Дура я, дура.

Никогда бы о себе так не сказала, но после всего, что я тут натворила…

Первый день в новой школе — и сразу все насмарку!

Два часа назад, когда я только входила в школьный двор, солнышко светило, птички пели… ну, в животе, конечно, от страха ком величиной с Тасманию, но в остальном жизнь была прекрасна.

И вот я сижу взаперти, в стенном шкафу.

Кроме меня тут пылится только пачка экзаменационных работ и, судя по запаху, прошлогодний бутерброд с сыром.

Бедные исчерканные листочки, бедный ископаемый бутербродик, никому-то вы не нужны, а я и подавно.

Хоть бы эти учителя прекратили стучать и кричать, чтоб я вышла. Я не хочу выходить. Хочу сидеть тут в темноте с верным другом-бутербродом.

Ну вот, теперь мисс Даннинг пытается открыть замок ножом из учительской. Другая учительница ей говорит, чтоб она не порезалась. А директор беспокоится, чтобы не сломали казенный ножик.

Я все-таки надеюсь, что мисс Даннинг не порежется. Она-то как раз была ко мне добра.

Когда я утром вошла в класс, у меня все поджилки дрожали, как телеграфные провода. А ребята на меня так и уставились. Хотя мы сюда уже неделю как переехали и я некоторых знала в лицо, но они все равно таращились.

Нет, вообще-то я их понимаю. В этих маленьких городишках и поглазеть-то не на кого. Новички, которые еще не освоились, да старички, что сидят слюни пускают, — вот и все местные развлечения.

Но мисс Даннинг держалась молодцом. Сказала всем, чтоб не пялились, а кто, мол, хорошие манеры дома позабыл, тому она самолично даст пинка. Тут все засмеялись. А когда она увидела у меня стопку писем, которые мы вчера с папой размножили на ксероксе, то заявила, что это отличная идея: просто и гениально, как пицца из микроволновки! И разрешила мне их раздать.

Я смотрела, как весь класс читает мое письмо, и волновалась. Мне-то оно нравилось, а вот понравится ли другим?

Я это письмо вчера часа два сочиняла, не считая споров с папой насчет орфографии. И мне было приятно, что многие ребята прочли его от начала до конца.

Некоторые при этом улыбались.

Некоторые даже смеялись, но так, необидно.

А некоторые ухмылялись и подталкивали друг дружку локтями.

— Итак, — скомандовала мисс Даннинг, — давайте все вместе скажем Ровене «привет».

— Привет, Ровена, — хором пропел класс. И я подумала: ну что уж она с ними как с маленькими. Но она, конечно, хотела как лучше.

В ответ я растянула рот до ушей, хотя проклятая Тасмания уже подкатывала к горлу.

Я заметила, что кое-кто из ребят к хору не присоединился и поглядывал на меня с ехидной усмешкой.

Среди них был мальчишка с рыжими волосами и ярко-красным ртом, он ухмылялся особенно противно, и я подумала: с этим придется быть начеку.

— Ну что ж, — сказала мисс Даннинг, усадив меня рядом с беловолосой девочкой, которая все еще читала мое письмо и только-только дошла до середины, — кто сегодня дежурный по лягушкам?

И она посмотрела на график, прикрепленный к стене над аквариумом, в котором копошились зеленые лягушата.

— Дэррин Пек! — объявила она, и рыжий мальчишка вылез из-за парты и с важным видом прошествовал к аквариуму.

— Чисть хорошенько, — погрозила ему мисс Даннинг, — не то я тебя им скормлю.

Мы все засмеялись, а Дэррин Пек сделал за спиной учительницы неприличный жест. Кое-кто снова засмеялся, и мисс Даннинг обернулась было к Дэррину, но тут в класс заглянула какая-то женщина и позвала ее к телефону.

— Попрошу без клоунады, — сказала мисс Даннинг, внимательно посмотрев на Дэррина Пека. — А вы пока почитайте, я сейчас вернусь.

Как только она вышла, Дэррин начал кривляться.

— Я знаю язык жестов, — заявил он, глядя прямо на меня, и выставил средний палец, как раньше за спиной мисс Даннинг.

Примерно полкласса засмеялось.

Я решила не обращать на него внимания.

Моя соседка по парте все еще корпела над письмом. Линейка, которой она водила по строчкам, застряла на слове «искренне».

Я достала ручку, придвинулась к ней и, зачеркнув «искренне», написала рядом «без дураков». Она еще немного пошевелила губами, потом подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Ровена Бэтс, ну и фамилия, — не унимался Дэррин. — Ровена из семейства летучих мышей! Летаешь по ночам, как Бэтмен, и сосешь кровь?

Почти никто не засмеялся. Ну, еще бы! Знавала я ребят с глубокой умственной отсталостью, так любой из них сострил бы получше.

Я хотела было поинтересоваться, как называется родовое гнездо семейства Пек — вероятно, Пекло? — но вовремя вспомнила, что руками здесь никому ничего не втолкую, а отругиваться на бумаге — слишком долго.

— Мои родичи тебя бы просто обожали, — паясничал Дэррин, — они только и мечтают, чтобы я наконец заткнулся!

Никто не смеялся.

Дэррин больше не имел успеха у публики.

Мне бы и дальше не обращать на него внимания, ведь я, считай, победила! Повернуться бы, например, к соседке, которая так медленно читает, и обменяться с ней адресами, почему бы и нет?

Дура я потому что. Безголосая и безмозглая.

— Твои папочка с мамочкой небось довольны, — разорялся Дэррин Пек, — что у них растет такое чудо природы? Или они думают, что так и надо, потому что сами такие?

Вот это он зря.

Папа-то может за себя постоять, но мама умерла, когда я родилась, и я очень сержусь, если кто-то говорит о ней гадости.

Я здорово рассердилась.

В Тасмании началось извержение всех вулканов, и в голове у меня забурлила раскаленная лава.

Одним прыжком я пересекла комнату, выхватила лягушку, которую держал в руке Дэррин Пек, свободной рукой сдавила ему щеки, так что его красногубый рот сам собой раскрылся, и запихнула туда лягушку. Потом, схватив с учительского стола моток клейкой ленты, обмотала ее для прочности вокруг его рыжей башки — в несколько слоев, пока моток не закончился.

Несколько секунд все глазели на меня, оцепенев от ужаса и разинув рты. Затем рты дружно захлопнулись.

Лава в голове начала остывать. Дэррин Пек давился и булькал, а все остальные молча пятились от меня и вжимались в стенки. И тут до меня наконец дошло.

Что я наделала!

Никогда, никогда не будет у меня здесь ни одного друга.

Я выбежала из класса, пронеслась по коридору мимо перепуганной мисс Даннинг и увидела этот шкаф. Ключ торчал снаружи, я его выдернула, захлопнула за собой дверь и заперлась изнутри.

Ну и воняет же тут!

Вряд ли это бутерброд с сыром, скорее уж дохлая лягушка.

Все равно не открою.

Буду сидеть в темноте и представлять, как будто я снова в старой школе и вокруг все свои.

Только вот учителя в коридоре мешают. Бегают туда-сюда, переговариваются, покрикивают на ребят, чтобы те не выходили из классов.

Мисс Даннинг только что звонила папе, а директор спрашивал учителей, у кого в багажнике есть ломик.

Вроде бы ни у кого. Или они не признаются.

И я их понимаю. Охота была тащиться на стоянку, отпирать машину — ради какой-то дурацкой девчонки, которую уже вся школа ненавидит.

Папа явился вовремя.

Я уж было совсем отчаялась. Мне было тошно от вони, жалко мисс Даннинг, которая не отлипала от двери и все умоляла меня выйти, и вдобавок страшно, потому что где-то совсем рядом включили электродрель.

Но я не могла заставить себя открыть дверь и очутиться лицом к лицу с толпой перепуганных школьников.

И рассерженных учителей.

И с директором мистером Фаулером, который ободрал себе костяшки пальцев, пытаясь взломать дверь скоросшивателем.

Я же была совсем одна.

И тут во двор въехал грузовик.

Никогда еще я так не радовалась дребезжанию заднего борта. Он у нас дребезжит от вибрации с тех самых пор, как папа заменил старый двигатель на новый, с турбонаддувом и дополнительным выхлопом.

В коридоре опять заговорили, забегали, а потом мисс Даннинг снова меня окликнула:

— Ровена! Твой отец уже здесь. Но если будешь умницей и выйдешь из шкафа, мы не дадим тебя в обиду.

Я усмехнулась в темноте. Не знает она моего папу.

Потом вздохнула поглубже и открыла дверь.

В коридоре было полно народу.

Директор с мрачным видом и забинтованной рукой.

Мисс Даннинг с видом озабоченным.

Другие учителя с раздраженными физиономиями.

Ученики, толпившиеся в дверях классов: у одних в глазах испуг, у других злорадство.

Плюс парочка пожарных в комбинезонах, со здоровенной электродрелью, плюс дядька в рабочем халате с эмблемой на кармашке «Все для дома» (этот притащил большущую связку ключей), плюс пожилая тетенька в желтой непромокаемой куртке с надписью «Служба спасения».

И все они глазели на меня.

И все молчали. Впрочем, я бы все равно никого не услышала, потому что сердце у меня грохотало, как многоковшовый экскаватор.

И тут рывком распахнулась дверь в другом конце коридора, и все головы повернулись в ту сторону.

Это был мой папа.

Он медленно шел по коридору, цепко поглядывая по сторонам, и все таращились на него, совсем позабыв обо мне.

Оно и понятно. На папу везде пялятся, пока не привыкнут. И не потому, что люди такие невоспитанные, просто они никогда не видели, чтобы солидный фермер-садовод разгуливал в ковбойских сапогах из кожи игуаны, в черных джинсах, стянутых широким ремнем с заклепками и блестящей пряжкой в форме коровьего черепа, в черной рубахе с белой бахромой и в черной ковбойской шляпе.

Он подошел и заглянул мне в лицо.

— Ты в порядке, Тонто?

Он меня всегда так называет. Тонто — это, кажется, персонаж из телепередачи, которую папа смотрел еще в детстве. Если б он меня вслух так назвал, мне, конечно, было бы неловко, а руками — ничего, все равно же нас никто не понимает. Папа всегда разговаривает со мной руками. Когда говоришь на одном языке — это совсем другой разговор, так он считает.

— Я в порядке, пап, — ответила я.

Теперь все глазели на наши руки: о чем это мы разговариваем?

— Трудный выдался денек? — спросил папа.

— Да уж, нелегкий, — вздохнула я.

Он улыбнулся мне и кивнул, а потом повернулся к зрителям.

Тут вперед вышел мистер Фаулер, директор школы.

— Мистер Бэтс, — начал он, — мы не можем допустить, чтобы подобные случаи повторялись.

— О, это просто от волнения, первый раз в новый класс, — вмешалась мисс Даннинг. — Больше ничего такого не будет, я уверена.

Папа откашлялся.

В животе у меня похолодело.

Когда мой папа откашливается, это может означать только одно…

Он медленно обвел глазами стоявших полукругом людей — и запел.

Тут все снова поразевали рты.

Мистер Фаулер попятился.

Дядька в халате уронил свои ключи.

Пел папа, как обычно, ковбойскую песню в стиле кантри. У него целая коллекция таких песен на пластинках со странными именами: Слим Дасти, Карла Тэмуорт, — на самых настоящих пластинках, черных, огромных, их еще крутят на проигрывателе с иглой!

В этой песне говорилось про губы «безмолвные, как свинец» и сердце «звонкое, как бубенец». Я знала, что папа поет обо мне.

Одна моя половина гордилась им и была ему благодарна.

Другая половина мечтала снова заползти в шкаф и закрыть за собой дверь.

По лицам некоторых учителей я догадалась, что им тоже хочется в шкаф.

Папа думает, что кантри-вестерн — это лучшая музыка в мире. И он уверен, что весь мир с ним согласен. Но как тут согласишься, если он еще и фальшивит!

Когда песня закончилась и дядька в халате очнулся и поднял свои ключи, папа обнял меня за плечи.

— Леди и джентльмены, — объявил он, — у Ровены Бэтс сегодня выходной. Извините за беспокойство, а если что не так, только свистните, и я мигом завезу вам мешок яблок.

И он повел меня по коридору.

У самой двери я оглянулась. Никто не двинулся с места. Вид у всех был ошарашенный, только мисс Даннинг улыбалась до ушей.

По дороге домой я рассказала папе, что произошло.

Он все время смотрел на мои руки, так что еле успел крутануть руль грузовика, когда мы чуть не врезались в памятник павшим воинам. Когда я дошла до лягушки, засунутой Дэррину в рот, папа так хохотал, что у него с головы свалилась шляпа.

А мне казалось, что это вовсе не смешно. Ну что смешного, если все тебя считают психопаткой и мучительницей лягушек, и шарахаются от тебя, и жмутся к стенке?

У меня даже глаза защипало.

Тут папа сразу перестал смеяться.

— О'кей, Тонто (когда он говорит мне что-нибудь на ходу, то придерживает руль коленками), поехали портить зубы.

Мы зашли в молочный бар и заказали шоколадные коктейли с зефиром. И папа так здорово изображал Дэррина Пека с лягушкой во рту, что я не выдержала и рассмеялась.

Особенно смешно было, когда бармен подумал, что папа подавился зефириной.

Потом мы сыграли в «Межгалактических захватчиков» — была там такая видеоигра, и я обставила папу на двадцать семь очков, но тут бармен попросил нас уйти, так как папа играет слишком шумно. Наверное, бармен был прав, потому что когда мы выходили, из соседнего магазина мужской одежды высунулся дядька в коричневом костюме и посмотрел на нас очень сердито.

Тогда мы пошли в паб, взяли лимонной шипучки и стали играть в бильярд. Тут он меня, конечно, разгромил, но я ничуть не обиделась. Что мне нравится в папе — он никогда не поддается и не притворяется, лишь бы сделать тебе приятное. Зато уж если похвалит, ты точно знаешь, что это он всерьез. Вот сегодня, например, когда у меня наконец получился крученый удар, он сказал, что гордится мной, потому что у него это первый раз вышло только в тринадцать лет.

Когда мы приехали домой, солнце уже садилось, но папа все равно разрешил мне сделать несколько кругов по саду на тракторе, а сам ехал на капоте и веткой отгонял от нас комаров.

Он еще и пел, но мне это не мешало: мне было так хорошо!

На ужин мы зажарили яичницу-глазунью с яблочными пончиками. Про это блюдо многие говорят «фу!», потому что сами не умеют его готовить: тут главное — яйца не дожаривать досуха.

После ужина мы смотрели телек, потом я легла спать.

Папа зашел ко мне, обнял и поцеловал. Я включила свет, чтобы он меня расслышал, и сказала:

— Если тебе вдруг станет плохо, приходи к нам в школу и смело забирайся в шкаф, только не забудь затычку для носа.

Папа усмехнулся:

— Спасибо, Тонто. Знаешь, если кто не захочет с тобой дружить, у того в башке мыльные пузыри. Или жабы во рту.

Я опять его обняла и подумала: ну как же мне повезло, что у меня такой классный папка! Он у меня самый замечательный.

Если бы не одна вещь…

Нет, сейчас не хочу об этом думать, ведь я такая счастливая!

Я люблю разговаривать в уме.

Во-первых, так можно болтать часами и руки не устают. Во-вторых, руками при этом можно делать что-нибудь полезное: например, жарить яблочные пончики, или вести трактор, или выдавливать прыщи.

Тут вы, конечно, скажете: «Фу, гадость!» Но у папы иногда вскакивает прыщ на спине, сам он до него дотянуться не может, вот я и прихожу на выручку.

Разговаривать в уме еще и потому здорово, что можно пообщаться с кем хочешь. Хоть с Мадонной, хоть с министром здравоохранения, хоть с Майлзом из передачи «Мерфи Браун». И за междугородные переговоры платить не надо.

И можно даже поговорить с человеком, который уже умер. С мамой, например, или с Эрин, моей самой лучшей подружкой из старой школы.

Но я не часто это делаю: от таких разговоров становится грустно.

Вот мне уже грустно, буду думать о чем-нибудь другом.

Когда болтаешь с кем-нибудь в уме, самое приятное, что разговор всегда идет в точности по-задуманному. Ты, например, скажешь:

— Привет, пап!

А он тебе:

— Привет, Ро!

— Пап, — говоришь ты дальше, — не мог бы ты, знаешь, вести себя потише, когда будешь знакомиться с моими новыми одноклассниками. А то я ужасно беспокоюсь. Даже если этот случай с лягушкой позабудется, вдруг они не захотят дружить с дочкой яблочного ковбоя, который чуть что — начинает петь. Или им родители не разрешат со мной водиться…

— Ну конечно! — говорит папа. — Мне это совсем не трудно.

В уме твой собеседник всегда тебя слушает и понимает.

Не то что в жизни.

В жизни, даже если ты осторожненько так, чтоб его не обидеть, скажешь только: «Пап, ну пожалуйста, надень сегодня рубашку попроще и постарайся не петь», — он сразу глаза закатит, мол, сколько можно приставать, или ткнет тебя локтем в бок: «Расслабься, Тонто! Надо же хоть чем-нибудь оживлять этот тусклый мир!»

