадного зелота, Тамерлан, беспощадный ко всему живому, был нежен со своими детьми и внуками до такой степени, что смерть одного из них надолго выбила его из колеи. Локи есть та частичка Арктура, которая выражает стремление к сохранению. Он мой антипод.
— И вы оба пытались избавиться от меня.
— Это доказывает, что то общее, которое объединяет нас, — я имею в виду Арктура, — прекрасно понимает, какую опасность ты представляешь.
— А почему ты позабыл о своей вражде сейчас?
Огненный великан улыбнулся губами Арктура:
— Ты не представляешь опасности. От тебя уже ничто не зависит. Ты не в состоянии предотвратить Рагнарек. Это может сделать другой, тот, что стоит за тобой, но не ты. Поэтому женщина с рысью больше не вызывает в моем сердце вражды. Кроме того, Арктур приказал мне не трогать тебя.
— Так ты знаешь, кто он?
— Конечно. Как не знать того, чьей частью являешься?!
— И кто же он?
Шева не рассчитывала услышать ответ и ошиблась.
— Человек, — ответил Сурт.
— И все?
Огненный великан усмехнулся:
— А разве этого мало? Разве мало — быть человеком?
— Немало. Но людей много. Как найти среди них Арктура?
Улыбка Сурта стала еще более щедрой.
— Ты права. Людей много, но вот человека среди них можно повстречать не часто. Возьми факел и ищи человека.
— Это аллегория? — спросила Шева, провожая глазами последний полк, с ликующим ревом уходящий через объятые сиянием холмы.
— Зачем? Это совет. Лишь огню под силу отсечь истину ото лжи.
— Я подумаю над этим.
— Подумай, — согласился Сурт. — А сейчас нам пора отправляться в путь.
Великан подал Шеве огненную руку, большую и крепкую, как у Арктура. Девушка оперлась на нее и поднялась. Двое слуг подвели сияющих коней. Третий подал огненному великану небольшого петушка, чьи перья отливали расплавленным золотом. Петушок звался Гуллинкамби, и ему назначено было возвестить наступление Рагнарека. Сурт посадил петушка на плечо и вскочил на коня, Шева с той же легкостью вспрыгнула на другого. Они разом тронули поводья и помчались вперед, вслед за уходящими за горизонт полками — туда, где вот-вот должно было взойти заходящее солнце…
Взошедшее солнце было раскаленно-белым. И вообще, мир, созданный Арктуром, утратил ту причудливость цветов, что поразила воображение Шевы. Создавалось впечатление, что причудливая фантазия уступала суровой реальности, в которой не было места оранжевым зайцам, розовым деревьям и зеленому солнцу.
Поле Вигрид, соединяющее грани миров, заполнялось войсками. Еще с вечера сюда подошли дружины двухсот конунгов. За ними появилась армия цвергов, вооруженная, помимо мечей и топоров, метательными орудиями и стрелометами. С Востока пришли великаны под предводительством скалоподобного Вафтруднира. У каждого из них на поясе был меч, а на плече — дубина. По Радужному мосту сошли из Асгарда светлые асы, числом пятнадцать. Под началом каждого было по пятьдесят полков эйнхериев[11]. Войско асов заняло центр поля, по флангам его встали дружины людей и отряды етунов, в промежутках между которыми разместились хитрые машины цвергов.
А затем пришел черед воинства Хель. Колонны плененных Смертью существ, среди которых были и люди, и великаны, и цверги, и даже боги, шли всю ночь — от заката до рассвета, ибо ночь — время мертвых. Они текли нескончаемыми потоками, словно черная слизь, исторгнутая недрами земли. Пять, десять, сто ручейков, сливающихся в бескрайнюю реку. И где-то посреди этой реки неторопливо шествовали чудовищные змей и пес, чей облик был способен ужаснуть даже бестрепетных сердцем богов.
До самого утра текли мертвые ручейки, сливаясь в бескрайнее море. С первыми лучами солнца оно разлилось против войска богов и существ, проживающих в месте, которое склонные к обобщению люди именуют землей. Мертвые встали против живых. Живые готовились дать бой мертвым. От ствола гигантского Ясеня подходило огненное воинство Сурта, еще не решившего, на чьей стороне он будет сражаться.
— Это не столь уж и важно, — говорил Сурт ехавшей подле него Шеве. Голос огненного великана звучал глухо из-за надвинутого на лицо забрала. — Какая разница — на чьей стороне сражаться! Главное — доказать, что сущее способно к очищению и восприятию нового, что изменение возможно даже там, где все кажется неизменным.
— Ты придумал это сам? — полюбопытствовала Шева.
Они стояли на вершине холма, у подножия которого колебались смутные очертания изготовившихся к битве армий.
— Нет. Так пожелал он, сотворивший миры.
— Что ж, я должна найти его. Нам есть о чем поговорить.
— Ты полагаешь, тебе удастся?
Шева пожала плечами. Она не полагала, она надеялась.
— Почему бы нет. По крайней мере, я знаю, на чьей стороне он сражается.
— Число воинов, ставших под знамена асов, исчисляется многими тысячами.
— Я исключу из этого числа великанов, карликов, дружинников Одина. Останется совсем немного.
Сурт глухо рассмеялся:
— Ты неисправимо оптимистична!
— Да, это мой недостаток, — согласилась Охотница.
Сурт ничего не ответил. Возникла пауза. Охотница и ее спутник молча разглядывали застывшие в тревожном ожидании стройные ряды полков.
— Я могу дать тебе охрану, — наконец вымолвил огненный великан.
— Не надо. Я в состоянии позаботиться о себе.
— Как знаешь. В таком случае — прощай.
— Да, прощай! — решительно произнесла Шева.
Отсалютовав Сурту поднятой вверх ладонью, она направила коня вниз — туда, где серебристо блестела чешуя доспехов эйнхериев и серели свинцовые брони ратников Хель. Развевающийся за спиной Охотницы черный, с алой каймой плащ делал ее похожей на зловещую птицу. Она привлекла всеобщее внимание. Многие тысячи глаз внимательно следили за скачущей по холму всадницей, гадая, в какую из сторон она повернет. И многим казалось, что от ее выбора будет зависеть исход битвы. Но лишь трое знали, что это не так, что битву решит сияющий великан, именующий себя коротким, резким, словно щелчок выстрела, именем Сурт. Лишь трое: Шева, Арктур и сам Сурт, при условии, конечно, что он не был Арктуром.
Шева повернула к искрящимся серебром шеренгам, и по их рядам прокатился вздох облечения. Воины приветствовали неведомую всадницу, ликуя, будто она предрекла им победу.
— Шева!
Охотница услышала свое имя и, быстро поведя глазами, отыскала лицо Пауля. Резкий рывок поводьев — и конь Шевы танцевал подле юноши.
— Наконец-то! Я искала тебя!
— Наконец-то! — со значением согласился Пауль.
Девушка спрыгнула на землю.
— Мы должны срочно найти Арктура. Иначе… — Шева задумалась.
— Что — иначе?
— Не знаю. Но знаю, что должны найти. Иначе будет поздно! Ты поможешь мне?
— Всем, чем смогу. А пока — держи!
Пауль сунул руку в услужливо подставленный стоявшим рядом Текком холщовый мешок и извлек оттуда отчаянно извивающегося кота.
— Баст! — охнула Шева.
— Он, — подтвердил Пауль. — Я выкупил его у псов. Они поймали твоего кота в лесу и понятия не имели, что делать с этим диковинным зверем. Ты рада?
— Конечно. — Шева ласково гладила своего любимца по выгнутой колесом спине. Баст залился сладостным урчанием.
— Только куда мне его девать сейчас, когда вот-вот начнется битва?
— В мешок. А мешок привяжи к спине.
— Я помогу тебе! — предложил Текк.
— Спасибо. — Несмотря на все заверения Пауля, Шева не очень-то доверяла карлику, с первых же мгновений не понравившемуся ей вкрадчивыми манерами.
Текк подставил мешок, и Шева сунула туда кота. Ошеломленный подобным коварством Баст яростно мяукал, пытаясь достать своих обидчиков когтистыми лапами. Шеве было жаль своего любимца, но оставлять его на свободе было нельзя — он быстро нашел бы свою смерть от стали или беспощадных ног воинов.
— Готово! — Шева ловко закинула мешок за спину, закрепив его лямку таким образом, чтобы та не мешала орудовать мечом, который ей дал огненный Сурт.
— И это тоже тебе. — Пауль протянул Шеве некий предмет, завернутый в тряпицу, которая не скрывала характерных очертаний. Это был излучатель, нелишнее подспорье к мечу.
— Спасибо. — Шева сунула излучатель за пояс. — Теперь пойдем!
— Но куда?
— Где Харальд?
Пауль ткнул пальцем в ту сторону, где среди множества стягов реяло личное знамя Харальда, прозванного Суровым.
— Так это все-таки он?
— Не знаю. Но если и нет, то Арктур должен быть где-то рядом. Я чувствую его! Поспешим!
Но поспешить-то как раз не удалось. Убедившись, что его спутница благополучно достигла своей цели, огненный великан подал сигнал к бою. Запел петушок Гуллинкамби, огласив поле Вигрид звонким «ку-ка-ре-ку!».
Молчание, тяжелой тучей повисшее меж холмами, было сломлено. Глухо звякнула сталь, и землю потряс первый шаг, помноженный на мириад ног. Ратники Хель шагнули вперед, покрывая серой полосой зеленую ткань равнины. За первым ударом последовали второй, третий, четвертый. Серые фаланги с неумолимостью упавших на бумагу клякс пожирали пространство, разделяющее враждующие армии. Шева дернула Пауля за руку:
— Быстрее! Пойдем к Харальду!
Тот покачал головой:
— Я не могу. Мое место здесь.
— Что значит — здесь?
— Это мой полк, я должен сражаться здесь.
— Ты с ума сошел? Ни тебя, ни меня вообще не должно быть на этом поле! И самого поля не должно быть! И этого мира! Все это лишь прихоть Арктура! Неужели ты намерен плясать под его дудку?
— Я как все. Это мой мир, и я намерен разделить его судьбу.
— Дурак! — в отчаянии крикнула Шева.
В этот миг цверги, стоявшие справа, зашевелились.
— Осторожно! — завопил один из них.
В мерный рокот шагов врезались сухие резкие звуки. Десятки гигантских стрел и камней обрушились на фаланги мертвецов, даруя смерть по второму разу. Над самой головой Охотницы оглушительно свистнуло, огромная стрела черным вороном взвилась в небо и обрушилась на первые ряды врагов, образовав брешь, которая тут же заполнилась новыми воинами. Шева бросила взгляд на Пауля, надеясь, что тот передумал, но лицо юноши выражало непреклонность. Тогда Шева оставила его и бросилась туда, где должен был стоять Харальд.
Она бежала вдоль кажущегося бесконечным строя, где людей сменяли карлики и великаны, с которыми соседствовали облаченные в серебряные доспехи эйнхерии. Она бежала, подбадриваемая криками, ибо воины считали ее вестницей победы. Она бежала, подстегиваемая грохотом гигантских стрел и камней и мерными звуками поступи приближающейся фаланги воинов Хель. Она бежала, выкрикивая имя Харальда.
— Я здесь! — Сильные руки подхватили Шеву и втащили за стену щитов. И вовремя, потому что из-за спин мертвецов вылетела туча стрел и с хищным стуком обрушилась на ряды живых.
Харальд прикрыл Шеву собственным телом. Две стрелы ударили его в плечо и в бок, оставив вмятины на пластинах доспеха.
— Я искала тебя! — выдохнула Охотница.
— Вижу. — Рука Харальда нечаянно прижала мешок с котом. Баст взвыл дурным голосом, протестуя против столь бесцеремонного обращения. Харальд отдернул руку. — Что это?
— Кот! — засмеялась Шева. На душе у Охотницы было так легко, словно с нее свалился тяжелый камень.
— Я не подбрасывал тебе кота!
— Знаю. Ведь ты — не Арктур.
Шева заглянула в голубые глаза Харальда, словно желая найти там подтверждение. Харальд отвел взор:
— Не знаю.
— Что значит — не знаю?
— Не знаю, и все! Да и какое это имеет сейчас значение! Держись!!!
Фаланги мертвецов достигли своей цели и обрушились на врагов. Все потонуло в грохоте, рожденном соприкосновением металла. Мечи с лязгом сталкивались друг с другом, копья вонзались в навершия щитов, змеиные языки стрел искали бреши в броне. На землю пали сотни убитых, закричали раненые. Ряды живых подались назад, но сдержали удар. Могучие эйнхерии с безумным смехом лезли прямо на копья врагов — смерть не страшила их, ибо она даровала возвращение в Валгаллу. Етуны, со свистом раскручивая над собой дубины, бросали их вниз, скашивая сразу по десятку мертвецов. Рядом сражались цверги, полагавшиеся не столь на силу, сколь на ловкость. Они фехтовали с изощренностью завзятых рубак и использовали свой малый рост, поражая противника под щитом. Но яростнее всех бились люди, мечтавшие о славе и о ждущей их Валгалле. Впереди неистовствовали берсеркеры с пеной на окровавленных губах. Не отставали от них и прочие воины, чуть более осторожные, но не менее отважные. Серые тела мертвецов устлали изрытую тысячами ног землю, но натиск их не ослабевал. Их было неисчислимо много, и им было совершенно нечего терять, ибо ни к чему бояться смерти тому, кто уже мертв. Ударные отряды ратников Хель то там, то здесь вклинились в утратившие стройность ряды живых. Чудовищные змей и пес пробили гигантские бреши, разрывая строй обороняющихся на три неравные части.
Но все это мог оценить лишь Сурт, с наслаждением создателя взиравший на ужасающее полотно битвы. Сражавшимся, в их числе и Шеве, очутившейся в самой гуще схватки, было не до этого. Держа в одной руке щит одного из павших воинов, а в другой — меч Сурта, Охотница сражалась в одном ряду с Харальдом. Она отбивала выпады врагов, наносила ответные удары, не забывая при том об осторожности. Было бы глупо сложить голову в битве, разыгранной буйным воображением Арктура. Более чем глупо!
Но судьба берегла Шеву. Пару раз Охотница лишь чудом ускользнула от ударов копья. Затем случилось что-то странное со стрелой — пущенная прямо в упор отвратительным мертвецом, стрела эта неожиданно отказалась поразить цель, причудливым нырком обогнув Охотницу и пронзив стоящего за ней эйнхерия. Судьба определенно берегла Шеву, Или же кто-то другой принял на себя бремя судьбы.
Шум битвы перекрыл оглушительный вопль. Это змей и пес, словно соревнуясь друг с другом в мощи и свирепости, разорвали фаланги живых. Мертвецы хлынули в бреши, заходя за спину отчаянно сопротивляющимся врагам. Пали тысячи людей, богов, великанов и карликов, а также тех, кто некогда были людьми, богами, карликами и великанами, а сейчас лежали, пятная поле Вигрид серыми язвами доспехов. Те, что способны были еще держать оружие в руках, перемешались между собой, сплетясь в единый клубок, исторгающий острую сталь, крики и кровь. Над Шевой вдруг выросла гигантская голова змея, прозывавшегося Ермунгандом. Узнав Охотницу, змей с плотоядным шипением устремился к ней. С клыков его стекала ядовитая пена. Охотница рванула излучатель, но тот запутался в складках одежды и не желал появляться на свет. Вдобавок Охотница запнулась о труп и упала, лишившись возможности бежать, как делали прочие, оказавшиеся на пути змея.
«Не самая приятная смерть!» — только и подумала Шева, невольно зажмуриваясь…
В звон стали врезался яростный вопль змея. Шева открыла глаза. Харальд, чей плащ был совершенно изорван, а доспехи покрыты кровью и желтой змеиной слизью, яростно полосовал древоподобное тело Ермунганда мечом. Шева в оцепенении следила за тем, как воин раз и два увертывался от бросков уродливой головы. Но третий выпад оказался точен. Хотя змей и лишился глаза, выколотого мечом Харальда, зубастая пасть ухватила дерзкого и с ужасающей легкостью разорвала его надвое. Шева закричала. В тот же миг откуда-то сбоку возник Локи, метким ударом клинка расплескавший второй глаз чудовища. Гигантское тело забилось в агонии, выкашивая целые полки мертвецов и живых. Локи схватил Шеву за руку и потащил ее прочь — туда, где гордо реял черный стяг Одина.
— Спасибо! — выдавила девушка, когда они оказались в относительной безопасности.
— Не за что, женщина с рысью! — блестя белозубой улыбкой, ответил красавчик. — Что ты ищешь здесь, на этом поле?
— Человека!
— Какого? Их тут много, выбирай любого! — захохотал Локи, ловким ударом расчленяя на две половинки преградившего им путь воина в серых доспехах.
— Того, кто способен сотворить все это!
— А, его! Он здесь, он где-то рядом! — Локи повел глазами, словно желая найти Арктура. — Рядом… Я думал, ты уже нашла его!
— Нашла! Но не знаю, он ли это был!
— Был? «Был» о нем не скажешь! К нему подходит лишь «есть». Потому что он всегда есть и всегда будет. А вот и он!
— Где?
Локи указующе протянул вперед руку с мечом. В этот миг пред ним неведомо откуда выросла Смерть, держащая в руке громадный пятифутовый меч, изогнутый тонким полумесяцем. Сталь тонко свистнула, и рука Локи, отделившись от плеча, упала на землю. Красавчик вскрикнул, лицо его залила мертвенная белизна. Он попытался что-то сказать, но новый удар снес ему голову.
Отпрыгнув в сторону, Шева наконец-то сумела извлечь излучатель. Смерть с улыбкой опустила меч, всем своим видом выражая, что не намерена враждовать с Шевой.
— Приветствую тебя, женщина с рысью! Ты нашла время посетить наш славный пир?
Шева зло оскалила острые зубки:
— Ты помешала мне, Смерть! Помешала найти Человека.
— Да, я не хочу этого! Что будет со Смертью, когда на землю сойдет Человек? Прочь отсюда, женщина с рысью! Тебе не место там, где назначено разыграть последнюю партию в золотые тавлеи!
— Вот как? — Шева подбросила на ладони излучатель. — Почему нам не сыграть с тобой?
Смерть промолчала.
— Нет? Тогда назови мне имя Человека.
— Имя? У него нет имени. У него есть лишь сила! Он тот, кто может убить саму Смерть!
Сказав это, Смерть со смехом пошла на Шеву. Рука Хель стремительно вращала огромный меч. Охотница вскинула излучатель. Импульс прошил Хель насквозь, вонзившись точно под левую грудь — туда, где бьется сердце. Но Смерть не упала и даже не пошатнулась. Ведь у Смерти нет сердца. Издавая смех, раскалывающий мир, Смерть занесла свой меч над головой Охотницы. Но не опустила его, так как в тощую, прикрытую серой тканью грудь вонзился меч. Он вошел точно в то место, которое отметил выстрел Шевы. И Смерть обрела смерть от руки того, кого Шева уже не надеялась увидеть.
— Пауль!
Это был он, Пауль. И он убил саму Смерть. Но значило ли это… Шева не успела подумать над этим, потому что вновь запел петушок Гуллинкамби и с холма устремились вниз воины Сурта, несшие очищение всем — и живым, и мертвым. А впереди шагал сам огненный великан, и в руке его было копье. То самое копье… Пауль схватил Шеву за руку и потащил ее за собой.
— Ты куда?
— Пора сматываться отсюда! Все кончено. Текк погиб! Все погибли! А тех, кто еще держит оружие, прикончат эти сияющие парни!
— Но ты, кажется, говорил, что будешь сражаться в этой битве! — сама не зная для чего, пробормотала Шева.
— Это не та битва! Свою битву мы уже выиграли.
Катящийся сверху огонь заливал поле, поглощая груды бездыханных тел и тех, кто еще пытался сражаться. Огонь стремительно бегал по дуге, захватывая окрестные холмы и отрезая все пути к бегству. Вскоре дуга превратилась в кольцо, в котором метались ошеломленные происходящим воины.
— Конец! Мы попались!
Пауль устало сел прямо на мертвеца, пришпиленного к земле черным копьем. Рядом так же обреченно сидел воин Хель.
Огненная волна, изломанная острыми углами копий, мечей, топоров и булав, подкатывалась все ближе, грозя вот-вот захлестнуть. Шева попыталась срезать ее из излучателя, но огонь лишь пожрал огонь, взметнувшись до самых небес. Тогда Шева бросила бесполезный излучатель и уселась рядом с Паулем. И в тот миг, когда ощетинившийся сталью гребень огненной волны взмыл над ними, в события вмешался новый игрок, все это время остававшийся в тени.
Он появился эффектно, выбравшись из ослепительного облака. Упав на колени, он очистил желудок, после чего стремительно поднялся. Следом появились новые облака, из которых стали выскакивать угловатые механизмы, в которых знающий глаз без труда признал бы скиммеры и бронеходы — приземистые, похожие на черепах машины, способные выдержать даже импульс аннигилятора. Директор Управления решил, что настал его черед вступить в игру.
Яркие вспышки излучателей сначала поколебали огненное воинство, затем заставили его попятиться. Скиммеры и бронеходы рассыпались цепью. Часть их принялась уничтожать огненные полки, но большинство устремилось к тому месту, где стоял испускающий ослепительный свет всадник.
Того ничуть не обескуражило появление новых врагов. Он поднял копье и повел им, словно косец косой. Штук пять скиммеров и бронеходов, оказавшихся в радиусе действия силы копья, рассыпались колючими брызгами. Всадник повел копьем вновь, поразив еще несколько боевых машин. Те обрушили на него шквальный огонь, но огненный Сурт сотворил перед собой защитное поле, нейтрализующее силу импульсов.
Изгой давал бой враждебной ему Системе. И неясно было, кто одержит верх в этом споре, ибо мощь, заключенная в копье, многократно превосходила возможности механизмов, переброшенных из Матрицы. Директору Управления потребовалось немного времени, чтобы осознать всю зыбкость сложившегося положения. Покуда инициатива была на его стороне, но чудесное копье с каждым мгновением выводило из строя все больше машин, а огненные рати, опомнившись, готовились перейти в контратаку. И Сурт решительно сломал ход операции. Повернувшись к стоящим позади него Шеве и Паулю, он коротко бросил:
— Убирайтесь! Я уничтожаю Отражение!
— Но… — начала было Шева.
— Никаких «но»! Быстрее! Я не могу рисковать!
Скиммеры и бронеходы продолжали атаку, когда Сурт извлек из-под плаща небольшой контейнер и, коснувшись нескольких кнопок, бросил его на землю. Шева знала, что это такое. То была мелтановая бомба, производившая ограниченное смещение времени и пространства. На месте взрыва такой бомбы возникало ничто, которое некоторые чудаки предпочитали романтично именовать черной дырой. Но право, в этом «ничто» не было ничего черного, и оно не было дырой. Это было просто ничто, какому не дать определения.
— Десять секунд! — крикнул Шеве Сурт, после чего исчез в ослепительном облаке.
Медлить дальше было безумием.
— Быстрее!
Схватив Пауля за руку, Шева коснулась пальцами клавиши телепортатора. Она не задала координат, для этого не было времени. Охотница и ее спутник просто прыгнули в неизвестность, сделав это ровно за секунду до того, как Отражение 1404/1/1 обратилось в черную дыру, занесенную в каталоги под скучным номером 85034. Пять цифр пришли на смену мириадам судеб.
Всего пять цифр…
По узкой улочке Лхасы шла молодая, ладно скроенная девушка. Черты ее лица и одежда европейского покроя свидетельствовали о том, что она родом не из этих мест, но уверенность, с которой она шагала сквозь переплетение угловатых уродливых построек, позволяла думать, что незнакомка провела в затерянном меж горных хребтов городке немалое время. В пользу последнего обстоятельства говорило и то, что девушка успела привыкнуть к извечному вниманию прохожих. Она пропускала мимо ушей окрики пытавшихся заигрывать с нею торговцев и не замечала нарочито безразличных взглядов, которыми скользили по ее стройной фигурке облаченные в ярко-желтые одеяния монахи.
Спустившись с холма, девушка миновала несколько лавочек с дешевым хламом, затем обшарпанную гостиницу с громким названием «Золотой лев» и вошла в небольшой, с беленым фасадом домик. Вопреки ее ожиданиям, в домике никого не оказалось. Тогда девушка заварила чай и уселась возле окна. Она неторопливо отхлебывала крепкий, кирпичного цвета напиток, откусывая сладкие крошки от большого желтоватого куска сахара. Она успела выпить одну чашку и налила вторую, когда наконец появился тот, кого она ждала. Девушка пристально посмотрела на вошедшего, лицо ее выражало негодование.
— Пауль, где ты был? Я волновалась!
Пауль, а это был именно он, юноша из Отражения 511/1/2, уселся по другую сторону стола. Он взял чашку, протянутую Шевой, и принялся прихлебывать обжигающий напиток. Левая рука его нервно поигрывала осколком сахара, отлетевшим от большого куска.
— Я спрашиваю, где тебя носило? — настойчиво повторила девушка.
На этот раз Пауль соизволил ответить:
— Ходил к гостинице.
— Зачем? Ведь я запретила тебе!
Юноша усмехнулся:
— Ты думаешь, это неинтересно — посмотреть на самого себя?
— Это не ты!
— Лучше сказать, не совсем я. Но все же это я. Тот, каким был года три или четыре назад. Странное ощущение…
— Я думала, ты уже привык.
— Я тоже так думал. Выходит, нет.
В дверях, ведущих в соседнюю комнатушку, появился серый кот. Громадный и важный, он выгнул дугой спину, после чего сладко зевнул, выставив на обозрение клыки и розовый язык. Затем кот лениво приблизился к столу и неожиданно сильным прыжком взлетел на него. Влажный нос ткнулся в оставленный Паулем кусочек сахару. Посчитав его несъедобным, кот недовольно фыркнул.
— Брысь, Баст!
Шева легонько толкнула кота в бок, но тот и ухом не повел в ответ на вежливое приглашение убраться. Тогда Охотница просто спихнула его на пол. Кот не выказал обиды. Он потерся о ногу хозяйки, затем о другую, после чего со сладостным урчанием прикусил ей лодыжку. Взвизгнув от неожиданности, Шева стукнула кота свободной ногой. Тот отлетел в сторону и улегся. Желтые глаза немигающе уставились на Охотницу.
— Отправь его домой, — посоветовал Пауль, с улыбкой наблюдавший за сценой.
— Нет. Он должен вернуться вместе со мной. А то еще сбежит. Достаточно с него приключений в розовом лесу и на поле Вигрид.
Шева задумалась. Уже целых три дня прошло с тех пор, как Сурт положил конец великой битве в Отражении 1404/1/1, уничтожив сотни тысяч самых различных существ, а заодно и их создателя, беглого преступника Арктура. Шева с Паулем и котом покинули Отражение за миг до того, как оно обратилось в ничто. Во время перемещения Охотница не успела задать координаты, и телепортатор, либо по воле случая, либо по каким-то другим соображениям, перенес их в Отражение 511/1/3 или аналогичное ему, где и Шеве, и Паулю уже приходилось бывать. Обеспечив спасительное бегство, перемещающее устройство вышло из строя, чем обрекло путешественников на заточение в горах Тибета. К счастью, у Шевы нашлась золотая булавка, достаточно массивная, чтобы дать изгнанникам поневоле кров и нехитрую еду. Пауль продал булавку в одной из лавчонок, после чего снял заброшенный домик. Теперь оставалось лишь ждать появления Сурта или его посланца, которые помогли бы Охотнице вернуться в Матрицу, а ее спутнику — переместиться в Отражение по его выбору. Но Управление ничем не давало о себе знать вот уже третий день, что не могло не беспокоить. Кроме того, бездействие порождало скуку, а та, в свою очередь, грозила разоблачением, так как Пауль, несмотря на все запреты Шевы, время от времени ходил поглазеть на своего двойника, готовящегося к роковому путешествию в монастырь Чэньдо. Шева ругала его, но в то же время не могла не понять чувств, испытываемых юношей. Не так-то просто жить рядом с самим собой, к тому же зная, что должно произойти через день-два.
Кроме того, его отлучки устраивали ее куда больше, чем тоскующие взгляды, которыми одаривал Шеву Пауль долгими вечерами. Он любил ее, а она не знала, что ответить на эту любовь. Она не знала, любит ли она, она не видела смысла в этой любви, срок которой был ограничен ничтожным временным отрезком, отведенным на выполнение задания. И срок подходил к концу. Банальная ситуация: она понимала и знала все, кроме одного-единственного — что делать.
— Что будем делать?
Шева вздрогнула. Вопрос Пауля застал ее врасплох. Охотница посмотрела на юношу, потом перевела взгляд на немигающе уставившегося на нее кота.
— Ждать. Что нам остается? Только ждать.
Им и впрямь ничего другого не оставалось. Ждать пришлось еще три дня. За это время отряд полковника Шольца отправился к монастырю Чэньдо, а Шева начала всерьез подумывать о том, не оказало ли уничтожение Отражения 1404/1/1 пагубного воздействия на Матрицу. Эта мысль беспокоила и раздражала ее, раздражала почти так же сильно, как и разговоры Пауля, время от времени начинавшего твердить о любви.
Гость заявился без уведомления о своем прибытии. В углу комнаты, где благодушествовал кот, вдруг вспыхнуло яркое сияние, заставившее Баста с воплем взвиться в воздух. Прибывший основательно прочистил желудок, после чего явил обитателям домика свое лицо. Это был Винкст, начальник Седьмого отдела, или, иначе, Службы контроля за Отражениями. Как ни пыталась Шева казаться равнодушной, ее лицо выразило удивление. В ответ Винкст ухмыльнулся, тут же ладонью убрав улыбку заодно со следами рвоты. Для Винкста не было секретом, что Шева недолюбливает его.
— Привет, Шева!
— Здравствуй, Винкст.
Начальник Седьмого отдела покосился на Пауля и вновь улыбнулся, на этот раз двусмысленно.
— Как поживаешь?
— Почему ты, а не Сурт? — вместо ответа спросила Шева.
— А почему бы и не я?
— Где Сурт? — требовательно повторила Шева.
— Остался дома. У него возникли неприятности.
— Искажение Матрицы?
— И это тоже. Но главное не в этом. Секретарь Бермлер выразил недовольство работой Управления. Не исключено, что грядут перемены в руководстве.
— Ты?! — выдохнула Шева.
— А почему бы и нет? Разве я не достоин быть директором Управления? Или, быть может, моя кандидатура не устраивает тебя?
— Угадал! — бросила Шева, более не пытаясь скрыть неприязнь к начальнику Седьмого отдела.
— Что ж, придется привыкать.
— Но пока ты не директор?
— Нет. У Сурта есть еще один день, чтобы исправить положение. — Винкст поискал глазами стул и, не обнаружив его, уселся на краешек стола. — Но не думаю, что за этот срок он сумеет изловить Арктура.
Глаза Шевы округлились.
— Как? Разве он еще жив?
— Никто не знает этого, но никто не доказал и обратного. Метаморфозы в Матрице после того, как наш дорогой директор сгоряча вычеркнул из временной цепи Отражение 1404/1/1, оказались столь чудовищными, что Совет принял решение готовиться к худшему. Одним словом, эти умники решили подстраховаться, и потому велено считать, что Арктур жив и что Системе по-прежнему угрожает опасность. Операция продолжается. Сурт покуда еще руководит ею, но, полагаю, это продлится недолго. По крайней мере, доктор Бермлер уже издал приказ о передаче мне части полномочий. В частности, я назначен ответственным за непосредственный контроль за ходом операции.
— А Сурт?
— У него хватает забот. Его опрометчивое решение привело к тому, что исчезли сразу восемь обитаемых планет и появились шесть новых. Та же участь постигла два десятка колоний. Изменилось прошлое и настоящее примерно трети обитателей Системы. На Аргамбре, Луксоре и Сиреневой произошла смена режимов, к власти пришли люди, враждебно относящиеся к Учению. Отмечены массовые беспорядки на Толимисе и Баграсе. Жители Тменда объявили свою планету независимой, а своим вождем объявили Керла Вельхоума.
— Но он мертв!
— Да, он был благополучно мертв до тех самых пор, пока Сурт не уничтожил Отражение. Я могу перечислять еще долго, но не сумею рассказать обо всем, так как события разрастаются подобно снежному кому.
Шева резко встала:
— Ты должен срочно вернуть меня в Матрицу!
Винкст отрицательно, покачал головой:
— Я так не думаю.
— Что это значит?
— Ты должна завершить миссию.
Шева натянуто засмеялась:
— И как ты себе это представляешь? Насколько я поняла, у вас нет информации не только о том, где может находиться Арктур, но даже о том, жив ли он или нет. Я должна гоняться за призраками?
— Нет. Задача упрощается. Теперь твоей целью будет копье. Пока никто не видел тела Арктура, он считается живым, а это означает, что угроза для Матрицы сохраняется. Мы должны обезопасить себя от новой попытки перекроить сущее. А для этого нам нужно копье. Но ты должна не просто украсть его, а стянуть именно в тот миг, когда оно пронзит грудь человека, прозванного Иисусом Христом. Лишь при таком исходе мы будем уверены, что сила копья не окажется в руках злоумышленников.
— Совсем пустяковое дельце! — отозвалась Шева. — А вы не подумали о том, что я слишком задержалась в Отражениях? Найдите кого-нибудь другого.
Начальник Седьмого отдела скорчил неопределенную гримасу:
— Подобный вопрос поднимался, но после обсуждения мы сочли это нецелесообразным.
— Кто это мы?
— Я и Сурт.
Охотница язвительно улыбнулась:
— Подумать только — он и Сурт!
— Ну, если тебе так угодно, Сурт и я, — не стал спорить Винкст. — Мы решили, что никто не справится с заданием лучше тебя.
— Спасибо за доверие. Насколько я понимаю, это ты настоял?
Винкст покачал головой:
— Нет, я настаивал на том, чтобы отозвать тебя, как провалившую задание. Но Сурт хочет дать тебе шанс исправиться.
— Я провалила задание? — Шева едва не захлебнулась от возмущения. — Да я… Я сделала все, что могла. Я несколько раз едва не лишилась головы.
— Это не критерий успешной работы!
Тут счел нужным вмешаться Пауль:
— Она действительно здорово рисковала.
Начальник Седьмого отдела смерил юношу оценивающим взглядом:
— Насколько я понимаю, это и есть твой спутник?
— Да, — ответила Шева.
— Скажи ему, чтобы не вмешивался в наш разговор.
— Скажи сам!
— Хорошо… — Винкст криво улыбнулся Паулю: — Юноша, будьте так любезны, не лезьте в дела, которые вас не касаются.
— Да ради Бога!
Пауль демонстративно отвернулся от гостя и сосредоточил внимание на коте, который очень вовремя прыгнул к нему на колени. Винкст нервно хрустнул пальцами.
— Так ты готова выполнить задание или мне сообщить в Управление о твоем отказе? Я думаю, тебя поймут. Конечно, ты устала…
— Только не говори, что я устала лишь потому, что я женщина! — перебила Винкста Охотница. — Я действительно устала, но это не значит, что я не готова к заданию. Вот только почему вы продержали меня здесь целых семь дней?
— Вопрос не ко мне. Но могу предположить, что у Сурта возникло так много срочных дел, что он позабыл о тебе. Но, как сама видишь, ненадолго.
— Вижу! — буркнула Шева. — Что я должна сделать?
— На этот раз задание действительно проще. Тебе надлежит отправиться в Отражение 2417/1/1, где ты должна изъять копье. А точнее, ты будешь исходить из трех вариантов развития событий. — Винкст продемонстрировал указательный палец. — Вариант первый. Арктур мертв. В таком случае ты просто обеспечишь нормальное развитие событий, а именно казнь человека по имени Иисус и присутствие при этом воина по имени Лонгин. Когда Иисус умрет, ты должна удостовериться в его смерти и покинуть Отражение. Вариант второй. — Начальник Седьмого отдела показал уже два пальца. — Есть подозрения, что Арктур жив. В таком случае ты также дождешься смерти вышеназванного человека, после чего завладеешь копьем. И наконец, если возникнет реальная опасность того, что нам не удастся упредить Арктура, необходимо предотвратить само распятие. Пусть Иисус либо спасется, либо умрет, но другим способом. В таком случае копье не обретет той силы, которая нужна нашему общему другу.
— Ты имеешь в виду Арктура?
— Его. Получив копье, ты немедленно возвращаешься в Матрицу, и Управление признает твое задание успешно исполненным.
Шева кивнула, с трудом подавляя тяжелый вздох.
— Сколько у меня времени?
— Сколько угодно. Никто не торопит тебя, но ты должна поспешить, если хочешь и впредь иметь дело не со мной, а с Суртом.
— Какой порядочный! — не выдержав, съязвила Охотница.
— Это один из моих недостатков, — в тон ей ответил Винкст. — Аналитическая служба составила подробные инструкции. У меня для тебя новый телепортатор, излучатель и все, что может пригодиться в командировке.
— Мне нужен еще один излучатель.
— Для него? — Винкст небрежно кивнул в сторону Пауля.
— Да. Он пойдет со мной.
К удивлению Шевы, начальник Седьмого отдела не стал спорить:
— Хорошо. Значит, я могу считать, что ты берешься за выполнение задания?
— Мы беремся!
— Пусть «мы». Мне все равно. — Винкст улыбнулся. — Более того, от лица Управления я сделаю вам небольшой подарок. Я предполагал, что ты захочешь взять парня с собой, и прихватил вот эти симпатичные штучки. — Начальник Седьмого отдела выложил на стол две крохотные горошины. — Держи!
— Что это?
— Передающие устройства новейшей системы. Позволяют поддерживать связь между людьми, не настроенными на волевое поле друг друга. Это придумал Арктур.
Шева задумчиво скривила губы:
— Опять Арктур? Ну что ж, спасибо.
— Не за что. Еще я могу позаботиться о твоем коте.
— Ну уж нет! Это не такая уж большая обуза. Я сама позабочусь о нем.
— Как знаешь. Что мне сказать Сурту?
— Что я сделаю для него все, что в моих силах!
— Я так и думал. Что-нибудь еще?
— Еще передай, что я послала тебя к черту!
— С удовольствием! — продолжая натянуто улыбаться, протянул Винкст. — Твои вещи. — Он поставил на стол небольшой контейнер и поднялся. — Если понадоблюсь, свяжешься со мной.
— Обойдусь!
— Вольному воля.
Махнув Шеве рукой, Винкст растворился в сверкающем облаке, распространившем вокруг острый запах озона. Шева внимательно посмотрела на Пауля, тот кивнул.
— Ну что ж, пора и нам, — сказала Охотница.
Они обнялись и прыгнули в очередной виток неизвестности, именуемый Отражением. Они прыгнули в мир, насыщенный запахом цветущих лимонов…
В Иерусалиме цвели лимоны. Мощеный двор домика, используемого Управлением в качестве базы для своих агентов, был буквально устлан сброшенными с ветвей лепестками. Иногда порывы ветра начинали играть бестелесными предвестниками плодов, и тогда поднималась метель, неотличимая от настоящей на взгляд, но мягкая и ласковая на ощупь.
Шева и ее спутник расположились на скамеечке под одним из лимонных деревьев. Они плотно перекусили, благо наличие постоянной базы предполагало обширное меню, и теперь делились соображениями. Поглаживая босой ногой вытянувшегося у скамейки Баста, Шева неторопливо рассуждала:
— Итак, что мы имеем? Двух людей, одного из которых зовут Иисус, а другого — Лонгин. Что мы знаем о них? Что знаешь ты?
— Лишь то, что можно почерпнуть из Библии, Ренана и Штрауса. — Пауль, деликатно отвернувшись, поковырял в зубах тонкой щепочкой. — Не так уж много. О Лонгине вообще ничего, кроме того, что так, по уверению некоторых древних авторов, звали легионера, который вонзил копье в сердце Христа.
— Мне известно чуть больше. Ему около сорока лет, из них восемнадцать Лонгин посвятил службе. Он начинал в области, которую называли Фракией, затем был переведен сюда, где дослужился до младшего офицерского чина. Он ревностный служака, единственная слабость его — игра в кости и женщины. Он будет командовать солдатами, которые поведут Иисуса к месту казни. И это за его копьем охотится Арктур.
— А может, охотился? — предположил Пауль.
— Нет. — Взгляд Шевы обрел твердость. — Охотится!
Юноша посмотрел на Шеву и решил не спорить. Вместо этого он спросил:
— Неужели Лонгин нам так важен?
— В определенном смысле — да. Он — знаковая фигура, вторая по значимости после Иисуса. Он владелец копья, которое ведет нас по следу Арктура. Но куда больший интерес представляет Иисус. Кажется, в ваше время существовал его культ?
Существует, поправил Пауль. — Считается, что он Бог, сошедший на землю по воле своего Отца и своей смертью искупивший грехи людей.
— Выходит, он один из богов?
— Нет. Наша вера предполагает, что Бог един в трех сущностях Отец, Сын и Дух Святой.
Шева задумчиво усмехнулась:
— Мне это не понять.
— Мне тоже, — признался Пауль. — Я не силен в теологии. Ренан считал, что Иисус был человеком, осененным божественной благодатью. Церковь считает его Богом, принявшим телесную оболочку, дабы пострадать за грехи людей. Он родился в начале нашей эры. Когда ему исполнилось тридцать, Иисус начал проповедовать. Перед этим его занесло в пустыню, где его искушал Сатана. Затем он обратился к людям. Но проповедовал он не здесь, а севернее — в Галилее. Иисус свершил множество чудес — он оживлял мертвых, исцелял неизлечимо больных, ходил по воде, превращал камни в хлеб, а воду в вино. Когда ему исполнилось тридцать три года, он пришел в Иерусалим, где был схвачен фарисеями и предан мучительной казни. Попы уверяют, что после смерти Иисус вознесся на небо… — Пауль умолк.
— Но ты не веришь? — спросила Шева.
— Нет. Я верю в великое будущее Германии и в сверхчеловека. Глупо верить в Бога вообще, а тем более если он — бог евреев.
— Ты мыслишь как Раубен.
— Иногда и он бывает прав.
Шева решила не спорить. Нравственное состояние людей в эпоху Пауля было далеко от идеала. Баст, пробудившись ото сна, ласково вцепился клыками в палец хозяйки. Та, засмеявшись, освободила ногу.
— Я знаю несколько больше. Служба слежения долго наблюдала за этим человеком, и мы получили о нем вполне определенное представление. Он действительно сын женщины по имени Мария, но его отец вовсе не безобидный плотник, каким его рисуют легенды. Было дело, он плотничал, но большей частью занимался другим. Настоящее имя отца Иисуса — Иуда из Гамалы. Он бунтовщик и враг римлян. За несколько лет до этого времени, — Шева кивнула на высокую стену, отгораживавшую их от уличного шума, — Иуда поднял восстание. Опасаясь, что римляне начнут гонения на его родных, Иуда попросил назваться мужем Марии своего друга, некоего Иосифа, человека не способного к деторождению. Вскоре после этого он погиб, и Иосиф стал законным мужем Марии и воспитывал ее детей от Иуды. Семья Иосифа многочисленна.
Иуда оставил после себя девятерых детей. Иисус, вопреки преданию, не старший из братьев. Первенцем был Симон, прозываемый еще Петром. Следом родился Иаков, затем Иосиф. Иисус — четвертый сын.
— У меня самые смутные представления о семье Христа. Но если мне не изменяет память, Петр, Иаков и прочие приходились Иисусу двоюродными братьями?
— Легенда уверяет, что да. Но на деле все было не так. Аналитическая служба считает, что это было сделано с той целью, чтобы подчеркнуть исключительность, а также первородство Иисуса.
Охотница одарила своего собеседника взглядом, словно вопрошая: удовлетворен ли он подобным объяснением? Пауль кивнул:
— Понятно.
— О детстве Иисуса известно немногое. Но оно не представляет особого интереса. Кроме одного-единственного факта. Агенты, наблюдавшие за этим ребенком, подметили за ним странную способность. Он словно бы умел появляться сразу в нескольких местах. Объяснения этому феномену мы не нашли, но более ничего сверхъестественного обнаружено не было. Братья Иисуса, которые были старше его на пять, четыре и два года, пошли по стопам отца. Они примкнули к тем, кто называл себя зелотами, — к крайним радикалам, выступавшим как против власти Рима, так и против собственной знати. Иисус избрал другой путь. В восемнадцать лет он оставил дом и ушел на Восток. Там он вступил в секту ессеев, которые верили в скорый конец света и проповедовали крайний аскетизм и замкнутость.
Шева выпалила всю эту фразу без остановки и перевела дух. Пауль воспользовался паузой, чтобы похвалить ее:
— Ты немало знаешь. У вас дают отличное образование!
Хотя высокая оценка как ее способностей, так и достоинств Системы польстила Шеве, она честно призналась:
— Здесь нет моей заслуги. Я просто передаю тебе информацию, подготовленную Аналитической службой. А та располагает действительно огромными возможностями. Так что спасибо за похвалу, но я менее всего достойна ее.
— Не согласен.
Охотница улыбнулась:
— Тогда еще раз спасибо! Но вернемся к Иисусу и ессеям. Ессеи жили замкнутыми сообществами преимущественно вдоль берега Мертвого моря. Порой они начинали слишком громко роптать против властей, и тогда их нещадно преследовали. Здесь опять начинаются странности. Хотя Иисус около десяти лет провел в кумранской общине, но порой наши агенты замечали его и в других уголках Израиля. Нам точно известно, что у ессеев существовал строгий запрет на связь с внешним миром, распространявшийся на всех членов общины, за исключением тех немногих, кто добывал пропитание или волей-неволей шел на поклон к властям, чтобы просить за общину. Иисус был не из их числа, но тем не менее несколько раз его замечали в Галилее, на морском побережье и даже в Иерусалиме, городе, ненавидимом ессеями и запретном для них. Аналитическая служба не нашла этому объяснения, отнеся данные факты к разряду загадок. Далее… — Шева нагнулась и почесала за ухом пробудившегося кота. Тот ответил хозяйке жизнерадостным широким зевком. — В тридцать четыре года Иисус оставляет общину и начинает проповедь. К тому времени он — фанатично убежденный в своей избранности и чрезвычайно волевой человек. Он — ярко выраженный психопат из разряда тех, кому суждено быть вождями. Он может зажечь толпу и довести до исступления самого себя. Он не слишком тверд духом, но в нем пылает могучий огонь уверенности в собственной исключительности. Он считает себя посланцем Бога и готов пойти на все, чтобы доказать это. Он проповедует преимущественно в Галилее, где быстро приобретает многих сторонников. В это же время происходит его сближение с братьями, которые до того много лет и знать его не желали. Очевидно, сыновья Иуды из Гамалы посчитали, что Иисус может принести немалую пользу и возглавить восстание. Но Иисус не оправдывает надежд братьев. Он призывает к смирению и выступает против насилия. Он проповедует более двух лет, и к его словам прислушиваются сотни людей.
— Если верить Библии, за Христом шли многие тысячи!
— Обычное преувеличение, свойственное любой легенде. Но и сотни, поверь, немало, так как Израиль буквально кишит пророками, и мало кому из них удается собрать слушателей. Осталось семь-восемь дней до того, как Иисус придет в Иерусалим, где его схватят и казнят. Нам надлежит присутствовать при этом и помешать Арктуру завладеть той силой, которая возникнет в тот миг, когда умрет Иисус.
— Но как это сделать?
— Лучше всего — заранее опознать Арктура и нейтрализовать его еще до смерти Иисуса. Можно сделать это и во время казни. В крайнем случае мы должны завладеть копьем сами, дабы оно не попало к Арктуру. Чтобы контролировать события, мы должны держать в поле зрения сразу и Иисуса, и Лонгина, так как Арктур может подкрасться с любой стороны.
— Но как это сделать?
— А ты не догадываешься?
Пауль облизал губы:
— Кажется, я начинаю понимать, куда ты клонишь. Ты хочешь, чтобы мы разделились?
— Совершенно верно.
Юноша с сомнением покачал головой:
— Не думаю, что это хорошая мысль. Я совершенно не знаю местных обычаев. Я не представляю, как вести себя в этом мире. Пойми, он далек от меня настолько, что ты даже не можешь вообразить!
— Но ты же прекрасно действовал без меня и в стане Баязида, и там, где тебя звали Волком!
— Но это совсем другое дело! Мне приходилось бороться за свою жизнь. Кроме того, ты забываешь, что в обоих случаях я едва не лишился головы! Сейчас же ты предлагаешь мне взять на себя ответственность за дело, которое по плечу только специально подготовленному человеку. Шева, я не Охотник!
— Да, ты не прошел соответствующего обучения, но, поверь, ты можешь куда больше, чем большинство из тех, кто именует себя Охотниками. А потом, у нас просто нет иного выбора. Оставаясь вместе, мы не в состоянии держать под наблюдением сразу и Иисуса, и Лонгина.
— Обратись к начальству, пусть пришлют еще людей.
Шева посмотрела на Пауля почти с сожалением:
— Ты сам слышал, что сейчас делается в Управлении! Вряд ли нам следует рассчитывать на их помощь.
— Но это не моя проблема! Я просто не могу!
— Можешь! — жестко отрезала Шева. — Ты в последний раз поможешь мне, а я помогу тебе. Я переправлю тебя в любое время и место, куда ты захочешь. В конце концов, ты любишь меня?
— Да, — с ноткой подозрения ответил Пауль.
— Так вот, если ты поможешь мне в этом деле, то получишь все что хочешь. Я буду любить тебя!
— Но…
Шева мягким, но в то же время властным движением наложила ладонь на губы юноши:
— И не надо больше никаких слов! Ты сейчас же отправляешься в Вифанию, где присоединишься к людям, которые следуют за Иисусом. Ты играешь белыми. Я же беру на себя Лонгина и все остальные фигуры, действующие со стороны черных. В назначенный час мы встречаемся и завершаем это дело. А потом все в наших руках!
— Обещаешь? — прошептал Пауль, целуя пальцы Шевы.
— Естественно! Я же сама сказала! Но все это будет потом! Я пойду во дворец Пилата, а тебе предстоит неблизкий путь. — Охотница быстро чмокнула юношу в щеку. — Все! Пора действовать. Я — во дворец, а тебя ждет городишко под названием…
Шева задумалась.
— Вифания, — подсказал Пауль.
Его ждала Вифания…
Путь до Вифании был недалек. Пауль проделал его под монотонные лекции мнемотического переводчика — той самой серебристой горошины, которую вручила ему Шева перед первым путешествием по Отражениям. Несмотря на крохотные размеры, горошина оказалась кладезем премудрости, и за те несколько часов, что заняла дорога, Пауль узнал уйму разнообразных сведений — начиная от обычаев и привычек местных жителей и кончая географией, флорой и фауной побережья Средиземного моря. Все это поначалу забавляло, Пауль даже пару раз вступал со всезнайкой в пререкания, но по прошествии некоторого времени это стало его раздражать. В Вифанию Пауль пришел в скверном настроении.
Вифания, называемая в Библии городом, оказалась небольшой деревенькой, довольно необычной в представлении человека, прибывшего из Отражения, отделенного девятнадцатью веками и многими сотнями миль, но самой заурядной, по заверению мнемотического переводчика. Несколько сот убогих, сложенных из грубо обработанного камня домишек серели невзрачными опалами в изумрудной оправе виноградников, садов и огородов. Меж ними петляла дорога, разбитая колесами повозок и плотно утрамбованная множеством босых ног, на протяжении сотен лет переходящих ее из конца в конец. У околицы путешественнику повстречалась девушка. На ней было простое домотканое платье, голову покрывал украшенный неяркими узорами платок. Пауль решил воспользоваться случаем и проверить свои языковые способности.
— Здравствуй, — сказал он, изобразив приветливую улыбку.
Девушка с любопытством посмотрела на незнакомца. Хотя его одежда и выглядела самой обычной, но обликом путник не походил на местных жителей. У него были светлые волосы и непривычные черты лица. Он был похож на грека, а скорее — на варвара из далеких северных краев, каких девушке однажды довелось видеть в свите знатного римлянина, проезжавшего через деревеньку.
— Добрый день, — сказала она, стыдливо прикрывая нижнюю часть лица краем платка.
— Как поживаешь?
— Хорошо.
Мнемотический переводчик быстро разобрался в местном диалекте и соответствующим образом подправил речь Пауля.
— Я рад. Я ищу дом Элеазара[12].
— Того, что живет у источника?
— Да подтвердил Пауль, дождавшись подсказки переводчика.
Лицо девушки приняло скорбное выражение.
— Он умер.
Пауль старательно изобразил удивление:
— Вот как? Когда?
— Уже четыре дня.
Здесь следовало грустно покачать головой, что путешественник и сделал.
— Я должен непременно выразить соболезнование его семье.
— Ты далеко не первый, кто желает сделать это. Только что я видела путников, они также спешили к дому Элеазара.
— Должно быть, это мои друзья! Я отстал от них. Объясни поскорей, как мне найти дом досточтимого Элеазара.
Девушка принялась объяснять, подкрепляя слова жестами. Пауль мало что понял из ее объяснений и потому поспешил поблагодарить селянку. Куда проще было догнать тех, кто шел в дом Лазаря. Насколько он помнил Евангелие, среди них должен был быть и Он.
— Спасибо!
Благодарно кивнув, юноша устремился по пыльной улице, уводящей в глубь селения. Вскоре он и впрямь заприметил впереди неторопливо идущих людей, числом около двух десятков. Ускорив шаг, Пауль приблизился к ним почти вплотную, но все же не присоединился, поскольку разумнее было оставаться сторонним наблюдателем. Процессия неспешно двигалась по улочке, покуда не уткнулась в небольшой, беленый известью домик, ничем не отличающийся от своих соседей. Здесь гостей встретили две женщины в белых платках, с плачем кинувшиеся к ногам одного из пришедших.
Пауль с любопытством разглядывал человека, который то ли являлся Богом, то ли должен был стать Им. То ли… Юноша скептически улыбнулся. Но, впрочем, время для сомнений еще не настало.
Тем временем человек ласково погладил каждую из женщин по голове, после чего едва приметным властным жестом велел им подняться. В его облике не было ничего необычного. Он был скорее высок, нежели низок, скорее худ, нежели тучен. Темные густые волосы прядями падали на лоб и плечи, небольшая вьющаяся бородка подчеркивала тонкие черты лица. Более всего привлекали глаза — глубокие, большие, умные и, как почудилось Паулю, настороженные.
Потом человек заговорил. Голос у него был негромкий и глухой. Такие голоса не приличествуют пророкам. Хотя Пауля отделяло от говорившего не более двух десятков шагов, он едва мог различить обрывки фраз:
— Жизнь… верит в меня… будет вечно жив… смерть обойдет стороной…
Одна из женщин радостно кивнула и, ухватившись за руку человека, повлекла его за собой. Прочие — спутники человека, собравшиеся зеваки, в их числе и Пауль, — двинулись следом. Теперь шествие направлялось к противоположной окраине селения, где, как нетрудно было догадаться, находилось кладбище. Пауль смешался с толпой, непрерывно увеличивающейся и насчитывающей не менее трех сотен человек, и теперь с любопытством присматривался к спутникам пророка. Ожил мнемотический переводчик, принявшийся оживленно верещать в ухо:
— Апостолы. Здесь присутствуют Симон, Иаков, Андрей, Иоанн, Филипп, Варфоломей, Иуда, Матфей, еще один Симон, еще один Иуда и еще один Иаков. Нет лишь Фомы.
— Откуда ты все это знаешь? — буркнул Пауль.
— Информация получена в ходе неоднократных наблюдений за данным событием, — без промедления откликнулся переводчик.
— Ну и какой вывод следует из всех этих наблюдений?
— Все происходящее — не более чем трюк, хотя подтверждения этому не имеется.
— С чего тогда ты взял, что это трюк?
Переводчик тоненько, по-человечески, хихикнул:
— Ты полагаешь, что можно вернуть к жизни умершее существо?
— Не я полагаю. Они полагают.
— Если бы подобное было возможно, наша наука уже открыла бы способ, как это сделать.
— К чему спорить? — рассудительно заметил Пауль. — Сейчас сами все увидим.
— Трюк! — взвизгнул переводчик.
— Заткнись! — ласково пожелал Пауль, и переводчик исполнил его желание.
Процессия приблизилась к крайним домишкам, а затем вышла за пределы села. Тропинка петляла вверх к небольшим, похожим на неровные клыки скальным выступам. Сложенные из известняка, скалы были изъедены ветром и временем. Там и здесь чернели провалы пустот, которые предприимчивые жители Вифании использовали вместо могил. Шествие приблизилось к одной из таких расселин, заваленной землей и камнями. Увядшие цветы и ветви указывали на то, что похороненный здесь человек умер совсем недавно. К расселине приблизились двое апостолов, держащие в руках лопаты. По знаку Иисуса они начали отбрасывать землю и камни. Пауль невольно обратил внимание на то, что верхний слой земли имел тот же цвет, что и в глубине. Если ветви и цветы и впрямь выглядели так, словно пролежали здесь по крайней мере два-три дня, то земля, несомненно, была свежей. На помощь копающим пришли еще несколько человек, принявшиеся отбрасывать в стороны камни. Остальные внимали негромкой речи пророка. Пауль протиснулся поближе и наконец мог различить все слова.
— Я — Воскресение и Жизнь. Тот, кто верит в Меня, даже если умрет, будет жить. А всякий, кто жив и верит в Меня, вовсе не умрет. Верите ли в это?
— Да! Да! Да, Отче! — дружно согласилось большинство из собравшихся.
— Да! — кашлянув, присоединил свой голос и Пауль, в тот же миг поймавший на себе внимательный взгляд одного из тех, что сопутствовали Иисусу. У этого человека были крепкие, почти квадратные плечи, борода его была столь черна и густа, что напоминала шерсть зверя, глубоко посаженные глаза пылали огнем, и всем своим видом он походил скорее на волка, а не на апостола.
Тем временем люди, раскапывавшие могилу, дошли до большого камня.
— Уберите его! — громогласно велел Иисус.
— Великий, но уже, наверно, пошел запах! — предупредила одна из женщин, чью голову покрывал белый платок. — Уже четвертый день.
— Уберите камень! — твердо повторил тот, кого признают Богом.
Пять или шесть мужчин, вцепившись в камень, с трудом вытолкнули его наружу. Пахнуло сыростью, все невольно отшатнулись. Пауль, внимательно наблюдавший за Иисусом, заметил, как тот усмехнулся. Затем он шагнул вперед и провозгласил, подняв к небу глаза:
— Отец, благодарю Тебя, что Ты Меня услышал. Я знаю: Ты слышишь Меня всегда, но Я так сказал для людей, что стоят здесь, пусть поверят они, что Я послан Тобою! — Потом он воздел над собой руки и воскликнул: — Элеазар, выходи!
Внутри пещеры что-то зашевелилось. Большинство из собравшихся испуганно подались назад. На месте остались лишь пророк да несколько его спутников, и среди них — человек, поразивший воображение Пауля. Затем из лаза показалась фигура, с головы до пят замотанная пеленами. Одна из женщин рухнула в обморок, несколько наиболее впечатлительных зрителей бросились бежать вниз по тропе, остальные закричали, славя пророка:
— Чудо! Чудо! Да восславься во веки веков Иисус, помазанник Божий! И да станет свет твой указующим перстом для заблудших овец Израиля!
Иисус улыбался, довольный произведенным впечатлением. Протянув длани к пошатывающейся фигуре, он приказал:
— Развяжите его! Пусть идет!
Воскресшего освободили от погребального савана, и взорам собравшихся предстал человек, облаченный лишь в набедренную повязку. Кожа его была бледной, глаза тусклы, лицо покрылось испариной. От него исходил пряный запах, и Пауль вдруг цинично поймал себя на мысли, что так пахнет, если закусывать молодое вино зеленым луком. Воскресший выглядел смертельно уставшим, но ничто не свидетельствовало о том, что еще несколько мгновений назад он был мертв.
— Элеазар, узнаешь ли ты меня? — спросил Иисус.
— Да, Учитель!
— Тогда ступай и расскажи всем, что ожидает тех, кто проникся истинной верой. И вы, прочие, что видели дело рук Господа, поведайте о случившемся тем, чьи сердца объяты сомнением. И да войдет истинная вера в эти сердца, наполнив их силой!
Воскресший повиновался. Покачиваясь на неверно ступающих ногах, он двинулся вниз. Собравшиеся вновь подняли крик, славя Иисуса. Тот отвечал улыбкой, которую Пауль назвал бы снисходительной.
Представление было окончено. Иисус, а следом и зеваки потянулись вниз, к деревне. Пауль также ступил было на тропу, но мужчина с горящими глазами преградил ему путь и грозным голосом спросил:
— Кто ты и по какому праву следуешь за нами? Ты — соглядатай, подосланный фарисеями?
— Я похож на соглядатая? — вместо ответа спросил Пауль. Бородач молчал, и тогда юноша прибавил: — Разумно ли посылать того, в ком каждый признает лазутчика? Разве я похож на иудея?
— Клянусь Богом, нет! У тебя лицо презренного гоя! Но тогда ты подослан римлянами!
— Глупо! Зачем римлянам рисковать головой своего человека?
— Тоже верно. Но кто тогда ты?
— Человек.
Лицо бородача перекосилось.
— Твой ответ слишком хорош, чтобы я удовольствовался им.
— Ты странно мыслишь, — заметил Пауль не без тревоги в душе, так как все зрители, увлекаемые Лазарем и женщинами, уже сошли с холма и он оказался наедине с апостолами, чьи лица нельзя было назвать дружелюбными.
— Или ты скажешь, кто ты, или займешь место Элеазара.
— С тем чтобы уже никогда не воскреснуть! — со смешком прибавил Иисус, появившийся из-за спин окруживших Пауля апостолов.
— Я не соглядатай. Но я действительно искал вас.
— Зачем? — выкрикнул бородач. — Кто послал тебя?!
— Я беглый раб. — В качестве доказательства Пауль повертел шеей со следами от веревки — он сам их натер перед тем, как покинуть Иерусалим. — Меня зовут Дорн. Я родом из племени германцев, живущих далеко к северу.
— Чем докажешь это?
Пауль развел руками:
— Ничем. Впрочем, если кто-нибудь из вас знает мой язык, он может убедиться, что я говорю правду — я действительно из племени германцев.
— Это не доказательство!
— Больше мне нечего добавить.
— Тогда… — протянул бородач, извлекая из-за пазухи длинный нож, лишь самую малость уступающий римскому мечу.
— Не горячись, Зелот! — Иисус мягко, но в то же время решительно взял апостола за руку. — Сдается, что он говорит правду.
— А кто ты такой, чтобы судить, правда это или ложь?!
— Не горячись, брат! — твердо повторил Иисус, холодные глаза его гневно сверкнули. — Этот человек может нам пригодиться.
— Но чем? Зачем нам нужен презренный гой?
— Сила Рима велика. Нам пригодится каждый, кто встанет с нами против Рима. Почему бы не принять помощь людей другого племени, если у нас общий враг? Правильно я говорю, брат? — Иисус с улыбкой заглянул в глаза Пауля.
— Да, брат! — с вызовом ответил юноша.
Иисус засмеялся:
— Он мне нравится. Пусть идет с нами. Он станет первым апостолом для тех, кто не верует в Отца, но готов принять Сына! Нам нужны такие люди!
Слова Иисуса послужили сигналом. Апостолы разомкнули круг, лица их посветлели. Непримиримым остался лишь тот, кого Иисус назвал Зелотом. Пауль вспомнил, что в Священном писании у него было и другое имя — Симон. В глазах Симона по-прежнему были недоверие и подозрительность, но он не пошел против мнения всех.
— Хорошо, — после недолгого молчания сказал Симон. — Ты можешь следовать за нами. Но мне не нравится твое имя. Оно звучит слишком дико для наших мест.
— Хорошо, — с усмешкой согласился и Пауль. — Можешь звать меня Симоном.
Апостол яростно скрипнул зубами:
— Я — Симон! Я — Симон Зелот!
— Тогда я буду… — Пауль задумался и внезапно для самого себя прибавил: — Я буду Паулем. Надеюсь, никто не возражает?
— Нет, — сказал Иисус, внимательно прислушивавшийся к разговору. — Пауль — хорошее имя. Пусть будет Пауль. И пусть вас будет двенадцать.
— Посмотрим, что скажет на это бар-Абба! — процедил Симон Зелот.
Пауль не обратил внимания на его замечание. Почтительно поклонившись, он отошел в сторону.
Вот так вдруг выяснилось, что не столь уж сложно стать апостолом и что их число могло меняться со дня на день. Да и сами апостолы выглядели странно, но еще более странно вели себя. Пауль чувствовал, что ему еще предстоит разобраться в этом. Но пока он был доволен собой. Первая часть плана была успешно выполнена. Теперь лишь оставалось наблюдать за развитием событий…
В первый день Шеве не удалось проникнуть во дворец Ирода, где обосновался прокуратор Иудеи Понтий Пилат. Она уже была совсем рядом, когда из ворот вышел отряд воинов, возглавляемый двумя офицерами, в одном из которых Охотница признала Лонгина. В руке триария было копье, которое интересовало Шеву во сто крат больше, чем все прокураторы, вместе взятые, поэтому она отказалась от первоначального плана и последовала за солдатами. Облаченная в обычную для местных женщин одежду, она не привлекала ничьего внимания.
У городских ворот центурион решил перекинуться парой слов с начальником стражи, и, пока они хохотали и хлопали друг друга по плечам, вспоминая свои недавние похождения, Шева, долго не торгуясь, купила на расположенном рядом рынке осла и теперь могла не волноваться, что отстанет от быстро шагающих солдат. Не успела она устроиться на его спине, как отряд продолжил свой путь. И тут началась череда приключений.
Ей положил начало осел, столь опрометчиво купленный Шевой. Собственно говоря, Охотница намеревалась приобрести коня, но, уловив ее мысль, мнемотический переводчик тут же сообщил, что в данном Отражении лошади положены лишь мужчинам, да и то из знатного сословия. Поэтому Шева удовольствовалась ослом, здраво рассудив, что так даже будет лучше, ибо человек на осле не привлекает такого внимания, как всадник. Но осел, столь милый и кроткий с виду, оказался на редкость своенравным животным. Он избрал свой собственный путь, сойдя с дороги в лощину, поросшую приятными его вкусу, но на редкость колючими растениями. В результате Шева оцарапала себе обе ноги, а заодно порвала в двух местах одежду. Несколько увесистых затрещин помогли ослу осознать свою ошибку, и какое-то время он вел себя смирно, неторопливо труся за солдатами, но затем у него возникла мысль передохнуть. Как ни старалась Шева сдвинуть с места упрямую тварь, как ни награждала ее то тычками, то ласковыми словами, все было прекрасно. Осел наотрез отказывался продолжить путь, и Охотнице лишь оставалось смотреть вслед удаляющемуся отряду. Когда же она, в сердцах сплюнув, оставила своего «верного скакуна» на произвол судьбы и решила продолжить путь пешком, своенравная скотина тут же последовала за своей хозяйкой. Шева попыталась опять взгромоздиться ему на спину, но не тут-то было. Стоило Охотнице остановиться, как осел замер позади ровно на том расстоянии, которое позволяло ему чувствовать себя вне досягаемости. Как только Шева продолжала путь, осел, словно верная собачонка, устремлялся следом за ней.
Так они миновали сады и поля, окружавшие город. Вдалеке показалось селение, и солдаты свернули к нему. Шева с ослом последовали их примеру. Работавшие на полях люди отрывались от своих дел и разглядывали процессию. Если мерно шагающие солдаты не вызывали у них ничего, кроме неприязни, то на женщину, за которой трусил осел, они взирали с улыбкой. Охотница натянуто улыбалась в ответ. Она привлекала внимание, а это было совершенно лишне. Но изменить что-либо было невозможно. Осел упивался обретенной свободой и не изъявлял желания возвращаться в состояние вьючного животного. Шеве оставалось лишь улыбаться и делать вид, что упрямая скотина не имеет к ней никакого отношения.
Солдаты замедлили шаг, а потом и вовсе остановились. Отряд разделился на две части. Одна, числом побольше и во главе с центурионом, осталась на месте, другая, под начальством Лонгина, свернула с дороги в поля. Шева без труда догадалась, что солдаты совершают обходный маневр. Но что было делать ей? Подумав, Шева решила следовать за главным отрядом. По всей очевидности, римляне намеревались нанести удар с двух сторон, а значит, оба отряда должны были рано или поздно соединиться, и тогда обладатель заветного копья вновь окажется в поле зрения Охотницы. Шева покосилась на осла. Тот согласился с ее решением радостным криком, заставившим Охотницу болезненно поморщиться.
Наконец двинулся в путь и второй отряд. Шева шла за ним, по-прежнему держась на удалении от римлян. Лишь когда те приблизились к окраине селения, Охотница ускорила шаг. Она уже догадывалась, что должно было произойти. Солдаты намеревались устроить облаву на зелотов, местных бунтарей, выступавших против господства римлян. Шеве было известно, что власти время от времени предпринимали карательные операции против зелотов и что Лонгин, подобно прочим солдатам, участвовал в них. Но на прочих Шеве было наплевать, а вот обладатель копья должен был выйти из стычки живым и здоровым, и это была ее забота.
С этой мыслью Охотница вошла в селение, за нею с радостным криком бежал осел. Жители села, встревоженные появлением солдат, не обратили внимания на незнакомую женщину. Шева поспешила туда, где на повороте еще вилась пыль, поднятая десятками солдатских ног. Она подоспела как раз вовремя. Бунтовщики собрались в одном из неприметных домов и уже обсуждали свои дела, когда увидели солдат.
Дальнейшие события развивались по всем законам жанра. Заговорщики, числом около десятка или чуть более, бросились врассыпную к противоположной околице села. Солдаты, повинуясь приказу офицера, устремились за ними. Шева побежала за солдатами, осел с воинственно задранным хвостом — за ней. Со стороны это выглядело чертовски смешно, но местные жители разучились смеяться при виде римских солдат.
Зелоты неслись не разбирая дороги — через подворья и сады обитателей деревеньки. Они перепрыгивали через невысокие заборы, продирались сквозь кусты и виноградники, приводя в замешательство хозяев домов. Солдаты преследовали их по пятам, но заметно уступали в прыти — сказывались панцирь и оружие, весившие десятка три фунтов. Почти все зелоты успешно избежали погони, попался лишь один, подвернувший ногу. Шева пробегала мимо и видела, как двое легионеров наседают на невысокого бородача, а тот отмахивается от них длинным, похожим на меч ножом. Убедившись, что зелот не намеревается сдаваться, солдаты без излишних уговоров проткнули бунтаря мечами.
К тому времени прочие беглецы уже достигли окраины села, и все бы закончилось для них благополучно, если бы не второй отряд, заблаговременно расположившийся в кустарнике и отрезавший, таким образом, самый удобный путь для бегства. Завидев бегущих зелотов, солдаты Лонгина высыпали навстречу. Их было не меньше, чем бунтовщиков, но то были по преимуществу новобранцы, и действовали они без должной решимости. Попавшие в клещи зелоты, народ бывалый и отчаянный, не бросили, как того ожидали римляне, оружие.
Три десятка человек сплелись в яростно вопящий клубок. Римляне имели преимущество в выучке и вооружении, зато на стороне мятежников были ярость и фанатизм. Засверкали клинки, их звон смешался с криками боли. Четверо зелотов уже лежали на земле, пятная ее кровью. К ним тут же присоединились двое легионеров, одного из них свалил плотный здоровяк, действовавший со сноровкой опытного воина. Еще один зелот вырвался и исчез было в кустах, но, устыдившись собственной трусости, вернулся и напал сразу на двоих римлян, и даже поразил одного из них в спину, чтобы через мгновение пасть от копья второго. Этим вторым был Лонгин.
Подоспевшая к месту побоища Шева видела, как триарий умело увернулся от неловкого выпада и, размахнувшись, вогнал копье в брюхо врага. Выронив нож, зелот ухватился за древко и рухнул. Римлянин рванул свое оружие, но сведенные судорогой пальцы зелота не отпускали его. Увидев это, на Лонгина бросился другой заговорщик, тот самый здоровяк, который убил перед этим легионера. Подобрав с земли меч сраженного им римлянина, зелот стремительно прыгнул на Лонгина. Тот судорожным движением дернулся в сторону, увернувшись от удара. Меч лишь скользнул по пластинам доспеха. Лонгин рванул из ножен свой клинок, но зелот могучим ударом выбил оружие из рук растерявшегося римлянина. Вскрикнув, Лонгин бросился бежать. С перекошенным от страха лицом он несся к кустам, где пряталась Шева.
Времени на раздумья не было. Лонгин должен был жить, в противном случае нарушалось течение событий. Когда триарий подбежал вплотную к кусту, а его преследователь уже занес руку с мечом, Шева прыгнула им навстречу. Она бросилась в ноги римлянину, и Лонгин с грохотом рухнул на землю. Тем временем Шева вскочила на ноги и преградила путь зелоту. Бок слегка саднило, но в остальном Шева чувствовала себя превосходно. Зелот, застыв на месте, с удивлением уставился на невесть откуда взявшуюся хрупкую женщину. Он не заподозрил в Шеве врага и решил, что девушка хотела помочь ему.
— Отойди! — прохрипел он, делая шаг вперед. — Я прикончу ублюдка!
— Беги! — крикнула в ответ Шева, указывая рукой на появившихся из-за домов солдат второго отряда.
— Нет! — яростно прохрипел зелот и поднял руку, давая понять, что с ним лучше не спорить.
Охотница не испытывала ни теплых чувств к Лонгину, ни неприязни к его противнику. Они были персонажами уже много раз сыгранной пьесы. Но сценарий требовал, чтобы римлянин жил, а значит, его сопернику выпала незавидная роль. Зелот даже не успел удивиться, когда маленькая крепкая нога вдруг врезалась ему в солнечное сплетение, заставив согнуться от боли. Следующий удар коленом в челюсть поверг заговорщика на землю. На него тут же набросились солдаты, приведенные центурионом. Прибывший вместе с ними осел оглушительно кричал, приветствуя победу своей хозяйки.
Схватка была завершена. Все зелоты, кроме трех, в числе которых был и побежденный Шевой, лежали на земле в лужах крови. Но они дорого продали свою жизнь, прихватив с собою в шеол[13] пятерых легионеров. Часть римлян со сноровкой мародеров обыскивали мертвецов, не брезгуя ни монетой, ни дешевым кольцом. Другие столпились вокруг Шевы и плененного ею зелота. Центурион лучился любезностью.
— Я видел, как ты спасла жизнь триарию, милая женщина. Кто ты? Как тебя зовут? Я непременно сообщу о твоем поступке прокуратору! Не сомневаюсь, тебя ждет щедрая награда.
Это было как нельзя кстати. Улыбнувшись в ответ сначала центуриону и Лонгину, а потом и стоящим за их спинами воинам, Шева вкратце поведала о себе.
— Мое имя Марция. Я из рода Фавониев. — Здесь Охотница сделала многозначительную паузу, чтобы дать центуриону время оценить, с кем он имеет дело. — Эти негодяи похитили меня, намереваясь, очевидно, обменять на одного из своих сообщников, захваченного доблестными солдатами прокуратора.
Центурион расплылся в улыбке:
— О, госпожа принадлежит к столь влиятельному роду. Теперь я понимаю, почему она столь отважна! Но как случилось, что зелоты похитили тебя, и где твое платье?
Шеве почудилось, что, несмотря на сияющую улыбку, в голосе центуриона различимы подозрительные нотки.
— Как? — Шева, не предполагавшая подобного развития событий, еще не придумала объяснения. — Это случилось три дня назад. А мое платье они отобрали и дали это, чтобы я не привлекала внимания!
Ответ вполне удовлетворил центуриона. Полуобернувшись к солдатам, он воскликнул:
— Но какая доблесть! Истинно римская доблесть! Отважная римлянка обезоруживает кровожадного злодея, спасая жизнь доблестному, — тут центурион позволил себе ухмыльнуться, — согражданину! Эта история придется по душе прокуратору. Вы непременно должны пойти с нами.
Шева изобразила усталую улыбку:
— Я как раз хотела просить тебя, отважный центурион, доставить меня в город.
— Рад помочь! — Центурион решил, что отважную гостью можно покуда оставить в покое, и обратил свое внимание на пленника. — Так, а кого мы поймали? Ба, да это же сам бар-Абба! Вот так удача! Прокуратор будет доволен!
Центурион ухмыльнулся прямо в лицо пленнику. Зелот, чьи руки и ноги были связаны, ответил римлянину ненавидящим взглядом.
— Да, это он, — подтвердил Лонгин, уже вполне оправившийся от падения. Триарий со злобой пнул зелота. — Грязная скотина! Он едва не прикончил меня! Если бы не госпожа!
— Да, ты ее должник! — согласился центурион. — Бар-Абба! Скажи мне что-нибудь!
Пленник молчал, не отводя горящих глаз от издевательски улыбающейся физиономии центуриона.
— Не хочет говорить! — буркнул Лонгин.
— Прокуратор развяжет ему язык! — Центурион сплюнул и приказал воинам: — Подберите погибших! Этих собак не трогайте. Пусть иудины дети хоронят их сами. И найдите лошадь для госпожи Марции!
Лошадь? Взгляд Шевы упал на стоящего неподалеку осла. Самое время поквитаться.
— Ни к чему тратить время на поиски лошади, — остановила солдат Охотница. — Поймайте того осла. Только если он не очень капризный!
— Капризный? — Центурион ухмыльнулся. — Мои ребята сделают послушным даже самого упрямого! Чего стоите, исполняйте приказ госпожи!
Через несколько мгновений Шева уже восседала на своем осле. Раздосадованный утратой свободы, тот пытался показать норов, но пара крепких тычков быстро настроили животное на философский лад. А потом отряд направился к городу. Всю дорогу обратно Шева улыбалась, беспечно болтая с шагающим рядом центурионом. И все было бы прекрасно, если бы не ненавидящие взгляды, которыми обжигал ее спину плененный зелот. Так смотрят только смертельные враги. Но в остальном все было прекрасно…
Однако вернемся к Паулю. Нежданно для самого себя, он был принят в число двенадцати, но это вовсе не значило, что новые друзья безоговорочно доверились ему. Большинство апостолов настороженно посматривали на новообретенного брата, а Симон Зелот даже не пытался скрывать своего подозрительного отношения к нему. Но неприязнь Симона мало трогала Пауля. Куда более значило расположение самого Иисуса, а тот был неизменно благосклонен к прозелиту, не упуская ни единой возможности подчеркнуть свое расположение к нему.
В Вифании Иисус со своими спутниками пробыл недолго. Вернее, они даже не вернулись в селение, так как их по дороге остановил некий человек. Человек этот запыхался от быстрого бега, волосы его были спутаны, на левой руке запеклась кровь. Подойдя к Иисусу, он что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и обернулся к остановившимся за его спиной спутникам. На лице пророка играла вымученная улыбка, благообразное лицо выглядело бледнее обычного.
— Дети мои, нам не следует возвращаться в дом Элеазара. Мы опоздали. — Немой вопрос читался в глазах апостолов, и Иисус ответил на него: — Бар-Абба не присоединится к нам. Его и двух наших друзей схватили римляне. Все прочие погибли. Лишь этому человеку удалось спастись. Он предал память своих братьев, но лишь для того, чтобы помочь делу. И да будет милостив к нему Господь!
Иисус посмотрел на гонца, и тот, к изумлению Пауля, кулем осел на землю. На остальных происшедшее не произвело особого впечатления, должно быть, им не раз приходилось быть свидетелями подобного «чуда». Иисус мягко улыбнулся, адресуя свою улыбку прежде всего Паулю. В ней нетрудно было увидеть предупреждение, и Пауль внял ему. Он не был уверен в том, что человек, называвший себя Иисусом, способен воскрешать, но уже не сомневался, что он обладает даром убивать взглядом или усилием воли. Страшный дар, присущий лишь избранным!
— Что будем делать, Учитель? — спросил Симон Зелот, делая шаг к Иисусу, стоявшему над бездыханным телом посланца.
— Бог позаботится о нем.
— Нет, я спрашиваю: что делать нам?
— Мы переждем грозу в Гиве, пока не появятся первые паломники. Тем временем двое отнесут письмо в Обитель праведности.
— Кому ты поручаешь это дело?
— Тебе… — Взгляд Иисуса пробежал по лицам учеников и замер на Пауле. — И Паулю!
— Ты доверяешь ему, брат?! — воскликнул Зелот.
— Да. И тебе придется довериться ему тоже. Он наш брат, и я верю, он подтвердит делом преданность Учению.
Взоры апостолов словно по команде скрестились на Пауле, и тот поспешил согласиться со словами Иисуса:
— Я сделаю все для этого, Учитель!
Иисус с удовлетворением кивнул, словно желая сказать, что и не ждал другого ответа:
— К ночи вы не успеете туда. Заночуйте в Вифлееме, в доме старухи. Тебе все понятно?
— Да! — скрипнув зубами, выдавил Зелот.
Тогда готовьтесь в путь. Поешьте и испейте вина. Я покуда напишу письмо.
Повинуясь слову Учителя, один из апостолов, совсем еще юный годами, развязал тощую котомку, извлек оттуда две плоские лепешки и флягу и подал все это Симону Зелоту.
— Спасибо, сынок. — Зелот кашлянул и, не глядя, ткнул одну из лепешек Паулю. Тот принял хлеб. Он пришелся как нельзя кстати. Пауль поел рано утром, и завтрак его был скуден, а сейчас солнце уже перевалило зенит.
Пока Пауль жевал пресный, плохо пропеченный хлеб, проталкивая его в желудок глоточками кислого вина из фляги, которую время от времени протягивал ему Симон Зелот, Иисус быстро начертал послание. Свернув его в трубочку, он обвязал письмо тонкой бечевой, после чего протянул его Зелоту.
— Будь осторожен.
— Знаю. — Одарив Пауля взглядом исподлобья, Симон Зелот бросил: — Пойдем.
Юноша послушно поднялся с камня. Кивнув Иисусу и столпившимся вокруг него апостолам, он двинулся по тропе вслед за своим недоверчивым спутником. Путь был не близок. Он пролегал через Иерусалим, но Зелот предпочел обойти его. На небе уже зажглись первые звезды, когда путники, не перебросившиеся за всю дорогу ни единым словом, достигли наконец селения, где им предстояло остановиться на ночлег. Потом будут сложены легенды о младенце, чье появление на свет возвестила звезда, о таинственных волхвах, принесших ему дары, но покуда об этом не знал никто, и Вифлеем оставался самой обычной деревенькой, состоящей из двух сотен убогих, крытых плоскими крышами домишек, круглый год утопающих в зелени.
Замедлив шаг, Симон остановился подле одного из домов, отличавшегося от прочих украшенной искусной резьбой дверью. Перед тем как войти, он предупредил Пауля:
— Здесь живет моя мать. Будь вежлив с нею. — Сделав паузу, Зелот прибавил: — И не придавай значения ее болтовне. Она не совсем в уме.
Пауль кивнул, испытывая вполне понятное волнение. Чрез миг ему предстояло увидеть мать Иисуса, женщину, чей образ был запечатлен десятками тысяч ваятелей и живописцев. Перед глазами юноши возникла прекрасная Мадонна из Дрездена, освященная кистью великого Рафаэля. Неужели он сейчас увидит наяву ту самую женщину, чей ангельский облик уже на протяжении многих столетий притягивает к себе восхищенные взоры людей?
Симон, не подозревавший о волнении, которое охватило его спутника, толкнул сильной рукой дверь. Они очутились в небольшой темной комнатушке, освещенной лишь тусклым огоньком стоящего на столе светильника. За столом сидела женщина и неторопливо черпала из миски какую-то похлебку. При появлении гостей женщина подняла голову, и Пауль едва не отшатнулся.
Он подозревал, что иконописный облик Мадонны вряд ли соответствует действительности, но не мог даже представить себе, сколь сильным окажется это несоответствие. Нет, женщина не была уродлива. Она была стара, страшно стара. Лицо хозяйки дома вполне могло служить маской для аллегории Старости. Такие лица приличествуют столетним старухам, меж тем, если судить по возрасту Симона, ей вряд ли могло быть больше пятидесяти. Но щеки и лоб ее покрывали глубокие, рваные морщины, беззубый впалый рот вызывал отвращение, крючковатый нос походил на хищный клюв птицы. Эта женщина словно пожертвовала своей молодостью и красотой во имя грядущего искупления сына.
Симон порывисто бросился к матери, и Пауль поразился той нежности, что прозвучала в его словах.
— Здравствуй, мама!
Старуха ласково обняла голову припавшего к ней сына.
— Сынок! Сынок! — бормотала она сквозь навернувшиеся слезы.
Пауль скромно стоял в стороне, пока Симон, наконец, не вспомнил о нем.
— Мама, это мой товарищ. Он — один из нас. Его зовут Пауль.
Старуха подняла на гостя глаза — глубокие и мудрые, подобные Отражению застывшей Вечности.
— Пауль — странное имя. Он не из наших.
— Нет, мама, он из гоев. Но теперь он с нами. Брат принял его.
— Тогда пусть пройдет. Садись к столу, Пауль. Меня зовут Мария.
Пауль сел к столу. Он все еще не мог смириться со странным обликом той, что вдохновляла сонмы поэтов и живописцев. Юноша ощущал обиду, словно его жестоко обманули. Тем временем Симон что-то пошептал матери. Та кивнула, после чего поднялась и принесла нехитрую снедь — лепешки, виноград, козий сыр, а также вино. Путешественники жадно набросились на еду. Мария с улыбкой наблюдала за ними. При взгляде на сына глаза ее лучились теплотой, когда же старуха переводила взор на Пауля, в нем появлялась настороженность.
Наконец гости насытились, и Мария убрала опустевшие миски.
— Ну рассказывай! — обратилась она к сыну. — Как ваши дела?
Пауль поймал на себе косой взгляд Симона. Тот явно колебался, не зная, стоит ли откровенничать, но все же ответил:
— Мы потерпели неудачу. С Элеазаром все произошло благополучно. Но поднять знамя борьбы не удалось. Римляне выследили и схватили Иисуса бар-Аббу.
— И что будет дальше?
— Еще не решили. Брат послал меня к Учителю праведности. Когда он присоединится к нам, мы примем решение.
— Скорей бы уж… — задумчиво прошептала старуха. — Он хотел видеть меня?
— Не знаю. И кто знает?
— Но я могу прийти на праздник?
— Конечно. Как все. — Симон потянулся. — Извини, мама. Мы должны поспать. Завтра нас ждет неблизкий путь.
— Конечно. — Старуха поднялась. — Можете лечь в комнате или в саду. Я дам вам покрывала.
— Лучше в комнате, — сказал Симон.
— А я лягу в саду! — неожиданно для самого себя сказал Пауль.
По лицу бородача промелькнула кривая улыбка.
— Твое дело. Но только не вздумай сбежать. Мы все равно найдем тебя.
— Просто в доме душно.
— А в саду под утро свежо.
— Если замерзну, приду в дом, — твердо сказал Пауль.
— Как знаешь. — Симон поднялся и с хрустом расправил плечи. Он был пошире в плечах, чем Пауль, и явно сильнее, хотя и проигрывал в росте. — Мама, дай ему покрывало.
— Хорошо.
Одарив Пауля на прощанье взглядом исподлобья, Симон ушел в соседнюю комнатушку, а Пауль вышел на двор. Было свежо, но не холодно. Чистый воздух приятно щекотал горло. Ослепительно сияли звезды — бесчисленные и далекие. Пауль невольно залюбовался их кажущимся неподвижным хороводом и не заметил, как к нему присоединилась вышедшая из дома старуха.
— Красивая ночь, — сказала она.
Пауль невольно вздрогнул и покосился на хозяйку:
— Да.
— И дальние звезды так манят.
Пауль вновь покосился на женщину:
— Не такие уж они и дальние.
— Разве расстояния, в мириад раз превышающие то, что разделяет Иерусалим и Рим, не кажутся тебе большими? — в Пауле пробудилась подозрительность Шевы тем более что основания для подозрительности были более чём веские. Старуха явно знала то о чем не должна была знать.
— Но с чего ты взяла, что эти расстояния столь огромны?
— Сын рассказал. Тот, что дурачок. Он лучший из всех.
— Кого ты имеешь в виду?
— Одного из шести. — Старуха разостлала на траве покрывало. — Садись.
Пауль послушно уселся. Мария устроилась рядом с ним. Обращая взор в звездную высь, она прошептала:
— Люди считают, что у матери пять сыновей. Но на деле их шесть. Четыре разбойника, один умный и один дурачок. Он лучше всех остальных.
Признаться, вопрос родственных связей Иисуса весьма занимал путешественника по Отражениям. Паулю всегда казалось, что именно здесь кроется ключ к разгадке тайны того, кого потомки нарекут Христом.
— Но я слышал, что родные братья Иисуса отвернулись от него…
Едва произнеся эти слова, Пауль ощутил на плече цепкие пальцы старухи. Он посмотрел на нее и столкнулся с испытующим взглядом глубоких чистых глаз. В расплывшихся зрачках плескался отблеск луны.
— Зачем тебе знать о моих сыновьях, человек из другого мира?
Юноша вновь насторожился, но не подал виду.
— Что ты подразумеваешь под «другим миром»? — вкрадчиво поинтересовался он.
— Что есть — другой мир.
Мария улыбнулась, давая понять, что не намерена углубляться в отвлеченные рассуждения.
— Я иду с ними, я должен знать тех, за кем иду, — привел свой довод Пауль.
— Согласна. Но слишком много тех, кто хочет знать по другим причинам.
— Кто, например?
— Соседи, власти, священники. На днях пожаловал странный человек и выспрашивал, не приходил ли ко мне Симон и не было ли с ним незнакомца, обликом не похожего на ибри[14]. Он сказал, чтобы я не доверяла этому человеку — он предаст.
— Это не обо мне, — твердо сказал Пауль. — Я не предам. Но могу предположить, что к тебе приходил мой враг.
Мария кивнула, словно бы говоря, что и она так считает.
— Он боялся тебя. Почему?
— Этот человек затеял злое дело, я хочу помешать ему.
Взгляд старухи был цепок, словно луч света.
— У тебя честное лицо, и мне кажется, ты говоришь правду.
— Так и есть.
— И потому ты хочешь знать о моих сыновьях?
— Да, это поможет мне взять верх над тем человеком.
— Что ж, он не понравился мне. В нем много силы, но мало доброты. Этот человек способен на чудовищное злодеяние.
— Да, это так, — подтвердил юноша.
— Предводитель сынов Тьмы! Это о нем предупреждал меня дурачок.
— Можно сказать и так. — Пауль сделал паузу и осторожно задал вопрос: — А почему дурачок? Ни один из твоих сыновей не производит впечатление дурачка!
Старуха засмеялась, смех ее был на удивление звонок и молод.
— Да что ты знаешь о моих сыновьях! Первого я родила, когда мне было всего четырнадцать. Это Иаков. Второго я родила спустя год. Его назвали Иосифом. Затем родился Симон, тот, что пришел с тобой. Со дня его рождения прошла вот уже треть века. У Симона уже взрослый сын Иуда, славный мальчик.