Сейчас он кричит, чтоб я вылезала из-под душа, а то уроки скоро начнутся, и мыло опять размякнет, и вода перельется через край и потечет по занавеске, и вообще нечего там стоять и думать.

И как это он не замечает, когда сам переливается через край?

И зачем я только вспомнила про Эрин, сейчас я тоже размякну.

Это все из-за мыла.

Мы с Эрин однажды в школе подбросили кусочек мыла в кастрюлю с морковным супом. А потом смотрели, как за столом ребята, даже самые аккуратные, пускают изо рта пузыри.

Глупо, глупо, уже год и два месяца прошло, как она умерла, пора бы мне успокоиться.

Знаете что, если у меня когда-нибудь еще будет самая лучшая подруга, я сперва удостоверюсь, что у нее сердце не больное и с легкими все в порядке.

Пускай сначала пройдет медосмотр, пока мы еще не начали дружить.

Если она у меня будет.

Папа сказал, что сегодня будет лучше, чем вчера, потому что второй день в новой школе всегда лучше первого.

Он был прав.

Ну, почти.

Началось-то все, правда, так себе.

Когда я шла по двору, все ребята, даже из других классов, опять на меня глазели и очень быстро расступались.

Потом мне велели зайти в кабинет директора.

Мистер Фаулер смотрел на меня как-то настороженно. Лысина у него покраснела, а когда он встал, чтобы вытащить из кармана тюбик с антисептическим кремом, оказалось, что у него и коленки под шортами красные, а это, я читала, может быть признаком повышенного давления (если, конечно, вы не обгорели на солнце).

— Ровена, — начал он, втирая крем в свои ободранные костяшки пальцев, — мисс Даннинг рассказала мне, что произошло вчера в классе. С Дэррином Пеком мы уже поговорили. Я понимаю, тебе нелегко приспособиться к нормальной школе, но это не оправдывает твоего вчерашнего поведения. Это не должно повториться, тебе понятно?

Я кивнула. Хотела было сказать ему, что ссадины лучше не мазать кремом, а дать им подсохнуть на воздухе, тогда быстрей заживет. Так папа говорит. Но я промолчала, вдруг он эти антисептические кремы специально изучал в университете.

— Ровена, — продолжал мистер Фаулер, внимательно разглядывая ссадину, — если у твоего отца какие-нибудь проблемы… если он, к примеру, злоупотребляет алкоголем… ты всегда можешь рассказать об этом мисс Даннинг или мне. Договорились?

Я достала из сумки блокнот и ручку и объяснила мистеру Фаулеру, что папа уже четыре года как бросил пить, после того случая в городке, где мы раньше жили. Он тогда малость перебрал и нечаянно рассыпал по главной улице семьдесят ящиков зеленых яблок сорта «грэнни смит».

Мистер Фаулер прочел мою записку дважды, я уж думала, придерется к орфографии, но он только кивнул и сказал:

— Можешь идти, Ровена.

Взгляд у него все еще был какой-то недоверчивый.

Наверное, расстроился из-за ссадины, что она не сохнет, а мокнет.

В классе все опять на меня уставились, кроме мисс Даннинг. Она улыбнулась и сказала: — Ага, Ровена, ты как раз вовремя.

Я подошла к ее столу и написала в блокноте: «Можно мне что-то сказать ребятам?»

Она вроде бы удивилась, но разрешила.

Руки у меня так дрожали, что я чуть не выронила мел, но все-таки справилась.

«Извините за вчерашнее, — написала я на доске. — Я заплачу за лягушку».

Я повернулась к классу. Руки все еще дрожали.

Никто от меня не шарахнулся. Некоторые даже улыбались.

— Все в порядке, Ровена, — сказала мисс Даннинг. — Лягушка выжила.

Ребята засмеялись, только Дэррин Пек на последней парте скорчил мрачную рожу.

— Спасибо, Ровена, — кивнула мне мисс Даннинг.

Я повернулась к доске и написала: «Друзья называют меня просто Ро». А потом пошла и села на свое место.

Моя соседка улыбнулась, и мне стало совсем хорошо. Тут, правда, оказалось, что улыбается она кому-то за моей спиной.

— Итак, Ро, — сказала мисс Даннинг, — ты пришла как раз вовремя, потому что сейчас мы составим списки участников завтрашних соревнований.

И она объяснила, что завтра — спортивный праздник и, поскольку школа у нас небольшая, участвовать должны все.

— Метание копья, — объявила мисс Даннинг. — Поднимите руки, кто хочет записаться…

Я никуда не записалась: как-то не хотелось показаться выскочкой, пусть сперва хоть подзабудут несчастную лягушку. Да и потом, на соревнованиях все равно ни с кем не подружишься. Придешь первой — скажут, воображала, последней — рохля, а если где-то посередке, никто тебя и не заметит.

— Бег на сто метров — мальчики! — объявила мисс Даннинг, и почти все мальчишки в классе подняли руки, только успевай записывать.

Потом она сказала:

— Бег на сто метров — девочки!

Ни одной руки.

И все почему-то повернулись и уставились на девочку, сидевшую в противоположном от меня углу класса.

И как это я раньше не обратила на нее внимания? В жизни не видела таких кудрявых волос. Цвет-то у них обыкновенный, коричневый, как шашлычный соус, но вот кудри — вся голова в колечках! Да над ней, похоже, трудилась целая парикмахерская.

Девочка покраснела и медленно подняла руку.

— Аманда Косгроув, — кивнула мисс Даннинг и записала ее фамилию на листке. — Кто еще?

Никто не пошевелился.

— Ну, смелее! — воскликнула мисс Даннинг. — Не может же Аманда бежать стометровку одна.

Бедная Аманда совсем сконфузилась.

Да она, наверное, тоже новенькая, подумала я. Что же она такого натворила, что никто не хочет с ней бежать? Интересно. Может, тоже засунула что-нибудь Дэррину в рот?

Вид у нее был такой несчастный, что мне стало ее жалко.

Должно быть, поэтому я и подняла руку.

— Ровена Бэтс! — обрадовалась мисс Даннинг и записала меня в свой список. — Молодец, Ро! Кто следующий?

Никого.

— Ну что ж, — вздохнула мисс Даннинг, — придется назначить добровольцев.

Пока она выкликала «добровольцев», а те стонали и закатывали глаза, моя соседка по парте нацарапала что-то на бумажке и придвинула ее ко мне. Я сперва подумала, что она все перепутала, я ведь не глухая, но потом вспомнила, что в обычной школе на уроках разговаривать не разрешается.

Я прочла записку.

Все оказалось просто. «Аманда Косгроув — чемпионка всей школы по бегу на 100 метров!»

Ну и ладно, подумала я, хоть воображалой не назовут. И еще вон сколько народу побежит, уж кого-нибудь из этих нытиков я точно обгоню и сумею прийти не последней.

И лишь несколько минут спустя у меня по-настоящему упало сердце.

Это случилось, когда мисс Даннинг всем напомнила, что школьный праздник — он и семейный праздник и чтоб мы не забыли пригласить своих родных. Чем больше, тем лучше.

Я и сейчас еще не пришла в себя. Нет, ничего серьезного, коленки у меня нормального цвета, но в животе опять ком — Тасмания не Тасмания, а так себе, остров Лорд-Хау.

И ребята на меня как-то странно посматривают, заметили, наверное.

Мисс Даннинг даже спросила, хорошо ли я себя чувствую.

Я потянулась было за блокнотом, но раздумала, просто улыбнулась и кивнула.

Не могу же я сказать ей правду.

Что перед глазами у меня — страшная картина. Школьный стадион, посередине мой папа. Он поет, а все от него пятятся.

Не хотела я ему говорить.

В грузовике по дороге домой — не сказала.

И когда приехали, не сказала, но чувствовала себя ужасной дрянью.

Человек ради меня из кожи вон лезет: переезжает в другой город, ремонтирует дом, приводит в порядок чужой запущенный сад — и все только для того, чтоб я могла ходить в нормальную школу и жить дома, не в интернате. А я его даже на праздник не зову, лишаю первой же возможности пообщаться с новыми соседями.

Ну, положим, второй. Была же у него возможность пообщаться с владельцем молочного бара. Папа его еще тогда спросил: если, мол, ему не нравится, когда люди кричат «ура!» и дубасят по стенке, то какого черта он завел у себя видеоприставку?

Но папе ведь тоже бывает одиноко.

Он об этом не говорит, но я-то знаю.

Он ведь тоже, переехав сюда, остался и без друзей, и без подруг.

И все ради меня.

Я у него всегда была на первом месте. Ни одну из своих подружек он не пригласил в гости с ночевкой, когда я приезжала домой на выходные. Не хотел, чтоб я к кому-нибудь привыкла, а этот кто-то вдруг исчезнет. Очень предусмотрительно с его стороны, потому что они и вправду исчезали. Папины подруги обычно бросают его недели через две после знакомства. Может, они вообще все замужем и просто хотят поразвлечься.

В общем, он для меня все делает, а я о нем так плохо думаю.

Воображаю себе, как он распугает полный стадион народу, а сама-то?

Я же целый класс могу распугать за три секунды!

Даже за две, если у меня в руках лягушка.

Просто папа — необычный человек, который немного необычно одевается и не совсем обычно себя ведет.

А я? Психопатка и мучительница лягушек!

И если он узнает, что я не сказала ему о празднике, то ужасно обидится.

И я ему сказала.

Пошла в сад, где он опрыскивал деревья, и залезла прямо на трактор.

— Завтра у нас спортивный праздник, — сообщила я, — и можно прийти с родителями. Если они не слишком заняты. Но если заняты, тоже ничего страшного, учителя не обидятся, а ребята тем более.

Говорить руками — большое удобство: даже если над самым ухом работает трактор, тебя все равно услышат.

Неудобство в том, что тебя услышат, даже если ты этого не очень хочешь.

Папа выключил мотор, сдвинул шляпу на затылок и сделал задумчивое лицо.

— Понимаешь, амиго, — сказал он, по-особому отставив большой палец, что у нас с ним означает мексиканский акцент, — здесь как на границе. Кругом враги.

Он убрал мексиканский акцент и перешел на знаки, которые мы с ним сами изобрели на прошлой неделе.

— Долгоносики! — пояснил он, зорко поглядывая по сторонам, как часовой с автоматом, — сорняки! клещи! грибки! мучнистая роса! плесень!

Он резко обернулся и пальнул из распылителя по кустику пырея. Прежние хозяева сада были просто разгильдяи.

— Нам, пограничникам, отдыхать некогда, — сказал папа.

Я затаила дыхание. Значит, не придет?

— Только одна вещь на свете, — продолжал папа, — может заставить пограничника покинуть пост. И это — спортивный праздник в школе у дочки. Тут уж его ничто не удержит, даже если вокруг него обовьется яблочный червяк вышиной с дом. Когда приходить, Тонто?

Все будет хорошо.

Все будет в порядке.

Буду повторять это, пока не засну.

Завтра — обычная школьная спартакиада, все родители придут, и мой папа придет, и это совершенно нормально.

Все будет хорошо.

Все было хорошо.

Ну, неплохо.

В основном.

По крайней мере, папа не пел.

А что он запустил руку под платье миссис Косгроув — так он же хотел помочь.

Начну-ка я с самого начала.

Я встала пораньше и погладила папе рубашку. Без бахромы. И без девушек в ковбойских штанах, укрощающих диких мустангов. Правда, у этой рубашки воротник с металлическими уголками, но, может, это не для красоты, а чтобы швы не обтрепались. Пусть думают, что папа аккуратный.

Одеваясь, папа заявил, что сегодня на нем будет ремень с особой пряжкой — она, мол, принесет мне удачу в соревнованиях. Я занервничала, но пряжка оказалась новая, я ее еще не видела: кенгуру, застывший в прыжке.

На радостях я обняла папу: как трогательно, что он надел ее специально для меня, а я-то боялась, что он выберет другую, с улыбающимся скелетом на мотоцикле «Харлей Дэвидсон».

В грузовике по дороге в школу он поставил для меня кассету Карлы Тэмуорт. С песней про марафонского бегуна, который в самом конце дистанции вспоминает, что забыл в мотеле фотографию своей любимой. И бежит за ней обратно.

Папа очень старался вдохновить меня на подвиг.

Лучше бы он поменьше старался.

— Пап, — сказала я ему, — я всего-навсего бегу стометровку. В одном забеге с чемпионкой школы.

Папа усмехнулся, перемотал кассету и опять поставил ту же песню.

— Тонто, — сказал он, — тут поется о том, что мы иногда способны на такое, чего и сами от себя не ждали.

Тогда, подумала я, это должна была быть песня про девочку, которой неожиданно удается уговорить своего отца не привлекать к себе всеобщего внимания на школьном празднике.

Когда мы пришли на стадион, соревнования вот-вот должны были начаться. Ребята и их родители стояли группками, негромко переговариваясь, учителя бегали туда-сюда с блокнотами и хронометрами, а мисс Даннинг отчитывала Дэррина Пека за метание копья в мужском туалете.

— Эй, Тонто, — позвал меня папа, — мы что, так и будем тут стоять, как два трусливых саженца, или ты наконец познакомишь меня с одноклассниками?

Я попробовала было объяснить, что сейчас не время: вот-вот начнется бег в мешках и вообще все нервничают.

— Только ты и нервничаешь, Тонто. Как можно выиграть забег, если ты — сплошной комок нервов? Давай-ка ляжем и сделаем дыхательные упражнения, тебе нужно расслабиться.

Он снял шляпу, растянулся на траве и начал медленно вдыхать через нос.

Стоявшие неподалеку родители поглядывали на нас с удивлением. Ребята хихикали.

— Пап, — сказала я, — если ты сейчас же не встанешь, я сброшу тебе на голову чугунное ядро.

Он пожал плечами, но все-таки встал. Тут к нам подошла мисс Даннинг.

— Привет, Ро, — кивнула она мне. — Здравствуйте, мистер Бэтс.

Я объяснила папе, кто это, и он расплылся в улыбке.

— Кенни Бэтс, — представился он, — рад познакомиться (тут он взял мисс Даннинг за руку и тряс ее лет сто). — Ро мне рассказывала, какой вы первосортный учитель.

Мисс Даннинг скромно улыбнулась, а папа повернулся ко мне и спросил, замужем она или нет.

И я в миллионный раз поблагодарила судьбу за то, что со мной он разговаривает руками.

Все равно мне хотелось пойти и зарыться в яму для прыжков в длину.

— Похоже, придется и мне подучить язык жестов, — весело сказала мисс Даннинг. Потом извинилась и убежала, потому что Дэррин Пек раздобыл где-то стартовый пистолет и приставил его к голове другого мальчишки.

— Какая славная, — сказал папа. — Ну что ж, пошли дальше знакомиться.

Как всегда, меня раздирали два противоречивых желания. Бросить папу и пойти отсидеться в туалете, чтоб никто не догадался, что он со мной. Или остаться и приглядывать за ним, чтоб не попал в беду.

И, как всегда, я осталась.

Он подошел к мужчине и женщине, которые в сторонке о чем-то разговаривали со своим чадом.

Он уже сказал: «Здравствуйте, отличный денек сегодня!» — и протянул руку, когда до меня вдруг дошло, что кудрявое чадо — не кто иной, как Аманда Косгроув, чемпионка по бегу на сто метров.

А мистер Косгроув уже пожал папину протянутую руку и с кислым видом оглядывал папу с головы до ног, когда я и его узнала: тот самый дядька в коричневом костюме, что так сердито смотрел с соседнего крыльца, когда нас выставили из молочного бара.

Я попыталась было улыбнуться Аманде, но она уставилась в землю. А может, на папины сапоги из игуаны.

— Добрый день, — вежливо сказал папа, пожимая руку миссис Косгроув.

Миссис Косгроув смотрела на него как-то испуганно, а ее свободная рука судорожно сжимала сумочку.

— Хороший костюмчик, — сказал папа, подмигнув мистеру Косгроуву, и пощупал отворот его пиджака. — Держу пари, содрали с вас за него втридорога. Эти нынешние цены на одежду — просто безобразие!

— У меня свой магазин мужского платья, — процедил мистер Косгроув.

— Вон оно что! Везет же некоторым, — не растерялся папа и дружески ткнул его в бок. — Э-э, вас-то мне и надо! В прошлом году на концерте Карлы Тэмуорт один парень из ее группы вышел в такой рубахе: ярко-розовой, атласной, сзади черная бахрома, а на груди рисунок — черная гитара. Я хотел купить такую же, да нигде нету. Может, пошарите у себя на складе?

— У нас не бывает атласных рубашек, — ответил мистер Косгроув, совсем уж ледяным голосом.

Папа взглянул на него с изумлением.

— Так закажите! — воскликнул он. — Вот увидите, они отлично продаются. Я себе, например, каждые два месяца покупаю новую.

По лицу мистера Косгроува не было похоже, что он вот прямо сейчас побежит заказывать полный грузовик атласных рубашек.

Аманда тронула меня за плечо.

— Нам пора, — шепнула она.

И правда, мистер Фаулер как раз объявил в мегафон, чтобы все участники стометрового забега собирались у линии старта. Ребята подходили и выстраивались по возрасту. Мы с Амандой направились было к ним, но тут я увидела, что папа как-то странно смотрит на грудь миссис Косгроув.

По ее платью ползла небольшая серовато-коричневая бабочка.

Папа шагнул к ней.

— Не двигайтесь! — приказал он.

Миссис Косгроув замерла от страха.

— Плодожорка, — прошипел папа. — Если у вас есть яблони или груши, эта сволочь их изничтожит почище крылатых ракет.

— У нас нет… — начал было мистер Косгроув.

— А у меня есть, — сказал папа, и рука его резко спикировала на бабочку.

Но она увернулась, забилась под платье и теперь трепыхалась где-то сбоку.

Миссис Косгроув слегка взвизгнула.

— Замрите! — скомандовал папа. — Сейчас я ее достану.

Платье было без рукавов. Папа ухватил миссис Косгроув за плечо, а другую руку засунул ей под мышку.

Миссис Косгроув взвизгнула погромче.

Мистер Косгроув вцепился в папу и оттащил его от своей жены.

— Эй вы, поосторожнее! — пропыхтел он.

— Все в порядке, — успокоил его папа, — я ее поймал.

Он разжал кулак и продемонстрировал мистеру Косгроуву то, что осталось от бабочки.

— Вы! — крикнул мистер Косгроув, — вы просто невоспитанный, скверно одетый, назойливый тип! Шли бы вы… домой и оставили бы нас в покое.

Папа уставился на него с таким растерянным и обиженным лицом, что мне захотелось плакать.

— Аманда Косгроув и Ровена Бэтс, — рявкнул в мегафон мистер Фаулер, — подойдите к линии старта!

Тут папа взял себя в руки.

Он смерил мистера Косгроува презрительным взглядом.

— Придержите язык, — отчеканил он, — я всего лишь пытался помочь.

Он обернулся ко мне.

— Не обращай внимания на этого придурка, Тонто, — сказал он мне руками. — Ступай и покажи им всем, как надо бегать стометровку!

Он еще раз окинул мистера Косгроува грозным взглядом, повернулся и зашагал прочь.

По дороге к старту я покосилась на Аманду, но она глядела в другую сторону.

Я стояла и смотрела, как вопит и приплясывает Дэррин Пек, прибежавший первым в своем забеге.

Но я его не видела.

Перед глазами у меня была совсем другая картина.

Вот я подхожу к папе и наконец говорю ему то, что должна была сказать давным-давно. Говорю ему, чтобы вел себя по-другому, а то от нас все шарахаются.

Говорю так, чтобы он услышал.

И тогда происходит то, чего я всегда боялась.

Он глядит на меня удивленно и обиженно, как на мистера Косгроува, только еще в сто раз хуже, потому что ведь это я, его родная дочь. Потом окидывает меня презрительным взглядом, поворачивается и уходит.

Раздался выстрел, и я рванулась вперед, смяв, как бабочку в кулаке, промелькнувшую картину.

Внутри у меня вдруг вспыхнула такая ярость, что хотелось заорать. Но заорать я, конечно, не могла, оставалось только изо всех сил лупить ногами беговую дорожку.

Девчонки справа и слева от меня куда-то пропали. Только Аманда Косгроув еще маячила где-то рядом, а потом и она исчезла.

Я была впереди.

Возле финиша подпрыгивал папа, он махал мне руками — рот до ушей, глаза сияют…

И тут перед глазами у меня развернулась другая картина.

Вот я выигрываю забег, и папа шумно делится своей радостью с другими родителями.

Хлопает их по плечам — так, что они обливаются лимонадом из бумажных стаканчиков.

Тычет кулаком в бок — так, что они роняют свои бутерброды.

Запускает им руку под платья — так, что они все в ужасе бросаются к своим машинам и уезжают, превышая скорость и попадая в аварии, и их покалеченные дети оказываются в школах для инвалидов, только я одна остаюсь в нормальной…

Ноги у меня вдруг совсем перестали двигаться, и когда я, спотыкаясь, пересекла финишную черту, Аманда Косгроув снова очутилась рядом со мной.

Извините, что прервала рассказ, это папа заходил пожелать мне спокойной ночи.

Он, должно быть, заметил, что после соревнований я все молчу да молчу, и поэтому вошел ко мне в комнату на руках. Он всегда так делает, когда я хандрю.

Он встал на «мостик» и хотел было красиво выпрямиться, но не сумел и плюхнулся на попу.

Заговорил он не сразу, потому что руки были заняты: сначала он ими тер отбитый зад, потом ругался плохими словами. У нас с ним уговор: руками ругаться можно, если потом их моешь с мылом.

— Такова жизнь, Тонто. Иной раз уж так стараешься выиграть, а все же чуть-чуть не дотягиваешь. Хотя по мне, так ничья со школьной чемпионкой — это отличный результат!

И он исполнил для меня песню Карлы Тэмуорт моим любимым способом: голосом пел только мелодию, а слова — руками. Так он куда меньше фальшивит.

Песня была про убийцу-неудачника, у которого ничего не получается, потому что убивает он топором, а топор затупился, зато у него есть невеста, и она все равно его любит.

Потом папа меня обнял.

— Лично я, — сказал он, — считаю тебя чемпионкой.

Ну как на него можно сердиться?

— Сегодня будет лучше, чем вчера, — сообщил папа, когда утром подвозил меня до школьных ворот. — Во-первых, потому что четвертый день в новой школе всегда лучше третьего, а во-вторых, сегодня не будет никаких спортивных праздников с придурками-болельщиками и жуликами-судьями.

И он был прав.

Целиком и полностью.

Сегодня — самый лучший день в моей жизни.

Он прекрасно начался, и пока что все идет прекрасно!

Ну, вообще-то начался он довольно странно.

Возле школы ко мне сразу подошла Аманда Косгроув.

— Хорошая черепашка, — сказала она.

Я остолбенела. Во-первых, потому что она подошла ко мне сама, во-вторых, потому что сказала какую-то чушь, и в-третьих, сказала она ее — руками!

Сердце у меня заколотилось. Может, мне почудилось? Когда не с кем поболтать, иной раз кажется, что вот человек с тобой заговорил, а это он просто муху отгоняет.

Но Аманда не отгоняла муху.

Она наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить.

— Хороший самолет, — сказала она. Снова руками.

Я все равно не поняла, о чем это она. Я ей так и сказала.

Аманда покивала смущенно и опять задумалась. Может, она вчера перенапряглась и у нее началось кислородное голодание мозга?

— Ты… хорошо бегаешь, — сказала она наконец.

Руки и пальцы у нее двигались не очень умело, но я разобрала.

Я кивнула и улыбнулась.

— Ты бегаешь просто здорово, — сказала я.

Она скорчила гримаску.

— Терпеть не могу соревнований, — ответила она уже вслух, — это меня папа заставляет.

В другое время я бы ей от души посочувствовала. Но сейчас я была слишком взволнована.

Наконец-то я с кем-то в этой школе нормально разговариваю. Без ругани, без затыкания друг другу ртов земноводными!

А потом вообще случилось чудо.

— Клей, — сказала Аманда на языке глухонемых.

И увидела по моему лицу, что я опять не понимаю.

Сердясь на себя, она тряхнула головой — так, что колечки запрыгали.

— Близнецы, — сказала она и сразу взмахнула рукой, перечеркивая сказанное. — Друзья, — получилось у нее наконец.

Я, по крайней мере, изо всех сил надеялась, что на этот раз у нее получилось.

Что она не пытается выяснить, не видала ли я пузырек с клеем, который дружно утащили чьи-то близнецы. Что она просто спрашивает, согласна ли я с ней дружить.

— Друзья, — повторила она и улыбнулась.

Я тоже заулыбалась до ушей и закивала, как какой-нибудь участник телешоу «Распродажа века», которого спрашивают, не купит ли он шикарную виллу за два доллара девяносто девять центов.

От радости я чуть было не прошлась колесом, но удержалась, чтобы Аманда не подумала, будто я пытаюсь втолковать ей что-то про колеса или машины.

Я спросила, где она училась языку глухонемых, и она ответила, что на солнце.

Я попросила ее объяснить это вслух.

Оказалось, в Сиднее, в летней школе, ей это нужно для какой-то там общественной работы.

Тут нам пришлось прерваться, потому что зазвонил звонок.

Зато как здорово было на уроках! Мы все время переговаривались, хоть и сидим в разных концах класса.

Когда мисс Даннинг сказала что-то смешное про капитана Кука и гамбургеры, я поймала взгляд Аманды.

— Она молодец, — сказала я под партой.

Аманда улыбнулась и кивнула.

А когда Дэррина Пека спросили про виды облаков и он завелся на целый час про своего брата-летчика, который опыляет посевы и умеет вычерчивать на небе буквы и слова, я опять переглянулась с Амандой и сказала:

— Вот долдон!

Но она подняла брови, и я вспомнила про «долдона», что этот знак мы с папой придумали сами, и заменила его на «придурка».

Тогда она поняла и закивала.

На большой перемене мы отлично позавтракали вместе, усевшись под деревом на краю стадиона и болтая обо всем на свете.

Оказывается, она вовсе не ходит в парикмахерскую, это у нее от природы такие кудрявые волосы. А она хочет прямые, как у меня, и однажды попробовала погладить их утюгом. Но тут запахло паленым, и ее папа устроил жуткий скандал: ему показалось, что это телек загорелся.

А я ей рассказала, как мне папа на день рождения подарил электрические бигуди, но однажды зимой подключил их к тракторному генератору, чтобы погреть ноги, и они расплавились.

У Аманды братишка во втором классе, так он ест пух, представляете?

Я ей объяснила, что у меня не может быть младших братьев, потому что мама умерла, и она по-настоящему расстроилась.

А когда я рассказала ей про Эрин, она чуть не заплакала.

Она вообще очень впечатлительная, с такими людьми иногда трудно иметь дело, но я заметила: если они еще и хорошо бегают, это как-то уравновешивается.

Она извинилась за своего папу, что он вчера так распсиховался, а я за своего, что он залез ее маме в платье, и мы вместе посмеялись и решили, что взрослые часто ведут себя по-дурацки.

Еще мы, оказывается, обе любим недожаренную яичницу.

Я обещала напечь ей яблочных пончиков.

Иногда мне приходилось писать в блокноте, а ей — говорить вслух, но чем больше мы болтали, тем лучше у нее получалось.

Она даже поняла анекдот про осьминога и уборочный комбайн, а там весь смысл в жестах.

Она как раз собиралась рассказать мне про свою общественную работу, но тут опять зазвонил звонок.

Это была самая лучшая переменка в моей жизни!

Сейчас мисс Даннинг рассказывает что-то интересное про динозавров, но я никак не могу сосредоточиться.

У меня только одно на уме: как хорошо наконец иметь подругу!

Интересно, мисс Даннинг заметила, что я витаю в облаках?

Если спросит, объясню ей, что у меня легкое помешательство, потому что сегодня — самый счастливый день в моей жизни.

Все пропало. Сегодня — худший день в моей жизни, даже хуже, чем вчера.

Нет, неправда.

Самый худший день был, когда умерла Эрин. Но он и начался плохо, потому что она уже тогда сильно болела.

Вот когда день начинается хорошо, а потом все идет прахом — вот это я ненавижу!

Как, например, сегодня.

Еще после завтрака все было хорошо.

Даже отлично, потому что на рисовании Аманда спросила, не хочу ли я после школы пойти к ней в гости.

Я, конечно, согласилась, а мисс Даннинг — она, должно быть, святая или у нее какая-то невероятно сбалансированная диета — разрешила нам позвонить из учительской, чтобы мне отпроситься у папы.

Сама я, разумеется, говорить по телефону не могу. Правда, если мне срочно понадобится помощь, мы с папой договорились, что я подам сигнал: наберу номер и трижды как можно громче свистну в трубку. Но на этот раз Аманда сама объяснила ему, в чем дело.

— Он хочет тебе что-то сказать. — И она передала мне трубку.

— Тонто, — услышала я папин голос, — ты не боишься распивать чаи с ее придурковатым папашей?

Я написала в блокноте: «Скажи ему, что все будет в порядке и никаких лягушек». И протянула блокнот вместе с трубкой Аманде.

Она сперва растерялась, потом вспомнила, что папа на том конце провода ждет ответа.

— Ро говорит, что все будет в порядке и никаких лягушек, — сказала она в трубку и опять передала ее мне.

— Договорились, — сказал папа, — я приеду за тобой в восемь. А если этот недоумок будет тебя обижать, ты мне только свистни.

Аманда попрощалась с папой за нас обеих, и мы с ней вернулись в класс. Мне было немножко совестно, ведь я скрыла от нее, что сказал папа про ее отца. Но я тогда считала Аманду своей подругой и не хотела ее огорчать.

У меня, правда, были сомнения насчет мистера Косгроува.

А вдруг он увидит меня и разозлится, и скажет что-нибудь обидное про моего папу?

Или даже про маму?

И в голове у меня опять начнется извержение вулкана?

А он в это время как раз будет чистить аквариум?

Или клетку с хомячками?

Или конуру с ма-а-аленькой собачкой?

Тут я приказала себе заткнуться.

Я посмотрела на мисс Даннинг — она как раз терпеливо объясняла Дэррину Пеку, что не такая уж это хорошая идея — покрасить уши Дуга Уолша, — и подумала, что надо быть как она.

Спокойной и рассудительной.

Но на всякий случай я все-таки спросила у Аманды, когда мы вместе шли из школы к ней домой:

— А твой папа не рассердится, что ты меня пригласила?

— Да что ты! — засмеялась Аманда. — Он будет страшно рад, что у меня теперь тоже есть общественная нагрузка.

В животе у меня похолодело.

— Общественная — что?

— Ну, общественно-полезная работа. Понимаешь, папа — президент Ассоциации прогрессивных предпринимателей, и они решили финансировать молодежное движение «Добровольцы на службе общества». Каждый участник находит себе кого-нибудь, кто нуждается в помощи, и берет над ним шефство. А завтра вечером у нас собрание, и все ребята представят своих подшефных другим добровольцам, чтоб они им тоже могли помогать.

В животе у меня все замерзло и превратилось в лед.

Аманда, видно, что-то поняла по моему лицу и прошелестела упавшим голосом:

— Я думала, может, ты бы стала моей подшефной…

Я стояла и смотрела на нее. В кишках у меня испарялся жидкий азот, а глазам, наоборот, стало горячо, как будто к ним прихлынуло все оставшееся тепло.

В голове крутились всякие слова: если б я, например, хотела быть нагрузкой, то села бы кому-нибудь на шею, а если бы хотела, чтоб меня жалели, то выступила бы в программе «60 минут», а хотела бы, чтоб надо мной смеялись и пальцами показывали, так вывалялась бы в перьях… Но Аманда бы все равно половину знаков не поняла, а почерк у меня, когда я психую или расстраиваюсь, тоже делается ужасно неразборчивый.

— Спасибо, не надо, — сказала я, повернулась и побежала прочь.

Аманда звала меня, но я бежала изо всех сил.

Остановилась только на полдороге к дому, когда стало больно дышать от острых льдинок в животе.

Тогда я перешла на шаг. Деревья вдоль улицы показывали на меня друг дружке и бормотали: «Рано радовалась, бедняжка!»

Да знаю я, знаю, что деревья не разговаривают. Ну, значит, это были насекомые.

Если еще когда-нибудь объявится у меня новая подруга, прежде чем радоваться и хлопать крыльями, дам ей неделю испытательного сроку.

За неделю уж точно можно выяснить, хочет она дружить или заниматься благотворительностью. Или попросить у меня денег взаймы или почку для пересадки.

Папа здорово удивился, когда меня увидел.

Вид у меня, наверное, был довольно несчастный, потому что он моментально выключил трактор и компрессор, вооружился огромными ножницами для подрезания веток и собрался нанести визит мистеру Косгроуву.

Я его утихомирила и рассказала про полезное молодежное движение.

Папа наморщил лоб. С таким сосредоточенным лицом он складывает цифры на квитанциях от оптовиков.

— Понимаешь, Тонто, иногда жизнь — как большое красное яблоко. А иногда она — синяя плесень и сплошное разочарование.

Я кивнула.

Когда папа чем-то расстроен, он говорит, как герои его любимых песен. Это чтоб я лучше поняла.

— Как в тот раз, помнишь, когда проклятая парша сгубила у нас весь «джонатан». Мне тогда казалось, что «рытвины в сердце вовек не заделать» (это тоже из песни), — но ничего, заделали.

И папа запел ту самую песню Карлы Тэмуорт — «Мостовая сердца моего».

Я держала его за руку и притворялась, что слушаю, а сама думала про Эрин.

Потом мы пошли в город, съели пиццу и сыграли шесть партий на бильярде. Папа сказал, что никогда еще не видел, чтоб я так лупила по шарам. Он не знал, что я представляла, будто каждый шар — это Аманда Косгроув.

Странно только, что я ни одного не забила.

Потом мы вернулись домой и вот сидим, слушаем папины пластинки.

И мне это нравится, потому что чуть не в каждой песне у несчастного героя с кем-то не складываются отношения и ему из-за этого плохо.

Прямо как мне из-за Аманды.