— Это не тот ли, что ведает общей казной?
— Да. Он рано научился считать и отличается предприимчивостью. Мои сыновья доверили ему казну.
«Действительно славный мальчик!» — подумал Пауль о том, чьему имени суждено было стать нарицательным.
— Потом родились еще двое. А последним был Иуда, самый младшенький. Он родился после гибели мужа, и я дала ему его имя.
— Иуда из Гамалы?
Старуха кивнула:
— Да, Иуда из Гамалы. Ты знаешь, все знают. Но почему-то считается, что никто не знает. Почему?
— Не знаю, — ответил Пауль. — А что те двое, какие родились до Иуды?
— Иисус и Фома. Один умный, другой считается дурачком. У одного светлый ум, у другого великое сердце. Один может ниспровергнуть царство, другой наделен властью воздвигнуть новое…
Старуха умолкла. Скупая улыбка озаряла ее лицо, очерченное светом звезд. Пауль осторожно кашлянул.
— Это все о Иисусе?
— Нет, о двоих. Их двое, хотя порой кажется, что это один. Первый способен разрушать, второй творить, первый — повести за собой тысячи, второй — тьмы, первый — повелевать, второй — даровать надежду.
— А, понятно… — Пауль припомнил о предостережении Симона, и ему все стало ясно. Нарожав такую кучу детей, нетрудно было утратить частицу здравого смысла. Судя по всему, личность Иисуса представлялась матери разделенной на добрую и злую половины. — Конечно же их двое. Один ходит в черных одеждах, другой — в белых. Один…
— Нет. Каждый признает лишь белый плат, но один отмечен печатью льва, а другой несет на себе знак рыбы.
— Точно! — подхватил Пауль. — Я видел его!
— Ты не мог его видеть. Это лишь предстоит тебе. И я тебе завидую.
— Но почему? Разве ты не видишься с сыном?
— Он запрещает кому бы то ни было приближаться к себе. Исключение сделано единственно для брата или его посланцев. Лишь его он слушается беспрекословно, ибо сердце нуждается в уме, как ум нуждается в сердце. Соединившись вместе, эти двое способны на все. Все остальные — лишь жалкая опора их могучим стопам. Рожденные от разбойника, они и есть разбойники.
— А кто был отцом тех двоих?
— Ты не поверишь мне, — прошептала Мария.
В голосе старухи была горечь, и Пауль понял, что невольно стал свидетелем ее главной беды. Этой женщине никто не верил. Тогда он осторожно прикоснулся к сухому старческому плечу:
— Я постараюсь.
— Это был бог. Его лик был нечеловечески прекрасен, а одежды сияли, подобно солнцу. Он спустился с неба на сверкающей колеснице, в какую не были впряжены лошади. Он не говорил ни слова, но я понимала его. Он возлюбил меня, а спустя положенный срок я родила сыновей.
— Двух?
— Да, двойню.
«Все интересней и интересней! — подумал Пауль. — Любопытно, что скажет, узнав об этом, Шева?!»
— Я верю тебе, — сказал Пауль. — Клянусь, верю! Но кто эти сыновья?
— Одного ты знаешь.
— Это Иисус! А кто второй?
Ответ старухи был туманен.
— Не все так просто, — сказала она. — Иисуса тебе еще предстоит узнать. Быть может, это случится завтра. А пока спи.
Мария поднялась с покрывала и направилась к дому.
— Постой! — окликнул ее Пауль.
Старуха покачала головой:
— Больше я не скажу ничего. Ты все узнаешь сам.
— Нет, я хочу узнать не это. Я хочу спросить тебя… Твое лицо. Оно отмечено печатью дряхлости и уродства. Но люди почему-то запомнят тебя прекрасной и юной. Почему?
Мария белозубо улыбнулась, и Пауль вдруг увидел перед собой прекрасное юное лицо девушки.
— Мир — иллюзия, и потому он представляется таким, каким его рисует твое сознание. Каждый живет в нем так, как подсказывает сердце. Каждый видит то, что ему хочется видеть. Один видит танцующую звезду, другой — замшелый камень. И нужно носить в сердце много огня, нужно носить в себе хаос, родить из них танцующую звезду. Так говорю я.
Пауль лишь рассмеялся в ответ, И смех его был почти безумен. То был смех человека, преступившего грань удивления, человека, который был уже не в состоянии удивляться. Ибо слова, произнесенные старухой Марией, сказал Заратустра. Вернее, он лишь должен был их сказать через восемнадцать веков. Слова сумасшедшего гения, начертавшего вечную фразу: «Also sprach Zarathustra»…
Солнце едва поднялось над землей, а Шева уже была на ногах. Сегодня ей нужно было много успеть. Предыдущий день выдался удачным. Сама того не ожидая, она спасла Лонгина, и ее доблестный поступок позволил ей беспрепятственно проникнуть к тому, кто был далеко не последней фигурой истории, которая должна была завершиться распятием человека, провозглашенного по истечении времени богом.
Пилат, не заслуживший бранной славы и не проявивший себя чем-либо заслуживающим упоминания на государственном поприще, был назначен управителем Иудеи. Многим это назначение показалось странным, ибо Понтий Пилат был человеком вздорным, порой даже глупым, а порой и без меры жестоким. Но Тиберий и сам был, как говорят, не без странностей, потому его выбор был не столь уж и нелеп, каким мог показаться вначале.
Доблестный наместник Иудеи начал с того, что приказал внести в город изображения императора, что вызвало неистовый гнев населения. Противостояние с разъяренной толпой закончилось не в пользу прокуратора. Он был вынужден отступить, но с тех пор затаил ненависть к обитателям вверенной ему провинции. Впрочем, выплеснуть ненависть на головы непокорных Пилат возможности не имел, ибо Тиберий, несмотря на все свои сумасшедшие выходки, государственные дела держал в руках твердо. Кроме того, трехтысячный гарнизон, находившийся в распоряжении прокуратора, был не такой уж великой силой в сравнении с многочисленным еврейским народом, добрых две трети которого если и не принадлежали к зелотам, то сочувствовали им.
С первых же дней пребывания у власти прокуратор не нашел общего языка со своими подданными и потому жил на положении завоевателя, запертого в осажденной крепости. Он не решался покидать дворец без эскорта из сотни воинов, а римляне предпочитали не появляться на улицах поодиночке и без оружия. Тех, кто отваживался на подобное безумство, поджидали острые ножи зелотов, от рук которых, погибало в иной месяц до полусотни добропорядочных римских граждан. В ответ Пилат устраивал облавы на бунтовщиков, распиная пойманных на крестах. Одним словом, в Иудее царил мир — тот самый мир, который более походит на войну. Но никто в империи не желал войны, и потому и римляне, и иудеи делали вид, что живут так, как положено жить добрым завоевателям и смирившим гордыню завоеванным. Пилат располагался во дворце Ирода, откуда рассылал по Иерусалиму и окрестностям отряды солдат, чтобы следить за порядком и защищать римских граждан и всех покорных Риму жителей Иудеи. Его жизнь была пресна, а победные реляции, достойные внимания кесаря, редки. Надо ли говорить, что прокуратора немало порадовало известие о том, что его солдаты разгромили отряд бунтовщиков, пленив его предводителя, известного разбойника Иисуса бар-Аббу. Пилат лично вышел на террасу поглазеть на убийцу и злодея. Здесь-то ему и была представлена Шева.
Прокуратор был приятно поражен мужеством римской гражданки, оказавшейся доблестней многих могучих мужей. Пока центурион Фурм во всех подробностях излагал наместнику суть подвига Шевы, Пилат внимательно изучал гостью. Она была довольно мила собой, а значит, тем более походила на роль героини, которые так любы сердцу кесаря, сената и римского народа. Это была настоящая римлянка, подобная тем, что преградили некогда путь восставшему против родины Кориолану или что жертвовали украшения во имя победы над кровожадным Ганнибалом. Это была новая Лукреция, и ее появление сулило много выгод Пилату, ибо Рим, как никогда, нуждался в Лукреции. Поэтому Пилат не только обласкал гостью льстивыми речами, но и тут же объявил в ее честь ужин.
На ужин были приглашены лишь самые близкие к прокуратору люди. Шева, которую привел в порядок цирюльник Пилата, облаченная в белоснежную с золотым шитьем тунику и отягощенная дорогими украшениями, подаренными гостье прокуратором, блистала, словно утренняя звезда. Собравшиеся были в восторге от юной госпожи, отличающейся не только завидным мужеством, но и обаянием и редким для женщины умом. Ужин прошел замечательно, став настоящим событием для римской диаспоры в Иудее. Ближе к концу его Шева сумела уединиться с Пилатом. Она вышла на террасу будто бы для того, чтобы подышать свежим воздухом. Прокуратор, чей взор весь вечер был прикован к гостье, последовал за ней.
— Красивая ночь, — вымолвил он.
Шева притворно вздрогнула и покосилась на хозяина:
— Да.
— И дальние звезды так манят.
Шева вновь покосилась на Пилата:
— Не такие уж они и дальние.
— Разве расстояния, в мириад раз превышающие то, что разделяет Иерусалим и Рим, не кажутся тебе большими?
«Любопытное замечание! Очень любопытное! — подумала Охотница. — Интересно, что бы сказал на это Пауль?» Прокуратор явно знал куда больше, чем должен был знать. Но зрачок сканера, граненым камушком темнеющий на пальце, безмолвствовал.
— Но отчего прокуратор решил, что эти расстояния столь огромны?
Пилат пожал плечами, широкими и слегка оплывшими:
— Мне всегда так казалось. Я не думаю, что солнечный диск меньше земной тверди, а звезды мне представляются солнцами, только находящимися дальше, чем наше светило.
— В первый раз слышу, чтобы звезды сравнивали с солнцем, — заметила Шева, имевшая достаточно четкое представление о космогонических воззрениях Отражения, куда ее занесло.
Прокуратор улыбнулся:
— Это мое личное мнение, и я не часто делюсь им.
— Понятно. — Шева уловила в глазах Пилата настороженность и улыбнулась. — Прокуратор хочет о чем-то спросить?
— Если прекрасная Марция не против.
— Нет. Спрашивай.
— Ты сказала, что принадлежишь к роду Фавониев?
— Именно так.
Пилат изобразил недоумение:
— Я хорошо знаю этот род, но никогда не слышал о тебе.
— Я принадлежу к египетской ветви. Мой дед осел там после гибели Антония.
— Он был сторонником триумвира?
— Да, одним из его друзей, до конца сохранивших верность.
— Похвально. А кто твой отец?
— Он владеет землями к востоку от Дельты. Он не лезет в политику и потому известен менее, чем прочие Фавонии.
На чувственных губах прокуратора появилась улыбка.
— Теперь мне понятно, почему я не знаю тебя.
— Рада, что сумела развеять твои сомнения.
— О каких сомнениях ты говоришь? — Пилат со смешком погрозил Шеве пальцем.
— Ты ведь поначалу решил, что я не та, за кого себя выдаю.
Прокуратор замялся, но все же признался:
— В какой-то мере.
— За кого же ты меня принял?
Ответ последовал не сразу. Для начала Пилат многозначительно воздел глаза к звездному небу и лишь потом негромко, с усмешкой, вымолвил:
— Биберий[15] подозрителен…
Шева звонко рассмеялась:
— Ты решил, что я шпионка?
— Да. В какой-то мере.
Пилат настороженно умолк, ожидая, что скажет его гостья. Охотница помедлила, прислушиваясь к гулкой поступи расхаживающих внизу часовых.
— Что ж, отчасти ты угадал. Я действительно прибыла сюда, чтобы разузнать кое о чем. Но я не состою на службе у императора.
— Чьи же интересы ты представляешь?
— Римских нобилей, проживающих в Египте, — после тщательно выверенной паузы сообщила Шева, — Как тебе должно быть известно, в нашей провинции осело немало выходцев из Иудеи. В последнее время их поведение вызывает опасения у здравомыслящих людей, к чьим голосам не желает прислушиваться император.
— А в чем дело?
— Иудейская диаспора проникнута мятежным духом. В ее среде то и дело возникают секты, чьи намерения представляют серьезную угрозу. Тебе известно о ессеях?
— Еще бы! Они бунтуют против нашей власти. Наиболее рьяные из них настроены даже против собственных сородичей, какие сотрудничают с нами. Их не так уж много, но они опасны. Из среды ессеев выходит много зелотов.
— Это знаю и я, — задумчиво промолвила Шева. — Но мне необходимо знать больше. Дело в том, что они объявились и у нас. Отец послал меня разузнать, кто вожди здешних ессеев и поддерживают ли они связь с нашими бунтовщиками.
— Почему именно тебя?
— Я владею языком иудеев и знакома с их обычаями.
— Но откуда?
Шева не ответила. Вместо этого она, проведя языком по губам, прибавила:
— Я много что умею.
Пилат сально ухмыльнулся:
— Прямо не знаю, как помочь тебе. В Иерусалиме не так много людей, знакомых с ессеями.
— Но они есть?
— Конечно.
Охотница ласково накрыла своей белоснежной ручкой лапищу прокуратора:
— Полагаю, мы сумеем договориться.
Пилат без промедления сграбастал ладошку Шевы:
— Я могу рассчитывать?
— Почему бы и нет? Но сначала дело!
— Хорошо. Тебе нужен Ханан.
— Кто он?
— Бывший первосвященник. Мы отстранили его от власти, но он и сейчас обладает влиянием большим, чем кто-либо другой. Думаю, он знает о ессеях если не все, то почти все.
— Отлично. Как я могу переговорить с этим Хананом?
— Я напишу ему письмо и дам тебе провожатого. Завтра же утром ты увидишься с ним. А сейчас…
Волосатая лапа прокуратора недвусмысленно легла на талию Шевы. Та рассмеялась и твердо посмотрела в глаза ухажера:
— Завтра! Завтра я переговорю с Хананом. Завтра мы увидимся и с тобой.
— Но…
Шева стерла с лица улыбку:
— Я же сказала — завтра!
И было во взоре гостьи нечто такое, что заставило Пилата отступить. Шева ушла в отведенные ей покои, а Пилат остался на террасе, где любовался звездами, такими дальними и отнюдь не крошечными…
Пилат сдержал свое обещание. После завтрака он передал гостье послание к Ханану и дал ей провожатого. Пред этим Охотница связалась с Паулем. Это был их второй разговор с тех пор, как они разделились. Первый раз Пауль поведал Охотнице о своей неожиданной удаче, которая показалась Шеве подозрительной. Теперь Пауль рассказал ей о своем путешествии в неведомую Обитель праведности, а заодно пересказал разговор с матерью Иисуса. Шеву поразило то обстоятельство, что мать Иисуса имела странное для своего времени представление о Космосе. Смутная тревога охватила Шеву, и она велела Паулю немедленно сообщать ей любую важную новость, пообещав, что скоро они увидятся. Шева и не подозревала, что их встреча случится раньше, чем она предполагает…
Дом Ханана находился недалеко от резиденции Пилата и представлял собой нечто среднее между дворцом и лачугой захудалого ремесленника. По размерам своим он напоминал дворец, но убогостью архитектуры и отделки походил скорее на лачугу. Пока Шева дивилась этому противоречию, ее провожатый переговорил с привратником, после чего Охотница была допущена внутрь.
Ханан принял гостью со всей учтивостью, к которой располагало послание прокуратора. То был старый, но еще крепкий мужчина, чье чело отмечала печать мудрости. Необычная красота Шевы произвела впечатление на хозяина, а ее безукоризненно правильный язык и вовсе расположил священника к гостье. Ханан внимательно выслушал просьбу Шевы и согласился помочь.
Собственно говоря, знал он немногим больше, чем Аналитическая служба, либо не пожелал раскрывать все свои карты. Хотя Шева и просканировала его сознание, она так и не сумела понять, искренен ли священник до конца. Во всем услышанном Охотница нашла лишь одно-единственное жемчужное зерно. Ханан обмолвился, что ессеи в большинстве своем перебрались к северо-западу от Мертвого моря.
Степенно поглаживая бороду, священник поведал:
— Там главными у них так называемые Отцы, числом двенадцать или пятнадцать, не знаю точно. Но верный мне человек донес, что наибольшим почетом пользуется один, которого все именуют Учитель праведности. Считается, что он обладает огромной силой. Ходят слухи, что он даже может оживлять мертвых. Я думаю, все это выдумки. Лишь Мессия обладает властью дарить жизнь. Но что этот человек незауряден, несомненно.
— Кто он? — спросила Шева.
— Не знаю. И никто не знает. Он пришел в обитель еще отроком и живет в ней уже почти двадцать лет. Он не пьет вина и воздерживается от мяса. Его пища — мед, хлеб из проросших зерен, прогорклый сыр. Ночами он наблюдает за звездами. Мне донесли, что он даже разговаривает с ними. Еще я слышал, что он понимает язык животных, что, конечно, пустая выдумка. Хотя… — Ханан задумался, глаза его потемнели. — Как знать? Я слышал, раньше жили такие люди. Они разучились этому, когда отведали мяса и лозы, подаренной Небесным Отцом Ною.
— Как мне найти его?
— Это не так далеко. Иди по течению Кедрона, а затем по побережью Мертвого моря до горного хребта. Там почти нет селений, ибо обычный человек не может жить в таком пустынном краю. Там обитают лишь отшельники. Там ты найдешь Обитель праведности, так называют эти люди свое селение. Но зачем тебе это нужно?
— Интересы Рима, — с улыбкой сообщила Шева. — Я должна проверить, не замышляют ли эти люди дурного против нас.
— Интересы Рима? — Священник доверительно понизил голос. — Интересы Рима — мои интересы. Я дам тебе провожатых.
— Не нужно. Я привыкла полагаться на свои силы. Достаточно, если ты отметишь на карте место, где находится это селение.
С этими словами Шева извлекла небольшой свиток и раскинула его перед хозяином.
— Какая прекрасная карта! Где ты взяла ее?
Само собой разумеется, Охотница не стала объяснять ему методы работы Аналитической службы. Она лишь сказала, причем достаточно неопределенно:
— У меня много хороших вещей.
Ханан не стал настаивать. Склонившись над свитком, он внимательно изучил его, после чего отчеркнул ногтем нужное место:
— Это примерно здесь. Но предупреждаю тебя, путешествие в эти края небезопасно. Там немало разбойников из числа тех, что именуют себя зелотами. Женщине, тем более римлянке, не стоит идти туда одной.
Шева улыбнулась:
— У меня есть люди, которые позаботятся обо мне. Благодарю тебя и прощай!
— Прощай! — промолвил Ханан.
Проводив гостью, он вернулся к себе и задумался. Ему было над чем поразмыслить. И прежде всего Ханана волновал вопрос: почему гордые римляне обратили свой взор на селение, называемое местными жителями Кумран…
Весна преображает все. Даже пустыню. Даже человека.
Пауль и не предполагал, что пустыня может быть такой цветущей и по-своему прекрасной. Она всегда представлялась нагромождением барханов с колючим перекати-поле да шипящими спиралями змей. Но весна оживила и эти края, которые, по правде говоря, не были пустыней, а только зажатым горными хребтами нагорьем, чью каменистую грудь покрывали солончаковые подтеки да редкие островки растительности. Но юноше, родившемуся близ вечнозеленых Альп, окрестности Мертвого моря казались сродни Сахаре или ужасной Гоби. Да и обитатели Ханаана, как именовали эти края люди, избегали их.
Даже сейчас, в начале апреля, здесь уже было жарко. Нетрудно было догадаться, что же творилось в этих краях в середине лета, когда солнце дремотно засыпает, повисая над головой. Но покуда лучи его были щадящи. И природа жила, радуясь благодатному теплу и влаге, что принесли зимние ветра. Невысокие кусты покрылись россыпями соцветий, перемежаясь с белыми проплешинами солончаков, зеленела трава, а в ней спешили прожить свой короткий век жуки и букашки. Весело заливались небольшие птахи, жужжали шмели и осы, высоко в небе парил, высматривая добычу, орел.
Природа очаровывала. Не устоял перед ее очарованием и Симон. Какое-то время он шагал молча, но потом внезапно заговорил, и вскоре они с Паулем беседовали так оживленно, что непосвященный мог бы принять их за закадычных друзей.
Путники пересекли каменистое плато и вышли к реке, густо поросшей молодыми побегами камыша. Походившая на ручеек в жаркое летнее время, сейчас река с шумом бежала меж камней, время от времени над водой вспрыгивали серебристые рыбешки.
Спустимся по течению, а потом пойдем по берегу Мертвого моря. Тебе приходилось бывать здесь?
— Нет, — честно ответил Пауль. Чтобы не навлечь на себя новых подозрений, юноша поспешно прибавил: — Я в рабстве три года, и все это время жил в Иерусалиме.
— Тогда ты и впрямь не видел самого интересного места на земле — моря, отмеченного благодатью и проклятием Бога.
— Как так — сразу и благодатью, и проклятием?
— Сам поймешь. — Симон отмерил несколько десятков шагов, после чего все же решил снизойти до пояснения: — Разве не проклято море, в котором не водится рыба? Разве не благодатна вода, дарующая человеку обильную соль и грязь для лечебных мазей?
— Ты прав.
— Тебя поразит его суровая красота.
Симон не ошибся. Диковинная красота моря и впрямь произвела впечатление на юношу, привыкшего к ярким краскам альпийских лугов. Вообразите себе бескрайнюю гладь, ровную, словно зеркало, и не отмеченную ни единым движением. Ни рыба, ни моллюск, ни уродливая медуза не пятнали серебристых вод; небольшое разнообразие вносили лишь ровные ряды невысоких свай, тянувшиеся от берега в глубь моря.
— Это для добычи соли, — пояснил Симон, не дожидаясь вопроса спутника. — Мертвое море богато солью, она немного горчит, но пригодна в пищу.
— А где люди, которые добывают соль?
— Сейчас ты их увидишь. За тем холмом, — Симон кивнул на раскинувшийся впереди холм, — есть деревушка.
— Мы идем туда?
— Не совсем. Наша цель чуть дальше. Но и в этом селении живет немало людей, которые поддерживают нас.
Пауль покачал головой:
— И как они только выживают в этом суровом краю!
— Это непросто, — согласился Зелот. — Но, поверь, человек может жить везде, если, конечно, он сильный человек и в душе у него есть Бог. Эти люди веруют в Бога и живут тем, что дает им земля, скупая на вид и щедрая на деле. Они выращивают овощи, пальмы дают им сладкие финики. В здешних прудах водится рыба, а у русла реки можно найти гнезда диких пчел. Если ты умелый охотник, ты наверняка не останешься без мяса. В горах можно убить газель или козла, около реки в изобилии водятся кролики, а если повезет, можно повстречать и дикого кабана.
— Кому повезет? — спросил Пауль.
Симон усмехнулся, давая понять, что оценил шутку:
— Кто сильнее, тому и повезет. Кроме того, здешние люди рукодельны. Они плетут циновки и другие вещи из тростника, он здесь особенно хорош. Они изготавливают поташ, выделывают шерсть. И конечно, соль. Они далеко не бедны, как можно подумать, глядя на эти безжизненные холмы. А вот, кстати, и сами они.
На вьющейся сверху тропинке появилась группа людей в серых одеждах, напоминающих одеяния кочевников и скрывающих не только тело, но и почти все лицо, оставляя доступными солнцу лишь глаза да ступни ног. При виде незнакомцев люди настороженно замерли. Тогда Симон сдернул с головы платок, чтобы обитатели селения могли как следует рассмотреть его. Расчет оказался верным, один из четверых признал гостя:
— Здравствуй, Симон, прозываемый Зелот.
— Здравствуй, брат, чье имя мне неведомо.
Говоривший откинул край платка, прикрывавший нижнюю часть лица. Его губы улыбались.
— Я Иосиф бар-Иегуда. Узнаешь ли меня?
— Конечно, брат мой.
Симон сделал шаг вперед, в ответ на что его собеседник попятился. Паулю показалось, что на лице его промелькнуло отвращение.
— А кто это рядом с тобой?
— Мой брат Пауль.
— У него странное имя и еще более странное лицо. Он не из киттиев?
— Нет, он принадлежит к другому народу, также не отмеченному Божественной благодатью. Но он принял нашу веру, и теперь он один из нас.
— Только не в нашем доме. Вам придется обойти оазис стороной.
— Как скажешь, брат мой. Но нельзя ли нам набрать чистой воды?
— Мы дадим ее вам сами.
Иосиф бар-Иегуда бросил взгляд на одного из своих спутников, и тот поспешно отстегнул от пояса фляжку из высушенной тыквы. Иосиф принял ее, но не передал Симону, а положил на землю перед собой, после чего отступил на несколько шагов.
— Можешь взять.
— Спасибо.
Симон подобрал подарок. Иосиф и его спутники сошли с тропинки, давая понять, что гости могут продолжить путь. Симон и Пауль так и поступили.
Они взобрались на вершину холма, откуда открывался чудесный вид на окрестности. Впереди зеленел овал оазиса, походивший на яркий изумруд, оправленный тусклым серебром солончаков и белесо поблескивающей глади Мертвого моря. Резкий контраст блекло-серого и яркой зелени настраивал на философский лад. Пауль внезапно подумал, что примерно так жизнь должна отличаться от смерти. Вот только что какому цвету соответствует? Пауль непроизвольно улыбнулся. Симон, в этот миг наблюдавший за ним, истолковал эту улыбку по-своему.
— Что, красиво?
— Да, здесь действительно красиво! — восторженно протянул Пауль.
Селение было невелико. Небольшие, кажущиеся издали уютными и аккуратными, домишки серой осыпью сползали к центру оазиса, где сверкала жемчужина родника. Утопающие в зелени садов и ровных насаждениях финиковых пальм, жилища людей радовали глаз.
— Однако они негостеприимны.
— Они не привечают чужаков. Но это еще цветочки! Ягодки ждут тебя в самой Обители!
— А тебя?
Симон усмехнулся в бороду:
— Я как-никак член общины, хотя и не вхожу в число посвященных. Тебе же там будет непросто. Да и братии тоже. Не понимаю, почему брат направил со мной именно тебя!
— Я тоже не понимаю, — откликнулся Пауль.
Напившись, путники сошли с холма и продолжили путь, обходя селение стороной. Солнце припекало все сильнее, тело изнывало от духоты, почти нестерпимой здесь, в низине. Когда путники шли мимо источника, у которого сидел страж, Симон плотоядно облизнулся:
— Как хочется хотя бы обмыть лицо и руки.
— Ты можешь искупаться в море, — простодушно предложил Пауль.
— Ты сошел с ума! Оно такое соленое, что потом мне придется несколько часов отмокать в пресной воде, а для этого нам нужно еще достичь Обители!
— Нужно! — эхом утомленно выдохнул Пауль.
Но любой путь рано или поздно подходит к концу. Солнце уже готовилось нырнуть за горную гряду, когда путешественники наконец достигли своей цели. То было небольшое селение, прилепившееся к краю плато. В отличие от предыдущего, это селение было совершенно серо-серые силуэты, по неведомой людской прихоти выросшие из безжизненного сердца пустыни. Внушительная каменная стена отделяла Обитель праведности от любопытных взоров. По правую сторону тянулось обозначенное невысокой насыпью кладбище, слева был глубокий овраг.
Путники приблизились к воротам, и Симон решительно постучал кулаком в окованную жаркой медью створку.
— Кто тревожит покой сынов Света?
— Сыны Света! — откликнулся Зелот.
— Но как вы докажете это? Может, вы — сыны Тьмы? — грозно вопросил невидимый голос.
— Верую в Свет, проклинаю Тьму! Я Симон, брат отмеченного Богом.
Скрипнул металл, и в щелке, столь узкой, что Пауль поначалу не заметил ее, объявился глаз.
— Я узнаю тебя, но кто рядом с тобой?
— Новообращенный брат, слуга Света, враг Тьмы.
— Что ему нужно?
— То же, что и мне. Мы принесли послание Учителю праведности.
— Ждите. Я иду за советом.
Прошло немало времени, прежде чем голос объявился вновь.
— Он должен поклясться, что служит Свету и ненавидит Тьму! — объявил настырный страж.
— Клянусь! — ответил Пауль со всей искренностью, на какую был способен. Он устал настолько, что едва держался на ногах, и потому искренности оказалось предостаточно.
После этого ворота заскрипели и соизволили отвориться. Путники прошли на небольшой двор, вымощенный камнем. Перед ними возвышалось неказистое двухэтажное здание, справа и слева располагались пруды, дальше виднелись стены и крыши других построек.
Страж, чье лицо скрывала обычная для обитателей здешних мест повязка, внимательно изучил гостей, задержав внимание на Пауле. Необычная внешность юноши вызывала неизменное подозрение.
— Он не из наших, — бросил страж.
— Он гой. Он принадлежит к другому народу, но принял нашу веру и стал нам братом, — в очередной раз, с плохо скрытым раздражением, сообщил Симон.
— Ждите! — велел страж.
Он исчез в доме, откуда вернулся в сопровождении человека, высокого по положению, о чем позволяли судить более добротная одежда и горделивая осанка.
— Симон? Здравствуй, — поздоровался человек.
Зелот узнал заговорившего с ним по голосу.
— Здравствуй, Амасия.
— Ты пришел к Учителю?
— Да. У меня послание к нему.
— Этот человек с тобой?
— Да, брат принял его в число учеников. Он бывший раб, бежавший от римлян.
— Ему можно доверять?
Симон сделал паузу, выразившую его недоверие к Паулю.
— Брат считает, что да. Мы не проверили его в деле, но покуда он не совершил ничего предосудительного. В противном случае его бы здесь не было!
Человек, названный Амасией, внимательно изучил лицо юноши. Паулю почудилось, что тот улыбается.
— Хорошо, мы верим вам, а значит, должны верить и ему. Он может пройти, но не должен осквернять своим прикосновением святость Обители. Объясни ему наши правила, после чего приходи в зал Совета. Учитель будет ждать тебя там.
Кивнув на прощанье, Амасия ушел. Симон взял Пауля за руку и повел его мимо главного здания, за ним, среди других построек, был разбит крошечный садик из нескольких деревьев и кустов. Под одним из деревьев была вкопана низенькая скамеечка.
— Садись здесь! — велел Симон. — А теперь слушай. Ты не посвящен в сыновья Света, и потому ты принес с собой скверну. Чтобы не вызвать их гнева, ты должен неукоснительно придерживаться правил, которые я тебе перечислю. Ты не должен ходить по Обители без особого разрешения, ты не имеешь права разговаривать с детьми Света, если только они сами не заговорят с тобой. Ты ни в коем случае не должен прикасаться к ним, чтобы не осквернить их. Ты не имеешь права ополаскивать тело, руки и даже лицо в бассейнах с водой. Ты не должен громко говорить, плевать, испражняться.
— Как же мне быть?
— О тебе позаботятся. Кроме того, тебе принесут воду для омовения. Также тебе принесут еду. Нужно только немного подождать.
— И как долго я должен здесь сидеть? — раздраженно поинтересовался Пауль.
— Не знаю. Но я постараюсь к ночи найти место, где ты сможешь поспать. А на рассвете мы отправимся в обратный путь. Тебе все ясно?
— Да, ты оказался прав, здешние жители еще менее гостеприимны.
Зелот усмехнулся:
— Это верх гостеприимства, большего они не могут оказать незнакомцу, пришедшему к ним из мира Тьмы. И постарайся не нарушать здешних правил. Наши хозяева порой раздражительны и непредсказуемы.
— Но они кажутся мирными. — Пауль кивнул в сторону появившихся неподалеку людей, двое из которых несли глиняные сосуды, а третий — связку металлических инструментов.
Новая усмешка тронула губы Симона.
— Сыны Света не носят оружие, но это не значит, что у них его нет. Так что веди себя пристойно.
— Я постараюсь, — пообещал Пауль. — Но позаботься, чтобы мне принесли воду и пищу.
— Хорошо, я попрошу Отцов.
С этими словами Симон ушел, оставив Пауля одного. Юноша привалился спиной к стволу дерева и принялся наблюдать за местными обитателями. Вскоре он убедился в справедливости слов своего спутника. Хотя в Обители и проповедовали мир и согласие, оружия здесь было предостаточно. Сначала появился мужчина, тащивший под мышкой целую связку дротиков, напоминавших римские пилумы. Затем из той же двери вышел другой, подпоясанный мечом. Третий появился в полном вооружении — копье, меч и щит, да еще тяжелый доспех. Обитель праведности представляла собой странный симбиоз между монастырем и военным лагерем.
Симон явился лишь перед закатом солнца и отвел Пауля в дом, где было дозволено переночевать гостям. Симон вскоре захрапел, тогда Пауль поднялся и, осторожно перешагнув через Симона, вышел во двор.
Обитель была залита лунным светом. Он был столь ярок, что могло показаться, будто его исторгает не ночное светило, а мощный морской прожектор, рыщущий по волнам в поисках суденышка контрабандистов. И тишина. Она была густой, ощутимой. Не пели птицы, не лаяли собаки, не трещали цикады, ибо ни птиц, ни собак, ни цикад здесь просто не было. Были лишь крадущиеся шаги да ломкая тень, нерешительно цепляющаяся за стену.
Пауль огляделся по сторонам. Ему не мешало бы пополнить свои скудные знания о том странном месте, куда его занесла судьба. Именно так поступила бы Шева, а Пауль считал себя должным следовать ее примеру. Для очистки совести он еще раз попытался связаться с Охотницей, но та безмолвствовала. Тогда Пауль решительно оторвал тень от спасительной твердыни стены. У него не было четкого плана, у него не было вообще никакого плана, и потому он просто ткнулся в ближайшую к нему дверь. В помещении, в котором он очутился, стояла непроглядная темень. Выждав, пока не привыкнут глаза, Пауль осмотрелся. Несомненно, это была комната для собраний, о чем свидетельствовали длинные скамьи и небольшое возвышение, видимо, для ораторов. Осторожно пройдя между двумя скамьями, юноша достиг противоположной стены, где виднелась еще одна дверь. За ней оказалось другое помещение, столь же длинное, но намного уже. Большую часть его занимали соединенные в одну линию столы, к которым были приставлены невысокие скамьи со спинками. На столах помещались письменные принадлежности: приземистые баночки для краски, перья, странной формы кисти. На маленьком столике у стены лежала груда пергаментных свитков. Здесь же, на полу, валялись клочки испорченных рукописей. Из любопытства Пауль нагнулся и поднял пару кусков. К одному из них пристала тонкая нить, весьма похожая на ту, которой Иисус обвязал послание в Обитель. Это могло пригодиться Шеве. Пауль поспешно собрал с пола клочки, благо их оказалось немного, и сунул добычу за пазуху.
В тот миг из соседнего помещения донеслись негромкие шаги, и Пауль поспешно юркнул за стол, теша себя надеждой, что в кромешной тьме его нелегко рассмотреть. Так и случилось. Неизвестный заглянул в комнату и, никого в ней не обнаружив, прикрыл дверь. Спустя несколько мгновений до юноши донесся слабый скрип другой двери. Пауль перевел дух. Пора было возвращаться, а то, не ровен час, мог пробудиться Симон. Юноша крадучись покинул свое убежище и вышел во двор.
И почти столкнулся с человеком, который только что заходил в помещение для писцов. Хорошо еще, что у Пауля хватило ума осторожно приотворить дверь. Человек стоял посреди двора, обратив лицо к небу. От него исходила сила — невидимая, но ощутимая, токами покалывающая кожу. Пауль приоткрыл дверь пошире и высунул голову. И обомлел.
Небесные светила пришли в движение. Остророгий месяц плавно покачивался, звезды неторопливо менялись местами. Созвездие Малой Медведицы приняло причудливые очертания птичьей фигуры. Волопас обратился в Вола. Потом созвездия завели хоровод, меняясь местами. Месяц также завертелся юлой и стал походить на искрящийся диск. То там, то здесь рождались огненные кометы и вспыхивали новые звезды. Сила, гигантская сила изливалась в небо с земли, сила, исходящая от существа, которое не могло ею обладать. Это противоречило здравому смыслу, и Пауль на всякий случай зажмурил глаза, чтобы через мгновение открыть их вновь. Звезды по-прежнему перемещались по небу, подгоняемые аккордами неслышной мелодии; месяц извивался в танце.
А потом человек опустил голову, и все кончилось. Звезды завершили свой фантасмагорический хоровод. Месяц спрятал щербатый лик за кисеею облаков. Словно невидимая могучая рука набросила на небо гигантский занавес.
И едва на землю сошла полночная тьма, как со стены, окружавшей Обитель, кто-то тихонько спрыгнул. Не примеченный привратным стражем, человек этот юркнул в простирающийся с западной стороны Обители овраг, густо поросший колючими кустами, и растворился в них.
И в тот же миг месяц появился вновь, залив мертвенным светом горы, каменистое плато и безбрежную пустыню Мертвого моря. Месяц появился вновь, но было поздно.
Было поздно…
Пауль был не единственным свидетелем чудесного зрелища. Его видели книжники в Иерусалиме и астрономы в Александрии. Его видели кормчие, сверявшие по звездам курс корабля, его видели воины, стоявшие на постах вдоль дремучих германских лесов. Предсказатели в ужасе предвещали ужасные бедствия, опасливые ростовщики спешили укрыть золото в глубоких подвалах, поэты восторгались сверкающей феерией. Видела диковинную пляску звезд и Шева, которую ночь застала в пути.
Сразу после свидания с Хананом Шева покинула Иерусалим и отправилась в то место, куда ткнул на карте желтый ноготь священника. На этот раз она благоразумно избрала в спутники коня, более быстрого и куда более послушного, чем осел. Одновременно Охотница позаботилась о том, чтобы путешествовать с удобствами, благо местный стиль одежды позволял это сделать. Она натянула на себя комбинезон-кондиционер, поверх которого набросила широкий и длинный хитон. Голову и лицо укрыл платок, а каждую ногу облек сапожок, какие надевали в холодную погоду богатые иудеи. Чтобы выглядеть повнушительней, Шева привесила к поясу короткий римский меч, который, по ее замыслу, должен был отпугнуть разбойников, для непугливых был припасен излучатель, чья тяжелая рубчатая рукоять покоилась под левым локтем Охотницы.
Солнце уже клонилось к закату, когда всадница миновала городские ворота. Через несколько часов пути она достигла Иерихона, разрушенного некогда, как известно, божьим соизволением и ревом военных труб. От Иерихона Шева повернула на юг и вскоре выбралась на дорогу, выведшую ее к Иордану. Теперь сбиться с пути было невозможно, ибо Иордан выводил к Мертвому морю, а отмеченное Хананом место находилось на его северо-западной оконечности, в десяти милях от устья. Здесь, неподалеку от устья, Охотница и решила остановиться на ночь. Отсюда она наблюдала за круговоротом ночных светил и поразилась куда больше, чем Пауль или египетские астрономы. Ибо лишь Шева отчетливо представляла, что такое звезды, и могла оценить силу того, кто ими повелевал. Сердце Охотницы сжала тревога. Жонглировать звездами куда труднее, чем сотворить собственное Отражение. Было даже страшно подумать, что сможет сделать с небольшой планеткой тот, кто в состоянии швырнуть, словно мячик, гигантскую звезду. Если это представление устроил Арктур, то он вряд ли нуждался в копье. Немного поколебавшись, Шева решила связаться с Суртом. Как бы там ни был занят директор Управления, он должен был узнать о случившемся.
Вопреки опасениям Шевы, Сурт откликнулся почти сразу.
— Да, — долетел его далекий голос. — Да, Шева! — повторил он, обретая силу.
— Здравствуй, Сурт! — Шева произнесла эти слова с чувством, почти с нежностью.
— Здравствуй. Как дела?
— Вышла на след. Думаю, в этот раз Арктуру не удастся ускользнуть. Но тут творится что-то странное.
— Что именно? Вновь изменения в Отражении?
Шева задумчиво хмыкнула, машинально следя взором за искрами, летящими в небо из разожженного ею костра.
— Я бы не назвала это изменениями.
— Что же это? Потрудись изъясняться точнее!
— Сурт, тебе приходилось видеть пляску звезд?
— Звезды перемещаются, это известно каждому. Источник их движения, как и источник любого движения, — энергия первовзрыва. Звезды движутся от центра Вселенной, создавая пространство.
— Я не об этом. Ты можешь себе представить, чтобы звезды летали по небу, подобно эскадре гравитопланов?
— Только в бреду.
— Но я не бредила.
Последовала пауза, после чего Сурт спросил:
— Ты уверена в этом? — В голосе директора звучала отчетливо различимая тревога.
— Если только, конечно, я не сошла с ума.
— Есть основания?
— Да нет. — Шева решила сделать вид, будто не заметила иронии. — Напротив, я в таком здравом уме, в каком никогда не бывала.
— Рад за тебя. Опиши, как это выглядело.
Шева задумалась.
— Не так-то легко это сделать. Звезды перемещались, меняя очертания созвездий, потом пришли в движение, и созвездия закружились вокруг месяца. Они передвигались совершенно естественно, словно… — Охотница не сразу нашла точное сравнение. — Как мотыльки. Как гравитопланы. Ничто не свидетельствовало о том, что действительная величина этих объектов составляет число с двумя десятками нулей.
— Это невозможно. Я думаю, это была галлюцинация. Лучше подумай над тем, кто мог сыграть с тобой такую шутку.
— Ты хочешь сказать, что это был Арктур?
— Да. И что он где-то рядом.
— Я допускаю, что он рядом, но этот спектакль был совсем не в духе Арктура. Я хорошо знаю его. Если бы у Арктура действительно была подобная сила, он не стал бы устраивать танец вокруг месяца. Он в состоянии соотнести размеры планетарного спутника и светил. Арктур устроил бы фейерверк, он выложил бы надписи из звезд. Я думаю, что это дело рук кого-то другого…
— Кого? Если у тебя есть соображения, выкладывай! — потребовал Сурт, уловив недосказанность, прозвучавшую в словах Шевы.
Та засмеялась:
— Ты назовешь меня сумасшедшей, но я считаю, что это сделал объект из данного Отражения.
— На чем основан твой вывод?
— Этот человек не имеет представления о строении Вселенной. Его запас знаний невелик, пожалуй, даже убог. Он полагает, что в центре мира расположена Земля, а Луна и Солнце — лишь светила, освещающие Землю. Звезды же ему кажутся блестками, раскиданными по ночному небу.
— Почему ты так решила?
— Он действовал так, как будто звезды не более чем светящиеся крупинки.
— Быть может, он желал продемонстрировать свою силу?
— Не исключаю, но настаиваю на своей версии.
Сурт умолк. Шева представила, почти увидела, как тот задумчиво трет ладонью свой большой лоб.
— Это Иисус?
— Полагаю, нет. Пауль видел Иисуса. Он уверен, что Иисус — обычный обманщик, обладающий недюжинной волей, но не наделенный никакой сверхъестественной силой.
— Тогда найди этого человека. Он нужен мне. Возможно, это его силой намеревается завладеть Арктур. И если эта сила столь велика, то страшно подумать, что будет с нашим миром.
— У меня есть кое-какие соображения на этот счет, — скромно сообщила Шева.
— Выкладывай.
— Подозреваю, что этого человека зовут Учителем праведности. Мне рассказал о нем местный священнослужитель, один из самых осведомленных людей в этом Отражении. Он сообщил, что Учитель праведности обладает огромной силой, но никто не видел его. Он же указал мне место, где, по его предположению, тот должен находиться.
— Так найди его.
— Этим и занимаюсь. Я в часе езды от этого места. Но сейчас ночь, я тронусь в путь на рассвете.
— Счастливой охоты! — пожелал Сурт, заодно давая понять, что намерен закончить разговор.
— Постой, Сурт! — поспешно воскликнула Шева, опасаясь, как бы тот не прервал контакта. — Я соскучилась по тебе!
— Наконец-то! — Сурт сухо рассмеялся. — Я так давно ждал этих слов.
— Я соскучилась по всем вам, по Управлению, Городу, нашей милой Соммете. Как, кстати, твои дела?
— Неважно, — после краткой паузы ответил Сурт. — Я никак не могу найти источник возмущения. Система несет потери, и мне угрожает отставка. Все зависит от тебя. Если ты поймаешь Арктура, я спасен.
— Так ты по-прежнему полагаешь, что волнения в Матрице — его рук дело?
— Больше некому.
Охотница отвела глаза от костра, уставившись в темноту, полную ночных шорохов.
— Я постараюсь. Слышишь, я постараюсь, Сурт! Верь мне! Где нам еще найти такого директора?
Сурт кашлянул-засмеялся:
— Мне понравились твои слова…
— Какие? — воскликнула, почувствовав, что допустила какую-то промашку, Шева.
— Первые! Прощай, у меня дела!
— Сурт! — крикнула Шева, но директор исчез, оставив неясность и смутное чувство вины.
«Какие же первые? — думала Шева, глядя за гаснущие угли костра. — Какие же…»
С этой мыслью она и забылась, а утром продолжила путь. Цель была уже близка, когда конь вынес Шеву на берег ручья, где лежал, неподвижно распластавшись, человек, а подле его тела сцепились в схватке двое других, в одном из которых, совершенно обнаженном, Охотница без особого труда признала Пауля…
Нетрудно догадаться, что Пауль не поведал о виденном ночью Симону Зелоту, как и старался не обращать пристального внимания на человека, покинувшего с ними поутру Обитель. Это был тот самый человек, что подходил к нему накануне вместе с Симоном, а потом развлекался игрой светил в ночном небе. В Обители его именовали не иначе как Учителем праведности, Симон же называл его просто Учителем, но однажды обмолвился иным именем — Иисус. И тут же бросил быстрый взгляд на Пауля, но тот сделал вид, что не обратил внимания на нечаянно вырвавшееся слово.