Лучше б я вообще не участвовала в этих дурацких соревнованиях.

Тогда бы папа не обратил внимания на фото в городской газете.

— Эй, Тонто, глянь-ка сюда! — завопил он, врываясь утром в кухню.

Когда он так горячится, то обо всем забывает и говорит вслух.

От неожиданности я чуть не уронила полдюжины яиц. Я как раз пыталась прикинуть, сколько теста понадобится, чтоб нажарить яблочных пончиков на целый класс из тридцати двух учеников.

Да ладно, знаю я, что дружбу не купишь. Но если весь класс считает тебя ненормальной мучительницей лягушек, то большое блюдо яблочных пончиков, глядишь, и поможет им увидеть тебя с лучшей стороны.

И если одной из них нужна не подруга, а подшефная, это вовсе не значит, что они все такие.

— Гляди! — Папа сунул мне под нос газету.

Там полстраницы занимали фотографии со школьной спартакиады, но папин палец упирался в ту, где мы с Амандой пересекаем линию финиша.

— Нет, ты видишь? — кипятился папа. — Я же говорил, что они подсуживают! Ты здесь на целый шаг впереди!

Я аккуратно положила яйца на стол.

— Пап, это просто угол съемки.

— Чушь собачья! Ну ладно, пускай на два или три сантиметра, так это им что, долгоносик начихал?!

Нет, мне, конечно, приятно, что папа меня так защищает, но лучше б эта злополучная фотография не попалась ему на глаза.

Потому что тогда бы он не прочел объявление, напечатанное снизу на той же странице.

— Смотри-ка, — заинтересовался папа, — комитет учителей и родителей в воскресенье приглашает всех на шашлыки… ага… состоится ярмарка по сбору средств на нужды школы.

Внутри у меня похолодело.

Я представила себе папу в ослепительно яркой рубашке, фиолетовой с желтым, и как он поет, и тычет всех кулаком в бок, и фехтует на шампурах с Амандиным отцом, и одним махом сводит на нет все, чего можно добиться с помощью лучших на свете яблочных пончиков, зажаренных в оливковом масле и обвалянных в сахарной пудре.

Но у меня просто руки не поднимались сказать ему, чтобы он не ходил на праздник. Ну не могла я его обидеть, да еще после того, как он мне все утро помогал!

Он отыскал меня в саду, я там чуть ли не с рассвета собирала яблоки поспелее. И когда узнал, для чего они мне нужны, то собственноручно обшарил каждое дерево в поисках самых спелых.

И я опустила руки, а папа поднял глаза от газеты и спросил:

— Ты как думаешь, будет там мисс Даннинг?

Он это спросил, небрежно так двигая пальцами, как будто просто к слову пришлось.

— Вряд ли, — ответила я. — Она, кажется, на выходные собиралась куда-то в горы… в Венесуэлу, что ли.

Нет бы мне ляпнуть что-нибудь более правдоподобное!

А так папа мне подмигнул и сказал:

— Денек будет что надо. Простирну-ка я свою желто-лиловую рубашку.

И он с головой зарылся в бельевую корзину, пока я лихорадочно пыталась хоть что-нибудь придумать.

Взорвать школу? Тогда шашлыки отменят.

Идиотка, сказала я себе. Те, кто выползет из-под обломков здания, вряд ли после этого захотят с тобой дружить. А в тюрьме и вовсе не с кем будет пообщаться: там у всех депрессия и хроническая усталость от рытья подкопов.

И тут я увидела объявление.

Крупным шрифтом, на соседней странице газеты: «ГОЛЬФ. ЧЕМПИОНАТ ШТАТА СРЕДИ ПРОФЕССИОНАЛОВ».

Я ухватила папу за воротник и вытащила из корзины.

— В воскресенье — чемпионат по гольфу, — сообщила я ему.

Он на меня уставился.

— Всего два часа езды, а знаешь, как будет интересно!

Он продолжал на меня смотреть.

— Профессионалы играют. Со всего штата! — Я старалась говорить со знанием дела.

— Я ненавижу гольф, — сказал папа.

— А я хочу поехать, — заупрямилась я.

— Ты его тоже ненавидишь, — напомнил папа.

— Какая разница… зато я люблю разноцветные зонтики.

Конечно, это была жалкая попытка. Но что мне еще оставалось?

Папа сдвинул брови и задумался. Потом глаза у него загорелись, лоб разгладился и он изобразил пальцами вспыхивающую лампочку — знак «дошло!».

— Тонто, — сказал он, прижав ладонь к груди, — клянусь, что в воскресенье не стану ввязываться ни в какие заварушки с этим придурком Косгроувом. А если вру, чтоб мне разучиться петь! Идет? И давай-ка займемся твоими пончиками.

У меня отлегло от сердца.

Ну, не совсем, но все-таки.

В общем, когда он это сказал, мне полегчало.

Но сейчас, по дороге в школу, мы только что проехали магазин мистера Косгроува. Папа высунулся из грузовика и показал язык его витрине. И все мое облегчение куда-то улетучилось.

Я все-таки заставила себя расслабиться и перестать думать о папе. Я шла через школьный двор, держа перед собой большое блюдо с пончиками, и старалась выглядеть спокойной, дружелюбной и вообще симпатичной.

Ребята так и бросились ко мне: всем было страсть как интересно посмотреть, что я такое несу. И я раздала все пончики, и они их быстренько умяли, и все говорили «как вкусно!», а человек шесть попросили научить их готовить такие же, можно у них дома после школы, а еще лучше во время семейного отдыха в Диснейленде, в шикарном гостиничном номере с отдельной кухней.

Так я себе это представляла.

На самом же деле никто не обратил на меня внимания, кроме Меган О'Доннел, моей соседки по парте.

Она подошла поближе, поглядела на блюдо, пожевала прядь собственных волос и спросила:

— Это что?

Я так и знала, что кто-нибудь спросит, и нарочно пристроила сверху табличку. Теперь я показала на нее Меган.

Она долго смотрела на табличку, шевеля губами, потом подняла глаза на меня.

— Пончики с яблоками?

Я радостно закивала. Жаль, что Меган не знает языка глухонемых, а то бы я могла помочь ей с чтением. Это же сущая каторга — так медленно читать! Тут, не скрою, в голове у меня мгновенно прокрутилось кино: Меган получает Нобелевскую премию за быстрое чтение и становится моей самой верной подругой.

— Терпеть не могу яблочные пончики, — заявила Меган. — Я вообще яблок не ем. Мой папа работает на скотобойне, так он говорит, от яблок бывает рак. Он его сам видел, у свиней в брюхе.

Я передумала насчет самой верной подруги: Меган, пожалуй, трудно будет поладить с моим папой. Да и после уроков ей наверняка приходится оставаться на дополнительные занятия по чтению.

Я улыбнулась Меган и повернулась в другую сторону: авось на этот раз попадется любитель яблок. И чуть не наткнулась на мальчишку, стоявшего сзади.

Дэррин Пек.

— Пончики с лягушками! — завопил он. — Бэтс притащила пончики с лягушками! — И он заплясал вокруг меня. Рот у него был здоровенный и красный, как слоновья задница в холодный день. — Пончики с лягушками! Пончики с лягушками!

Я сделала скучающее лицо и стала ждать, пока другие ребята, поумнее, попросят его заткнуться.

Но ребята поумнее, похоже, все отсутствовали по болезни. А остальные дружно запрыгали и запели вслед за Дэррином Пеком:

— Пончики с лягушками! Пончики с лягушками!

Не пела только Аманда Косгроув.

Она стояла в сторонке с таким печальным видом, как будто хотела увезти меня далеко-далеко, на всемирный симпозиум по общественной работе, где надо мной возьмет шефство все прогрессивное человечество.

Ни за что не заплачу, думала я. Не доставлю Дэррину Пеку такого удовольствия и Аманде не дам себя жалеть.

Просто непонятно, почему никто из учителей не спешил к нам, чтобы прекратить это безобразие.

Тут я поняла, почему. Все учителя столпились на стадионе и помогали вытаскивать из грузовика складной полотняный шатер для воскресной ярмарки.

Пение и танцы продолжались.

Дэррин Пек и трое его дружков при этом изображали, будто их тошнит.

В голове у меня опять проснулись вулканы, и я вдруг ощутила острое желание отхватить его рыжую башку папиными садовыми ножницами, притащить ее на блюде в класс и скормить лягушкам.

И мне было наплевать, что подумают остальные, я больше не собиралась с ними дружить.

Не нужны мне такие друзья.

Я и одна проживу.

И Дэррина Пека, пожалуй, убивать не буду, а лучше стану монахиней.

Дам обет молчания, мне это вообще раз плюнуть, и обет одиночества, раз уж я все равно одна, и проведу остаток жизни у телевизора.

Я хотела было повернуться и уйти, чтобы приступить к выполнению плана, но тут Аманда Косгроув выкинула фортель.

Она протиснулась ко мне, сдернула с блюда целлофановую пленку, взяла пончик и откусила большой кусок.

Она ела пончик, выразительно жуя и облизываясь — так, чтобы всем было видно.

Ребята замолчали.

Дэррин Пек скривил рожу.

— Фу-у! — заорал он. — Аманда Косгроув лопает пончик с лягушатиной!

Аманда на него даже не взглянула.

Она взяла еще один пончик, подошла к Меган О'Доннел и протянула угощение, молча глядя ей в лицо.

Я поставила блюдо на землю, чтобы объяснить Аманде, что Меган яблок вообще не ест, но Меган почему-то взяла пончик и надкусила.

Жевала она без всякого удовольствия, но Аманду это не разжалобило.

Она подняла блюдо и стала обходить всех по очереди, молча держа его перед собой.

Каждый, к кому она подходила, брал пончик.

А когда уже человек шесть или семь жевали пончики, улыбаясь и жмурясь от удовольствия, остальные, не дожидаясь приглашения, столпились вокруг блюда и мигом все расхватали.

— Не ешьте их! — вопил Дэррин Пек. — У вас бородавки на языке вскочат от лягушатины!

Откликнулась на это одна Аманда.

— Тебе видней, Дэррин, — громко сказала она, и тут уж все, даже его дружки, захохотали.

Прозвенел звонок.

Аманда протянула мне пустое блюдо.

— Спасибо, — сказала я и раздумала становиться монахиней.

Мы пошли в класс и больше не разговаривали, но в конце второго урока, когда мисс Даннинг спросила, кто пойдет устанавливать шатер, я увидела, что Аманда вызвалась помогать, и тоже подняла руку.

Внутри полотняного тента, пока мы возились с толстыми веревками, Аманда повернулась ко мне.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала она. — Прости, что я за тебя все решила с этим дурацким шефством. Как будто ты непременно должна согласиться. Я больше никогда так не буду.

Ее лицо, со всех сторон окруженное кудряшками, было таким серьезным, что я поняла: она не притворяется.

Ответить я не могла, потому что обеими руками натягивала веревку, но я ей улыбнулась.

А она — мне.

Но даже в эту минуту какая-то крошечная часть меня сомневалась, что Аманда сумеет сдержать обещание.

Я пыталась прихлопнуть противную мыслишку, но она все жужжала в голове.

Что не помешало мне принять приглашение Аманды выпить с ней после уроков молочный коктейль.

Пока что мы сидим в классе и мисс Даннинг очень интересно рассказывает про первооткрывателей.

Они бороздили еще не открытые океаны, исследовали новые континенты, но у них у всех была одна серьезная проблема.

Они не могли полностью доверять своим навигационным приборам.

Как же я их понимаю!

У Карлы Тэмуорт есть песня про столяра, который может смастерить отличный комод, с дверцами бесшумными, с ящичками хитроумными, а чего он не может, так это принять трудное решение.

Этого парня я тоже понимаю, потому что мне самой нужно принять решение.

Еще потрудней, чем у него.

Нет, ему, бедняге, тоже нелегко. Говорить или не говорить своей девушке, что это он, выезжая со двора на грузовике, нечаянно задавил ее карликового пуделя? Но он в конце концов находит выход.

Он мастерит для пуделя роскошный гробик с выдвижными ящичками для поводка и ошейника. И оставляет его на видном месте.

Вот бы и мне найти выход.

И пусть бы у меня все сложилось так же удачно, как у того парня. Ведь он, оказывается, не собачку переехал, а пушистый коврик для ванной, который слетел с бельевой веревки.

К сожалению, в жизни все куда сложнее.

Вот решили, скажем, два человека выпить вместе после школы по молочному коктейлю. Казалось бы, чего проще?

Ан нет!

По дороге из школы Аманда все больше помалкивала, и когда мы купили себе коктейли, я, чтобы просто поддержать разговор, спросила, давно ли у ее родителей этот магазин мужской одежды.

Мы сидели на краешке тротуара, потягивали свое питье, и Аманда ответила, что давно, уже семнадцать лет, а шесть лет назад ее папа стал президентом Ассоциации прогрессивных предпринимателей.

И вдруг она заплакала.

Ужас какой-то!

У нее был такой несчастный вид, и большущие слезы плюхались прямо в шоколадный коктейль.

Я спросила, что случилось, но она не заметила вопроса, и тогда я просто обняла ее за плечи.

Она глубоко вздохнула, вытерла глаза рукавом и сказала, что все в порядке.

Я хотела было возразить, но тут на нас упала тень. Тучка, подумала я и посмотрела вверх. Но это оказался Дэррин Пек.

Его губошлепистый рот злорадно ухмылялся, по бокам топталась свита: два приятеля.

А в руке он держал обрывок газеты.

С фотографией.

С той самой, где мы с Амандой вместе приходим к финишу.

— Что, Косгроув, обидно? — протянул он с притворным сочувствием. — Я бы тоже ревел, если б меня чуть не обошла какая-то ненормальная.

Тут я сама себя здорово удивила.

Не вскочила с места и даже не швырнула ему в рожу стаканчик с коктейлем.

Старею, наверное.

Вместо этого я достала из сумки блокнот и написала: «Уж тебя-то, придурок, она всегда обгонит». Я вырвала листок и, пока он читал, приписала на следующем: «И я тоже».

— Да неужели? — прищурился Дэррин и бросил листки на тротуар.

Я кивнула.

Аманда прочла обе записки, и в глазах у нее мелькнула тревога.

— О'кей, — сказал Дэррин, — докажите, что вы такие крутые. Пробегите со мной наперегонки до памятника воинам и обратно. Если проиграете, мы с ребятами вымоем Косгроув ее кудряшки молочным коктейлем.

Аманда еще больше встревожилась.

Я встала.

Папа говорит, что я болтушка, — и, похоже, он прав.

«По всем правилам! — написала я в блокноте. — На стадионе. 100 метров. Ты и я».

Дэррин прочел записку.

— Идет, — сказал он.

Тогда я еще приписала:

«Проигравший съест лягушку».

Эту записку Дэррин прочел два раза.

— Идет, — повторил он и побил собственный рекорд по ехидным ухмылкам.

Один из его дружков, прочитавший через плечо мои записки, дернул его за рукав.

— Дэррин, там этот тент поставили, как раз на беговой дорожке.

— Хорошо, — сказал Дэррин, глядя прямо на меня, — тогда в понедельник, на большой перемене, когда уберут шатер. — Он скомкал листок и кинул его в меня. — Утром можешь не завтракать, наешься на переменке. — И он вразвалочку зашагал прочь со своей гогочущей свитой.

Аманда расправила и прочла две последние записки — и посмотрела на меня как на чокнутую. И правильно.

Но она ничего не успела мне сказать, потому что сзади кто-то рявкнул:

— Аманда! Встань сейчас же!

Это мистер Косгроув собственной персоной вышел из своего магазина.

Аманда вскочила, но глаз на отца не подняла: она сразу как-то съежилась и уставилась в землю.

И впрямь, зрелище было не из приятных: багровая от ярости физиономия мистера Косгроува совершенно не гармонировала с его серо-зеленым клетчатым пиджаком.

— Ты же юная леди, — прорычал он, — а расселась в придорожной канаве, как пьянчуга!

Аманда стояла перед ним, опустив голову.

Но тут мистер Косгроув заметил меня.

О чудо! Из разгневанного папаши он вмиг превратился в улыбающегося президента самых прогрессивных в мире… как их там.

— Кого я вижу! — воскликнул он.

Я слабенько улыбнулась и помахала рукой.

— Спасибо, что согласилась уделить нам время сегодня вечером.

О чем это он? Я посмотрела на Аманду, но она усердно изучала тротуар.

— Ведь правда, было бы странно, — продолжал он, — если бы дочь президента ассоциации на собрании, посвященном шефской работе, не смогла представить собственную подшефную.

Я уставилась на него. Потом полезла за блокнотом. Но тут Аманда заговорила.

— Папа, — сказала она тоненьким голосом, — ты все неправильно понял. Ро вовсе не моя подшефная.

Мистер Косгроув посмотрел на нее в упор.

— Три дня назад, — пробасил он, — ты утверждала, что это именно она! Кто же твой подшефный?

— Никто, — прошептала Аманда, не поднимая глаз.

Мистер Косгроув сверлил ее глазами, пока цвет его лица не стал отлично гармонировать с начищенными темно-вишневыми ботинками.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал, — процедил он наконец. — Ступай в дом!

Аманда повернулась и побрела за отцом. На меня она так и не взглянула.

Я же смотрела ей вслед, понимая, что придется выбирать.

Бросить подругу в беде?

Или позволить превратить себя в общественную нагрузку?

Бедное убогое дитя.

Тяжелый случай.

Сочувственные улыбки.

Жалостливый шепот за спиной.

И так — всю жизнь.

Я пока ничего не решила. Обещала себе, что приму решение по дороге домой, но вот уже и дом виден, а я все еще думаю.

Столяру из песни было куда легче.

Я бы на его месте так не мучилась.

Даже если бы переехала пуделя.

Вот вам мой совет: нужно принять трудное решение — обсудите его сначала с фермером-садоводом.

Садоводы умеют смотреть в корень, не отвлекаясь на всякую ерунду. Потому, наверное, что имеют дело с природой и еще с министерством сельского хозяйства.

— Это проще простого, Тонто, — заявил папа, когда я ему все рассказала. — Если ты туда пойдешь, ей будет хорошо, а тебе плохо. Не пойдешь — ей будет плохо, а тебе хорошо. Ты для меня важнее, так что я считаю, лучше тебе не ходить.

Я подумала про Аманду, как она там сидит дома со своим сердитым папашей.

Я представила, как просияет ее лицо, когда она откроет дверь и увидит меня.

Потом я вспомнила свой первый день в новой школе и подумала, что люди с таким характером, как у меня, просто не могут быть ничьими подшефными. Потому что, если мы раскиснем от всеобщей жалости, мы вообще черт знает что можем запихнуть кому-нибудь в рот.

Например, размокшее мыло.

Или грязные носки.

Или ящерицу плащеносную.

— Ты прав, пап, — сказала я.

Он кивнул и полез в холодильник за газировкой.

— Но, знаешь… я все-таки пойду.

Папа усмехнулся:

— Молодец, Тонто! Я так и думал.

Я же говорю, садоводы — люди простые. Что на уме, то и на языке.

— Никогда еще не был на вечеринке в честь общественной работы, — добавил папа. — Обожди, я мигом, только чистую рубашку надену.

В животе у меня заныло.

Хотелось бы надеяться, что садоводы умеют держать слово. Особенно насчет своего поведения на людях.

Когда Аманда открыла дверь и увидела меня, она остолбенела.

— Не подвезете на собрание? — спросила я. — А то папа уже уехал.

Ну да, знаю, получилось немножко театрально. Может, это у нас семейное.

Аманда просияла.

Мистер Косгроув тоже. Ну, что-то вроде.

Он почти перестал хмуриться и, когда мы подъезжали к зданию клуба, даже улыбнулся мне и сказал, что не надо нервничать, потому что все там будут ко мне добры.

Все и впрямь были страшно добры.

Аманда водила меня по залу и знакомила с людьми.

— Это Ровена Бэтс, — говорила она. — У нее проблемы с речью, но она успешно с ними справляется.

И все сочувственно кивали.

Где-то на пятом знакомстве я засунула в нос коротенькую сосиску, какие подают к коктейлям. Теперь было не так похоже, что я успешно справляюсь со своими проблемами, но они все равно кивали.

Когда Аманда заметила сосиску, она ее выдернула и испуганно оглянулась на отца. Но он ничего не видел, так что она успокоилась.

— Ро, — хихикнула она, — перестань!

— Только если ты перестанешь, — ответила я.

Аманда призадумалась. Но она ведь чуткая и понятливая, да и вообще хороший человек, так что довольно быстро сообразила, что я имею в виду.

Представляя меня еще каким-то людям, она просто сказала: «Познакомьтесь, это Ро», — а я поздоровалась жестами, предоставив им самим догадываться: то ли у меня проблемы с речью, то ли я работаю в аэропорту на взлетном поле, а там все так разговаривают.

Мы болтались по залу уже минут десять, когда я наконец-то вспомнила о папе. Огляделась по сторонам: вроде бы все спокойно, никто не скандалит. Папа стоял у стола с закусками, занимая разговором какую-то пожилую даму. Судя по движениям папиных рук и по выражению лица дамы, речь шла о том, как гусеницы плодожорки оставляют в яблоках свои какашки. Но, может, ей просто резала глаз папина ярко-оранжевая рубаха.

Аманда сжала мне руку и показала на сцену.

У микрофона стоял мистер Косгроув.

— Леди и джентльмены, — начал он, — добро пожаловать на первое собрание Ассоциации прогрессивных предпринимателей, посвященное молодежному движению «Добровольцы на службе общества»!

Мне стало смешно, потому что сейчас он не басил и не рявкал, а как-то поскрипывал и подвизгивал от волнения.

— У него проблемы с речью, но он с ними успешно справляется, — сказала я Аманде, но она даже не улыбнулась.

Не все знаки разобрала, наверное.

Тут я прислушалась повнимательнее и тоже перестала улыбаться.

— Теперь, — продолжал мистер Косгроув, — я попрошу наших юных помощников по очереди вывести на сцену своих подшефных и немного рассказать нам о каждом из них, чтобы мы все могли объединить усилия и сделать жизнь этих людей более интересной и полноценной. А начнем мы с мисс Аманды Косгроув!

Я посмотрела на Аманду с ужасом.

А она на меня — виновато. Потом взяла за руку и повела на сцену.

Все зааплодировали, а один человек одобрительно свистнул. Вот такой он у меня раскованный.

Целое море лиц уставилось на меня из зала.

Почти все смотрели сочувственно.

Кроме папы, который так и сиял от гордости.

И кроме других подшефных: однорукого дяденьки, паренька в инвалидном кресле, горбатой старушки и девчонки с металлическими каркасами на ногах. Эти со страхом ждали своей очереди.

И вдруг случилась странная вещь.

Когда мистер Косгроув отдал Аманде микрофон и спустился в зал, весь мой ужас куда-то испарился.

Ком в животе растаял, и, бороздя взглядом это море сочувствия, я вдруг поняла, что надо делать.

И я должна была это сделать, пусть даже Аманда потом отказалась бы со мной разговаривать.

Аманда откашлялась и жалобным голосом заговорила в микрофон:

— Леди и джентльмены, это Ро, сейчас я вам о ней расскажу…

Я похлопала ее по плечу. Она замолчала и уставилась на меня.

— Я сама расскажу, — сказала я руками.

Мне пришлось повторить это дважды. Наконец до нее дошло.

— Э-э… Ро хочет сама рассказать вам о себе, — пискнула она в микрофон. Вид у нее был испуганный.

Я заговорила, медленно выводя руками крупные, четкие знаки.

— Мы не подшефные, — сказала я. — Мы просто люди.

Я посмотрела на Аманду. Так и есть, она все поняла.

Она стояла рядом, судорожно сжимая микрофон.

Сердце у меня стучало как бешеное. Если она настоящий друг — значит, скажет, твердила я себе.

— Ро говорит, — начала Аманда, и голос у нее окреп, — что она… что они — не подшефные, а просто люди.

В зале воцарилась полная тишина.

— Я такая же, как вы, — сказала я. — Обычный человек со своими трудностями.

— Ро такая же, как мы, — перевела Аманда, — обычный человек со своими… канавами?

Она посмотрела на меня озадаченно.

— Трудностями, — подсказала я.

— Трудностями, — повторила она.

— У меня трудности с голосом и речью, — продолжала я, — а кому-то из вас, может быть, трудно зарабатывать на жизнь, или печь бисквитный торт, или делать по-большому.

Аманда все повторила слово в слово, даже «по-большому».

В зале по-прежнему было тихо.

— Вы можете мне сочувствовать, если хотите. А я, если захочу, могу сочувствовать вам. Мне вот, например, очень жалко тех из вас, у кого нет настоящего друга.

И я посмотрела на Аманду.

А она, пока переводила, смотрела на меня, и глаза у нее сияли.

Мы, кажется, целую вечность так простояли на сцене, молча улыбаясь друг другу.

А потом все захлопали!

Ну, почти все.

Не хлопали только двое.

Этим двоим было не до аплодисментов. Они катались по полу, под ногами у поспешно расступавшейся публики, лягаясь, пыхтя и размахивая кулаками. То коричневый костюм окажется сверху, то оранжевая атласная рубаха…

Папа и мистер Косгроув.

Я спрыгнула со сцены и стала проталкиваться сквозь толпу.

Там, за спинами, под выкрики и визг, несколько мужчин пытались растащить дерущихся.

Когда я добралась до папы, он уже сидел на краешке стола, среди кое-как сдвинутых закусок. Он тяжело дышал, по лицу бежала алая струйка.

В первый миг я и сама задохнулась от ужаса, но, увидев, что в волосах у него запуталась мелко нашинкованная капуста, а за ухом застрял листок салата, поняла, что это всего лишь свекольный сок.

Он поднял на меня глаза и выплюнул кусочек кочерыжки. Я, по крайней мере, надеялась, что это не зуб.

— Этот тип не просто тупой ублюдок, он еще и хам, — заявил папа, злобно косясь на мистера Косгроува.

Тот стоял, прислонившись к противоположной стене, а вокруг суетились работники клуба, счищая с его лица и одежды пюре из авокадо.

Аманда и миссис Косгроув тоже были там.

Мы с Амандой переглянулись. Она развела руками и закатила глаза: «Эти предки!»

Я кивнула.

— Он сказал, что ты неполноценная, — пояснил папа. — А я ему говорю, фигня это, неполноценный — это когда человек чего-то не может, а ты разве не умеешь говорить? Да ты самая болтливая девчонка во всей Австралии!

— Спасибо, пап, — вздохнула я.

— А он тогда и говорит: она у вас, мол, избалованная. Ну я ему и показал… почем фунт авокадо.

Какая-то часть меня готова была расцеловать его за это. Другая часть изнывала от желания вывалить злополучное авокадо ему на голову.

Впрочем, у него и так уже вся рубашка была в нежно-зеленом пюре.

Не забыть бы сказать папе, что цвет авокадо ему к лицу. Оранжевый все-таки ярковат.

Я стянула с ноги носок, обмакнула его в чашу с фруктовым пуншем и стала оттирать свеклу с папиного лица.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Жить буду, — проворчал он, — хотя ощущение такое, будто меня пырнули в живот.

Я кинулась его осматривать. Ножевых ранений не было.

— Это от пряжки, — пожаловался папа. — Но кожу она, кажется, не пропорола.

Пряжка на нем была та самая: скелет на мотоцикле.

— Пойду приведу себя в порядок, — сказал папа. Он посмотрел на свои ноги и печально покачал головой. — Эту капусту из сапог нипочем не вытряхнешь!

И он захлюпал к мужскому туалету.

Я отжала носок — и обнаружила, что на меня смотрят сотни глаз.

Раз уж ты оказалась в центре внимания, сказала я себе, попробуй все уладить.

Я взяла миску с авокадо и корзиночку с чипсами (чтоб зачерпывать ими пюре) и пошла по кругу, предлагая угощение всем желающим.

Желающих не нашлось.

И я довольно скоро поняла, почему.

На поверхности пюре четко отпечаталась физиономия мистера Косгроува.

Зрелище не из приятных.

Но подняв глаза от миски, я увидела кое-что похуже: багровое от ярости лицо настоящего мистера Косгроува, который шел прямо ко мне.

Миссис Косгроув и Аманда пытались удержать его, но он пер на меня, как танк.

Он придвинулся почти вплотную, я разглядела даже красные прожилки на белках его глаз и остатки капусты в ушах.

— Я не желаю, чтобы ваша семейка впредь докучала мне и моим родным, — процедил он сквозь зубы. — Тебя это тоже касается: держись подальше от моей дочери.

Он повернулся и, сграбастав Аманду за плечо, потащил ее к выходу.

Аманда оглянулась и бросила на меня страдальческий взгляд.

Знаете, как тошно делается внутри, когда происходит что-то страшное, а ты не можешь помешать?

Так было, когда умирала Эрин.

И точно так же было сегодня вечером, когда я стояла и смотрела, как уволакивают Аманду.

И тут я решила, что на этот раз все будет по-другому. Потому что я могу помешать.

Ну хотя бы попробовать.

Я забежала вперед и преградила Амандиному отцу дорогу к выходу.

— Это несправедливо, — сказала я.

Он остановился и попытался испепелить меня взглядом.

— Это несправедливо, — повторила я.

И сообразила, что он меня не понимает.

Я лихорадочно огляделась в поисках ручки. Когда нужно, они все куда-то проваливаются!

Я уж было приготовилась писать на полу авокадовым соусом, как вдруг Аманда заговорила.

— Это несправедливо, — сказала она.

Мистер Косгроув перевел свой испепеляющий взор с меня на нее.

— Если вы и мой папа не можете быть друзьями, — продолжала я, — это не значит, что мы с Амандой не можем дружить.

Аманда внимательно следила за моими руками.

— Если вы с мистером Бэтсом не можете быть друзьями, — повторила она, — это не значит, что я и Ро не можем дружить.

Мистер Косгроув открыл было рот, чтобы рявкнуть на Аманду, но тут вмешался мистер Рикардс из магазина «Все для дома».

— Знаешь, Дуг, а ведь она права. Это вроде как Израиль с Палестиной — и Америка с Россией.

Мистер Косгроув навел на него свой испепеляющий взгляд.

Остальные вопросительно поглядели друг на друга.

Даже мы с Амандой и миссис Косгроув не очень-то поняли, что он имел в виду.

— Ну, это как Стив с Робом и Гейл с Терри, — пояснил мистер Рикардс, — в сериале «Соседи».

Народ закивал.

Теперь всем все было ясно.

Только мистер Косгроув, похоже, был не согласен. Он еще раз пальнул огнем в Рикардса, а потом в меня.

— Держись от нее подальше! — повторил он и вышел, хлопнув дверью.

— Мам, ну это же несправедливо! — Аманда чуть не плакала.

— Не огорчайся, моя радость, через пару дней он остынет, — утешила ее миссис Косгроув и повернулась ко мне: — Знаешь, деточка, я тебя ни в чем не виню. Но с папашей твоим надо что-то делать! — И, обняв за плечи Аманду, она тоже направилась к дверям. — Какой кошмар, — вздыхала она на ходу. — Бедный ребенок! Сразу два несчастья, и не скажешь, которое хуже…

Мы с Амандой грустно помахали друг другу.

Ну что ж, подумала я, зато мы с ней завтра в школе увидимся. Если, конечно, мистер Косгроув не перевезет всю семью в Дарвин. Или в Норвегию. Хотя вряд ли: не зря же он столько лет вкладывал средства в этот свой магазин!

А тут и папа вышел из туалета, держа в руке сапоги.

— Пошли домой, Тонто, — сказал он, — надо их как следует вымыть из шланга.

Пока мы шли к выходу, я заметила, как все смотрели на папу.

Как будто они согласны с миссис Косгроув.

Как будто он — мое несчастье.

Мне было за него так обидно!

В грузовике мы не разговаривали, потому что было темно.

Дома папа приготовил чай, но мне ничего не хотелось, и я сразу пошла спать.

Папа только что заходил пожелать мне спокойной ночи.

Вид у него был подавленный.

Я еще раз поблагодарила его — ведь он за меня вступился — и обещала подарить ему на Рождество новые сапоги.

Но он ничуть не повеселел.

Да и как тут повеселеешь? Как тут будешь дружить и нормально общаться с соседями, если ты для них не человек, а чье-то несчастье?

В одном Амандина мама права.

Надо что-то делать.

Не только ради меня, но и ради него.

Я проснулась очень рано. Хотела было повернуться на другой бок и еще поспать, но вспомнила, что собиралась хорошенько подумать.

И я стала думать.

Как объяснить папе, что он сам — свой худший враг? Хуже, чем все долгоносики, плесень и сорняки, вместе взятые?

Я могла бы, конечно, подойти к нему и сказать: «Папа, ты отравляешь жизнь и себе, и мне, прошу тебя, не выпендривайся, будь потише!»

Но родители не слушают своих детей.

Или не слышат.

Нет, они стараются. Кивают тебе, поддакивают: «Да что ты говоришь? Вот здорово!» — а сами, по глазам же видно, думают: «А зубы она почистила?» или «Не оставил ли я случайно в тракторе включенные электробигуди?»

Интересно, есть ли на свете такой человек, которого бы мой папа действительно услышал?

Тогда-то я и придумала написать папе письмо.

От Карлы Тэмуорт.

Она подходит по всем статьям.

Папа знает наизусть все ее песни.

Он вечно пишет ей письма и делает вид, что не расстраивается, когда она не отвечает.

Да он будет просто в экстазе, если от нее наконец придет ответ!

Он вставит ее письмо в рамочку.

Он будет его перечитывать по сто раз на дню.

Я схватила блокнот и ручку и принялась за дело.

Не хочется самой себя хвалить, но, по-моему, получилось здорово.

Теперь письмо нужно перепечатать, а то папа узнает мой почерк.

У Аманды есть машинка.

И сегодня суббота, так что ее отец с утра в магазине.

А когда мы его напечатаем, я срисую подпись Карлы Тэмуорт с конверта от пластинки. А потом пошлю письмо папе и сама достану его из ящика, чтобы успеть размазать штемпель.