Впрочем, на этот раз Симон был немногословен. Он лишь изредка бросал короткие фразы и все время оглядывался по сторонам. Пауля не покидало чувство, что его спутник чем-то обеспокоен. Путь, который они избрали, был труднее вчерашнего, зато здесь совсем не встречалось людей. Путники шли вдоль хребта, затем спустились ниже — в ложбину, где текла речка. Выбитая скорей копытцами коз, нежели ногами людей, тропа исчезала в воде, а потом появлялась на противоположном берегу.
— Перейдем здесь, — решил Симон, после чего кивнул Паулю: — Ты первый.
Юноша не стал спорить и переправился на другой берег. Вода была неглубока и не доходила даже до колен.
Следующим в реку вошел Учитель. В отличие от Пауля он не поднял полы хитона, и те моментально намокли. Учитель благополучно преодолел быстрый поток и ступил ногою на берег. Что произошло в следующий миг, Пауль так и не понял. То ли под ногу Учителю попался ком влажной глины, то ли он просто оступился. Учитель пошатнулся, и Пауль, желая поддержать его, протянул ему руку. Учитель вскрикнул, отшатнулся и, поскользнувшись, рухнул в воду. Течение моментально подхватило и понесло вниз отчаянно кричащего человека. Пауль и Симон бросились по берегу за ним.
Учитель явно не умел плавать, а дно в этом месте неожиданно провалилось вниз коварным омутом. Учитель захлебывался, из последних сил колотя руками по бурлящей воде. Раздумывать было некогда. Рывком сдернув с себя хитон, Пауль бросился в воду.
Он был неплохим пловцом и в несколько сильных гребков догнал Учителя. Ухватившись за край хитона, Пауль потянул его к берегу. Но не тут-то было. Спасаемый испустил дикий вопль и принялся отбиваться. Он колотил руками, а от тела его исходили волны, пронизывавшие Пауля подобно электрическим импульсам. Но меж тем Учитель уже наглотался воды и вот-вот должен был пойти на дно. Был лишь один способ спасти его. Пауль коротко, но сильно ударил Учителя кулаком в шею, и тот обмяк. Подхватив левой рукой неподвижное тело, юноша повлек его к берегу, где бесновался Симон.
Кряхтя от натуги, Пауль выбрался на мель. Симон тут же бросился в воду и вцепился в бесчувственное тело.
— Пусти!
— Да я помогу…
Удар в лицо ошеломил юношу.
— Отпусти его!
Пауль послушно выпустил руку Учителя и плюнул в воду кровью, выступившей из разбитой губы.
Симон, кряхтя, вытащил тело на берег. Пауль выбрался следом. Вода не пощадила одежду Учителя, и он лежал с обнаженной головой, в рваном мокром хитоне. Пауль глянул ему в лицо и поразился. Пред ним был Иисус. Из тонких уст его медленно вытекала струйка воды, на бедре, почти у самого паха, сквозь прореху в хитоне отчетливо виднелось большое родимое пятно, формой своей напоминающее рыбу.
— Что это за игра? — бросил Пауль.
Симон повернул голову и понял, что Пауль видел все — и лицо, и родимое пятно. И без того свирепая физиономия Зелота потемнела от гнева.
— Ты осквернил его! Ты раскрыл его тайну!
Пауль попятился.
— Постой. Разве мы не делаем одно дело?
— Мразь! Гой! Прощайся со своей жалкой жизнью!
Симон рванул из-за пазухи нож. Пауль попятился, озираясь в поисках палки или увесистого камня. Симон решил, что его спутник намерен бежать, и тигром бросился на него. Но удар оказался неточен, а второго Симону нанести не удалось — Пауль перехватил его руку у запястья. К удивлению крепко сбитого Зелота, его спутник оказался не из самых слабых. Противники яростно боролись, первый пытался вырвать руку и нанести смертельный удар, второй изо всех сил сопротивлялся. Борцы соскользнули с глинистого берега и оказались по колено в воде. Пауль понял, что должен воспользоваться этим, так как Симон постепенно одолевал его. Все же он был покрепче, этот разбойник, скроенный из жил и плотного мяса. Собрав последние силы, Пауль рванул врага за руку и увлек его на стремнину.
Роли мгновенно переменились. Теперь преимущество было на стороне Пауля, уверенно чувствовавшего себя в воде. Симон захлебывался, но упорно не желал расставаться с ножом, яростными рывками освобождая свою руку из захвата Пауля. И тогда тот набрал полную грудь воздуха и ушел под воду, потащив за собой и Симона. Зелот яростно рвался наверх, но юноша не разжимал объятий. Он плыл под водой до тех пор, пока в глазах не замельтешили разноцветные огоньки. Тогда наконец Пауль выпустил из рук обмякшее тело Симона и пулей выскочил на поверхность.
Ноги юноши предательски подрагивали, когда он выбирался из воды на берег. Жадно хватая губами воздух, Пауль опустился на землю. В этот миг внимание его привлек всадник, появившийся там, где лежал Иисус. Преодолевая дрожь во всем теле, Пауль поднялся. Он должен был во что бы то ни стало защитить Учителя, пусть это даже стоило бы ему жизни. Человек, наделенный такой силой, не имел права стать жертвой случайного разбойника.
Но вступать в новый бой не пришлось. Едва лишь он приблизился к неподвижно застывшему на коне всаднику, как тот открыл лицо и перед Паулем предстала Шева. Пауль радостно улыбнулся ей, почувствовав невероятное облегчение. Прикрывая ладонями свою наготу, он крикнул:
— Как ты здесь очутилась?
— Сдается, мы шли разными путями, но пришли к единой цели! — ответила Шева. Она бросила юноше платок, и он быстро обмотал ими узкие бедра, став похожим на дикаря.
Тем временем Шева сошла с коня и осмотрела лежащего перед ней человека.
— Как я понимаю, это и есть Учитель праведности. — Пауль кивнул. — Он-то нам и нужен! Сейчас я приведу его в чувство.
— Постой! Не спеши! Эти люди чураются чужаков, тем более женщин. Не знаю, как он отнесется к твоему появлению. Потом мы должны как-то объяснить исчезновение Симона.
— А ничего и не надо объяснять. Симон никуда не исчезал.
— Ты хочешь сказать…
Шева кивнула. Глаза ее возбужденно блестели.
— Это будет не так легко, но, думаю, у меня получится. Сходи за одеждой, а я покуда поработаю над своей внешностью.
Пауль послушно побежал туда, где оставил хитон. Когда он вернулся, Шевы не было. У коня стоял, недобро улыбаясь, Симон, прозванный Зелотом.
— Ну что, щенок! — процедил Зелот. — Думал, что избавился от меня?!
Ошеломленный появлением недруга, равно как и исчезновением Шевы, Пауль поднял кулаки, готовый защищаться. Но Симон только расхохотался:
— Получилось!
— Но как? — Пауль осторожно приблизился на пару шагов, все еще не доверяя своим глазам. — Ты даже не видела его!
— Зато Симона досконально изучила Аналитическая служба. Мне оставалось лишь воспользоваться ее данными. Ну ладно… — Симон-Шева деловито склонилась над телом Иисуса. — Так, значит, это и есть человек, обладающий силой?
— Да, — подтвердил Пауль. — Я собственными глазами видел, как он заставил плясать звезды.
— Я тоже видела. — Шева взглянула на кольцо и удовлетворенно улыбнулась. — Но, как я и предполагала, это не Арктур.
— Кто же он?
— He знаю. Но очень хотелось бы знать, ибо сила этого человека превосходит даже ту, о которой грезит наш герой. Я не сомневаюсь лишь в двух вещах. Первое — это действительно человек, причем в биологическом плане самый что ни на есть обычный. Второе — этот человек из данного Отражения. Но хотелось бы знать и третье — откуда берется его сила, превосходящая любой источник, известный человечеству.
— Я знаю, кто он. Это Иисус. Я его видел в Вифании. А теперь он зачем-то перебрался сюда.
— Иисус? — Шева усмехнулась в разбойничью бороду. — Может быть. А может быть, и нет.
— Что значит — может быть, нет?
— Служба слежения проинформировала меня, что тот, кто выдает себя за Иисуса, находится сейчас в Гиве, где ждет вашего возвращения. Но еще более он ждет этого человека. Так говоришь, тот Иисус похож на этого?
— Как две капли воды.
— Что ж, черное непременно должно сопутствовать белому. Любое явление имеет две стороны, и человек порой проявляет способность раздваиваться.
— Ты думаешь… — прошептал Пауль, пораженный этой мыслью.
— Да, у меня есть основания считать, что существуют два брата-близнеца, один из которых и есть Иисус, а другой — его двойник. Судя по тому, какой силой обладает этот, он и есть Иисус. Хотя мы не можем исключать и обратного. Теперь становятся объяснимыми те загадочные случаи, когда люди видели Иисуса одновременно в двух различных местах. Ему не требовалось летать по воздуху и совершать чудеса. Он просто являл своего близнеца. Или тот являлся сам. Но данная гипотеза нуждается в подтверждении.
— Постой! — припомнил Пауль. — У меня есть письмо, которое отправил Иисус этому… — Юноша задумался и поправился: — Словом, которое тот отправил этому.
— Давай! — велела Охотница.
Пауль вытащил из потайного кармашка горсть скомканных клочков. Шева принялась разбирать их, бормоча:
— Так… Не должны входить в святилище, чтобы освещать его жертвенник напрасно… Это не то… Зная все это, я отвечаю ответной речью, дабы пасть ниц… Судя по всему, это части свитков, которые будут позднее найдены в Кумране… Ага, вот! — Шева сложила вместе несколько клочков, образовавших короткую, в три строки, надпись. — Так, попробуем… Возлюбленный брат мой. Настало время великих дел. Поспеши, мы ждем тебя. Фома.
Охотница вопросительно посмотрела на Пауля. Тот пояснил:
— Фома — один из апостолов. Я знаю, что он откажется поверить в воскресение Христа, за что и будет прозван Неверующим. Вот и все.
— Мне известно о существовании документов, предполагавших родство Иисуса и Фомы. — Грозно посаженные глаза Шевы засверкали. — Конечно, они были близнецами!
Словно услышав ее слова, Учитель праведности зашевелился. Охотница приложила палец к губам и склонилась над ним.
— Учитель! Учитель!
Иисус медленно открыл глаза, взор его был пуст.
— Где я? Что со мной?
— Мы вытащили тебя из реки. Ты оступился и упал.
— А, это ты, Симон! — узнал Иисус. — А где второй? Мне почудилось, что он толкнул меня…
Шева покосилась на Пауля, тот замотал головой, отвергая обвинение.
— Нет, ты оступился, а он пытался спасти тебя. Он бросился за тобой в воду.
— Да? — Иисус наконец поймал глазами лицо Пауля, тот поспешно изобразил улыбку. — Да, я что-то помню. Но почему так болит голова…
Пауль кашлянул и решил сознаться:
— Ты не давал вытащить себя из воды, Учитель, и мне пришлось оглушить тебя. Так всегда поступают в подобных случаях в тех краях, откуда я родом.
— Сделать малое зло, дабы отвратить большое… Это справедливо. Помогите мне встать.
Шева и Пауль дружно подхватили Учителя под руки. Тот поднялся с земли и огляделся вокруг, после чего перевел взор на свое истрепанное рекой одеяние:
— Да, в таком виде мне нельзя продолжать путь.
— Мы купим тебе другую одежду. В первом же селении.
— А что это за конь?
Иисус кивнул в сторону верного скакуна Шевы, про которого она в суматохе забыла. Но Охотница не растерялась:
— Сами не знаем. Он явился в тот миг, когда ты упал в воду. Быть может, его подослал Сатана.
Иисус протянул руку и потрепал жеребца по морде. Тот фыркнул.
— Нет, это добрый конь. Если кто-то и послал его, то это был сам Господь. — Иисус покосился на Шеву. — Мне кажется, ты стал меньше ростом, Симон!
— Я так устал, пока мы тащили тебя из реки, что у меня подгибаются ноги.
— Да, благие дела отнимают у людей силы, но дают им крылья, — задумчиво вымолвил Иисус. — Пора продолжать путь.
— А что делать с конем? — спросила Шева, которой было жаль бросать своего верного скакуна.
— Отпусти его. Если он послан Богом, он найдет себе доброго хозяина.
— Так, может, оставим его для тебя, Учитель? Смотри, какой он красивый!
Конь действительно был на удивление красив. Нежно-пепельная масть радовала взор, губы были нежны, словно у женщины.
— Нет. Конь приличествует тому, кто печется о царствах земных. Меня же заботит лишь царствие небесное, и потому мне нужен более кроткий скакун. Вы найдете его мне потом, а пока давайте продолжим путь пешими.
Путешественникам по Отражениям не оставалось ничего иного, как согласиться. Шева отдала Иисусу свою перевязь, после чего трое путников вернулись к переправе и на этот раз благополучно перешли через реку. Потом они взошли на плато и пошли туда, куда спешило и солнце — к славному, Богом осененному, Богом же и проклятому Иерусалиму. Они проделали немалую часть пути, когда позади послышался конский топот, и, обернувшись, увидели, что их догоняют всадники, числом до десятка. Неведомо, кто они были. Пауль принял их за разбойников, Шева подозревала в них слуг Ханана, следивших за ней. Но было ясно, что намерения преследователей недобры, ибо сталь блестела под их хитонами, а некоторые уже поспешили выдернуть из ножен мечи. Шева сама не заметила того, как шагнула вперед, а ее рука легла на рукоять спрятанного под складками одежды излучателя. Она должна была остановить любого, кто собирался нарушить естественный ход событий. Но Иисус не дал осуществиться воинственным намерениям ученика, положив тонкую длань на плечо Охотницы.
— Не надо, Симон. Твой нож не спасет нас.
Всадники были совсем близко и уже разделились, охватывая добычу хищной дугой. И вдруг…
Ни Шева, ни Пауль не поняли, что произошло. Просто кони вдруг застыли на месте, а всадники вылетели из седел, но не кубарем, через голову, а неестественно плавно, словно воздух обратился в пух, смягчивший каменистую землю.
Обернувшись к стоящему за ее спиной Иисусу, Шева заметила, как тот опускает руку. Он улыбался, и улыбка его была почти виноватой.
— Вот и все. Их души улетели в бескрайнюю даль.
— Они умерли? — спросил Пауль, невольно вспоминая ту легкость, с которой другой Иисус умертвил посланца, принесшего весть о нападении римлян на зелотов.
— Что ты! — испугался Иисус. — Они живы. Не вправе искушать себя властию над жизнью тот, кто обладает Силою мира, ибо вожделение оной есть величайший из грехов. Но человек не должен быть подвластен греху! Если рука тебя вводит в грех, отруби ее! Лучше тебе войти одноруким в жизнь, чем с обеими руками войти в геенну, в неугасимый огонь. Если нога твоя вводит тебя в грех, отруби ее! Лучше тебе войти в жизнь одноногим, чем с обеими ногами оказаться в геенне. Если твой глаз тебя вводит в грех, вырви его! Лучше тебе одноглазым войти в Царство Бога, чем с обоими глазами оказаться в геенне! — Сказав это, Иисус лукаво подмигнул своим спутникам. — Их души посетят иные миры, а потом вернутся. Но это случится лишь к вечеру, когда мы будем уже далеко.
— Что ж, — промолвила Шева, — тогда давайте позаботимся о том, чтобы далеко стало еще дальше.
Вскоре они действительно были далеко от места, где остались лежать всадники, посланные мудрым книжником Хананом. Когда же они очнулись и с удивлением обнаружили, что валяются в пыли, трое неприметных путников миновали пределы Иерусалима и вышли на дорогу, ведшую на север. К ночи они добрались до Гивы, где их ждали ученики во главе со вторым Иисусом. При появлении гостей все сидевшие вокруг стола дружно поднялись, а тот, кого звали Иисусом, провозгласил:
— Здравствуй, возлюбленный брат мой! Наконец-то мы видим тебя!
— Здравствуй, Учитель! — поддержал стоявший ближе всех Симон, прозывавшийся также Петром.
И пришедший издалека путник открыл лицо и ответил, обращаясь к стоящему первым Симону Петру, а потом и к тому, кто поприветствовал его:
— Здравствуй и ты, Петр, здравствуй и ты, возлюбленный близнец мой Фома!
И кто-то запомнил эти слова и передал их некоему Варфоломею, который и начертал их в своем Евангелии, так и не признанном единоверцами истинным.
Он беседовал с ними на еврейском языке, говоря: «Здравствуй, мой уважаемый епископ, Петр, здравствуй, Фома, мой второй Христос».
Так начертал старец Варфоломей. Начертал, ввергнув в недоумение и соблазн потомков…
Прекрасного скакуна редкой масти подменил осел, как две капли воды похожий на того, что был куплен пару дней назад, а потом отпущен на волю Шевой. Быть может, это был именно он. Кто знает? Но скорее всего, нет, ибо эта скотина характер имела мирный и покладистый. Хотя не исключено, что причиной покладистости был человек, наделенный силой повелевать не только звездами, но и бессловесной тварью.
Именно на осле Иисус, прозываемый еще Учителем праведности, решил въехать в обитель Тьмы и гнездилище всевозможных пороков — Иерусалим. Многим ученикам его намерение казалось нелепостью, и они требовали, чтобы Иисус воссел на коня, приобретенного накануне — прекрасного жеребца, красотою и статью ничуть не уступающего тому, которого избрала для путешествия в Кумран Шева. Но Учитель праведности воспротивился, и по этой самой причине Фома и некоторые из учеников ссорились с ним.
— Глупо! Глупо! — кричал Фома, и тонкие губы его были бледны от гнева. — Преступно глупо, когда Мессия, с таким нетерпением ожидаемый паствой, явится к ней верхом на животном, достойном раба или нищего! Что скажут на это те, кто ждет тебя?!
— То же, что говорю и я, — улыбнулся Иисус. — Да смиренны будут нищие духом. Да будешь смиренен и ты, близнец мой Фома.
Свекольная краска брызнула в щеки Фомы.
— Я не нищ духом! И мне ни к чему смирение! Я жажду взрыва, великого взрыва, какой перевернул бы древнюю землю Израиля.
Но во взоре Иисуса было смирение.
— И я жажду взрыва. Но мой взрыв перевернет всю землю.
— Нищие духом неспособны взорвать землю! — встрял Иаков, один из братьев, прозванный за ярую натуру Сыном Грома.
— Ты говоришь так, потому что объединяешь нищету и слабость. Меж тем нищета не есть слабость. Нищетой я называю отстранение от соблазнов мира. Вы пьете вино и блудите с женами, и дух ваш буен, но не крепок. Он уподоблен разрушению, но не способен созидать, он могуч для муки телесной, но не готов принять муку душевную. Он падок до соблазнов и утратил ту связь с миром, которая дарована человеку изначально, связь, что исчезла в тот самый миг, когда человек выпил первый глоток сваренного из ячменя пива и набросил седло на лошадь, превратив кроткое животное в пособника кровопролитий. Он посчитал, что обрел силу, но на деле поразил свое сердце великой слабостью, ибо никто из вас не способен даже представить ту силу, которая была в его сердце и которую он утратил, отказавшись от мироносной любви природы и предпочтя ей вожделение силы, скрепленной Авраамовым заветом.
Тут Фома усмехнулся:
— Ты хочешь сказать, что мы слабы, а ты могуч?
— Вас не назовешь слабыми. Ваш дух могуч, но он одинок, и это одиночество есть причина слабости. Так же, как слаб гибкий прут, выдернутый из стянутого вервью пучка.
— Я слаб! — Фома покачал головой. — Смотри!
Он повел дланью, и смоковница, росшая во дворе дома, начала умирать. Увяли цветы, свернулись листья, кора обрела сухой блеск. Фома ликующе посмотрел на близнеца.
— Разве я слаб?
Иисус усмехнулся, и усмешка его была грустна.
— Нетрудно научиться убивать. Когда Человек стал человеком, он первым делом научился именно этому. Но человек, перестав быть Человеком, утратил иной, более великий дар — он разучился давать жизнь.
Фома ухмыльнулся. О, как далека была эта ухмылка от грустной усмешки брата!
— Почему же? Разве не я оживил дочь Иаира? Разве не мое слово подняло из тлена Элеазара?
— К чему пустые слова? — Учитель праведности с укоризной посмотрел на брата. — Тебе прекрасно известно, что дочери Иаира дала жизнь моя воля, а брат наш Элеазар и вовсе не умирал. Вы просто-напросто лицедействовали, чтобы поразить непосвященных. А это недостойно того, у кого сильное сердце.
— Зато идет на пользу тому, кто намерен превратить пустое слово в дело! За нами пошли несколько сот адептов, которые по первому моему слову возьмут ножи и устремятся на приступ римской твердыни.
— Что такое сотни там, где можно повести за собой многие тысячи? Что такое белый конь для того, кому ведома суета земных царств!
— Ты стал много говорить, брат, и позабыл о том, что кроме слов есть еще и дело. Ты говоришь о своей силе, так оживи его! Оживи, если сумеешь!
Иисус медленно сомкнул веки.
— Нет ничего невозможного для того, кому достает сил променять жеребца на осла.
Он открыл глаза и улыбнулся. И все увидели, что смоковница ожила — вновь распустились листья, заблагоухали цветы, а кора обрела юную свежесть. И тогда Фома уступил.
— Хорошо, — бросил он, — пусть будет, как хочет мой возлюбленный брат. Приведите ему осла.
И привели осла, и Иисус воссел на него, а ученики украсили его чело душистыми цветами. А Фома исчез, с насмешкой шепнув на прощанье укрывшейся в обличье Зелота Шеве:
— Мессия должен быть одинок подобно Мавру. Знавал я одного Мавра. Тот Мавр сделал свое дело и ушел. Так же уйдет и этот. Уйдет, уступив место своему Отражению.
И странны были эти слова. И Охотнице даже почудилось, что слышит она голос Арктура, ибо только трое Арктур, Шева и Пауль — имели право знать о Мавре, коему суждено было появиться, и то только на бумаге и сцене, лишь спустя долгих пятнадцать столетий. Но сканер безмолвствовал, что означало лишь одно: Фома, кем бы он ни был, Арктуром не был.
Фома исчез, с ним пропали Иаков и Иоанн. Прочие собрались в Иерусалиме. Они двинулись к обители порока поутру — не с самой рани, ибо потратили время на бесплодные споры, а в пору, когда солнце сбросило остатки лени и палило со всей первозданной яростью. Путь был недолог, и к полудню процессия достигла стен Иерусалима. Вифанию покинула горстка людей — не более двух десятков человек — Учитель праведности, двенадцать учеников, прозелиты из вифанцев, среди них Марфа и брат ее Элеазар, чудесно воскресший из мертвых. От Элеазара пряно пахло вином, точь-в-точь как в тот день, когда он предстал из могилы пред очи сотен изумленных зевак.
Двадцать человек, неторопливо идущих за восседающим на осле Мессией. Им предстояло отмерить путь в шесть тысяч шагов, и каждый из этих шагов был отмечен человеком. С каждым шагом число идущих за Иисусом вырастало, и городские врата приняли в себя настоящее шествие.
Город уже был готов к встрече, и Шева подумала о том, что трое учеников, покинувшие Вифанию прежде прочих, сделали это недаром. Это они собрали народ и привели его к воротам. Шева посмотрела на Пауля и по ответному взгляду юноши поняла, что он думает так же.
Мессию встречали толпы людей. Трудно сказать, сколько их было, но улица, тянущаяся от крепостных врат, была запружена. Люди стояли рядами, тесно прижавшись друг к другу, но, несмотря на это, им удалось оставить совсем неширокий проход, едва ли достаточный для четырех человек, идущих бок о бок. Они вышли встречать Мессию, которого уже устали ждать. И теперь эти люди, ошеломленные, взирали на невзрачного человека, восседающего на жалком животном и совсем не похожего на богоподобного помазанника из рода Давидова. И далеко не каждый верил увиденному, и далеко не каждая рука рассталась с приготовленными заблаговременно цветами, дабы устлать пахучим ковром путь Спасителя.
Ученики собрали вдосталь народу, чтобы въезд Иисуса был триумфальным, но триумфальным он так и не стал, ибо изумление сковало собравшихся.
И лишь когда приверженцы Мессии, вступившие в город вслед за ним или заблаговременно проникшие через врата, сами принялись радостно кричать, толпа ожила. И осел уже не казался столь жалким, и Мессия не столь странным по виду, и люди сбросили оцепенение, принявшись кидать на дорогу цветы и зеленые ветви. То там, то здесь слышались приветственные крики, в коих Иисус именовался царем Иудейским.
Громадная толпа, шум и ярость, почти зримо источаемые плотно сбившимися в ряды людьми, — все это ошеломило Учителя праведности. Привыкший к тихой и размеренной жизни в Обители, он растерялся. Толпа напирала, готовая сомкнуться, кое-где можно было узреть блеск ножей — это сикарии[16] предвкушали призыв Мессии к бунту. Кое-где виднелись искаженные испугом и неприязнью лица саддукеев, тщетно пытавшихся выбраться из объятий распалившейся черни. Вот-вот впереди могли заблистать доспехи легионеров, и тогда кровопролитие не остановить. Иисус не хотел крови, он пришел с миром. Он пришел с войною, но его воинством был голубь, но сбившиеся в стаю голуби страшней ненасытного ястреба.
Терзаемый сомнением, Иисус остановил осла и обернулся к следовавшим за ним ученикам. Число их к тому времени умножилось, ибо вернулись Иоанн и Иаков, и в стане их назревал раскол. Иаков, старший брат Иисуса, а за ним Иоанн и младший из учеников, прозванный Иудой, желали, чтобы Иисус немедля возглавил восставших. Толкая Симона-Шеву локтем, Иуда, юнец с красивым и порочным лицом, кричал ей на ухо:
— Отец, что же ты молчишь? Почему ты не поднимешь свой голос за правое дело?
Но другие ученики были против, считая, что для этого дела время еще не приспело. И все решил голос Симона Зелота, то бишь укрывшейся в его обличье Шевы. События не должны были менять отмеренный временем ход. Иисусу не было предназначено возглавить бунт народа иудейского, его ждала иная участь. Ему было начертано стать агнцем, безмолвной рыбой, распятою на кресте. Он не был рожден львом. И потому Шева сказала:
— Нет. Еще не время.
И Иосиф, прозванный Матфеем, любивший Иисуса более прочих братьев, но не любимый им, ибо не вправе рассчитывать на взаимную любовь тот, кто истинно любит, самый осторожный из учеников, тут же поддержал Симона Зелота и воскликнул:
— Зачем вы принуждаете Учителя против его воли? Пусть во главе мятежа встанет тот, кого Бог отметил печатью льва! И да не будет принужден к насилию отмеченный знаком кроткой рыбы!
Стоявший поблизости книжник с подвитой бородой насмешливо бросил:
— Он сам не ведает, чего хочет! Какой из него Мессия?!
И тогда Иисус очнулся от оцепенения, сковавшего его тело и разум. И воскликнул он, и громок был глас человека, рожденного обличать:
— Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы запираете от людей Царство Небес и сами не входите, и тех, кто хочет войти, не впускаете.
Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы пересекаете моря и сушу, чтобы добыть одного обращенного, а обратив, делаете из него человека в два раза хуже себя.
Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы платите десятину с мяты, укропа и тмина, а самое главное в законе: справедливость, милосердие и верность — отбрасываете! А делать надо это, и о другом не забывая! Слепые поводыри! Вы отцеживаете комара, но проглатываете верблюда!
Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы чистите снаружи чашу и блюдо, а внутри они заполнены тем, что вы в своей алчности награбили! Слепой фарисей! Вычисти сначала внутренность чаши, тогда и снаружи она будет чиста!
Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы как побеленные гробницы: снаружи они кажутся красивыми, а внутри полны мертвых костей и всяческой мерзости! Так и вы: снаружи вы кажетесь людям праведниками, а внутри полны лицемерия и порока.
Горе вам, учителя закона и фарисеи! Лицемеры! Вы строите гробницы для пророков и украшаете надгробия праведников. Вы говорите: «Если бы мы жили во времена наших отцов, мы не были бы повинны в крови пророков». Вы сами свидетельствуете против себя: вы — сыновья тех, кто убивал пророков. Так завершайте то, что начали ваши отцы! Вы, змеи и отродье змеиное!
Иерусалим! Иерусалим, убивающий пророков и побивающий камнями тех, кто послан к нему! Сколько раз мне хотелось собрать весь народ вокруг себя, как собирает птица выводок под крылья, но вы не захотели!
Иисус еще не закончил яростную проповедь, когда Иосиф подхватил под уздцы осла и повлек Учителя прочь от места, заполоненного возбужденной толпой, ибо, негодуя против бунта, Иисус своей страстной речью почти разжег его. И уже сверкали острые ножи, извлеченные из-под одежд теми, кого римляне называли сикариями. И нужен был лишь вождь, который сказал бы сокровенное слово: вперед! И ученики поспешили увести вождя, ибо сердца их были терзаемы сомнением и не были они готовы бросить искру. Они не знали, настало ли время для искры. И потому они увлекли Учителя прочь от толпы, готовой вспыхнуть гибельным пожаром. И тотчас же пыл толпы угас, блеск ножей затаился в складках одежды, и люди начали расходиться. Одни из них испытывали восторг, другие — разочарование. Так бывает всегда: восторг непременно граничит с разочарованием.
А далее все было, как и должно было быть.
Войдя в храм, Иисус выгнал вон тех, кто продавал и покупал в храме, опрокинул столы менял и скамьи продавцов голубей. И он никому ничего не позволял проносить через храм. Иисус учил их и в своем учении говорил:
— Разве не сказано в Писании: «Дом Мой будет назван домом молитвы для всех народов»? А вы превратили его в разбойничий притон!
А потом были два дня, как и сказано в Евангелиях, отмеченные многими речами. Два дня, посвященные подготовке к бунту, о чем Евангелия скромно умалчивают. Иисус говорил с несогласными из учеников, призывая к смирению и вере, а ученики, несогласные с ним, кричали дерзкие слова на площадях и улочках, призывая народ к бунту.
Так минули два дня, и пришла ночь, великая ночь, предвестие казни и грядущего воскресения. Ночь, в кою свершилась тайная вечеря…
У тусклых свечей не хватало сил, чтобы выхватить из тьмы лица сгрудившихся вокруг стола людей. Их было пятнадцать, а может быть, восемнадцать, а может, и больше — не столь важно. Важно другое — этим людям назначено было решить судьбу. Они считали — судьбу страны, но время распорядится иначе и взвалит на их плечи судьбы многих держав и народов. А сейчас они сидели тесным кружком за столом, и пред каждым стояло блюдо, и была чаша, и пред каждым горела свеча.
Огонь свечей разрывал темноту, сошедшую на землю, и точно так же были разорваны надвое и собравшиеся. Ученики разделились на две партии, одна из которых требовала немедленного восстания. Иаков, Иоанн, Фома, Иуда, сын Зелота, — это они два прошедших дня бегали по городу, сбирая под свои знамена недовольных. Это они вошли в сношения с главарями местных сикариев и заручились их поддержкой. Это они тайно провели в Иерусалим обоз с оружием и распределили мечи между верными людьми. Это они уже определили день выступления — Пасха, когда в Иерусалиме особенно много народа и когда правоверным особенно ненавистно иго высокомерных римлян. Они жаждали решительных действий, и с ними была и Шева, ибо не могла не быть, ведь Симон Зелот, под чьим обликом она укрылась, был сторонником решительных действий. И Шева, как и прочие бунтовщики, поддерживала горячую речь Фомы, настаивающего на восстании. Фома был красноречив, красотой слога и яростью ничуть не уступая своему близнецу. Размахивая перевязанной тряпицей рукой, — он поранил ладонь, — Фома запальчиво говорил:
— К чему медлить? Пришел наш день, великий день! Мы грезили о нем долгие годы, готовили его, собирая оружие и вербуя сторонников. Пришел день, ради которого мы теряли товарищей и вынуждены были годами скрываться в отдаленных обителях. Пришел день, когда вострубит Гавриил, призывая неправых на суд. И мы, вместо того чтобы с радостью принять его, вновь спрячемся в кусты? Мы должны уподобиться дрожащим тварям, всю жизнь свою избегающим тенет и ловушек? Мы должны уподобиться ползучим гадам, спокойствия ради избравшим липкое болото? Неужели нашим сердцам чужд рык льва? Неужели мы не осмелимся поднять древние стяги Навина и Давида? Вы твердите: мы отступим и дождемся нового дня. Но что он принесет нам? Горечь рабства и новые унижения? Нет, говорю я, мы не должны боле терпеть! Или вы не согласны со мной? Вы — Иосиф и Иаков, Матфей и Филипп! Ответьте! Вам рабство милее свободы?
Голос Фомы сорвался на визг, он умолк и сел на скамью подле Иисуса. Глаза его, впитавшие пламя свечей, дивно сверкали. Ученики, которым он бросил обвинения в нерешительности и промедлении, переглянулись.
Нет, — ответил Иаков, сын Алфея, муж разумный и спокойный, которого не могли вывести из себя даже самые дерзкие слова. — Мы ненавидим римлян и книжников не меньше, чем вы. Но мы призываем к осторожности. Да, мы собрали много сторонников, и наши кузнецы выковали сотни мечей и копий. Но все ли готово к тому, чтобы свершилось великое дело? Не случится ли так, что бунт захлебнется и римляне потопят его к огне и крови? И не будут ли снова принесены на алтарь отечества напрасные жертвы, как принес их отец твой Иуда из Гамалы?
— Замолчи! — вскрикнул Фома. — Не смей марать своим поганым языком славное имя отца моего, павшего в неравном бою с богомерзкими гоями!
— Замолчи и ты! — крикнул в ответ Иосиф, один из братьев. В отличие от Иакова, Симона и Фомы, Иосиф был осторожен и призывал к терпению. — Это и мой отец!
— Он разорвал бы в горе свои одежды, знай, что у него вырастет столь трусливый сын! — встрял Симон.
— Позор на нашу семью! — провозгласил Иаков, старший из братьев, грозно кладя на столешницу перед собой увесистый кулак.
Шева покосилась на Пауля, подозревая, что назревает добрая потасовка. Но тут, к счастью, решил вмешаться тот, чей голос определял многое.
— Прекратите! — звонко выкрикнул Иисус. — Немедленно прекратите брань и раздоры! Разве не я говорил вам: даже тот, кто гневается на брата, должен ответить за это перед судом; тот, кто скажет брату: «Дурак!» — должен ответить перед Советом; тот, кто скажет: «Отступник!» — должен ответить в огне геенны. Если несешь ты Богу свой дар и у жертвенника припомнишь, что у брата есть на тебя обида, оставь свой дар у жертвенника, ступай сначала примирись с братом и лишь потом вернись и принеси свой дар.
Установилось молчание. Неловко кашлянув, Фома наконец нарушил его:
— Хорошо, брат, мы поняли тебя. Спор слишком серьезен, а мы излишне погорячились. Предлагаю остыть и обговорить все спокойно. Мы приведем доводы за, а вы — свои возражения. Согласны?
— Это хорошая мысль, возлюбленный брат мой, — сказал Иисус. — Лучшая из всех, высказанных за прошедшие дни. Но сначала давайте наполним бокалы сладким питьем и преломим хлеб, как подобает на пасхальном пиру.
Фома не стал спорить. Он бросил выразительный взгляд на Симона-Шеву, и та с неожиданной для самой себя ловкостью разделила уложенного на серебряном блюде агнца, после чего рассекла на толстые ломти два каравая хлеба. Иисус собственноручно разлил по глиняным чашам смешанное с водою вино, а свою наполнил питьем из особой фляги. Его питье маслянисто блестело в свете свечей, от него исходил острый запах растений, которые человек обыкновенно не рискует употреблять в пищу.
Учитель поднялся и вытянул перед собой руку с чашей.
— Братья! — Голос Иисуса был негромок и задушевен. — Я пью за грядущий праздник. Я пью за великие свершения, что нас ожидают. Я пью за победу Света над Тьмою. И наконец, я пью за то, что жизнь, как бы то ни было, продолжается, а жизнь — это главное сокровище, дарованное человеку.
С этими словами Иисус отпил из чаши и уселся на свое место. Все прочие также выпили вино и заели Божий дар пресным хлебом и мясом жертвенного агнца. Неровно забегали тени, встревоженные движением трех десятков рук. Порядком изголодавшие ученики были неумеренны в еде, они набивали рот ломтями хлеба, хрустко разгрызали молодые кости. Лишь Иисус ел мало, время от времени бросая в рот небольшие кусочки хлеба. От него, как и несколькими днями прежде, стала исходить сила, и, словно почувствовав ее, Фома отодвинул от себя полупустую миску и заговорил:
— Но вернемся к разговору. Итак, я приведу доводы в пользу восстания. Первое — все готово. Нас поддержат почти пятьдесят сотен человек, вооруженных не хуже римлян. Многие из них уже бывали в сражениях, некоторые даже служили в римских легионах и умеют обращаться с оружием. Но это лишь ударный отряд. Голодные и сирые всегда готовы к возмущению. А это уже сотни сотен. И пусть у них нет оружия, они раздобудут его. Всем известно, как опасна разъяренная толпа. Наш бунт породит самую большую толпу, какую знал Иерусалим. Пришествие в город доказало, что люди встанут на нашу сторону!
— Наверняка римлян уже предупредили, — вставил осторожный Варфоломей, чей отец и старшие братья пали во время мятежа Иуды из Гамалы.
— Что из того? Их немного. Легионеров всего тридцать сотен, фарисеи и саддукеи не располагают большим числом вооруженных слуг. Ну, пусть наберется еще двадцать сотен.
— В таком случае получается, что их сила равна нашей! — мгновенно подсчитал Иоанн.
— Ты забываешь про толпу!
— Толпа немногого стоит. Она легко вспыхивает, но столь же легко и остывает. Потом, римляне отменные воины. Каждый из них в бою стоит по крайней мере двоих наших.
— Это смотря про кого ты ведешь речь! — угрожающе проворчал Иаков, чье могучее тело напоминало колоду, с толстенными ветвями рук и ног.
— Не тебя и, конечно, не Симона. Но далеко не все сикарии столь сильны и умелы в обращении с ножом или мечом.
— А что ты скажешь о пяти сотнях сынов Света? Утром они должны подойти к стенам города.
Шева, внимательно наблюдавшая за Иисусом заметила, как гневно вспыхнул его взгляд.
— Ты все же призвал на помощь братьев? Вопреки моему запрету?
Фома почти пренебрежительно махнул рукой:
— Что им чей-то запрет. Они пожелали участвовать в воине против детей Тьмы! — В его голосе можно было различить издевку. — Я не смог воспрепятствовать им. Эти парни выучены и вооружены не хуже, чем римляне. Итого: у нас явный перевес. Прибавьте к этому разобщенность римлян. Во время Пасхи большая часть их будет послана сладить за порядком в городе. Они разобьются на десятки. Сотня сикариев без труда совладает с десятком римлян!
Но Иоанн не желал уступать, хотя доводы соперника и казались весомее.
— Это как сказать.
— А здесь нечего говорить! — вмешался Иисус. Он уже опорожнил чашу почти наполовину, глаза Учителя ярко блестели. — Хорошо, мы побеждаем. Что дальше?
— Мы объявляем тебя царем Израиля.
— Не Царем я пришел сюда, а пастырем людским! — вздохнул Иисус. — Но пусть один из нас, я или ты, станет царем. Ты полагаешь, римляне смирятся с этим?
На лице Фомы появилась ухмылка.
— А вот здесь и настанет черед твоей силы, которую ты с необъяснимым упорством отказываешься применить против наших врагов в городе. Ты поразишь вражьи войска огнем и градом и спасешь избранный Богом народ!
Ты забываешь, чего я желаю, близнец мой возлюбленный Фома! — протянул Иисус. — Не народ, а народы подпадут под мою руку. И не принуждение, а добрая воля свершит все это!
— Так и придут римляне под твою руку! — дерзко воскликнул до того помалкивавший Иоанн, чье лицо было помечено римским шрамом: от виска до самой шеи.
— Придут! — убежденно сказал Иисус. — И не только они. И кельты, и германцы, и многие другие все они займут место под моими знаменами!
— Вот уж славное будет воинство! — протянул Фома. — А не слишком ли ты много на себя берешь, братец, прекословя общей воле?
— Она далеко не обща. Кроме того, я и силен тем, что имею волю противостоять всем. Разве не вы уговаривали меня не идти в Обитель? Разве не вы смеялись надо мною, называя пустым мечтателем? Разве не вы все отринули меня, узнав, что я стал назореем?
— Что уж поминать былое, — заметил Иаков. — Что было, то было. Но мы признали свое заблуждение и пришли к тебе. А теперь ты ступи навстречу нам, и да пусть в руке твоей будет не пальмовая ветвь, а меч!
— Не меч, нет! Вы говорите: возьми меч и обрушь его на главу врага. А я говорю вам: любите своих врагов, молитесь за тех, кто преследует вас. Только так станете вы сынами своего Небесного Отца, ибо он велит всходить солнцу и над добрыми и над злыми и посылает дождь и для праведных и для грешных. Если вы будете любить только тех, кто любит вас, за что вас тогда награждать? Разве сборщики податей делают не то же самое? И если вы приветливы только с друзьями, что невероятного вы совершили? Разве язычники поступают не так же? Так будьте совершенны, как совершенен ваш Небесный Отец.
Сторонники решительных действий, не сговариваясь, изобразили на лицах кислое выражение.
— Заладил! — пробормотал Фома. — Читай свои проповеди черни. Она охоча до них. Нам не нужны слова, нам дело надо делать.
— Ну и напрасно! — неожиданно встрял Пауль, неприметным комочком затаившийся в тени у края стола. — Ведь сначала было слово!
При этих словах Иисус внимательно посмотрел в темноту, скрывавшую юного прозелита. Шеве почудилось, что во взгляде сквозила настороженность.
— А тебе лучше помолчать! — мрачно сказал Иаков. — Осталось не так уж долго до утра. Надо решать. Слово за тобой, брат!
Взоры учеников обратились к Иисусу. Тот неторопливо отхлебнул из чаши свое питье.
— Я против мятежа. Моей силе не назначено разрушать. Если вы решили начать бунт, пусть его возглавит Фома.
Близнец возмущенно фыркнул:
— Каково! Да мы бы так и поступили, если бы не нуждались в твоей силе. Думаешь, мы стали бы уговаривать тебя, чистоплюя, если бы могли с такой же легкостью играть звездами иль судьбами людей! Да мы просто оставили бы тебя в твоей норе и благополучно забыли о тебе! Сила — вот в чем вопрос! И мы могли бы отложить все это, но как знать, что будет с твоей силой через год, два, три! Вдруг ты утратишь ее?
Иисус улыбнулся. Черты лица его были прекрасны.
— Это невозможно. Есть лишь одна напасть, способная лишить меня силы, та, что лишила ее всех вас, направив волю, заложенную в ваших сердцах, не в бескрайность мира, а в глубь себя. Веселый смех листьев не пришелся по душе человеку, и он возжелал козлиных песен. И пришла расплата — человек потерял ту силу, что даровалась ему шорохом листьев.
— Но если случится так, что ты утратишь ее, как утратили мы?
— Мне останется одно — умереть, пред тем подарив силу тому, кто найдет в себе мужество принять ее.
Притянув к себе брата, Фома с чувством поцеловал его в губы.
— Вот это ты хорошо сказал… Брат! — Никто не обратил внимания на то, что, целуя, Фома в тот же миг чуть наклонил ладонью свою чашу, плеснув несколько капель вина в чашу Иисуса. Лишь Шева, сидевшая прямо напротив, заметила это. — Давай выпьем за это! Твое здоровье, брат!
Охотнице хотелось крикнуть, упредить, возвестить о предательстве под маской братской любви. Но она промолчала, хотя это молчание далось ей нелегко. Она промолчала, ибо раз так было, значит, так и должно было быть. Было вино, коему предстояло обратиться кровью, был поцелуй, который нарекут иудиным, и был тот, кто целовал.
Иисус послушно поднес чашу к губам и осушил ее до дна. Огоньки в его глазах медленно погасли. Посмотрев на ухмыляющегося Фому, Иисус тихо шепнул — что, никто не расслышал. Но двое знали, что должен был шепнуть Иисус. А еще это знал тот, кому слова предназначались — человек, прозываемый Фомой и нареченный при рождении Иудой. «Один из вас предаст меня» — вот что прошептали побледневшие уста Иисуса. Близнец сделал вид, что не понял смысла его слов, и тогда Учитель дрогнувшей рукой протянул ему кусок хлеба, должный отметить предателя. Но Фома передал этот кусок сидевшему по другую сторону от него Иуде, сыну Симона Зелота, и приказал:
— Делай, как я сказал.
Иуда заколебался, и тогда Иисус подтвердил, велев:
— Делай скорей, что задумал!
Иуда, прозванный Искариотом, поднялся и вышел. И никто не понял, что случилось в тот самый миг. Много позже слуга Иоанна, по имени тоже Иоанн, запишет слова апостола: «Никто за столом не понял, к чему Он это сказал. Некоторые подумали, что раз Иуда распоряжается общими деньгами, то Иисус сказал ему: „Купи нам что надо к празднику“ — или велел дать что-нибудь бедным. Иуда, взяв хлеб, тут же вышел. Была ночь».
Но слуге было неведомо, что Иоанн, прозванный Сыном Грома, знал больше, чем рассказал. Ибо он остановил шедшего мимо Иуду и шепнул ему несколько слов. Каких — мы никогда не узнаем.
Была ночь, когда дом, где продолжалась тайная вечеря, покинул Иуда, юноша во всех отношениях приятный и еще не испорченный искусами жизни, юноша, не подозревавший, что ему назначено стать величайшим предателем, какого знал мир.