Я никогда еще ничего не подделывала.

Какое странное чувство.

Но если это ради важной цели, то ничего, ведь правда?

Надеюсь, что так.

А судьба меня не накажет?

Уф! На минуту мне почудилось, что судьба уже тут как тут.

Я спустилась в кухню, спрятав письмо под футболкой и собираясь предупредить папу, что сбегаю ненадолго к Аманде. Но папы там не было.

Тут с веранды донесся его голос.

И еще чей-то.

Мисс Даннинг!

Я заметалась и в панике запихнула письмо в буфет, в самый дальний угол, где стояли какие-то бутылки.

На спрятанные под футболками вещи у мисс Даннинг глаз наметанный, почище рентгена. В четверг она разглядела под майкой у Дэррина Пека табличку с номером, отвинченную от директорской машины. И это с другого конца класса!

Потом я запаниковала уже по другому поводу. Я вдруг поняла, зачем она сюда явилась.

Слух о вчерашней драке дошел до школы, и вот мистер Фаулер прислал ее к нам домой, чтобы сообщить, что комитет учителей и родителей, нарезая мясо для завтрашних шашлыков, всесторонне обсудил создавшуюся ситуацию и решил меня на всякий случай исключить.

Меня затошнило.

Перед глазами замелькали страшные картины: меня переводят в интернат, это далеко отсюда, по ночам я вылезаю в окно, чтобы тайком повидаться с Амандой, ловлю на шоссе попутную машину, хлещет дождь, меня сбивает грузовик…

На веранде громко засмеялась мисс Даннинг.

Я уже хотела выскочить к ней и сказать, что это не смешно!

И вдруг подумала: раз она там хихикает, может, ничего и не случилось?

Я вышла на веранду.

— Привет, Ро, — обрадовалась мне мисс Даннинг.

И я успокоилась.

— Доброе утро, Тонто, — сказал папа. — Я вот тут пригласил мисс Даннинг поглядеть на сад. Она собирается задать вам внеклассную работу по плодовым деревьям.

Мне было приятно, что папа не забыл о хороших манерах и при гостье заговорил со мной вслух.

— Твой папа предложил выступить у нас в классе и рассказать, как выращивают яблоки.

Тут я снова напряглась.

Папа в классе?

В голове у меня опять закрутились ужастики: громкое пение… мистер Фаулер… срочная эвакуация всей школы…

Но я взяла себя в руки.

Папа и мисс Даннинг уже отправились на экскурсию по саду. Я побежала за ними, чтобы объяснить, что папино выступление перед классом — на редкость неудачная идея.

И услышала их разговор. Папа рассказывал мисс Даннинг про вчерашнюю драку.

Ничуть не смущаясь.

Во всех подробностях.

Я не поверила собственным ушам.

Может, у него сотрясение? Контузия капустным салатом?

А мисс Даннинг смеялась.

Она прямо-таки хохотала!

Должно быть, меловая пыль разрушительно действует на мозг.

Я схватила папу за плечо, собираясь его хорошенько встряхнуть. Но он повернулся и так на меня посмотрел и с досадой, и с мольбой, — а мисс Даннинг как раз ему рассказывала, как она месяц назад порвала со своим бойфрендом и при этом залепила ему в физиономию абрикосовым тортом… В общем, до меня наконец дошло.

Какая же я все-таки дура!

Папа пригласил ее в сад ни с какой не с познавательной целью.

Он позвал ее туда с романтическими намерениями.

И судя по тому, как она хохочет, ей эта мысль не так уж и противна.

Я изобразила на лице смущенную улыбку и пошла обратно в дом.

Пошла? Нет, полетела на крыльях!

Уж теперь-то все пойдет как надо.

Сначала — головокружительный роман. Мисс Даннинг будет поражена в самое сердце папиной добротой (он, например, никогда не распыляет химикаты, если ветер дует в сторону дома престарелых), а он не устоит перед ее сильным характером и бесподобным почерком.

Потом — сказочная свадьба. Лучше всего во время сбора яблок, тогда кто-нибудь из наемных рабочих сможет быть папиным шафером.

А дальше — счастливая семейная жизнь с мисс Даннинг. Может, она потом позволит мне называть ее мамой. А главное, уж она-то проследит, чтобы папа не выходил из берегов, не бросался на людей, особенно если это отцы моих подруг, и никогда не пел за пределами ванной комнаты.

Для женщины, которая может заставить Дэррина Пека выплюнуть жвачку в урну, держать в узде моего папу — это раз плюнуть!

Жизнь прекрасна и удивительна.

Только бы папа все не испортил.

Главное — продержаться первые две недели, это контрольный срок, ни одна из папиных подружек не вытерпела дольше.

Пока что он справляется неплохо, но нужно быть начеку.

Когда они вернулись в дом, мисс Даннинг все еще смеялась, а папа сказал:

— Мы с дочкой по субботам обычно ужинаем в «Медном седле». Не хотите ли к нам присоединиться?

Я с трудом удержала на лице невозмутимое выражение.

«Медное седло» самый дорогой ресторан в округе, мы с папой ни разу и близко к нему не подходили. Ну разве что проезжали мимо на своем грузовике, показывая языки богатеньким обжорам.

Мисс Даннинг сказала, что с удовольствием принимает приглашение, и мы договорились заехать за ней в семь тридцать.

До полвосьмого еще два часа, а я уже падаю от усталости.

Все это время мы с папой выбирали, что ему надеть.

Мне удалось отговорить его от рубашки с девушками-всадницами. Я уж подумала, не упросить ли его купить белую, из хлопка с полиэстром, но потом вспомнила, что за ней пришлось бы идти в магазин мистера Косгроува.

Мы сошлись на бледно-зеленой.

Цвета разрезанного авокадо.

Еще я весь день ненавязчиво так напоминала папе, что сегодня надо вести себя образцово.

— Мисс Даннинг, — сообщила я ему только что, — не любит, когда много болтают. Она это говорит на каждом уроке.

Папа усмехнулся:

— Учителя — они только в школе строгие.

Он взъерошил мне волосы.

— Я тебя понимаю, Тонто. Ужин с учительницей, и все такое. Как-то неловко, а? Но не волнуйся, Клэр — нормальный человек, и ты с ней отлично поладишь.

Я-то да. Только я не за себя волнуюсь.

* * *

Все начиналось просто замечательно.

Когда мы заехали за мисс Даннинг, она похвалила мое платье и папину пряжку с дельфином — и видно было, что от души.

Когда мы приехали в ресторан и нас усадили за столик, папа не завел с официантом разговор о рубашках, хотя у того на рубашке спереди были пришиты лиловые оборки, а у папы есть теория, что оборки лучше топорщатся, если их стирать в зубной пасте.

Потом нам подали меню, и хотя они были здоровенные, как откидные борта у грузовика, папа воздержался от дурацких шуточек типа «не забрать ли их домой на запчасти» — в общем, ничего такого не сказал, чего можно было опасаться.

Когда мы делали заказ, он даже назвал бифштекс бифштексом, а не как обычно — куском дохлой коровы.

И я начала успокаиваться.

Правда, когда я посмотрела под стол, на свои коленки, они были ярко-красные, так что я, наверное, все-таки нервничала.

Мисс Даннинг спросила папу, придет ли он на школьную ярмарку, и он сказал, что ждет не дождется завтрашнего дня.

Потом он спросил ее, что там будет, и она ему все подробно расписала: и шашлыки куриные, и лотерею, и аукцион, и авиашоу, то есть брата Дэррина Пека, который обещал пролететь над школой на своем «кукурузнике» и написать на небе какой-нибудь лозунг, и бег в мешках, и распродажу домашних джемов, и настоящую старинную машину для чесания шерсти, которую собирался продемонстрировать племянник мистера Фаулера.

Я помирала от скуки, но все равно радовалась, потому что видела, как им интересно друг с другом.

Потом принесли еду.

Порции были просто огромные.

У них там вообще все какое-то великанское, даже перечница — с бейсбольную биту.

Мы начали есть.

Мисс Даннинг расспрашивала меня о старой школе, и я отвечала, только про Эрин ничего не сказала: боялась, что глаза покраснеют и она подумает, что у нас вся семья эмоционально неустойчивая. И не выйдет за нас замуж.

Папа и тут был на высоте. Он повторял вслух все мои ответы и тоже ни словом не обмолвился об Эрин, хотя всегда уверяет, что я должна говорить только правду. А от вранья, мол, у меня на ногтях появятся белые пятнышки.

Ну почему бы ему хоть до конца вечера не побыть таким милым, заботливым, нормальным?!

Катастрофа разразилась, когда мисс Даннинг заявила, что не может больше съесть ни кусочка.

У нее на тарелке остывали еще добрых две трети жаркого из барашка.

Папа с грустью посмотрел на эту кучу еды, которую придется выкинуть, и тут я поняла, что дело плохо.

Сначала я думала, он потребует, чтобы остатки упаковали в специальную коробку «для собачки». В ресторанах попроще так, может, и делают, но уж наверняка не в «Медном седле».

Но нет! Он придумал кое-что похуже.

Он стал уверять мисс Даннинг, что читал в одном журнале, будто если ты сыт по горло, то нужно постоять на голове, и тогда у тебя в желудке все как-то утрясется, и можешь есть дальше.

И он это сделал.

Встал на голову.

Официант, выходивший в тот момент из кухни, чуть не уронил жареную утку.

Все люди за другими столиками дружно уставились на папу.

Мне захотелось залезть под стол.

Я была уверена, что уж сейчас-то мисс Даннинг ему покажет. Если бы Дэррин Пек на уроке встал на голову, она бы в тот же миг устроила ему колоссальную головомойку!

Но никакой головомойки, даже самой слабенькой, мисс Даннинг папе не устроила.

Она просто смотрела на него и смеялась, а потом сказала, что читала в другом журнале: если, мол, наевшись досыта, постоять на голове, то можно подавиться и умереть.

Папа тут же перевернулся, снова сел за стол, и они вдвоем еще посмеялись.

Невероятно.

Ну да, я знаю, в глубине души ей ужасно неловко и она больше никогда, ни за что никуда с папой не пойдет, но почему она ему ничего не скажет?

Вот что значит хорошее воспитание.

Вот так она, должно быть, занимается чтением с Меган О'Доннел и до сих пор ее не задушила.

Нет, это ужас какой-то.

Бедный папа сидит себе, такой беспечный, подливает ей вина, рассказывает, почему он бросил пить, — и даже не подозревает, что все уже рухнуло и он собственными руками только что загубил свое счастье.

Я же говорю, он сам — свой худший враг.

А он об этом и не догадывается.

И не догадается, пока ему кто-нибудь не скажет.

Мисс Даннинг не скажет. Значит, придется нам.

Мне — и брату Дэррина Пека.

* * *

Когда я рано утром на цыпочках выходила из дому, папа вдруг что-то крикнул, и я подумала, что он меня застукал.

— Дженни! — позвал он, и я застыла на месте.

Я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы сердце так не колотилось, и повторила про себя заготовленную на всякий случай историю про утреннюю пробежку для тренировки, ведь завтра я соревнуюсь с Дэррином Пеком.

Потом я посмотрела на свои ногти — нет ли белых пятнышек.

И вспомнила, что Дженни — это не мое имя.

Так звали маму.

Я прокралась вдоль веранды и заглянула в папино окно.

Он спал, запутавшись в простыне, пижамная сорочка с Элвисом Пресли задралась до подмышек. Папа вообще спит беспокойно, бывает, что и вскрикнет во сне. Обычно он зовет Дженни, то есть маму, хотя один раз закричал: «Шляпа в холодильнике!»

Я еще чуть-чуть постояла, глядя на спящего папу. Руки он прижал к груди, и вид у него от этого был такой одинокий, что я опять подумала: все-таки я поступаю правильно.

И побежала в город.

В придорожных кустах просыпались насекомые и приветствовали меня одобрительным жужжанием: видно, тоже считали, что я поступаю правильно.

«Действуй!» — подзуживал меня целый миллион голосов, и еще столько же подхватывало: «Он тебе потом спасибо скаж-жет!»

И лишь один какой-то зануда прострекотал: «Ты об этом пожалеешь!» — но я сделала вид, что не слышу.

Я дошла до банка, сунула карточку в банкомат и сняла со счета все свои сбережения.

Потом зашла в телефонную будку на другой стороне улицы и отыскала в адресной книге фамилию Пек. Она там встречалась дважды, но я решила, что «Пек. Удаление волос с лица и тела» мне не подойдет, и отправилась по второму адресу.

Это был большой деревянный дом, у ворот — покрытая ржавчиной статуя фламинго с приделанным к шее почтовым ящиком. Во дворе — два мотоцикла.

Мне пришлось нажать на звонок четыре раза, прежде чем дверь наконец приоткрылась и показался рыжебородый дяденька, до пояса замотанный в простыню.

— Это вы рисуете на небе? — написала я в блокноте.

Он уставился на мою записку, зевая и протирая глаза.

— Тебе нужен Энди, — сообразил он в конце концов. Потом повернулся и крикнул куда-то в глубь дома: — Эн-ди-и!

Когда он проорал это трижды, в дверях появился рыжеволосый парень в тренировочных штанах. Он тоже протирал глаза.

— Ей нужен Энди, — пояснил тот, что в простыне.

Тот, что в трениках, уставился на меня, потом повернулся и тоже гаркнул:

— Энди!!

Тут из дверей высунулась еще одна голова.

Только это был не Энди.

Это был тот, кого я меньше всего хотела видеть.

Дэррин Пек.

Глаза у него сперва округлились, потом сузились.

— Тебе чего тут надо?

— Исчезни, придурок, — бросил ему тот, что в простыне.

Приятно, что родные Дэррина знают, как с ним обращаться.

— Отвали, пиявка! — рыкнул тот, что в трениках.

Вообще-то могли бы и помягче.

У Дэррина был такой обиженный вид, что он напомнил мне папу на спортивном празднике, когда мистер Косгроув назвал его «скверно одетым, назойливым типом».

Он скорчил мне рожу и исчез.

Дверь открылась пошире, и вперед вышел худой паренек в майке и шортах. Я догадалась, что он-то и есть Энди, по надписи на майке: «Сельскохозяйственная авиация. Ваш урожай — у нас под крылом!»

— В чем дело? — спросил он, глядя на меня.

— Это, должно быть, та самая девчонка из Дэрринова класса, — вполголоса объяснил ему тот, что в трениках. — Ну, про которую он вечно заливает. Ей вроде как малайские пираты прострелили горло, и она с тех пор не разговаривает.

Теперь они глазели на меня втроем.

Вид у Энди был недоверчивый, а мне нужно было срочно завладеть его вниманием, пока не вернулся Дэррин с очередной историей о моих приключениях.

Поэтому начать я решила не с записки, в которой заранее изложила свою просьбу, а просто вытащила из кармана деньги и показала их Энди.

Он посмотрел на двести девяносто долларов у меня в руке и сказал:

— Давай-ка поподробнее.

* * *

Куда он подевался?

Обещал в четыре, а сейчас двадцать три минуты пятого.

Ну давай же, Энди, давай!

Может, он потерял шпаргалку, а слова забыл? Да нет, он ведь записал их ручкой прямо на запястье. После того, как отсмеялся и дал свое согласие.

Если он сейчас не появится, будет поздно.

Папа успеет переконфузить всех учителей и родителей на этой ярмарке, и для борьбы с ним создадут народное ополчение, и нам придется бежать из города.

Он уже смутил пожилую леди у стойки с джемами, спросив ее, нельзя ли ему перепробовать содержимое всех банок, чтоб выбрать самое вкусное варенье. Она сделала вид, что смеется, а сама разозлилась, уж я-то знаю.

Он сконфузил отца Меган О'Доннел, купив у него целых двадцать лотерейных билетов, потому что ему, видите ли, необходимо выиграть третий приз — компакт-диск с песнями Карлы Тэмуорт. Мистер О'Доннел тряс ему руку и хлопал по плечу, но я-то видела: он догадывается, что дома у нас даже нет проигрывателя для этих дисков, и считает папу идиотом.

И уже человек шесть сказали, что папина рубашка, похоже, сшита из той же ткани, что и желто-лиловое знамя Ассоциации учителей и родителей, развевающееся над большим шатром. Все они дружески улыбались — вот, мол, отличная шутка, — а на самом деле, спорить могу, их от этого тошнит.

Спасибо, хоть Косгроувы не пришли.

Жаль, конечно, что я не увижусь с Амандой, но пусть уж лучше так, зато папа и мистер Косгроув не проткнут друг друга шампурами.

Двадцать четыре минуты пятого.

Где ты, Энди?

Может, у него поломка. Нет, все ведь знают, что у этих ребят самолеты всегда великолепно отлажены. Ни один фермер их не наймет, если «кукурузники» начнут падать на амбары.

В животе у меня ком величиной с Антарктиду.

Спокойно, кишки, все будет в порядке!

Разговаривать в уме полезно для здоровья. Это отвлекает от тяжелых мыслей и защищает от язвы желудка. Вот если б я сейчас не болтала как заведенная, у меня бы давно уже наступил нервный срыв.

Ну вот, только этого не хватало!

Я просто ушам своим не верю.