Рука Иисуса безвольно разжалась, выронив фляжку с заветным питьем. Но он нашел в себе силы улыбнуться и собственноручно наполнил чаши вином.
— Выпьем, братья!
— Разве тебе можно, рабби? — спросил Иоанн.
— Теперь все можно, ибо скоро наступит завтра. Простим друг другу грехи, и заключим новый союз, и скрепим его сладкой кровью, моей кровью! Пейте, друзья!
И все выпили вино, и многие были слишком пьяны, чтоб обратить внимание на слова Иисуса.
И близилась полночь, когда собравшиеся пропели псалом, завершив трапезу. И, поднявшись из-за стола, они отправились прочь, за пределы города. Здесь, за Кедронским оврагом, была небольшая лимонная роща, прозываемая Гефсиманским садом. Здесь ученикам предстояло навсегда проститься с Учителем праведности, который будет известен миру под именем Иисуса Христа. Здесь Учитель встретил начало своего последнего дня…
Лунный свет раскрашивал листья струящимся серебром. Меж ветвей таилось безмолвие, полное застывших в оцепенении букашек, жуков и яркокрылых бабочек, полное намаявшихся за день пичуг. Лишь где-то неподалеку мерно журчал ручеек, которому вторили шепотом звездные потоки. Но их стройные негромкие голоса ничуть не нарушали тишину, медленным опахалом мешавшую черноту с холодным блеском небесных светил.
По повелению Иисуса большая часть учеников осталась у невысокой стены, отгораживавшей Гефсиманский сад от соседних участков. Учитель взял с собой лишь своего любимца Иоанна, Иакова, старшего из братьев и… Верно, он желал позвать Фому, но тот исчез вслед за своим посланцем. И потому Иисус поманил пальцем Симона Петра. Шева послушно присоединилась к Иоанну и Иакову. Прочие ученики остались стоять на месте.
— Ждите, — сказал им Иисус. — Я хочу говорить с Богом. Я должен испросить у Него совета — что делать дальше. Лишь трое могут присутствовать при этом. Ждите…
Ученики послушно уселись на траву подле ограды, а Иисус и его спутники прошли в сад. Ночь вступала в свою последнюю часть, наливаясь сгустками темноты, которым предстояло вступить в борьбу с розовыми лучами зари — предвестниками животворящего солнца. Иисус взошел на пригорок, указав спутникам на землю у своих ног. Те послушно уселись. Иисус улыбнулся, как показалось Шеве, через силу. Лицо его, вырываемое из тьмы косыми лучами луны, казалось мертвенным.
— Вот и настал час истины! — прошептал Учитель. — Час, когда решается все. Час, когда должно обратиться к Богу. Внимайте моим словам и не давайте сну сомкнуть ваши очи! Я нуждаюсь в вашей силе.
— Мы покорны твоей воле, рабби! — ответил за всех Иоанн.
Иисус кивнул, давая понять, что не ждал иного ответа, и обратил лицо к небу. Он долго молчал, а потом из уст его вырвался негромкий шепот, перерастающий в крик! Сын человеческий говорил с Миром, пытаясь обрести чрез него силу для грядущей муки. Он тешил себя тщетной надеждой избежать этой муки. Он взывал…
Шева знала, что его призыв не будет услышан. Наивен тот, кто связывает свою судьбу с тем, чего просто не существует, вверяя жизнь и смерть Высшей воле, а на деле бросая их на равнодушные весы случая. Шеве было жаль этого человека, обладающего силой, непостижимой для разума, но вместе с тем слабого, как может быть слаб ищущий покровителя, чтобы взвалить на его плечи груз своих страхов и смятений. Ей было жаль его, но ничего нельзя было поделать.
Тягуче бежали мгновения, растворенные тишиной и страстным шепотом. Равнодушно сверкали звезды, чьи огненные зрачки были отдалены от сада на многие сотни парсеков, насыщенных холодом пустоты. Иаков и Иоанн, опьяненные соком лозы, уснули. Глаза Шевы также слипались, но она изо всех сил противилась сну. Эта ночь была предназначена не для сна, но знали о том немногие…
— Симон, ты спишь?
— Да! — откликнулась Шева, встряхивая головой, чтобы сбросить с себя дрему. — То есть нет!
— Так да или нет?!
— Нет! Теперь точно нет!
— А ты, Иаков? Ты, Иоанн?
— Они уснули, — после паузы сообщила Шева.
Иисус тяжко вздохнул.
— Слаб дух человека, подверженный соблазну сладости пищи, питья, плотских страстей и сна. Сон — ужаснейший из грехов, Божья кара, низвергнутая на человечество. — Иисус умолк и поманил Шеву. Та поднялась с земли. — Ты видишь эти стены?
Длань Учителя указала на четко очерченную звездным небом стену Иерусалима.
— Да, рабби.
— Когда-то они были выше, но время и людские пороки вогнали их в землю. Время и людские пороки… Когда-то был выше и ты, Симон. Прошло время, но совсем немного. Какие же недобрые поступки вогнали твои стопы в зыбучий песок порока? — Шева не ответила, и Иисус настойчиво повторил: — Какие, Симон? Или не Симон? Ведь ты не совсем Петр? — Шева кивнула, на что Иисус усмехнулся: — Я бы даже сказал: ты совсем не Петр. Что случилось с Петром?
Шева замялась, но потом сказала правду, вернее, почти правду:
— Он утонул, пытаясь спасти себя.
— Лжешь! Петр не бросился бы в воду даже ради меня. Больше всего на свете он боялся воды. Словно кот, никогда не видевший моря! Когда я крестил его, он дрожал мелкой дрожью.
Учитель испытующе посмотрел на Шеву. Та, поколебавшись, решила открыть всю правду:
Он напал на Пауля, на человека, спасшего тебя. И Пауль убил его.
— Трудно представить, чтобы хрупкий юноша совладал с богатырем, каким был Петр.
— Пауль победил его в воде.
— Тогда ясно. А кто в таком случае ты?
Шева вздохнула и твердо приняла взгляд Иисуса.
— Я человек. И я не желаю тебе зла.
— Что тебе нужно?
— Твоя сила. Та великая сила, которой я не могу дать объяснения.
— Ты хочешь завладеть ею?
— Нет, мне только приказано проследить, чтобы она не попала в недобрые руки.
Лицо Учителя помрачнело.
— Ты говоришь о Фоме?
— Нет. Фома — сущий ягненок в сравнении с тем человеком, который охотится за твоей силой и за которым охочусь я.
— Кто он?
— Человек. Но очень сильный. Самый сильный, какого только можно представить. Почти как ты.
— Я слаб, — прошептал Иисус. — О, как я слаб! Но всем кажется, что я исполнен силы. Но это лишь кажется, лишь… — Голос Учителя пресекся. Он кашлянул и устремил взор в черную даль сливающегося с землею неба. — Где он? Я чувствую его! Вот уже несколько дней я чувствую его присутствие!
— Он где-то рядом с тобой. Но он изменил лицо, и никто не может узнать его.
— Как изменил лицо ты?
— Изменила, — поправила Шева. — Я женщина.
— Женщина?! — Глаза Иисуса широко распахнулись. — Ты женщина?!
— Да, — отчего-то застыдившись, подтвердила Шева. — Я изменила лишь лицо, но тело, прячущееся под этими одеждами, принадлежит женщине.
— Причудливы твои помыслы, Господи! — прошептал Иисус. — Впрочем, я знавал жен, чей дух превосходил дух самых отважных мужей. Наверно, ты из их числа.
— Хотелось бы верить.
— Значит, это твой человек вложил в уста Фомы лживый поцелуй.
— Не знаю. Может, и он. Один из учеников должен был предать тебя, но другой, а не Фома.
— Что значит «должен был»? Ты способна видеть будущее?
— Да, — после недолгого колебания подтвердила Шева.
— Вот как? И что же будет… — Иисус не договорил и резко махнул рукой, словно желая обрубить незримые тенета. — Нет, не говори! Я не хочу знать свое будущее! Это не во власти человека, это дано лишь Богу! Но раз это не Фома, то кто же? Кто?
— Один из тех, кто сидел за столом с тобою.
— Но я знаю всех их, знаю не один день. Разве что новый брат, из гоев!
— Нет, этого человека знаю я. И я доверяю ему.
— Но прочие — мои братья! Я знаю их с самого детства. Другие вышли из Обители, где были пред моими глазами многие годы. Я знал их детьми. Мне было двенадцать, когда я ушел в пустыню, а им пять, шесть, кому и десять. Я дружил с ними, они не могут предать.
— Позволь я спрошу тебя, — попросила Шева, мучимая любопытством.
— О чем?
— Где ты обрел свою силу? В Обители?
Иисус помедлил с ответом, после чего кивнул:
— Да. Живя в окружении многих соблазнов, человек не способен сохранить великую силу, заложенную в него от рождения. Чтобы быть сильным, человек должен удалиться от мира и отринуть мирские искушения. Он должен отказаться от плотской любви, от животной пищи, от вина. Его жизнь должны составлять братская любовь, сухие злаки, пресные овощи и священный нектар, замешанный на снадобье из полночных грибов.
— Сома! — воскликнула Шева, что-то смутно вспоминая.
— Да, мудрец, раскрывший мне секрет нектара, именовал его похожим словом — хаома. Отведав нектара, праведник, соблюдающий воздержание, способен проникнуть в суть того, что именуется бытием, а на деле есть выражение высшего, частицей которого наделена душа каждого, даже самого грешного человека. И можно обрести умение сливать свою душу с душой бытия, обретая власть над ним.
— Лептонное поле! — воскликнула Шева. — Ты сумел подчинить его своей воле!
— Я не знаю, о чем ты говоришь, но за годы послушания я научился понимать язык животных и растений, внимать шепоту воды и свисту ветра, я узнал слова, позволяющие сдвинуть гору, и научился управлять небесными светилами.
— Я видела это! — прошептала Охотница. — Так, значит, человек способен на это?
Учитель медленно, как почудилось Шеве, с сожалением покачал головой:
— Увы, нет. Человек не способен. Он выродился из Человека в человека. Когда-то каждый был назначен владеть силой, какая дана мне. Но для того нужно было раскрыть свою душу Свету, найти в себе мужество отречься от собственной единичности, слить себя с бесконечием множественного. Это оказалось не по силам человеку, чьими кумирами стали богатство и власть. Он взял в руки меч и подчинил себе других. Потом он оседлал коня и огнем прошелся по соседним градам и весям. Потом он захотел сладкого питья и смешал священный нектар с брагой, после чего пришел Ной, даровавший вино. Ной — это он, а не Адам, истинный погубитель рода человеческого. Ибо Адам понимал язык зверей и птиц, он жил в слиянии с миром, довольствуясь малыми благами и не гонясь за великими. Но Ной захотел большего. Он вообразил себя венцом мироздания, пупом всего сущего. Он замкнулся в себе, утратив способность внимать гласу зверей и птиц, а чтобы одолеть страх одиночества, Ной выдумал себе Бога, которым подменил Высшее, делавшее тварь Человеком.
— Но разве ты не веруешь в Бога? — изумилась Шева.
Лицо Иисуса стало мрачным.
— Нет, — сказал он. — Я верю в Человека, и я верю в Высшее, определяемое волей мириадов существ. Это и есть то, что должно зваться Богом. И это Высшее наделяет меня великой силой, а правильней сказать — пока наделяет, ибо скоро сила исчезнет.
— Почему?
— Вино. Лев подмешал мне в нектар каплю вина.
— Это не Лев, это сделал Фома!
Учитель мягко улыбнулся:
— Тебе неведомы наши прозвища. От рождения я помечен знаком рыбы, он навечно запечатлен на моем бедре. Ты видела его.
— Я…
— Не лги! Я знаю, что ты видела его! Я чувствую это! На бедре Иуды, которого ты именуешь Фомой, другой знак — лев. Я был рожден для мирного сева, он пришел в мир для кровавой жатвы. С детства мы были неразлучны, и, когда я по доброй воле укрылся в Обители, Фома то и дело навещал меня. И я передал ему часть силы, но Фома обратил ее во зло. Моя сила должна нести мир, Фома обратил ее в войну. Он научился исцелять тело, убивая при том душу. А научившись убивать душу, он научился умерщвлять и тело. Фома — великий разрушитель, сошедший на землю в отмщение за прегрешения рода людского. Он считает, что минула эпоха Рыб и настала эра Льва. Он мечтает разжечь войну, сокрушительным пламенем прокатиться от границ далекого Китая до Геркулесовых столпов, от загадочных Гиперборейских краев до колдовских теснин Голконды. Но для того ему нужна сила — большая, чем та, которой обладает он. Ему нужна моя сила! Он долго пытался заставить меня служить ему, но так и не сумел. И тогда он пошел лживым окольным путем и достиг своего.
— Но как?
— Он подмешал мне в хаому вино, дабы я стал таким, как все. Гибельный дар Ноя убивает способность слияния с Высшим, а это значит, что не успеет прийти новая ночь, как я расстанусь с силой. У меня есть лишь один день, чтобы использовать ее самому либо передать другому.
— Это возможно сделать?
Иисус кивнул:
— Да. Чрез смерть. Тот, кто будет стоять подле меня в миг моей смерти, и тот, кто найдет в себе мужество принять силу, станет обладать ею. Но всего на один день, до следующей ночи. Ибо вечная сила не дана тем, кто отведал дар Ноя, замкнув свою душу внутри себя. Но Фоме хватит и дня, чтобы погубить мир, который он ненавидит.
«Совсем как Арктур», — подумала Шева, после чего спросила:
— И ты непременно должен умереть?
— Нет. Я бы мог просто расстаться с силой. Утратить ее еще не значит утратить жизнь. Но мои братья уже позаботились о том, чтобы я умер.
— Кто? Фома?
— Не только. Еще и Иоанн, любимейший из учеников, посланный мною в мир из Обители праведности, чтобы сеять добро и истину.
— Но почему он, столь близкий к тебе, предаст?
— Судьбе угодно, чтобы отступились все. И потому меня предали и Фома, и Иоанн. Первый потому, что жаждет бури, второй из-за того, что боится ее. Люди, самые близкие мне, обрекли меня на гибель, даже не озаботив себя мыслью: а не страшусь ли я смерти, ибо страх способен убить силу, и тогда никто ничего не выиграет.
Иисус умолк. Молчала и Шева, с замиранием сердца ожидая его слов.
— Ты хочешь спросить: а страшусь ли я смерти? — Охотница кивнула, сглотнув неожиданно образовавшийся в горле комок. — Да, страшусь. Я знаю, что за смертью грядет воскрешение и новая жизнь, но я страшусь мига небытия, ибо в нем заключены ужасная боль и неопределенность, которая страшнее любой боли, какую только можно себе представить. И я страшусь этого, ибо сердце Человека тоже скроено из плоти. Я знаю, моя смерть многое даст миру, я знаю, она даст ему силу, в которой он нуждается, но я не знаю, готов ли я умереть. И сомнение червем точит мою душу. Сомнение, всю силу которого ты, женщина по имени Шева, даже не можешь себе вообразить.
Охотнице оставалось лишь хмыкнуть.
— Арктур?
— Нет, это не я. Но ты права, он рядом, и он подхватит силу, что вырвется из моих рук. Он достойней всех прочих, и потому сила должна принадлежать ему.
— Ты знаешь, кто он? — мрачно полюбопытствовала Шева.
— Да. А разве ты не знаешь этого?
— Нет.
Иисус укоризненно покачал головой:
— Не обманывай собственное сердце, женщина с душой смеющейся кошки! Наибольшее зло человек совершает тогда, когда он тщится обмануть сердце! Но пора. Я уже слышу шаги.
— Слушай… — Шева осторожно коснулась пальцами руки Иисуса. — Послушай меня. Быть может, тебе все же стоит бежать. Смерть и впрямь не слишком приятная штука.
Грустная улыбка продолжала играть на освещенном луной лице Иисуса.
— Откуда тебе знать об этом?
— Я видела, как умирают. Много раз видела. Ни один из принявших смерть не испытывал радости. Их лица были искажены болью и криком.
— Нет. — Учитель покачал головой. — Я должен последовать по пути, указанному мне судьбой. Я должен продолжать свой путь, потому что такого не может быть, чтобы пророка убили не в Иерусалиме. Пророк обязан умереть, чтобы дать убогим силу, потому-то убогие и позвали меня. Потому-то все отреклись от меня или готовы сделать это. Все отрекутся от меня. И ты, Петр, будешь первым, кто сделает это.
Глупо было возражать, но Шева из упрямства возразила:
— И не подумаю.
— Отречешься, ибо у тебя есть дело, более важное, чем жизнь или смерть человека по имени Иешуа, одного из бесчисленных миллионов человеков, обитающих на земле.
И такая печаль прозвучала в голосе Человека, уже смирившегося с тем, что ему предстоит стать человеком, а заодно умереть, что Шева невольно была тронута его печалью.
— Я помогу тебе, — сказала она. — И нет у меня больше никакого дела!
И в этот миг запел петух…
Что произошло дальше, вернее, что должно было произойти, Шева знала от Аналитической службы. Но сами события развивались несколько иначе, чем предполагалось. Иуда привел с собой не только храмовых стражников, но и отряд легионеров, патрулировавших городскую улицу неподалеку от врат. Пять десятков блещущих доспехами воинов — сила, способная вселить робость в любое, даже самое отважное сердце. Но ученики не испугались. Они не бросились бежать прочь, как уверяли позднее Марк, Матфей, Лука и загадочный Иоанн. Они не уподобились смиренным овцам, испуганным стадом столпившимся за спиной пастыря. И не было никакого иудиного поцелуя, ибо к тому времени Иисуса уже поцеловал Фома. Иуда просто ткнул пальцем в Учителя, чьи белые одежды ярким пятном выделялись на фоне более темных одеяний учеников, после чего присоединился к своим братьям.
Его поведение изумило центуриона, командовавшего легионерами. Во взоре его даже возникло сомнение, тут же, впрочем, исчезнувшее. Он был военным человеком, а значит, не имел права удивляться ни слову, ни поступку. Центурион отдал команду, и легионеры рассыпались цепью, прижимая учеников к ограде сада. Те не остались в долгу, и в свете факелов хищно заблестели длинные ножи. Оружие было у всех: у Иакова и Филиппа, у Иоанна и Андрея, у Иосифа и Матфея. Даже Иуда и тот извлек из-за пазухи правленый на камне клинок, а Фома выхватил римский меч. Поколебавшись, взялась за нож и Шева. Лишь Пауль не имел при себе оружия, но тогда он поднял с земли камень.
Центурион явно не ожидал подобного оборота, но это ничуть не смутило его.
— Бросьте оружие! — приказал он ученикам.
— Бросьте! — повторил Иисус. Но ученики лишь молча переглянулись.
Тогда центурион махнул мечом, и легионеры устремились в атаку. За ними бежали вооруженные короткими копьями и мечами храмовые слуги. И разгорелся бой, яростный и скоротечный. Звон стали и крики разорвали тишину. Ненадолго, ибо вскоре все было закончено. Трое учеников — Филипп, Варфоломей, Иаков, сын Алфея, — бездыханно распластались на черной траве. Остальные бежали, а Иуда, сын Симона Зелота, и Пауль (юноша опустил свой камень на голову одного из храмовых слуг и пытался подхватить валявшийся на земле меч, но был оглушен ударом щита) оказались в руках у врагов. Как оказался в их руках и Учитель праведности, который мог в единый миг разметать вражьи ряды, но который не воспользовался своей силой. Нападавшие потеряли четверых, двух из них сразила Шева, в самый последний миг ускользнувшая из рук врагов и притаившаяся в кроне лимонного древа. И теперь Охотница стала невольной свидетельницей сцены, разыгравшейся подле Гефсиманского сада.
Убедившись, что более никого схватить не удастся, воины связали троих плененных крепкими веревками, после чего центурион внимательно изучил их лица.
— Этого развязать! — велел он, остановившись напротив Иуды. Стоявший за спиной Искариота легионер послушно распутал узел на запястьях пленника. Центурион улыбался, он был доволен собой. — Зачем же ты, приятель, схватился за нож после того, как выдал своего предводителя? Или тебе мало заплатили? — Иуда угрюмо покачал головой. Центурион улыбнулся еще шире. — Будем считать это недоразумением. Можешь идти, ты свободен.
Иуда вздрогнул. Взор, полный смятения, обратился к Иисусу. Тот кивнул. Тогда Иуда отчаянно замотал головой.
— Я не могу…
— Можешь, можешь! Ты сделал большое дело, предотвратил бунт. И потому я отпускаю тебя. — Центурион стер улыбку и перевел взгляд на солдата за спиной Иуды. — Верни ему деньги.
Легионер послушно достал кошель с серебром, но Иуда встретил награду бессмысленным взглядом. Тогда центурион взял кошель и насильно всунул его в ладонь предателя.
— Ступай.
Иуда, словно завороженный, медленно пошел по тропинке, уводившей в поля. Он шагал медленно, сгорбив спину, словно на нее давил невыносимый груз. Потом он вскрикнул и стремительно исчез в темноте.
Центурион огляделся по сторонам. Его воины уже подобрали убитых и готовы были отправиться в путь. Подле тел погибших бунтовщиков остались несколько храмовых стражников.
— Вперед! В казармы! — приказал центурион.
И тут его приказ неожиданно встретил сопротивление со стороны командира храмовых слуг.
— Мне велено доставить этого человека в храм!
— Кем велено?
— Мудрым Хананом.
Центурион пренебрежительно хмыкнул:
— А кто он такой?
— Он глава нашей Церкви.
— Он никто! — резко обрубил центурион. — Он никто с тех самых пор, как решил пойти против воли Рима! Что касается этих людей, то они преступники, подло умертвившие римских воинов, и их будут судить по римским законам.
— Но…
— Никаких «но»!
Центурион смерил стражника пренебрежительным взглядом, тот смиренно потупил глаза, пряча вспыхнувшую в них ненависть.
— Но могу я хотя бы просить о небольшом одолжении? Мы как-никак тоже принимали участие в поимке этих людей. Мы шли сюда, чтобы взять их, и ваше вмешательство было совершенно случайным.
— Но оно пришлось очень кстати, не правда ли?! — ухмыльнулся центурион. — В противном случае тебе и твоим людям пришлось бы несладко. Ладно, ты можешь рассчитывать на мое одолжение. Чего ты хочешь?
— Я прошу по пути посетить дом Ханана. Он хотел видеть этого человека.
Стражник кивнул в сторону Иисуса. Центурион изобразил задумчивость.
— Прямо не знаю, что ответить на твою просьбу. Правила запрещают мне вести преступников куда-либо, кроме как к прокуратору.
— Всего на несколько мгновений!
— Даже на несколько. Но… — Центурион хитро подмигнул. — Нет правил без исключения.
— Я все понял! — торопливо шепнул страж. — Ханан хорошо заплатит.
— Что ж, в таком случае я не нахожу оснований для того, чтобы отказать тебе в столь незначительной просьбе. Мы отведем пленников в дом Ханана, но ненадолго, а потом они будут препровождены к прокуратору.
— Как тебе будет угодно! — тут же согласился храмовый служка, довольный покладистостью центуриона.
Центурион отдал приказ, и легионеры двинулись к городу. Они вели с собой пленников и несли тела павших товарищей. Следом шли храмовые слуги, также несшие на плечах двух своих убитых. Последней шла оставившая свое убежище Шева, которой необходимо было держать в поле зрения как Иисуса, так и Пауля, совсем уж некстати очутившегося в руках римлян. Впрочем, Шеве только казалось, что она последняя, потому что неожиданно чья-то крепкая рука опустилась ей на плечо.
Нож Охотницы со свистом рассек воздух, но незнакомец, ожидавший удара, успел увернуться.
— Тише, Петр! Свои…
— Иоанн?
— Да, я. Я спрятался, как и ты.
— А остальные?
— Они разбежались, побросав оружие. Вот, я подобрал меч Фомы.
Иоанн поднял вверх руку, и Шева увидела торчащий из его рукава эфес меча. От зорких глаз Охотницы не ускользнуло, что эфес покрыт бурыми пятнами крови.
— Фома ранен?
— Не знаю. Возможно, это кровь из вчерашней раны. Его немного зацепили, когда он перерезал глотку легионеру ради этого меча.
— А где твой нож?
— Остался в теле одного из храмовых слуг.
Шева быстро прикинула в уме: меч был привычнее для нее.
— Вот что, давай поменяемся. Я дам тебе свой нож, а ты мне меч.
— Как хочешь.
Они быстро обменялись оружием, и едва меч очутился в руке Шевы, как камень в ее кольце зажегся зеленым огоньком.
Это было открытием, причем неприятным. Шева была в двух шагах от Арктура и не сумела узнать его! Конечно! Как же она сразу не догадалась?! У Иисуса не было никаких двойников. Все это — очередная каверзная выдумка Арктура, перекраивающего Отражения, как ему вздумается. Досада на саму себя была столь сильной, что Шева позабыла об Иоанне, смиренно взиравшем на более старого и искушенного брата. Робко кашлянув, Иоанн решился нарушить безмолвие:
— Что будем делать?
Охотница пожала плечами:
— Не знаю. Попробуем помочь попавшим в беду братьям.
— Но как?
— Нападем на стражу и освободим их.
— Но ведь стражников много!
— Да, — согласилась Шева. — Тебя это пугает? — Иоанн предпочел промолчать. — Вот что, — решила Охотница, — для начала мы проследим за тем, куда их поведут, а там решим, что нам делать.
Иоанну не оставалось ничего иного, как кивнуть, соглашаясь. Они ускорили шаг и, догнав колонну врагов, вместе с ними вошли в город.
Близился рассвет. Небо было еще черным, но на востоке уже плясали первые отблески, предвещавшие зарю. Калиги воинов звонко стучали по брусчатке мостовой. Скоро римский отряд достиг дома Ханана, врата которого тут же распахнулись, пропуская ночных гостей внутрь. Симон-Шева и Иоанн остались снаружи, прячась в тени арки соседнего строения.
— Надо проникнуть туда, — шепнула Шева, которую беспокоила судьба Пауля.
Если грядущее Иисуса выглядело вполне определенным, конечно при условии, что в него не вмешается Арктур, то будущее Пауля было под вопросом. С уверенностью можно было только сказать, что радужным оно не будет, ибо для Шевы не было секретом, как поступают римляне с мятежниками. Она должна была выручить юношу, а для этого необходимо было переговорить с ним.
— Но зачем?
— Я должна… Должен выручить Учителя! — Шева с напускной задумчивостью отвела взор, всем видом своим показывая, что не придает ни малейшего значения случайной оговорке. — К счастью, стена невысока…
— Это ни к чему. Мы пройдем через ворота.
— Но как?
Иоанн усмехнулся:
— Ты, должно быть, забыл, что меня неплохо знают в этом доме. Кого, как не меня, посылал Фома шпионить в дом Ханана. Здесь меня считают искушенным в Законе фарисеем.
— Конечно! Как же я забыл? Тогда пойдем!
— Да. Но нам придется оставить оружие здесь. Не ровен час, слуги Ханана обыщут нас, и тогда все пропало.
— Ты прав.
Шева аккуратно положила свое оружие в выемку у стены, казалось созданную специально для меча. Иоанн спрятал рядом свой нож. Затем они оставили свое укрытие и приблизились к воротам.
Иоанн бухнул кулаком в окованную медью створку. Она осторожно приоткрылась, появился вооруженный копьем страж.
— Кто вы и что вам нужно?!
— Я Иоанн, слуга закона, известный благочестивому Ханану. Он звал меня.
— Но сейчас ночь!
— Ты прав, достойный. Но Ханан ждет меня именно этой ночью. Или тебе неизвестно, что сегодня сюда должны привести человека, с которым будет беседовать благочестивый Ханан? Он просил меня присутствовать при их разговоре.
Страж кашлянул и произнес, понизив голос:
— Их уже привели. Но кто это рядом с тобой? Я не знаю его?
— Думаю, нет, достойный друг мой. Это мой спутник, чьи кулаки оберегают меня от лихого люда. Увы, наш град неспокоен по ночам!
— Да, это ты верно заметил. — Страж ухмыльнулся, желая выказать свое расположение гостям. — У вас есть оружие?
— Нет.
— Я должен проверить.
Иоанн развел руки:
— Будь так любезен.
Страж ощупал сначала его, а потом и Шеву, которой пришлось изо всех сил напрячь тело, чтобы страж ничего не заподозрил.
— Проходите. Ты знаешь, где найти Ханана?
— Конечно, — с завидным спокойствием подтвердил Иоанн. Этот юноша был далеко не столь труслив, как показалось Шеве поначалу.
После этого гостям было дозволено войти внутрь. Они очутились во дворе, довольно просторном, насколько позволяла судить темнота. Из освещенных окон доносились голоса римлян, которым Ханан выставил щедрое угощение. Под навесом у стены виднелись несколько фигур, в одной из которых кошачьи глаза Шевы различили Пауля.
— Я вижу одного из наших, — шепнула она Иоанну.
— Кто он? — также шепотом спросил Иоанн.
— Гой, присоединившийся к нам в Вифании. Стой здесь, я попытаюсь поговорить с ним.
— Но стража…
— Отвлеки ее.
— Как?
— Придумай!
Шева двинулась к дому, стараясь держаться подальше от освещенных окон. Легионеры, охранявшие Пауля, пили вино. Они чувствовали себя в безопасности и позволили Шеве подойти вплотную. Когда Охотницу отделяло от них всего несколько шагов, со двора донесся приглушенный стон — это Иоанн нашел способ отвлечь стражей. Те настороженно притихли, и тогда Шева крикнула им, подражая корявой речи римлянина:
— Что вы сидите как олухи! Человеку плохо.
Стражники послушно бросились к распластавшемуся посреди двора Иоанну, но один из них вдруг замедлил шаг и уставился на Шеву.
— Я знаю тебя! — воскликнул он, на свою беду, недостаточно громко, чтобы его услышали двое других. — Ты тот, кто был с этими людьми.
— С чего ты взял? — ответила Шева.
— Я видел тебя. Это ты убил солдата!
— Смотри!
Шева указала пальцем в светлеющее небо, а когда легионер машинально поднял глаза, повинуясь ее жесту, коротким ударом воткнула ладонь прямо в волосатый кадык. И закричал петух.
Стражник захрипел и рухнул на землю. К счастью, его товарищи, склонившиеся над стонущим Иоанном, ничего не заметили. Подхватив бесчувственное тело под мышки, Охотница положила его у стены.
— Шева? — шепнул Пауль.
— Да. Я выручу тебя.
— Не стоит! Не рискуй, тут полно солдат!
— Но как же…
— Дело важнее. Я знаю, кто он.
— Я тоже. Это Фома.
— Но откуда…
— Я достала образец его крови. Сканер указал на него! Молчи, сейчас я развяжу тебя…
Но Шева не успела даже прикоснуться к веревкам, потому что Иоанн уже поднялся с земли, и стражи, похохатывая, возвращались назад.
— Нельзя пить столько вина, дружище! — орал один из них.
— Иди! — шепнул Пауль. — Иначе они схватят тебя!
— Хорошо. Но не думай, что мы расстаемся насовсем. Я помогу тебе.
Шева отпрянула в тень, а затем как ни в чем не бывало пошла навстречу стражам. Увы, она слишком доблестно сражалась, потому и запомнилась врагам.
— Постой! — воскликнул один из легионеров, обращаясь к другому. — Я знаю его! — Страж приблизился вплотную к Шеве и, наставив на нее копье, грозно вопросил: — Ты ведь из тех?
— Из кого «из тех»? — спросила Охотница.
— Ты был с людьми, которых мы схватили этой ночью! — проговорил он.
Иоанн ждал Шеву, и она пошла прямо на легионера, заставив его отступить.
— Тебе показалось, мой друг! — нагло возразила Шева. — Я был с вами!
С этими словами она оттолкнула копье и вышла через ворота на улицу. И в тот же миг петух прокричал в третий раз, возвестив восход солнца…
Известие о пленении бунтовщиков порадовало Пилата. Он лично поблагодарил центуриона Фурма, после чего отправил солдат в дом Ханана за пленниками. Разбойникам надлежало незамедлительно предстать пред грозным прокуратором. Ради такого случая Пилат облачился в парадные одежды и накинул на плечи белый плащ. В таком виде его и застала Шева, успевшая не только принять свой собственный облик, но и придать ему посредством нехитрого грима ту неотразимость, что присуща очаровательной женщине.
Пилат учтиво поклонился гостье:
— Прекрасная Марция! Куда же ты исчезла? Тебя не было целых… — Прокуратор задумался, подсчитывая.
— Четыре дня! — подсказала Шева. — У меня были дела. Я исполняла поручение, данное мне отцом.
— И как? Успешно?
Охотница ослепительно улыбнулась:
— Вполне. А как обстоят дела у наместника сиятельного Тиберия? Судя по его лицу, неплохо?
Пилат скорчил самодовольную гримасу:
— Да. Сегодня ночью мои воины разгромили шайку опасных разбойников и даже поймали нескольких из них. Сейчас их приведут сюда на допрос.
— Вот как? — Шева придала лицу выражение заинтересованности. — А не позволит ли великий Пилат и мне присутствовать при этом?
— Тебя интересуют разбойники?
— Скорее те, кто за ними стоит.
— О ком ты? — насторожился прокуратор.
— Пока не знаю, но, поговорив с этими людьми, возможно, смогу быть более определенной.
Пилат задумчиво погладил чисто выбритый жирный подбородок:
— Буду благодарен тебе, если…
Он не договорил, а Шева кивнула, показывая, что поняла, о чем недоговорил прокуратор. Она заняла место у соседнего окна и принялась разглядывать внутренний двор, по которому неторопливо прохаживались часовые. Ждать пришлось недолго. Вскоре на площади показались люди — шесть или семь воинов, кольцом окружавшие двух пленников. Чуть позади шагали еще несколько человек, в одном из которых Шева без труда признала Ханана. Узнал его и прокуратор, недовольно пробурчавший себе под нос:
— Что еще ему нужно?
Ответ на этот вопрос был получен немедленно. Его принес слуга, доложивший:
— Члены Синедриона просят принять их!
— Что им понадобилось?
Слуга склонил голову:
— Не знаю.
— Скажи, что я приму их после того, как допрошу схваченных смутьянов.
— Они просили передать, что просят принять их первыми.
Пилат недовольно поморщился. Как и подобает солдату, он не переносил святош, надутых от осознания собственной учености. Как и подобает римлянину, он не переносил варваров, отталкивающих взор самой своей внешностью и притворным раболепием. Но не стоило ссориться с теми, чье слово стоило многого. Пилат немного подумал, после чего кивнул:
— Хорошо, пусть войдут.
Вошедших оказалось шестеро. Возглавлял шествие сам Ханан, за ним шли еще пять саддукеев, обликом своим мало отличавшихся от предводителя. Остановившись перед Пилатом, Ханан, а следом и прочие отвесили низкий поклон. Затем Ханан покосился на Шеву и, с мгновение поколебавшись, поклонился и ей. Пилат в ответ коротко дернул головой, Охотница ограничилась тем, что улыбнулась.
— Что привело тебя, жрец, в столь ранний час? — спросил Пилат, изобразив притворный зевок.
— Дела государства, достойный Пилат.
— Это как-то связано с людьми, которых захватили ночью мои солдаты?
— Да. — Ханан состроил улыбку. — Мои люди также были там и не стояли в стороне.
— Мне доложили. Я сообщу о твоей услуге Тиберию. Что еще тебе нужно?
Ханан поклонился, бросив исподлобья взгляд на Шеву.
— Я бы хотел поговорить с тобой наедине, — сказал он, понизив голос.
— Отошли своих людей.
— А эта женщина?
— У меня нет от нее секретов! — отрезал Пилат.
Ханан поклонился еще ниже.
— Хорошо! — Обернувшись к своим спутникам, он коротко бросил: — Выйдите!
Те беспрекословно, подчинились и, отвесив поклон, оставили залу.
— Теперь говори.
Ханан покосился на Шеву.
— Я все же…
— Говори! — настойчиво повторил Пилат.
И священник смирился:
— Пусть будет так. Меня беспокоит судьба одного из людей, схваченных твоими воинами.
— Они разбойники, и я поступлю с ними как с разбойниками.
— Но один из них обычный душевнобольной. Его обманом увлекли эти люди, воспользовавшись его затуманенным сознанием для своих грязных целей.
— О ком ты говоришь?
— О некоем Иешуа, жалком пастыре из Галилеи.
— Если он невиновен и если его рука не держала меч, я снисходительно отнесусь к нему.
— Именно это я и хотел услышать, мудрейший! — Ханан поклонился.
Пилат с подозрением посмотрел на него:
— С каких пор тебя стала беспокоить судьба умалишенных?
— Наша вера учит милосердию. Кроме того, я был знаком с ним прежде, в то время, когда его разум еще был светел. Он достойный человек. Я бы не хотел, чтобы его постигла незаслуженная кара.
Пилат оскорблено вскинул голову:
— О чем ты говоришь, жрец? Разве может быть незаслуженной кара, назначенная наместником самого Тиберия?!
— О, конечно же нет! — поспешно отступил Ханан.
— То-то же! Можешь быть спокоен, я со всем вниманием отнесусь к человеку, за которого ты просишь. А теперь можешь идти!
— Но я хотел бы…
— Мне нет никакого дела до того, чего ты хочешь! — резко оборвал его Пилат. — Тебе же нет никакого дела до людей, на которых распространяется власть Рима.
— Но…
— Никаких «но»! Я приму во внимание твои пожелания, но решу судьбу этого человека сам!
— Я хочу лишь напомнить, что завтра Пасха и по закону один из осужденных должен быть помилован в ознаменование праздника.
— Ты напомнил. — Пилат растянул губы в приторной улыбке. — А теперь можешь идти.
Сказано это было таким тоном, что Ханану не оставалось ничего иного, как повиноваться.
Едва священник скрылся за дверью., как Шева шагнула к Пилату:
— Я хочу поговорить с ним, достойный.
— Зачем? — полюбопытствовал Пилат, ничуть не удивившись ее желанию.
— Он что-то знает, что не мешало бы знать и нам.
— Полагаешь, он станет откровенничать с тобой?
— Поверь мне, я умею развязывать языки.
— Верю. — Пилат улыбнулся. — Ступай, я не приму решения до твоего возвращения.
С этим напутствием Шева выскользнула за дверь. Она догнала Ханана на выходе из дворца Ирода.
— Прости меня, достойный… — Священник обернулся, вопросительно уставившись на девушку. — Нам надо поговорить! — деловито закончила Шева.
— Пожалуй, — согласился Ханан.
Времени было немного, и потому Охотница начала без обиняков:
— Зачем тебе нужен Иешуа?
— Я же сказал, он был моим другом…
— Оставь свои сказки для прокуратора! — резко бросила Шева. — Разве не ты сам рассказывал мне о загадочном Учителе праведности из Обители у Мертвого моря?
— Верно. А откуда ты знаешь, что это он?
— А разве не твои люди следили за мной, когда я покинула Иерусалим? — продолжила игру в вопросы Охотница.
— Верно! — вновь согласился Ханан. — Мы оба много знаем и могли бы принести пользу друг другу, став союзниками.
— Так в чем же дело?
— Я не знаю…
— Не знаешь, доверять ли мне? — перебила медленную речь священника Шева.
Ханан усмехнулся:
— Вот именно.
— А ты рискни. В противном случае ты потеряешь больше, нежели выиграешь.
— Давай попробуем. — Разговаривая, они медленно отошли к портику, где можно было укрыться от посторонних глаз. — Ты пришла от прокуратора, но ты не служишь ему. Так?
— Ты угадал, — подтвердила Шева.
— Кому в таком случае ты служишь?
— Влиятельным людям в Александрии. Мы хотим наладить добрые отношения с иудеями, которых немало в нашей стране. Мы знаем, что ваша вера дает силу, которую не способна дать никакая другая вера. Мы хотели бы быть сильными!
— Что ж, звучит вполне убедительно, — промолвил Ханан. — Ты можешь помочь мне?
— Мое слово немало значит для прокуратора.
Священник задумчиво кивнул. Взор его глубоко посаженных глаз буквально впился в лицо Охотницы.
— Это ты помогла солдатам схватить разбойника бар-Аббу?
— Ты много знаешь, — уклонилась от прямого ответа Шева.
— Тогда ты и впрямь имеешь влияние на прокуратора! — протянул Ханан. — Хорошо, я буду откровенен с тобой, если ты обещаешь помочь мне сохранить жизнь этому человеку.
— Обещаю.
— Он обладает силой — огромной, неодолимой. Я хочу получить ее.
— Ты знаешь, как это сделать?
— Пока лишь догадываюсь, но скоро буду знать.
— Но не обратишь ли ты эту силу во вред Риму?
— Меня не интересует кесарево, — отведя взор, вымолвил священник. — Меня интересует лишь Богово. Я потреблю эту силу во имя Бога.
— А дальше как будет угодно ему?
Уголки губ Ханана змеино дрогнули.
— Ты сказала это, женщина!
— Я поняла тебя.
— Но ты обещала помочь мне, — напомнил Ханан.
— Я сдержу свое обещание. Я сделаю все, чтобы Пилат освободил человека по имени Иешуа. Дальше все зависит лишь… — Шева многозначительно улыбнулась Ханану. — Тебя это устраивает?
Тот вернул ей улыбку:
— Вполне.
— Тогда жди. Скоро прокуратор объявит свой приговор, и, думаю, он будет милостив к человеку, за которого ты просишь.
С тем Шева и вернулась в залу, где Пилат уже разговаривал с пойманными ночью преступниками. При появлении Шевы оба пленника обернулись к ней. В глазах Пауля мелькнула радость, во взоре Иисуса — удивление, тут же растаявшее насмешливой искоркой. Охотница поняла, что Учитель праведности узнал ее.
Пилат уже приступил к допросу пленников и выглядел слегка растерянным.
— Так, говоришь, ты — царь Иудейский?
Иисус перевел взгляд на римлянина:
— Царство мое не из этого мира. Было бы царство мое из этого мира, мои подданные стали бы биться, чтобы не выдать меня евреям. Нет, царство мое не отсюда.
Пилат задумчиво поскреб за ухом:
— Я не понял, ты — царь или нет?
— Ты сказал это. Я для того родился и для того пришел в мир, чтобы быть свидетелем истины. Всякий, кто любит истину, слышит мой голос.
Прокуратор не нашелся что ответить на это и поманил к себе Шеву:
— По-моему, он просто сумасшедший!
— Ты должен спросить его, что есть истина, — шепнула Шева.
— А зачем?
— Мне так кажется.
— При чем здесь истина? — раздраженно отмахнулся Пилат. — Я прикажу освободить его, а второго следует распять, он опасен.
— Нет! — возразила Охотница.
— Что значит «нет»?
Шева твердо посмотрела в глаза прокуратору:
— Ты готов выслушать меня?
— Говори.
— Тот человек, который кажется тебе опасным, на деле ничуть не опасен. Это мой слуга. Я послала его к разбойникам, чтобы он выведал их планы.
— Вот как? Но мне доложили, что он разбил голову одному из слуг Ханана.
— Но ведь не римлянину!
— Да… — Пилат задумчиво усмехнулся. — И что он узнал?
— То, что подтвердил мне только что сам Ханан…
— Не томи! — потребовал Пилат.
Шева заколебалась. Она могла спасти Иисуса, но это означало, что сила его выйдет из-под контроля и что ею сможет завладеть один из тех, кто рвался к ней, — Фома, Ханан или Арктур, если, конечно, Арктур и Фома — не один и тот же человек. Если даже Арктур останется ни с чем, задание будет провалено, так как он просто-напросто ускользнет из этого Отражения и затеет новую каверзу в другом. Кроме того, освобождение Иисуса могло привести к чудовищному искажению Отражений, а значит, и Матрицы. Нет, этого Шева не могла допустить. Она обещала помочь этому человеку, но эта помощь могла привести к катастрофе все человечество.
Все это Охотница просчитала в единый миг, пока Пилат пытливо изучал ее лицо.
— Этот человек — опасный преступник! — сказала Шева громко, переходя на арамейское наречие.
— Что? — переспросил плохо понимавший местные диалекты Пилат.
— Он — опасный преступник! — повторила Шева, перейдя на родной язык прокуратора. — Ханан намеревается использовать его влияние, чтобы подстрекать чернь к мятежу. За этим человеком пойдут многие тысячи. Он один способен поднять иудеев против Рима.
Прокуратор закашлялся:
— Ты уверена? Ханан сам сказал тебе это?
— Неужели он настолько глуп? Я узнала это через своих людей, а Ханан лишь подтвердил мои подозрения, предложив мне деньги за то, чтобы я помогла освободить его. Много денег!
— Но что же делать?
— Прикажи казнить его! — громко произнесла Шева, твердо глядя в глаза Иисусу.
— Но ты же сама слышала. Жрец предупредил меня, что могут начаться волнения.
— Ты подавишь их. Если же ты освободишь этого человека, вспыхнет настоящий бунт. И тогда тебя уже не спасут те жалкие шесть когорт, что находятся в городе!
— Но…
— Освободи кого-нибудь другого! — приказала Охотница. — Хотя бы бар-Аббу, которого поймала я. Он популярен в народе. Его освобождение смирит гнев толпы.
Прокуратор не смог противиться твердости Шевы.
— Да-да, ты права. Я прикажу распять его! Этот безумец опасен. Сейчас же! Воины! — крикнул Пилат шеренге застывших у стены легионеров. — Взять этого человека. А другого освободите! И найдите Фурма! Пусть выведет на площадь две когорты. Возможны беспорядки! Быстрее!
Пилат бросился из залы, отдавая на ходу какие-то приказания. Воспользовавшись этим, Шева приблизилась к Иисусу, которого уже обступили солдаты. Прекрасные глаза Человека были обращены к ней. В них не было ни упрека, ни страха, ни гнева. Лишь грусть. Грусть смиренной твари, знающей, что ей предстоит оставить этот мир. Солдаты расступились, пропуская Шеву к пленнику.
— Извини! — сглотнув ком в горле, произнесла Охотница. — Я должна была так поступить.
— Я все понимаю, — ответил Иисус. Глаза его лучились грустью и теплотой.
— Твоя сила слишком велика, чтобы отдавать ее в руки стада, именующего себя человечеством. Ей надлежит дождаться возвращения Человека.
— Да, — согласился Человек.
Вернулся Пилат.
— Увести его! — Солдаты поволокли Иисуса из залы, а Пилат обратился к Шеве: — Я должен объявить свой приговор!
— Так сделай это! — Видя колебания прокуратора, Шева с усмешкой прибавила: — Я буду с тобой.
Хмурый взор Пилата прояснился. Взяв Шеву за руку, прокуратор увлек ее на обращенную к площади террасу. Здесь уже собралась толпа. В ней причудливо перемешались все сословия, и рядом с саддукеем можно было увидеть зелота. Обычно враги, сегодня они были едины, и крик сотен глоток сливался в один ликующий вопль:
— Освободи! Освободи!
Пилат кивком приветствовал толпу. Та примолкла.
— Кого вы хотите видеть свободным?
— Иешуа! Иешуа! Иешуа! Галилеянина по имени Иешуа!
Пилат покосился на стоящую рядом Шеву.
— Бар-Аббу! — негромко бросила она.
Прокуратор заколебался. Толпа продолжала выкрикивать имя Иисуса, и Пилат знал, сколь небезопасно идти наперекор толпе. Но доводы Шевы звучали хотя и тише, но более убедительно.
— Иешуа-а-а!!! — надрывалась толпа.
— Бар-Аббу, — негромко повторила Шева.
И тогда Пилат принял решение. Он поднялся и поднял правую руку. Толпа настороженно затихла.
— Будь по-вашему, — произнес Пилат, криво улыбаясь. — Я приказываю освободить… бар-Аббу!
Толпа разразилась гневным воплем, но из дворца уже высыпали закованные в доспехи солдаты, выставившие частокол копий против недовольных. И Пилат оставил террасу, криво усмехнувшись напоследок толпе. Шева вошла во дворец следом за ним и столкнулась с поджидавшим ее Паулем. Тот обнял ее, прошептав:
— Ты приняла решение, но правомерно ли это?
Шева сглотнула комок:
— Иначе не могло быть.
Внизу бесновалась, оттесняемая колючим ежом копий, толпа, в которой саддукей Ханан негодовал рядом с зелотом Иаковом. В воздухе мельтешили сорванные ветром лепестки лимонов. У врезанной в стену трубы стоял Пилат и плескал водой. Только что он обрек на смерть человека, в вине которого не был уверен. И теперь Пилат яростно мыл руки, словно пытаясь стереть с них уже проступившую, но невидимую взору кровь. Услышав шаги Шевы, он обернулся и бросил:
— Я неповинен в смерти этого человека. В ответе будешь ты!
— Я отвечу за все, — сказала Шева. — За все!
Пилат отвернулся и принялся яростно тереть руки. Таким и вошел он в историю — умывающим руки…
О том, как это случилось, известно все. Или почти все. Сохранилось немало свидетельств, очевидцев тоже было немало. Уцелели реликвии — обломки креста, которых хватило бы на добрых пять крестов, гвозди, в таком количестве, что ими можно было бы прибить к крестам все войско Спартака, хотя римляне и не имели скверной привычки приколачивать распятых гвоздями. Что сохранилось действительно, так это улица, по которой вели Иисуса — «Скорбный путь». Неприметная узкая улочка, на которой едва ли способны разминуться три всадника.
Итак, мы знаем почти все. Шева не была столь самоуверенна и полагала, что знает очень многое.
Около полудня из дворца Ирода вышла длинная процессия. Устрашенный недовольством толпы, Пилат принял все меры, чтобы предотвратить возможный бунт. По всему пути к месту казни стояли караулы, приговоренных сопровождала целая манипула воинов. Голгофу, где уже были приготовлены три креста, окружала шеренга воинов под командой Фурма. Среди них был и Гай Лонгин, крепко сжимавший копье. То самое копье…
Зелоты и люди Ханана не теряли времени даром. Скорбную процессию сопровождала беснующаяся толпа. Обитатели Иерусалима выкрикивали, осыпая солдат бранью. Те сначала угрюмо отмалчивались, но скоро многие стали отвечать — сначала словами, а потом и ударами кулаков и копейных древков. Те, что шли возле осужденных, вымещали зло на них. Одному из зелотов разбили лицо, другой шел прихрамывая. Иисусу, прикрывшему рукой голову, ударом древка сломали пальцы.
— Ты, царь Иудейский! — издевательски крикнул солдат, сделавший это. — Если можешь, покарай меня! Где же твоя сила? Где твои воины и верные слуги?!
Иисус ответил взглядом, полным грусти и укоризны. Солдат, а он был из сирийцев, издревле ненавидевших иудеев, отчего-то смутился и спрятался за спинами своих товарищей.
Последние несколько сот футов перед Голгофой солдатам пришлось буквально прокладывать путь через толпу, пуская в ход щиты и копья. Наконец осужденные взошли на холм, вокруг которого бушевало бескрайнее море толпы. Командовавший казнью Фурм был бледен, взор его нервно блуждал по толпе.
— Быстрее! — приказал он стоявшему рядом Лонгину.
Тот отдал необходимые распоряжения, и воины сноровисто прикрутили веревками руки осужденных к перекладинам креста, крепко стянули щиколотки. Затем воины поочередно вкопали кресты в землю и стали вокруг, образовав еще одну цепь. Теперь оставалось лишь ждать.
И потянулись томительные мгновения ожидания. Толпа молча взирала на распятых, переводя ненавидящие взоры на каменные лица стоящих плечом к плечу солдат. Над местом казни повисла гнетущая тишина, подобная затишью перед бурей.
— Что-то будет! — негромко сказал Пауль Шеве.
Наши герои покинули дворец Ирода вслед за осужденными и теперь стояли меж тысяч людей, чьи глаза горели ненавистью и негодованием.
— Не должно. Хотя… — Шева задумалась. — Хотя теперь я не уверена в этом. Похоже, Арктур исказил и это Отражение.
— И что нам делать теперь?
— Пока ничего. Ждать. Ждать!
Яркое полуденное солнце забежало за пришедшую с гор тучу, и один из распятых издал крик. То был зелот, один из сотоварищей бар-Аббы. Он был яростен в жизни и более всего на свете боялся умереть не отомщенным.
— Братья! Отомстите за нас! — выкрикнул он.
Толпа глухо загудела, солдаты еще теснее сомкнули ряды и на всякий случай выставили перед собой копья. В этот миг Шева заметила, как брызнул зеленым цветом перстень на ее пальце.
— Фома! — негромко сообщила она Паулю. — Он где-то рядом.
— Где? — Юноша принялся вертеть головой. Благодаря высокому росту он возвышался над своими соседями и мог видеть то, что не видела Шева. Но близнеца Иисуса не было видно. — Его здесь нет, — сказал Пауль.
— Есть! — возразила Шева. — Сканер не может обмануть. Сделаем вот что: я попробую отыскать его, а ты тем временем следи за Иисусом. Чует мое сердце, скоро начнется хорошая потасовка, и Арктур непременно воспользуется ею. Ты должен помешать ему овладеть копьем, а я пока попытаюсь опередить его и первой нанести удар.
Рука Пауля сильно, почти властно обняла Шеву.
— Я не хочу расставаться с тобой.
Охотница с улыбкой освободилась:
— Это ненадолго.
— Даже ненадолго. Это опасно, — шепнул Пауль, прижимаясь губами к волосам Шевы.
Та ощутила сладкое покалывание в груди. Все же она привязалась к нему. Шева вдруг поняла, что Броер больше не приходит к ней во снах. Его место занял Пауль, юноша с сильным лицом и горячим сердцем.
— Я непременно вернусь. Я просто не могу не вернуться! Ты ведь знаешь меня!
— Да! — согласился, лаская горячим дыханием кожу девушки, Пауль. — Мне кажется, я знаю тебя целую вечность.
— Мне тоже.
Шева освободилась от объятий и, на прощанье улыбнувшись Паулю, растворилась в толпе. Перед тем как покинуть дворец, она переоделась, облачившись в одежду, привычную для здешних женщин, и потому не привлекала особого внимания. Она неторопливо протискивалась между людьми, всматриваясь в сумрачные, как и небо над головою, лица. Невесть откуда наползшие облака превратились в тучи, постепенно наливавшиеся фиолетовым соком — предвестником бури. Вновь блеснуло кольцо. Шева рванулась вперед и столкнулась лицом к лицу с Хананом, стоящим в окружении наиболее близких из саддукеев и храмовых стражников. При виде Шевы глаза священника гневно потемнели, а на губах заиграла кривая улыбка.
— Очень кстати, госпожа! — пропел он. — Ты обманула меня!
— Нет! — возразила Охотница, быстро стрельнув глазами по сторонам и убедившись, что сумеет без труда затеряться в толпе.
— Но ты не спасла его!
— Пилат воспротивился этому. Кто-то донес ему, что он стоял во главе бунта. Подозреваю, здесь не обошлось без вмешательства людей, близких к тебе.
С этими словами Шева указала глазами на одного из приближенных Ханана. И священник попался на ее уловку. Он обернулся к побледневшему саддукею, и в тот же миг Шева рванулась вправо и затерялась в людском скопище.
Но не успела Шева перевести дух, как судьба даровала ей новую, еще менее приятную встречу. Протиснувшись между двумя облаченными в неряшливые хитоны простолюдинами, Охотница столкнулась нос к носу с человеком, увидеть которого желала менее всего. То был бар-Абба. Зелот мгновенно признал свою обидчицу и сунул руку за пазуху, где, как нетрудно было догадаться, лежал нож. Нечего было и думать о том, чтобы справиться в такой тесноте с разъяренным разбойником. Шева приняла единственно разумное решение и обратилась в бегство. Бар-Абба устремился за нею. Вновь блеснул заветный перстенек, но Шева не обратила на это внимания. Право, ей было не до Фомы…
Ну а Фому тем временем неожиданно нашел Пауль. Вернее, Фома сам отыскал юношу. Пауль неожиданно ощутил прикосновение к своей руке и, покосившись, обнаружил возле себя улыбающегося близнеца Иисуса.
— Я слышал, тебя схватили, — шепнул, подмигнув, Фома.
— Да, — подтвердил Пауль, быстро прикидывая в уме, что сказать в свое оправдание.
— И почему же ты здесь, а не там? — Фома указал глазами на четко вырисовывающиеся на фоне неба кресты.
— Ты не поверишь мне, но на моем освобождении настоял мой хозяин. Выяснилось, что он привязан ко мне.
Пауль выжидательно посмотрел на Фому, тот оскалил зубы.
— Ты прав, я тебе не верю. И я считаю, ты предал нас! — Пауль почувствовал, что в бок ему колко уперлось острие ножа. — А знаешь, как мы поступаем с предателями?..
— Я не предатель. Я хочу освободить твоего брата.
— Правда? — Фома тихонько засмеялся. — А ты полагаешь, нам нужно это? Нет, нам не нужна его жизнь, нам нужна его сила! А силу проще получить у мертвого.
— Но ведь он — твой брат!
— Ну и что из того? Разве не он учил, что ради истины надлежит отречься и от матери, и от братьев? — Фома надавил на клинок, и Пауль ощутил, как стальное острие медленно раздвигает ребра. — Ну а теперь…
В горле Фомы екнуло, изо рта тоненькой струйкой потекла кровь. Удивленно таращась на Пауля, Фома начал валиться на него. Пауль подхватил обмякшее тело, из спины Фомы торчал нож. Пауль поднял глаза. Перед ним стоял Иуда, лицо которого лучше любых слов свидетельствовало о том, чья рука воткнула нож. Стоявшие рядом люди схватили Иуду за руки. Сверкнула сталь, и тогда Пауль, желая помочь юноше, крикнул:
— Он убил римлянина! Римляне среди нас! Бей римлян!
И началось то самое, о чем умолчали Евангелия. Толпа лишь ждала сигнала. Крик Пауля стал искрой, воспламенившей ярость собравшихся вокруг Голгофы людей. Выяснилось, что добрая половина тех, что пришли к холму, имели при себе оружие. С яростными криками горожане бросились на солдат. Те растерялись и попятились, сломав строй. В образовавшиеся бреши ворвались бунтовщики, устремившиеся к вершине холма. Прочие принялись избивать солдат, которые опомнились и отчаянно защищались. Воздух огласили стоны раненых и умирающих. Десятки, а вскоре и сотни тел обагрили кровью землю. Но бунтарей было слишком много, их волны потоком захлестнули сбившихся в несколько кучек римлян. Хрипящие от ярости зелоты с размаху вгоняли ножи в глотки солдат. От них не отставали и храмовые стражники, бросившиеся вперед по приказу Ханана. Тут же бушевала чернь, коей не было никакого дела ни до убеждений зелотов, ни до корыстных намерений саддукеев. Чернь жаждала одного — убивать, и она рвала на куски ошеломленных внезапным нападением легионеров, не щадя ни раненых, ни даже мертвых. Заодно сводились старые счеты, и нередко можно было видеть, как иудей воровским ударом вгонял нож в спину давнего своего обидчика, однажды отспорившего лишний клок земли или соблазнившего чужую жену. То был бунт, ужасный как для тех, против кого он поднят, так и для тех, кто его развязал. То был самый обычный бунт.
Большая часть легионеров полегла сразу же. Немногие сумели отступить вверх, где сомкнулись со второй линией и теперь отражали яростный напор восставших. Бледный как полотно Фурм выкрикивал приказы, но никто их не слушал. Жидкая шеренга римлян пятилась, отступая все выше к вершине, откуда восторженно орали распятые зелоты. Что-то твердил и Иисус — было видно, как шевелятся его губы. Но голос Учителя был негромок, никто не услышал его слов, и никто не мог сказать, о чем он пытался сказать миру в свои последние мгновения. Именно последние, потому что наступал конец. Фурм ухватился за плечо яростно орудующего копьем Лонгина и вырвал его из цепи.
— Убей их! — прорычал центурион, занимая в строю место триария.
Лонгин кивнул. Он легко взбежал на вершину и бросился к распятым. Первый удар пронзил грудь одного из зелотов, второй, столь же точный, оборвал жизнь другого. Встав против Иисуса, Лонгин на мгновение заколебался. Но лишь на мгновение. Затем он размахнулся и вогнал острие ему в грудь. И в тот же миг сверкнула ослепительная молния и хлынул дождь. Как небесная вода сметает все преграды, так и восставшая толпа сняла оцепление и с ревом ворвалась на холм. Беснующееся месиво захлестнуло Голгофу. Один за другим накренились и пали на землю кресты, вокруг которых грудами лежали окровавленные трупы римлян. А потом восставшие устремились в разные стороны, разнося пожар мятежа по всему городу.
На холме остались немногие: раненые, мародеры и просто растерявшиеся. Большая часть их толпилась возле крестов. Тут Шева вновь столкнулась с бар-Аббой. Вода розовыми струйками стекала на землю с его ножа. Бар-Абба с кривой усмешкой шагнул к Шеве. Та встретила зелота с ледяным спокойствием. В руке Охотницы был меч, что позволяло ей чувствовать себя спокойно.
— Я искал тебя! — сказал бар-Абба.
— Да, — ответила Шева.
— Ты тоже искала, но не меня, — прибавил разбойник. — Его здесь нет.
— О ком ты говоришь?
— Не о ком, а о чем. Тебе нужно было копье.
— Да, но откуда ты знаешь?
— Его взял юноша, который был вместе с тобой. Он велел передать мне, что все кончено. Еще он велел передать, что ждет тебя в том самом месте, где вы провели ночь.
— Но где именно? Мы были в разных местах!
— Там, где твой меч напился крови римлян. — Дождь прекратился. Бар-Абба стиснул в кулаке бороду и выжал ее. Губы его сложились в недоуменную гримасу. — Ты помогла схватить меня, но потом спасла мне жизнь. Так было нужно?
— Да, — коротко подтвердила Шева. — А теперь я должна идти.
Бар-Абба демонстративно отступил в сторону.
— Я не задерживаю тебя, но не попадайся больше на моем пути.
— Желаю тебе того же.
Отсалютовав зелоту мечом, Шева заспешила вниз. Путь ее лежал туда, где прощался с жизнью человек, умевший повелевать звездами. Охотница спешила туда, где произнес последнее прости миру Человек. Она торопливо шагала туда, где ее должен был поджидать тот, кто мнил себя больше Человека. Там вкусно цвели лимоны…
Шева нашла Пауля под деревом. В волосах юноши запутались облетевшие лепестки. По одну сторону от него лениво развалился Баст, по другую лежало то самое копье, которое стоило жизни бессчетному множеству людей. При появлении Охотницы Пауль улыбнулся, и лицо его, вымазанное кровью, показалось Шеве страшным.
— Все кончено! — сказал Пауль. — Фома мертв! Копье у нас!
— Все кончено! — эхом откликнулась Шева. В ее руке блеснул излучатель. — Все кончено, Арктур! — Пауль недоуменно повел бровями, и тогда Шева прибавила: — Я знаю, ты можешь убить меня. Одним усилием воли. Но ведь и я могу убить тебя. Одним движением пальца. Быть может, сыграем в игру, что быстрее?
Пауль со смешком поднял над собой руки:
— Пас! Я не играю в азартные игры!
Лицо его начало растекаться, меняя очертания. Прошло всего несколько мгновений, и перед Шевой сидел Арктур, улыбавшийся до боли знакомой улыбкой, той самой, что сводила с ума женщин. Ожил зеленый огонек на перстне, свидетельствуя, что это и впрямь тот, за кем так долго гонялась Шева. Охотница усмехнулась:
— У меня было подозрение, что ты можешь менять генетический код.
Арктур кивнул, соглашаясь:
— Способности трансформеров в этой области были почти безграничны. Мы смогли овладеть лишь незначительной их частью. Я пошел чуть дальше, чем остальные. И это мне пригодилось. Но все же интересно, как ты вычислила меня? И давно ли это случилось?
Шева не стала скрывать:
— Впервые я заподозрила тебя, когда ты убил человека, случайно заставшего нас в момент трансформации у лагеря Тимура. Ты упомянул бабочку, изменяющую течение времени. Я знаю эту историю. Может показаться смешным, но у нас есть специальный курс, посвященный футурологическим фантазиям предков. Ты имел в виду рассказ некоего Брэдбери. Тогда я не обратила внимания на твои слова. Потребовалось время, чтоб я задумалась над ними. Я сделала запрос, и мне передали, что история про бабочку была сочинена спустя тридцать или сорок лет после смерти юноши по имени Пауль. Он не мог ее знать. И следовательно, это был не он.
Арктур покачал головой, сбросив на землю несколько лепестков:
— Как все просто.
Но Шева не поверила ему:
— Признайся, ведь ты тогда играл со мной? Ты составил ребус и с любопытством ждал, разгадаю я его или нет.
Арктур засмеялся:
— Признаюсь.
— И я разгадала!
— Я надеялся, что так и будет.
— Надеялся? — Шева с подозрением уставилась на Арктура. Уж не рассчитывал ли он тонкой лестью смягчить ее сердце?
— Конечно. Это была чертовски интересная игра.
— Которая едва не стоила каждому из нас головы.
Арктур пожал плечами, словно бы говоря: что поделать! Шева пристально разглядывала его, словно впервые видела сидящего перед ней человека.
— Да, ты придумал затейливую игру, устроив собственную смерть, собственного клона, собственное Отражение. Как, кстати, ты спасся в монастыре? Ведь это был ты?
— Да.
— И как же?
— При должном умении можно играть временем и пространством. Я заменил Пауля Кинкеля, отправив его в одно из отдаленных Отражений, и был все время похода подле тебя. Когда же настало время рокового выстрела, я вытащил его на свет, а сам юркнул во временную щель.
— А потом появился вновь, будучи совершенно уверен, что создал себе алиби. — Арктур кивнул и погладил кота. Тот сладостно заурчал, пробуждая в сердце Шевы ревность. Кошки отчего-то всегда обожали Арктура. — Под Анкарой ты был просто великолепен. Твое стремление вырвать меня из лап Тимура было столь искренним, что я поверила тебе.
— Но тем не менее предпочла обменять мою голову на голову несчастного витязя.
— Твоего собственного сына!
— Может быть. Лишь женщина может быть полностью уверена, кто отец ее ребенка.
— Какое же ты все-таки чудовище!
Арктур поморщился, то ли из-за того, что слова Шевы показались ему фальшью, то ли его раздражали истошные крики, долетавшие из города.
— Не большее, чем ты. Скажи, а разве не прекрасно было Отражение 1404/1/1?
— Где ты исполнял сразу множество ролей!
— Да. Я был Локи, я был Текком, я был Харальдом, я был Суртом, я был Паулем. Чертовски увлекательное занятие раствориться во многих обличьях! Никогда в жизни я не получал большего удовольствия!
— Но ты окончательно раскрыл себя. Я поняла, под чьей маской прячется великий и ужасный Арктур.
— Почему же ты не нейтрализовала меня?
Шева улыбнулась:
— Любопытство. Самое банальное любопытство. Мне было интересно, чем все это закончится. А почему ты не нейтрализовал меня? Полагаю, ты узнал меня сразу?
— Конечно. Я узнал тебя сразу, в тот самый миг, когда впервые увидел тебя рядом с полковником Шольцем.
Шева почувствовала себя слегка уязвленной.
— Но чем я выдала себя?
— Не беспокойся, ты была безупречна в своей игре. Просто невозможно не узнать ту, которую любишь.
— Ты лжешь, Арктур!
Арктур беззаботно засмеялся:
— Не знаю!
— Напрасно ты затеял все это!
— Ничто не бывает напрасным! — возразил Арктур. — Могу я спросить, что ты намерена предпринять?
— Вызову Сурта. — Шева изобразила кривую насмешку. — Если, конечно, ты не против.
— Ты совершаешь ошибку, Шева. Полагая, что уничтожаешь чудовище, ты порождаешь тем самым еще более ужасного монстра. Ты становишься матерью ужаснейшего из созданий, какое только можно представить.
— Ты о Сурте?
— Да.
— Что ты имеешь против него?
— Почти ничего. Я просто немало знаю о нем.
— Вот как?
— Даже больше, чем ты можешь себе вообразить.
— И чем же он так ужасен?
— Своим стремлением к власти. Это он разрушает Систему, прикрываясь именем Деструктора.
— Ты лжешь! — воскликнула Шева.
Арктур покачал головой:
— Нет. Если хочешь, я расскажу тебе одну сказку.
— Хорошо, но только я намерена выслушать ее вместе с Суртом.
— Твое дело. Но ты совершаешь ошибку.
Охотница не стала спорить. Она сосредоточилась и послала вызов. Сурт не заставил себя ждать. Прошло всего несколько мгновений, и директор Управления вышел из вспыхнувшего под соседним деревом облака плазмы. В руке его был излучатель, чей ствол тотчас же уставился на Арктура.
— Отлично, Шева! Ты справилась с заданием.
— Он сдался сам.
— Да? — Сурт скривил тонкие губы в подобии усмешки. — И что же заставило нашего гения покорно предать себя в руки Управления?
Улыбнулся и Арктур:
— А ты не хочешь поздороваться со мной, братец?
— Отчего же? Здравствуй, брат!
— Брат?! — Шева ошеломленно уставилась на Сурта, после чего перевела взгляд на Арктура. — Вы братья?
— Более того, мы близнецы! — Сурт подмигнул Шеве. — Что, не похожи? А все потому, что мы слишком разные. Мы отличались друг от друга уже в то мгновение, когда появились на свет. Так уж бывает, что, порождая великое добро, природа создает вместе с ним столь же великое зло. Мир стремится к совершенству и потому нуждается в равновесии.
Арктур засмеялся:
— Ты льстишь мне. Я никогда не старался выглядеть добрячком.
Засмеялся и Сурт:
— Ты слишком самонадеян, полагая, что появился на свет первым!
— На целых пятнадцать минут!
— Спорно. А впрочем, не важно. Шева, возьми у него копье. Мы возвращаемся.
— А он?
— Кому он нужен в Матрице! — Сурт указал взглядом на излучатель. — Он останется здесь. Навсегда!
— Но это противоречит инструкции…
— Это приказ! — жестко отрезал директор Управления. — Ты обязана подчиниться!
Шева кивнула. Осторожно приблизившись к Арктуру, она подняла лежащее подле него копье. Арктур был бледен, но улыбался.
— Мы не похожи, но в чем-то очень сходны друг с другом. Например, нас угораздило влюбиться в одну женщину, и это во многом способствовало тому, что мы разошлись по разные стороны баррикад.
— Шева, не слушай его болтовню! — приказал Сурт.
— Почему же? — Арктур поднялся. Он был необычайно эффектен в этот миг — высокий, с развевающимися на ветру волосами, с чеканным лицом, которое совершенно не портили пятна чужой крови. — И еще я хочу сказать, что мой братец намерен прикончить тебя.
— Но зачем? — машинально поинтересовалась Шева.
— Ты слишком много знаешь. Ты стала слишком опасной.
— Неправда! — возразил Сурт.
— Правда! И ты сам знаешь это!
Сурт вырвал копье из рук Шевы. Затем та же участь постигла и излучатель Охотницы.
— Стань рядом с ним! Пожалуй, возьми заодно своего кота! — велел Сурт. — И без глупостей. Вы слишком разговорчивы. В последнее время вообще развелось слишком много разговорчивых! Пора подрезать им языки! Но я благодарен вам обоим. Ты, братец, думал, что играешь со всеми нами по своим правилам, а на деле игру вел я. Мне нужна была сила, и ты раздобыл ее. Ну а ты, Шева, была выше всяких похвал. Хотя, если разобраться, заслуга твоя, возможно, не так и велика. Я знал, что Арктур неравнодушен к тебе и потому не причинит тебе вреда. Ты была единственным агентом, который мог нейтрализовать моего братца, оставшись при этом в живых. И ты прекрасно справилась с заданием. А теперь мне пора!
Сурт навел излучатель на Шеву. Сверкнула вспышка…
Последним, что успела заметить Охотница, было стремительное движение руки Арктура, рассекающей пустоту на две неравные половины — будущее и прошлое. Что-то должно было остаться в прошлом, чему-то было уготовано будущее. Или кому-то? Кому?..
В ушах гудело, тело ныло от неласкового прикосновения к жесткой облицовке телепортационного диска. С отвращением сплюнув, Шева покосилась на кашляющего рядом Сурта. Тот старательно отирал ладонью отмеченные улыбкой и отрыгнутой пищей губы. Неподалеку облизывался Баст, также украсивший матовую поверхность диска зеленоватой лепешкой полупереваренной пищи. Все кончилось, и в то же время у Охотницы было смутное чувство, что это еще не финал истории…
Итак, все кончилось. Арктур был мертв. Он умер, так и не сумев исполнить свой замысел — сотворить новый мир. Это сделал Сурт, родной брат Арктура, появившийся на свет пятнадцатью минутами позже старшего брата, а может быть, на четверть часа раньше младшего.
Сурт создал новый мир, сохранив при том Матрицу. Он, словно опытный хирург, усовершенствовал уже существовавшее, не навредив при этом ни времени, ни пространству. Выяснилось, что, вопреки бытовавшему мнению, Пацифис был далек от совершенства. Далеко не все постулаты Учения, считавшиеся единственно верными, были таковыми. Граждане Пацифиса сохранили в своей душе немало черт, присущих лишь слабым, покоряющимся пустому чувству существам. Государственная система, слишком громоздкая и порою неэффективная, также оставляла желать лучшего. Сурт исправил все ее недостатки. Он внес изменения в Учение, наконец-то приблизив его к абсолютному совершенству. Он дал обитателям Пацифиса новое представление о том, каким должен быть человек.
Он изменил основы Системы, придав ей рациональность и организованность, которых не хватало прежде.
Отныне уже не было Совета Пацифиса, а его секретарь, доктор Бермлер, исчез, словно его никогда и не существовало. Место Совета заняла Протектура, состоящая из пяти Протекторов во главе с Верховным Протектором, которым стал, как нетрудно догадаться, Сурт. Двое Протекторов прежде служили в Управлении порядка Пацифиса, ныне переименованном в Управление справедливости. Еще двое были избраны из среды граждан путем случайного определения, которое проводилось по воле Главного Мозга. Каждый из четырех имел по одному голосу, Верховный Протектор распоряжался пятью. Подобное соотношение — девять — позволяло предотвращать конфликтные ситуации, нередкие при равенстве голосов, и потому являлось совершенным.
Прежнее руководство Системой было столь недальновидно, что дало простор худшим свойствам человеческой натуры, что нашло выражение в многочисленных беспорядках и волнениях, инспирированных тайной организацией, возглавляемой неким Деструктором. Дабы вернуть Системе положенное совершенство, Протектура была вынуждена прибегнуть к самым решительным мерам. Была укреплена дисциплина в армии и на флоте, после чего войска были брошены на устранение дестабилизации, вызванной действиями Деструктора, каковым, как выяснилось в ходе расследования, являлся один из руководителей Управления порядка Винкст, в недавнем прошлом ближайший помощник Верховного Протектора. Винкст и несколько десятков его сообщников были изолированы на Альпионе, а вскоре по решению Протектуры, единодушно одобренному всеми гражданами Пацифиса, подвергнуты аннигиляции. Избавившись от злоумышленников, тайно подтачивавших ее основы, Система занялась судьбой прочих недостойных своих сынов. Войска и специальные части Управления справедливости подавили волнения на семнадцати планетах. Во время зачистки погибло около пятидесяти тысяч человек, среди которых было немало заблудших. Десять миллионов или чуть больше были отправлены на перевоспитание.
Попутно был осуществлен еще ряд реформ, несомненно способствовавших оздоровлению общества. Нет смысла перечислять их подробно, скажем лишь, что одним из первых решений Протектуры стал полный запрет на связь с Отражениями. Отныне был положен конец бесцеремонному вмешательству во время и пространство, что раз и навсегда обезопасило Систему от преступных посягательств негодяев, подобных Арктуру. В одночасье захлопнулись двери двухсот пятидесяти шести телепортационных центров, были распущены тысячи сотрудников, занимавшихся изучением Отражений, а все сведения по Отражениям засекречены. Верховный Протектор приказал также свернуть еще несколько столь же дерзких проектов, находившихся в стадии разработки. Их авторам было раз и навсегда велено позабыть о прежней работе. Те ученые, которые упорствовали в своем заблуждении, были отправлены на Альпиону.
Очистившись от скверны, Система обрела совершенство, близкое к абсолютному. В связи с этим Верховный Протектор решил, что название Пацифис не выражает сути нового миропорядка. Протекторы приняли решение отныне именовать Систему Совершенным Миром. Каждый обитатель Совершенного Мира был счастлив. Ему приказали быть счастливым. И он был счастлив.
Была счастлива и Шева. Так уж случилось, что Броер оказался в числе тех, кто пытался разрушить Систему. Были найдены свидетельства, доказывавшие связь Броера с Винкстом и даже с Арктуром. Были получены неоспоримые доказательства того, что он покушался на жизнь Шевы. Под тяжестью неоспоримых улик Броер не придумал ничего лучшего, как покончить с собой. Его нашли за рулем энергомобиля, рухнувшего с откоса в море, что было немного странно, ведь Броер терпеть не мог водить энергомобили. Но в жизни происходит немало странных вещей.
Сурт выразил Шеве соболезнование по поводу смерти Броера, после чего немедленно назначил ее на ответственный пост. Шева стала начальником Седьмого отдела Управления справедливости, заняв место интригана Винкста. Ее заслуги в деле Арктура получили самую высокую оценку. Протектура наградила бывшую Охотницу сразу пятью почетными наградами, пятьдесят восемь планет передали Шеве дипломы о почетном гражданстве. Ее имя внесли на Стелу Славы, что было актом высочайшей признательности, какую только могла проявить Система. Протектор при каждой встрече подчеркивал, что и он, и Совершенный Мир будут всегда помнить о подвиге, свершенном Охотницей.
А встречи эти стали ежедневными. Могло показаться, что Сурт просто не знает, как обойтись без помощи своего нового заместителя, хотя прежде он не часто прибегал к совету Винкста. Вот и нынешний день был отмечен ранним вызовом Протектора. Как обычно, Шева ощутила в запястье легкую пульсацию и тут же вышла на связь.
— Шева?
— Да, это я.
— Ты мне нужна.
— Еду! — коротко, как и подобает в подобных случаях, бросила Шева, после чего тут же оставила кабинет.
Стоявшие у двери хранители двинулись вслед за ней. Сурт настоял на том, чтобы Шева находилась под неусыпным присмотром хранителей, которых Протектор отобрал лично. Хранители следовали за Шевой по пятам днем, находились у дверей ее спальни ночью. Кое-кому это могло показаться свидетельством недоверия, но Шева воспринимала происходящее как заботу со стороны Сурта, хотя и чрезмерную.
Мягко щелкнули вакуумные запоры, и энергомобиль рванул вперед — к берегу моря, на самом краю которого возвышался дом, где стояло кресло, считавшееся центром Вселенной…
Сурт встретил Шеву улыбкой. В последнее время он бывал улыбчив, и это пугало, ибо улыбка Сурта обыкновенно предвещала если не неприятности, то, по крайней мере, серьезные проблемы.
Итак, Сурт улыбнулся и даже привстал из своего знаменитого кресла, чтобы поприветствовать Шеву. Он был облачен в элегантный зеленого цвета комбинезон с накладными карманами и воротником-стоечкой. Комбинезон шел Сурту, но в то же время придавал его лицу оттенок отчужденности. Потому и улыбка выглядела несколько отчужденной, неестественной. Сурт словно заставлял себя растягивать губы, нарушая строгую гармонию вертикальных линий, образованных карманами и воротником. Столь же дисгармонично выглядели быстро мелькающие кадры, один за другим появлявшиеся на экране сферовизора, установленного за спиной Протектора.
— Как дела, Шева?
— Отлично! — ответила Шева, подумав, что вопрос был бы вполне уместен, если бы не повторялся изо дня в день. Как повторялся и ответ — как-дела-отлично, как-дела-отлично… И так до бесконечности. В прежние времена Сурт отличался большей фантазией.
— Садись. — Протектор указал гостье на место по другую сторону стола. Шева послушно уселась. — Что нового в отделе?
— Что может быть нового в отделе, у которого практически нет работы с тех пор, как наложен запрет на перемещения в Отражения? — вопросом на вопрос ответила Шева.
Сурт кивнул, словно ожидал именно такого ответа:
— Ты права, пора сократить Седьмой отдел.
— А куда меня?
Протектор наморщил лоб, придав лицу выражение доброжелательности.
— У нас есть соображения на этот счет. Как ты посмотришь на предложение занять кресло директора Управления?
— Твое кресло? — со значением спросила Шева.
— Бывшее мое! — сделав вид, что не заметил двойственности вопроса, ответил Сурт. — Протекторы считают, что ты справишься с этой работой.
Что ж, предложение было слишком заманчивым, чтобы от него отказываться, но Шева на всякий случай решила поскромничать.
— Не знаю, справлюсь ли я.
— Знаешь! — ответил Сурт. — К чему все эти пустые слова, которые говорят люди, когда им больше нечего сказать? Мы с тобой достаточно давно знаем друг друга, чтобы пококетничать. Тебе по силам руководить Управлением, и ты прекрасно знаешь это. Впрочем, я могу дать тебе пару дней на раздумья.
— Ты хочешь отказаться от Управления, — задумчиво промолвила Шева.
— У меня и без него слишком много дел. Почему бы не переложить часть забот на верного человека?
— Приятно, когда тебя считают верным человеком.
Сурт нахмурился:
— Шева, мне не нравится твой тон. Какая муха укусила тебя сегодня?
— Сама не знаю, — честно призналась бывшая Охотница. — Я что-то не в настроении.
— Ты опять за свое! Тебе припомнился Арктур?
— Нет, Пауль.
— Что суть одно и то же! — Шева пожала плечами. — Тебе жаль его?
— Вот еще! — фыркнула Шева. — С чего ты взял, что мне должно быть жаль человека, который намеревался уничтожить наш мир!
— Так в чем же дело?
— Не знаю. Просто порой мне приходит во сне Пауль, и я скучаю по нему.
Протектор натянуто засмеялся. На экране сферовизора по-прежнему мелькали быстрые кадры.
— Могла бы найти более достойную кандидатуру для ночных грез. — Шева хотела ответить колкостью, но Верховный Протектор поспешно перевел разговор в другое русло. — Тебе нужно развеяться.
— Каким образом?
— Совместишь полезное с приятным. Слетай на Тменд. Там наконец-то поймали Керла Вельхоума, последнего из гладиаторов.
— Он все-таки жив!
— Как ни странно, да. Я конечно же знал об этом и прежде, но информация была строго засекречена. Эти идиоты из Совета решили, что будет спокойней, если Керла будут считать мертвым. Как будто это лучший способ избавиться от проблемы!
— Мне кажется, он не столь уж плох. А ты считаешь иначе?
— Да. Самый верный способ, когда человека действительно нет. Нет человека — нет проблемы! — Заметив, что Шева нахмурилась, Протектор поспешил засмеяться. — Шучу. Хотя, впрочем, кто знает! Ты поговоришь с Керлом и сообщишь мне свое мнение.
— Мнение относительно чего?
— Какова будет его дальнейшая судьба. Большинство Протекторов считает, что Керл опасен. Они требуют его головы. Я не столь кровожаден, хотя согласен с тем, что Керл действительно опасен. Он — живая легенда, а Счастливый Мир не нуждается в подобных героях для своих легенд. Одним словом, слетай на Тменд и посмотри все своими глазами.
— Хорошо. — Шева поднялась из кресла.
— А заодно подумай над моим предложением. Оно не столь уж нелепо, как могло показаться. И знай: предлагая тебе эту должность, я руководствовался не личным к тебе отношением, а прежде всего исходил из твоих деловых качеств. Мне трудно найти кандидатуру более подходящую, чем ты.
Девушка усмехнулась:
— Ты неисправимый льстец, Сурт!
— Стараюсь! — сказал Протектор.
— До скорого!
— Да. И жду твоего ответа.
Сурт проводил Шеву пристальным взглядом, потом долго невидяще смотрел на дверь, за которой исчезла Шева. И странен был этот взор, тяжелый и нежный одновременно…
Шева могла полететь на Тменд обычным рейсовым космопланом. Сурт, связавшийся с бывшей Охотницей, когда она следовала в космопорт, предложил патрульный рейдер — судно быстрое и отменно вооруженное. Шева отказалась. Тогда Сурт предложил ей свою яхту. Немного поразмыслив, Шева согласилась, с улыбкой заметив сидевшим по обе стороны от нее хранителям:
— Почему бы не позволить себе маленькую слабость!
Яхта «Альмансор» вполне оправдывала свое имя. Это был небольшой корабль, но скромные размеры были единственным, что соответствовало понятию «скромность». Во всех остальных отношениях «Альмансор» являл собой исключительное судно. То был один из самых скоростных кораблей, когда-либо создававшихся, на ее борту все было самое современное, начиная от новейших сфероматериалов, создававших полную иллюзию пространства, и кончая импульсной пушкой со скорострельностью в тысячу выстрелов в секунду. Кроме того, «Альмансор» был буквально напичкан предметами роскоши и представлял собой нечто среднее между дворцом индийского магараджи и музеем изящных искусств.
За три дня полета Шева успела в полной мере оценить все неисчислимые достоинства «Альмансора». Отменно вымуштрованная команда без промедления исполняла любое желание высокопоставленной гостьи. Кухня была столь изощренна, что Шева всерьез опасалась за объем своей талии. Бесчисленные шедевры древних мастеров навевали сладостные воспоминания о прежних заданиях, когда ей приходилось путешествовать по Отражениям. Даже кибер-стюард и тот умилял своей сообразительностью и исполнительностью, что объяснялось его способностью улавливать мысленные приказы хозяина.
Одним словом, то было самое восхитительное путешествие, когда-либо выпадавшее на долю Шевы. Оно было, пожалуй, даже слишком восхитительным, чтобы закончиться без каких-либо происшествий. Шева как раз лениво размышляла на эту тему, заодно предаваясь двум приятным занятиям — поглощению фруктового десерта и созерцанию полного собрания гравюр Дюрера, включавшего в себя и те экземпляры, что были сочтены автором неудачными и уничтожены, — когда мягко отворилась дверь и вошел капитан. Его звали Унсен, он был немолод, седовлас, носил старомодный китель, увитый серебряными шнурами, и столь же старомодные усы. Обыкновенно бесстрастное лицо Унсена было отмечено печатью растерянности.
— Прошу извинить меня, госпожа Шева.
Шева нехотя оторвалась от созерцания гравюр:
— Что случилось?
— Мы засекли корабль. Он следует за нами вот уже тридцать парсеков, повторяя каждый прыжок «Альмансора».
— Возможно, это случайность, — заметила Шева, чувствуя, что никакой случайностью это не пахнет.
— Не исключено, но я склонен предположить обратное.
— Что ж, запросите его позывные.
Унсен вежливо шевельнул кончиками усов, изобразив улыбку, которая должна была означать, что совет запоздал.
— Уже сделали, он не отвечает.
— Это странно, но не более того. Космические патрули стерегут границы Системы от враждебных вторжений. Или вы допускаете, что они могут прозевать пришельца?
— Нет, я придерживаюсь высокого мнения о работе Патрульной службы. К тому же этот корабль не пришелец, он собран на наших верфях, скорее всего, на Лербене или Посьерре.
— Так в чем же проблема?
— У меня есть основания считать, что этот корабль имеет недружественные намерения по отношению к нам.
— Пираты? — Шева усмехнулась. — Они давным-давно исчезли, и последние из них закончили свой век на рудниках Альпионы.
— Да, это так, — вежливо склонив голову, согласился капитан.
— К тому же у нас есть пушка.
— Вы правы, госпожа Шева. Позвольте мне заняться своими делами.
— Сделайте одолжение, Унсен!
Капитан вышел, а Шева вернулась к гравюрам, время от времени отправляя в рот очередную ложечку фруктового десерта. А потом вдруг возник голос. Он пришел издалека, невидимыми щупальцами проникнув сквозь «Альмансор». Голос был весел, но у людей, слышавших его, отчего-то возникала невольная дрожь.
— Говорит Тан О’Брайен, известный также под прозвищем Космический Негодяй! Предлагаю остановиться и приготовиться к досмотру. В противном случае вы будете взяты на абордаж! И не вздумайте сопротивляться, иначе я превращу вас в космическую пыль. — Голос кашлянул и с различимой усмешкой прибавил: — Я сделаю это, не будь я Тан О’Брайен!
Отшвырнув в сторону папку с гравюрами, Шева бросилась в рубку. Экипаж «Альмансора» в полном составе был уже здесь.
— Что это? Глупая шутка? — спросила Шева у Унсена.
В рубку вбежали хранители, приставленные Суртом. Оба они сопели, выражая тем самым высшую степень усердия, в руке каждого блестел излучатель.
— Не думаю, — ответил, не отрывая взгляда от экрана радара, капитан. — Подобная шутка может дорого обойтись шутнику. Не сомневаюсь, он уже расшифровал наши позывные и понял, с кем имеет дело.
— Но ведь Тан О’Брайен мертв!
— Считается, что да, но лично я не видел его мертвым.
— Но Совет официально объявил… — Тут Шева осеклась, так и не вымолвив сакраментального «о его смерти», ибо вспомнила, что гладиатор Керл, прозванный Вельхоумом, также официально считался мертвым. — Что будем делать?
Унсен соизволил оторвать взор от радара и покосился на Шеву:
— Попробуем оторваться. Я уже послал сигнал о нападении. В случае чего у нас есть пушка.
— Зачем паниковать! — встрял один из хранителей, чьи кулаки походили своими размерами на голову и чья голова напоминала кулак. — Надо встретить их. Мы покажем этому типу, чему учат в фортах Посьерры.
— Идиот! — буркнул себе под нос капитан Унсен. Он застал те времена, когда космолетчики бледнели при одном имени Тана О’Брайена. — Если это и впрямь Космический Негодяй, нам остается лишь молить Бога о нашем спасении. Вернитесь на свои места и ждите. Попробуем оторваться!
Голос капитана был непривычно резок, Шеве и ее хранителям не оставалось ничего иного, как повиноваться. Едва они устроились в перегрузочных креслах, как «Альмансор» тряхнуло. Это Унсен дал полную мощность джамповым двигателям. Яхта была одним из самых скоростных судов Системы и могла по праву рассчитывать на то, что сумеет оторваться от преследователя. Потом тряхнуло еще раз, и пятикратная перегрузка буквально размазала Шеву по креслу. Гулко завибрировали переборки, слетела с подставки и брызнула осколками бесценная ваза династии Мин. Затем последовала долгая пауза, наполненная тягучей тишиной, от которой заложило в ушах. И вновь тряхнуло, на этот раз сильнее. Из коридора потянуло дымом, вслед за которым появился Унсен. Он прихрамывал, на щеке была ссадина.
— Это не шутка. Нас атаковали. Поврежден один из двигателей, разреверсированы рули… Мы теряем управление.
— Остановите яхту и передайте сигнал о помощи! — коротко бросила Шева.
— Есть!