Папа объявил, что выставляет на благотворительный аукцион… песню. В собственном исполнении.

Он всерьез думает, что люди заплатят деньги, чтобы его послушать.

Это невыносимо.

Я бы спряталась в большом шатре, если б не беспокоилась об Энди: вдруг у него отказали навигационные приборы, и мне придется разжечь для него сигнальный костер из куриных шашлыков.

Бедный папа, как ему будет обидно, если никто не назовет даже стартовую цену.

Представляю себе его лицо.

Ой, кто-то назвал!

Два доллара, это просто унизительно.

Ну что за люди! Кто больше?

Родители Дуга Уолша предлагают четыре.

Вы что, хотите, чтоб он совсем перестал себя уважать?

Папа ухмыляется, но я-то знаю, как ему плохо.

Ух ты, мисс Даннинг предлагает десять долларов!

Ну почему все смеются? Она ведь хотела его поддержать.

А-а, вот оно что.

Десять долларов — это за то, чтобы папа не пел.

Мистер Фаулер трижды ударяет молотком и объявляет ее победительницей.

Все смеются и хлопают, папа тоже, но я-то знаю: в глубине души он истекает кровью.

Двадцать семь минут пятого.

Энди, слышишь, дела у нас совсем плохи.

Может, для тебя небесное рисование просто хобби, но сейчас это вопрос жизни и смерти.

Мисс Даннинг подбивает папу на бег в мешках.

Потрясающая женщина.

Хотя папа напялил мешок вместо ног себе на голову и в душе она, должно быть, корчится от стыда, она все равно делает вид, будто ей весело. Только бы его не обидеть.

Определенно, она святая.

Двадцать восемь минут.

Где он?!

Если Энди Пек улетел с моими двумястами девяноста долларами в Западную Австралию, я его все равно разыщу, даже если придется потратить на это всю оставшуюся жизнь. Знаете, сколько бесконечных часов я батрачила в саду, чтоб заработать эти деньги?

О, вон Аманда.

Она, наверное, только что пришла.

Ну что ж, будет хоть кому пожаловаться на вероломное семейство Пек.

Постойте-ка! Если здесь Аманда, значит…

Мистер Косгроув.

Вон он идет.

Увидел папу.

Не надо, пап, не снимай с головы мешок!

Снял.

Увидел мистера Косгроува.

Они смотрят друг на друга.

Это конец.

Минуточку, что там за шум?

Неужели…

Так и есть.

Самолет!

* * *

Оказалось, Энди Пек и впрямь неплохо пишет на небе. Для любителя — просто здорово. Правда, раз я его наняла и заплатила за работу, теперь он, наверное, может считаться профессионалом.

В общем, заказ он выполнил на совесть, и я очень довольна.

Вполне довольна.

Так мне кажется.

Буквы у него получились большущие, ровные, четко выписанные белоснежным дымом на ярко-голубом фоне. Когда послышалось гудение самолета, мистер Фаулер прервал аукцион.

— Сделаем передышку, — объявил он, — и насладимся интересным зрелищем.

Почти все уже и так смотрели в небо.

— Что это он пишет? — спросила какая-то женщина поблизости от меня.

— Комитет попросил его написать школьный девиз, — ответил ей стоявший рядом мужчина.

— Вот не знала, что девиз нашей школы начинается с «не», — удивилась женщина.

— Я тоже не знал, — пробормотал мужчина, щурясь из-под руки на огромное НЕ, повисшее в безоблачном небе.

— Он ошибку сделал, — хихикнула мне прямо в ухо подбежавшая Аманда. — Школьный девиз — «Ни шагу назад!».

— Это не девиз, — объяснила я. — Это он мне помогает спасти папину репутацию.

Аманда уставилась на меня.

Я поискала глазами папу.

А он и не смотрел на небо. Он направлялся прямо к мистеру Косгроуву.

И тут я разозлилась.

«Слушай, ты, тупица, — хотелось мне заорать, — я с тобой разговариваю!»

Но как заорешь руками, да еще на таком расстоянии?

Я чуть не лопалась от ярости.

Ситуация была чрезвычайная.

И я засунула пальцы в рот и трижды свистнула. Изо всех сил.

Папа остановился, начал оглядываться и увидел меня.

Я посмотрела на него сердито и показала на небо.

Он поднял глаза.

Энди уже написал: «НЕ ВЫПЕН…»

Папа остолбенел.

Мистер Фаулер тоже.

И Аманда.

Все вокруг остолбенели.

И только когда Энди приписал «…ДРИВАЙ…», кругом загудели голоса.

Аманда схватила меня за руку.

— Ты?! — ахнула она.

Я все еще сердито смотрела на папу. А он озадаченно смотрел в небо.

Энди дописал «…СЯ,».

— Не выпендривайся, — прочел кто-то вслух. — Это что, школьный девиз?

— Ага, с сегодняшнего дня, — отозвался какой-то остряк. — Так что не выпендривайся!

Все засмеялись.

Мне хотелось закричать на них и затопать. Как они не понимают, что это серьезно?!

«…ПАПА!» — закончил Энди.

И стало тихо.

Папа стоял неподвижно и смотрел на небо.

Потом он повернулся и посмотрел на меня.

Я ответила ему спокойным взглядом, хотя сердце у меня тарахтело, как компрессор мощностью десять миллионов ватт.

Оно почти заглушало шум улетавшего самолета.

Потом все вокруг заговорили, а Аманда снова дернула меня за руку.

— Как ты это сделала?!

На нас начали оглядываться.

— Если б я своему вот так могла хоть что-нибудь втемяшить, — с завистью протянула Аманда. — Здорово ты придумала!

Я смотрела в ее округлившиеся глаза и изо всех сил надеялась, что она права.

Потому что папа исчез.

Нет, я знала, конечно, что так может случиться. Что ему захочется немного побыть одному и подумать. А потом мы поговорим серьезно.

Другие родители поглядывали на меня, перешептываясь и качая головами, но в глубине души они наверняка понимали, что я должна была это сделать.

Я подождала еще и пошла искать папу.

В шатре его не было.

В классах — не было, ни в одном.

В мужском туалете тоже.

Я вернулась на стадион. Может, он решил купить книжку «Как завоевывать друзей и влиять на людей», ее как раз должны были продавать с аукциона. Но оказалось, аукцион уже закончился и люди начали расходиться.

Ко мне подбежала запыхавшаяся Аманда.

— Он уехал! Я только что видела, как он выезжал с парковки.

Ну что ж, ничего страшного. Значит, ему нужно подольше побыть одному и подумать. А потом уж мы поговорим.

Вид у Аманды был обеспокоенный, но я ей объяснила, что ситуация под контролем.

Ко мне направилась было мисс Даннинг, но тут как раз Дэррин Пек, совершенно опьяневший от всеобщего внимания к его брату, поджег откидную дверцу шатра, так что ей пришлось отвлечься.

Подошли Амандины родители.

Мистер Косгроув сиял.

— Ну, юная леди, — заявил он, — для человека, лишенного дара речи, ты просто великолепно проучила своего горластого папашу.

Аманда стиснула мою руку, это помогло мне сдержаться.

Потом они подвезли меня до дома.

Правда, я попросила мистера Косгроува остановиться за углом: не уверена, что в такой момент папа захочет его видеть.

Я даже не очень-то уверена, что он захочет видеть меня.

* * *

Бесполезно было искать в саду, раз я уже побывала и в гараже, и в доме и не обнаружила ни папы, ни грузовика. Но я все-таки обшарила весь сад, потому что у меня еще оставалась крошечная надежда, что это он играет в нашу старую игру. Мы играли в нее, когда я была совсем маленькая: папа прятался в саду, а я его искала, и он смешно так тпрукал губами, чтоб я знала, куда идти, и потом, когда я его находила, разрешал мне дойти до дома в его сапогах, хоть они мне были выше колен и как-то раз я в один из них написала…

Но его там не было. Он уехал.

Если все время повторять это про себя, может, я в конце концов привыкну и смогу придумать, что делать дальше, а то у меня все как-то онемело.

Он уехал.

Он уехал.

Он уехал.

Онемелость не проходит. Я даже встать не могу.

Я сижу на кухне с той самой минуты, как вернулась из сада и увидела письма на столе.

Мое письмо к нему от Карлы Тэмуорт.

И его записку на обрывке пакета из-под рисовых хлопьев:

«Дорогая Ро, мне сейчас здорово не по себе. Думать обо всем этом пока не хочу, должен сменить обстановку. Поживи пока у Аманды.

Папа»

Он никогда не называет меня Ро.

Под запиской лежало восемьдесят долларов.

А потом я взглянула на буфет, куда впопыхах засунула письмо от Карлы Тэмуорт.

Дверца была распахнута, и рядом на полу валялась бутылка из-под рома, который папа не выкинул четыре года назад, а хранил на случай, если какой-нибудь гость попросит выпить.

Бутылка была пуста.

И до меня наконец дошло, что я его потеряла.

* * *

Аманда и ее родители сильно удивились, когда я подъехала к их дому на тракторе.

Вся семья высыпала на веранду и уставилась на меня.

Я объяснила, что произошло и зачем мне понадобился трактор: я ведь привезла с собой всю свою одежду, на себе я бы этот чемодан нипочем не дотащила.

Мистер и миссис Косгроув заставили меня еще раз объяснить все с начала.

Просто поразительно, что человек способен давать такие сложные и подробные разъяснения, когда в голове у него все онемело.

Аманда держалась молодцом.

Она ухватилась за чемодан, стащила его с трактора и заявила, что я, если хочу, могу остаться у них навсегда.

Ее родители тоже были ко мне добры.

Когда я припарковала трактор на подъездной аллее рядом с их машиной и смертельная бледность на их лицах сменилась обычным румянцем, они повели меня в дом, и налили стакан ананасного сока, и дали шоколадного печенья и горячий бутерброд с ветчиной и сыром.

Даже Амандин братишка Уэйн был ко мне по-своему добр.

Когда он уже всех поставил в известность, что не разрешает мне занимать его комнату и трогать его крикетную биту, сачок и видеоигры, он сбегал куда-то и принес зубную щетку, которой милостиво позволил мне пользоваться, потому что ему она нужна только раз в неделю — чистить игрушечную железную дорогу.

Я его поблагодарила и сказала, что привезла из дома свою.

Мы с Амандой поставили и застелили у нее в комнате раскладушку.

Потом мы на нее сели, и Аманда спросила, как я себя чувствую.

— У меня все онемело, — сказала я.

Еле выговорила, так у меня вдруг задрожали руки.

Аманда не поняла, но заволновалась.

— Как у зубного? — переспросила она.

Я хотела ей объяснить, только все онемение вдруг прошло, и меня жутко затошнило, и я бросилась в туалет.

Меня не вырвало, но от слабости пришлось прислониться к стенке. Я вся тряслась и обливалась холодным потом.

За дверью послышался встревоженный голос Аманды:

— Ты в порядке?

Пришлось открыть дверь и сказать ей, что все в порядке, я скоро приду.

Я не хотела, чтобы она ободрала себе костяшки пальцев, пытаясь открыть дверь ножом.

Когда дрожь немного унялась, я пошла обратно в комнату.

Но задержалась в коридоре, потому что услышала, как в гостиной Амандины родители говорят обо мне.

— Сержант Винелли сказал, что сегодня вряд ли что-нибудь удастся сделать, — пробасил мистер Косгроув, — а завтра они объявят его в розыск. Да, надо бы еще позвонить в Общество защиты детей.

— Я поговорю завтра в школе с мистером Фаулером, — пообещала миссис Косгроув, — он лучше всех знает, как за это взяться. Бедный ребенок! Надо организовать фонд помощи таким, как она.

— Надеюсь, они поймают этого негодяя и засадят его в тюрьму! — высказался мистер Косгроув.

Я чуть не вошла в гостиную и не спросила: а сам бы он как себя чувствовал, если б его унизили в присутствии половины города?

Но не вошла, потому что вдруг поняла: невозможно заставить человека измениться.

Мистер Косгроув, наверное, всегда будет ненавидеть папу, а папа всегда будет любить рубашки, от которых ослепнуть можно, и ни я, ни сам премьер-министр, никто на свете ничего с этим не поделает.

Да у меня уже и сил не было на очередную стычку с мистером Косгроувом: после папиной записки, после трясучки в туалете, после того, как меня только что опять превратили в общественную нагрузку, я совсем пала духом.

Я вернулась в Амандину комнату и легла в постель.

— Ро, — сказала Аманда, — мне очень жаль, что так получилось с твоим папой, но знаешь, я ужасно рада, что ты здесь.

— Спасибо, — сказала я.

Мистер и миссис Косгроув зашли пожелать нам спокойной ночи. Миссис Косгроув сжала мою руку и сказала, что все будет хорошо.

И они поцеловали Аманду — вот на чем я, видно, и сломалась.

Я вдруг так по всем соскучилась!

По маме.

По Эрин.

По папе.

Я еще продержалась, пока Амандины родители погасили свет и закрыли за собой дверь, а потом что-то вырвалось из самого нутра и слезы так и хлынули.

Я не хотела, не хотела плакать, тем более в чужом доме, но ничего не могла поделать.

Я уткнулась лицом в подушку и рыдала так, что казалось, никогда не смогу перестать.

Но тут кто-то залез ко мне под одеяло.

Аманда.

Она обняла меня и стала гладить по волосам, а я плакала и чувствовала себя никакой не подшефной, а просто подругой.

* * *

Удивительно, насколько лучше себя чувствуешь, когда выплачешься и выспишься.

Если бы люди почаще прибегали к этому простому средству, половине из них наверняка бы не понадобился аспирин, и лекарства от язвы желудка, и крепкие напитки.

Онемение мое прошло, тошнота тоже.

Мне просто грустно.

Но жизнь продолжается.

Так мне сказала одна учительница в старой школе, когда умерла Эрин. Человеческий организм, сказала она, способен переварить любое количество грусти, только нужно заниматься делом. Она, между прочим, училась в медицинском, так что ей виднее.

Вот я и занимаюсь делом.

Во-первых, разговариваю в уме.

Во-вторых, жарю яблочные пончики на завтрак для мистера и миссис Косгроув, Аманды и Уэйна.

В-третьих, стараюсь при этом производить как можно меньше шума, потому что сейчас только пять тридцать утра и я не хочу, чтобы все проснулись, пока завтрак не готов.

В-четвертых, я думаю.

Я думаю о том, что мне очень грустно, и еще почему-то чувствую странное облегчение.

Всю жизнь в глубине души я боялась, что папа меня бросит.

Теперь это случилось, и можно больше не бояться.

В общем-то, я его понимаю.

Надо же ему пожить и для себя.

Может, он даже встретит женщину, которая не будет его стыдиться и родит ему другого ребенка, и у него наконец-то появится нормальная говорящая дочь.

И лучше бы я об этом не думала, потому что я опять плачу.

* * *

Это утро превратилось бы в сплошной кошмар, если б не Аманда.

Она первая учуяла дым от пончиков, первая примчалась в кухню, где я сидела, уткнувшись лицом в уже промокшее посудное полотенце, и сорвала сковородку с плиты.

Когда же прибежал мистер Косгроув с огнетушителем, она ему спокойно объяснила, что, во-первых, я всегда жарю пончики, когда у меня плохое настроение, а во-вторых, я для него же старалась.

Он, конечно, разорался, но она храбро стояла на своем.

Молодчина, правда?

Потом, когда ее мама довезла нас до школьных ворот и пошла разговаривать с директором, Аманда взяла меня под руку и мы вместе вошли во двор.

До чего же быстро распространяются новости в маленьком городке!

Все ребята на игровой площадке вдруг застыли и уставились на нас.

— Что это с вами? — спросила их Аманда. — Брошенного ребенка никогда не видели?

Не очень-то удачная реплика, но сама я ничего лучше не придумала и была ей благодарна.

Все равно все на нас таращились.

Не таращился только Дэррин Пек.

Он подошел к нам вразвалочку и продемонстрировал стеклянную банку с лягушкой.

Лягушка была на редкость крупная.

И тут я вспомнила.

Стометровка на спор!

— Что-о, уже струсила? — ехидно протянул Дэррин.

Аманда шагнула к нему.

— Она не струсила, просто плохо себя чувствует. Я побегу за нее.

— Проигравший съест вот это. — Дэррин поднял банку повыше.

— Знаю, — храбро сказала Аманда.

Мне хотелось ее обнять, но я не стала, потому что детям вроде Дэррина, растущим без любви и ласки, нормальные проявления человеческих чувств кажутся дикими и смешными.

— Спасибо, — сказала я Аманде, — но я побегу сама.

Она, кажется, поняла.

Не по рукам, так по лицу.

Я повернулась к Дэррину и ткнула в грудь сначала себя, потом его. Он тоже понял.

— На большой перемене, — напомнил он.

Я кивнула.

Лягушка квакнула.

Все утро мисс Даннинг вела себя очень странно.

Она почти не смотрела в мою сторону и ни разу меня не вызвала.

Чтобы показать ей, что мне необходимо заниматься делом, я без спросу вышла к доске и написала на ней ответ на вопрос, над которым задумалась Меган О'Доннел.

Это не помогло. Все утро она не обращала никакого внимания на мою поднятую руку.