Капитан вышел, и вскоре наступила полная тишина. Двигатели замерли, и «Альмансор» беспомощной скорлупкой повис в пустоте. Преследователь, все более отчетливо различимый на экранах радара, приближался с пугающей неотвратимостью. Вскоре уже можно было понять, что это за судно. То был небольшой корабль, сконструированный по принципу рейдера. Два мощнейших двигателя, предназначенные для более крупного класса кораблей, обеспечивали ему огромную скорость. Несколько наростов на носу преследователя наводили на мысль о том, что он неплохо вооружен. Пассажиры и команда «Альмансора», сгрудившись в рубке, напряженно следили за тем, как пиратский корабль подходит все ближе к беспомощно застывшей яхте. Ожил знакомый голос:
— Я же предупреждал, что не стоит делать глупости. И не надо целить в меня из вашей пушчонки. В противном случае я пущу в ход аннигиляторы. Вам ясно? — Голос умолк, дожидаясь ответа. Не дождавшись оного, он повторил: — Вам ясно?
— Да, — осевшим голосом подтвердил капитан.
— Вот и прекрасно. Спустите трап и выверните свои карманы. У меня мало времени. Того и гляди на ваши вопли примчится какой-нибудь рейдер, а у меня нет ни желания, ни времени играть с ним в догонялки! До скорого!
Голос умолк. Обитатели «Альмансора» искоса поглядывали на Шеву. Для них не являлось секретом ни ее настоящее положение, ни расположение к ней Верховного Протектора. Шева через силу улыбнулась:
— Ну что ж, посмотрим на самого О’Брайена. Откройте люк.
В глазах капитана мелькнуло удивление.
— Вы вот так запросто…
— Откройте люк! — властно повторила Шева. Переведя взор на своих хранителей, она улыбнулась им: — А вы будьте наготове!
Громилы дружно ухмыльнулись, давая понять, что им все ясно.
Потянулись томительные мгновения ожидания. Наконец послышался негромкий щелчок. Шева взглядом велела хранителям занять позицию по обе стороны от входа в рубку. Едва те успели исполнить приказание, как появился гость. Он был облачен в легкий комбинезон с откидывающимся шлемом. Голова гостя напоминала цветом перезрелую тыкву, на губах играла улыбочка.
— Очень любезно с вашей стороны, что вы собрались здесь, избавив меня от беготни по кораблю! — объявил гость, входя. — Позвольте представиться, Тан О’Брайен!
Тут вошедший догадался оглядеться по сторонам и обнаружил хранителей, чьи физиономии и излучатели достаточно откровенно свидетельствовали об их намерениях.
— Стой где стоишь! — велела Шева. — Так ты уверяешь, что тебя зовут Тан О’Брайен?
— Именно так, прекрасная леди! — подтвердил пират. Он улыбался, зрачки, едва различимые в до предела сощуренных глазах, быстро перебегали от одного хранителя к другому.
— Но разве Тан О’Брайен не умер? — продолжила допрос Шева, вспоминая облик человека, которого она видела много лет назад в одной из камер Розовой тюрьмы.
— Не думаю. По крайней мере, я до сих пор придерживался иного мнения. Он действительно был пойман копами при помощи девчонки по имени Кассиопея и провел несколько весьма неприятных лет на Альпионе, в приятельском окружении змей, скорпионов и тупых громил вроде этих! Но любая неприятность рано или поздно кончается. Господин Протектор, надумавший перекроить наш мир, подарил мне свободу, за что я ему премного благодарен. Ведь это его яхта?
— Да, — машинально подтвердила Шева.
— Отлично. В таком случае могу предположить, что у меня выдался удачный денек.
— Не уверена! — Шева с удовольствием улыбнулась. Если ты и впрямь Тан О’Брайен, тебе предстоит вернуться на Альпиону. Если ты жалкий недоумок, присвоивший себе чужое имя, твоей судьбой займется Управление справедливости. Если ты попытаешься сопротивляться, мои люди прикончат тебя.
Гость засмеялся, продемонстрировав щербинку в верхнем ряду зубов:
— Как много «если»! Не переношу сослагательное наклонение!
Послышался негромкий стук. Это капитан Унсен осел на пол.
Тан О Брайен! — вытолкнули бескровные губы капитана. — Это действительно Тан О’Брайен! Я узнал его. Он почти не изменился.
Пират широко улыбнулся:
— Спасибо за добрые слова, старина! Здоровый образ жизни, отсутствие соблазнов, укорачивающих отведенный нам срок, и кое-какие личные секреты.
— Что ж, Сурту будет приятно узнать, кто попался нам в руки. Позволь представиться и мне. Я — Шева, в скором будущем — директор Управления справедливости.
— Какая честь! — Тан О’Брайен не без элегантности шаркнул по полу правой ногой. — Должен сказать, я даже и мечтать не мог о таком симпатичном директоре.
Приятно слышать. А сейчас ты сдашь оружие и будешь посажен под замок.
— Оружие? — Пират развел руки. — Какое оружие?! Тан О’Брайен не имеет привычки прибегать к грубому насилию!
— Тогда возьмите его! — приказала Шева хранителям.
Те немедленно подхватили пирата под руки, заломив их за спину.
— Минутку! — воскликнул пират, чье лицо побледнело от боли. — Лично у меня нет оружия, но разве я не сказал вам, что его полно у «Роджера»?
— Кто это?
— Моя славная скорлупка. Я назвал ее «Веселый Роджер». Там есть славная пушчонка и еще несколько занятных игрушек, из которых так легко разнести вашу яхту.
— Ты не посмеешь! В таком случае погибнешь и ты сам!
— Что значит смерть в сравнении с рудниками Альпионы! Достаточно одного моего слова, и от вас останется одно воспоминание.
— Блефуешь!
— Как скажете… Монс, дай им прикурить!
Хранители машинально ослабили хватку и спустя миг были мертвы. Тан резким движением освободил свою правую руку, и в ней, словно по волшебству, оказался излучатель. Два коротких импульса — и оба хранителя распластались по полу. Излучатель плюнул лучом еще трижды, и число мертвецов умножилось. Оставшиеся в живых — Шева и капитан — ошеломленно взирали на ухмыляющегося пирата.
— Какая досада! — насмешливо пропел он. — Эти парни были недостаточно бдительны. Непростительная ошибка, хотя бы потому, что она стала последней. — Тан О’Брайен перевел взор на Унсена — Сдается мне, старина, что мы встречались.
— Да, — пробормотал капитан, не отводя глаз от зажатого в кулаке пирата излучателя. — Однажды ты взял на абордаж наше судно и перебил всю команду.
— А как же уцелел ты?
— Я спрятался.
Пират сокрушенно поцокал.
— Оплошность! А оплошности надо исправлять! — Короткий импульс прошил голову капитана насквозь. — А теперь вернемся к вам, милая леди. — Заметив, что Шева пружинит ноги, готовясь к прыжку, пират предупреждающе направил на нее излучатель. — He принимайте необдуманных решений. Я сделаю это быстрее. Но я этого не хочу.
— Что тебе нужно? — спросила Шева, слегка удивляясь тому, что ее голос звучит ровно.
— Не так уж много. Для начала мы перетащим на мою скорлупку кое-какое барахло, которое может пригодиться мне в дальнейшем. Затем ты перейдешь ко мне. Знаешь, путешествовать одному тоскливо.
— А Монс?
— Кто? Монс? А, Монс… — Тан расхохотался, весело блестя щербинкой. — Да нет там никакого Монса. Просто твои ребята слишком крепко вцепились в меня, ну и пришлось пораскинуть мозгами. Их мозгами… Ты составишь мне хорошую пару, а когда надоешь, я от тебя избавлюсь.
— Как от них? — Шева кивнула на мертвые тела.
— Нет. Я просто выброшу тебя в открытый космос. Без скафандра. Я всегда поступаю так с женщинами, которые мне надоели. Ну, если ты будешь хороша в постели, я, возможно, проявлю снисхождение и подарю тебе скафандр с несколькими глотками воздуха. Посмотрим. А пока пошли!
— Куда?
— Как куда? В твою каюту. Мне давно не попадались такие хорошенькие пленницы. Для начала развлечемся, а затем займемся твоим барахлом. Оп! — Тан проворно выстрелил в пол в дюйме от правой ноги Шевы, которую она уже приготовила, чтобы нанести удар. — Я же сказал: не нужно необдуманных поступков. Больше повторять не буду! Топай!
Шеве оставалось лишь повиноваться. Она прошла в каюту, чувствуя за спиной дыхание пирата. В каюте Тан осмотрелся, но не обнаружил ничего подозрительного. Его внимание привлек лишь кибер-стюард, бестрепетно поблескивающий линзами на направленный в его сторону излучатель.
— Что это?
— Робот. Прислуживает за столом.
— Новая модель! — обрадовался пират. — У меня нет такой. Пригодится. — Затем Тан уделил немного внимания развешанным на стенах картинам, завершив беглый осмотр восхищенным свистом. — Вот это да! Здесь полным-полно вещиц, которые скрасят мое одиночество. — Он ласково улыбнулся Шеве. — Ну, что стоишь?
— А что я должна делать?
— Раздевайся. Мой малыш уже дрожит от возбуждения.
Шева медленно потянула застежку комбинезона. Ее мозг лихорадочно искал способ выкрутиться из пренеприятной ситуации, в которой она оказалась. «Не хватало еще, чтобы меня изнасиловал похотливый павиан!» — с затаенной яростью подумала Охотница. Решение пришло неожиданно.
Шева улыбнулась и расстегнула «молнию», обнажая свое ладное, налитое силой тело. Взор пирата впился в крепкие, задорно вздернутые сосками вверх груди, его глотка издала восторженный стон. Положив излучатель на столик рядом с собою, Тан принялся дергать некстати заевшую «молнию». И в этот миг он ощутил неласковое прикосновение металла, впившегося ему в самое интимное место. Это кибер-стюард, повинуясь мысленному приказу Шевы, неслышно подъехал сзади и запустил манипулятор ему между ног.
— Ой! — взвыл пират.
— Ой, — с бесстрастной издевкой подтвердил кибер.
Крича от боли, Тан принялся отдирать безжалостную клешню. Его замешательства было вполне достаточно, чтобы Шева кошкой прыгнула к столу и завладела излучателем. Когда Тан, наконец, освободился от манипулятора, прямо в лоб ему смотрело дуло излучателя.
Пират привык выходить из схватки победителем, но умел и проигрывать. Он тут же поднял руки:
— Твоя взяла.
— Это точно! — согласилась Шева. — Тебе не повезло.
— Опять Альпиона… — горестно протянул Тан, и его глазки забегали с той же лукавостью, как и в тот миг, когда он вошел в рубку.
Шева покачала головой:
— Не думаю. К чему доводить дело до суда?
— Но это противозаконно!
— Да, — согласилась Шева.
Она нажала на курок, но за мгновение до импульса пират нырнул вниз и резким толчком ног выбросил себя в коридор. Шева рванулась следом, но тут раздался щелчок, и коридор заволокло дымом. Охотница открыла стрельбу наугад, но не попала, потому что очень скоро веселый голос Тана О’Брайена поведал ей:
— Бай-бай, детка. Ты оказалась лучше, чем я ожидал. Но и глупее.
— А вот тут ты ошибаешься! — яростно буркнула в ответ Шева.
Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы добежать до рубки и активизировать управление импульсной пушкой. Как раз в тот самый миг, когда Тан вернулся на борт своего корабля, первый импульс разворотил правую скулу «Веселого Роджера», бросив его назад. Следующий, спустя ничтожное мгновение, придал кораблю Тана новое ускорение, швырнув его в темноту еще на несколько сотен тысяч километров. Третий, самый удачный, вывел из строя аннигилятор, лишив пирата его главного оружия. Две импульсные пушки «Веселого Роджера» не отличались ни дальностью, ни быстротой стрельбы. Тану нечего было и думать, чтобы состязаться со скорострельной пушкой «Альмансора». А кроме того, на радарах уже маячил рейдер, поймавший сигнал бедствия и теперь спешащий на помощь. И Тану О’Брайену, заслужившему прозвище Космический Негодяй, не оставалось ничего иного, как дать полную скорость и затеряться в просторах Вселенной. Там еще можно было повстречать немало богатых посудин и выловить не одну красотку. Не одну…
Но Космическому Негодяю еще долго будет являться во сне женщина с голубыми глазами и вздернутыми вверх сосками твердых грудей. И долго он будет просыпаться средь ночи, с испуганным воплем хватаясь за место, помеченное стальною дланью кибера.
Патрульный рейдер выручил Шеву. Узнав, с кем имеет дело, капитан рейдера тут же изъявил готовность оказать любую помощь. На «Альмансор» прибыла бригада механиков, но Шева не пожелала дожидаться окончания ремонта. Она перешла на рейдер, который тут же взял курс на Тменд. К исходу пятого дня путешествия Шева была на месте.
Столица Тменда Лирус производила странное впечатление. Шеве однажды пришлось побывать в этом городе, в не столь далеком прошлом являвшемся одним из оплотов иррационалистов. Когда под влиянием Учения и вооруженных сил Пацифиса, тремя эскадрами блокировавших планету, жители Тменда изъявили желание отказаться от своих заблуждений, Лирус стал оплотом пацифистов, отстаивавших свои новые убеждения так же рьяно, как прежде противившихся им. Но стоило Системе дать трещину, как жители Лируса поспешили отречься от своих убеждений. Они приняли неведомо как бежавшего с Альпионы гладиатора Керла Вельхоума и объявили его диктатором Тменда. Керл организовал сопротивление брошенным на подавление мятежа войскам Содружества и ухитрился здорово потрепать удвоенную эскадру, большую часть которой составляли корабли с Посьерры, боевые качества которых не нуждаются в комментариях. Лишь с подходом подкрепления войскам и силам правопорядка удалось восстановить законную власть. Керл и самые активные его сторонники были схвачены и заперты в столичной тюрьме. Туда-то и направлялась Шева.
Кортеж из пяти энергомобилей стремительно несся по Лирусу. Обычно оживленные, сегодня его улицы были пустынны. Лишь изредка попадались патрули или одинокие прохожие, спешившие прижаться к стене при появлении бронированной морды энергомобиля. Прежде Лирус был очень ярким городом, полным реклам, клумб, пестрых фасадов. Сейчас эти краски почти полностью исчезли, словно выцвели. Клумбы выглядели блеклыми, рекламы утратили привычную крикливость, фасады, пострадавшие во время боев и наскоро залатанные, были окрашены в однотонные неяркие цвета — серый, желтый, голубой и розовый. Эту гамму подобрали специалисты Третьего отдела Управления, включив в нее лишь те тона, которые, по уверениям психологов, приглушают агрессивность.
Шева отметила это чисто машинально, после чего задалась мыслью: какой Лирус ей больше по нраву. Несомненно, прежний был ярче и симпатичней, но, с другой стороны, в его устройстве было слишком много хаоса, неоправданной крикливости и расточительности. Новый был более строг, экономичен, рационален. И это нравилось Шеве. Сурт был прав, что затеял все эти перемены. Пацифис лишь казался идеальным механизмом, на деле многое в нем было неупорядочено. Теперь все было лучше: строже, экономнее, разумнее. Общество избавилось от неоправданного расходования ресурсов, направив их на дальнейшее совершенствование во благо всех сограждан.
Энергомобиль тряхнуло. Шева отвлеклась от мыслей и покосилась на сидевшего рядом водителя. Тот с извиняющейся миной пробормотал:
— Выбоина. Должно быть, от ручной гранаты. Плохо заделали…
Шева кивнула, подумав, что следует указать наместнику Тменда на этот недостаток. Дорога ушла влево, плавно перелившись в большую площадь, окруженную высокими серыми зданиями. В одном из них размещалась тюрьма, где содержались зачинщики недавнего возмущения, а также все те, кто имели хоть какое-то отношение к гладиаторам, пиратам и авантюристам, путешествовавшим по Отражениям. Кортеж плавно остановился у входа, где уже выстроилась шеренга тюремных чинов. Шева приветствовала встречавших ее кивком, после чего прошла внутрь, сопровождаемая по пятам директором тюрьмы и несколькими его подчиненными.
— Мы уже извещены о цели вашего визита, госпожа Шева! Это такая честь для нас!
Шева покосилась на семенящего чуть позади толстяка. Он был чрезмерно угодлив и вызывал у Охотницы гадливое чувство. Нет, Сурт определенно прав — Система нуждается в совершенствовании! Многое предстоит еще сделать, чтобы очиститься от скверны, поразившей тело Пацифиса за время, казавшееся эпохой безоблачного процветания.
— Мы наслышаны о том, как геройски вы себя вели при встрече с ужасным пиратом О’Брайеном…
Охотница усмехнулась, подумав, что никакого особенно героизма и не было. Если уж начистоту, то ее разгильдяйство стоило жизни шестерым ее спутникам. Ей следовало сначала продырявить конечности рыжего сластолюбца и лишь потом вступать с ним в душеспасительные разговоры! Но суетливому господинчику вовсе незачем было знать о промахе высокопоставленной гостьи.
— Где это?
— Вас интересует Керл по прозвищу Вельхоум?
— Конечно… — Шева едва сдержалась, чтоб не прибавить: «Идиот!»
— Я думал, вы сначала отобедаете…
— Я не голодна.
— Понял. Сюда. — Забежав вперед, директор тюрьмы указал на узкий коридор, уводящий вниз. — Мы содержим его в блоке для самых опасных преступников.
— Вам следовало бы поместить его отдельно.
— Но здесь крепкие запоры!
— На Альпионе были не только запоры, но и стены, вооруженная до зубов охрана, а также пять тысяч парсеков, отделявших местную тюрьму от ближайшей обитаемой планеты. Но он сбежал оттуда.
— Да, конечно! — Лицо тюремщика расплылось в угодливой улыбочке. — Я учту это. Я все исправлю.
Лестница закончилась, и Шева вступила в коридор, тянувшийся вдоль бесконечной решетки. Находившиеся по другую ее сторону заключенные при появлении Шевы очнулись от апатии и принялись кричать, протягивая руки к Охотнице. Тотчас же забегали надзиратели с дубинками.
— Кто это? — бросила Шева, с брезгливой улыбкой рассматривая лица, мелькающие за прутьями в два дюйма толщиной.
— Всякий сброд, — ответил директор тюрьмы, тут же поспешив прибавить: — Но весьма опасный сброд. Друзья гладиаторов, парочка выживших из ума пиратов, авантюристы во времени…
В этот миг кто-то окликнул Охотницу по имени:
— Шева!
Замедлив шаг, Шева остановилась у решетки, за которой находился донельзя худой человек, чье заросшее сизой бородой лицо показалось Охотнице смутно знакомым.
— Коэнсен? — неуверенно пробормотала Шева.
Страшная физиономия узника расплылась в радостной улыбке.
— Да, это я!
Охотница отказывалась верить своим глазам. Неужели это и впрямь Коэнсен, тот самый жизнерадостный красавчик, который когда-то покорил сердце Шевы? Это случилось на самой заре ее юности. Коэнсен был лет на десять старше и зарабатывал на жизнь воровством в Отражениях. Громогласный, обожженный солнцем, швыряющийся деньгами, Коэнсен походил на героя из Древности. Он был неотразим. Шева влюбилась в него с первого взгляда, но ничего путного из этого не вышло. Коэнсен поиграл с ней в любовь пару недель, а потом сбежал. Но за эти две недели он заронил в сердце своей случайной подружки интерес к Отражениям. Именно благодаря Коэнсену Шева увлеклась прошлым, а вскоре ее пригласили на работу в Управление.
Шева, не отрывая глаз, смотрела на улыбающегося ей из-за решетки человека. И горькое чувство было в ее сердце. Что же должно было случиться, чтоб превратить жизнерадостного красавчика и сердцееда в истощенного жалкого урода, с заискивающей миной взирающего из-за решетки?
— Почему ты здесь?
Коэнсен пожал плечами:
— Не знаю. Наверно, оказался в неподходящий момент в неподходящем месте.
— Ты участвовал в беспорядках?
Тощие плечи Коэнсена повторили движение вверх, выражая сомнение.
— Как все. Я пытался проникнуть в Отражения. — Глаза Коэнсена потемнели. — Разве это справедливо, что наложен полный запрет на путешествия по Отражениям?
— Это разумная мера.
— И это говоришь ты?! — взорвался узник. — Ты, посвятившая всю свою жизнь работе с Отражениями?!
— Да, я. Только я могу трезво оценить всю опасность, которую таят в себе Отражения. Протекторы поступили верно, запретив перемещения.
— Но мы потеряли целый мир! Много миров!
Шева помедлила с ответом. Коэнсен был прав, и она была готова согласиться с авантюристом. Но…
— Так надо. Система нуждается в упрочении. Пацифис оказался столь несовершенен, что едва не привел Систему к гибели. Когда все возвратится в норму, думаю, Протектура позволит возобновить перемещения.
Коэнсен кивнул. Глаза его лихорадочно блестели.
— Шева! — шепнул он так тихо, что его могла слышать лишь Охотница. — Здесь плохо. Вытащи меня отсюда!
Шева почувствовала острый прилив жалости. Даже если за Коэнсеном и водились кое-какие грешки, он не заслужил столь жалкой участи. И во власти Шевы было помочь ему. Охотница кивнула, ответив одними губами:
— Я помогу тебе.
Страшная физиономия Коэнсена расплылась в счастливой улыбке. Шева уже продолжила свой путь, следуя мимо бесконечного ряда зарешеченных камер, а Коэнсен продолжал улыбаться, провожая глазами ладно скроенную, небольшую фигурку той, что когда-то любила его.
Керл Вельхоум был заперт в самом надежном каземате, отделенном от прочего мира трехслойной, в десять футов толщиной, стальной стеной, двумя массивными решетками, специальным тоннелем, заполняемым в случае экстренной ситуации парами соляной кислоты, а также восемью вооруженными до зубов головорезами. Кому-то подобные меры предосторожности могли бы показаться чрезмерными, но только не Шеве, перед поездкой ознакомившейся с секретным досье последнего гладиатора. Керл Вельхоум был, несомненно, самым выдающимся из когда-либо существовавших убийц. Помимо нескольких сотен побед на турнирах, на его счету были три побега из-под стражи, уничтожение целой когорты посьерранской гвардии и попытка диверсии в урановых шахтах Сомметы. Человек, свершивший все это, заслуживал того внимания, которое ему оказывали, каким бы чрезмерным оно ни казалось.
Учитывая возраст Керла, Шева рассчитывала увидеть убеленного сединами старца, но узник оказался довольно молод. По крайней мере, можно было сказать, что он неплохо сохранился. Его волевое лицо покрывали многочисленные шрамы, в которых терялись глубокие морщины — свидетельство долгих и трудных лет жизни. В волосах Керла поблескивала седина, но она была редка. Под тюремной робой играли упругие мышцы.
Керл встретил гостей пристальным взглядом. Шева сразу обратила внимание на глаза гладиатора — голубые и быстрые. Таким глазам свойственно моментально оценивать ситуацию. По знаку Охотницы один из сопровождавших ее тюремщиков приставил к столу легкий стул. Усевшись, Шева негромко бросила:
— Свободны. — Тюремщики заколебались, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и тогда Шева повторила, придав голосу резкость: — Свободны! Или вы плохо слышите?
На этот раз никто из ее свиты не осмелился пожаловаться на плохой слух. Дверь камеры захлопнулась оставив Шеву наедине с узником. Керл Вельхоум оценил храбрость гостьи.
— Браво! — сказал он, раздвинув в улыбке бледные губы. — Чем обязан?
— Меня зовут Шева, — вместо ответа представилась гостья. — Я Охотница, занимающаяся делами наиболее опасных преступников. Сейчас мне предложено занять пост директора Управления справедливости.
Бывший гладиатор не сумел скрыть изумления:
— Любопытное знакомство. Я бы даже сказал больше — приятное. Женщина, возглавляющая ищеек? Занятно. Они не смогли найти мужчины? Неужели в мире больше нет достойных мужчин?
— Думаю, есть. Но появились и достойные женщины.
Керл прищурил глаза:
— Постой, это не ты охотилась за Арктуром?
— Я, — коротко бросила Шева.
— Что ж, тогда ты и впрямь заслуживаешь уважения. Но ты еще юна…
— Это недостаток?
Гладиатор засмеялся:
— Как сказать! В моих глазах — нет. Мир должен принадлежать юным и прекрасным. Лишь такой мир достоин любви. Старость и уродство отравляют сердце. Чего хочет от последнего гладиатора госпожа директор Управления?
— Просто поговорить с тобой.
— Просто поговорить… Поистине роскошь, которую может позволить себе далеко не каждый. О чем?
— Не знаю. Я должна определить твою дальнейшую судьбу.
— Победители пытаются придумать кару, достойную побежденного?
— Можно сказать и так.
Керл широко улыбнулся. Зубы его были белы, но парочка нижних отсутствовала. Так бывает, если ударить рукоятью излучателя или другим, не менее твердым предметом.
— Смерть. Это лучшее, чего можно желать в моем положении. Смерть, но сначала бутылочку хорошего выдержанного вина и красотку! Самую прекрасную девушку, какую только можно вообразить!
Гладиатор плотоядно облизнулся, заставив Шеву засмеяться. Неожиданно она ощутила ту легкость, которая приходила к ней лишь в разговорах с редкими людьми. Столь же легко она чувствовала себя рядом с Арктуром или Броером. Или пройдохой Коэнсеном, превратившимся в жалкого старика.
— Ничего не имею против бутылки вина. Но что касается красотки…
— Непременно! Не-пре-мен-но! — по слогам повторил узник. — Она не останется внакладе, поверь, я не разочарую ее.
— Верю! — продолжая улыбаться, сказала Шева.
— Такую, как ты! — прибавил Керл.
Охотница стерла улыбку:
— А вот с этим проблема. Я не числюсь в разряде красоток.
— Жаль. — Лицо Керла обрело серьезность, пожалуй, даже жесткость. — Ты бы мне подошла. Нечасто встречаешь подобных женщин.
— Спасибо! — поблагодарила Шева.
— Это не комплимент, а констатация факта.
Шева усмехнулась, чувствуя, что усмешка вышла натянутой.
— Все равно спасибо. Я учту твою просьбу. Но сначала ответь мне на пару вопросов.
— Спрашивай. — Керл положил на стол руки — самое опасное оружие, какое только мог вообразить обитатель Системы.
— Почему ты делал это?
— Сражался?
— Да.
— По нескольким причинам. Деньги — но это не главное. Сила. Приятно ощущать свою силу и знать, что нет никого, кто мог бы противостоять тебе. Несомненно, слава. Трудно избежать соблазна медных труб. Азарт. Это игра — самая сладкая игра, какую только можно вообразить. Игра со смертью! Когда ты видишь смерть, чувствуешь ее дыхание, кровь буквально вскипает от адреналина, обостряя все чувства. Это подобно взрыву, заставляющему распуститься душу, порождающему невиданные ощущения, настолько яркие, что невозможно описать их. Это слаще, чем доза самого чистого номуна с плантаций Лербены. Ощущение раскрывающегося сердца, когда вдруг распускается цветок, каждый из лепестков которого напоен своим чувством. Отвага, опасность, страх, дерзание, ненависть… Сладкое, горькое, соленое, кислое, пряное… Алое, оранжевое, черное, багровое, изумрудное, бирюзовое… Звезда, трава, море, магма, родник, снежная шапка, рык тигра… Ты раскрываешься, разрываешь границы самого себя, сливаясь с бесконечностью мира, тебя окружающего. Это самое восхитительное чувство, какое только способен испытать человек.
— Но разве его дает лишь смерть?
Узник задумался:
— Не знаю. Но смерть непременно должна быть рядом. Без ее дыхания краски будут неярки.
— А любовь?
— Что любовь?
— Где место любви?
Керл отвел взор:
— Не знаю.
— А власть? — спросила Шева. — Тебя не прельщала власть?
— Нет, это единственное, что меня никогда не прельщало. А кроме того, распоряжаясь своей и чужими жизнями, я был всевластен. Я не нуждался во власти в том виде, в каком ее вожделеют другие.
— А любовь?
Гладиатор грозно свел брови:
— Я же сказал: не знаю.
— А по-моему, ты просто не хочешь сказать!
— Пусть даже так! Что из того?
— Ничего. Это твое право. Молчать — одно из немногих оставшихся у тебя прав. Я ознакомилась с твоим досье. В свое время тебя победила женщина-киборг по имени Немма. — Керл нехотя кивнул. — Я поняла, что ты просто не захотел убить ее? — Глаза Керла сверкнули, лицо же осталось бесстрастным. — Потому ты и не хочешь говорить о любви.
Шева задумчиво подперла подбородок ладонью.
— Это мое дело — почему не хочу.
— Правильно. — Охотница улыбнулась гладиатору. — Я понимаю тебя. Трудно любить. Еще трудней любить, теряя. Когда теряешь любовь, теряешь и способность развернуть свою душу подобно цветку, обернувшемуся лепестками к солнцу. И замыкаешься в клетке, именуемой сознанием. Становишься черным карликом, утратившим радостное ощущение жизни.
— Ты потеряла? — прошептал Керл.
Шева кивнула, но тут же опомнилась и задорно тряхнула головой. Губы ее сжались в тонкую линию.
— Мне некого терять! А даже если и так, я не из тех, кто раскисает из-за подобного пустяка! Кстати, Немму уничтожили после того, как Совет принял решение ликвидировать всех киборгов, как субъектов, выходящих за рамки соглашения между человеком и искусственным интеллектом. Так что в этом мире не осталось никого, кто мог бы похвастать победой над Керлом Вельхоумом.
Узник привстал. Лицо его стало пепельным.
— Ты лжешь! Она жива!
— Увы и ах! Ее нет уже восемь лет. Ровно половину того срока, что ты провел на Альпионе! Так что теперь ты можешь смело рассуждать о любви, которой также нет. Есть лишь жизнь и смерть. Вот две единственные составляющие того, что мы именуем бытием.
Керл поднялся из-за стола и шагнул к Шеве. Кулаки его были стиснуты. Шева также встала. Они стояли вплотную друг к другу, их отделяло не более ладони. Грудь Керла бурно вздымалась. Шева была спокойна, подобно льдистому конусу вулкана, в чреве которого зарождается яростный пламень. Охотница знала, что Керлу достаточно одного удара, отразить который она не успеет, и ее не станет. Но в сердце Шевы не было страха, ибо она знала, что Керл не нанесет этот удар. Она знала, что похожа на ту, кого некогда пощадила бестрепетная рука Керла. Она знала, что, отведя свой удар один раз, уже невозможно занести руку для нового. Поднявшись на цыпочки, Шева коснулась губами покрытой паутиной морщин и шрамов щеки гладиатора.
— Я позабочусь о твоей судьбе, Керл Вельхоум. И если мне будет угодно избрать смерть, я повелю, чтобы в твой последний час ты получил все, о чем мечтаешь — бутылку вина и самую красивую из женщин, какие существуют в Счастливом Мире.
Узник опомнился и со смешком отступил от Шевы.
— Ты посетишь меня вновь?
— Нет, — ответила Шева. — Я пришлю ту, которую ты все еще любишь.
— Но ведь Немма мертва!
— Я пошутила, Керл. Мне просто хотелось видеть твое лицо в тот миг, когда я скажу о ее смерти.
— Мерзкая тварь!
— Все правильно, Керл! — Шева грустно усмехнулась. — Я самая мерзкая тварь, какую только можно вообразить. Я заслужила, чтобы меня называли тварью. Я не пожелала прислушаться к… — Шева не договорила и махнула рукой. — Сейчас не время для откровений! Прощай, Керл Вельхоум. Если случится так, что Счастливый Мир приговорит тебя к смерти, я исполню твою просьбу!
Шева стукнула кулаком в дверь, не удостоив узника прощальным взглядом. Спустя миг дверь с лязгом сомкнулась, навсегда отрезая последнего гладиатора от мира, которой отказывался позабыть его имя.
Поднявшись наверх и выйдя на площадь, освещенную лучами звезды, именуемой жителями Тменда Шестнадцатым Солнцем, Шева вдруг вспомнила о мелочи, почти ускользнувшей от нее. Кашлянув, Охотница поманила к себе директора тюрьмы. Толстяк тут же подбежал к ней, на губах его играла угодливая улыбка.
— Этот Коэнсен… Один из ваших заключенных… — протянула Шева.
— Да-да, я помню. Тот, что окликнул вас.
— Да. Можно ли что-нибудь сделать для него?
В заплывших глазках тюремщика мелькнул хитрый огонек.
— Надо подумать. Мы можем многое… Но госпожа вольна сделать еще большее. Его преступления не столь велики. Коэнсену вменяют в вину лишь прошлые грешки. Он ограбил пару картинных галерей в Отражениях и сбыл награбленное на Свободные планеты. Полагаю, Пац… — Толстяк мучительно закашлялся, спеша проглотить нечаянную оговорку. — Счастливый Мир! Наш Счастливый Мир не пострадает, если мелкий авантюрист окажется на свободе!
Но Шева уже опомнилась. Жалость к красавчику Коэнсену, пробудившаяся было в ее сердце, ушла. Преступник должен быть изолирован от общества!
— Не надо! Пусть все остается как есть! Пусть…
Пусть! С этим словом Шева покинула золотистую планету со странным названием Тменд.
Пусть! Подоспевший «Альмансор», отремонтированный и вылизанный усердными киберами-стюардами от крови, сверкающей стрелой вспарывал пространство. Следом за ним неслись два рейдера, посланные на тот случай, если из галактических дебрей вдруг вынырнет огненноволосый мерзавец, прозванный Космическим Негодяем.
Пусть! Шева приняла решение и была готова дать ответ Сурту.
Пусть! Она определила судьбу гладиатора, прозванного Вельхоумом, что на языке древнего народа Тменд означает Несущий Смерть. Он желал смерти — он заслуживал ее. И ни к чему были эта последняя бутылка и женщина со стальными мускулами и синтетической плазмой вместо крови: женщина с нежным лицом и странным именем — Немма. Женщина, которой не было вот уже восемь лет.
Пусть…
Против обыкновения Сурт встретил Шеву не в своем кресле. Он стоял у окна, словно ждал, и, едва Шева вошла, бросился навстречу. Сурт обнял ее, и Шева изумилась — настолько это было странно. Она не могла даже подумать, чтобы скупой на чувства Сурт бросился к ней и обнял. И Шева не сказала бы, чтоб это было ей неприятно.
— Слава Богу!
— Бога нет! — тихо напомнила Шева.
— Ну и черт с ним!
Сурт неловко коснулся губами ее щеки и тут же, словно устыдившись своих чувств, разжал объятия.
Кивнув на кресло для гостей, Протектор устроился в своем и закурил. Шева заметила, что руки Сурта подрагивают.
— Как слетала?
— Нормально.
— Слышал, у тебя были неприятности.
— Не столь существенные, чтобы говорить о них. Жалею, что не прикончила этого типа. Немного увлеклась и переиграла.
— Бывает. — Сурт выпустил вверх пахучее кольцо. — Что с Керлом?
— Занятный тип. И опасный. Проще избавиться от него.
— Так и поступим. Ты подумала над моим предложением?
— Да. — Шева улыбнулась пристально глядящему ей в лицо Сурту. — Я принимаю его.
— Отлично! Я надеялся, что ты поступишь разумно. — Сурт сделал паузу и повторил: — Отлично! Мы составим сильную команду.
— Да, — согласилась Шева, чувствуя в груди странную пустоту. Вроде бы ей следовало радоваться, что все складывается столь удачно, но радости почему-то не было. И Шева не знала почему.
— Сегодня же объявим о твоем назначении! — Сурт выжидающе посмотрел на Шеву и внезапно прибавил: — Я беспокоился о тебе!
Единственным чувством, которое испытала Шева при его словах, было легкое удивление. Но она улыбнулась, пытаясь выразить радость:
— Приятно это слышать!
Лицо Сурта осталось серьезно. Он раздавил не выкуренную и наполовину сигару в пасти чугунного льва, после чего сглотнул. Шева отчетливо видела, как дернулся кадык на тощей шее Протектора.
— Шева, я должен поговорить с тобой. Настало время.
— Слушаю тебя, — сказала Шева, догадываясь, о чем пойдет речь.
Сурт глубоко вздохнул, набираясь решимости, и выпалил:
— Я люблю тебя!
Шева скорчила гримасу, которой сама не смогла бы дать определение. Сурт напряженно ждал, что она скажет. Но Шева молчала, и лицо Верховного Протектора становилось все более бледным.
— Что скажешь? — не выдержал он наконец.
Что могла она сказать?
— Я ценю твое расположение, Сурт, — сообщила Шева, тут же осознав, что сморозила глупость.
Правая щека Сурта нервно дрогнула.
— И все?
— Прости, я хотела сказать совсем не это. Я тоже люблю тебя, Сурт.
— Неправда!
— Почему? — без особого энтузиазма воспротивилась Шева.
— А потому, что ты любишь Арктура!
— Чушь. Когда-то я действительно увлеклась им, но это было давно. С тех пор как я узнала, кто он на самом деле, я перестала питать к нему сколь-нибудь теплые чувства. К тому же он мертв, а я, как тебе известно, прагматична. У меня нет глупой привычки тревожить любовным томлением прах мертвецов!
— Что ж, в таком случае я делаю тебе официальное предложение. Я прошу тебя стать моей женой!
— Женой? То есть ты хочешь сказать, что намерен оформить наши отношения официально? — Сурт судорожно кивнул, вызвав усмешку Шевы. — Но это же нелепо! Это архаично! Мы можем просто жить вместе. К чему эти формальности?
— Я хочу, чтобы все было официально. Официальный брак соответствует моему статусу, он соответствует моим представлениям об отношениях женщины и мужчины. Наконец, я просто хочу этого!
Шева пожала плечами:
— Лично я не вижу в этом никакого резона, но раз ты…
— Ты согласна! — перебил Сурт.
Шева улыбнулась, чувствуя, что губы сводит судорогой:
— Я должна подумать.
Сурт расцепил побелевшие от напряжения пальцы. Шеве показалось, что этот вариант — подумать — устраивает Протектора более всех прочих.
— Хорошо, подумай. Но недолго. Сколько времени тебе нужно?
— День… Два… — с сомнением промолвила Шева.
— Пусть будет день. И если согласна, собирай свои вещи и переезжай ко мне. Впрочем, собирай в любом случае вещи. С тех пор как ты стала директором Управления справедливости, тебе положено новое жилище — более просторное и надежное.
Шева кивнула:
— Я могу идти?
— Да. Я подобрал тебе новых хранителей, более поворотливых и сообразительных.
— Спасибо.
Еще раз кивнув Сурту, Шева оставила его кабинет. Внизу ее поджидал бронированный энергомобиль с четырьмя здоровенными парнями, как две капли воды похожими на тех двух, что пали от руки пирата Тана О’Брайена. Вряд ли они были более поворотливыми и сообразительными, чем их предшественники, но, видимо, Сурт знал, что говорил. Когда энергомобиль тронулся, сзади в качестве почетного эскорта присоединились четверо энергоциклистов. Все это было нелепо, но так хотел Сурт, и Шева смирилась. Хранители не отстали от нее и у входа в дом, а когда Шева попыталась воспротивиться, один из них, наверное старший, веско сказал:
— У нас есть приказ.
И Шева вновь не стала спорить, лишь предупредив, что намерена задержаться здесь до утра. Она отвела хранителей в спальню, где уже давно не спала, так как стены здесь были насквозь пропитаны храпом, память о котором, все более глухая, отзывалась в Шеве болью. Предоставив хранителей самим себе, Шева принялась собирать вещи, которых было не так уж и много. Складывая дорогие сердцу безделушки, она вертела их в руках и вспоминала. Вот забавно ухмыляющийся фарфоровый мишка. Его подарил Арктур. Подарил так давно, что Шева уже забыла, когда и как. Кажется, был какой-то праздник, возможно ее день рождения. Арктур притащил ей огромный букет цветов и смешную зверушку, пожелав: «Пусть твоя улыбка всегда будет такой, как у этого мохнатого симпатяги!» Потом он погладил медвежонка по голове, и из пасти его вдруг выскользнули два сверкающих бриллиантика-клыка. Арктур всегда любил странные шутки!
Шева грустно улыбнулась, вспоминая, как славно они провели тот день. Они пошли в парк, где ели мороженое и катались на каруселях. Потом Арктур повел ее в ресторан, а в довершение устроил умопомрачительную ночную прогулку по ревущему каньону, где Шева нахлебалась воды и едва не утонула. Это было в его стиле — расслабиться в казино или ночном кабаке, а потом устроить небольшое приключеньице из разряда тех, что могут стать последними.
А вот этот браслетик подарил Броер. Он был не очень горазд на выдумки и не отличался изяществом вкуса. Броер дарил вещи практичные, придавая большее значение их солидности, нежели оригинальности. Браслет был безвкусен, зато массивен и буквально усыпан камнями, крупными и дешевыми. Шева никогда не надевала его, но сейчас ей захотелось сделать это. Браслет ласково обволок запястье. От него исходило тепло, словно от сильных пальцев Броера. Альбом с фотографиями. Здесь были многие, в их числе и Арктур с Броером. Арктур неизменно улыбался, то широко и открыто, то тонкогубо, со значением. Броер нередко бывал серьезен, но иногда его удавалось застать врасплох, и тогда он смеялся, словно ребенок. Они часто выбирались за город — подальше от пыльных улиц и стен, и тогда Броер менялся, превращаясь в другого человека. Это было прекрасное время, и как жаль, что его уже никогда не вернуть!
Шева неожиданно обнаружила, что глаза ее мокры. Не хватало еще, чтобы тупицы хранители увидели ее зареванной. Порывшись в бельевом шкафу, девушка нашла полотенце и направилась в ванную. Она ополоснула лицо, а потом, поразмыслив, решила принять душ. Вода приятно щекотала кожу, серебристыми струйками исчезая в отверстии водостока. Ну все, хватит! Шева завернула кран и взяла в руки полотенце. В этот миг что-то мохнатое коснулось ее ноги. Это было столь неожиданно, что Шева взвизгнула. В ответ раздалось урчание.
— Баст?! — с удивлением воскликнула девушка. — Откуда ты взялся? Я же… — По возвращении в Матрицу Шева была слишком занята делами и потому отдала своего любимца на попечение Ланны. — Ты сбежал? Ах ты, проказник!
Взяв кота на руки, Шева принялась чесать ему за ухом. Кот зашелся в счастливом урчании, тыча лобастой головой в подбородок хозяйки.
— Ну ладно, поедешь со мной! — решила Шева.
— И не подумаю!
Охотница решила, что ей показалось, но на всякий случай переспросила:
— Что?
— И не подумаю, — ответил кот, отчетливо, в такт звукам разевая розовую пасть.
Шева почувствовала, что челюсть ее непроизвольно отвисает. И тут кот расхохотался, а Шева ощутила в запястье знакомую пульсацию…
Затылок слегка саднило. Потрогав ноющее место, Шева убедилась в своих худших подозрениях. Так и есть — шишка! Она ухитрилась заснуть прямо в ванной. Запястье подергивала пульсация. «Сурт! Что ему еще надо?!» — подумала Шева, удивляясь тому раздражению, что возникло у ней при мысли о Сурте. Издалека доносились звуки, напоминавшие храп Броера. Звуки эти мог издавать только один из хранителей, а это означало… Неужели ночь?
Набросив на влажное тело халат, Шева покинула ванную и отправилась в кабинет. Здесь храп звучал поистине чудовищно. Так храпел только Броер, но, увы, он уже не мог храпеть. Шева устроилась в кресле и положила ладонь на идентифицирующую пластину. В этот самый миг нечто серое и бесформенное бесшумным прыжком взгромоздилось на стол перед Шевой. Вскрикнув, девушка испуганно отдернула руку, чтобы через миг рассмеяться.
— Фу, Баст! Напугал! Откуда ты взялся? Ах да… — вспомнила Шева. — Ладно, заберу тебя с собой. А пока — брысь!
Но кот и не подумал принять во внимание это самое «брысь!». Он обожал сидеть на столе, пока его хозяйка занималась делами, справедливо считая, что он важнее любых дел. Вот и сейчас Баст поспешил занять привычное место перед очами хозяйки.
— Иди отсюда! — Шева легонько толкнула любимца в бок. Но тот и не подумал оставить стол, а, напротив, свернулся калачиком и заурчал, зная, что уж эти-то звуки наверняка смягчат сердце Шевы. Девушка засмеялась и ласково потрепала кота по лобастой, хищно очерченной голове. — Ну иди, иди!
С этими словами она спихнула недовольно мяукнувшего кота на пол и повторно водрузила ладонь на идентифицирующую пластину.
Дважды мигнул зеленый огонек, после чего экран сферофона на столе ожил и Шева увидела Сурта. Тот был облачен в свой обычный черный костюм и восседал в кресле с таким непроницаемым видом, словно это не он недавно объяснялся ей в любви. Почувствовав на себе ее взгляд, Сурт поднял глаза.
— Шева? — В голосе Сурта была неуверенность. Шева пряталась в густой тени, и он не мог как следует рассмотреть ее.
— Да, я.
Услышав знакомый голос, Сурт улыбнулся. В его улыбке было нечто обезоруживающее, но Шева не поддавалась на его уловку. Сурт улыбался так всегда, и его улыбка ровным счетом ничего не значила, разве что, может быть, за исключением того, что ему вновь что-то нужно.
— Ты спала?
— Нет, — солгала Шева. — Что-то случилось?
— Боюсь, что так. Ты можешь приехать ко мне?
— Сейчас?
— Да, дело срочное.
— Я буду у тебя ровно через восемь минут.
— Великолепно, я жду.
Изображение на экране сферофона погасло, в тот же миг прекратилась пульсация в запястье.
Восемь минут. Рывком поднявшись, Шева извлекла из шкафа комбинезон, не очень красивый на вид, но очень удобный. Подбитая изнутри мягким ворсом ткань ласково облегла тело. Сухо щелкнули две вакуумные застежки — одна у горла, другая на поясе. Машинально проведя ладонью по пружинисто выгнувшейся спине вертящегося у ее ног кота, Шева шлепнула по выключателю, гася свет. На цыпочках, чтобы не разбудить хранителей, она прокралась по коридору и спустилась в подземный гараж, где стояли энергомобили. Шева выбрала черный. Он был менее комфортабелен, но отличался быстротой. С удивлением отметив про себя, что за несколько недель энергомобиль не утратил и доли закачанной энергии, Шева включила мотор. Звякнули разошедшиеся створки ворот, и машина вырвалась в ночь.
Тьма мягко накатывалась навстречу и, разрываемая, кусками убегала за спину. Шева вела машину, не включая фар. В этом не было необходимости — радары давали на экране четкую картинку того, что происходило на дороге. А на ней не происходило ровным счетом ничего. Кому придет в голову ездить на машине в глухую ночь? Поворот — и энергомобиль, коротко рыкнув, свернул с автострады на узкую бетонную дорожку и подкатил к отблескивающей металлом ограде. Ворота при приближении машины распахнулись, услужливо пропуская ночную гостью внутрь.
Сурт по-прежнему сидел в кресле.
— Семь сорок три, — сообщил он, когда Шева вошла. — Неплохо! Должен тебя похвалить, ты прекрасно соизмеряешь свои возможности.
— Просто я не трачу время на косметику, — улыбнулась девушка.
— Могла хотя бы причесаться, — зачем-то заметил Сурт.
Шева машинально провела ладонью по спутавшимся волосам.
— Я полагала, что нравлюсь тебе и так.
Сурт не слишком умело изобразил удивление, глаза его при этом остались холодны.
— Конечно, но мои сотрудники должны выглядеть опрятно.
— Но ты сказал, что дело срочное! — Шева рассердилась. — Если ты просто хотел поболтать со мной о моей внешности или о предстоящей свадьбе, вовсе незачем было вытаскивать меня из дому ночью! Выкладывай, что у тебя, в противном случае я немедленно отправляюсь собирать вещи!
— Для начала — сядь! — Сурт указал девушке на кресло для посетителей. Дождавшись, когда Шева устроится в нем, он спросил: — Бокал вина?
— Можно, — разрешила Шева. — Только белого и не более чем двенадцатилетней выдержки.
— Как прикажете.
Сурт поднялся, подошел к сверкающему серебром и стеклом бару и достал пару бутылок и бокалы. Воспользовавшись тем, что директор Управления отвлекся, Шева из любопытства попыталась прозондировать его сознание. Но Сурт тут же пресек ее попытку вторгнуться в святая святых и, обернувшись, погрозил Шеве пальцем. Потом он наполнил бокалы и поставил один из них перед Шевой. Его бокал отливал пурпуром — Сурт любил красные вина.
— Ну вот, теперь можно и поговорить. — Он посмотрел на Шеву и коротко бросил: — Арктур сбежал!
От неожиданности Шева так дернула рукой, что едва не расплескала вино на лежащие на столе бумаги. Сурт поспешил сдвинуть их в сторону.
— О чем ты говоришь? Ведь он мертв!
— Я не знаю, о чем говоришь ты, но Арктур сбежал по пути на Альпиону. Он симулировал сумасшествие, а когда его повезли на освидетельствование, сумел освободиться и сбежать.
Шева нервно потерла ладонь о ладонь:
— Так, спокойно. Давай все по порядку. Я была уверена, что Арктур мертв.
— И напрасно. Ты же знаешь, мы гуманны по отношению к заблудшим.
— При чем здесь гуманизм? Он погиб в Отражении!
Сурт посмотрел на Шеву почти с сожалением:
— Ты явно переутомилась. Тебе лучше поехать домой.
— Нет! Я останусь.
— Тогда перестань разыгрывать из себя невменяемую. Арктур сбежал, убив троих охранников, которые за ним присматривали. А час тому назад пеленгаторы Службы времени зафиксировали незапланированное перемещение по временным спиралям.
— Значит, он опять взялся за старое!
Сурт бросил на Шеву взгляд, полный удивления:
— Не знаю, о чем ты говоришь, но это наверняка он. Как ты сама знаешь, в свое время у него был свободный доступ к телепортаторам, а если учесть его опыт и знания, то можно предположить, что Арктуру не составило особого труда проникнуть через предохранительные заслоны.
— Но как же так?! Как он сумел ухитриться остаться в живых?
Сурт пожал плечами:
— Он всегда был ловким парнем. А теперь он еще намерен делом подтвердить славу самого опасного в Системе преступника.
— Что он еще задумал? — спросила Шева, слегка остывая.
— Точно не знаю. Но есть предположение, что на этот раз он затеял действительно страшную игру. В противном случае, возможно, имело бы смысл оставить его в покое. Но Арктур не собирается оставить в покое нас. Сейчас я покажу тебе кое-какие записи, найденные среди его бумаг.
Из матовой поверхности стола плавно выехал развернутый в две стороны двухэкранный сферо-монитор. Сурт включил изображение, и на экранах замелькали символы вперемешку с хаотично разбросанными словами и фразами.
— Мне кажется, я уже видела это, — нерешительно вымолвила Шева после небольшой паузы.
— Не знаю, где ты могла это видеть. Перед тобой записи Арктура, сделаны им собственной рукой в камере. Нашим экспертам вначале они показались бредом. Если бы я не знал Арктура, то спустил бы эти бумажки в канализацию. Однако всем нам слишком хорошо известно, какой он мерзавец. Поэтому я велел заложить эту галиматью в синтезатор, и тот выдал совершенно неожиданную информацию… — На экране по-прежнему плясал хоровод из цифр и значков, сплетаясь в причудливый узор. Задумчиво наблюдая за метаморфозами на экране, Сурт проговорил: — Арктур всегда был мастером на всякие каверзы. Кто еще, кроме него, мог додуматься ограбить Импариа-Банк или заразить зеленой чесоткой обитателей астероидов! Но прежние дела покажутся невинными шалостями в сравнении с тем, что он затеял сейчас. Арктур решил уничтожить наш мир!
Шева отнеслась к этому известию спокойно, как и подобает профессионалу.
— Ну, это не внове! Что он придумал на этот раз? Новую метаморфозу с лептонным полем?
Сурт поперхнулся, лицо его налилось кровью, пальцы правой руки с такой силой впились в край стола, что побелели ногти.
— Откуда тебе известно?
— Брось, Сурт! Полагаю, теперь это известно каждому.
— Не хотелось бы… Ты знаешь эту гипотезу?
— В общих чертах, — ответила Шева. — Существует некая лептонная сфера, некое образование из элементарных частиц мюонного ряда. Под воздействием воли эта сфера может высвобождать колоссальную энергию, превосходящую все наши представления. Арктур додумался до этого лет семь или восемь назад.
— Ты знала? — выдохнул Сурт.
— Конечно нет.
— Но откуда…
— Не задавай дурацких вопросов. Если Арктур действительно цел и на свободе, у нас мало времени!
— Ты права. Вот к какому выводу пришли эксперты, ознакомившись с записями Арктура. — Сурт взял со стола одну из бумажек и, близоруко сощурившись, прочел: — «Человек, сделавший эти записи, обладает уникальными знаниями, которые он собирается использовать во вред обществу, для чего намеревается создать преобразователь энергии и воздействовать на лептонную сферу, используя некий ключ — волевой фетиш. Полученной в результате энергии будет вполне достаточно для любого изменения глобального масштаба, будь то катастрофический выброс антивещества или попытка дисперсии временных спиралей, что грозит полным изменением времени и уничтожением Матрицы». В качестве фетиша Арктур намерен использовать копье. Тебе известно, что это такое?
— Оружие древней эпохи. Длинная палка с наконечником. Если тебе угодно проверить мои знания! — язвительно прибавила Шева.
Протектор хмыкнул:
— Меня всегда удивляла твоя разносторонность. Так вот, если Арктур исполнит то, что задумал, мы будем жить в совершенно другом мире. И не думаю, что новый мир будет лучше.
— Но для того, чтобы сделать это, ему нужно копье.
— Угадала!
— И я должна раздобыть его?
Сурт задумчиво усмехнулся:
— Опять угадала. Но это должно быть не простое копье. Обычное копье ничего не даст Арктуру. Ему нужен ключ, который помог бы проникнуть в лептонную сферу. А ключом может стать лишь предмет, в который вложена воля миллионов людей, в данном случае копье. И оно есть, вернее, было. Я прочту тебе небольшой отрывок из одной очень древней книги. — С этими словами Сурт поднес к глазам второй листок. Шева вздохнула. Если господину Протектору было угодно ломать комедию, это его право! — «Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас потекла вода и кровь». Это отрывок из книги, называемой Библия. Полагаю, Арктуру нужно именно это копье. Человек, о котором идет речь, был обожествлен миллионами людей, превратившись в одного из самых могущественных иррациональных идолов, каких только знала история. Вера в него существовала более двух с половиной тысячелетий, пока сознание человека не пришло окончательно к признанию рационального. Но раз человек был обожествлен, он волею миллионов превратился в лептонный фетиш, наделенный колоссальной энергией.
Подобная участь постигла и копье, которым его убили и которое в связи с этим превратилось в не менее могущественный фетиш. Это теория, в том виде, в каком ее представляет Арктур. Если следовать его логике, завладевший копьем сможет проникнуть в лептонное поле и использовать его мощь через преобразователь. Энергия, порожденная слепой волей миллионов людей, столь велика, что с ее помощью можно сделать что угодно, в том числе и осуществить дисперсию временных спиралей. Именно потому Арктур и удрал в Отражение. В Матрице нет источников энергии, соизмеримых с теми, которые предоставляет лептонная сфера.
— Давай перейдем к делу, — предложила Шева. — Мне нужно опять поймать Арктура?
— Да. Ты, как никто другой, знаешь Арктура. А значит, у тебя больше, чем у других, шансов остановить его.
— Сколько у меня времени на подготовку?
— Мы сможем контролировать перемещения Арктура еще… — Сурт бросил взгляд на наручные часы, — примерно три с половиной часа.
Шева кивнула:
— Тогда поспешим. Мне нужен тот же набор средств, что и в прошлый раз, включая генетический сканер.
— Откуда ты знаешь о нем? — завопил Протектор.
Шева с сожалением посмотрела на Сурта:
— Ты явно переутомился. Еще мне нужны точные координаты.
Сурт кашлянул:
— Древнологи знают всего четыре места, где зафиксировано присутствие копья. Первое — место его появления. Оно нас не интересует, так как в то время копье еще не являлось объектом поклонения, следовательно, оно не было связано с лептонной сферой, а значит, вряд ли привлечет внимание Арктура. Второе место, где было замечено копье, связано с так называемой битвой при Пуатье, происшедшей в семнадцатом веке до Эры. Согласно легенде, копье находилось в руках полководца одной из сражающихся армий, а именно — франка по имени Карл Мартелл, и будто бы именно благодаря чудодейственному копью франки сумели одержать победу над своими врагами. В третий раз копье появляется в одиннадцатом веке до Эры. По преданию, им владел один из самых могущественных завоевателей древности Тамерлан. После смерти Тамерлана копье вновь исчезло и появилось снова лишь пять с половиной столетий спустя, когда оно было обнаружено в одном из монастырей Тибета экспедицией германского полковника Шольца. Шольц сообщил в Берлин, что сумел добыть копье, после чего бесследно исчез. Ни он, ни один из его людей на родину не вернулись. С тех пор о копье ничего не известно. По нашим предположениям, Арктура заинтересовал последний случай, что нетрудно объяснить. Раз копье исчезло окончательно, данное обстоятельство исключает возможность преждевременного искажения Отражений, которое могло бы помешать Арктуру осуществить свой замысел. Естественно, это только версия, но доподлинно установлено, что Арктур отправился именно в шестой век до Эры, в одно из Отражений, и следы его теряются в районе Центральной Азии, так что можно с полным основанием предположить, что он и впрямь находится в Тибете, что соответствует Отражению 511/1/1.
— Пятьсот одиннадцатое? — переспросила Шева. — Сурт, у меня странное чувство, как будто это уже однажды было.
— В таком случае справедливо заметить, что переутомилась ты! — с ехидной усмешкой заметил Сурт. — Когда-то подобное чувство, что с тобой это уже было, именовалось дежа-вю.
«Время!» — подумала Шева и быстро бросила:
— Есть еще что-нибудь?
Сурт также понимал, что надо торопиться, и потому был краток.
— Нет! Инструкции и информация о точках координат в контейнере. Там же запасной телепортатор с выходом на центральную станцию. Если возникнет необходимость, ты можешь связаться со мной. Если у нас появится что-нибудь новое, мы сами немедленно свяжемся с тобой.
— В таком случае — пора! — У Шевы возникло острое ощущение опасности, всегда придававшее ей уверенность.
— Удачи! — сказал Сурт и, ухмыльнувшись, прибавил: — Тебе предоставляется полная свобода действий. Ознакомься. — Протектор протянул Шеве небольшой плотный лист. — Удостоверение Охотника.
— Охотницы, — поправила Шева, машинально прибавив: — У меня уже есть…
Сурт не обратил на ее слова внимания.
— Арктур объявлен вне закона, и теперь ты вправе поступить с ним и со всеми, кто вольно или невольно ему помогают, по своему усмотрению. Скажу по секрету, Конгресс не испытывает восторга от мысли, что Арктур вернется в настоящее, пусть даже его вечным пристанищем станут шахты на Альпионе.
Шева кивнула. У нее было чувство, что Сурт уже однажды говорил это, причем слово в слово.
— Я позабочусь о его судьбе! — Девушка уже покидала кабинет Протектора, но в дверях замешкалась. — И вот еще что… Позаботься о коте и забери своих хранителей. Эти остолопы проспали мое исчезновение!
Не дожидаясь ответа, Шева повернулась и шагнула в неизвестность…
По узкой улочке Лхасы шла молодая, ладно скроенная девушка. Черты ее лица и одежда европейского покроя свидетельствовали о том, что она родом не из этих мест, а то, как уверенно она шла по лабиринту угловатых уродливых построек, позволяло думать, что незнакомка провела в затерянном меж горных хребтов городке немалое время. Доказательством тому служило также и то, что девушка успела привыкнуть к вниманию прохожих и пропускала мимо ушей окрики пытавшихся заигрывать с нею торговцев, а нарочито безразличных взглядов, которыми ощупывали ее стройную фигуру облаченные в ярко-желтые одеяния монахи, просто не замечала.
Спустившись с холма, девушка миновала несколько лавочек с дешевым хламом и ступила на порог строения, фасад которого был окрашен охрой. Над входом красовалась вывеска на добротном английском, свидетельствовавшая, что сие заведение есть не что иное, как гостиница «Золотой лев». Правда, по внешнему виду строение походило скорей на дурно залатанный барак с претензией на несуществующий комфорт, но это и впрямь была гостиница, причем одна из лучших в Лхасе. По крайней мере, заезжие иноземцы предпочитали останавливаться именно здесь. Качнув сухо тренькнувшую бамбуковую штору, заменявшую дверь, девушка вошла в полумрак холла. Восседавший за стойкой маленький черноволосый человечек немедленно поднялся навстречу гостье.
— Что угодно госпоже? Номер? — Слова были произнесены на английском. Выговор не отличался особенной чистотой, но язык был правилен.
Девушка отрицательно покачала головой:
— Нет. Я желаю видеть господина Шольца.
Портье внимательно изучил гостью, после чего решил исполнить ее просьбу:
— Сейчас я переговорю с ним.
Несмотря на очевидное убожество гостиницы, чудеса иноземной техники уже вошли в ее быт. Портье снял трубку висевшего на стене телефона и дважды повернул диск.
— Господин Шольц? — Короткая пауза. — К вам посетительница. — Еще одна пауза, на этот раз чуть более продолжительная. — Нет, молодая красивая леди… — Портье оскалился гримасой, которая, видимо, заменяла улыбку. Девушка улыбнулась в ответ. У нее были удивительно ровные красивые зубы — полная противоположность желтым, корявым клыкам гостиничного служки. — Как ваше имя, мисс?
— Айна Лурн. — Забавно, но Управление вновь избрало для Шевы это странное имя — Айна Лурн.
— Ее зовут Айна Лурн, господин Шольц, — сообщил портье в трубку. Последовала еще одна пауза, после чего на лице портье появилась угодливая улыбка. — Слушаюсь!
Человечек повесил трубку. Весь его вид свидетельствовал о готовности услужить.
— Господин Шольц просит вас подняться к нему. Номер двадцать девять. Это на втором этаже.
— Благодарю.
Холодно кивнув портье, Шева ступила на рассохшуюся лестницу, каждая ступенька которой противно попискивала под ее легкой ножкой.
Нужный номер располагался в самом конце коридора. Здесь было окно, подле которого стоял человек. Заслышав шаги Охотницы, человек повернул голову, и Шева признала в нем Пауля. Шева замедлила шаг, готовая мгновенно выхватить излучатель. Но лицо юноши оставалось бесстрастным. Лишь когда Охотница подняла руку, чтобы постучать в дверь полковника, Пауль спросил:
— Вы к кому?
— К господину Шольцу! — ответила Шева, усилием воли проникая в сознание Пауля. Там не было ничего особенного, лишь легкое любопытство, вполне объяснимое в юноше, повстречавшем привлекательную девушку.
— Зачем вам нужен Шольц?
— Это мое дело, — ушла от прямого ответа Охотница. — Он извещен о моем приходе. А кто, позвольте полюбопытствовать, вы такой, чтоб учинять мне допрос?
Пауль усмехнулся:
— Я… Я — друг господина Шольца. — Сказав это, он отступил в сторону и сделал приглашающее движение рукой.
Шева постучала в дверь.
— Войдите! — раздалось оттуда, и Шева вошла.
Сидевший на кровати мужчина встретил гостью настороженным взглядом. Он внимательно изучил ее с ног до головы и лишь после этого вытащил руку из-под подушки, где, видимо, лежало оружие.
— Я слушаю вас, мисс. — Произнесенные по-английски слова звучали суховато, с резким немецким акцентом.
— Быть может, вы все же предложите мне стул? — поинтересовалась Шева.
Губы полковника дрогнули, словно он хотел было рассердиться, но потом неожиданно сложились в улыбку. Как мы помним, Шольц был крепко сложен и весьма недурен собой. Сухое властное лицо его носило отпечаток не только аристократизма, чем могут похвалиться многие, но и ума, чем эти многие обычно похвастать не могут. Одет хозяин комнаты был просто — в черные походные брюки с подтяжками и белую, безупречно чистую, несмотря на жару и проникающую сквозь оконные ставни пыль, рубашку. Судя по тому, что кровать была не прибрана, он встал только недавно.
— Увы, мисс, в этом чертовом сарае нет стульев. Если мое предложение не оскорбит вас, можете присесть рядом со мной.
Возможно, полковник полагал, что гостья смутится, но Шева без излишних церемоний приняла предложение и устроилась на краешке кровати, расправив складки голубого платьица.
— Если не ошибаюсь, мисс Лурн?
— Айна Лурн, — подтвердила Охотница.
— Отто фон Шольц, — отрекомендовался хозяин комнаты. — Я готов выслушать вас, мисс Лурн. Какое у вас ко мне дело?
— Мне стало известно, господин Шольц, что вы ищете переводчика.
Прищурив глаза, Шольц изучающе посмотрел на гостью:
— Вы знаете, кто я? Откуда?
Шева улыбнулась. События разыгрывались в точности по тому сценарию, что и в прошлый раз. Это было весьма занятно. Еще бы знать, как далеко все это могло зайти! Как и в прошлый раз, улыбка Шевы разрушила подозрения полковника Отто фон Шольца.
— Этот город живет слухами. Здесь невозможно утаить даже самую крохотную тайну.
— Вот как! Что ж, я действительно ищу переводчика, хорошего переводчика. Мисс знает цзанба?
— Мисс хорошо знает цзанба, а также камба, нгариба и амдова. — Шева улыбнулась и выдала подсказанную мнемотическим переводчиком длинную слитную фразу, способную поразить воображение несведущего человека.
— О… — протянул полковник, явно изумленный познаниями своей гостьи. — Вы действительно неплохо владеете цзанба.
Улыбка Шевы сменилась смехом.
— Это камба. Но и другими наречиями я владею не хуже. Если вам и впрямь нужен переводчик, я хочу предложить свои услуги.
— Мне нужен переводчик, но… — Шольц замялся.
— Вас что-то не устраивает? — быстро спросила Шева.
— Лишь одно, мисс. К сожалению, вы женщина.
— Господин Шольц неприязненно относится к женщинам?
Как и в первый раз, хозяин комнаты смутился:
— Нет, что вы! Я люблю их! Но, боюсь, экспедиция, которую я имею честь возглавлять, окажется не по силам женщине, к тому же такой очаровательной, как вы.
— Напрасно вы так считаете. Я не столь уж слаба, как это может показаться. Мне уже не однажды приходилось путешествовать в здешних горах.
— Да? — Шольц хмыкнул. — Позвольте полюбопытствовать, а что делает столь юная и привлекательная особа в этих Богом забытых краях?
Шева ответила на улыбку улыбкой:
— Насчет «Богом забытых» вы можете оказаться не правы. У пеба есть поверие, что именно в этих горах отдыхают от повседневных забот все боги, когда-либо существовавшие на земле. А что касается меня, то я здесь просто живу. Мой отец, Адам Лурн, — следовало бы прибавить: «мифический отец»! — был известным исследователем Востока, он изучал секреты здешних монастырей.
— А ваша мать, если не ошибаюсь…
Шева кивнула:
— Об этом нетрудно догадаться.
Действительно, черты нового лица Шевы, трансформированного сразу по прибытии в Отражение 511/1/1, лучше любых слов свидетельствовали о том, что в ее жилах перемешалась кровь Запада и Востока, хотя вторая линия выражалась слабо-в миндалевидном разрезе глаз да в чуть-чуть резко очерченных скулах. В остальном же это было лицо девушки-европейки — изящное, тонкое, с лукавой улыбкой. Такое лицо должно было понравиться полковнику. Так и случилось. Смягчая тон, полковник спросил:
— А где сейчас ваш отец?
— Он погиб, — ответила Шева.
Шольц поспешил изобразить сочувствие:
— А мать?
Шева отправила мифическую мать вслед за отцом, достойным Адамом Лурном:
— Она погибла вместе с отцом. Лавина.
— Да-да, я понимаю. Эти горы так опасны! — Шольц немного помолчал, словно воздавая дань памяти родителям мисс Лурн. — И вы остались одна.
— И мне приходится самой зарабатывать на жизнь! — придав голосу оттенок вызова, сообщила Шева.
— Почему вы не уедете отсюда?
— Куда?
— Хотя бы в Европу. Вы без труда нашли бы там занятие. Вы красивы и, судя по всему, неглупы. — Придав усмешке оттенок грусти, Охотница пожала плечами. — Нет денег?
— И это тоже. Но это не главное. Мне нравится жить здесь.
— Молодая девушка, совершенно одна, да еще в таком суровом месте?
— Здесь не так уж плохо, как может показаться.
— А я и не говорю, что плохо. — Шольц посмотрел в глаза гостьи и приятно удивился их небесно-голубому цвету. — Я понимаю, вам нужны деньги. Но к сожалению, я не могу позволить себе платить переводчику много.
— Я много и не запрошу. Вы заплатите ровно столько, во сколько оцените мою работу.
Полковник колебался. Он кашлянул, поднялся, подошел к колченогому столику, на котором стоял глиняный кувшин, налил воды и медленными глотками выпил. В комнате было жарко.
— Понимаете, мисс Лурн, это не просто трудное, но, может статься, и опасное путешествие. Я не могу раскрыть вам его цель и даже не знаю, чем оно закончится. Тем более, я даже не знаю, удастся ли мне и моим спутникам вернуться целыми и невредимыми.
Шева пожала плечами:
— Неужели я произвожу впечатление человека, который боится опасностей?!
— Но вы женщина!
— Я догадываюсь! — усмехнулась Шева.
— Вы молодая и красивая женщина! — неожиданно для себя самого прибавил Шольц.
— Я догадываюсь и об этом. — Шева поднялась и сделала несколько шагов. Шольц не мог не отметить, что шаг ее легок и быстр. — Насколько я понимаю, вы не желаете взять меня?
Немец никак не мог решиться.
— Мне не хотелось бы, чтобы с вами что-то случилось.
— Это не ответ. Я в состоянии позаботиться о себе!
Придав лицу оскорбленное выражение, Охотница направилась к двери. Она уже была готова переступить порог, когда Шольц окликнул ее:
— Постойте!
Шева обернулась, всем своим видом выражая надежду.
— Хорошо, я беру вас. Думаю, лучшего переводчика мне не найти. — Охотница улыбнулась. — Давайте-ка сядем и обсудим кое-какие детали предстоящей поездки. — Хозяин и гостья вновь устроились на кровати. — Вначале о том, куда мы должны попасть. Монастырь Чэньдо — вам знакомо это название?
— И не только название, — откликнулась Шева, следуя заранее намеченному сценарию. — Мне приходилось бывать там с отцом.
Шольц оживился.
— В самом деле? — Шева кивнула. — Превосходно! И вы знаете дорогу туда?
— Конечно. Я неплохо знаю эти края.
— Дорогая мисс Лурн, да вы просто клад! — с жаром воскликнул Шольц.
В ответ следовало кокетливо улыбнуться, что Шева и сделала.
— Зовите меня просто Айна.
— Айна… — Шольц выговорил это имя с наслаждением, словно жевал сочный плод. — Вы хорошо знакомы с самим монастырем, Айна?
— Достаточно хорошо. Но что именно вас интересует?
Полковник на мгновение задумался, после чего принялся нанизывать жемчужины слов на нить повествования.
— Видите ли, я провожу изыскания по связям Тибета с остальным миром, в частности с Европой и Передней Азией. Меня интересуют рукописи, реликвии, свидетельства древних авторов. Одним словом, все, что связывает наш мир и этот. Как вы считаете, в монастыре Чэньдо найдется что-нибудь любопытное для меня?
— Думаю, да. Чэньдо — один из древнейших монастырей, более древний, чем даже Галдан, основанный еще великим Цзонкабой. Чэньдо — место тайного знания. По мере того как возглавляемая Цзонкабой секта подчиняла своему влиянию окрестные земли, в монастырь свозилось все, что так или иначе могло способствовать процветанию и славе нового учения. Монахи показывали отцу кое-что из тайных хранилищ. Там множество потхи, ранних рукописей тибетцев, предметы культа и другие весьма любопытные вещи. И не только местного происхождения. Некоторые из них явно были привезены с Запада.
— Например? — Шольц спросил с напускным равнодушием, но предательски дрогнувший голос выдал его истинные чувства. Девушка сделала вид, что ничего не заметила.
— Драгоценные чаши, украшения, оружие. Еще отец видел там старинной работы крест. Отец сказал, что его, возможно, следует отнести к самому началу нашей эры.
— Любопытно, любопытно… — протянул полковник. — Скажите, а какое оружие вы там видели?
Шева покачала головой:
— Нет, господин Шольц, лично я не видела ничего. Монахи открыли свои сокровища лишь перед отцом, да и то далеко не все. Но если верить местной легенде, там хранится чудесное копье, позволяющее монастырю отводить от своих стен любую беду.
— Да? — с деланной усмешкой удивился Шольц. — Сказки «Тысячи и одной ночи»! Так вы говорите, что знаете дорогу в монастырь?
— Да, она мне известна.
— А монахи? Вы знакомы с кем-нибудь из монахов?
— Я виделась с настоятелем. Мудрый и внимательный старик, думаю, он запомнил меня. Но он умер. Возможно, я и вспомню кого-нибудь из его окружения, но не уверена, что признают меня. Я была в монастыре еще подростком.
— И помните путь? — В голосе Шольца звучало отчетливо различимое недоверие.
— У меня великолепная зрительная память. У вас будет возможность убедиться в этом.
— Ну хорошо. В таком случае будем считать, что мы договорились. Я беру вас проводником и переводчиком. По возвращении в Лхасу вы получите двести английских фунтов. Полагаю, это хорошая плата… — Шева кивнула. — Но это еще не все. Если вы поможете мне раздобыть одну вещь, которая должна находиться в монастыре Чэньдо, я заплачу вам еще пятьсот.
— Какую? — изобразив любопытство, спросила Шева.
Но ее собеседник, как и следовало ожидать, уклонился от ответа:
— Всему свое время, дорогая мисс Лурн. Я расскажу вам все, но не раньше, чем мы окажемся на месте.
— Хорошо. Когда мы отправляемся в путь?
— Завтра же. Я уже нанял шерпов и купил яков. Нам оставалось только найти хорошего переводчика. Теперь, благодаря вам, он у нас есть. Куда прикажете зайти за вами?
— Я живу у рыночной площади. Спросите дом доктора Лурна. Любой местный житель вам его покажет.
Полковник кивнул:
— У вас много вещей?
— Нет, я привыкла жить по-походному. Один небольшой сундук.
— В таком случае, до завтра?
— Да.
Отто фон Шольц протянул Шеве руку, и та пожала ее.
— До завтра, — шепнула Шева уже у двери, не подозревая, что оно ей не понадобится…
Пауль стоял на прежнем месте, у окна. Он словно дожидался, когда незнакомка выйдет от полковника. После мгновенного колебания Шева направилась к нему. На этот раз она сделала то, что забыла сделать перед тем, как пройти к полковнику. Она посмотрела на датчик сканера. Тот светился предательски зеленым. Неужели все так просто?
Шева взглянула на юношу, тот улыбался — искренне, почти нахально, совсем как Арктур.
— Меня зовут Айна, — представилась Шева.
— А я Пауль, — ответил юноша.
— Не знаю, права я или нет, но мне кажется, вы хотите проводить меня.
— Вы совершенно правы!
Пауль подал Шеве руку, и та оперлась на нее. Они оставили гостиницу и, провожаемые удивленным взором портье, вышли на улочку. Пауль вел себя беспечно и нес всякую чепуху, Шева поддерживала игру, вставляя время от времени слово-другое. Наконец они оказались в небольшой ложбине между двумя каменистыми террасами. Место было укромное и потому отвечало намерениям Шевы. Резко освободив руку, Охотница шагнула в сторону. Пауль с недоуменным видом уставился на свою спутницу. Шева криво усмехнулась. Он играл хорошо, но сейчас переигрывал.
— Давай поговорим.
Пауль сделал шаг вперед, Шева отступила, держа спутника на безопасном расстоянии. Правая ее рука пряталась в кармане меховой куртки, указательный палец ласкал курок излучателя.
— О чем?
— Я хочу рассказать тебе историю. Но она очень длинная!
— Стоит ли отнимать друг у друга время? — с холодной усмешкой спросил Пауль.
— Ты прав. И потому мы поговорим с тобой о бабочке, способной изменить судьбу мира. Веришь ли ты в то, что одна-единственная бабочка, существовавшая во времени, именуемом далеким прошлым, способна изменить судьбу настоящего?
— Я не понимаю.
— Понимаешь! — потребовала Шева.
Пауль усмехнулся:
— Не способна. Твой Брэдбери был не прав!
— Не был, а будет! — зачем-то поправила Шева. Все оказалось просто, до обидного просто. Если в тот раз Шеве потребовалось пройти через четыре Отражения, прежде чем она сумела добраться до Арктура, то теперь он с готовностью разоблачил себя сам.
— Сними маску! — велела Шева, извлекая из кармана излучатель.
Арктур не стал ни спорить, ни изображать непонимание. Он просто освободился от черт Пауля, вернув себе свое лицо, привлекательное и отталкивающее одновременно.
— Но почему? — выдохнула Шева.
— Почему все так просто?
— Да. Да!
Арктур усмехнулся — изящно, одними кончиками губ:
— Нет, все далеко не так просто, как кажется. Все совсем не просто.
— Ладно, поговорим в другом месте! Больше ты от меня не сбежишь. Стой на месте и не шевелись!
Сняв с пальца кольцо-телепортатор, Шева бросила его к ногам Арктура. Сверкнула вспышка, и Арктур исчез в плазменном облаке. По-прежнему не расставаясь с излучателем, Шева взяла кольцо и покинула, на этот раз навсегда, Отражение под кодовым номером 511/1/1…
Они сидели на телепортационном диске — Шева, а чуть поодаль Арктур. Позеленевшее лицо Арктура свела судорога. Шева подумала, что и сама выглядит не лучше. Раздалось негромкое мяуканье. Скосив глаза, Шева увидела в нескольких шагах от себя Баста.
— Шева! — Охотница подняла глаза. Наверху, на огороженной перилами смотровой площадке, стоял Сурт. Лицо Протектора выражало торжество. — Наконец-то! Отлично, Шева, ты взяла его! Ты — лучшая Охотница, какую я знал. Я лично доложу о тебе Бермлеру!
Шеве почудилось, что она ослышалась.
— Какому Бермлеру? При чем здесь Бермлер?
Взгляд Протектора заметался между Шевой и Арктуром.
— Как «при чем здесь Бермлер»? Ты считаешь, что Секретарь Совета сочтет известие о поимке этого мерзавца не заслуживающим внимания?
— Но разве он… — начала Шева и тут же осеклась, обратив внимание на заходящегося в припадке смеха Арктура. — Ты что?
— Она ничего не поняла! — выдавил сквозь счастливые слезы Арктур. — Ты ничего не поняла! Поразительно, но ты так ничего и не поняла!
— А что я должна была понять?!
— Да нет никакого Протектора и нет Счастливого Мира. Вернее, они есть, но лишь в замыслах моего братца, именующего себя Деструктором!
Зашипев, словно обожженная кошка, Сурт выдернул из-за пояса излучатель. Шева упредила выстрел, изо всех сил крикнув:
— Стой, Сурт! Здесь что-то не так! Стой!
Протектор замер. Шева вскинула свой излучатель, теперь в голову Арктура были направлены сразу два смертоносных ствола.
— Говори! — потребовала Охотница. — Говори что ты затеял.
— Ничего, — посерьезнев, ответил Арктур. — На этот раз почти ничего. Все, что можно было сделать, я уже сделал. Помнишь, как ты ловила меня в Отражениях?
— Еще бы! — недоумевая, к чему столь нелепый вопрос, ответила Шева.
— Так вот, для этих людей ничего не было. Для всех, исключая тебя и меня.
— Как это понять?
— Все просто. После нашей последней, столь памятной встречи, когда мой любимый братец разрядил в меня излучатель, я не погиб. Я сделал все, чтобы вы решили, будто я погиб, но на самом деле я ускользнул. Это не так уж сложно сделать тому, кто покорил пространство и время. Я сбежал, укрывшись в твоем коте, и затаился, выжидая, что из всего этого выйдет. Вышло, как я и подозревал, весьма несимпатичное сооружение. Если главным чувством обитателей Пацифиса была скука, то теперь на смену ей пришел страх. Мой братец замыслил великое дело, но он запамятовал, что человека нельзя осчастливить насильно, через страх. Его вообще нельзя осчастливить. Такое уж это несчастное создание — человек! Мне пришлось не по вкусу то, что получилось, и я вернул события в исходную точку.
— Но это невозможно!
— Отнюдь. Надо просто переставить стрелки. Вот так! — Арктур сделал наглядное движение пальцем. — И все вернулись в исходную точку. Полковник Шольц еще не достиг монастыря, немощный Тамерлан покуда не выиграл свою главную битву, странные обитатели Отражения 1404/1/1 понятия не имеют, что их ждет Рагнарек, а человек по имени Иешуа даже не подозревает о грядущем кресте. И директор Управления Пацифиса, цепляющий в свободное от основной работы время маску Деструктора, еще не свершил переворот и не объявил себя Протектором!
— Этого не может быть! — крикнула Шева.
— Но это есть! Спроси у него.
— Сурт, неужели все это правда?
— Что? Что? — крикнул Сурт. — Я не понимаю, о чем он говорит! Откуда вы знаете о Протекторе? Кто рассказал вам, что я Деструктор? Если это предательство, Шева… — Сурт быстро перевел излучатель на Охотницу.
— Но это невозможно! — воскликнула Шева, не обращая внимания на угрозу Сурта. — Ведь это уже было, правда?
— Да, — подтвердил Арктур. — Все это было. И снега Тибета, и степи Сиваса, и мир людей, именующих себя детьми льда, и Иерусалим в цвету лимонов! И любовь! Наша любовь, Шева! Все это было! Но может, что-то и осталось. А теперь тебе предстоит сделать выбор! И все зависит лишь от тебя! Ты вольна оставить так, как есть, вернее, как могло было быть, оставив реальностью жестокий мир, придуманный Суртом, или дать право на творение мне. Решай, все зависит лишь от тебя!
Тут очнулся Сурт, явно недовольный тем, что его намеревались выключить из игры.
— Какого черта? — пробормотал директор Управления. Рука его дернулась, послав импульс в Арктура. Но тот повел ладонью, и огненный сгусток рикошетом отлетел от невидимой преграды и растворился в стене.
— Делай свой выбор, Шева! — потребовал Арктур. — Все зависит лишь от тебя!
Сурт выстрелил вновь, но Арктур с легкостью отвел и этот импульс. Директор растерялся.
— Шева! — крикнул он. — Стреляй! Все готово! Власть в моих руках! Надо лишь избавиться от него и получить копье! Я знаю, в нем заключена сила, которая поможет переделать наш мир!
— Сделать его серым? — с расстановкой проговорила Шева.
— Да какая разница — серым, синим или бурым! Арктур уничтожит его! Он сумасшедший. Он был таким всегда. Еще в детстве он строил замки из песка вместо того, чтобы думать о своем будущем, как прочие дети!
— Он сумасшедший, — согласилась Охотница.
Она подняла излучатель, зная, что ее выстрел Арктур отразить не сумеет. Ей предстояло сделать выбор, и она сделала его. Излучатель дернулся, и Сурт, вскрикнув, перевалился через перила смотровой площадки и рухнул вниз, прямо в центр диска. Брызнуло красным и белым. Словно раскололся спелый, с прозрачными косточками арбуз. Шева ощутила, что по лицу ее бежит теплая капелька, и она не была уверена, что это слеза.
Потом пальцы Шевы разжались, излучатель глухо ударился об пол. Счастливого Мира больше не существовало, и Шева не знала, что сказать по этому поводу. Она не знала, стоит ли вообще говорить.
Поднявшись на ноги, Арктур подошел к ней. Шева ощутила на плечах его крепкие руки. Она подняла взор, встретившись с глазами Арктура. Глаза эти были серьезны, почти торжественны.
— Шева, — произнес Арктур, — возможно, ты сделала неправильный выбор. Отдай ты право на творение Сурту, все ограничилось бы лишь изменением формы правления, какую не каждый заметил бы. А теперь рухнут сами основы мира. В том, то есть покуда в этом мире ты была великой, а скоро, может быть, тебя не будет вообще.
Улыбнувшись, Шева прикоснулась губами к губам Арктура:
— А ты знаешь, мне наплевать. Я люблю тебя, и все!
— Люблю тебя, и все! — эхом откликнулся Арктур.
Так уж случилось, они любили друг друга. И все!
Все…
Мир несовершенен — эта мысль часто посещала Охотницу по имени Шева. В прошлом Охотницу. В прошлом Шеву. Ибо сейчас она была занята тем, что собирала коренья. А люди племени Желтого камня звали ее Огой. Странное имя, похожее на окрик — Ога!
Племя Желтого камня, как нетрудно догадаться, жило у большого Желтого камня, омываемого водами Великой реки. А ниже по течению жило племя Синего камня, а выше — племя Излучины. А далее — выше, ниже, в сторону от Реки проживали племена Леса, Рыси, Навозного жука и многие другие, неизвестные людям из племени Желтого камня. Резонно предположить, что такие же племена жили и на земле, отгороженной Великой рекой, но никто из племени Желтого камня не мог проверить этого предположения.
Жизнь людей племени Желтого камня была незамысловата. Поутру они просыпались от холода и с мыслью о еде. Мужчины отправлялись на охоту, а женщины занимались выделкой шкур или искали пригодные для пищи коренья. Тяжкий монотонный труд прерывался кратким приемом пиши, безвкусной и малопитательной. А ближе к вечеру племя собиралось в пещере, где старейшины подводили краткий итог прошедшему дню и отмечали особо отличившихся. Потом люди племени Желтого камня готовили ужин — обильный и безвкусный. После ужина старейшины обращались с мольбою к Великому покровителю, прося у него благоволения: тепла, пищи и продолжения рода. Они обращались к звезде, именуемой в племени Желтого камня Бог или Арктур, и звезда порой внимала их мольбам.
Лишь порой.
Этот мир не слишком благоволил к человеку, но люди племени Желтого камня не роптали на судьбу, ибо знали, что так назначили звезды, знали, что не может быть иначе. И была лишь одна, единственная из всех, которая знала, что было время, когда все было иначе. Ее звали Ога, а когда-то она называлась гордым именем Шева.
Все изменилось в тот самый миг, когда овладевший силой Арктур перекроил сущее по своему усмотрению, перемешав созвездия и потоки комет. В единый миг исчезло то, что именовалось Пацифисом, а многочисленные обитатели его либо приняли иное состояние, либо оказались рассеяны в различных уголках Вселенной. Исчезли, словно их и не было, Лербена и Тменд, Белонна и Граннма, Соммета и Аргамаска, Толимис и Катанр, Дирбит и Океанида, Герея и Посьерра, Жилмс, Новая Россия, Баграс и еще с девять десятков обитаемых планет, не считая многочисленных колоний. Исчез мир, сотворенный усилием четырех гуманоидных рас. Ушли в прошлое великие достижения рук и разума. На смену ракете пришла допотопная дубина, слуга-кибер был заменен примитивной зернотеркой, вместо энергомобиля человек был вынужден довольствоваться быстротой собственных ног. Канули в прошлое идеи и великие учения, растворились в небытие картины и статуи, стерлись имена мудрецов и писателей, поэтов и архитекторов. Выяснилось, что никогда не существовало ни великих империй, ни великих завоевателей. Ассархаддон, Навуходоносор, Ксеркс, Александр, Цезарь, Аттила, Шарлеман, Чингисхан, Тимурленг, Наполеон, Гитлер — новый мир не знал этих имен. Был лишь Арктур, но мир позабыл и о нем, восприняв лишь имя — Арктур — имя своего Бога.
Исчезли автобаны и космические дороги, компьютеры и энергопроцессоры, галактические рейдеры и банальные зубные щетки. Исчезло все, как будто ничего не было. А может, и впрямь ничего этого не было.
Все исчезло, но Шева помнила, чем все это было.
Шева помнила великолепие ста четырех планет, объединенных знаком Пацифиса. Сто четыре мира, населенные миллиардами обитателей, каждый из которых носил в себе великие чаяния и надежды…
Еще она видела межзвездные трассы, отмеченные вереницами пассажирских лайнеров и грузовых судов, прогулочных яхт и хищнорылых рейдеров…
Вокруг плавились солнца, гигантские, оранжевые и золотистые, изумрудные и палевые, яростно-голубые рождающиеся и черные умирающие. Солнца, кажущиеся снизу крохотными светлячками звезд…
А земля была покрыта ковром обильных полей и ровной паутиной дорог, переплетающейся в муравейниках городов и городков. Там обитали существа, считавшие себя мерилом бытия. Считавшие…
Люди заполняли площади и улицы, и поток их казался бесконечен. И никто не знал, сколько их было — миллион, миллиард или число, измеряемое двенадцатью нулями, число, способное поразить воображение…
Как легко поразить воображение того, кто наделен лишь начатками оного. Нужно пить священную воду, она развивает воображение. И тогда, может быть, придет день, и ты поймешь, что есть жизнь, что есть смерть, что есть Бог, что есть страх…
И что есть любовь. И нечего больше прибавить.
Наверно, нечего…
Арктур улыбался Шеве, своей Охотнице, которую любил, но к которой так и не вернулся. И никто не знал, что с ним случилось. Умер ли он, обратившись в черную дыру или туманность, или продолжал жить в облике зародившейся звезды. Того не знал никто. Даже Шева, единственная, помнившая имя — Арктур…
Шева помнила…
Итак, мы подошли к завершению нашей долгой истории. И осталось сказать лишь одно. Лишь одно, предваряющее расставанье.
Мир был другим. Мир был почти ужасным. Но странно, Броер лежал под боком Шевы. И странно, он храпел все так же. И странно, но Шева была счастлива…
Маслама — реальное историческое лицо, лидер религиозного учения ханифизма. Согласно некоторым не вполне достоверным данным прожил более 100 лет. В 633 году ханифы потерпели поражение от мусульман, сам Маслама погиб в сражении.
Гюллир — золотистая.
Брейдаблик — «Широкий блеск», палаты бога Бальдра; Секквабекк — «Нагруженная ладья», палаты богини Саги; Трюмхейм — «Жилище шума», палаты богини Скади; Гладсхейм — «Жилище радости», палаты бога Одина.
Мидгард — мир людей; Утгард — мир великанов-етунов; Ванахейм — мир богов-ванов; Хель — мир мертвых.
Мюрквид — «Черный лес», по скандинавским преданиям — обитель великанов и прочей нечисти.
Леттфети — легконогий.
Текк — приятный.
Хрейдмар — великан, владелец сокровищ, впоследствии известных как золото Нибелунгов.
Элигавар — воды, текущие в мировой бездне.
Слова Ларошфуко.
Эйнхерии (воины поединков) — отважные воины, попавшие после смерти в Валгаллу.
Элеазар — иначе Лазарь.
Шеол — загробный мир иудеев, нечто вроде Аида.
Ибри — еврей.
Биберий — пьяница
Сикарии (сика по-древнееврейски — нож) — радикальное крыло зелотов.