Я ничего не понимала.

Аманда, кажется, тоже.

Но потом кое-что прояснилось.

Прозвенел звонок на большую перемену, и мисс Даннинг сказала:

— Ро, зайди, пожалуйста, в учительскую.

В учительской, кроме нас двоих, никого не было: все учителя разбирали шатер на стадионе.

Обычно при таких разговорах учитель стоит или сидит спокойно, а вызванный ученик ерзает и вертится.

Тут все было наоборот.

Я стояла спокойно, а мисс Даннинг нервно перемещалась по комнате.

— Ро, — спросила она наконец, — перед тем, как твой папа исчез, он обо мне что-нибудь говорил?

Я мотнула головой.

Мисс Даннинг еще немного пометалась по учительской. Вид у нее был взволнованный.

«Что случилось?» — написала я в блокноте.

Она прочла мой вопрос и глубоко вздохнула, но ничего не ответила.

«Не бойтесь, — написала я, — я никому не проболтаюсь».

Она прочла и улыбнулась какой-то вымученной улыбкой. И замолчала на целую вечность.

— Ро, — сказала она в конце концов, — твой папа предложил мне с ним встречаться, но я не согласилась.

Я кивнула. А что я вам говорила?

— И вчера, — продолжала мисс Даннинг, — я сказала ему об этом как раз перед той надписью в небе… перед тем, как он пропал.

Вот этого я не знала.

— И я боюсь, — вздохнула мисс Даннинг, — что он уехал из-за меня.

Я тут же накатала ей целое письмо: что это глупости, что уехал он только из-за меня, из-за этой дурацкой надписи, и так далее. Писать об этом было ужасно грустно, и чтобы подбодрить нас обеих, я попросила ее быть судьей на нашем состязании.

Она улыбнулась и кивнула.

Вдоль беговой дорожки выстроилась почти вся школа.

Мисс Даннинг заняла свое место и увидела банку с лягушкой по ту сторону финишной черты.

— А это что? — спросила она.

Вся школа затаила дыхание.

Я тоже.

Если наш забег запретят, Дэррин еще сто лет будет хвастаться, как он бы непременно выиграл, только ему не дали.

— Это, гм… то, на что они поспорили, — скромно пояснила Аманда.

Не девчонка, а будущий премьер-министр!

Мисс Даннинг устало улыбнулась и пожала плечами.

— Могли бы выбрать приз и поинтереснее.

Когда я подходила к старту, сзади подскочила Аманда и сжала мою руку.

— Только в конце не тормози, как тогда со мной, — прошептала она, — наоборот, поднажми еще!

А я и не знала, что она заметила. Говорить я уже не могла, просто кивнула ей и пригнулась на старте рядом с Дэррином.

— Лягушки хороши под сырным соусом, — проблеял он, но ответить я не успела: раздался свисток, и я рванулась вперед.

Старт получился неудачный, я чуть не потеряла равновесие, и Дэррин меня сразу обошел.

Я выровнялась и зачастила изо всех сил, но догнать его не могла.

Пот заливал мне глаза.

Приближалась линия финиша.

И тут я его увидела. Рядом с мисс Даннинг. Яркое пятно, фиолетовое с желтым. Я сразу поняла, что это папа!

Он махал мне руками, точь-в-точь как тогда, на спортивном празднике.

Ноги у меня вдруг стали невесомыми, и я уже не сомневалась, что выиграю.

И пускай папа от восторга перецелует всех учителей, и выбьет у них из рук завтраки, и залезет к ним под мышки, — мне было наплевать!

Пускай сам с ними разбирается.

Я поравнялась с Дэррином.

Прямо на меня неслась финишная черта.

Я протянула руки и бросилась вперед, на родное фиолетово-желтое пятно, оставив позади и линию финиша, и топот Дэррина за спиной.

Все кругом вопили как ненормальные. Аманда так стиснула меня в объятиях, что я не могла вздохнуть.

Но мне было все равно.

Я смотрела на яркую двухцветную кляксу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась никакой не рубашкой.

Это было желто-лиловое знамя Ассоциации учителей и родителей: кто-то из учителей уже скатывал его в рулон, но свободный конец еще трепыхался на ветру.

Я медленно отвернулась.

Меня тошнило. Может, просто от быстрого бега.

Займись делом, повторяла я себе, займись делом.

Дэррин валялся на траве. Вот уж кому было по-настоящему тошно.

Он скосил глаза на меня, потом на лягушку, а потом опять уставился в землю.

На секундочку у него на лице мелькнуло такое же несчастное выражение, как вчера, когда старшие братья послали его подальше.

Я ему чуть не посоветовала пойти домой и сказать своим братьям, чтоб не выпендривались.

Но время для этого было неподходящее, так что я отыскала свой рюкзак, вытащила коробку для завтраков, а из нее — подгоревший яблочный пончик, который собиралась поскоблить с боков и съесть на перемене.

Я протянула его Дэррину.

Он тупо уставился на пончик, потом на меня.

Я достала блокнот и ручку, но Аманда уже сказала вслух именно то, что я собиралась написать.

— Пончик с лягушатиной.

Понимаем друг друга без слов!

Дэррин взял пончик, и на какое-то мгновение мне почудилось, что он смотрит на меня с благодарностью.

Впрочем, такие вещи трудно разглядеть на лице, по которому вечно блуждает кривая ухмылка.

Я подобрала с земли банку с лягушкой и повернулась к мисс Даннинг, чтобы спросить, как она думает, не слопает ли эта великанша всех наших лягушат.

Но пока я писала в блокноте свой вопрос, кто-то громко окликнул мисс Даннинг.

К ней бежал мистер Фаулер, запыхавшийся и красный от волнения.

— Эта окаянная девчонка опять заперлась в шкафу, — сообщил он. И уставился прямо на меня. — Значит, там заперся кто-то другой, — догадался он, и все мы еще немного помолчали.

И вдруг я кое-что вспомнила, и сердце у меня подпрыгнуло аж до самого горла.

И хотя после гонки мне было все еще больно дышать, до школы я добежала секунды за три.

Я встала перед дверью стенного шкафа — того самого, что в коридоре, возле учительской, — набрала в грудь побольше воздуха и засвистела из Карлы Тэмуорт: «Сердце звонкое, как бубенец».

Я могу свистеть довольно громко, только мотив перевираю.

Тут примчались мистер Фаулер, и мисс Даннинг, и целая толпа ребят. И все они глазели на меня как на чокнутую.

Но мне было наплевать.

Дверь шкафа заскрипела, задергалась, потом распахнулась, и вышел папа.

— Ты вовремя, — сказал он, — а то я забыл затычку для носа, а вонища там такая, что скоро стены разъест.

Теперь уже я глазела на него во все глаза.

На нем был серый костюм, белая рубашка и коричневый галстук-бабочка.

Брюки и рукава пиджака были ему коротки.

Рубашка — слишком большая, так что «бабочка» заехала на подбородок.

Я не знала, то ли мне захихикать, как мисс Даннинг, то ли разреветься чуть не перед всем классом.

— Пап, — сказала я, — у тебя такой нелепый вид!

Он смущенно улыбнулся.

— Вот что значит покупать одежду у этого тупицы. Вечно у него нет нужного размера.

Мы крепко обнялись, хотя в новом костюме папе было трудно двигать руками.

И хотя сама я от счастья еле ворочала мозгами, я все-таки отметила про себя, что яркие атласные рубашки в смысле покроя куда лучше приспособлены для объятий, чем деловые пиджаки.

Потом папа отправился беседовать с мистером Фаулером и сумел убедить его и сержанта Винелли, что человек в таком строгом костюме просто не может быть плохим отцом. А потом он увез меня и Аманду к нам домой ужинать, и мы развели во дворе большой костер и жарили на огне сосиски и зефир.

Когда папа переоделся, меня так и подмывало бросить в огонь его новый костюм.

Но я этого не сделала.

Я подумала, что он еще может пригодиться: вдруг папа снова отобьется от рук.

Я, может, и поглупела от счастья, но не такая уж я дура

Мы так по-разному предъявляем себя миру. Так по-разному в нем располагаемся. Такое разное имеем в виду, когда произносим одни и те же слова. И из-за этого так часто друг друга не понимаем.

Моя мама, когда мы спорим и ссоримся из-за какой-нибудь ерунды, всегда говорит: «Как же могут разные народы понимать друг друга, если мы в одной любящей семье не умеем договориться!»

Книга писателя Морриса Глейцмана — про понимание. Понимание тех, кто от тебя отличается. Про то, как трудно смириться с непохожестью другого, пусть вполне безобидной. Про то, как легко обидеть человека самыми лучшими намерениями, если не чувствуешь, что покровительственная жалость его унижает, заставляет ощущать свою неполноценность.

Героиня этой книги «болтушка» Ровена Бэтс живет в Австралии (про которую каких-нибудь парочку веков назад думали, что люди там ходят вверх ногами — а как же иначе, ведь они живут на другой стороне Земли!), а нам так близко и внятно все, что она чувствует и думает, как будто мы сидим у нее в голове и подслушиваем мысли. Вся книжка — это разговор в уме: с собой — собеседником.

В каком-то смысле, так оно и есть: Ровена (друзья называют ее Ро) не может говорить вслух. У нее врожденная анатомическая особенность гортани, которая не позволяет ей произносить звуки. Зато она постоянно о чем-нибудь размышляет. И умеет общаться на языке жестов. И очень быстро пишет, быстрее, чем ее сверстники. У Ро умерла мама. И лучшая подруга. В свои 11 или 12 лет она хорошо знает, что значит потерять близкого человека. Зато у нее есть замечательный папа — настоящий товарищ, друг, партнер по играм. Он даже вместе с Ровеной выучился азбуке жестов, чтобы говорить с ней на одном языке. Папа всегда кидается на ее защиту. Он готов все бросить, чтобы поиграть с ней или пойти на ее школьный вечер. Он может встать на голову посреди улицы или начать отжиматься на официальном приеме. Или вообще спрятаться в шкаф, чтобы без помех подумать о чем-то серьезном. Он одевается, как ковбой из вестерна, горланит песни, хотя у него нет слуха. В общем мечта, а не родитель… И не понимает, что Ро часто бывает неловко от его поведения, она — сама не такая, как все! — его стесняется, стыдится его непохожести: у всех родители как родители, взрослые солидные люди, а у нее…

Меня всегда поражает, как люди, сами в чем-то обделенные или несправедливо обиженные, оказываются нетерпимыми к тем, кто от них отличается, и так же готовы унизить других, как когда-то унижали их самих.

Вспоминаю миф о вавилонской башне: когда-то, давным-давно, все люди разговаривали на одном языке. Они договорились построить высокую Башню и подняться по ней на небо к богам. Сначала все шло хорошо, и до неба оставалось уже чуть-чуть. Тут боги испугались и заставили людей говорить на разных языках — те перестали понимать друг друга — в результате недостроенная Башня рухнула, а народы разругались и разбежались, полные страхов и подозрений.

Страх чужого, не похожего на тебя — он запрятан в каждом. Он тянется из детства, даже младенчества человечества, когда другой — чужой — часто нес угрозу существованию не только отдельной личности, но всего вида.

Ребенок уже в два года начинает осознавать себя иным, отдельным от мамы, папы, других детей и взрослых, от предметов. Он капризничает, упрямится, на все отвечает «нет», даже себе в ущерб. Эта стадия так и называется — «детский негативизм». Она очень важна для развития личности, независимой и свободной. Это — время, когда «я» отделяется от «не-я». Что очень важно, чтобы человек мог по-настоящему стать самим собой. И предшествует стадии «кто — я». На вопрос, кто я, всерьез начинают искать ответ только ближе к подростковому возрасту. Кто я? Кто на меня похож и кто не похож? И хочется быть с ними вместе и в то же время не смешиваться со всеми другими. А если тебя отвергают? Как не почувствовать себя изгоем и уродом?

Иногда встречаются на нашем пути люди, которые ведут себя пугающе или по-шутовски странно. Например, папа Ровены живет на людях, как наедине с собой. Никакой фальши и позы — абсолютная искренность существования. Оказывается, такая личностная обнаженность пугает не меньше прямой угрозы. От этой странности или брезгливо шарахаются, или начинают над ней потешаться. Смех — это ведь тоже выработанный человечеством способ социальной защиты от «страха ненормальности», как и общепринятые нормы поведения, которые кажутся подросткам такими надуманными и никчемными предрассудками.

Ро, умеющей остро чувствовать и переживать, понятно, как легко — неосторожным словом, жестом — можно ранить другого человека. Она старается щадить чувство собственного достоинства папы, но как же это трудно — заставить его себя услышать, если ты — немая, а он — такой шумный, кричащий. Только найти способ «закричать» на его языке. И причинить боль тому, кого любишь. И наконец на самом деле признать папино право быть самим собой.

Часто, чтобы прорваться сквозь стену непонимания, надо сначала очень чувствительно об нее стукнуться. Как новая подруга Ро Аманда, которая из лучших побуждений хотела взять над ней «шефство» — и чуть не оттолкнула ее навсегда.

«Я заговорила, медленно выводя руками крупные, четкие знаки.

— Мы не подшефные, — сказала я. — Мы просто люди.

Я посмотрела на Аманду. Так и есть, она все поняла.

Она стояла рядом, судорожно сжимая микрофон.

Сердце у меня стучало как бешеное. Если она настоящий друг — значит, скажет, твердила я себе.

— Ро говорит, — начала Аманда, и голос у нее окреп, — что она… что они — не подшефные, а просто люди.

В зале воцарилась полная тишина.

— Я такая же, как вы, — сказала я. — Обычный человек со своими трудностями.

— Ро такая же, как мы, — перевела Аманда, — обычный человек со своими… канавами?

Она посмотрела на меня озадаченно.

— Трудностями, — подсказала я.

— Трудностями, — повторила она.

— У меня трудности с голосом и речью, — продолжала я, — а кому-то из вас, может быть, трудно зарабатывать на жизнь, или печь бисквитный торт, или делать по-большому.

Аманда все повторила слово в слово, даже „по-большому“.

В зале по-прежнему было тихо.

— Вы можете мне сочувствовать, если хотите. А я, если захочу, могу сочувствовать вам. Мне вот, например, очень жалко тех из вас, у кого нет настоящего друга.

И я посмотрела на Аманду.

А она, пока переводила, смотрела на меня, и глаза у нее сияли.

Мы, кажется, целую вечность так простояли на сцене, молча улыбаясь друг другу.»

Говоря о разных языках, о понимании, нельзя не сказать о важности искусства перевода, о мастерстве переводчика. От переводчика зависит очень многое: интонация не только героев, но и всего произведения, будем ли мы спотыкаться о чужеродные слова или нам покажется, что книжка и была написана по-русски. Хороший переводчик переводит не просто слова и фразы, не просто с одного языка на другой язык. Он переводит с культуры на культуру — и делает богаче обе. Поэт, автор книг для детей Марина Бородицкая — очень хороший переводчик, и поэтому книжка о Рове-не Бэтс станет достоянием нашей детской литературы.

Сейчас во всем мире выходит много книг, фильмов про людей с ограниченными возможностями, как их «политически корректно» называют. Как помочь им адаптироваться в мире большинства: глухим — в мире слышащих, слепым — в мире зрячих, инвалидам-коля-сочникам — дать возможность «ходить» в театры, в кино, в гости, на работу. А большинству — как научиться смотреть на инвалидов, на цветных, на «чудиков» не свысока, не брезгливо, не с ненавистью и страхом.

Есть разные способы решения. Можно сделать вид, что разницы нет никакой — «у нас общество равных возможностей»: все одинаковые — мужчины и женщины, черные и белые, больные и здоровые, взрослые и дети. Можно притвориться, а потом возмущаться, как в одном американском фильме про человека с руками-ножницами: как это он, здороваясь, кого-то этими ножницами слегка порезал.

Про великого индийского политического деятеля 20 века Махатму Ганди рассказывают, что во время гражданской войны между мусульманами и индусами в Индии он объявил голодовку, сказав, что не хочет жить, когда братья истребляют друг друга. Ганди любили и уважали все, поэтому к нему пришли представители обеих религий и стали уговаривать его прекратить голодовку.

«Я обещаю тебе, учитель, — сказал индус, — что воспитаю сына убитого мною соседа-мусульманина, как своего собственного.»

«Нет, — ответил Ганди, — это не решение проблемы. Вот если ты воспитаешь его мусульманином, каким был его отец, тогда кончится война».

Можно признать, что все люди разные, что возможности их неодинаковы и кому-то нужна постоянная помощь, чтобы переходить через улицу. И прежде чем запихивать всех глухонемых детей в обычные школы, может, следует задуматься о том, не сделает ли это их жизнь еще более сложной.

Однако не стоит забывать, что у слепых людей часто намного более тонкий слух, чем у зрячих, а глухие люди различают больше цветовых нюансов, чем слышащие. Для тех, кто не может подниматься по лестнице, нужно строить пандусы. Но нужно и попристальнее вглядеться в другие миры и увидеть в них не только ограниченные возможности, но и расширение границ наших обычных шести чувств. Расширение границ принятия.

И тогда наш мир станет безопасней.

Для детей и для взрослых.

Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера