На нижней палубе вновь сводила счеты с жизнью девушка. Меня убеждали, что я к этому привыкну, но даже после четырех повторов я только притворялся, что не слышу, как тело переваливается через ограждение, не слышу всплеска, крика несчастной, затягиваемой в водоворот. Все происходило слишком стремительно, но, становясь знакомым, не переставало ранить.

Когда крик, как ему и положено, оборвался, я зашагал дальше, к носу корабля. Там без меня не обойдутся: я буду направлять луч прожектора, показывая капитану бакены — иначе нам не дойти невредимыми до пристани Саутпорта.

Ночь выдалась тихая; я видел бескрайнюю россыпь звезд, не надеясь их назвать, даже найти знакомое созвездие. Это зрелище дорого всем мореходам, но для меня, матроса «Орки», оно наделено особым смыслом: ведь звезды — единственная константа Вселенной.

Я проверил все лебедки и тросы и доложил капитану по рации. Он ответил, что мы подойдем к траверсу через пять минут. У меня оставалось немного времени, чтобы перевести дух, привыкнуть к темноте, оглядеться.

Ночью на носу корабля царит волшебная красота. В темноте большой паром превращается в нечто нереальное. Между моим рабочим местом и высящейся надо мной капитанской рубкой в теплую погоду обычно скапливается много народу. Рубка похожа на мраморный монолит, торжественно отражающий лунный свет. Ее венчает бесшумно вращающийся радар и узкая мачта, по бокам выступают крылья-стабилизаторы. Все вместе имеет фантастический, неземной, даже немного зловещий вид.

Я оглядел прогуливавшихся по палубе людей. Обычно их собиралось больше, но час был очень уж поздний, да и ветер пробирал до костей. Я увидел несколько знакомых лиц, причем некоторые были не в фокусе — верное свидетельство, что я наблюдаю одновременно не меньше трех уровней реальности.

Последнее нелегко объяснить. Я сам не очень-то хорошо это понимаю, но, помнится, поступая на службу, сумел принять предложенное мне объяснение.

Палуба парома — необычное рабочее место для бывшего учителя английского. Но, будучи хорошим педагогом (так мне самому, по крайней мере, кажется), я постоянно сражался с администрацией из-за ее наплевательского отношения к дисциплине, дурацких взглядов на учебный процесс и вопиющей некомпетентности. Образовательная система не совместима с индивидуальностью: она стремится привести всех к общему бюрократическому знаменателю. Очередной скандал — и я примкнул к армии безработных учителей.

Полное крушение жизненных планов! Родителей я лишился много лет назад, родственников не имел — зато никому ничего не остался должен. А паромы я любил с детства. Узнав, что на старый паром в штате Делавэр требуется матрос, я немедленно предложил свои услуги. То, что я раньше учительствовал, пришлось даже кстати: паромные компании отдают предпочтение кандидатам, умеющим ладить с людьми. Работа на палубе кипит, только когда паром швартуется или отчаливает, в остальное время приходится бездельничать и отвечать на праздные вопросы пассажиров. Если вам это не по нраву, работа паромщика не для вас.

Потом я повстречал Джоанну. Не уверен, что это была любовь: я, может, и влюбился, но Джоанна, по-моему, не способна на это чувство. Жизнь со мной была для нее просто удобна. Сначала все шло гладко: у меня была любимая работа, и мы с Джоанной арендовали жилье. У нее была дочурка от неизвестного папаши, которую она обожала. Я ладил с маленькой Хармони. Все оставались довольны.

Так продолжалось год с небольшим, а потом мой уютный мирок развалился, словно карточный домик.

Как-то раз в мое отсутствие Джоанна устроила буйную вечеринку. Кто-то бросил горящую сигарету, разгорелось пламя. Пожарные спасли Джоанну, но малышка Хармони, крепко спавшая в дальней комнате, задохнулась от дыма…

Я пытался утешить Джоанну, но, как оказалось, был слишком занят собой, переоценил собственную значимость в ее жизни и проглядел тревожные симптомы. Через пару недель после пожара она вроде бы опомнилась. Но однажды я ушел вечером на пароме, а она сунула голову в петлю.

Всего через неделю после ее смерти ввели в эксплуатацию чертов мост и проклятый туннель, и паром стал не нужен. Я, разумеется, знал о грядущем увольнении, но совершенно к нему не подготовился, потому что раньше собирался какое-то время пожить на средства Джоанны и придумать вместе с ней, как быть дальше.

Итак, я остался один — без друзей, без работы, чувствуя себя кругом виноватым. Я уже всерьез подумывал о самоубийстве и перебирал в мыслях возможные способы. А что если подорваться вместе со старым паромом? Но, прежде чем я достиг предела отчаяния, мне в почтовый ящик бросили письмо от неведомой «Блуотер Корпорейшн», г. Саутпорт, штат Мэн. Бланк был украшен милым символом: белый парусник на лоне синих волн.

Дорогой мистер Далтон, — говорилось в письме, — только что нам стало известно о закрытии паромной переправы в Делавэре. Мы испытываем необходимость в опытных паромщиках. Познакомившись с Вашим послужным списком, мы пришли к выводу, что Вы пригодитесь на нашем маршруте, которому никогда не будут угрожать ни мосты, ни туннели. Если Вас заинтересовало наше предложение, просим явиться на терминал в Саутпорте для решающего собеседования. Надеемся на успешное сотрудничество. Искренне Ваш, Герберт В. Пенобскот, управляющий по кадрам, «Блуотер Корп.»

Я долго вертел в руках письмо. Приглашение на паром! Этого было достаточно, чтобы вывести меня из депрессии, однако настораживала терминология: «послужной список», «решающее собеседование»… Понятно, что их интересуют люди с опытом; все паромные компании, зная о закрытии нашей переправы, должны были черпать кадры у нас. Но почему именно я? Я к ним не обращался, вообще не слыхал об их существовании, как и о месте под названием Саутпорт в штате Мэн. Видимо, они занимались предварительным отбором кандидатов, что само по себе для паромной компании необычно.

Я полез в старый географический атлас и нашел в алфавитном указателе строчку: Саутпорт — Сент-Майкл — Остров. На соответствующей карте, впрочем, этот населенный пункт отсутствовал. Если бы алфавитный указатель не выглядел столь убедительно, я бы решил, что меня разыграли.

Альтернативой согласию на предложение было только беспробудное пьянство, поэтому я двинулся автостопом на север.

Найти Саутпорт оказалось нелегким делом. Даже жители ближайших окрестностей ничего о нем не слышали. Городок насчитывал дюжину домов, мог похвастаться вшивым мотелем на десяток мест, киоском хот-догов и маленькой паромной пристанью со стандартным, хотя и очень широким причалом и с большой автостоянкой.

Невозможно было поверить, что эту дыру обслуживает паром. Чтобы сюда попасть, надо было проехать в сторону от главного шоссе по старой разбитой дороге целых шестьдесят миль. Правда, в течение всего пути я не закрывал от восхищения рот — такие красоты открывались моему взору.

В конторе на пристани горел свет. Я вошел и увидел за кассой седовласого мужчину. Зная, что после долгого пути выгляжу не лучшим образом, я тем не менее представился. Кассир внимательно меня оглядел.

— Присаживайтесь, мистер Далтон, — сказал он дружелюбно и деловито. — Моя фамилия Макнил. Я вас ждал. Решающее собеседование займет немного времени, однако вам придется ответить на необычные вопросы. Если не хотите, можете не отвечать, но я все равно обязан их задать. Итак, приступим.

Я кивнул, и он начал. О таких собеседованиях я не слыхивал. Мой опыт паромщика Макнила не интересовал, он только спросил, имеет ли для меня значение, сколько у двухвинтовой «Орки» грузовых палуб. Загружался паром с кормы, а разгружался через нос, по откидному трапу.

По мне, паром — он паром и есть, о чем я уведомил кассира, изрядно его порадовав.

Большая часть вопросов имела личный характер: о семье, друзьях, привычках. Некоторые оказались даже чересчур личными.

— Задумывали ли вы когда-либо или предпринимали попытки самоубийства? — спросил он таким тоном, словно интересовался, что я предпочитаю на завтрак. Я подпрыгнул.

— Какое это имеет значение? — Я начинал догадываться, почему им никак не удается заполнить вакансию.

— Ответьте, и все, — сказал он смущенно. — Я предупреждал, что некоторые вопросы будут необычными.

Я не мог понять, куда он клонит, но решил: терять мне все равно нечего, а местечко удивительно красивое…

— Да! — брякнул я. — Во всяком случае, подумывал.

Я объяснил, почему устал жить. Он задумчиво кивнул, черкнул что-то в бланке и задал скучным тоном еще более дурацкий вопрос:

— Верите ли вы в привидения, чертей, демонические силы?

Я не мог не рассмеяться.

— Намекаете, что паром облюбовала нечистая сила?

Он сохранил серьезность.

— Прошу ответить на вопрос.

— Нет, — сказал я. — Я не слишком суеверен.

Мой ответ вызвал у него улыбку.

— Предположим, вы все же столкнетесь с чем-то вроде привидения? А то и с целой сворой… — Улыбка погасла. — Скажем, с целым Кораблем.

К этому было невозможно отнестись серьезно.

— Смотря какие привидения, — бросил я легкомысленно. — Одно дело — звенящие цепями, другое — в белых простынях…

Он покачал головой.

— Ни то, ни другое. По большей части это обыкновенные люди. Разве что одеты странновато, да и то — смотря на чей вкус. Нормальная публика, типичные пассажиры парома.

На стоянку уже заезжали машины. Я выглянул в окно. Обычные машины, люди тоже вполне заурядные: отдыхающие, туристы и так далее. Из мотеля вышел таможенник и завел с ними разговор.

— На мой взгляд, они ни капельки не похожи на привидения, — поделился я с Макнилом. Тот вздохнул.

— Понимаю, мистер Далтон, вы человек образованный, многое повидали… Сейчас мне придется выйти, чтобы взять с них плату. Паром подойдет минут через сорок, стоянка длится не больше двадцати минут. Погрузитесь и вы. Как следует осмотритесь на борту, сплавайте туда и обратно. Путь в одну сторону вместе с остановкой занимает четыре часа, обратно — чуть больше. Главное, нигде не сходите на берег и будьте очень внимательны. Если вы годитесь для службы на «Орке» — а я надеюсь, что это так, — мы завершим наш разговор, когда вы вернетесь.

Он встал, захватил ящичек с мелочью, пачку билетов и направился к двери. Прежде чем выйти, оглянулся.

— Очень надеюсь, что вы нам подойдете, — произнес он устало. — Я уже беседовал с тремя сотнями кандидатов. Представляете, как это утомительно?

Мы обменялись рукопожатиями, после чего я отправился осматривать паром, а он занялся продажей билетов. Молодая женщина, служащая причала, занялась теми немногими, кто явился не на машинах. Для меня так и осталось загадкой, как они добрались до Саутпорта.

Пассажиров набралось видимо-невидимо. Сент-Майкл… Так, кажется, назывался порт в канадской Новой Шотландии. Тарифы выглядели умеренными, но не такими уж низкими, чтобы делать ради них крюк и заезжать в Саутпорт.

В кабинете Макнила я нашел морской атлас, а в нем — Саутпорт, но не помеченный как пункт погрузки на паром и без красного пунктира с указанием расстояния, каким принято обозначать паромные линии.

Что касается Сент-Майкла и острова Сент-Клемент, то их я не смог найти, как ни старался, хотя в расписании на пристани они значились в качестве промежуточных остановок.

На пристань тем временем съехалось ужасающее количество машин и грузовиков. Можно было подумать, что я оказался в Манхэттене в час пик. Откуда взялись все эти люди?

Потом раздался гудок, я увидел «Орку» — и обомлел.

Помнится, я сразу подумал, что такому кораблю не место на этом захолустном маршруте. Он был огромен, сверкал белизной, выглядел новеньким, с иголочки, и больше напоминал круизный лайнер, нежели паром. Я насчитал три верхних палубы. Потом раздался удар гонга, и нос парома поднялся. Судно причалило без малейших затруднений. Внутри могло поместиться больше сотни автомобилей и грузовиков, при необходимости на боковые помосты можно было поставить еще немало транспорта. Впоследствии я узнал, что судно имеет в длину 396 футов — это на треть длиннее стандартного футбольного поля! — и способно вместить больше двух сотен транспортных средств и тысячу двести пассажиров.

Был конец субботнего дня, но паромом воспользовались больше полусотни легковых машин, в том числе дюжина с прицепами, и восемь грузовиков. Я по-прежнему ломал голову, откуда взялось все это железное стадо, а главное — для чего?

Я взошел на борт вместе с другими пассажирами, так и не понимая, что происходит, и поднялся на верхнюю палубу. Там были расставлены удобные шезлонги и мягкие кресла. К услугам пассажиров имелся большой кафетерий, газетный киоск и уютный бар на корме второй пассажирской палубы. На судне оказался небольшой бассейн и солярий.

Одним словом, паром был шикарный. Когда он, загрузившись, покинул гавань, выяснилось, что судно к тому же поразительно быстроходно. Если бы не легкая качка и не слабый гул двух дизелей, можно было подумать, что паром стоит на месте. Видимо, эффект достигался за счет огромных стабилизаторов.

Пока солнце не зашло, я беззаботно прогуливался по палубе. Но когда стемнело и береговая линия растворилась во мгле, я, как и предупреждал Макнил, начал замечать странности.

Во-первых, на борту оказалось гораздо больше народу, чем грузилось на пристани, хотя паром пришел в Саутпорт пустым. Все люди выглядели вполне реальными, но что-то все же в них было не то.

Многие, например, не замечали попутчиков. Кое-кто начинал вдруг мерцать, некоторых я видел очень смутно и ничего не мог с этим поделать, сколько ни тер глаза.

К тому же время от времени они проходили друг сквозь друга.

Я вовсе не шучу. Скажем, здоровенный детина в цветастой гавайской рубахе, тащивший из кафетерия поднос с напитками и сэндвичами жене и троим детишкам, не заметил на своем пути женщину в белой футболке и джинсах. Впрочем, и она не заметила его. Казалось бы, столкновение должно было сопровождаться падением подноса, разлитой жидкостью, извинениями, а то и бранью, но вышло иначе: они просто прошли друг сквозь друга, словно обоих не существовало, и как ни в чем не бывало продолжили путь. Ни одной пролитой капли, ни пятнышка горчицы на белой футболке!

И это еще не все. Большинство пассажиров было одето по-летнему, однако время от времени мне попадались на глаза люди в теплых пальто. Вызывала удивление и мода — некоторые красовались в старомодных туалетах, другие — почти без одежды: на двух женщинах были всего-навсего трусики от купальников и прозрачные накидки.

Лично я долго не мог оторвать от бесстыдниц взгляд, пока наконец не понял, что им не нравится, когда на них таращатся. Однако другие пассажиры их откровенно игнорировали.

А смешение языков и диалектов! Речь не о характерном для Мэна выговоре и не о канадском варианте английского, даже не о плохом английском франкоканадцев — все это не стоило бы упоминания. Нет, до моего слуха долетали обрывки разговоров на британском английском, на французском, испанском, скандинавских языках. Все это перемешивалось и производило причудливое впечатление.

А мужчины с косичками на затылках или с длинными косами; а женщины с бритыми головами…

Откровенно говоря, я немного струхнул. Позже, увидев офицера из команды, я поспешил представиться.

Офицер, приятный молодой человек по имени Джиффорд Хэнли, канадец, судя по акценту, обрадовался, что я успел заметить столь многое. Однако его лично происходящее нисколько не тревожило.

— Вот-вот! — Он буквально светился от воодушевления. — Неужели мы нашли наконец подходящего человека? Долго же пришлось ждать!

Он отвел меня на мостик, начиненный сверхсовременными приборами, и представил капитану и рулевому. Все трое спросили, какого я мнения об «Орке», люблю ли море, но не ответили на мои вопросы о необычных пассажирах.

Остров Сент-Клемент оказался вполне реальным: крупный кусок суши, битком набитый транспортом — судя по количеству машин, выехавших из чрева парома и заехавших внутрь им на смену. Некоторые выглядели антиквариатом, некоторые — очень странно; удивление вызывали и грузовики, не говоря о конных подводах.

Сам остров вел себя примерно так же, как многие из пассажиров: ландшафт позади пристани тонул в дымке, огни мерцали. Стоило мне принять постройку за жилой дом или за мотель, как она перемещалась и начинала светиться с другой интенсивностью. Сперва я насчитал у мотеля всего два этажа, потом, когда он сместился влево, этажей стало четыре; в конце концов, мотель отъехал в глубь острова и стал одноэтажным.

Так продолжалось на протяжении всего плавания. Сент-Майкл оказался точной копией Саутпорта, пассажиры и транспорт такими же странными и многочисленными. Избыточный по численности отряд таможенников в разномастной форме вел себя непонятно: одни машины полностью игнорировались, другие досматривались с пристрастием.

Не менее странным оказалось и обратное плавание. В газетном киоске продавались, мягко говоря, неожиданные книги и журналы, газеты с незнакомыми названиями пестрели невероятными заголовками.

Теперь на борту кишели индейцы, изъяснявшиеся на неведомых мне языках. Некоторые, судя по минимальному наряду и диким прическам, сошли со страниц «Последнего из могикан», другие были тепло одеты, несмотря на жаркий, влажный июль.

Когда же впереди появились красные и желтые бакены, указывающие на поворот к Саутпорту, я впервые стал свидетелем смерти девушки.

Ее плотную коренастую фигуру обтягивали красная футболка и желтые шорты, на носу красовались огромные очки, ветер трепал длинные каштановые волосы.

Она как ни в чем не бывало стояла у ограждения, потом вдруг перемахнула через него и спрыгнула в воду. Я вскрикнул и тут же услышал всплеск и полный ужаса крик: девушку затянуло под днище и изрубило винтом на куски.

Несколько пассажиров вопросительно посмотрели на меня, но лишь один-два догадались, что у них на глазах только что погиб человек. Мне ничего не оставалось, как бежать со всех ног к Хэнли. Тот грустно кивнул.

— Ничего не поделаешь. Она мертва, искать труп бесполезно. Поверьте, уж мы-то знаем: его там не окажется.

— Откуда вы знаете? — спросил я испуганно.

— Мы возвращались к месту падения четыре раза после самоубийства и никогда ничего не находили, — ответил он так же грустно.

Я уже разинул рот, чтобы ответить хоть что-то, но Хэнли встал, надел фуражку и китель и сказал мне:

— Извините, я должен присутствовать при погрузке. — С этими словами он удалился.

Как только я сошел с парома, туман вокруг меня рассеялся, все снова стало ярким, отчетливым, к людям и машинам возвратился нормальный вид. Я уселся в маленькой конторе на пристани и стал дожидаться, когда Макнил, отправив паром в путь, вернется к себе.

Контора не изменилась — почти… Кое-что все-таки стало другим, хотя я не сразу определил, что именно. Например, сосновые панели сменились ясеневыми. Мелкие, но все же перемены.

Паром отошел строго по расписанию, и Макнил заторопился обратно. Глядя на него в окно, я заметил еще кое-что: таможенники, проверяющие доставленные паромом машины, успели сменить мундиры. Билетер тоже не терял времени даром: он отрастил бороду. В остальном это был тот же самый человек.

Морской навигационный атлас остался открыт на той же странице — с городком Саутпорт. Теперь на этой странице красовалась паромная переправа между ним и большим островом Сент-Клемент, зато постоянная связь с Новой Шотландией отсутствовала начисто.

Я уставился на бородатого Макнила. Тот весело наблюдал за мной.

— Что за чертовщина здесь творится? — спросил я.

Прежде чем ответить, он опустился в свое вертящееся кресло.

— Вам нужна работа? — осведомился он.

— Мне нужны объяснения, черт возьми!

— Я обещал дать вам объяснения, если вы того захотите. Только вам придется проявить снисхождение: я лишь повторю то, что слышал от начальства. Не знаю, правильно ли я все усвоил.

На всякий случай я сел.

— Выкладывайте!

Он вздохнул.

— Для начала имейте в виду, что паром компании «Блуотер» ходит по этому маршруту с середины прошлого века. Сначала это был пароход. «Орка» — одиннадцатый по счету паром, он курсирует между конечными пунктами всего полтора года. — Он закурил. — Примерно до 1910 года это была заурядная паромная линия. Потом работники компании стали регулярно сбиваться со счета: пассажиров всякий раз оказывалось больше, чем по списку, то же самое происходило с грузами. Команда все чаще обращала внимание на странности, бросившиеся в глаза вам; многие матросы начинали сходить с ума. Саутпорт был тогда важным рыболовецким портом. Теперь никто не ловит здесь ни рыбу, ни омаров: вся экономика городка зиждется на паромной линии… В общем, у члена команды вдруг происходит помутнение рассудка: он утверждает, что женщина, встречающая его дома, ему не жена. Другой обнаруживает у себя в квартире четверых детей, хотя женился всего за неделю до этого… И так далее.

У меня побежали по телу мурашки.

— Начали выяснять, что к чему, и решили, что бедняги совершенно спятили и верят своим бредням. Потом привидения стали являться всей команде — тут уж пришлось отнестись к делу серьезно. Эксперты ничего не нашли, а спятившие тем временем признали жен и детей своими. В общем, вербовка команды превратилась в проблему. Пришлось сделать ставку на одиночек — людей без семьи, без друзей, без крепких личных привязанностей. Но положение с каждым рейсом ухудшалось. Нам никого не удавалось задержать надолго.

— Значит, плавание сводит людей с ума? — спросил я с опаской.

— Не в том дело! Вы совершенно нормальны. Проблема в пассажирах. И с каждым сезоном ситуация ухудшается. Хотя сам маршрут исключительно прибыльный. Вот мы и пытаемся решить вопрос с командой. Если получается, то работы лучше этой не придумать.

— Но в чем главный фокус? — не унимался я. — Ведь это какой-то бред!.. Невероятные одеяния, люди, проходящие друг сквозь друга, даже девушка, совершившая самоубийство! Между прочим, никому не было до этого дела.

Макнил насупился.

— Опять? Жаль! Ничего, рано или поздно ее удастся спасти.

— Послушайте, — крикнул я, — должно же существовать какое-то объяснение!

Кассир пожал плечами и погасил в пепельнице сигарету.

— Эксперты компании пришли к следующему заключению… Исчерпывающей гипотезы нет ни у кого, но лучшее объяснение состоит в том, что существует много разных миров — разных планет Земля, если хотите. Конкретный мир можно увидеть, только находясь внутри него. Не спрашивайте меня, как такое возможно, лучше согласитесь — или махните рукой. А я продолжу: в одних мирах каких-то людей нет вообще, в других они живут иначе, в третьих — имеют иную профессию, иных жен и так далее до бесконечности. Где-то Канада осталась британской, где-то превратилась в республику, где-то раздробилась на мелкие государства, где-то слилась с США. В каждом месте — собственная история.

— И один-единственный паром обслуживает все миры сразу? — спросил я. Я не поверил ни одному слову, но все же… — Ничего не понимаю!

Макнил беспомощно пожал плечами.

— Откуда мне знать? Что вы от меня хотите: я не ведаю даже, как загорается лампочка, когда я давлю на эту кнопку, а тут… По-моему, в этом я не отличаюсь от большинства людей. Я всего лишь продаю билеты и пропускаю пассажиров. От меня вы услышали версию компании, а дальше ломайте голову сами. Они болтают о какой-то трещине: то ли она единственная, то ли их много. Маршрут парома пролегает параллельно разлому, поэтому вы можете перемещаться между мирами. Корабль, конечно, не один — их два десятка или больше, по одному на каждый мир. Но, соблюдая единое расписание, они накладываются, проникают один в другой или сразу в несколько. Если вы находитесь на корабле, попавшем сразу во все миры, то и вы совершаете переход. Человек, существующий вместе с кораблем во множестве миров, слышит и видит не только свой собственный, но и ближайшие миры. Качество восприятия ослабевает в зависимости от удаленности вашего мира от другого.

— И вы в это верите? — спросил я скептически.

— Сам не знаю… Надо же во что-то верить, иначе можно рехнуться, — ответил он прагматично. — Кстати, вы попали в Сент-Майкл?

— Попал. Никакого отличия от вашего Саутпорта.

Он ткнул пальцем в атлас.

— Попробуйте найти его здесь. Ни за что не найдете! Поезжайте в Нью-Браунсвик — все равно нет никакого Сент-Майкла! В данном мире «Орка» ходит отсюда на остров Сент-Клемент и обратно. Члены команды утверждают, что иногда не существует Саутпорта, иногда — острова, и так далее. А уж стран столько, что не счесть!

Я покачал головой. Мой рассудок отказывался все это вместить. Однако я оказался способен разглядеть в изложенной гипотезе логику, пусть безумную. Пассажиры не видят друг друга, ибо живут в разных мирах. Девушка совершает самоубийство пять раз подряд, потому что всякий раз это происходит в другом мире — или все это разные девушки? Чего же удивляться невиданным одеяниям, странному смешению языков, эпох, машин…

— Почему команда видит людей из разных миров, а те друг друга не замечают? — спросил я. Макнил вздохнул.

— Еще одна проблема. Мы ищем людей, которые работали бы на «Орке» во всех обслуживаемых нами мирах. Параллелизм человеческих жизней — распространеннейшее явление! Что касается пассажиров, то они в большинстве своем грузятся на борт и сходят на берег по одному разу. Немногочисленные регулярные пассажиры тоже принадлежат к конкретным мирам. Они Совершали переход в другие миры раз-другой, не больше.

— Почему же я принадлежу сразу к нескольким мирам?

— Вас специально отобрали. У корпорации широчайшая поисковая служба, охватывающая все мыслимые паромные линии и всех паромщиков. Когда попадается человек вроде вас, находящийся в нужных нам обстоятельствах во всех мирах, мы его вербуем. То еще занятие! Каждый сезон парочка-другая корпораций «Блуотер» из разных миров пускает по этому маршруту одинаковые паромы, а то и путает направления. Приходится помогать им своими людьми, то есть нанимать в их мирах ваших двойников…

Я перегнулся через стол, схватил его за бороду и сильно дернул.

— Больно! — крикнул он и отбросил мою руку.

— Простите… — пробормотал я.

Он покачал головой, мужественно улыбаясь.

— Ничего, я привык. За последние пять лет меня дергали за бороду раз двенадцать. Наверное, я тоже существую в нескольких ипостасях.

Меня посетила любопытная догадка.

— А если разные миры тайно торгуют друг с другом с помощью парома?

— На этот вопрос мне отвечать не положено, — сказал Макнил осторожно. — Хотя какого черта? Думаю, торгуют. То есть знаю точно: торгуют вовсю! Торговля идет круглый год, не ведая сезонных спадов. У вашего покорного слуги тоже рыльце в пушку. Через два часа я начну продавать билеты до Сент-Майкла, хотя никакого Сент-Майкла не существует ни в расписании, ни на карте. Скорее всего, контрабандой занимается не сама корпорация: она всего лишь посредник. Но, уж поверьте мне, свои миллионы она делает далеко не на одних билетиках.

Как ни странно, я согласно кивал, словно не считал все эти речи сущим бредом.

— Что мне мешает воспользоваться этой информацией? — спросил я. — Возьму и нагряну со своими экспертами!

— Милости просим! — ответил Макнил. — Если наложения не произойдет, они совершат приятное путешествие на новом комфортабельном пароме. Если вы сумеете на этом заработать, валяйте, только не вставайте поперек дороги «Блуотер Корпорейшн». «Орка» стоила компании больше двадцати четырех миллионов реалов, и она желает их вернуть.

— Двадцать четыре миллиона ЧЕГО?! — крикнул я.

— Реалов, — повторил он, вынимая из кошелька купюру. Я не поверил своим глазам: купюра была красная, с изображением какого-то урода, именуемого, судя по подписи, принцем Хуаном XVI. Тут же стояла печать: Новолиссабонский Банк.

— В какой мы стране? — прошептал я.

— В Португалии, — ответил он спокойно. — Хотя это только называется Португальской Америкой: нас, янки, здесь теперь столько, что никто не говорит больше по-португальски. Нынче у нас даже печатают местные деньги. По-инглиски!

Так и сказал: по-инглиски.

— Лучшей работы на пароме не найти в целом свете, — убежденно продолжил он. — Особенно для человека, не обремененного связями. Вы повстречаете невероятное количество самых разных людей, представителей немыслимых культур. Три ходки туда, три обратно — и двадцать четыре варианта городов! Месячный отпуск зимой и возможность посмотреть неведомый прежде мир! Неважно, дошла ли до вас суть: главное — результаты! Ну как, согласны?

— Попробую, — сказал я заворожено. До меня действительно не совсем дошла суть объяснения, но тайна влекла неодолимо.

— Вот вам двадцать реалов аванса, — сказал Макнил и сунул мне багровую бумажку. — Поужинайте, если не перекусили на пароме, и переночуйте в мотеле — он принадлежит компании, поэтому сотрудников селят бесплатно. Завтра будьте готовы к отплытию в четыре пополудни.

Я поднялся.

— Кстати, мистер Далтон… Если, находясь на берегу, вы клюнете на симпатичную девушку и решите осесть, ни в коем случае не возвращайтесь на корабль! Увольняйтесь немедленно. В противном случае ваша избранница увидит чужого человека, а сами вы, возможно, никогда больше ее не найдете.

— Запомню ваш совет, — заверил я.

Работа оказалась именно такой, какую обещал Макнил, даже лучше: восхитительные пейзажи, постоянная смена лиц… Команда — и та менялась: члены ее то подрастали, то укорачивались, мгновенно отращивали то бороды, то усы, приобретали и теряли экзотический акцент. Все это не имело значения: к подобным мелочам, как выяснилось, быстро привыкаешь, к тому же мой опыт разделял весь экипаж.

Вскоре мы превратились в сплоченную семью. Были в команде и женщины — от двадцати до сорока с небольшим, причем не только буфетчицы, но и палубные матросы. Иногда с этим возникали трудности: бывало, что мужчины оказывались в одном мире, женщины — в другом. Но даже к такой путанице со временем привыкаешь. Ведь личные качества и истории жизни повторяли друг друга, варьируя разве что частности.

Что касается пассажиров, то и к ним я постепенно привык. Они жили в разных временах года, что объясняло разнобой в одежде. Моды и правила поведения отличались бесконечным разнообразием.

Но люди остаются людьми: смеются, плачут, едят, пьют, дурачатся

— хотя иногда их шуточки звучат странновато. Одни жили в Новой Шотландии, основанной викингами, и именовали свою землю, как того следовало ожидать, Винландом, другие — в той же Новой Шотландии, только французской или испанской, португальской или английской — до последней ниточки в одежде. Узнал я и о Новой Шотландии, основанной лордом Балтимором и нареченной Авалоном.

Вариации в отношении штата Мэн были столь же, если не более, разнузданными. Здесь заправляли два индейских племенных союза, Соединенные Штаты, Канада, Британия, Франция, Португалия и всяческие экзотические государственные образования. Существовали и временные различия: некоторые пассажиры пользовались штуковинами из будущего, вызывавшими у меня оторопь. Так, один въехавший на паром грузовик работал на солнечной энергии и был загружен роботами — служащими общественного питания. Другие пассажиры, напротив, еще оставались в прошлом: пользовались гужевым транспортом или старомодными автомобилями.

Макнил оказался прав: каждый сезон в моей «копилке» прибавлялся минимум один новый мир. Паром бывал настолько перегружен, что мы, команда, с трудом пробирались с носа на корму и обратно. В багажное помещение можно было ходить, как в цирк, где из одного «фольксвагена-жучка» выбирается пол сотни «клоунов».

Миры, разумеется, торговали друг с другом. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что за этой деятельностью в большинстве случаев стоит «Блуотер Корпорейшн» и что именно торговля обеспечивает сказочную прибыль нашей паромной линии.

Однажды весь экипаж испытал страшную, раздирающую душу и тело боль; так же больно было тому миру, которого мы с тех пор не видали. Газеты, успевшие выйти перед тем, как мир перестал существовать, предрекали войну.

Не обходилось и без текучки кадров в составе экипажа. Одни уходили в отпуск и не возвращались, другие возвращались, но больше не поднимались на борт. Компания проявляла снисходительность: экипажу просто приходилось поднажать, пока не находилась замена.

Звезды потускнели. Я навел прожектор на красный бакен. Капитан приказал повернуть, вдали показались огни Саутпорта.

Я выполнял свою работу механически, потому что мысли были заняты несчастной девушкой. Мы знали, что конкретные люди живут в разных мирах почти одинаково. Уже семь раз девушка поднималась на борт парома, семь раз смотрела на воду, семь раз прыгала вниз, навстречу смерти.

Возможно, это было каким-то искажением времени, возможно, она достигала одного и того же состояния души на разных жизненных стадиях, только раз за разом она прыгала за борт.

Я служил на «Орке» уже три года. За это время мы утратили один мир, зато обрели три новых, так что всего их стало 26. Неужели девушка существует сразу во всех? Неужели нам предстоит еще 16 раз испытывать страдание, наблюдая ее кончину? Или даже больше, если миров еще прибудет?

В прошлом я уже пытался найти ее на пароме, прежде чем она шагнет за борт. Но постоянством она не отличалась, неизменным оставалось лишь место, раз и навсегда избранное для прыжка. Мы выходили в плавание трижды в день двумя экипажами, а она появлялась в разные сезоны, одеваясь всякий раз по-новому…

Оставалось только ждать. Экипажей набиралось слишком много, хотя я знал, что все мы примерно одинаковые и что все остальные мои ипостаси тоже заняты поиском.

Не знаю, почему меня так заботила ее судьба. Потому, разве, что и я побывал однажды в ее ситуации, познал на собственном опыте, что жизнь продолжается, даже если душу прорезает шрам… Как убедить ее не делать рокового шага?

Однако поиски не были совершенно бессмысленными. Я не позволил вывалиться за борт двоим ребятишкам, затеявшим беспечную игру, спас пьяного и, наблюдая за людьми, обнаружил нескольких страдальцев. Среди них лучше всего запомнилась женщина, у которой начались родовые схватки. Так старпом и я приняли первые в нашей жизни роды — на «Орке», впрочем, это было уже девятнадцатое по счету благополучное разрешение от бремени. Мы многим помогли, многое подправили.

Разумеется, немало пассажиров были призраками: они поднимались на борт не заметно для нас и так же незаметно сходили на берег. Некоторые превратились в регулярных визитеров, но такие оставались наперечет. Для них мы сами были командой призраков.

Итак, мы курсировали между пунктами А и С, останавливаясь в пункте В. В этом и заключалась наша жизнь. Но в июле прошлого года я вдруг приметил эту девушку.

Она поднялась на борт на острове Сент-Клемент, потому, видимо, я не заметил ее раньше. Я работал за двоих, поскольку в английской колонии Аннаполис Роял мы лишились хорошего палубного матроса. Пропуская новых пассажиров, я увидел въехавший на пристань грузовичок, в котором сидела девушка.

В тот раз я снова чуть ее не проглядел: не ожидал, что с ней будет спутница. Мы как раз принимали на борт жителей Винланда, которые в разгар июля предпочитали раздеваться почти догола, поэтому узнать человека было трудновато, и все же мне повезло. Джекки Карлинер, барменша и неплохая художница, сделала к этому времени ее набросок, и весь экипаж располагал копиями.

Сперва я закончил пропускать пассажиров — заменить меня на этом посту было некому. Но как только паром отошел от берега, я приступил к поискам, переговариваясь по рации с капитаном.

— Сэр, на связи Далтон! — сообщил я. — Я нашел самоубийцу.

— Ну и что? — проворчал он. — Вы же знаете, как мы поступаем в этом случае.

— Она еще жива, сэр! — возразил я. — В нашем распоряжении целых полчаса.

— Отлично! — откликнулся он. — Только не забывайте, что нам не хватает людей. Я отправлю на нос Колдуэлла. А вам советую поторопиться: не заставляйте команду работать за вас.

Я вздохнул. Командуя таким кораблем, трудно не очерстветь. Я сомневался, способен ли наш капитан, прослуживший на маршруте целых двадцать лет, понять, зачем мне спасать незнакомую дурочку.

Понимал ли это я сам? Разглядывая людей, я ломал голову над этим вопросом, хотя и раньше посвящал таким размышлениям немало времени.

Какое мне дело до этих безликих людей? Людей из бесчисленных миров, представителей несчетных культур, которых позволительно сравнить с пришельцами с других планет? Людей, не обращающих на меня ни малейшего внимания? Для них я неодушевленный предмет, цифра, прибор, вроде робота, обносящего клиентов напитками. Они не бросились бы мне на выручку. Если бы я перелез через ограждение, они дружно крикнули бы: «Прыгай!»

Члены экипажа тоже заботились только друг о друге и, конечно, об «Орке». Я вспомнил мир, погибший в атомном пекле. Чего стоит в сравнении с этим человеческая жизнь?

Помнил я и про Джоанну с Хармони, помнил и жалел, но при этом сознавал, что Джоанна была вампиром. Она нуждалась во мне как в перилах для опоры, как в ухе, безвольно внимающем ее жалобам и хвастовству. Ей требовалось понимание, требовался человек, на которого можно положиться. Ей никогда не приходило в голову, что у меня могут быть собственные проблемы, что ее манеры, образ жизни, неразборчивость в связях могут меня ранить. Ей вовсе не хотелось делать мне больно, просто она не принимала меня в расчет.

Люди, проходящие сейчас мимо меня, похожи в этом отношении на нее. Если кто-то из них оступится, захочет задать вопрос, если паром начнет тонуть, я тут же им понадоблюсь. А пока что я для них — безликий автомат.

И все же я торчу на ветру, ежась от озноба, и глупо вытягиваю шею в надежде предотвратить самоубийство, которое видел не однажды. Причина проста: я кому-то нужен.

Вот она, мера значимости человеческого существа: не то, сколько человек удовлетворяют твои нужды, а то, скольким людям ты сам способен помочь.

Эта девушка пострадала от общества, и я обязан найти противовес ее страданиям. Чувство долга не позволило мне подорвать себя вместе со старым паромом в Делавэре или самому перелезть через ограждение и спрыгнуть в пену, под винты.

Я огляделся. Сигнальные огни парома горделиво рассеивали темноту. На воде уже можно было различить фарватерные бакены. Я нервничал, потому что не сомневался: она прыгнет и на этот раз. Раньше без этого не обходилось. Но, быть может, хоть сейчас трагедию удастся предотвратить?..

Не успел я додумать до конца эту короткую мысль, как девушка вышла из-за угла и остановилась, глядя вниз, на воду.

В этот раз она выглядела несколько иначе. Длинные волосы посветлели и были сплетены в косы, достававшие до пояса. На ней было лишь незаметное бикини и прозрачная накидка — излюбленная одежда винландеров в летний период. Ее руки были унизаны золотыми браслетами, на шее блестел обручальный ошейник.

Интересно! Такая молодая — и такая отчаявшаяся… Мне никогда не приходило в голову, что она может быть замужем.

С ней была подруга — настолько же тощая и плоская, насколько пухленькой была виновница моего беспокойства. Темные волосы спутницы были уложены на затылке, свидетельство замужества отсутствовало.

Я приблизился, не думая таиться. Как я уже говорил, членов команды никто не замечал: для пассажиров они сливались с паромом.

— Ты уверена, что не хочешь выпить? — спросила спутница с причудливым акцентом, приобретенным винландерами под влиянием англичан и французов.

— Нет, просто постою и подышу морем, — ответила девушка. — Ступай, я найду тебя, когда паром начнет причаливать.

Подруга колебалась, тем не менее я не сомневался, что она уйдет.

Так и случилось. Я делал вид, что проверяю опоры трапа, девушка не обращала на меня никакого внимания.

На палубе еще оставались пассажиры, но большинство ушло на нос, наблюдать, как паром будет причаливать. На скамейке сидела пара во всем черном, но для девушки эти люди были невидимы, как и она для них. Она смотрела на темную воду. Ее торс оставался неподвижен, но я заметил, что она уже закинула на ограждение босую ногу.

Я шагнул к ней. Она услышала мои шаги и оглянулась, чтобы определить, достоин ли я ее внимания. Я подошел к ней вплотную и стал смотреть туда же, куда и она, — на море.

— Не надо, — сказал я, не отрывая взгляд от воды. — На самом деле, это банальный эгоизм.

Она негромко вскрикнула и удивленно взглянула на меня.

— Как?.. Откуда вам?..

— У меня довольно большой опыт в подобных вопросах, — сказал я, решив не кривить душой. Сначала Джоанна, потом я сам чуть не пошел по ее стопам, потом эта бедняжка несколько раз подряд!

— Я и не ду… — начала она.

— Сейчас надумали бы. Вы знаете это не хуже меня. Зато причина известна только вам: лично я теряюсь в догадках.

Если бы мне удалось отвлечь ее беседой хотя бы на несколько минут, паром замедлил бы ход и начал разворачиваться. Благодаря развороту ее не затянуло бы под винты, и цикл все равно прервался бы — по крайней мере, для нее.

— Какое вам дело? — спросила она, глядя на море, испещренное бликами портовых огней. — Почему вы лезете в чужую жизнь?

— Отчасти потому, что это мой корабль и мне не нравится, когда с него бросаются в море. А отчасти потому, что сам через это прошел и знаю, какая жестокая вещь — самоубийство.

Она бросила на меня странный взгляд.

— Прыг — и готово!

— Ошибаетесь, — сказал я. — Но позвольте спросить: откуда у вас это желание?

Голос ее звучал как-то сонно, лицо расплывалось. Я испугался, что с приближением к берегу могу перенестись в другой мир.

— Из-за мужа. Его звали Голдиер. — Она взялась за обручальный ошейник. — Такой красавец… — Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Знаете, что это такое — быть толстой дурнушкой, к тому же полуслепой, и вдруг привлечь внимание лучшего из всех мужчин на свете? Он захотел на мне жениться…

Я признался, что не располагаю ее опытом, однако не стал делиться собственным.

— Что же случилось потом? Он вас оставил?

У нее в глазах блеснули слезы.

— В некотором смысле: выбросился с двадцатого этажа. В этом виновата я. Наверное, он страдал рядом со мной… Не знаю.

— Зато вы знаете, какая жестокая вещь — самоубийство! Смотрите, что оно вам сулит: у вас есть друзья — взять хотя бы вашу спутницу. Вы им не безразличны. Вы причините им боль, подобно тому, как

смерть мужа причинила боль вам. Ваша подруга будет до конца своих дней считать себя виноватой, как считаете себя виновной вы.

Она дрожала, но вряд ли этот озноб был вызван порывом холодного ветра. Я приобнял ее. Где фонари на бакенах, черт бы их побрал!

— Теперь вы понимаете, что задумали? Понимаете, какое горе причиняет самоубийство другим? Вы оставите людям в наследство чувство вины — пусть ложной, но от этого им не станет легче. А вдруг вы понадобитесь кому-то еще? Кто-нибудь умрет, не дождавшись вашей помощи…

Она взглянула на мена и разрыдалась. Потом опустилась на палубу. Я разглядел наконец по курсу разноцветные огни, почувствовал, как паром сбрасывает ход и начинает разворот.

— Гетта! — раздался пронзительный крик. Я оглянулся и увидел подругу, бегущую в нашу сторону. На ее лице отпечаталась тревога, в глазах стояли слезы. Она нагнулась к всхлипывающей девушке.

— Напрасно я тебя оставила! — сказала она и крепко обняла Гетту.

Я облегченно перевел дух. «Орка» уже подходила к пристани. Судя по ударам гонга, Колдуэлл сумел поднять носовую часть, избежав столкновения с причалом.

— Господи! — Подруга Гетты пригляделась ко мне. — Это вы ей помешали? Смогу ли я когда-нибудь вас отбла…

Увы, обе уже двоились, перемещаясь в мир, отличный от моего.

Я отвернулся и побрел прочь. Паром причалил к пристани. Я еще раз посмотрел на корму, но там уже не было ни души.

Кого считать призраками — этих женщин или экипаж «Орки»? Сколько раз на этом пароме сосуществовали, не догадываясь об этом, сотни людей из разных миров? Сколько раз люди, принадлежащие к одному миру, жили бок о бок, ничего не зная о попутчике, даже не желая знать?

— Далтон! — раздался голос капитана.

— Сэр?

— Как успехи? — спросил капитан грозно.

— На сей раз обошлось без крика, — доложил я.

Капитан молчал так долго, что я уже заподозрил в нем человека. Но он разрушил мои подозрения.

— Восемьдесят шесть транспортных средств ожидают разгрузки! Не забывайте, что у нас недостает людей и что мы обязаны соблюдать расписание.

Я вздохнул и перешел с шага на рысь. Дело есть дело. Мне предстояла сложная, длительная разгрузка, потом — новый рейс.

Родителей я не виню — даже после всего, что случилось. Свое решение они приняли не по капризу — им обоим в детстве и юности пришлось несладко. Мой дед со стороны отца страдал маниакально-депрессивным синдромом. О его переменчивом нраве слагали легенды. Семейство поминутно бросало из огня дедовых громокипящих страстей в пламя его отчаяния. Когда отец женился, он мечтал, чтобы в его доме не умолкали музыка и смех маленькой девочки; и разумеется, он хотел быть уверенным в том, что дочь не унаследует болезнь своего деда. Отец родился в восьмидесятых, когда ген биполярного синдрома еще не был открыт, а подавлять его научились вообще лишь много лет спустя. Как жаль, что генная инженерия не удовольствовалась умением удалять ненужные гены и двинулась дальше. Но я отвлекаюсь… У моей матери, напротив, было идиллическое детство (возможно, даже слишком идиллическое): она считалась вундеркиндом и пятнадцать безмятежных лет концертировала как скрипачка, срывая восторженные аплодисменты, пока не обнаружила, что детская виртуозность еще не предполагает гениальности во взрослом возрасте. Узнав истинные пределы своих способностей, она закусила губу и поклялась, что для ее дочери не будет ничего невозможного.

Итак, меня не столько зачали, сколько спроектировали — полагаю, здесь этот глагол уместен, так как я (и тысячи мне подобных) начала жизнь не в качестве человека, но в качестве концепции, набора параметров, который лишь впоследствии обрел плотскую оболочку. Моя семья была довольно состоятельной — мы жили в собственном доме в Рестоне, фешенебельном коттеджном поселке на севере Виргинии — но услуги инженеров-трансгенетиков стоят недешево, так что мне пришлось обходиться без братьев и сестер. Как бы то ни было, вложения моих родителей оправдались. К четырем годам, как только мои пальцы достаточно окрепли для игры на рояле, я начала подбирать на слух замысловатые мелодии, слышанные по радио. У меня была (впрочем, и есть) эйдетическая память. Едва выучив ноты, я обнаружила, что могу читать с листа практически любое музыкальное произведение: мельком глянув на страницу, я проигрывала мелодию по памяти, ни разу не сбившись. Способность читать с листа — счастливое чудачество памяти — составляет восемьдесят процентов так называемой «музыкальной гениальности»; но, как вы понимаете, свой дар я получила не от судьбы.

Остальные двадцать процентов гениальности — исполнительская техника. С ней у меня тоже было все в порядке. В семь лет я играла Баха — «Тетрадь Анны-Магдалены», пьесы, которые он написал для своей дочери; в восемь — его же «Инвенции»; когда же мне исполнилось девять, я освоила труднейшие места «Микрокосмоса» Бартока. График у меня был плотный: дважды в неделю занятия с учителем музыки; ежедневно два часа репетиций, иногда концерты. Плюс обычная школа, где мне не делали никаких поблажек. Но все это было мне в радость — я не преувеличиваю. Я любила музыку, любила играть и сочинять. Да, конечно, я была рождена для музыки — в буквальном, увы, смысле. Дело было не только в моих генах, но и в том, что музыка окружала меня с младенчества. Внедрившись в сенсорные отделы моего мозга, она стала базой, на которой основывались мои последующие умения и навыки. Иногда я спрашиваю себя, не делает ли это мою любовь к музыке какой-то… искусственной… Но как быть со сладкой меланхолией, разрывающей мое сердце всякий раз, когда я играю адажио из «Концерта ре-минор» Марчелло, как быть с чувством вселенской умиротворенности, которое пробуждают во мне «Образы» Дебюсси? Эти эмоции вполне реальны, хотя «провода», по которым они текут, были проложены в моей душе нарочно.

Как знать? Возможно, даже моя одержимость музыкой — и та была мне предписана, предопределена заранее. Тогда становится понятно, почему в детстве я всецело отдавалась своим занятиям (и правильно делала, так как на начальном этапе такая сосредоточенность необходима), пренебрегая обществом других детей. Лишь в двенадцать лет я впервые заметила, что в моей жизни чего-то недостает. Но учиться общаться, что другие постигли бессознательно, оказалось уже поздно. В школе у меня было несколько знакомых. Меня нельзя назвать изгоем, и все же… Товарищи по играм? Никого. Близкие друзья? Об этом даже вопрос не стоял. Ежедневно в три часа, когда кончались уроки и мои одноклассники разбегались по окрестным детским площадкам или торговым центрам, я оставалась позади, точно камень в самый разгар листопада: слишком тяжелая, чтобы взлететь. Я брела домой заниматься на рояле. Или читать романы в роще у озера Одюбон. Читала я с головокружительной скоростью, едва успевая перевести дух над каждой страницей, но жизни, о которой рассказывалось в книгах, я абсолютно не понимала: так и мои легкие не понимали, что всасывают кислород.

И вот в один из этих дней — точнее, вечеров, ибо дело было осенью, и солнце уже клонилось к закату — я лежала на животе на куче дубовых листьев, читала какую-то книжку и слушала через лазерный чип Рахманинова. Вдруг за спиной раздался мальчишеский голос.

— Привет!

Я испуганно вскочила и оглянулась. У клена, прислонившись к его могучему стволу, сидел мальчик моего возраста с огромной растрепанной папкой для этюдов — оранжевая обложка, листы- кремового цвета. Кожа у него была бледная, а волосы темные — совсем как у меня. Однако он был выше ростом, этак на полголовы. Мальчик показался мне смутно знакомым, и я предположила, что видела его в школе.

— Привет, — ответила я.

В его появлении крылась какая-то загадка. Как он подошел, я не слышала. Десять минут назад, когда я только устроилась на листьях, его точно не было на поляне. Но я так обрадовалась возможности хоть с кем-то поговорить — и, вообще, вообразите, кто-то заговорил со мной первым! — что не стала особенно задумываться над этими неувязками.

Мальчик улыбнулся — вполне приветливо.

— Меня зовут Роберт.

Одиночество не излечило меня от застенчивости; помешкав, я опасливо шагнула к нему.

— Я — Кэтрин. Кэти.

— Ты здесь живешь?

Я кивнула:

— На Хауленд-драйв.

— Да? — просиял он. — Я тоже.

Ясно. Наверное, я видела его на улице. Чуть расхрабрившись, я показала на его папку:

— Можно посмотреть?

— Конечно, — он подвинул папку, чтобы мне было лучше видно. Я села рядом с Робертом. На верхнем листе был прелестный карандашный этюд нашей поляны, демонстрировавший (как я теперь понимаю) великолепное знание перспективы и светотени.

Но тогда двенадцатилетняя девочка, не искушенная в изобразительном искусстве, просто воскликнула:

— Здорово!

Он расцвел и показал другие листы. Наброски, натюрморты, несколько портретов — и все замечательные.

— Ты учишься в художественной школе? — спросила я.

— Нет, просто занимаюсь с учителем.

— И я тоже, — сообщила я. — Фортепиано.

— Да? Классно.

Он показал мне портрет светловолосой девочки с огромными глазами. Узнав ее, я изумленно пискнула:

— Синди Леннокс! Ты ее знаешь?

— Ну да. Она из нашей школы.

Достав чистый лист, он начал рассеянно водить по нему карандашом.

— На Рождество мне подарят пейнтбокс, — объявил он, — такой… вдвое меньше этой папки, с встроенным хард-диском, с эталонами темперы и масла… зверь, а не машина!

Чтобы не ударить в грязь лицом, я похвасталась в ответ:

— А мне для моего «Музмейкера» скоро купят новую программу оркестровки. Тогда у меня будет целых пятнадцать инструментальных групп — струнные, духовые, клавишные…

Подняв глаза от папки, он улыбнулся какой-то новой догадке.

— Ты тоже из таких, верно? — спросил он.

— Из каких «таких»?

Теперь он улыбался, как заговорщик — заговорщику.

— Ну, знаешь, когда врачи кое-что с тобой делают еще до твоего рождения.

Внезапно мне стало страшно. Я отлично знала, что он имеет в виду; об этом кричала пресса, а некоторые родители даже выступали перед телекамерами, но большинство, в том числе мои папа с мамой, предпочитали помалкивать, боясь, что их детей подвергнут дискриминации, запретят (хотя это было противозаконно) соревноваться с обычными, «неусовершенствованными» детьми, участвовать в творческих конкурсах и научных олимпиадах.

Я знала, кто я такая, но поклялась родителям, что никому не открою свою тайну. Итак, я автоматически произнесла:

— Не имею к ним никакого отношения.

— Ага, как же. — Он мне явно не поверил..

Честно сказать, идея свести знакомство с похожим на меня ребенком одновременно пугала и возбуждала. Поэтому, ни в чем не признавшись, я спросила:

— А ты, значит, из «таких»?

Он кивнул, взял другой карандаш, вернулся к рисованию.

— Предки меня убьют, если услышат, но мне плевать. Я себя не стыжусь, — он поднял голову; слегка улыбнулся мне. — А ты?

Разговор принимал опасный оборот. Я быстро встала.

— Я… мне пора.

— А свой портрет ты разве не хочешь посмотреть?

— Что-о?

Развернув папку, он продемонстрировал мне лицо. Мое лицо. Не очень детально проработанный набросок в два цвета (темно-серый и бледно-голубой), но сходство было ухвачено прекрасно. Мои темные волосы, коротко подстриженные «под пажа»; мои губы, которые я всегда считала слишком тонкими, растянутые в смущенной полуулыбке; мои бледно-голубые глаза, о которых папа как-то сказал, что в них отражается небо…

— Просто отлично, — сказала я с уважением. — Можно мне…

Тут я перевела взгляд на его лицо… и застыла.

— Что случилось? — спросил он, почувствовав мое смятение. Я не ответила. Я глядела ему в глаза. Бледно-голубые, светлые-светлые. Он еще что-то сказал, но я пропустила его слова мимо ушей, засмотревшись на его губы…

— Кэти? — донеслось до меня. — Что случилось? Что-то не так?

— Все нормально, — солгала я. Но изнутри меня раздирало странное ощущение, точно я открыла для себя нечто запретное, словно, перевернув камень, увидеть под ним червяков. Такие же жутковатые и скользкие мысли зашевелились во мне при взгляде на Роберта. Я сказала ему, что мне пора домой — надо поупражняться на рояле; он опечалился, начал было вставать — но прежде чем вызвался меня проводить, я была уже далеко.

Позднее, качаясь в одиночестве на качелях в своем дворе, я осознала, что оттолкнула от себя человека, который мог бы стать для меня первым в жизни настоящим другом. От ветра слезы не стекали по моим щекам, а залетали назад в глаза. Мне чудилось, что я утону в пучине своего горя.

Разумеется, я не осмелилась сказать родителям о Роберте — боялась; они никогда бы не поверили, что я ему ничего о себе не открыла. Я потихоньку высматривала его в школе, но мне удавалось увидеть его лишь мельком, издали, и это было очень странно: школа у нас не такая уж большая. Наконец, вся дрожа от беспокойства и тоски, я подошла к Синди Леннокс в буфете и сообщила:

— На днях я встретила одного твоего друга. Роберта.

— Кого? — тупо переспросила Синди.

— Э-э-э… Я не знаю фамилии, но он тебя рисовал. Он художник.

Синди помотала головой:

— Никаких художников не знаю.

Я почувствовала себя полной идиоткой и, пробормотав что-то вроде «значит-я-что-то-не-так-поняла-извини-пока», выбежала из буфета. Я решила выкинуть Роберта из головы; в конце концов, мне на него даже смотреть жутко, так какая мне разница, кто он и откуда?

Я вернулась домой. Затем, как всегда по четвергам, мама отвезла меня на урок музыки, домой к моему учителю, профессору Лейэнгэ-ну, и на час я вся ушла в сочинения Баха и Шопена, что принесло мне огромное облегчение. Вновь оказавшись у себя, я рысью выбежала во двор, намереваясь до ужина вдоволь покачаться на качелях…

Но на качелях уже кто-то сидел.

Не Роберт — девочка. Я остановилась, как вкопанная. Она была обращена ко мне спиной, и я видела ее длинные каштановые собранные в «хвост» волосы: они взлетали и опадали, пока незнакомка раскачивалась…

Раскачивалась на МОИХ качелях. В МОЕМ дворе!

— Прошу прощения, — произнесла я. Услышав меня, она спрыгнула с качелей. Развернулась, возмущенно уперев руки в бока.

— И что же ты делаешь в моем дворе? — гневно спросила она.

Как и в случае с Робертом, у меня отнялся язык — так я была потрясена.

Передо мной стояла… я сама.

Я и не я. Волосы у нее были длиннее, «хвостик» плясал за ее плечами, как кнут. Лицо ничем бы не отличалось от моего, если б не его выражение, абсолютно не свойственное мне: презрительно искривленные тонкие губы, пышущие злобой небесно-голубые глаза, высокомерный наклон головы…

— Ну? — прошипела она капризно.

Наконец-то подчинив себе свой язык, я хрипло произнесла:

— Это… это мой двор.

Она двинулась ко мне, по-прежнему упираясь руками в бока, чванливо задрав нос.

— Неужели?

Я машинально попятилась. Она улыбнулась, чувствуя, что побеждает.

— Послушай, — произнесла она медленно, — у тебя, видимо, с головой не все в порядке, и мне с двухсотбалльным Ай-Кью как-то даже зазорно на тебя наезжать, но… ладно. Это твой двор, значит, ipso facto, ты… Кэтрин Брэннон?

Я не могла оторвать от нее глаз. Это было все равно, что смотреться в зеркало — вот только твое отражение вряд ли будет на тебя нападать. Я так долго молчала, что она заговорила вновь:

— Ау? Ты что, хотя бы относительно умной не можешь прикинуться? Тем более, что пытаешься выдать себя за победительницу физико-математической олимпиады округа Фэрфакс…

Мне стало плевать, где она там победила. Эта хамка меня допекла.

— Я! ЗДЕСЬ! ЖИВУ! — истошно завопила я, с удовольствием заметив, что она поморщилась. — Мне все равно, кем ты себя считаешь, но это мой дом!

Хрустально-голубые глаза — мои глаза — побелели от ненависти.

— А вот мы сейчас поглядим, чей это дом, — холодно прошипела она и, повернувшись на каблуках, рванулась к нашему особняку. Юркнув в заднюю дверь, которую я оставила открытой, она скрылась из виду.

Я помчалась вдогонку. Пробежала через кухню в гостиную, где отец как раз собирался посмотреть по телевизору новости.

— Где она? — вскричала я, пыхтя. Он поднял брови.

— Кто — «она»? И почему, мадемуазель, вы орете, будто вас режут?

— Девочка! Которая сюда вбежала! У нее… — я едва не выпалила: «У нее мое лицо», но прикусила язык.

— Сюда вбежала только одна девочка, — произнесла мама из-за моей спины. — Это ты.

Они не лгали. Я обшарила свою спальню, гостиную, столовую, даже кухню — наглая девчонка как сквозь землю провалилась. Ошарашенная, я отбивалась от настойчивых расспросов родителей. В конце концов сказала им, что просто валяла дурака, играя в догонялки с воображаемой подругой.

Той ночью, лежа в постели, я почти убедила себя в том, что так оно и было, что фантазия и одиночество наколдовали мне эту странную встречу. Наутро я отправилась в школу с твердой решимостью побороть свою застенчивость, обзавестись друзьями, выделить между уроками и репетициями время для того, чем занимаются все нормальные люди.

На большой перемене в буфете я заметила незнакомую девочку с длинными шелковистыми светлыми волосами. Она сидела одна за столом и ела макароны с сыром. Набравшись храбрости, я подошла к ней и представилась.

— Привет, — сказала я. — Ты, наверное, новенькая?

Девочка откинула с лица свои роскошные волосы и, подняв глаза, улыбнулась.

— Да, — произнесла она смущенно и радостно. — Я только что перевелась из другой школы.

И еще один раз я заглянула в собственные глаза.

Невольно я вскрикнула от испуга и шока. Все, кто был в буфете, уставились на меня. Я отвела взгляд от светловолосой девочки, своей светловолосой копии… а когда спустя секунду вновь взглянула на нее, она точно испарилась.

Пока большая перемена не истекла, я не знала, куда деваться от взглядов моих одноклассников. Они жгли меня, точно солнечные лучи, сфокусированные линзой. Еще хуже было слышать, как они перешептываются и хихикают: каждый смешок кинжалом колол мне спину. Звонок на урок я восприняла как спасительный зов — но в классе меня ожидало нечто гораздо худшее.

На математике мой двойник-мальчик (не Роберт, другой мальчишка с моими глазами, губами и носом), сидевший за соседней партой, нашептывал мне ответы к уравнениям — мгновенно, точно в голове у него был калькулятор — и снова принимался строчить в своей электронной тетради. Все остальные его словно в упор не видели. Весь урок я молчала, закусив губу. Руки у меня тряслись.

На английском я подняла глаза от экрана и обнаружила, что светловолосая Кэти (она писала свое имя «Кейти»), стоя у доски, зачитывает классу свое сочинение, в то время как наш учитель, мистер Маккиннон, преспокойно продолжает объяснять нам правила употребления частиц. Я сидела за своей партой, и два голоса сшибались в моей голове; я пыталась заглушить их своими мыслями, пыталась припомнить громокипящую третью часть «Художника Матисса» Хиндемита — и молила Бога, чтобы моя копия-блондинка заткнулась и села на место.

На физкультуре еще одна «я» — высокая и гибкая — упражнялась на брусьях, выказывая мастерство будущей олимпийской чемпионки; раз за разом задирала кверху свои безупречные ноги, затем несколько секунд держалась в образцовой стойке на руках и изящно спрыгивала на маты. И видя, как она сильна и грациозна, какая у нее прекрасная осанка, я ощутила первый горький укол чувства, которое вскоре стало для меня привычным, — зависти…

После уроков, когда я выбежала из школы, они были всюду, куда ни глянь: хамоватая Кэтрин («Катя», называла она себя) царила на лестничной площадке, и по коридорам разносился ее насмешливый смех в чей-то адрес; в кабинете музыки одна моя копия играла на скрипке, пока другая занималась на флейте; в мастерской Роберт делал из мягкого бальзового дерева деревянную лошадку, тщательно обтачивая на токарном станке ее гриву.

Я поспешила домой, но, к моему ужасу, все они потянулись следом. Целое шествие бесчисленных Кэтрин. Мальчики и девочки, долговязые и маленькие, темноволосые, светловолосые и самых разных промежуточных мастей — и все они смеялись и болтали, подбрасывая мячи или размахивая учебниками. Легион призраков, идущих за мной след в след. Последние несколько кварталов я неслась, надеясь найти убежище дома, громко крича: «Мама! Папа!» — но спастись мне было не суждено; влетев в гостиную, я услышала голос — МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ГОЛОС, — звонко выводящий высокие ноты, увидела себя, стоящей у рояля и распевающей гаммы, но у этой Кэтрин, в отличие от меня, действительно был абсолютный слух; одновременно я увидела рыжеволосую Кэти с точеным носиком, зелеными глазами и полными губами, которая вела бесконечный разговор по телефону; и еще одну Кэти в футболке и рваных джинсах, о таких мальчишки с уважением говорят: «Мировой парень!» — она влезла в комнату через окно с воплем: «Ма-а-а!»

Лишь спустя какое-то время я осознала, что изо всех сил кричу: «Заткнитесь! Заткнитесь! ЗАТКНИТЕСЬ!», взываю: «Мама! Папа! Прогоните их!». Содрогаясь от рыданий, я осела на пол, увидела, как побледневшая мать рванулась ко мне, чуть не поскользнувшись в спешке… Она обняла меня, начала укачивать… но на одно мгновение, на одно ужасное мгновение я не была уверена… пыталась и никак не могла понять: кого именно из нас она держит на руках…

Больница принесла мне облегчение. В ее стенах число других Кэтрин почему-то (лишь через много лет я постигла истинную причину) резко сузилось: из нескольких десятков осталась всего лишь горстка, а самые непохожие — мальчики, блондинки, гимнастки — вообще перестали появляться. Те же, кто возникал (это слово здесь наиболее уместно: лежа на кровати и уставившись в никуда, я внезапно обнаруживала, как они выскальзывали из складок незримого занавеса, чтобы спустя несколько минут или несколько часов вновь за ним скрыться), внешне более или менее напоминали меня. И все они, как и я, казались не совсем нормальными. Одна, забившись в угол, целыми часами рыдала; другая злобно колотила кулаками по двери, выкрикивая ругательства; третья оторвала от спинки кровати какую-то железку, зашла в туалет и больше не вышла — и весь день, хотя мочевой пузырь у меня просто разрывался, я сидела в палате: боясь, что в туалете увижу… Впрочем, довольно.

Как это ни смешно, но зрелище этих ужасных визитеров меня излечило: поклявшись себе избежать участи других Кэтрин, я не позволяла своим страхам перерасти в панику или истерию. Я спокойно выслушивала вопросы врачей и рассказывала обо всем, что видела раньше и продолжала видеть в момент беседы; они же отвечали мне серьезно и, как ни странно, без сюсюканья. Почти все доктора обращаются с детьми так, будто юный возраст предполагает умственную неполноценность; здесь же целая куча взрослых расспрашивала меня деловито и вежливо: «Чем отличались между собой внешне мальчик, которого ты встретила в лесу, и мальчик с урока математики?», «Все ли девочки именовали себя Кэтрин? Кто из них называл себя по-другому?»

Их невозмутимость помогала мне совладать с нервами. Когда меня спрашивали, вижу ли я кого-нибудь сейчас, я небрежно передергивала плечами и отвечала:

— Да, вижу. Вон там в углу сидит одна.

Клянусь, кто-нибудь из врачей невольно, как бы между прочим, косился в угол и вновь переводил взгляд на меня.

Родители ссорились и обвиняли друг друга. Отец заявил, что мать довела меня придирками до нервного истощения, на что мама оскорбленно ответила, что уж в ее роду психов не водилось. Эту перепалку я подслушала однажды поздно вечером, когда они думали, будто я уже сплю. После упреков матери папа надолго замолчал, затаив в себе горе, внутренне разрываясь от угрызений совести и страха, что наследие его отца все-таки не побеждено.

В итоге выяснилось, что вина действительно лежала на них, но совсем иная вина. Когда, закончив обследование, врачи решили побеседовать с моими родителями (впрочем, об этом разговоре я узнала лишь много лет спустя), первым делом они задали маме и отцу вопрос: «Она подвергалась геноусовершенствованию?». Оказывается, подобные «психопатические срывы» (по выражению врачей) были довольно распространены среди трансгенных детей: один из десяти страдал сходными систематическими галлюцинациями, причем начинались они накануне пубертатного периода. Почему так происходит, врачи не знали, пока они могли лишь изучать этот синдром с надеждой когда-либо постичь его природу и причины. Но была и хорошая новость — большинство детей с помощью психотерапевтов постепенно училось различать реальность и галлюцинации. Не согласятся ли миссис и мистер Брэннон на то, чтобы их дочь прошла амбулаторный курс лечения у психотерапевта из их научно-исследовательской группы?

Разумеется, родители согласились. Жизнь, выбранная ими для меня, обернулась кошмаром, и теперь их прежние мечтания о моих небывалых свершениях сменились желанием, чтобы дочка жила так, как все, нормально.

Из врачей мне особенно нравилась доктор Кэррол, рано поседевшая женщина лет тридцати восьми. Она появилась на втором этапе обследования и покорила меня тем, что принесла набор заколок в виде цветочков.

— Это заколки моей дочки, — пояснила она, — но, по-моему, тебе они сейчас нужнее. Она с радостью подарила их тебе.

Мне, одетой в зеленый больничный халат, розовые и лиловые заколки показались желанной весточкой из цветного мира. Я просияла и тут же начала закалывать волосы перед маленьким зеркальцем на моем туалетном столике.

— Спасибо, — сказала я. — А сколько лет вашей дочери?

— Скоро будет тринадцать — она чуть старше тебя, — покосившись на зеркало, доктор Кэррол улыбнулась. — Ты очень красивая.

Я автоматически замотала головой:

— Только не я. Я не красивая.

— По-моему, ты красивая. Почему ты со мной не согласна?

Талант доктор Кэррол (ее психотерапевтические сеансы ничем не отличались от мирных разговоров по душам) скоро заставил меня раскрыться, а ее спокойное отношение к самым ужасным из моих страхов вселяло в меня подспудную надежду на благоприятный исход. Сначала мы разговаривали исключительно о музыке, о школе, обсуждали проблемы и переживания, свойственные всем нормальным девочкам в моем возрасте, когда человек мучительно познает себя… И лишь во время пятого сеанса она спросила, вижу ли я сейчас в палате других Кэтрин.

Я отвернулась к окну, где Крикунья, как я ее называла, билась о толстое освинцованное стекло, беспрестанно выкрикивая ругательства. Об этом я и доложила доктору Кэррол, гадая, верит ли она мне.

Она кивнула, но вместо того, чтобы продолжить тему, серьезно посмотрела на меня и произнесла:

— Кэтрин, ты очень необычная девочка. Тебе это уже известно, не так ли?

Я замялась, ни в чем не сознаваясь, но она продолжала, точно услышала «да»:

— Так вот, необычные люди иногда видят необычные вещи. То, чего другие люди не видят. Это не означает, что этих необычных вещей в действительности не существует. Если ты их видишь, это вовсе не значит, будто ты ошибаешься, будто ты сумасшедшая.

Все, кто беседовал со мной до сих пор, избегали даже употреблять слово «сумасшествие», хотя мне самой не раз приходило в голову, что я безумна. На глазах у меня выступили слезы.

— Не сумасшедшая? — переспросила я тихим голоском, вся замирая от надежды.

Доктор Кэррол покачала головой:

— Я не могу обещать тебе, что ты когда-либо перестанешь видеть «гостей». Но я могу научить тебя жить, не считаясь с этими видениями.

— Но кто они? — настойчиво спросила я. — Откуда они приходят?

— Мы пока точно не знаем, — ответила она, помолчав. — У нас есть кое-какие догадки, но с твоими родителями мы их пока обсуждать не можем. Однако… — доктор Кэррол на миг шаловливо приложила палец к моим губам и улыбнулась. — Кэти, ты умеешь хранить тайны? Это будет наша тайна — твоя и моя. Она не для твоих мамы и папы, не для твоих лучших друзей, ни для кого, идет?

Я обрадованно кивнула.

— Постараюсь объяснить тебе это попроще, — начала она. — Другие Кэтрин — они… точно эхо. Знаешь, когда в лесу что-нибудь прокричишь, тут же тебе отзывается твой же голос… Вот и они — всего лишь твои отголоски. И причинить тебе вреда не могут.

— Но они существуют на самом деле?

— Не в том смысле, в каком существуешь ты, — проговорила она.

— Видишь ли… — доктор Кэррол призадумалась. Затем вновь улыбнулась: — Вытяни вперед левую руку.

Я послушалась.

— Ага, не опускай пока, — попросила она. — А теперь оглянись по сторонам. Замечаешь ли другие отголоски?

Я обвела взглядом комнату. Как и следовало ожидать, Крикунья и Ревушка оставались на своих местах. Кроме того…

Я остолбенела.

На кровати, бок о бок со мной сидел еще один «отголосок»: точная моя копия, одетая совершенно так же, как я, с заколками-цветочками на тех же прядях, вылитая я, вот только она… она держала на весу свою ПРАВУЮ руку.

— Что ты видишь? — спросила доктор Кэррол.

Я рассказала все, как есть. А затем, оглянувшись, обнаружила, что отголосок исчез.

Так я начала, хоть и смутно, но понимать, что такое на самом деле отголоски…

Недели через две меня выписали, и хотя дома число отголосков вновь умножилось, я их больше не пугалась; с помощью доктора Кэррол, преподавшей мне технику аутотренинга, я научилась воспринимать их как неизбежный фон, как фигурки на экране телевизора, который включается и выключается по каким-то своим капризам. Я начала повнимательнее приглядываться к отголоскам, изучать их: одни выглядели плоскими, точно нарисованными в воздухе акварелью; другие — расплывчатые, с зыбкими контурами — неуверенно мерцали, словно наша реальность их не выдерживала. Год от года, вместе с моим словарным запасом, развивалась моя способность адекватно описывать видения — и все свои наблюдения я честно докладывала доктору Кэррол.

Вернувшись в школу, я обнаружила, что за время отсутствия моя репутация вконец испортилась: стало известно, что меня положили в больницу, и хотя по мерке взрослых термин «нервное истощение» довольно-таки нейтрален, для детей он оказался лишним предлогом, чтобы окончательно вытеснить меня на обочину. Одноклассники — хорошо еще, что не все — орали мне вслед в коридоре: «Эй, нервная!» Если я протестовала и обижалась, они радовались еще пуще: «Эй, нервная, не психуй! А то опять в дурдом загремишь!» Мне оставалось лишь по возможности игнорировать их. Я говорила себе: «Ты ведь можешь не обращать внимания на отголоски, так неужели с этими кретинами не справишься?»

Но даже те из одноклассников, кто меня не изводил, держались поодаль, и мое одиночество из терпимого сделалось глубочайшим. Родителям я ни на что не жаловалась, руководствуясь благоразумной — и, как правило, верной — аксиомой, что в подобных случаях от взрослых больше вреда, чем помощи. Я продержалась до перехода в старшую школу, где надеялась раствориться в толпе других учащихся, где на фоне многочисленных хулиганов, наркоманов и банд девочка с двухнедельным стажем в психушке должна была, по идее, считаться даже слишком нормальной. Но некоторые из одноклассников помнили о моих злоключениях и продолжали с упоением меня донимать; моим единственным утешением оставалась музыка, а единственной подругой — доктор Кэррол.

Почти все — если не все — отголоски последовали за мной в новую школу; но, к счастью, большинство из них, казалось, не обращали на меня внимания: просто ходили, разговаривали, смеялись, бегали, точно образы на киноэкране, вот только этим киноэкраном был окружающий меня мир. Лишь некоторые, подобно Роберту, порой заговаривали со мной. Иногда они пытались проделать это прямо на уроке, и я собирала всю волю в кулак, чтобы сохранить невозмутимый вид. Где они никогда не появлялись, так это на занятиях музыкой с профессором Лейэнгэном. В итоге я даже поняла почему: в его доме был только один рояль, и сидя за ним, я просто физически не могла видеть других отголосков, хотя они, несомненно, сидели со мной на одном табурете. Правда, время от времени до меня доносились обрывки мелодий, которые наигрывали чужие пальцы, в какой-то другой реальности: некоторые играли хуже меня, некоторые — совсем как я, а некоторые, что меня ужасно раздражало, лучше.

Очень редко случалось так, что я оказывалась с кем-то из отголосков наедине. К примеру, одним мартовским ненастным днем, возвращаясь домой из школы, я вдруг обнаружила, что меня догоняет улыбающийся Роберт с пейнтбоксом под мышкой.

— Привет, — сказал он.

Я огляделась. На улице не было ни души — кто помешает ответить? О степени моего одиночества можно судить по тому факту, что мне очень захотелось отозваться.

— Привет, — сказала я.

Роберт повзрослел, но, в отличие от меня, ему это шло. Я пока отставала в физическом развитии: многие мои одноклассницы вытянулись и округлились, а я так и оставалась плоскогрудым недомерком. А он подрос, его мускулы налились силой, да и голос стал ниже. С каждой секундой я все неуютнее чувствовала себя в его обществе — слишком странные чувства он возбуждал во мне. Но я попыталась быть вежливой и даже улыбнулась.

— Я смотрю, тебе все-таки подарили пейнтбокс на Рождество, — сказала я.

— Да. Полный улет! А тебе купили ту программу для оркестра?

Это было так давно, что я уже и забыла о ней. Я кивнула. Мы долго шли молча, затем он тихо сказал:

— Как жаль, что мы не можем быть вместе.

Меня пробил озноб.

— Насколько я понимаю, это невозможно, — промямлила я, чуть прибавляя шагу.

Задумавшись на миг, Роберт печально кивнул:

— Да, наверное, ты права.

У меня возникла одна мысль.

— Скажи, ты видишь… их? — спросила я. — Других?

Он озадаченно уставился на меня.

— Других?

Значит, не видит. Этого и следовало ожидать.

— Ладно, проехали, — сказала я. — Еще увидимся.

Я свернула, но он потянулся ко мне, точно желая взять меня за руку! Несомненно, ему бы это не удалось, но проверять свое предположение я не стала: отпрянула, сунула руку в карман, прежде чем он прикоснулся — или не прикоснулся — к ней.

Роберт обиженно насупился.

— Неужели ты не можешь задержаться?

Его взгляд, его интонация… что-то в них меня беспокоило. Внезапно возникло чувство, будто мы с ним занимаемся чем-то противоестественным.

— П-п-прости, — проговорила я и, повернувшись, бросилась бежать. Он не стал догонять меня. Просто провожал меня взглядом — как мне показалось, целую вечность. Я шла и шла, не поднимая головы. А когда все-таки оглянулась, Роберт исчез, точно его сдуло ветром. Может, так оно и случилось.

— Почему меня они видят, а друг друга — нет?

К тому времени мои беседы с доктором Кэррол больше напоминали уроки физики, чем сеансы психотерапии; мы обсуждали содержание научно-популярных книг, которые она давала мне читать. Исследования продвигались, и теперь моя наставница могла более полно отвечать на вопросы.

— Потому что ты наблюдатель, — пояснила она. — А они воплощают в себе всего лишь другие твои траектории. У вас общая амплитуда вероятности — ты реальна и они реальны. Но они реальны лишь в потенциале. — Задумавшись на миг, она добавила: — Вообще-то некоторые из них способны видеть друг друга — к примеру, те, кто был в твоей палате в больнице, кто «откололся» от тебя совсем недавно.

— Для ненастоящего мальчика Роберт кажется ужас каким реальным.

Доктор Кэррол встала. Налила себе кофе.

— Дело в том, что некоторые отголоски потенциально более реальны, чем другие. Очевидно, был момент, когда твои родители всерьез подумывали о сыне с художественными способностями. Чем выше была вероятность рождения данного конкретного отголоска, тем более реальным он тебе теперь кажется.

Я тряхнула головой:

— Когда я все это прочла, мне показалось, что отголоски должны быть у всех на свете.

— Видимо, так оно и есть, — согласилась она. — Как знать, возможно, каждый человек на Земле представляет собой узел бесконечного числа вероятностей, и самые возможные из этих линий порождают феномен отголосков. Особенно в наше время — за счет успехов генной инженерии. Тридцать лет назад при зачатии возникало лишь ограниченное количество генетических комбинаций; теперь их миллиарды.

— Но почему же я свои отголоски вижу, а вы свои — нет?

Доктор Кэррол со вздохом вернулась за свой стол.

— Иногда, — проговорила она с усмешкой, — мне кажется, что гипотез и теорий у нас больше, чем у тебя отголосков. Келер проводит любопытное сравнение. Зиготы растут путем клеточной пролиферации: из одной клетки получаются две, из двух — четыре, а также дифференцировки, то есть одни клетки образуют нервную ткань, другие развиваются как мышечные, и так далее… Как предполагают теоретики, амплитуда вероятности эволюционирует сходным образом — одна волна расщепляется надвое, другая дифференцируется от первой на квантовом уровне, порождая ряд квантовых «призраков». Возможно, ты помнишь, что принцип разветвления квантов сходен с механизмом «памяти тела», который проявляется на клеточном уровне. Возможно, процесс геноусовершенствования вызывает в мозгу структурные изменения, они-то и позволяют тебе видеть отголоски.

— Другими словами, — парировала я, — вы не знаете.

Она пожала плечами:

— Сейчас мы знаем больше, чем в тот день, когда ты впервые пришла к нам. Но прошло всего лишь несколько лет. Вполне возможно, что проблема будет решена следующим поколением ученых, после того, как будет накоплено достаточное количество материала путем — я прошу прощения — патологоанатомических исследований.

Я вообразила свое тело лежащим на лабораторном столе с расколотым, как кокосовый орех, черепом, увидела ученых, изучающих мои извилины, точно гадалка чашку с кофейной гущей. Эта картина преследовала меня несколько дней. Худшей чертой моих способностей было то обстоятельство, что они постоянно и отчетливо напоминали о моем противоестественном происхождении. Кроме музыкального таланта, у меня ничего на свете не было, и я держалась за свой дар, как за спасательный круг, но порой задумывалась, можно ли считать этот тщательно спланированный и сконструированный талант подлинным. Я пыталась не зацикливаться на подобных мыслях, но не всегда это удавалось. Периодически я впадала в депрессию — всякий раз в самый неудачный момент.

Я перешла в выпускной класс. Пора было задумываться о дальнейшей жизни, и я решила поступать в Джиллиард-скул. В марте родители, я и профессор Лейэнгэн отправились в Нью-Йорк. Для экзамена я выбрала «Этюд ми-мажор» Шопена, прелюдию и фугу из «Хорошо темперированного клавира» Баха, «Фортепианную сонату» Эллиота Картера и любимый с детских лет «Концерт ре-минор» Марчелло. Последнее произведение, написанное автором для гобоя с оркестром, я исполняла в переложении для фортепиано, но все равно требовалось, чтобы кто-то сыграл за оркестр (в Джиллиард-скул лишь недавно разрешили исполнять на экзаменах концерты, но компьютерный аккомпанемент по-прежнему оставался под запретом), и профессор Лэйэнгэн любезно согласился сделать это на втором рояле. Пока поезд мчался к Нью-Йорку я испытывала волнение, радостное предвкушение, страх. Но войдя в аудиторию и оказавшись перед жюри, я вдруг разуверилась в себе. Мне чудилось, будто все они смотрят на меня многозначительно, словно все обо мне знают, словно на лбу у меня четкое клеймо «Мошенница» или «Трансгенный мутант» — хотя я и убеждала себя, что в Джиллиард-скул наверняка предостаточно мне подобных. У рояля я долго ерзала на табурете, пытаясь побороть смущение и страх, боясь встретиться взглядом с экзаменаторами… пока профессор Лэйэнгэн не поторопил меня, громко откашлявшись. Оттягивать казнь было бы еще ужаснее, и, закусив губу, я начала «Этюд». Как только мои руки коснулись клавиш, все опасения, слава Богу, испарились. Я перестала чувствовать себя мошенницей с подправленными генами. Более того, я вообще перестала быть Кэти Брэннон: я превратилась в инструмент, которым распоряжалась музыка, в орудие, позволяющее вновь зазвучать мелодии, написанной два столетия назад.

После Шопена я исполнила Баха, а затем «Сонату» Картера с ее сложнейшим контрапунктом; наконец, профессор Лэйэнгэн сел за второй рояль, и вместе мы начали играть концерт. Все предыдущие пьесы я исполнила, как сама чувствовала, вполне сносно, но к сочинению Марчелло у меня было особое отношение. Лишь в тот день, на экзамене, я впервые начала постигать, чем именно оно меня пленило. Играя первую часть — увлекательное, красноречивое, летящее напропалую анданте, — я услышала в ней щедрые обещания и нетерпеливость юности: свои надежды, возложенные на меня ожидания родителей… Я перешла ко второй части, и атмосфера отптимистичного ожидания сменилась медленными, повисающими в воздухе звуками адажио, одновременно лиричными и печальными — совсем как неожиданные повороты моей судьбы, и в хроматических аккордах мне чудились громкие крики призраков, «отголосков». Но вот и третья часть — престо: возврат к стремительному темпу начала, и точно груз падает с души, и сама мелодика обещает спокойное, упорядоченное существование. Неудивительно, что я обожала этот концерт — ведь я по нему жила.

Когда я закончила, экзаменаторы с непроницаемыми лицами учтиво улыбнулись и произнесли: «Спасибо». Мне было уже все равно — я знала, что сыграла хорошо, с чувством, без технических огрехов, а главное, выложилась до конца. Родители, профессор и я отпраздновали успех в ресторане и вернулись домой семичасовым вашингтонским. Сидя в купе поезда, рассекающего тьму, я чувствовала себя необыкновенно счастливой и непобедимой.

Разумеется, это ощущение быстро выветрилось. На следующий день я вернулась в школу, где меня оценивали — где я сама себя оценивала — совсем по другим критериям. Вечный аутсайдер, я шла в одиночестве из одного кабинета в другой, с урока на урок, но куда ни глянь, всюду мне попадались мои отголоски. Везде — в коридорах, на спортивной площадке, в буфете — они гуляли, болтали и пересмеивались со своими невидимыми спутниками: друзьями, которых я не видела, друзьями, которых мне не суждено узнать. Светловолосая Кейти без умолку смеялась, окруженная целыми ордами поклонников; наблюдая, как она флиртует с парнями, я пыталась понять, откуда у нее хватает храбрости, и дико завидовала. Другой «отголосок» — флейтистка — проходила мимо в форменной одежде школьного оркестра, беседуя с другими музыкантами, и я мечтала носить эту форму, олицетворяющую солидарность и товарищество. Но пианистке в оркестре было нечего делать, а освоить какой-нибудь другой инструмент я не могла из-за нехватки времени. Даже у стервозной Кати и то были друзья — одному Богу известно, чем она их к себе притягивала; и только я никому не была нужна — почему? Что во мне такого гадкого?

Когда я ложилась спать, с каждым днем мне становилось все труднее и труднее игнорировать множество отголосков в моей сумрачной комнате. Несравненная Кэти-рыжая — шедевр геноскульпторов — раздевалась у гардероба, не отражаясь в его зеркальной дверце. Но в лунном свете я отлично видела идеальные изгибы ее тела: пышную грудь (моя едва проклюнулась), великолепную — ни намека на детскую угловатость — фигуру, волнистые волосы, роскошным водопадом ниспадающие на спину. Я отвела глаза. В ногах моей кровати Кэти-гимнастка, высокая и гибкая, занималась йогой. И я позавидовала грации и неспешности ее движений, выражавшей абсолютную уверенность в себе и своем теле. Отвернувшись, я мельком заметила отголоска-мальчика — не Роберта, не математика, но еще одного: кажется, футболиста. Он раздевался. Его фигура была расплывчатой и зыбкой — видимо, он имел не очень высокий потенциал воплощения в реальность, — но я все же различила его широкие плечи и мускулистый торс. Ему я тоже завидовала — его зримой физической силе, его мужскому всевластию в мире. Мне иногда казалось, что я совершенно не управляю своей жизнью, а вот футболист, и гимнастка, и рыжая казались такими сильными и уверенными. Какая несправедливость! Любой из них мог бы оказаться мной, а я — ими.

Доктор Кэррол пыталась убедить меня, что я не должна сравнивать себя с отголосками; невозможно, говорила она, сопоставлять себя с бесконечным множеством вариантов, с каждой неосуществленной мечтой. Я знала, что она права, но у меня был период острой неуверенности в себе; со дня экзамена прошло уже несколько недель, но из Джиллиард-скул не приходило никаких вестей. Я призналась доктору Кэррол в своем страхе остаться за бортом этой престижной школы; она уверила, что меня обязательно туда возьмут… а затем, ненадолго замявшись, добавила:

— Но в случае чего ты всегда сможешь найти иное применение своим дарованиям.

Я со вздохом кивнула:

— Знаю. Есть много колледжей с замечательными учителями, но Джиллиард…

— Я имею в виду не музыку, — пояснила она. — Я говорю о другом твоем даровании.

Я непонимающе выгнула бровь. Другое дарование? Какое еще… Если речь об ЭТОМ, то разве слово «дарование» уместно?

— О чем вы? — опасливо уточнила я.

Доктор Кэррол пожала плечами.

— Кэти, ты наделена уникальным даром. Ты видишь потенциально вероятное. Мне доподлинно известно, что некоторые люди, обладающие тем же талантом, пользуются им.

Я никак не могла понять, куда она клонит.

— Представь себе научные исследования, — пояснила она. — Подумай об этом. К примеру, биологи, медики, химики в процессе эксперимента принимают определенные решения: выбирают комбинации химических соединений и лекарств — иногда целые цепочки комбинаций. Бывает, что люди работают несколько месяцев или даже лет — только для того, чтобы оказаться в тупике.

Но все изменится, если в эксперименте будет участвовать такой человек, как ты. Ты принимаешь решение, последствия которого нам могут быть известны заранее, и возникает целый спектр потенциальных результатов, отголосков, с некоторыми из которых тебе, возможно, удастся даже вступить в контакт. Ты сэкономишь месяцы и годы драгоценного времени. Мы сможем быстрее найти средства для лечения болезней, стократно ускорим темп научного прогресса. Создадим вакцины. Будут спасены жизни людей, которые иначе умрут, не дождавшись изобретения лекарств.

Эта речь до боли походила на рекламный ролик. Я уставилась на доктора Кэррол. Вероятно, мое лицо было белее снега. Я вспомнила ее подарок — заколки-цветочки — и поняла, что никогда уже не смогу взглянуть на них прежними глазами.

Я встала, чувствуя себя так, будто блуждаю совсем одна в чужой стране. Меня тошнило.

— Мне пора.

Догадавшись, что перегнула палку, доктор Кэррол тоже поднялась из-за стола.

— Кэти…

— Мне пора. — Я буквально выбежала из дверей, игнорируя ее мольбу. И больше не вернулась.

В тот вечер Ревушка появилась вновь. Свернувшись на моей кровати, она долго рыдала, пока не уснула, окончательно выбившись из сил. Я лежала в темноте, заткнув уши ватой (что, впрочем, плохо заглушало ее плач), и мне ужасно хотелось вторить ее скорбному вою, подхватить ее вопль, но я знала, что не должна этого делать. Ни в коем случае. То была ужасная ночь, но я сказала себе, что адажио не может длиться вечно… верно ведь?

Спустя две недели пришла весть, что меня приняли в Джиллиард-скул. Я была в экстазе. То была не просто возможность стать студенткой самого знаменитого в мире музыкального учебного заведения, но и шанс начать с чистого листа в новом городе, среди новых людей, где никто меня не знает. Где я больше не услышу в свой адрес: «Эй, нервная!». Поскольку в общежитии Роуз-Холл не оказалось свободных мест, мама и папа поехали вместе со мной в Нью-Йорк, чтобы помочь подыскать квартиру; конечно, им было жаль со мной разлучаться, но они ликовали при мысли о том, что я справилась (как им казалось) со своими проблемами и наконец-то «реализую свой потенциал» — то есть воплощу в жизнь их мечты.

После недельных поисков нам подвернулась маленькая, неказистая двухкомнатная квартира на 117-й улице неподалеку от Колумбийского университета. Район когда-то был приличным — теперь же он оказался на пограничной линии между богемно-студенческими трущобами и «горячей точкой»: буквально в двух шагах от моего дома начиналось царство уличных банд, наркоманов и проституток. Родители были в тихом ужасе. Тем не менее, стоя в этой пустой квартире с голыми полами и обшарпанными стенами, я чуть не сошла с ума от радости; ибо квартира была по-настоящему пуста: никаких призраков, никаких отголосков. Я ОСТАЛАСЬ ОДНА! Впервые за пять лет. Несмотря на родительские уговоры, я сняла эту квартиру, съездила в Виргинию за вещами и в конце лета поселилась в Нью-Йорке. Совсем одна — родным было не понять, что это для меня значило. Благодаря переезду я отдалилась от путей, которыми разошлись мои отголоски; эта квартира, эта жизнь принадлежали мне, и никто со мной их не делил. Вообще-то, говоря по совести, я пару раз замечала мелкие отголоски, но они быстро исчезали, точно круги на воде. От самых жутких — Роберта, Кейти, Кати — я отделалась. Итак, я взяла напрокат небольшой рояль, поставила его на почетное место в гостиной и начала новую жизнь.

Кроме уроков фортепианной игры я ходила на занятия по сольфеджио и теории музыки (первый семестр был посвящен гармонии, второй — контрапункту). На теории музыки я и познакомилась со своим первым настоящим другом. Его звали Джеральд. Добрые глаза, слегка насмешливая улыбка, светлые волосы, высокий, с преждевременными залысинами лоб. Он был скрипач и учился на втором курсе Джиллиард-скул. Насколько я поняла, он уже произвел легкий фурор локального масштаба. Как-то раз мы разговорились, и он пригласил меня сходить выпить кофе.

Пока мы шли по кампусу к кофейне на 65-й улице, я заметила, что Джеральд засматривается больше на мужчин, чем на женщин. Честно сказать, я не ощутила ничего, кроме облегчения; поклонников у меня никогда еще не было, и я не знала, как себя вести, если кто-то вздумает за мной ухаживать. В кофейне Джеральд сказал, что хотел бы меня послушать. Мы нашли в Роуз-Холле пустую репетиционную, и я сыграла этюд Шопена, с которым поступала в Джилли-ард.

По-видимому, я произвела на Джеральда впечатление.

— И давно ты играешь? — спросил он.

— С четырех лет.

Он выгнул бровь:

— А я-то считал себя вундеркиндом. Родители начали учить меня на скрипке-«половинке», когда мне исполнилось пять. — Приветливо улыбнувшись, он предложил: — Давай-ка сбацаем что-нибудь вместе.

И мы «бацали» — в тот день, и на следующий день, и всю неделю. Я была сухой традиционалисткой, а Джеральд — ходячей энциклопедией поп-культуры; помимо классических произведений мы разучивали вместе Гершвина, Копленда и прелестный скрипичный концерт некоего Миклоша Рожи, который жил в XX веке и писал музыку для кино. Джеральд читал с листа так же быстро, как и я, и некоторое время мы ради интереса подсовывали друг другу все более трудные пьесы, пытаясь выяснить, кто из нас лучше. Но что бы я ему ни приносила, Джеральд и глазом не моргал. Это навело меня на кое-какие подозрения. Когда он играл, я внимательно наблюдала за ним — и заметила, что время от времени он как бы отвлекается: иногда оборачивается, точно прислушиваясь к происходящему за своей спиной. Несколько недель я набиралась храбрости и наконец как-то вечером, когда мы пили кофе в практически пустом кафе, решилась.

— Джеральд? — сказала я тихо, дрожащим голосом. — Ты когда-нибудь… я хочу сказать, тебе доводилось иногда… слышать… ну, нечто эдакое…

Он озадаченно уставился на меня:

— Слышу ли я? Нечто эдакое?

— Хорошо, проехали, — сказала я, покраснев от стыда. — Не будем об этом. Забудь, что я спрашивала…

Он быстро накрыл своей рукой мою.

— Нет. Это вполне резонный вопрос. По-моему, я знаю, что ты имеешь в виду.

Глаза у меня полезли на лоб:

— Правда?

Он кивнул. Я оказалась права: у нас с Джеральдом было еще больше общего, чем мы предполагали. Как и я, он был трансгенным ребенком; но в отличие от меня, не очень хорошо видел отголоски.

— Знаешь, это как будто смотреть на что-нибудь яркое: красный стоп-сигнал, например, — пояснял он. — Когда отводишь глаза, на миг видишь вспышку зеленого света, потому что красный и зеленый — дополнительные цвета… Вот так у меня и с отголосками. Только я их называю «противовесами», «противоположностями». Я вижу их лишь на секунду — они тут же исчезают.

— Везет тебе, — сказала я.

— Наверное… Одним из первых «противовесов», которых я видел, был гетеросексуал. Я увидел, как он куда-то смотрит, и понял, что на женщину… Понимаешь, врачи уже много лет знают, какими генами определяется наша сексуальная ориентация. Они сказали, кем я вырасту, но родители не стали меня исправлять, хотя в наше время это делается сплошь и рядом. И я понял, что мне страшно повезло с родителями. Конечно, они хотели скрипача — но они любили меня и позволили мне остаться собой хотя бы в одном.

Я улыбнулась, не без печали, но прежде чем успела что-то сказать, Джеральд воскликнул:

— Послушай, — и я поняла, что он решил уйти от скользкой темы, — ты знаешь «Музыкальное приношение» Баха?

— Конечно.

— Я буду его играть на концерте в конце семестра, — произнес он с восторженным блеском в глазах. — Два скрипача — я и еще кое-кто, виолончель, флейта и фортепиано. Хочешь участвовать? Скоро прослушивание.

Если я и была разочарована, что Джеральд не во всем подобен мне, то скоро оправилась; мне было очень приятно получить от него такое лестное предложение. Я моментально согласилась. Несколько дней Джеральд натаскивал меня. На прослушивании я соревновалась с несколькими студентами фортепианного отделения. Все они были талантливы, но я не ощущала ни страха, ни тревоги: напротив, мне было очень интересно состязаться с кем-то, кроме себя самой. Я исполнила сонату из «Приношения» (Джеральд аккомпанировал мне на скрипке) и на следующий день остолбенела от восторга, когда он сообщил мне по телефону, что я, как он выразился, «всех сделала».

— А теперь, как оно водится, — произнес он невозмутимо, — за следующие полтора месяца мы сведем тебя в гроб репетициями.

Я рассмеялась. Счастливее я себя чувствовала лишь в тот день, когда узнала, что принята в Джиллиард.

Еще через неделю произошло нечто неслыханное: Крис, симпатичный темноглазый парень из группы сольфеджио, назначил мне самое настоящее свидание.

Мне было уже восемнадцать. Стесняясь признаться, что я до сих пор ни с кем не встречалась, я как могла равнодушно произнесла:

— Хорошо, буду рада.

Едва вернувшись домой, я позвонила Джеральду — посоветоваться.

— Будь самой собой, — заявил он, — и не натыкайся на мебель.

При всей моей нежной любви к Джеральду я была вынуждена признать, что наперсник из него никудышный.

Крис пригласил меня в драмтеатр, расположенный прямо в кампусе, на премьеру «Хрупкого равновесия» по пьесе Эдварда Олби. Спектакль сделали студенты театрального отделения. Когда мы пробирались к своим местам, Крис нежно взял меня под руку; сидя в кресле, я наслаждалась абсолютной естественностью ситуации и своих ощущений. У меня появилась надежда, что когда-нибудь я буду жить нормальной жизнью, полной обычных радостей и обычных — на обычные я была более чем согласна — бед. За происходящим на сцене я почти не следила и лишь в самом конце первого акта — с появлением «Гарри и Эдны», пожилых супругов, снедаемых экзистенциальными страхами, — встрепенулась, широко открыв глаза.

Эдна — робкая, пугливая — прошлась по сцене. У меня перехватило дух.

Эдной была я.

Точнее, одна из «других Кэти». В моем мире — в реальном мире — актриса, игравшая Эдну, была невысокой блондинкой; но в какой-то иной «полуреальной реальности», эту роль исполняла я. Этот «отголосок» был чуть выше меня, с более светлыми волосами, ее фигура зыбко мерцала — следовательно, нас разделяли сотни, если не тысячи потенциально возможных вариантов.

Голоса двух актрис переплетались, и даже их тела порой совмещались на сцене, а я изо всех сил старалась сохранить спокойствие, хотя мне хотелось взвыть от горя, оплакивая утрату новообретенной индивидуальности; только-только мне показалось, будто я осталась одна, будто у меня появилось что-то свое, и вот…

На глазах выступили слезы, и я отвернулась, боясь, что Крис заметит. Я вновь попыталась применить старые техники аутотренинга, стараясь не глядеть на сцену; к счастью, скоро начался антракт, и я юркнула в туалет, чтобы остаться одной. Сжимая обеими руками раковину, я приказала себе: не реви! Собрав волю в кулак, я вернулась вместе с Крисом в зал… но то, что меня ожидало впереди, было еще хуже. Поднялся занавес. Второй акт начался с появления некоей Джулии — и это тоже была я.

Я, но совсем другая: невысокая и полненькая, губы, глаза в общем те же, но лицо круглое. Джулия сердито жестикулировала своими пухлыми ручками, как ей и было положено по образу. О Господи, подумала я, только не это! Пока шла первая сцена, я умудрялась не поддаваться отчаянию, но когда в середине следующей сцены вышла «Эдна», когда я увидела, что по сцене вышагивают два моих отголоска, и четыре голоса зазвучали, как квадрофоническая аудиосистема, мое беспокойство усилилось. Крис не мог этого не заметить; я сказала, что плохо себя чувствую, и он с явной неохотой вывел меня из зала. Полагаю, что из-за случившегося я обошлась с ним холодно и враждебно; он проводил меня домой, чмокнул в щеку и больше не звонил.

Когда я легла спать, впервые за долгое время заявилась Ревушка. Уселась в углу моей доселе неоскверненной квартиры — да так и не исчезла…

Мне давно следовало догадаться, что мечты родителей о моем блестящем будущем совпадут во множестве потенциальных реальностей. Отныне не было ни дня, когда я не замечала бы свои отголоски. Проходя мимо балетного класса, я мельком видела у станка грациозную, с великолепной осанкой «Кэтрин» (Катрина — называл ее учитель): темные, уложенные в безупречный пучок волосы, длинные ноги, без единой ошибки выделывающие пируэты из «Лебединого озера», выражение царственного спокойствия на лице. На сольфеджио другой, в чем-то знакомый, но ангельски прекрасный голос, с абсолютной точностью повторяющий ноты, заглушал мой собственный; его совершенство было для меня недостижимо. Я видела ее уголком глаза — Кэтрин, которая при всем внешнем сходстве со мной владела своим инструментом — голосом — лучше, чем я роялем. И я ненавидела ее.

Я пыталась делиться своими переживаниями с Джеральдом, но, несмотря на все его сочувствие, он не мог понять всего ужаса моей ситуации, ведь его «дар» был куда менее развит, чем мой. И тем более он не мог ничего посоветовать. Сама эта тема вызывала у него неловкость, и после нескольких попыток я перестала вести подобные разговоры — мне не хотелось терять единственного друга.

Как-то вечером, бредя через кампус домой, я заметила Криса. Он шел один в сторону общежития. Я отвела глаза, надеясь, что он меня не заметил, затем, не удержавшись, решила еще один разок взглянуть на него — и обнаружила, что он уже не один. Рядом с ним в воздухе, мерцая и переливаясь, висел очередной отголосок — Катри-на-балерина: эти длинные ноги и царственное лицо. Держа Криса под руку, Катрина смеялась, слегка приоткрыв рот. Крис — он-то находился в моем мире — не обращал на нее никакого внимания. Спустя несколько секунд фигура балерины, дрогнув, испарилась; но я-то знала, что в какой-то иной реальности другой Крис прогуливается и беседует с ней…

Я двинулась вслед за Крисом, держась на расстоянии, чтобы он не заметил. Конечно, мне следовало развернуться и уйти, отправиться домой, но я не могла себя заставить; когда же он вошел в Роуз-Холл, я сунулась в вестибюль буквально на секунду — посмотреть, в какой комнате он живет. Второй этаж, шестая. Обойдя общежитие, я вычислила окно Криса и, укрывшись за кустом, стала наблюдать. В комнате зажегся свет. Я опасливо приблизилась и заглянула в окно.

Крис сидел за столом. Маленькая настольная лампа выхватывала из сумрака учебники и ноутбук. Крис и не догадывался, что в комнате есть еще кто-то. Тем не менее всего в пяти футах от него, на его неубранной кровати я увидела балерину. Ее обнаженное, загорелое и изящное тело раскинулось на простынях. Обвив руками кого-то незримого, она страстно изгибалась. Ее таз двигался взад-вперед, принимая в свое лоно чью-то плоть. Она стонала от удовольствия и шептала его имя: «Крис, о, Крис…» Все это было почти комично — но и кошмарно. Чувствуя себя так, будто мне дали пощечину, я попятилась назад, громко шурша гравием. Прочь, прочь от Катрины… Но ее экстатические вздохи и шепот «Крис, Крис» стояли у меня в ушах несколько дней…

Той ночью Ревушка в моей квартире постепенно перестала плакать и погрузилась в молчание, которое нервировало меня еще больше; полуодетая, с немытыми волосами, она сидела в углу, тупо уставившись в пространство. Я пыталась не встречаться с ней глазами, не замечать ее голубых глаз, помутневших, словно от душевной катаракты. Их мертвый свет неустанно стремился засосать меня, втянуть в тоскливый омут…

Отчаянно желая не осрамиться на концерте, я репетировала, не жалея себя, пытаясь игнорировать окружавшие меня со всех сторон отголоски других, более талантливых Кэтрин. И вот час пробил. Выходя в тот вечер на сцену в Элис-Талли-Холле, одетая в простое и элегантное белое платье, я на миг вновь ощутила прежнюю радость. В ансамбле было пять человек: Джеральд, еще один скрипач, флейтистка, виолончелист и я.

«Музыкальное приношение» — сюита, отличающаяся напряженной, мрачной красотой. В данной аранжировке ее первый ричеркар[3] был переложен для фортепиано. Я сыграла хорошо, во многом благодаря тому, что разделяла настроение этой пьесы, представляющей собой что-то вроде плача. От первого ричеркара мы перешли к канонам. Моему роялю порой вторили один или несколько струнных инструментов, периодически вступала флейта. Время от времени рояль умолкал (к примеру, в четвертом каноне, в течение дуэта двух скрипок). И вот, в один такой момент, пока я «пересиживала» чужой кусок, слушая своих товарищей по ансамблю, до меня начали доноситься тихие, но отчетливые звуки иного рояля, исполняющего ту же партию; то был отголосок реальности, где «Приношение» исполнялось в другой аранжировке. Пианистка, будь она неладна, играла блестяще. К ее технике было невозможно придраться. Ее энергия и уверенность настолько выбили меня из колеи, что в следующем ричеркаре я чуть не прозевала свое вступление. То была самая сложная для меня часть сюиты: мало того, что я солировала, мне еще приходилось вести шесть мелодических линий сразу. Непростая задача даже, в самых тепличных условиях — а тем более теперь, когда я слышала отголосок другого рояля, МОЕГО рояля, исполняющего тот же ричеркар, но с легким временным сдвигом (другая Кэтрин начала пьесу на несколько мгновений раньше меня). Этот диссонанс чуть не свел меня с ума; следующие шесть с половиной минут я мучительно пыталась не сбиться, чувствуя, как на платье выступают пятна пота, а дотянув ричеркар до конца, ощутила не торжество, но всего лишь облегчение, которое тут же перешло в досаду, так как я была уверена, что сыграла ужасно. За три канона я немного отдохнула, но когда пришло время сонаты, вновь обнаружила, что играю странный квантовый дуэт со своим отголоском, причем мы исполняли одну и ту же партию — и вновь по-разному. Моя копия лучше владела собой, и плач получался у нее глубже, достовернее моего. И это, возможно, было горчайшей из пилюль: другая Кэтрин умудрилась перещеголять меня даже размахом своего отчаяния.

К концу концерта я совершенно выдохлась, вымоталась, как никогда в жизни; и хотя все поздравляли меня с великолепным дебютом, я не чувствовала никакой радости и поспешила сбежать домой, борясь с соблазном зареветь в голос.

На следующий день я прогуляла сольфеджио, чтобы не слышать чудесное сопрано Кэтрин с абсолютным слухом. Вместо этого я осталась дома и врубила на полную мощность стереосистему, надеясь заглушить отголоски все тем же многократно проверенным «Художником Матисом».

Вновь наступил день, и вновь я никуда не пошла. На занятиях я боялась услышать ту самую Кэтрин, которая превзошла меня на концерте. Весь день я не выключала телевизор, пытаясь наполнить квартиру более пристойными призраками — электронными.

Позвонил Джеральд, взволнованный моим отсутствием. Я сказала, что у меня больна мать и после обеда я уезжаю в Виргинию. Когда вернусь, неясно. Он выразил мне свои соболезнования. Я произнесла в ответ какие-то вежливые слова. Когда он повесил трубку, я подключила к телефону автоответчик.

Время от времени родители оставляли мне сообщения. Я перезванивала им, избегая долгих разговоров под тем предлогом, будто у меня очень плотный график (что, естественно, было неправдой), и бормотала: «Ладно, я побежала», когда у меня больше не было сил разыгрывать из себя нормальную.

Все реже и реже я покидала квартиру — ходила лишь за продуктами. С кровати я почти не вставала, но когда спала, мне снились исключительно чужие сны: цветные сны Роберта, отмеченные богатым колоритом и разнообразием форм; сладостные счастливые сны, отражавшие мирную внутреннюю жизнь рыжеволосой красотки Кэти; напряженные, злые сны, полные конфликтов и стычек — Катины; движение и тела — сны гимнастки. Вначале они меня выводили из себя; но постепенно сделались чем-то вроде наркотика, когда я осознала, что с их помощью могу, пусть частично и не очень удачно, превращаться в свои отголоски. Самоуверенность рыжей красавицы, грация гимнастки, геометрически-упорядоченное мышление студента-математика. Сейчас я футболист, вновь переживающий триумф гола, тридцатиярдовую перебежку, пиво после матча; потный и довольный, я наскоро прижимаю в углу свою подружку; в следующее мгновение я певица, слышу и чувствую резонансные колебания своего голоса, я творю звук, диафрагма расслаблена, я сама себе инструмент, что вызывает у меня странное, но приятное чувство; еще спустя мгновение мое тело — вновь мой инструмент, но на сей раз я управляю не только голосом, но и позой, выражением лица, походкой — я актриса.

Я плыву из сновидения в сновидение, из сознания в сознание, милый беспорядок мыслей актрисы сменяется мучительно-острым восприятием Кати, а затем энтузиазмом и самоконтролем Катрины. И все это — блаженные шансы отдохнуть от себя, и все чаще и чаще я становлюсь не собой, а ими; я вспоминаю о себе лишь тогда, когда иначе нельзя, когда этого требует мое тело. Сквозь сон я чувствую, как раздулся мочевой пузырь; неохотно встаю, бреду в туалет, справляю нужду, иногда забредаю на кухню, что-то ем и сразу возвращаюсь в спальню, валюсь на кровать. Так проходят день за днем. Неделя за неделей. И вот однажды, посреди снов, где я умнее, красивее, счастливее, талантливее, я чувствую зов своего тела, ворчливо отзываюсь, шлепаю в уборную, делаю то, что следует, на обратном пути заглядываю в трюмо…

И замираю, потрясенная увиденным.

В зеркале — полуодетая Кэтрин с немытыми, всклокоченными волосами. Ее голубые глаза сияют мертвенным светом, так и норовя засосать меня… Это отголосок, впервые явившийся мне в больнице много лет назад; та девушка, которая в Виргинии лежала на моей кровати и рыдала, оплакивая прошедшие годы; та, которая нагнала меня здесь, в Нью-Йорке, та, чьи рыдания постепенно уступили место серому отчаянию. Ее глаза — память о моем деде.

Но девушка больше не сидела в углу. Она была в моем зеркале.

Я ощутила приступ паники — первое за много недель чувство, которое мне не приснилось, которое я не получила взаймы. Я судорожно начала оглядываться, надеясь, что ошибаюсь, надеясь мельком увидеть девушку где-то еще… но ее нигде не было.

И неудивительно. Ведь я сама стала отголоском.

Когда-то нас разделяло бесчисленное множество линий вероятности, других жизненных путей. Постепенно, медленно-медленно, я перепрыгивала с линии на линию — так пальцы рассеянно перебирают клавиши рояля — все ближе подходя к ее линии вероятности… пока ее линия не стала моей. Переход произошел так незаметно, что я даже не осознала его.

Вначале моя душа взбунтовалась. Неправда! Так не бывает! Я выбежала из спальни в гостиную, все еще надеясь, молясь, что увижу свой отголосок, что я — не она…

Конечно, в гостиной я ее не встретила. Зато я обнаружила кое-кого еще.

Я увидела Кэтрин, очень напоминавшую меня прежнюю: ухоженная, аккуратно одетая, с коротко стриженными темными волосами и живыми, ясными, небесно-голубыми глазами, не опустошенными горем и временем. Она сидела за роялем, играя ларго из «Музыкального приношения», и на миг я посчитала ее отголоском, которого слышала на сцене во время концерта, но, подойдя поближе, увидела ее пальцы, узнала свою собственную манеру игры — и поняла, кто она.

Заглянув в ее лицо, я была шокирована увиденным — тем, что я прочла в его чертах.

Удовлетворение? Умиротворенность? Точно сказать не могу — я так давно не испытывала этих чувств, что просто забыла их. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз была чем-то довольна, и в моей памяти возник день переезда на эту квартиру. Как я была рада началу новой, яркой, счастливой жизни!

У меня что-то оборвалось внутри. Эта Кэти, эта девушка, сидящая за роялем — ей досталась счастливая жизнь, о которой я мечтала. Жизнь, по справедливости принадлежащая мне. Линия вероятности, по которой мне было суждено двигаться… но я отклонилась с пути, свернула на тропы, ведущие в темную чащу.

У меня подкосились ноги. Я осела на пол и разревелась.

Долго ли я плакала: несколько минут? Несколько часов? Но под конец, отдавшись отчаянию, с которым так долго до этого боролась, я начала кое-что постигать. То, что мне следовало понять еще много лет назад.

Некоторые из моих отголосков возникли по стечению обстоятельств; но другие были порождены моим выбором. Я не сама решила стать музыкальным виртуозом — это было определено заранее. Но я и только я избрала то, во что превратилась сейчас — удел Ревушки. Решение бессознательное — но все равно, это было МОЕ РЕШЕНИЕ. У меня был выбор.

Но если у меня был выбор — он остается и сейчас.

У меня еще есть выбор.

А значит, есть и выход.

В одной книге, полученной мной от доктора Кэррол, рассказывалось о знаменитом эксперименте, который впервые навел ученых на мысль о существовании амплитуды вероятности. В стене делаются две прорези. За стеной помещают экран детектора и бомбардируют его сквозь прорези электронами, что позволяет зафиксировать места соударения электронов с экраном. И что в результате? На экране возникает классическая интерференционная картина — две волны электронов, образуя упорядоченный узор, накладываются друг на друга, что и следует ожидать с точки зрения здравого смысла. Но если посылать к прорезям электроны по одному, а затем рассмотреть результирующее изображение на экране, обнаружится ровно та же интерференционная картина. Невероятно: как могли электроны «повлиять» друг на друга и образовать регулярный узор, если их выстреливали по одному? Очевидно, дело в том, что на квантовом уровне вместе с траекторией, которую электрон описывает в реальности, существуют тысячи других, потенциальных — они-то и влияют каким-то образом на истинную траекторию, ограничивая количество возможных путей электрона.

Итак, я наконец-то пришла к пониманию, что была очень похожа на этот электрон: слишком долго я позволяла тысячам путей, которые в потенциале могли стать моими, определять, предписывать мою личную дорогу в жизни. Видя отголоски всех тех, кем ты могла бы стать, легко забыть: ТЫ САМА НЕ ОТГОЛОСОК, ТЫ ИМ — НЕ ЧЕТА; а ведь в действительности это я их порождала: с первого же момента, когда для меня начали подбирать гены, и каждую минуту моего существования. Без меня никаких отголосков не было бы вообще. Люди, в отличие от электронов, наделены свободой воли, что я и решила доказать на практике. Отыграться за годы прозябания.

Я ушла из Джиллиард-скул и поступила в небольшой колледж на севере штата Нью-Йорк, бросив большинство своих квантовых призраков в Манхэттене. Родители были в шоке; но еще сильнее их поразило мое решение оставить музыку и поучиться пару лет по «свободной программе». Я занималась искусством, ходила на лекции по литературе, антропологии и всем другим предметам, к которым испытывала хотя бы временный интерес — и с изумлением обнаружила, что у меня есть способности не только к музыке. Конечно, я никогда не смогу сравняться с Робертом, но рисую я вполне прилично; мне не видать грации профессиональных балерин, но я способна танцевать, не запутавшись в собственных ногах. Мои черты далеки от безупречной внешности Кэти-рыжей, судьба фотомодели или женщины-вамп мне не угрожает — но я вполне хороша собой.

С рождения за меня решили, что я буду заниматься музыкой. И как тот электрон, я думала, что все другие жизненные пути для меня закрыты. Обнаружив, что это не так, я прожила интересную, увлекательную жизнь, которая намного превзошла все мои мечты. Я взбиралась на вершины в Непале; гарцевала на породистых скакунах в ирландском графстве Монахан. Я была замужем и родила двоих детей, сочинила в подарок моему старому другу Джеральду сонату для скрипки и фортепиано, нарисовала иллюстрации к детской книжке для своей четырехлетней дочки. В юности я наивно верила, будто жизнь может быть — должна быть — четко структурированной, как концерт. Теперь я мудрее. Я знаю, что жизнь — это анданте, престо и адажио сразу, переплетенные между собой, звучащие одновременно, как в фуге, что надежда и скорбь часто разделяются лишь секундным промежутком, трагедия и гармония очерчены не столь четко, как мне казалось когда-то. И все это я познала сама.

Мои отголоски никогда не отдалялись от меня — вот и сейчас они совсем неподалеку. Постаревшие, как и я, они окружают меня со всех сторон: одна сидит за компьютером, но рисует, а не пишет; другая наигрывает на флейте Гершвина; третья занимается за роялем, а еще одна горюет неясно о чем. Порой в больших городах я мельком вижу других: Роберта я встретила на улице в Далласе — по-моему, он меня узнал, так как, перед тем как раствориться в воздухе, улыбнулся на манер Чеширского Кота; в Нью-Йорке я решила сходить на балет «Спящая красавица» и с удивлением обнаружила, что Аврору играет призрак Катрины — но вместо зависти испытала гордость. Мои отголоски из мучителей стали друзьями, и когда кто-то из них умирает (что происходит все чаще и чаще), я оплакиваю их, как сестер. Конечно, каждый отголосок все еще олицетворяет собой другой путь, другую жизнь. Но радость и чудо моей жизни вот в чем: я шла по одному пути, но много раз поворачивала; мне была дана одна жизнь, но я прожила множество. Путей и дорог бесконечное число, и все они прекрасны; но само путешествие несравнимо увлекательнее.

Бадо спрыгивает с третьей ступеньки лесенки на покрытый фольгой пятачок и поднимает фонтанчики пыли.

Слейд поджидает его с камерой наготове.

— Теперь повернись и ослепи меня зубастой улыбкой. Умница! Шикарный вид! Добро пожаловать на Луну.

Лица Слейда он не видит — оно скрыто блестящим золотым щитком. Держась правой рукой за лесенку, Бадо торжественно перемещает левую ногу с фольги на лунную поверхность. Потом ставит туда же правую ногу и перестает держаться за перекладину. Вот он и на Луне.

Он чувствует себя в скафандре, словно в теплом пузыре, слышит, как работают насосы в переносном комплексе жизнеобеспечения у него за плечами. Его лицо обдувает кислородный ветерок.

Он делает первый неуверенный шаг вперед. Пыль хрустит под ногами, словно снежный наст. Под податливым верхним слоем глубиной в несколько дюймов залегает плотная корка. Огромные лунные ботинки оставляют в пыли удивительно четкие следы, как в мокром песке. Он не удерживается и фотографирует один особенно выразительный отпечаток своей подошвы. Отпечаток сохранится в лунной пыли миллионы лет, как окаменелый след лапы динозавра, хотя когда-нибудь в необозримом будущем все-таки будет уничтожен микрометеоритным потоком — этим слабеньким эхом могучей бомбардировки незапамятного прошлого.

Он озирается. Спускаемый аппарат стоит в широком, неглубоком кратере. Близкий горизонт прочерчивают пологие холмы. Поверхность усеяна разнокалиберными — от пары дюймов до нескольких ярдов в диаметре — кратерами, кромки которых отбрасывают длинные густые тени.

Место прилунения назвали кратером Тейлор, в честь квартала в хьюстонском районе Эль Лаго, неподалеку от Центра пилотируемых космических полетов, где поселились они с Фэй. Дно кратера, состоящее из застывшей лавы, представляет собой довольно гладкую поверхность. Главная задача экспедиции — обследовать другой кратер, несколькими сотнями ярдов западнее. Они прозвали его Уайлдвуд, в честь квартала, где обитает Слейд. В этот кратер несколько лет назад опустилась автоматическая станция, и теперь астронавты должны проверить ее состояние.

От места прилунения станции рукой подать до Тихо, идеально круглого, яркого кратера на южном лунном взгорье. В детстве у Бадо было острое зрение, и он мог разглядеть Тихо невооруженным глазом с Земли — четкую точку на ярко-белой поверхности.

И вот теперь он здесь.

Он поворачивается и торопится назад, к спускаемому аппарату.

Проснувшись утром в своем лагере в лесу, я обнаружил, что Боулдерское шоссе исчезло, что исчерканное следами самолетов небо снова стало чистым и голубым и что листья осин пожелтели, как осенью, и сделались ярко-золотыми, хотя стояла только середина лета. Но куда сильнее поразила меня панорама Внутреннего моря, которое открылось мне, когда, проехав мили четыре лесом, я перевалил через каменистый кряж и оказался на восточных отрогах Флэтайронских гор.

— Проклятие! — пробормотал я, вылезая из джипа и подходя к краю обрыва.

На месте предгорий и зеленых равнин раскинулось самое настоящее море, протянувшееся до самого горизонта. Ленивые волны не спеша накатывались на илистый берег внизу. Там, где, соперничая с песчаниковыми утесами Флэтайронского хребта, стояли каменные башни Национального центра атмосферных исследований, виднелись теперь только заросшие стелющимся кустарником болотца и неглубокие заиленные бухточки и заливы. Самого Боулдера тоже не было — в той стороне, где когда-то располагался утопающий в зелени город, не видно было ни деревьев, ни домов. Шоссе № 36, ведущее к Денверу, не прорезало склон холма к юго-востоку; больше того, я не заметил вообще никаких дорог. Небоскребы Денвера, обычно уже издалека бросающиеся в глаза, тоже исчезли. Сгинул и сам Денвер — только Внутреннее море простиралось на север, на юг и на восток насколько хватало глаз. Вода в нем была серо-голубой, как в озере Мичиган в дни моей юности, да и волны, которые суматошно накатывали на берег, шумели совсем не так, как рокочет настоящий океанский прибой.

— Проклятие! — повторил я, доставая «ремингтон» из-за водительского сиденья джипа. С помощью двадцатикратного оптического прицела я внимательно исследовал глубокие овраги-промоины, спускавшиеся вниз, к болотистой береговой линии. Ни дорог, ни дорожек, ни даже звериных троп я по-прежнему не видел. В конце концов, поставив ногу на низкий валун и уперевшись локтем в колено, чтобы не дрожала рука, я попытался охватить взглядом всю береговую линию внизу.

Почти сразу я заметил следы на илистом берегу. Они выходили из широкой промоины почти точно под вершиной горы, на которой я стоял и которую когда-нибудь назовут Флагштоком, и вели к небольшой весельной лодчонке, вытащенной на прибрежный песок у самой линии прибоя. Лодка была пуста, и никаких следов вокруг не оказалось.

Какое-то ярко-желтое пятнышко, плясавшее в волнах в нескольких сотнях метров от берега, привлекло мое внимание, и я поднял винтовку, стараясь рассмотреть его сквозь прицел. Там, на глубине за обрезом песчаной банки, качался на воде установленный кем-то буек.

Я опустил винтовку и шагнул к краю утеса. О том, чтобы доставить вниз джип, не могло быть и речи, если только я не хотел потратить несколько часов или, может быть, дней, прорубаясь сквозь частые молодые сосны и скрученные пинии, которыми заросло дно оврага. Нет, игра явно не стоила свеч. Даже на то, чтобы спуститься вниз пешком, ушло бы не меньше часа.

«А зачем спускаться? — подумал я. — Буек в волнах и лодка — это, несомненно, еще один отвлекающий маневр, еще одна шутка Келли Дэйл. Или, может быть, она пытается таким образом выманить меня на открытое место, чтобы выстрелить наверняка? Ведь на воде мне негде укрыться!»

— Проклятие! — сказал я в третий и последний раз. Убрав винтовку в чехол, я достал голубой заплечный мешок с дневным рационом и, убедившись, что бутылки с питьевой водой, сухой паек и револьвер калибра 38-го находятся на месте, забросил мешок за спину. Затем я нащупал рукоять ножа, взял винтовку в левую руку и, бросив последний взгляд на джип со всем его содержимым, начал долгий и трудный спуск.

«Небрежная работа, Келли! — думал я, скользя вниз по глинистому откосу и хватаясь за стволы тонких осин, чтобы затормозить. — Ты опять все перепутала, как и вчера, когда пыталась создать триас».

Внутреннее море, как я подозревал, могло попасть сюда из самых разных эпох — например, из позднего мелового или позднего юрского периода. Но в первом из них, то есть примерно 75 миллионов лет назад, оно заходило гораздо дальше на запад — до Юты или даже еще глубже, в то время как Скалистые горы, которые я видел в двадцати милях к западу от себя, еще только находились в процессе формирования, рождаясь из маленьких островков, которых было предостаточно в неглубоком океане, покрывавшем территорию современной Калифорнии. Что касалось самих Флэтайронских гор, которые теперь возвышались над моей головой, в те времена они существовали разве что в виде более или менее толстого слоя мягких осадочных пород. Если же Келли имела в виду середину юрского периода, отстоящую от нашего времени еще примерно на сто миллионов лет, тогда весь этот район должен был бы представлять собой неглубокое, теплое море, протянувшееся от Канады до северного Нью-Мексико. К югу отсюда я видел бы сейчас огромное соленое озеро и грязевые равнины южного Колорадо, а на горизонте протянулся бы двухсотмильным узким перешейком, разделяющим два колоссальных водных массива, хребет северного Нью-Мексико. Что касается той части центрального Колорадо, где я сейчас находился, то она была островом, но островом низким и плоским, лишенным каких-либо гор, в том числе и Флэтайронских.

«Ты все перепутала, Келли. Я ставлю тебе двойку…»

Никакого ответа.

«Черт, это даже на двойку не тянет! Ты заработала единицу!»

Снова тишина.

Даже флора и фауна были не такими. Вместо осин и скрученных пиний, сквозь которые я сейчас продирался, в юрском периоде здесь должны были расти высокие, прямые саговники с перистыми листьями и коническими шишечками семян, а вместо кустов можжевельника, которые мне приходилось то и дело обходить, землю покрывали бы мясистые хвощи. Флора позднего мела тоже должна быть другой, хотя и более привычной для глаз современного человека: в то время господствовали гигантские хвойные и низкие широколиственные растения, которые цвели крупными и яркими тропическими цветами, наполняя влажный воздух приторно-сладким, как у магнолий, ароматом.

Но сейчас воздух не был ни влажным, ни особенно теплым. Стоял обычный осенний колорадский день, а единственными цветами, что мне встречались, были увядшие цветки мелких кактусов, на которые я то и дело наступал.

Фауна у Келли тоже оказалась бедноватой. Никакой экзотики. Динозавры существовали и в юрском, и в меловом периодах, но единственными живыми существами, замеченными мной сегодняшним ясным утром, были несколько ворон, три белохвостых оленя, которые обратились в бегство, не подпустив меня и на милю, да несколько золотистых сусликов, повстречавшихся мне уже у самой вершины Флэтайронского хребта. Если бы не плезиозавр, вдруг высунувший из воды морщинистую шею, я бы решил, что Келли просто-напросто «скопировала» Внутреннее море нашей эры, не позаботившись ни о его обитателях, ни о прочих деталях. Впрочем, последние два раза, когда она переносила нашу охоту в доисторические времена, я даже испытывал легкое разочарование. Мне давно хотелось увидеть настоящего динозавра хотя бы просто для того, чтобы понять, насколько достоверно передали движения этих чудовищ Спилберг и его компьютерщики-мультипликаторы.

«Посредственно, Келли, очень посредственно, — снова подумал я.

— Поленилась, моя дорогая. А может, ты создаешь свои миры, руководствуясь не столько точными данными, сколько фантазией и эстетическим чувством?»

И опять я не получил ответа, однако это меня уже не удивило.

Келли всегда была девочкой со странностями, и моя память не сохранила почти никаких сентиментальных воспоминаний о тех временах, когда я выступал в роли ее учителя.

«Она не плакала, когда я уходил из их шестого класса, чтобы преподавать в средней школе у старшеклассников[4], — вспомнил я. — Большинство девочек плакали. Тогда Келли Дэйл было одиннадцать. Точно так же она не проявила никаких особых эмоций, когда мы снова встретились на уроках английского, когда ей было… сколько? Семнадцать?»

А теперь она пыталась убить меня. Вряд ли это можно объяснить сентиментальной привязанностью к бывшему учителю.

Выйдя из зарослей в конце сбегавшего к пляжу оврага, я двинулся по следам, четко отпечатавшимся во влажном иле. Принадлежало ли Внутреннее море к меловому или же юрскому периоду, человек, который прошел по приливным отмелям до меня, был обут в кроссовки — я понял это по отпечатку подошвы.

«Кстати, возможно ли, чтобы эти илистые отмели имели приливное происхождение? Пожалуй, да… Канзасское море было достаточно большим, чтобы реагировать на движение луны».

В лодке не оказалось ничего, кроме двух весел, аккуратно вставленных в уключины. Я огляделся по сторонам и достал винтовку из чехла, чтобы с помощью оптического прицела осмотреть обращенные к морю склоны гор, но ничего подозрительного не заметил. Тогда я бросил в лодку заплечный мешок и, устроив «ремингтон» на коленях, принялся медленно выгребать на глубину, где плясал на волнах желтый буек.

Каждую минуту я ждал выстрела, хотя и понимал, что вряд ли его услышу. Правда, несколькими днями раньше Келли не использовала пару верных шансов, но, насколько я мог судить, стрелком она была неплохим. Если бы она захотела прикончить меня сейчас, то, учитывая крайне выгодную для нее позицию, — а Келли могла стрелять с любого утеса, — она, пожалуй, попала бы в меня с первой же попытки. Оставалось надеяться, что первый выстрел будет не смертельным и я смогу послать ответный.

Винтовка лежала теперь на банке позади меня. Несмотря на холодный осенний воздух, я вспотел от усилий и, чувствуя, как липнет к спине промокшая рубашка, невольно подумал о том, насколько же я уязвим в этой утлой лодчонке, покачивающейся на ленивых, мутных волнах. Да, какого же я свалял дурака… Ничего утешительного в этой мысли не было, но я все же умудрился рассмеяться.

«Мы еще поборемся, детка!..»

Солнце ярко блеснуло среди валунов на вершине горы Флагшток. Что это было — линза телескопического прицела или ветровое стекло моего собственного джипа? Я не стал вдаваться в подробности и продолжал грести, сохраняя взятый темп.

«Впрочем, что бы ты ни сделала, вряд ли это будет хуже того, что собирался сделать с собой я».

Желтый буек оказался пустой пластиковой бутылкой из-под отбеливателя. К нему была привязана леска, за которую я и потянул. На конце лески оказалась надежно заткнутая пробкой винная бутыль, куда для тяжести насыпали мелкой гальки. Еще в бутылке лежала записка.

Пиф-паф! — было написано на листке бумаги. — Ты убит!

В тот день, когда я решил покончить с собой, я тщательно все спланировал, подготовил и привел в исполнение. К чему тянуть?

Самое смешное заключается в том, что я всегда презирал самоубийства и самоубийц. Папа Хемингуэй и ему подобные — те, кто вставляет себе в рот дуло дробовика, нажимает на спусковой крючок и оставляет мертвое тело у подножия лестницы (наверное, чтобы жена, вернувшись домой, сразу на него наткнулась), те, кто портит потолок осколками черепной кости… Таких типов я нахожу отвратительными. И эгоистичными. Пусть я никчемный неудачник и пьяница, но даже во время запоя я старался не допускать, чтобы другие возились со мной.

И все-таки изобрести способ покончить с собой и не оставить уйму грязи довольно трудно. Было бы совсем неплохо утопиться в океане, как Джеймс Мейсон в фильме «Звезда родилась», — особенно если принять во внимание сильное течение и акул, которые очень быстро расправятся с останками… — но вся загвоздка в том, что я живу в Колорадо. А попытка утопиться в одном из местных озер выглядит по меньшей мере жалко.

Меня никогда не привлекали мелодраматические эффекты. Вдобавок, никого, кроме меня, не касается, как и почему я решился на этот шаг. Моей бывшей жене, понятно, наплевать, мой единственный ребенок мертв, и его уже ничто не в силах огорчить. Лишь те несколько друзей, что еще остались от прошлых времен, могли бы почувствовать себя обманутыми, если до них дойдет известие о моей смерти. Так, во всяком случае, мне хотелось бы считать.

Чтобы найти ответ на мой вопрос, хватило трех бокалов пива, выпитых в баре Беннингена на бульваре Кэньон; еще меньше времени я потратил, чтобы сделать все необходимые приготовления и начать действовать.

В числе немногих вещей, что остались у меня после развода с Марией, были джип, палатка и прочее туристское снаряжение. Время от времени я внезапно срывался с места и мчался в холмы, в предгорья, чтобы разбить лагерь где-нибудь в районе шоссе Два Пика или в национальном заповеднике над каньоном Левой Руки. Я, правда, не принадлежу к племени любителей внедорожной езды — типов, которые считают доблестью разъезжать повсюду на своих полноприводных «тачках», уродуя колесами склоны и луга. А всех снегоходчиков и идиотов-мотоциклистов, которые отравляют природу выхлопами и будят первозданную тишину шумом и треском моторов, я просто ненавижу, однако должен признаться: мне не раз приходилось выжимать из джипа все возможное, чтобы забраться подальше в глушь — туда, где мне не придется день и ночь слушать чье-то дурацкое радио, вздрагивать от шума проносящихся по дороге машин или любоваться тупым задом чужого «виннебаго»[5].

Там, наверху, находятся мои шахты. Большая их часть врезается в склоны холмов почти горизонтально и имеет в длину всего несколько сот футов, заканчиваясь тупиком или затопленной пещерой. Но некоторые представляют собой шурфы или карстовые воронки, образовавшиеся в тех местах, где почва просела над старым штреком. Есть и настоящие вертикальные колодцы, давно заброшенные, глубина которых составляет две или три сотни футов; на дне таких шахт лежат обломки породы или стоит черная вода и копошатся какие-нибудь скользкие существа, которым нравится жить в кромешной тьме.

Я знал, где расположена одна из таких шахт. Она была очень глубокой и настолько широкой, что без труда вместила бы меня вместе с джипом. Вход в шахту находился над каньоном, за горой Сахарная Голова, немного в стороне от дороги. Перед ним на деревьях были развешены предупреждающие надписи, но в сумерках или ночью человек легко мог их не заметить и влететь на автомобиле прямо в колодец. В особенности, если этот человек туп, как пробка.

Или если он завзятый пьяница.

Было примерно около семи вечера, — теплого июльского вечера, — когда я выбрался из бара Беннингена и, заскочив к себе на Тридцатую улицу за туристским снаряжением, отправился на север по Тридцать шестому шоссе. Проехав три мили вдоль подножий холмов, я свернул на запад и стал подниматься по каньону Левой Руки. Дорога здесь была скверной, но я рассчитывал, что сумею добраться до шахты за час или около того. Я знал, что в восемь часов будет еще достаточно светло и ничто не помешает мне исполнить задуманное.

Несмотря на выпитое в баре пиво, я не захмелел — я не напивался уже около двух месяцев. Впрочем, как настоящий алкоголик я знал, что в моем положении пить мало означает отнюдь не выздоровление — только страдание. Конечно, мне ничто не мешало надраться как следует, но сегодня я хотел быть абсолютно трезв.

Я был трезв или почти трезв (тогда я тоже выпил два или, может быть, три бокала пива) в тот вечер, когда на шоссе № 286 встречный пикап вылетел на нашу полосу, врезался в мою «хонду», убил Алана и на три недели уложил в больницу меня. Водитель пикапа, разумеется, выжил. В полиции взяли на анализ его кровь и установили, что он был изрядно пьян. Он отделался небольшим сроком и всего на год лишился водительских прав. Что касалось меня, то я так сильно пострадал, что никому и в голову не пришло измерить уровень алкоголя в моей крови, к тому же вина водителя пикапа была слишком очевидна. Вот почему я так никогда и не узнал, сумел бы я среагировать быстрее, если бы не те две или три кружки пива.

Но сегодня я хотел точно знать, что делаю. Остановив джип на краю двадцатифутового провала, я врубил сразу вторую передачу и с ревом перевалил через окружавший шахту невысокий вал.

Я действительно сделал это. И ни секунды не колебался. Даже в последнее мгновение перед броском вперед я не утратил чувства собственного достоинства и не стал сочинять идиотскую прощальную записку. Я вообще об этом не думал. Я просто снял бейсболку, вытер со лба легкую испарину, снова надвинул бейсболку на лоб и, включив толчком ладони низкую передачу, прыгнул через земляной бруствер, словно питбуль, завидевший перед собой зад почтальона.

Ощущение было в точности такое, как на втором спуске аттракциона «Уайлдкэт». Мне даже захотелось поднять руки и закричать. Но я не поднял рук, а продолжал цепляться за руль, с холодным интересом наблюдая за тем, как капот моего джипа проваливается во тьму, словно при въезде в неосвещенный туннель. Фары я не включал и мог лишь вообразить, как мимо меня проносятся крупные валуны, полусгнившие бревна и гранитные жилы.

Я так и не закричал.

В последние несколько дней я старался припомнить все, что можно, о Келли Дэйл и о том, как в шестом классе я учил ее вызывать в памяти все наши разговоры и случайные встречи, но большая часть воспоминаний так и осталась неясной и расплывчатой. Я работал преподавателем двадцать шесть лет — шестнадцать в средней школе и десять в старших классах. Лица, имена — все перепуталось в моей голове, но вовсе не потому, что уже тогда я пил. У меня хватало иных проблем, это так, но пьяницей я не был.

Я помню, что обратил внимание на Келли Дэйл в первый же день. Каждый учитель, который честно зарабатывает свой хлеб, просто обязан замечать потенциальных нарушителей порядка, необщительных индивидуалистов, записных клоунов и прочие типы, характерные для средней школы. Келли Дэйл не подходила ни под одну из этих категорий, однако она, бесспорно, была непохожим на других ребенком. Нет, в физическом плане в ней не было ничего особенного: как и положено в одиннадцать лет, она как раз теряла детскую угловатость, и ее лицо начинало приобретать уже вполне взрослую индивидуальность. Только ее русые, достававшие до плеч волосы выглядели несколько грубее и жестче, чем пушистые, аккуратно уложенные феном локоны или тугие косы других девочек, а если говорить совсем откровенно, то уже тогда на Келли Дэйл лежал легкий отпечаток заброшенности и нищеты, что в середине восьмидесятых не было большой редкостью даже в таком благополучном и процветающем округе, как Боулдер. Одежда, которую носила Келли, всегда казалась коротковатой и редко бывала чистой, а предательские складочки или морщинки свидетельствовали о том, что эту блузку или юбку сегодня утром вытащили из какого-то угла. Ее волосы, как я уже упоминал, почти никогда не производили впечатления ухоженных, а закалывала она их дешевыми пластмассовыми заколками, которыми, наверное, пользовалась еще во втором классе. Кожа Келли имела тот землистый оттенок, какой обычно встречается у детей, которые редко гуляют на свежем воздухе, проводя все свободное время перед телевизором. Впоследствии, однако, выяснилось, что я ошибался. Келли Дэйл была поистине уникальным ребенком — она вообще никогда не смотрела телевизор.

Впрочем, из всех моих догадок относительно. Келли Дэйл правильных оказалось прискорбно мало.

Что заставило меня обратить внимание на Келли в день, когда я впервые пришел в мой последний шестой класс, так это ее глаза — ярко-зеленые, на удивление смышленые и странно настороженные в те моменты, когда она не напускала на себя скучающий вид и не отворачивалась (у нее была манера смотреть в сторону, если к ней обращались). Я хорошо помню ее взгляд и слегка насмешливый тон тихого голоса — голоса одиннадцатилетней девочки, — каким она отвечала на мои вопросы в тот первый день, когда я вызвал ее к доске.

Припоминаю я и то, что тем же вечером прочел ее личное дело. Уже давно я взял за правило никогда не заглядывать в школьные досье до того, как познакомлюсь с ребенком поосновательнее, но в этот раз меня, должно быть, подвиг на это странный контраст между уверенным тоном девочки и ее внешним видом. Из личного дела я узнал, что Келли жила с матерью и приемным отцом в автогородке к западу от главного шоссе — на стоянке прицепов-трейлеров. В деле имелась и желтая карточка — «горчичник», вложенная туда еще преподавателем второго класса. В карточке говорилось, что родной отец Келли отбывает срок, который заканчивался, кстати, в том же году, и что папаша лишен родительских прав за жестокое обращение с дочерью. Когда я заглянул в единственный имевшийся в деле отчет инспекторши социальной службы округа, побывавшей в доме Келли, то между строк этого документа, написанного холодным, бюрократическим языком, прочел, что мать вовсе не стремилась оставить дочь у себя, а просто подчинилась решению суда. Очевидно, догадался я, это был один из тех не столь редких случаев, когда каждый из родителей старается использовать суд, чтобы «заново устроить свою жизнь». В данном случае проиграла мать, и суд назначил ее официальным опекуном девочки. Желтая карточка в деле означала, что Келли запрещается покидать территорию школы вместе со своим родным отцом и разговаривать с ним по телефону, если он позвонит; в случае же, если папаша будет замечен вблизи школьной игровой площадки, учителю или дежурному воспитателю предписывалось немедленно уведомить об этом директора школы и/или вызвать полицию.

Такие карточки-предупреждения имелись в делах слишком многих наших учеников.

Впрочем, торопливая запись, сделанная рукой преподавательницы, учившей Келли в четвертом классе, гласила, что ее «настоящий отец» погиб в автомобильной катастрофе предыдущим летом, и следовательно, «горчичник» можно было игнорировать. Рукописное добавление внизу отпечатанного на машинке листка с комментариями социального работника извещало также, что так называемый отчим Келли Дэйл на деле является просто сожителем ее матери и выпущен на свободу с испытательным сроком. А сидел он за ограбление ночного магазинчика в Арваде.

Что ж, обычное досье.

Зато в маленькой Келли Дэйл обычного было маловато. В эти последние несколько дней я понял, насколько странным оказалось наше общение. Мне нелегко припомнить лица и имена других моих учеников, потому что перед мысленным взором стоит только исхудавшее лицо Келли Дэйл и ее удивительные зеленые глаза, а в ушах звучит ее тихий голос — ироничный в одиннадцать, саркастичный и вызывающий в шестнадцать. И не исключено, что за двадцать шесть лет работы в школе Келли Дэйл стала моей единственной настоящей ученицей.

И вот теперь она охотилась за мной.

Я очнулся, почувствовав на своем лице тепло костра. В первые мгновения мне показалось, что я все еще падаю, и я невольно вздрогнул, припоминая свои последние минуты — как загнал джип в шахту и как провалился в темноту. Я попытался поднять руки, чтобы снова схватиться за руль, но что-то удерживало их за спиной, да и сидел я на чем-то твердом, нисколько не напоминавшем сиденье автомобиля. Больше всего это «что-то» походило на обычную землю. Вокруг было совершенно темно, если не считать языков огня, плясавших прямо передо мной.

«Может быть, это — ад?» — подумал я, но мне почему-то ни капли в это не верилось, даже если допустить, что я умер. Да и пламя было обычным лагерным костром, обложенным по периметру крупными камнями.

Голова раскалывалась от боли; боль эта эхом отдавалась во всем теле, к тому же меня слегка покачивало, словно я все еще находился в падающем джипе, однако я сделал над собой усилие и попытался разобраться в ситуации. Я находился под открытым небом и сидел на земле в шести футах от большого, весело потрескивавшего костра; кроме того, я был одет в ту же одежду, когда предпринял попытку самоубийства.

— Черт! — сказал я вслух, чувствуя, как голову и мышцы ломит, словно с похмелья. Похоже, я снова сел в лужу. Надрался — и все испортил. Я только вообразил, что въехал на джипе в шахту. Проклятие!..

— На этот раз вы ничего не испортили… — донесся из темноты за моей спиной негромкий, мягкий голос. — Вы действительно въехали в штрек старой шахты.

Вздрогнув, я попытался обернуться, чтобы рассмотреть говорившего, но мне это не удалось. Опустив взгляд, я увидел веревку, которая пересекала мою грудь в нескольких местах. Я был крепко привязан к чему-то, быть может — к древесному пню или большому камню.

Потом я задумался, действительно ли произнес вслух слова «надрался» и «сел в лужу». Понять это было нелегко, поскольку голова продолжала дьявольски болеть.

— Это был интересный способ покончить с собой, — снова раздался женский голос. В том, что говорит женщина, я не сомневался. И что-то в этом голосе показалось мне смутно знакомым.

— Где… вы? — спросил я и понял, что охрип. Одновременно я попытался повернуть голову так далеко назад, как только мог, но наградой мне был лишь неясный намек на движение на границе неверного, красноватого света и ночной тьмы. Женщина, кто бы она ни была, держалась в тени. Зато я увидел, что и впрямь привязан к низкому валуну.

— Может, лучше спросить, кто я? — снова раздался странно знакомый голос. — Будет проще беседовать.

Я ответил не сразу. Слегка насмешливый тон показался мне настолько знакомым, что я был уверен — еще немного, и я вспомню, кому он принадлежит. Кому-то, кто нашел меня пьяным в лесу и привязал…

— Сдаетесь, мистер Джейкс?

«Мистер Джейкс. Этот уверенный тон…»

Я пытался думать, но виски ломило с такой силой, что я невольно затряс головой. Это было похуже, чем самое страшное похмелье.

— Можете называть меня Роландом… — сказал я хрипло и прищурился, глядя на пламя. Я пытался выиграть хотя бы несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, мистер Джейкс, не могу, — сказала Келли Дэйл, вступая в круг света и опускаясь на корточки между мной и огнем. — Для меня вы мистер Джейкс. К тому же Роланд — глупое имя.

Я кивнул. Разумеется, я узнал Келли сразу, хотя с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло лет шесть или семь. Я помнил, что в средней школе Келли осветлила волосы и коротко остриглась по панковской моде. Сейчас волосы у нее были по-прежнему светлыми, неровно подстриженными и с отросшими темными корнями, но она больше не зачесывала их наверх «под ирокеза». В одиннадцать ее глаза были большими и яркими; в семнадцать они казались еще больше, и в них тлел тусклый наркотический огонек. Сейчас они выглядели просто большими, а темные тени, залегавшие под нижними веками, теперь совершенно исчезли. Тело Келли тоже не казалось худым и костлявым, каким я помнил его в старших классах. Однако девушка оставалась тонкой, и ее фигуру трудно было назвать женственной — особенно под покровом джинсов и свободной фланелевой рубашки, наброшенной на темную трикотажную фуфайку. Лоб Келли был перевязан красным платком-банданой, и торчащие из-под него короткие волосы смешно топорщились над ушами. Кожа на щеках розовела в пламени костра. В руке Келли небрежно держала большой охотничий нож.

— Привет, Келли, — сказал я.

— Здравствуйте, мистер Джейкс.

— А ты случайно не хочешь меня развязать?

— Нет.

Я заколебался. В ее тоне не было и намека на шутку. Теперь мы разговаривали как двое взрослых: Келли было немного за двадцать, мне — пятьдесят с хвостиком.

— Это ты связала меня, Келли?

— Конечно.

— Зачем?

— Вы узнаете через несколько минут, мистер Джейкс.

— О’кей. — Я попытался расслабиться и привалился спиной к камню, делая вид, будто мне все нипочем и я привык каждый день проваливаться вместе с джипом в глубокую шахту, а придя в себя, обнаруживать перед глазами бывшую ученицу, которая угрожает мне ножом.

«А она действительно угрожает мне ножом?» — задумался я. Сказать наверняка было очень сложно. Правда, Келли держала нож довольно небрежно, но, с другой стороны, она не собиралась перерезать веревку и освобождать меня, поэтому объяснить, зачем ей нож, я не смог. И уж совсем некстати мне вспомнилось, что еще в школе Келли была порывиста, эмоционально неустойчива и порой вела себя непредсказуемо. Уж не сошла ли она с ума окончательно?

— Не совсем, мистер Джейкс, не Совсем. Но близко к этому. Во всяком случае, многие люди думали… Ну, когда здесь еще были люди…

Я моргнул.

— Ты что, читаешь мои мысли?

— Конечно.

— Как? — спросил я. Про себя я уже решил, что, пытаясь покончить с собой, я не погиб, и теперь все это чудится мне, пока я лежу без сознания в какой-нибудь больничной палате. Или на дне той же шахты.

— Му, — ответила Келли Дэйл.

— Прости, я что-то не…

— Му, — повторила она. — И не говорите, что не помните.

Но я уже вспомнил. Кажется, я рассказывал об этом моим старшеклассникам… Нет, пожалуй, это было все-таки в шестом классе. «Му» — китайское слово. На одном уровне «му» означает обычное «да», но на более высокой ступени дзэн учитель может использовать его, если ученик задает глупый вопрос, на который ответить однозначно невозможно. Так, например, в ответ на вопрос, наделена ли собака будда-началом, учитель сказал бы только «му», что на самом деле означало бы: «Я говорю «да», но подразумеваю — «нет»; настоящий же ответ таков: «Возьми свой вопрос назад».

— О’кей, — сказал я. — Тогда объясни хотя бы, почему я связан.

— Му, — ответила Келли Дэйл. Она встала на ноги и теперь возвышалась надо мной. Отблески огня играли на лезвии ножа.

Я пожал плечами, но, боюсь, у меня это не совсем получилось — мешали тугие веревки.

— Отлично, — проговорил я, чувствуя себя усталым, испуганным, сбитым с толку и сердитым. — Черт с ним…

«Если ты действительно можешь читать мои мысли, проклятая невротичка, полюбуйся-ка на это…» — И я мысленно нарисовал во всех подробностях поднятый вверх средний палец.

«Сядь на него и попрыгай».

Келли Дэйл рассмеялась. В шестом классе она смеялась очень редко, а в одиннадцатом никогда, однако это был все тот же запоминающийся смех, который я слышал считанное число раз — неистовый и взрывной, но не окончательно безумный; приятный, но слишком резкий, чтобы его можно было назвать веселым.

Потом она снова опустилась на корточки и направила длинный нож прямо мне в лицо.

— Вы готовы начать игру, мистер Джейкс?

— Какую игру? — Во рту у меня стало сухо-сухо.

— Я собираюсь здесь кое-что изменить, — заявила Келли Дэйл. — Быть может, некоторые изменения вам не понравятся, но чтобы избежать этого, вам придется найти меня и… остановить.

Я облизнул губы. За то время, пока она говорила, нож в ее руке не дрогнул ни разу.

— Что значит — остановить тебя?

— Остановить — значит, остановить. Убить меня, если сможете. Любым способом.

«О, черт… бедняжка и впрямь спятила!»

— Возможно, — кивнула Келли Дэйл. — Но игра должна получиться интересная.

Она быстро наклонилась вперед, и на одно безумное мгновение мне показалось, что девушка собирается меня поцеловать, но вместо этого она просунула лезвие ножа плашмя под веревки и несильно потянула. Затрещали пуговицы. Потом клинок соскользнул, и я почувствовал стальное острие у основания шеи.

— Эй, поосторожнее!..

— Ш-ш-ш!.. — прошептала Келли Дэйл и действительно поцеловала меня — один раз, совсем легко, пока ее рука с ножом двигалась слева направо и веревки распадались под лезвием.

Когда она отступила назад, я вскочил… попытался вскочить… Ноги затекли, словно заснули, и я едва не полетел в огонь. Лишь в последний момент мне удалось остановить падение, уперевшись в землю вытянутыми перед собой руками, которые тоже были не чувствительнее весело пылавших в костре поленьев.

— Черт! — вырвалось у меня. — Проклятие, Келли, это не…

Мне удалось встать на колени, и я повернулся к ней, так что костер оказался у меня за спиной.

Теперь я видел, что лагерь находился на какой-то поляне на гребне высокого холма. Где именно, я никак не мог сообразить, но было очевидно, что место это не должно находиться слишком далеко от устья выбранной мною шахты. В темноте я рассмотрел несколько валунов. Над верхушками сосен сиял Млечный Путь. В двадцати футах от костра стоял мой джип, целый и невредимый. Поднявшийся ветерок слегка раскачивал ветви сосен, и ароматные иглы негромко шуршали.

Келли Дэйл исчезла.

Когда я готовился стать школьным учителем, — а это было сразу после того, как я демобилизовался из армии и еще не очень хорошо представлял себе, зачем я это делаю (единственным объяснением служило то, что я просто не мог вообразить себе занятия более далекого от того, чтобы таскать на себе по вьетнамским джунглям тяжеленный вещмешок), — коронным вопросом, который обожали задавать нам профессора, было: «Кем вы хотите стать: пророком на горе или проводником в пути?». Суть этого вопроса заключалась в том, что существовало два типа учителей: «пророки», напоминавшие наполненные знаниями сосуды, которые время от времени переливали часть своих богатств в пустые кувшины учеников, и «проводники», которые подталкивали учеников к свету, пробуждая в молодых людях любопытство и жажду знаний. Отвечая на этот заковыристый вопрос, кандидат в учителя обязан был, разумеется, сказать, что хочет стать «проводником в пути»; это, в частности, означало, что хороший учитель должен не навязывать ребенку свои знания, а помогать делать собственные открытия.

Я, однако, довольно скоро обнаружил, что мне больше нравится быть «пророком на горе». Знания, факты, открытия, вопросы, сомнения и все, что хранилось в моем переполненном бочонке, я с удовольствием переливал в подставленные емкости моих двадцати-двадцати пяти учеников. Особенно мне нравилось работать с одиннадцатилетками, чьи кувшинчики все еще были пусты и не содержали ни лжи, ни ослиной мочи социальных предрассудков.

К счастью, существовало довольно много тем и предметов, которые меня весьма интересовали, в которых я более или менее разбирался и которыми мне от души хотелось поделиться с детьми. Я имею в виду мою страсть к истории и литературе, любовь к космическим путешествиям и авиации, мою университетскую специализацию в области экологии, неравнодушие к памятникам архитектуры, умение рисовать и рассказывать интересные истории, восхищение динозаврами и геологией, способность занимательно излагать свои мысли на бумаге, среднее знание компьютеров, врожденное чувство направления, ненависть к войне вкупе с пристрастием ко всему военному, мое близкое знакомство кое с какими отдаленными уголками мира и желание путешествовать, чтобы увидеть все его отдаленные уголки, извращенное чувство юмора, безусловное восхищение судьбами таких выдающихся исторических деятелей, как Линкольн, Черчилль, Гитлер, Кеннеди и Мадонна, мой талант лицедея и любовь к музыке, которая не раз приводила к тому, что, когда теплыми весенними или осенними днями мои шестиклашки устраивались в парке напротив школы послушать Вивальди, Бетховена, Моцарта или Рахманинова (для этого мы использовали мою портативную стереосистему, которую с помощью шестидесятифутового удлинителя подключали к розетке у парковых туалетов), учителя других классов раздражались и впоследствии выговаривали мне за то, что им пришлось закрыть окна — дескать, музыка отвлекала от занятий их учеников…

Иными словами, у меня было весьма много самых разнообразных интересов, чтобы оставаться «пророком на горе» на протяжении всех двадцати шести лет. «И некоторые из этих лет, — как гласила надпись на некоем надгробном камне, — были совсем неплохими».

Один из случаев, связанный с Келли Дэйл, произошел в «неделю изучения окружающего мира», которую муниципалитет устроил для шестиклассников, как только в бюджете появились средства на организацию экскурсии. На самом деле мы изучали природу и до этого похода, изучали на протяжении нескольких недель, но мои ученики навсегда запомнили путешествие вдоль Переднего хребта Скалистых гор и настоящие ночевки в старой лесной сторожке. Образовательная программа гордо именовала эти три дня и две ночи пеших переходов и полевых исследований «Практическими занятиями по ознакомлению и правильному восприятию окружающей среды». Дети и учителя называли их просто «эконеделей».

Я отчетливо помню тот теплый сентябрьский день, когда впервые привел класс, в котором училась Келли Дэйл, в горы. Дети уже побывали в сторожке и оставили на койках вещи; затем мы совершили несколько недальних ознакомительных экскурсий, а за час до обеда я отвел ребят к бобровой запруде примерно в четверти мили от хижины, чтобы взять пробы на кислотность почвы. И вот я указал детям на заросли кипрея (Epilobium angustifolium, как я объяснил, потому что никогда не боялся добавлять в сосуд немного латыни), в изобилии росшего вдоль изломанного берега пруда, и заставил их найти легкие пушинки семян, скопившихся на земле или скользивших по водной глади. Потом я показал им золотые листья осины и объяснил, почему они «дрожат», то есть поворачиваются изнанкой: секрет здесь в том, что верхняя поверхность листа не получает достаточно солнечного света для полноценного фотосинтеза, поэтому лист прикрепляется черенком к ветке под таким углом, чтобы свет падал на обе его стороны. Еще я рассказал, что осины размножаются побегами, прорастающими из корней, поэтому большая осиновая роща, которой мы как раз любовались, в действительности является единым организмом. Потом мы разыскали поздние астры и дикие хризантемы, ожидавшие тех дней, когда безжалостные зимние ветры убьют их, и я попросил учеников найти красные листья лапчатки, земляники и герани.

Именно тогда, когда дети снова собрались вокруг меня тесным кружком, демонстрируя мне собранные букеты красных листьев и пучки веток, облепленных чернильными орешками-галлами, Келли Дэйл неожиданно спросила:

— А почему мы ко всему пришпиливаем бирки?

Я помню, как вздохнул.

— Ты имеешь в виду — учим названия растений?

— Да.

— Имя — инструмент познания, — ответил я словами Аристотеля, которые уже много раз приводил в работе с классом. — Давая предметам свои наименования, мы учимся различать сущности.

Келли Дэйл чуть заметно кивнула и посмотрела на меня в упор, а я в который уже раз удивился резкому контрасту между ее удивительными, неповторимыми, ясными зелеными глазами и ничем не примечательной дешевой курточкой и вельветовыми брюками из «Кей Март»[7].

— Но ведь все названия невозможно запомнить, — промолвила она так тихо, что другим детям пришлось наклониться вперед. Это был один из тех редких моментов, когда на теме урока сосредоточился весь класс.

— Да, выучить названия всех растений действительно невозможно, — согласился я. — Но если знаешь хотя бы некоторые из них, можно получать больше удовольствия от общения с природой.

Келли Дэйл покачала головой — почти нетерпеливо, как показалось мне тогда.

— Вы не понимаете, сказала она. — Если вы не знаете всю природу, вы не сможете понять даже малую ее часть. Природа это… все. В ней все связано. И мы тоже являемся частью природы, которую изменяем одним своим присутствием, одним тем, что пытаемся понять ее…

Она замолчала, я же буквально онемел. Это, несомненно, была самая длинная речь, какую я когда-либо слышал от Келли. То, что она сказала, было абсолютно точным, но — я чувствовал это — имело довольно слабое отношение к тому, чем мы занимались в лесу.

Пока я искал ответ, который был бы понятен всем, Келли снова заговорила.

— Я вот что хотела сказать, — добавила она, больше раздраженная своим неумением объяснить, чем моей неспособностью понять. — Выучить часть этих вещей — все равно что разорвать на кусочки ту картину, о которой вы рассказывали во вторник… Ну, там где нарисована женщина…

— Мона Лиза, — подсказал я.

— Да. Так вот — это то же самое, что разорвать Мону Лизу и раздать всем людям по кусочку, чтобы каждый мог понять всю картину и полюбоваться ею.

Она снова остановилась и слегка нахмурилась; может быть, ей не понравилось собственное сравнение, а может быть, она была недовольна тем, что вообще заговорила.

Почти целую минуту в осиновой роще на берегу бобровой запруды стояла тишина. Признаюсь, я был совершенно огорошен. Наконец я спросил:

— Что ты предлагаешь, Келли?

Я полагал, она вообще не ответит — таким задумчивым, ушедшим в себя казалось мне ее лицо. Но наконец Келли тихо сказала:

— Закрыть глаза.

— Что? — переспросил я.

— Я предлагаю всем закрыть глаза, — повторила Келли Дэйл. — Если мы хотим видеть все, что нас окружает, мы должны обходиться без помощи умных слов.

Больше никто ничего не сказал, и мы все закрыли глаза — целый класс совершенно нормальных, неуправляемых одиннадцатилеток и я — их учитель. До сих пор я помню богатство ощущений и запахов, нахлынувших на меня в следующие несколько минут: доносящийся с вершины холма острый, карамельно-скипидаровый запах смолистой сосновой заболони; нежно-ананасовый аромат аптечной ромашки; пряный дух сухих осиновых листьев из рощи; сладкое благоухание гниющих на поляне последних грибов — млечников и сыроежек; влажный, йодистый дух ряски из пруда и — как фон — едва заметный аромат нагретой земли и старой хвои у нас под ногами. Я помню солнечное тепло, ложившееся тем далеким теплым сентябрьским днем на мое лицо, на руки, на ноги в хлопчатобумажных брюках. Звуки, которые я слышал в те несколько минут, я тоже вспоминаю столь же отчетливо и ясно, как и любые слова, какие я когда-либо слышал. Вот негромко плещет вода, переливаясь через слепленную из грязи и веток бобровую плотину; шелестят под ветром сухие плети ломоноса и высокие стебли горечавки; в лесу на склоне горы стучит дятел, и вдруг — так внезапно, что у меня даже перехватывает дыхание — раздается хлопанье крыльев канадских гусей, которые проносятся низко над прудом и, так и не подав голоса, поворачивают на юг, к шоссе, где расположены озера побольше.

Я до сих пор уверен, что, даже когда гусиная стая пронеслась над самыми нашими головами, ни один из нас не открыл глаз, боясь разрушить ткань волшебного заклинания. Мы как будто открыли для себя совершенно новый мир, и каким-то образом — непонятно, непостижимо и тем не менее бесспорно — Келли Дэйл стала нашим проводником.

Чтобы найти дорогу в Боулдер, мне пришлось дождаться рассвета. Ночь была слишком темной, лес — слишком густым, да и моя голова все еще болела слишком сильно, чтобы я рискнул спускаться с горы в темноте. «Кроме того, — подумал я с кривой улыбкой, — в темноте я могу свалиться в какую-нибудь шахту».

Когда взошло солнце, моя голова все еще разламывалась, а лес вокруг по-прежнему оставался очень густым — в нем не было ни дороги, ни тропы, по которой Келли Дэйл могла бы пригнать сюда джип — но я, по крайней мере, мог видеть, куда еду. На джипе я обнаружил множество царапин и небольших вмятин, порожек был погнут, эмаль кое-где облупилась, а на правой дверце красовалась длинная уродливая борозда, но все это были, так сказать, старые раны. Никаких следов падения в трехсотфутовую шахту на машине не оказалось. Ключи торчали в замке зажигания. Бумажник по-прежнему хранился у меня в кармане. Туристское снаряжение все так же кучей лежало в грузовом отсеке джипа. Быть может, Келли Дэйл и была сумасшедшей, но она ничего у меня не украла.

Накануне вечером я добирался до шахты около часа. Теперь, чтобы вернуться в Боулдер, я потратил почти три часа. Дорога через Сахарную Голову и Золотую гору, пролегавшая к северо-востоку от Джеймстауна и доходившая почти до шоссе Два Пика, была поистине адской, и я терялся в догадках, зачем Келли Дэйл понадобилось тащить меня так далеко. Если только… если только падение в шахту мне не пригрезилось, и она нашла меня где-то совсем в другом месте. Что не имело совершенно никакого смысла.

В конце концов, я выбросил это из головы, отложив решение загадки до тех пор, пока не доберусь домой. Чтобы начать день, мне необходимо было принять душ, проглотить пару таблеток аспирина и выпить полстаканчика чистого скотча — обычно только после этого я начинал чувствовать себя более или менее сносно.

Мне следовало почуять неладное задолго до того, как я доехал до Боулдера. Дорога в каньоне Левой Руки, которую я наконец увидел, когда выбрался из леса, и на которую свернул, держа путь на восток, была какой-то не такой. Теперь-то я понимаю, что должно было броситься мне в глаза: вместо гладкого асфальта под колесами автомобиля была небрежно залатанная бетонка. Ресторан Гринбрайера, стоявший на выезде из каньона у обочины тридцать шестого шоссе, тоже выглядел странно. Оглянувшись назад, я увидел, что площадка для автомобилей была значительно меньше, чем я ее помнил, крыльцо и входная дверь выкрашены в другой цвет, а на том месте, где вот уже несколько лет находился цветник, вырос высокий пирамидальный тополь. Кое-какие мелочи на коротком перегоне до Боулдера — например, слишком узкая обочина шоссе и завод «Бичкрафт» у подножия холмов, выглядевший как только что построенный, хотя он был закрыт уже лет десять — тоже должны были меня насторожить. Но я лелеял свою головную боль, размышлял о Келли Дэйл и своей неудав-шейся попытке самоубийства, поэтому ничего не заметил.

На шоссе не было никакого движения. Ни одной машины, ни одного фургона или мотоциклиста, что было довольно странно, поскольку фанатики спандекса[8] появляются на Нижнем шоссе каждый погожий день вне зависимости от времени года. Впрочем, вся необычность окружающего мира стала очевидной только тогда, когда я оказался в Боулдере на Северном Бродвее.

Здесь я не увидел ни одной машины. То есть нет… Десятки их были припаркованы вдоль тротуаров, но на проезжей части мне не встретилось ни одной. Не летали с полосы на полосу мотоциклисты. Пешеходы не перебегали дорогу на красный свет. Я почти достиг пешеходной зоны на Перл-стрит, когда понял, как пуст и безлюден город.

«Господи Иисусе! — помнится, подумал я. — Неужели началась ядерная война и всех жителей эвакуировали?»

Только потом я вспомнил, что холодная война давно закончилась и что несколько лет назад городской совет Боулдера — по причине, так и оставшейся неизвестной человечеству, единогласно решил игнорировать разработанные на случай войны планы эвакуации гражданского населения. Городской совет Боулдера давно вынашивал идею объявить наш город безъядерной зоной, так что ни один авианосец с ядерным оружием на борту не бросил якорь в боулдерской гавани. Иными словами: даже если бы находящийся в шести милях от города завод «Роки-Флэтс», производящий ядерное оружие, превратился в пузырящееся радиоактивное озеро, никто не позаботился бы об эвакуации. Да и политкорректные граждане Боулдера, — а их среди городского населения большинство, — скорее бы стали протестовать против проникающей радиации, нежели согласились эвакуироваться.

В таком случае, куда же подевались жители?

Спустившись с горки перед прогулочной зоной на Перл-стрит, я сбросил скорость, и мой открытый джип тащился, словно черепаха.

Но аллея исчезла. Деревья, искусственные холмы, живописные кирпичные дорожки, цветочные клумбы, попрошайки, тележка Фредди с хот-догами, скейтбордисты, уличные музыканты, торговцы наркотиками, скамейки, киоски и телефонные будки — все куда-то пропало.

Аллея сгинула, но сама Перл-стрит никуда не делась. Просто она вновь стала такой, какой была много лет назад — до того, как ее замостили кирпичом, разбили клумбы и пустили уличных музыкантов. Свернув на нее, я медленно поехал по безлюдному бульвару, разглядывая аптеки, скромные магазины готового платья и недорогие ресторанчики, выстроившиеся вдоль тротуаров там, где уже давно обосновались роскошные бутики, магазины подарков и дворцы мороженого компании «Хааген-Датс». Все это напоминало мне Перл-стрит начала семидесятых — именно так она выглядела, когда я переехал в Боулдер.

Потом я проехал мимо стейк-хауза Фреда, где мы с Марией изредка ужинали по пятницам, если у нас оставалось немного денег, и понял, что это настоящая Перл-стрит начала семидесятых. Фред, в конце концов, признал себя побежденным, сдался, не в силах вносить такую же арендную плату, какую платили модные бутики, заполонившие вновь созданную прогулочную зону. Когда это было?.. По меньшей мере, лет пятнадцать назад.

Еще одно подтверждение своей безумной догадке я получил, увидев старый кинотеатр «Арт Синема», в котором шла картина Бергмана «Шепоты и крики», хотя я помнил, что он перестал быть нормальным кинотеатром лет десять назад. В каком году вышли на экран «Шепоты и крики», я точно не знал, но мне казалось, что мы с Марией смотрели его еще до переезда в Боулдер, году этак в шестьдесят девятом, вскоре после моей демобилизации.

Мне не хочется перечислять все прочие странности: автомобили старых марок у тротуаров, устаревшие дорожные знаки, антивоенные граффити и «куриные лапки» на стенах домов, — да я и сам в тот день не пытался составить подробный список. После Перл-стрит я ехал так быстро, как только мог, спеша поскорее попасть в свою квартиру на Тридцатой улице, и лишь мельком отметил, что сквер Кроссроудз в конце бульвара Кэньон, хотя и никуда не исчез, был все же значительно меньше, чем мне помнилось.

Здания, в котором находилась моя квартира, вообще не было.

Несколько минут я стоял в своем открытом джипе, рассматривая пустыри, деревья и старые гаражи, которые врастали в землю на том самом месте, где должен был находиться мой многоквартирный дом, и боролся с желанием закричать или завыть. И дело было вовсе не в том, что вместе с домом куда-то подевались моя квартира, вся одежда и кое-какие мелочи, которые были дороги мне как память о прошлой жизни (несколько любительских фотографий Марии, на которые я все равно никогда не смотрел, медали и значки, завоеванные в софтбольных баталиях, и грамота финалиста конкурса «Учитель года-84») — дело в том, что вместе с домом куда-то исчезли мои четыре бутылки со скотчем.

Только потом я сообразил, насколько глупой была подобая реакция, и поехал к ближайшей винной лавке, которую смог найти — старому семейному магазинчику на Двадцать восьмой улице, возле которого еще вчера был разбит небольшой скверик. Войдя в незапертую дверь, я для очистки совести немного покричал, и когда никто не откликнулся, что меня нисколько не удивило, взял с полки три бутылки «Джонни Уокера». Потом, оставив на прилавке кучу банкнот (может быть, я и псих, но не вор), я вышел обратно на стоянку, чтобы наконец выпить и как следует обдумать случившееся.

Должен сказать, что никакой внутренней борьбы во мне не происходило. Я сразу понял, что все вокруг каким-то образом изменилось.

Идея, что я умер или попал в некий «забытый год» (как в сериале «Даллас», шедшем по телевизору несколько лет назад) и что я вот-вот проснусь, услышу, как Мария плещется в душе, а Алан возится с игрушками в гостиной, и пойму, что моей учительской карьере ничто не грозит и что жизнь моя снова в порядке, мною даже не рассматривалась. Нет, все это существовало в действительности — и моя не-задавшаяся жизнь, и это странное место. Я не сомневался, что нахожусь в самом настоящем Боулдере, только этот Боулдер выглядел постаревшим на двадцать пять лет. И, надо сказать честно, я был просто потрясен тем, каким убогим и провинциальным оказался этот городишко.

Маленький, жалкий и пустой… Над Флэтайронскими горами кружили какие-то крупные крылатые хищники, но в городе стояла мертвая тишина. В неподвижном летнем воздухе не раздавалось ни отдаленного гула автомобильных моторов, ни гудения реактивного лайнера в вышине, и только теперь я осознал, насколько привычен этот шумовой фон для слуха коренного горожанина.

Разумеется, я не знал, виновато ли в случившемся стихийное возмущение пространственно-временного континуума или дефект хроно-синкластического инфундибулума, однако у меня было сильное подозрение, что нет. Я был почти уверен, что все это имеет какое-то отношение к Келли Дэйл. Именно к такому выводу я пришел, когда первая из трех бутылок «Джонни Уокера» наполовину опустела.

Потом зазвонил телефон.

Это был старый телефон-автомат, висевший на стене винной лавки в двадцати шагах от меня. Даже чертов телефон был другим — на стекло открытой укороченной кабины был нанесен логотип телефонной компании «Белл», а не «Ю. Эс. Уэст» или кого-то из их конкурентов; на металлических частях тоже красовалась эмблема «Белл». Одного взгляда на эту будку было достаточно, чтобы вызвать у меня легкий приступ ностальгии.

Я дал телефону позвонить двенадцать раз и только потом поставил бутылку на капот джипа и не спеша двинулся к будке. Возможно, думал я, сам Господь Бог решил обратиться ко мне и объяснить, что я умер и был отправлен в чистилище, поскольку ни для рая, ни для ада я не подхожу.

— Алло?..

Возможно, мой голос звучал немного странно. Мне, во всяком случае, так показалось.

— Привет, мистер Джейкс.

Это, конечно, была Келли Дэйл. Да я, конечно, и не рассчитывал, что ко мне обратится Господь.

— Что происходит, девочка?

— То, что я спланировала, — произнес ее негромкий мягкий голос.

— Вы готовы начать игру?

Я обернулся через плечо на оставленную бутылку и пожалел, что не захватил ее с собой.

— Игру?

Я оставил трубку болтаться на проводе, вернулся к машине, глотнул из бутылки и снова подошел к автомату.

— Ты еще здесь, девочка?

— Да.

— Так вот: я не собираюсь играть. Я не хочу ни охотиться за тобой, ни делать что-либо с тобой или для тебя. Comprende?

— Oui. — Это была еще одна игра, которую я внезапно вспомнил: мы играли в нее в шестом классе. Тогда мы частенько начинали предложение на одном языке, потом переходили на другой, а заканчивали на третьем. Но я так и не удосужился спросить, где и когда эта одиннадцатилетняя девочка выучила основы полудюжины иностранных языков.

— О’кей, — сказал я. — Я уезжаю немедленно. Будь осторожна, детка. И держись от меня подальше, понятно? Ciao.

Я швырнул трубку на рычаг и минуты две с опаской рассматривал аппарат. Но телефон больше не звонил.

Уложив бутылки на полу так, чтобы они не разбились, я поехал по Двадцать восьмой улице на север и вскоре добрался до Диагонали — четырехполосного шоссе, которое тянется до Лонгмонта и даже дальше, словно нанизывая на себя небольшие городки и поселки, расположенные вдоль Переднего хребта. Первое, что бросилось в глаза: боулдерский участок Диагонали был двухполосным. Когда же его расширили?.. В восьмидесятые, что ли?..

Потом я заметил, что шоссе заканчивалось всего в четверти мили от города. Дальше к северо-востоку не было не только дороги, но и ферм, полей, фабрики «Китайские пряности», завода «Ай-Би-Эм» и железнодорожных путей — даже тех зданий и сооружений, которые стояли здесь в семидесятые. Зато в этом месте пролегала огромная трещина — гигантский разлом по меньшей мере двадцати футов в глубину и тридцати в ширину. Казалось, эту трещину, отделившую Боулдер и шоссе от прерии, оставило землетрясение. Провал тянулся с северо-востока на юго-запад насколько хватало глаз, и переправить через него джип нечего было и думать.

— Ладно, — громко сказал я. — «Один — ноль» в пользу девочки.

Развернув машину, я поехал обратно к Двадцать восьмой улице. Я помнил, что в семидесятые короткого Нижнего шоссе еще не было, поэтому собирался пересечь город и добраться до его южной окраины, где начиналось ведущее на Денвер шоссе № 36.

Но и там путь мне преградила трещина, которая, похоже, тянулась на запад до самого Флэтайронского хребта.

— Отлично, — сказал я, обращаясь к горячему, полному солнца небу. — Картина ясна. Правда, оставаться мне все равно не хочется. Впрочем, все равно спасибо.

Мой джип довольно стар и выглядит не слишком презентабельно, зато он всегда делает то, чего я хочу. Несколько лет назад я установил на переднем бампере электрическую лебедку и намотал на барабан две сотни футов крепкого стального троса. Сейчас я включил ее, освободил тормоз барабана, зацепил конец троса за крепкий столб футах в тридцати от края трещины, снова задействовал стопор лебедки и приготовился медленно спускаться по пятидесятиградусному откосу.

Я не знал, сумею ли подняться по противоположному склону даже на самой низкой передаче, но решил, что для меня сейчас гораздо важнее спуститься вниз, а там я что-нибудь придумаю. В худшем случае, я всегда смогу вернуться обратно; найти бульдозер и проложить собственную дорогу из этой ловушки. Все годилось, лишь бы не играть с Келли Дэйл по ее правилам.

Я как раз перевалил задними колесами через край трещины и висел на тросе, когда раздался первый выстрел. Пуля расколотила правую сторону ветрового стекла и перебила «дворник».

На мгновение я застыл. Не слушайте того, кто будет утверждать, будто приобретенные на поле боя рефлексы остаются с человеком навсегда.

Вторая пуля разбила правую фару и вышла через подножку. Куда попала третья, я не знаю, поскольку мои вьетнамские рефлексы наконец сработали, и, вывалившись из джипа, я укрылся за краем обрыва, зарывшись лицом в пыль. Она (я не сомневался, что это была Келли Дэйл) выстрелила семь раз, и каждая пуля производила в моем джипе какое-нибудь разрушение. Келли разбила зеркало заднего вида. Прострелила оба передних колеса и расколотила последние две бутылки «Джонни Уокера», которые я, завернув в рубашку, заботливо спрятал под водительским креслом.

Я ждал почти час, прежде чем решился выползти из расселины и осмотреть окрестности в поисках сумасшедшей женщины с винтовкой. Потом, произнеся несколько горьких слов над разбитыми бутылками, кое-как выволок джип из оврага. Левое переднее колесо я заменил запаской и, сев за руль, поковылял в город, собираясь заехать за новой резиной в магазин на Перл-стрит — если, конечно, он уже там был. Но по дороге я передумал. Заметив на углу Двадцать восьмой и Арапахо другой джип, я просто встал рядом и снял с него колесо с новенькой резиной повышенной проходимости. Тут я решил, что моя запаска, пожалуй, находится не в очень хорошем состоянии, да и резина на задних колесах выглядит довольно жалко, по сравнению с этими новенькими покрышками-«вездеходами», поэтому дело кончилось тем, что я сменил все четыре колеса. Наверное, проще было бы замкнуть накоротко провода и угнать этот новенький джип вместо того, чтобы, бранясь и обливаясь потом на жарком июльском солнце, перекидывать четыре колеса с одной машины на другую, однако я этого не сделал. Очевидно, я питаю к своему «старичку» нечто вроде сентиментальной привязанности.

Был ранний вечер, когда я подъехал к магазину спортивных товаров братьев Гарт и выбрал винтовку «ремингтон» с двадцатикратным оптическим прицелом, револьвер калибра 38, охотничий нож Ка-бар, похожий на те, которые ценились во Вьетнаме, и столько патронов, чтобы можно было начать и выиграть небольшую войну. Затем я наведался в магазин военного обмундирования на углу Перл и Четырнадцатой улицы и нашел там неплохие ботинки, с полдюжины пар носков, камуфлированный охотничий жилет, несколько заплечных ранцев с сухим пайком, новенькую бензиновую плитку Кольмана, запасной бинокль, прорезиненную плащ-палатку, которая была намного лучше моего старого дождевика, несколько мотков крепкой нейлоновой веревки, новый спальный мешок, два компаса, модную охотничью кепку, в которой я наверняка выглядел полным идиотом, и еще несколько коробок с патронами для «ремингтона». Уходя из магазина, я не стал оставлять на прилавке денег — у меня создалось ощущение, что владелец лавочки вряд ли когда-нибудь вернется.

Потом я вновь заглянул в винную лавочку на Двадцать восьмой улице, но все полки в ней оказались пусты. То же самое повторилось еще в четырех винных магазинах, которые я посетил.

— Ах ты дрянь! — сказал я пустой улице.

В старой будке на другом конце автомобильной стоянки зазвонил телефон. Он звонил, пока я не торопясь доставал из коробки «полицейский специальный», вскрывал >картонку с патронами и заряжал барабан, и замолчал только после третьего выстрела, когда я попал точно в середину наборного диска.

В ту же минуту зазвонил телефон-автомат через улицу от меня.

— Послушай ты, маленькая дрянь, — рявкнул я, сняв трубку. — Я принимаю твою дурацкую игру, если ты оставишь мне что-нибудь выпить.

Она ответила тут же.

— Найдите меня и остановите — и можете пить сколько угодно, мистер Джейкс, — раздался голос Келли Дэйл.

— Но все будет как было? Все вернется? — Произнося эти слова, я огляделся по сторонам, почти рассчитывая увидеть ее дальше по улице, в соседней телефонной будке.

— Угу, — отозвалась Келли Дэйл. — Вы даже сможете снова отправиться в горы и броситься в ту же шахту. Больше я не стану вмешиваться.

— Так я действительно… упал туда? Я что, умер? И ты — моя кара небесная?

— Му, — ответила Келли Дэйл. — Вы помните два других наших похода в ту эконеделю?

Я на минуту задумался.

— Станция фильтрации воды и дорога через Трэйл-Ридж?..

— Очень хорошо, — сказала Келли Дэйл. — Вы найдете меня в одном из двух мест, что расположено выше над уровнем моря.

— Но шоссе… Оно продолжается дальше на запад или… — начал я и осекся. Я обращался к коротким гудкам в трубке.

В день, когда я застиг Келли Дэйл врасплох неподалеку от горного поселка Уорд, она едва меня не убила. Припомнив свою вьетнамскую выучку, я устроил засаду по всем правилам, выбрав для этого участок, где дорога, проходившая по каньону Левой Руки, начинала взбираться к шоссе Два Пика. В этой части Переднего хребта существовало только три пути, по которым можно было подняться к Континентальному водоразделу[10], и я знал, что Келли изберет самый короткий.

В старом дровяном складе в Уорде я нашел бензопилу. Сам поселок был, разумеется, пуст; впрочем, еще до того, как Келли Дэйл перенесла меня в это место, Уорд не насчитывал более сотни жителей — в основном здесь обитали хиппи, облюбовавшие это место в шестидесятые. Со временем старый шахтерский поселок превратился в свалку, где то и дело попадались брошенные механизмы, недостроенные дома, штабеля дров, горы мусора и полуразломанные бытовки геодезической службы. Засаду я устроил в седловине чуть выше поселка, предварительно спилив две сосны, чтобы блокировать дорогу. Сам я спрятался в осиновой роще и стал ждать.

«Бронко» Келли Дэйл появился на дороге ближе к вечеру. Остановившись у завала, она выбралась из машины и, бросив взгляд на поваленные деревья, посмотрела в мою сторону. Не ожидая подвоха, я вышел из укрытия и шагнул к ней. «Ремингтон» я оставил в роще; со мной был только револьвер, заткнутый за пояс брюк, и нож в ножнах.

— Эй, Келли, — крикнул я, — давай поговорим.

Вместо ответа она нырнула в открытую дверцу «бронко» и схватила мощный лук, сделанный из какого-то темного композита. Прежде чем я успел вымолвить слово, Келли сноровисто приладила стрелу и выпустила ее. Охотничья стрела со стальным зазубренным наконечником, способным нанести опасную рану даже крупному зверю, прошла у меня под левой рукой и, разорвав куртку, зацепив кожу под мышкой, пропахав глубокую борозду в левом боку, вонзилась в ствол осины.

На мгновение я почувствовал себя пришпиленным к дереву; я был беспомощен, как жук, приколотый булавкой к подушечке энтомологической коробки, и мог только смотреть, как Келли Дэйл снова поднимает лук. Я не сомневался: вторая стрела вонзится мне точно под ребра. Но прежде чем Келли Дэйл успела выстрелить во второй раз, я сунул руку под куртку и, выхватив из-за пояса револьвер, выпалил навскидку, практически наугад, не особенно надеясь попасть. Увидев, что Келли бросилась под прикрытие «бронко», я кое-как выдрался из своей порванной куртки и залег за толстым стволом упавшего дерева.

Минуту спустя я услышал, как взревел мотор «бронко», однако не рискнул высунуться из своего укрытия, пока вездеход Келли, без труда перевалив через устроенный мною завал и развернувшись в обратном направлении, не промчался через поселок и не исчез из виду за поворотом петляющей по дну каньона дороги.

Мне понадобилось снова побывать в Боулдере, который на сей раз выглядел, как в начале восьмидесятых, но оставался таким же безлюдным. Я надеялся найти бинты и антибиотики и как следует обработать рану в боку и на руке. Сейчас глубокая борозда на ребрах уже начала зарубцовываться, но она все еще давала о себе знать при каждом резком движении или глубоком вздохе.

Теперь я не расставался с винтовкой ни на минуту.

Невзирая на то, что я в течение двух лет являлся на уроки под хмельком, у окружной комиссии по образованию не хватало духу уволить меня. В моем контракте было специально оговорено, что пока я занимаю должность учителя, каждый случай некомпетентности или нарушения трудовой дисциплины должен быть запротоколирован одним или несколькими представителями школьной или окружной администрации. Кроме того, мне полагалось по меньшей мере три возможности исправиться, причем процедура с аттестацией должна была каждый раз повторяться сначала. На деле же школьная администрация оказалась слишком трусливой, чтобы регистрировать мои промахи. Кроме того, исправляться я не желал, и школьное начальство было очень занято, стараясь, с одной стороны, спрятать меня от комиссии, а с другой — избавиться от пьянчужки в обход законной процедуры.

Но слухи распространялись, и в конце концов в школу прислали доктора Максину Миллард — главного инспектора средних школ округа и изрядную язву: понаблюдать за мной и сделать необходимое количество предупреждений, дать положенное количество возможностей исправиться, а потом вышибить меня законным порядком.

Но я всегда знал, когда именно наша «доктор Макс» должна пожаловать в школу, и сказывался в эти дни больным или по крайней мере, старался не появляться на работе под хмельком. Но потом решил: черт с ними, пусть делают, что хотят.

И они своего добились. Контракт был аннулирован, и меня уволили за три года и два дня до положенной мне досрочной пенсии.

О своей работе я не жалею. Я скучаю только по детям — даже по угрюмым, прыщавым старшеклассникам. И все же малышей, которых я учил в начальной школе, я помню гораздо лучше. И тоскую по ним сильнее.

Пророк без горы не пророк, трезв он или пьян.

Этим утром я долго спускался с горы Флагшток по следам колес машины Келли и, оказавшись там, где должен был располагаться парк Чатоква, обнаружил, что Боулдер исчез, а на его месте снова появилось Внутреннее море. Только на этот раз за долгими песчаными отмелями, пересеченными низкой, едва выступающей над илистыми плывунами, дамбой, виднелся крутобокий скалистый остров, на вершине которого высился обнесенный стеной город. Над городом царил огромный каменный собор, и на самой высокой башне его я увидел фигуру Михаила Архангела, который стоял, подняв меч и попирая ногами корчащееся чудовище. На кольчужном башмаке святого сидел петух, символизирующий вечную бдительность.

— Господи, Келли! — произнес я, обращаясь к следам колес, которые вели через дамбу к собору. — Тебе не кажется, что это уже чересчур?

Разумеется, это был Монт-Сен-Мишель — точная копия, вплоть до последнего стекла в оконных витражах и малейшего изгиба кованых железных парапетов. Я уже почти забыл, как показывал своим шестиклашкам слайды с его изображением. Это величественное сооружение меня давно интересовало, и однажды летом я даже свозил туда свою семью. На Марию собор не произвел особенного впечатления, но десятилетний Алан был в полном восторге. Мы с ним покупали все книги о соборе, какие только могли достать, и всерьез обсуждали возможность построить из бальзы модель собора-крепости.

Старенький «бронко» Келли Дэйл был припаркован у ворот. Я остановился рядом, достал винтовку, загнал патрон в патронник и, войдя в арку, стал осторожно подниматься по вымощенной булыжником улочке. Мои шаги будили гулкое эхо. Через несколько десятков метров я ненадолго остановился, чтобы взглянуть поверх бастионов на Флэтайронские горы, блестевшие под жарким колорадским солнцем. Одновременно я прислушивался, стараясь уловить звук шагов Келли за шорохом плещущихся у подножия острова ленивых волн, и в конце концов мне почудилось, что я слышу какой-то шум, доносящийся сверху, из собора.

Собор, в который я вошел, соблюдая все предосторожности, был пуст, но на главном алтаре лежала тоненькая, переплетенная в кожу книжка со страницами из плотного, тяжелого пергамента. Я поднял ее и прочел:

Это были французские стихи одиннадцатого века, я помнил их по последнему курсу колледжа. Переводу таких стихотворений я посвящал все свободное время последние несколько месяцев перед тем, как меня призвали в армию.

Я положил книгу и крикнул в темноту собора:

— Это что, угроза?!

Только эхо было мне ответом.

Стихи на следующей странице принадлежали Теобальду Наваррскому, поэту тринадцатого века:

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы разобраться в этом. Наконец я понял:

— Келли! — снова крикнул я, обращаясь к теням на стенах собора.

— Мне не нужно это дерьмо!

Ответа не последовало, и я поднял винтовку и выстрелил в витражное стекло сбоку от алтаря. Когда я уходил, под сводами собора еще звучало эхо выстрела и сыплющихся на каменный пол стекол.

Возвращаясь по дамбе на берег, я бросил книгу в зыбучие пески.

Когда после аварии, в которой погиб Алан, я вернулся из больницы домой, то обнаружил, что Мария вынесла из комнаты сына все его вещи и убрала куда-то фотографии и другие мелочи, которые напоминали бы о нем. Исчезла одежда Алана. Исчезли плакаты и фотографии со стен. Исчезли все игрушки, все свисавшие на нитках с потолка модели космических кораблей из сериала «Звездный путь», и даже на письменном столе Алана царили необычный порядок и пустота. Не увидел я стеганой попонки для коня-качалки, которую Мария смастерила для нашего сына за месяц до его рождения. На кровати не осталось даже белья: матрас, стены и полки в стенном шкафу были голыми и пустыми, словно в приготовленной для новых пациентов больничной палате или в казарме накануне прибытия партии новобранцев.

Только никаких новобранцев не ожидалось.

Даже из фотоальбомов Мария вытащила все снимки Алана. Можно было подумать, что тех лет, что он прожил на свете, не существовало. Семейный снимок, который мы держали на туалетном столике в спальне, исчез вместе со множеством моментальных снимков, прикрепленных магнитами к холодильнику. Даже сделанная в пятом классе школьная фотография Алана больше не стояла в книжном шкафу в кабинете, а из обувных коробок пропали все его младенческие карточки.

Я так и не узнал, отдала ли Мария одежду, игрушки и спортивное снаряжение Армии Спасения, сожгла ли фотографии или просто закопала. Говорить об этом она не желала. Ни об этом, ни о самом Алане. Когда я все-таки затевал этот разговор, в глазах Марии появлялось выражение упрямства и отстраненности, и вскоре я научился абсолютному молчанию.

Все это случилось на следующее лето после того, как я расстался с шестыми классами. Алан был примерно на год моложе Келли Дэйл; сейчас бы ему исполнилось двадцать два, он бы уже закончил колледж и пробивал себе дорогу в жизни. Но мне почему-то очень трудно это представить.

Я шел по следу Келли Дэйл к перевалу Трэйл-Ридж, оставив джип у границы тундровой зоны. Считалось, что через перевал ведет дор<э-га, но на самом деле ни дороги и никаких других следов человеческого присутствия здесь не наблюдалось. Только первозданная тундра — вверх по склону от пояса лесов.

Когда я вышел из-под защиты деревьев, сразу стало намного холоднее. Еще утром, когда я проснулся в своем высокогорном лагере, мне показалось, что наступила поздняя осень. Небо было свинцовым, долины внизу затянуло плотными, скрывавшими поперечные морены и распадки, облаками, а упирающиеся в склоны гор края этого облачного покрывала закручивались спиралями и тянулись вверх языками седого тумана. Морозный воздух был холоден и сух. Обругав себя последними словами за то, что не захватил перчатки, я сжал пальцы в кулаки и спрятал их в карманы куртки, держа тяжелую и холодную винтовку под мышкой.

Проходя мимо последних чахлых, пригнувшихся к самой земле деревьев, я попытался припомнить общее название этих древних карликов, выросших на самой границе пояса лесов и тундры.

«Крамхольц, — сказал мне чуть не в самое ухо голос Келли Дэйл. — Что означает «эльфово дерево» или «скрюченный лес».

Я упал на колено на заиндевевший мох и мгновенно взял винтовку на изготовку. Но на сотни метров впереди была только промороженная тундра — и никого. Тогда я обернулся, чтобы проверить оставшуюся позади опушку леса, где лежали огромные валуны, способные скрыть фигуру человека. Но и там ничто не двигалось.

«Мне очень нравятся термины, которые относятся к тундре, и некоторые я узнала от вас, — продолжал звучать у меня в голове голос Келли Дэйл. До сих пор она разговаривала со мной подобным образом считанное число раз. — Крамхольц, каменистая тундра, полевка-экономка, арктическая лягушка-дьячок, снежная камнеломка, оползневые террасы, куропаточья трава и узколистная пушица, желтобрюхий сурок, вечная мерзлота, нивационная впадина[12], шафранный крестовник, зеленолистные колокольчики-куранты, осока-склерия…

Я снова поднял голову и вгляделся в серую тундру, над которой гулял холодный ветер. Никого. Однако я ошибся, посчитав, что на этой унылой наклонной равнине нет ни одного человеческого следа. Через пятно вечной мерзлоты тянулась к седловине довольно заметная тропа, и я двинулся по ней.

— Мне казалось, что ты недолюбливаешь научные названия, — громко сказал я, держа винтовку наготове, на сгибе локтя. Мои ребра и внутренняя поверхность руки, куда попала стрела Келли, начинали болеть.

«Мне нравится их поэтичность».

Ее голос раздавался только у меня в голове, а не в ушах. Единственным настоящим звуком, который я слышал, была заунывная песня ветра. Впрочем, если не считать моего собственного голоса, который тоже был реальным.

«Помните, мистер Джейкс, вы читали нам отрывок из Роберта Фроста? Ну, где он рассуждает о поэзии?..»

Граница лесотундры осталась метрах в двухстах позади меня. У самого перевала я видел несколько гигантских валунов размером с дом, но они находились метрах в трехстах впереди и чуть левее тропы. Возможно, Келли Дэйл пряталась за ними. Я просто чувствовал, что она где-то совсем близко.

— Какое это было стихотворение? — Я решил, что если сумею заставить ее говорить, думать, то, может быть, она отвлечется и не заметит моего приближения.

«Не стихотворение. Вы читали нам предисловие Фроста к одной из его книг. В нем говорилось, какое впечатление должно производить поэтическое слово».

— Что-то не припомню, — солгал я.

На самом деле я помнил. Я прочел этот отрывок моим старшеклассникам за несколько недель до того, как Келли Дэйл бросила школу и скрылась в неизвестном направлении.

«Фрост писал, что удовольствие от стихотворения должно говорить само за себя. Он утверждал, что стихотворение начинается с восторга и восхищения, а заканчивается мудростью. И еще он говорил, что впечатление — это то же, что и любовь».

— Гм-м… — пробормотал я, быстро шагая через участок вечной мерзлоты. Мое дыхание вырывалось изо рта облачком пара. Забыв о холоде, я сжимал винтовку обеими руками.

— Напомни, что еще там было?

«Остановитесь-ка на минутку».

Голос Келли Дэйл прозвучал у меня в голове невыразительно и ровно.

Я остановился и перевел дух. Огромные валуны находились теперь не дальше, чем в пятидесяти метрах. Тропа, по которой я шел, пересекала небольшую каменистую площадку и похоже когда-то служила женщинам, старикам и детям из племен пауни и юта самой удобной дорогой через Водораздел. Выглядела она так, словно ею пользовались совсем недавно и волокуши юта только что скрылись за каменистым перевалом.

«Я не думаю, что индейцы протаптывали тропы. Они вообще старались не оставлять следов, — раздался у меня в мозгу тихий голос Келли Дэйл. — Посмотрите вниз».

Я послушно опустил голову, хотя еще не отдышался до конца. Высота и прилив адреналина сделали свое дело, и я испытывал легкое головокружение. На небольшом уступе между двумя близкими скалами, куда нанесло немного земли, торчало какое-то растение. Ветер нес злые, колючие снежинки. Температура была градусов двадцать, а может быть, и ниже.

«Посмотрите внимательнее».

Продолжая хватать ртом воздух, я опустился на одно колено. Когда Келли Дэйл заговорила снова, я воспользовался возможностью, чтобы загнать патрон в ствол винтовки.

«Видите эти маленькие канавки в земле, мистер Джейкс? Они выглядят точь-в-точь как крошечные дорожки или колеи санок, проехавших по тундре. Помните, что вы нам о них рассказывали?»

Я отрицательно покачал головой, не забывая, впрочем, краем глаза следить за окрестностями, надеясь первым уловить малейшее движение Келли. Но я действительно не помнил. Мой интерес к экологии альпийской тундры давно угас, как, впрочем, и все остальные. От былой страсти не осталось даже уголька.

— Расскажи мне, что помнишь, — попросил я громко, словно надеясь, что эхо ее беззвучных слов укажет мне, где она скрывается.

«Сначала это были ходы, прорытые гоферовыми сусликами, — зазвучал в ответ ее негромкий голос, в котором мне почудились довольные нотки. — Почва в этих местах настолько твердая и каменистая, что здесь не водятся даже земляные черви, и только суслики способны прокапывать в ней очень неглубокие норы. Когда суслики уходят, эти ходы и галереи занимают полевки-экономки. Видите, как утрамбовали и выровняли землю их маленькие лапки? Наклонитесь ниже, мистер Джейкс».

Я опустился на мягкий мох и небрежно положил рядом винтовку, словно для того, чтобы она мне не мешала. На самом же деле ствол ее остался направленным на валуны. Если бы там что-то шевельнулось, мне понадобилось бы меньше двух секунд, чтобы схватить «ремингтон» и прицелиться.

Потом я опустил взгляд и посмотрел на обрушившуюся сусличью галерею. Она действительно очень напоминала заплывшую землей колею. И таких следов здесь были сотни. В этой части тундры они пересекались под самыми разными углами, словно открытый сверху лабиринт или таинственные письмена, оставленные пришельцами.

«Полевки используют эти маленькие дороги зимой, — сообщила Келли Дэйл, — хотя стороннему наблюдателю видны только гигантские сугробы. На первый взгляд это мертвый, холодный, стерильный мир, но под снегом снуют туда и сюда хлопотливые мыши. Они занимаются своими делами, сносят в кладовые зернышки и стебельки, жуют оставшиеся под снегом побеги растений-«подушек» и подгрызают их корни. А в это время где-то поблизости суслик прокладывает новый ход…»

Что-то серое шевельнулось возле валунов. Я еще больше наклонился к мышиному ходу, незаметно придвигаясь к винтовке. Снег неожиданно повалил гуще; его жесткие крупинки хлестали вечную мерзлоту, напоминая вуаль из газа, которая то поднималась, то опускалась к самой земле.

«Весной, — продолжал звучать у меня в голове голос Келли, — выброшенная сусликами земля первой появляется из-под тающего снега. Эти длинные холмики, которые извиваются по поверхности, словно коричневые змеи, называются эскерами. Вы рассказывали, что каждый гоферовый суслик, обитающий в альпийской тундре, способен за одну ночь прорыть ход длиной в сотню футов. В год он перелопачивает и выбрасывает на поверхность до восьми тонн земли на акр».

— Я это рассказывал? — переспросил я. Серая тень, едва различимая за падающим снегом, наконец-то отделилась от одного из валунов. Я перестал дышать и положил палец на спусковой крючок.

«Разве это не удивительно, мистер Джейкс? Зимой здесь, в тундре, мы видим только один мир — холодный, неприветливый и безжалостный, но прямо под ним самые слабые и беззащитные существа ухитряются создавать собственный мир, где продолжают жить. И ведь они стараются не только для себя — их существование очень важно для всей экологии тундры, ведь они разрыхляют почву, выбрасывая на поверхность плодородный грунт и закапывая части растений, которые благодаря этому перегнивают гораздо быстрее. Так что все сходится, мистер Джейкс».

Я подался вперед, словно для того, чтобы получше рассмотреть торчащее из земли растение, а сам одним движением вскинул винтовку к плечу, поймал движущуюся тень в перекрестье оптического прицела и нажал на спуск. Серая фигура у валуна упала.

— Келли?! — позвал я, задыхаясь от быстрого бега вверх по склону и прыжков с одной оползневой террасы на другую.

Ответа не было.

К тому моменту, когда я достиг валунов, я был почти уверен, что никого не найду. Ошибка! Она лежала именно там, где я в последний раз заметил движение. Артериальная кровь была очень яркой — мучительно, невыносимо яркой, — пожалуй, единственный резкий цвет среди приглушенных, серовато-коричневых тонов тундры. Пуля ударила над правым глазом, который все еще был открыт, и в нем застыл вопрос. Думаю, эта самка оленя была вполне взрослой, хотя и не успела заматереть. Снежинки садились на ее серый, покрытый шерстью бок и все еще таяли на вывалившемся изо рта языке.

Жадно хватая ртом морозный воздух, я быстро выпрямился и оглянулся по сторонам, внимательно разглядывая скалы, серую тундру, низкое небо и щупальца облаков, которые, подобно призракам, все тянулись, все поднимались из холодных долин внизу.

— Келли?

Только ветер откликнулся мне, только ветер…

Я снова опустил взгляд. Все еще ясный, но быстро тускнеющий черный глаз важенки словно передавал мне какое-то сообщение.

Я его понял. Здесь умирают.

В реальном мире — в том, другом мире, оставшемся неизвестно где — я в последний раз видел Келли Дэйл, когда в нашей школе проходил один из заключительных баскетбольных матчей сезона. Я ненавидел баскетбол, как ненавидел и весь школьный спорт, вокруг которого всегда поднимался дурацкий шум, однако мое положение преподавателя английской литературы (в школьной иерархии я занимал место чуть выше уборщицы) требовало, чтобы на каждых соревнованиях я делал хоть что-нибудь, поэтому я проверял входные билеты. Зато благодаря этому я мог уйти минут за двадцать до конца игры.

Я помню, как вышел из спортзала в морозную тьму (судя по календарю, весна уже наступила, но в Колорадо зима редко заканчивается раньше середины мая) и увидел знакомую фигуру, которая быстро двигалась мне навстречу по Арапахо. Келли Дэйл не посещала занятий уже несколько дней, и прошел слушок, что она куда-то переехала. Вот почему, избегая скользких участков, я рысцой пересек улицу и нагнал ее примерно в квартале от школы.

Келли обернулась и посмотрела на меня без всякого удивления, словно знала, что я обязательно последую за ней.

— Здравствуйте, мистер Джейкс. Как поживаете?

Ее глаза были краснее, чем обычно, кожа поблекла, черты лица необычайно заострились. Все преподаватели считали, что Келли принимает наркотики, и я — хотя и не без внутреннего сопротивления — в конце концов пришел к такому же выводу. В худом, изможденном, взрослом лице, которое я увидел тем вечером, не осталось ничего от той одиннадцатилетней девочки, какой Келли когда-то была.

— Ты болела, Келли?

Она выдержала мой взгляд.

— Нет. Я просто не ходила в школу.

— Боюсь, Ван дер Мееру захочется позвонить твоей матери.

Келли Дэйл пожала плечами. Ее курточка была слишком тонкой для такого холодного вечера. Пока мы разговаривали, пар от нашего дыхания висел между нами, словно вуаль.

— Она уехала, — сказала Келли.

— Куда уехала? — удивился я. Разумеется, меня это никак не касалось, но беспокойство об этой девушке уже поднималось во мне, словно легкая тошнота.

Она снова пожала плечами.

— Ты придешь в школу в понедельник? — снова спросил я.

— Я не вернусь в школу, — не моргнув глазом ответила Келли Дэйл.

Помню, в этот момент я пожалел, что год назад бросил курить. Мне просто необходимо было сделать пару затяжек.

Вместо этого я сказал:

— Это плохо.

Бледное лицо опустилось и снова поднялось — она кивнула.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не обсудить это, девочка?

Она отрицательно покачала головой. Автомобиль пронесся мимо по улице и свернул на стоянку возле школы. Кто-то опоздал на матч и теперь кричал и стучал в двери спортзала, но ни я, ни Келли не обернулись.

— Может быть, нам стоит попытаться… — снова начал я.

— Нет, мистер Джейкс, — твердо сказала Келли Дэйл. — И у меня, и у вас был шанс, но мы его не использовали.

Глядя на нее в холодном свете уличного фонаря, я слегка нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

Келли долго молчала, и мне показалось, что она не произнесет ни слова, что она вот-вот повернется и исчезнет в темноте. Но Келли только глубоко вздохнула.

— Вы помните тот год… те семь месяцев, когда я училась у вас в шестом классе?

— Конечно.

— Знаете, я готова была целовать землю, по которой вы ходили… извините за банальность.

Пришел мой черед перевести дыхание.

— Послушай, Келли, в шестом классе многие ребята, особенно девочки…

Она остановила меня нетерпеливым взмахом руки, словно у нас не было времени на пустые разговоры.

— Я имела в виду другое, мистер Джейкс. Вы казались мне единственным человеком, с которым я могла поговорить. То, что творилось у меня дома… Моя мать, Карл… В общем, той чертовой зимой вы были для меня самым надежным, самым реальным человеком во всей Вселенной.

— Карл — это… — начал я.

— Сожитель матери, — пояснила Келли. — Якобы мой отчим. — В ее тоне я услышал не только презрение, но и что-то еще — что-то очень горькое и бесконечно печальное.

Я чуть-чуть придвинулся к Келли.

— Он тогда… уже был?

Холодный свет фонаря осветил кривую улыбку Келли Дэйл.

— О да, разумеется, он был. Каждый день. И не только пока шел учебный год, но и большую часть лета до этого. — Она отвернулась и посмотрела вдоль улицы.

На мгновение я увидел перед собой не хрупкую молодую женщину, а ту одиннадцатилетнюю девочку, какой она когда-то была, и мне захотелось обнять ее за плечи, но я только сильней и сильней сжимал кулаки.

— Келли, я не знал.

Но она не слушала и даже не смотрела на меня.

— Именно тогда я научилась уходить. В другие места.

— В другие места? — Я ничего не понимал.

Келли Дэйл по-прежнему не смотрела на меня. В холодном белом свете фонаря ее полосатый панковский «ирокез» выглядел неуместно и жалко.

— Я очень хорошо научилась уходить в иные места. То, чему вы нас учили, мне очень помогло — ваши рассказы всегда были такими подробными и яркими, что я видела другие страны, другие миры. А если я что-то видела, значит, могла там побывать…

Я похолодел. Девочке срочно была нужна психиатрическая помощь. Мысленно я перебрал в уме случаи, когда мне приходилось направлять детей к школьным воспитателям, районным психологам, окружным инспекторам социальной службы, и вынужден был констатировать, что обычно это не приносило никакой или почти никакой пользы, так как, в конце концов, ребенку все равно приходилось возвращаться к тому же кошмару, от которого он был на время избавлен.

— Келли…

— Я чуть не сказала вам, — продолжила Келли Дэйл, и я заметил, что ее тонкие губы побелели от холода. — В апреле… Целую неделю я пыталась набраться мужества, чтобы рассказать… — Она издала короткий, резкий звук, в котором я с трудом узнал невеселый смешок. — Черт, я собиралась с силами весь год, чтобы только рассказать вам. Я решила, что вы — единственный человек в мире, который может меня выслушать… поверить… может быть, даже сделать что-то…

Я молча ждал продолжения. Из школьного зала в квартале от нас донеслись приветственные вопли и рукоплескания.

Потом Келли Дэйл посмотрела на меня. В ее зеленых глазах стояло что-то сумасшедшее, отчаянное.

— Помните, однажды я спросила, можно ли мне задержаться после школы и поговорить с вами?

В задумчивости я сдвинул брови, потом покачал головой. Я очень старался, но так и не вспомнил.

Келли снова улыбнулась.

— Это было в тот день, когда вы объявили нам, что уходите. Что вам предложили место преподавателя в средней школе. А к нам, сказали вы, придет временный преподаватель, который будет с нами до конца года. Думаю, вы не ожидали, что мы так огорчимся. Насколько я помню, девочки плакали. Все, кроме меня.

— Келли…

— В общем, вы забыли о моей просьбе, — сказала она, и ее голос опустился до иронического шепота. — Но это не страшно, потому что в тот день я сама не стала задерживаться после занятий. Может быть, вы не помните, но меня не оказалось и среди тех, кто обнимался с вами после прощального вечера, который мои одноклассники устроили на той же неделе в пятницу..

Несколько долгих секунд я и Келли молча смотрели друг на друга. Из спортзала не доносилось ни звука.

— Куда ты уезжаешь, Келли?

Она посмотрела на меня с такой яростью, что я испытал острый приступ страха; не знаю только, боялся я за себя или за нее.

— Далеко, — сказала она. — Очень далеко.

— Послушай, приходи в школу в понедельник, и мы поговорим, — предложил я, придвигаясь к ней еще на полшага. — Можешь не появляться в классе, просто подходи к «домашней комнате»[13], и мы поговорим. Пожалуйста… — Я поднял руки, но остановился, так и не коснувшись ее.

Келли Дэйл продолжала смотреть на меня в упор.

— До свидания, мистер Джейкс.

С этими словами она круто повернулась и, перебежав улицу, растворилась в темноте.

Тогда я хотел догнать ее, но чувствовал себя слишком усталым. Да и возвращаться домой поздно мне тоже не хотелось, поскольку каждый раз, когда я задерживался в школе, Мария считала, что я встречался с другой женщиной.

Я хотел догнать Келли Дэйл, но не сделал этого.

В понедельник она не пришла. Во вторник я позвонил ей домой, но мне никто не ответил. В среду я рассказал мистеру Ван дер Мееру о нашем разговоре, и через неделю в автогородок нагрянули инспекторы социальной службы. Однако трейлер Келли оказался пуст. Как выяснилось, ее мать с сожителем уехали в неизвестном направлении примерно за месяц до того, как Келли перестала посещать школу. Саму Келли никто не видел с той самой субботы, когда состоялся финал баскетбольного чемпионата.

Четыре недели спустя мать Келли Дэйл нашли мертвой в Норт-Платте, Небраска. Ее сожитель Карл Римз, которого полиция задержала в Омахе, признался в убийстве, и большинство учителей было уверено, что Келли тоже стала его жертвой, хотя это и противоречило хронологическому порядку событий. Объявления о розыске пропавшей без вести семнадцатилетней девушки висели в Боулдере еще примерно месяц, однако Римз продолжал утверждать, что не имеет никакого отношения к исчезновению Келли, и в конце концов его судили только за убийство Патрисии Дэйл. Вероятно, полиция сочла, что Келли просто убежала из дома, а никаких дальних родственников, которым была бы интересна ее судьба, у нее, по-видимому, не нашлось.

Келли Дэйл я нашел по чистой случайности.

Я провел в этом мире — в этих мирах — уже несколько недель или, может быть, месяцев. Реальность — это погоня, реальность — это моя отросшая борода, свежее мясо убитых мною вапити и оленя, а также саднящая рана, которая понемногу заживает. Реальность — это растущая выносливость моих ног, легких и тела, которые я тренирую по двенадцать — четырнадцать часов в день, путешествуя по холмам и долинам в поисках Келли Дэйл.

Но наткнулся я на нее благодаря собственной ошибке.

Я возвращался с Переднего хребта после того, как дошел по следам Келли Дэйл чуть не до самого туннеля Эйзенхауэра. Я убил на это целый день и, в конце концов, все же потерял ее. Вечер застал меня еще к югу Низин, неподалеку от шоссе Два Пика. Зная, что утром может произойти новая подвижка пространства-времени и шоссе исчезнет, я остановился в лесу на площадке для кемпинга, разбил собственную палатку, наполнил фляги свежей водой и поджарил на костре несколько кусков оленины. Я был совершенно уверен, что последние несколько дней провел в семидесятых — в том самом времени, куда попал сразу после своего прыжка в шахту. Во всяком случае, все знакомые мне дороги и здания находились на своих привычных местах (только люди так и не появились), к тому же на пороге была настоящая осень, и воздух казался желтым от летящих осиновых листьев, похожих на золотое конфетти.

Я нашел Келли Дэйл, потому что потерялся сам.

Я всегда гордился тем, что никогда не блуждал в лесу. Даже в густых зарослях скрученных пиний чувство направления никогда меня не подводит. Я прекрасно ориентируюсь в лесу, и любая примета способна указать мне дорогу, словно у меня в голове есть собственный компас, который никогда не врет больше, чем на два-три градуса. Даже когда небо затянуто облаками, солнечный свет подсказывает мне направление. По ночам мне достаточно одной звезды, сверкнувшей между тучами, чтобы понять, куда идти.

Но этим вечером все получилось иначе. После ужина я покинул лагерь и примерно милю поднимался вверх по лесистому склону, чтобы полюбоваться тем, как солнце садится севернее хребта Арапахо, но южнее горы Одюбон. Сумерек в горах почти нет, или они бывают очень короткими. Луна в эту ночь тоже не взошла. На востоке, за Передним хребтом, где некогда вставало зарево Денвера и мерцали огнями многочисленные пригородные поселки, лежала теперь кромешная тьма. Невесть откуда взявшиеся облака затянули ночное небо плотной пеленой.

Спеша вернуться в лагерь, я решил несколько сократить путь и двинулся напрямик. Спускаясь с одной каменистой гряды и карабкаясь на соседнюю, я пребывал в полной уверенности, что так попаду на оставленную мною площадку для кемпинга гораздо быстрее.

Но уже через десять минут я понял, что заблудился.

Мысль о том, что я оказался в лесу без винтовки и компаса, с одним лишь ножом у пояса, не вызвала у меня особенной тревоги. Поначалу. Полтора часа спустя, очутившись в густых зарослях скрученных пиний в нескольких милях откуда бы то ни было, я начал беспокоиться. На мне только свитер, надетый поверх фланелевой рубахи, а ночь дышит снежным холодом, и я помимо собственной воли подумал об оставшихся в лагере теплой куртке и спальном мешке, о сухих дровах в обложенном камнями очаге и о горячем чае, которого я собирался напиться перед сном.

— Идиот! — говорю я самому себе, когда, споткнувшись на темном склоне, едва не налетаю на изгородь из колючей проволоки. С трудом перебравшись через нее (а я совершенно уверен, что поблизости от моего лагеря никаких изгородей не было), я еще раз мысленно обзываю себя идиотом и задумываюсь, не пора ли устраиваться на холодную ночевку.

Именно в этот момент я замечаю костер в лагере Келли Дэйл.

Я не сомневаюсь, что это именно ее костер — я пробыл здесь достаточно долго, чтобы убедиться: из людей в этой вселенной кроме меня существует только Келли Дэйл. Бесшумно проскользнув среди кустов и преодолев последние двадцать метров подлеска, я убеждаюсь, что это действительно Келли Дэйл, которая сидит в круге света, держит в руках гармонику и похоже о чем-то сосредоточенно думает.

Я выжидаю несколько минут, опасаясь ловушки. Келли по-прежнему кажется мне полностью погруженной в созерцание отсветов огня на хромированных деталях музыкального инструмента. Ее лицо покрыто легким загаром. Келли одета в те же короткие брюки, высокие ботинки и толстую хлопчатобумажную фуфайку. Туго натянутый охотничий лук — мощная машина из какого-то сверхсовременного композитного материала с укрепленными на дугах смертоносными стрелами со стальными наконечниками — прислонен к бревну, на котором она сидит.

Возможно, я произвожу какой-то шум. Возможно, Келли просто чувствует мое присутствие. Как бы там ни было, она поднимает взгляд (я с удивлением замечаю, что она испугана) и поворачивает голову в направлении темных деревьев, за которыми я скрываюсь.

Я принимаю решение почти мгновенно. Через две секунды я уже лечу к ней через разделяющее нас темное пространство, хотя и знаю: у нее хватит времени, чтобы поднять лук, наладить стрелу и выпустить мне прямо в сердце. Но Келли лишь в последнюю секунду тянется к луку, а через мгновение я уже рядом. Я прыжком преодолеваю последние разделяющие нас шесть футов и сбиваю ее на землю. Лук и смертоносные стрелы падают за бревно, а мы с Келли начинаем кататься по земле между бревном и костром.

Я сильнее ее, — по крайней мере, мне так кажется, — но Келли бесконечно проворнее.

Мы дважды перекатываемся туда и сюда, и в конце концов я оказываюсь сверху. Оттолкнув ее руки, я выхватываю из ножен Ка-бар. Она пытается наподдать мне коленом, но я прижимаю ее ногу своей, опускаю колено на землю и так крепко стискиваю ее тело, что вырваться она не может. Ее пальцы рвут на мне свитер, ногти тянутся к лицу, но я использую левую руку и весь свой вес, чтобы зажать ее руки между нашими телами. Навалившись на нее грудью, я приставляю лезвие ножа к горлу девушки.

Когда закаленная сталь касается ее нежной, пульсирующей шеи, всякое сопротивление на секунду прекращается, остается только острое ощущение прижатого к земле тела подо мной, да воспоминание о нашей краткой борьбе. Мы оба тяжело дышим. Ветер выдувает из костра яркие оранжевые искры и засыпает нас осиновыми листьями, которые он приносит из темноты над нашими головами. Зеленые глаза Келли Дэйл широко открыты, они глядят на меня немного удивленно, выжидающе и оценивающе, но в них нет ни капли страха. Наши губы разделяет всего несколько дюймов.

Я разворачиваю нож лезвием в сторону, наклоняюсь и нежно целую Келли в щеку. Снова приподнимаюсь, чтобы снова увидеть ее глаза.

— Прости, Келли, — шепчу я.

Потом я откатываюсь в сторону и упираюсь правой рукой в бревно, на котором она сидела.

В следующую секунду Келли оказывается на мне. Этому предшествует неуловимо быстрый кульбит, похожий на молниеносный и стремительный бросок охотящейся пантеры. Усевшись верхом мне на грудь, Келли сильно давит предплечьем на мою шею; свободной рукой она хватает меня за правое запястье и с силой бьет о бревно. Нож вырывается из моих пальцев, и она ловит его на лету. В следующий миг Ка-бар оказывается уже у моего горла. Я не могу опустить голову, чтобы увидеть его, но чувствую, как натянувшаяся кожа под подбородком лопается от одного прикосновения острого, как бритва, лезвия.

Я смотрю ей в глаза…

— Ты нашел меня, — говорит Келли Дэйл и, взмахнув ножом, наносит смертельный удар сверху вниз и наискось.

Я жду, что сейчас кровь хлынет из моей яремной вены, но ощущаю только легкое пощипывание от небольшого пореза в том месте, где за секунду до этого нож прижимался к моему горлу. Это, и еще прохладный ветерок, овевающий мою совершенно целую шею. Я судорожно сглатываю.

Келли Дэйл швыряет нож куда-то в темноту — туда, куда еще раньше отлетел ее смертоносный лук. Ее сильные пальцы берут меня за запястья и укладывают мои руки у меня над головой. Потом она наклоняется ко мне, упираясь в землю локтями.

— Все-таки ты нашел меня, — шепчет Келли, приближая свое лицо к моему.

Что происходит дальше, я не совсем понимаю. То ли она целует меня, то ли мы целуем друг друга — в эти минуты время совершенно перестало течь, так что, возможно, мы не целовались вовсе. Но мне совершенно ясно и останется ясным до последних дней моей жизни одно: за миг до того, как секунды перестали сменять друг друга, я обнимаю ее обеими руками, и Келли Дэйл, не опираясь больше на локти, ложится на меня всей тяжестью — ложится, как мне чудится, с негромким вздохом облегчения. Я чувствую на лице тепло ее кожи, и это ощущение общего тепла, которое мы разделяем, кажется мне гораздо более интимным и нежным, чем любой поцелуй.

Теперь Келли лежит на мне целиком, но — необъяснимо! — прижимается ко мне все тесней и тесней — тело к телу, кожа к коже. Даже больше: она проникает, просачивается, входит в меня, и я тоже проникаю в нее способом, не имеющим ничего общего с заурядным соитием. Она течет сквозь меня, как призрак проходит сквозь стену — течет медленно, чувственно, но без какого-либо сознательного усилия, сливаясь, сплавливаясь со мной, и все же ее тедр сохраняет форму и остается осязаемым даже тогда, когда оно движется внутри меня, словно молекулы наших тел стали звездами двух галактик, которые беспрепятственно проходят одна сквозь другую, не сталкиваясь физически, но навсегда изменяя сложившийся в этих мирах порядок вещей.

Я не помню, чтобы мы разговаривали. Я помню только три вздоха — вздох Келли Дэйл, свой собственный и вздох ветра, заставивший замерцать последние угли в костре, который каким-то образом успел догореть, пока время застыло.

Я проснулся уже один — проснулся и сразу понял, что все изменилось. Свет и сам воздух стали какими-то другими. Возможно, впрочем, заметить и оценить эту разницу способен был один я. За последнее время все мои чувства обострились невероятно, я стал воспринимать мир гораздо полнее, словно рухнула невидимая преграда между мной и окружающим.

Стоило миру измениться, и я сразу это почувствовал. Сейчас он был более реальным. Более постоянным. Я чувствовал себя как прежде, но мир вокруг меня стал как будто беднее.

Мой джип стоял на площадке для кемпинга. Палатка тоже находилась там, где я ее оставил, но рядом стояли другие машины и другие палатки. И другие люди. Пожилой мужчина и пожилая женщина — очевидно, супружеская пара, — завтракавшие возле своего «виннебаго», приветливо кивнули мне, когда я проходил мимо. Я хотел помахать им в ответ, но не смог.

Когда я укладывал палатку в грузовой отсек джипа, ко мне подошел смотритель.

— Вчера я не заметил, как вы приехали, — сказал он. — Похоже, вы не платили за стоянку. С вас семь долларов, если только вы не хотите здесь задержаться на денек. Тогда еще семь долларов. Максимальный срок пребывания в нашем кемпинге — три ночи. В этом году очень много народу, так что сами понимаете…

Я попытался найти ответ и не смог. К счастью, в моем бумажнике оставались деньги (меня, впрочем, это не особенно удивило), и я протянул смотрителю десятидолларовую бумажку, а он отсчитал мне сдачу.

Он уже уходил, когда я окликнул его.

— Скажите, какой сейчас месяц?

Он немного помолчал, потом улыбнулся.

— Когда я в последний раз заглядывал в календарь, был июль.

Я кивнул в знак благодарности. Никаких дополнительных объяснений мне не требовалось.

Вернувшись в свою квартиру на Тридцатой улице, я принял душ и переоделся. Здесь все оставалось точно таким же, как и накануне вечером, когда я уходил. В кухонном буфете по-прежнему стояли четыре бутылки скотча. Я выстроил их в ряд на разделочном столике и начал по очереди выливать в раковину, но, поняв, что мне вовсе не обязательно избавляться от виски этим способом, так как ни малейшего желания напиться я не испытывал, я снова поставил бутылки в буфет.

Потом я поехал в школу, где преподавал несколько лет назад. Были каникулы, учителя и ученики разъехались, но несколько сотрудников администрации, отвечавших за программу летнего детского туризма и занимавшихся приемом детей из других штатов, оказались на месте. Директор школы, правда, уже сменился, но секретарша миссис Коллинз меня помнила.

— О, мистер Джейкс, — воскликнула она, — я едва узнала вас с этой бородой! Впрочем, вам очень идет. А как вы похудели и загорели!.. Вы где-нибудь отдыхали?

Я ухмыльнулся:

— Вроде того.

Личные дела детей все еще хранились в школьном архиве. Папки с делами учеников из моего последнего шестого класса лежали в большой картонной коробке в подвальной кладовой и тихо покрывались плесенью вместе с наклеенными на них фотографиями. Перебирая их, я узнавал ясные, живые глаза, внимательные и доверчивые взгляды, корректирующие пластинки на зубах, плохие стрижки прошлого десятилетия. Все дети были здесь. Все, за исключением Келли Дэйл.

— Келли Дэйл?.. — озадаченно проговорила миссис Коллинз, когда, поднявшись из подвала, я приступил к ней с расспросами. — Келли Дэйл… Странно, мистер Джейкс, но это имя ничего мне не говорит. Был у нас Келли Дэйлсон, но он учился здесь через несколько лет после того, как вы ушли. А Кевин Дэйл вообще закончил начальную школу до того, как вы поступили к нам работать. Скажите, сколько времени проучился у нас этот Келли Дэйл? Возможно, он перевелся к нам из какого-то другого округа, а потом снова уехал, хотя даже таких учеников я обычно помню…

— Она, — поправил я. — Это была девочка. И она училась здесь несколько лет.

Миссис Коллинз нахмурилась так, словно, заподозрив ее в забывчивости, я невольно нанес ей оскорбление.

— Келли Дэйл… — повторила она еще раз и покачала головой. — Нет, мистер Джейкс, вы что-то путаете. Я помню по именам почти всех учеников, которые закончили нашу начальную школу. На днях я даже сказала мистеру Пембруку, что эта штука, — она небрежно махнула рукой в направлении стоявшего на столе компьютера, — нам ни к чему. Вы точно знаете, что эта девочка была в одном из ваших шестых классов? Может быть, вы учили ее уже в средней школе? Или, может быть, вы вообще встретились с ней… после? — Поняв, что чуть не допустила бестактность, миссис Коллинз плотно сжала губы.

— Нет, — ответил я. — Я знал Келли Дэйл до того, как меня уволили. Она училась здесь. Так я, во всяком случае, думаю…

Нервным движением сухонькой руки миссис Коллинз поправила свои седые, слегка подсиненные волосы.

— Конечно, я могу ошибаться, и все же вы что-то перепутали, — сказала она, но самый тон ее голоса исключал первое.

Архив средней школы полностью подтвердил ее правоту. Папки Келли Дэйл не оказалось и среди досье одиннадцатых классов. Управляющий стоянки трейлеров не помнил ни Келли, ни ее мать, ни отчима. В доказательство своих слов он продемонстрировал мне старую бухгалтерскую книгу, согласно которой трейлер, где, как я считал, жила Келли, с 1975 года занимала одна и та же пожилая супружеская пара. В архиве городской газеты «Боулдер Сити Камера» не оказалось микрофильма с материалами об убийстве Патрисии Дэйл, а когда я позвонил в Норт-Платт и в Омаху, мне сообщили, что за последние двенадцать лет там не арестовывали никого по имени Карл Римз.

Я сидел на балконе своей квартиры, любовался солнцем, опускавшимся за Флэтайронский хребет, и размышлял. Я думал о том, что теперь мне достаточно просто холодной воды, чтобы утолить жажду. Думал об оставленном в гаражном боксе джипе и о сваленном рядом новом туристском снаряжении. В багажном отделении джипа лежали винтовка и револьвер калибра 38 в коробке из голубого картона. Ни винтовки, ни револьвера у меня никогда не было.

— Келли… — прошептал я наконец. — На этот раз тебе действительно удалось уйти.

Потом я вытащил из кармана бумажник и взглянул на единственную фотографию Алана, не попавшую в поле зрения Марии. На ней мой сын был запечатлен в пятом классе. Некоторое время я рассматривал его серьезное лицо и глаза, в которых плясали веселые чертики, потом убрал снимок обратно и отправился спать.

Шли недели. Незаметно пролетело два месяца. Подошло к концу колорадское лето, наступила ранняя осень, и хотя дни стали короче, погода стояла сухая и не такая жаркая, как летом. После трех нелегких собеседований мне предложили работу в одной частной школе в Денвере. Я должен был снова преподавать в шестом классе. В школе знали о моем прошлом, однако там почему-то решили, что я изменился к лучшему, и готовы были попробовать. В пятницу, после последнего собеседования, представители школьного совета пообещали связаться со мной на следующий же день.

Свое слово они сдержали. Голос разговаривавшего со мной мистера Мартина, директора школы, показался мне очень довольным — очевидно, он, как и я, отлично понимал, что, предлагая работу, школьный совет дает мне уникальный шанс начать все сначала. Но мой ответ застал его врасплох.

— Большое спасибо, — сказал я, — но я передумал.

Я знал, что никогда больше не смогу учить одиннадцатилеток. Все они напоминали бы мне Алана. Или Келли Дэйл.

Последовало долгое молчание.

— Мы могли бы дать вам еще один день на размышление, — предложил наконец директор. — Это действительно очень важное решение. Можете позвонить нам в понедельник.

Я хотел отказаться, заявить, что уже все решил, но вдруг услышал: «Подожди до понедельника. Ничего не решай сегодня».

Я вздрогнул. В последний раз подобное эхо собственных мыслей звучало у меня в мозгу во время «разговоров» с Келли Дэйл.

— Пожалуй, вы правы, мистер Мартин, — согласился я. — Если не возражаете, то я действительно перезвоню вам в понедельник и сообщу о своем решении.

В воскресенье утром я купил в табачной лавочке Идса «Нью-Йорк Таймс», позавтракал, посмотрел одиннадцатичасовое шоу новостей Бринкса по «Эй-Би-Си» и дочитал «Таймс бук ревью». Около часа дня я спустился в гараж, к своему джипу. Стоял чудесный осенний день, и дорога — сначала через каньон Левой Руки, потом по узкой, почти не проезжей тропке — заняла у меня меньше часа.

Я остановился в десяти футах от края глубокой вертикальной шахты. Высокое голубое небо, видное сквозь золотое кружево осиновых ветвей, было исчерчено белыми следами реактивных самолетов.

— Девочка! — позвал я, барабаня пальцами по рулю. — Однажды ты уже нашла меня. А потом я нашел тебя. Может быть, на этот раз попробуем сделать это вместе?

Разговаривать с самим собой было, конечно, глупо. Поэтому я ничего больше не добавил, а только переключил джип на первую передачу и вдавил в пол акселератор. Когда передние колеса переваливали через низкий бордюр вокруг шахты, капот машины задрался вверх, и я снова увидел над собой золотые листья осины, голубое небо и белые следы самолета. И тут лобовое стекло заполнила круглая черная пасть шахты-колодца.

Двумя ногами я нажал на педаль тормоза. Джип дернулся, заскользил, развернулся боком и наконец остановился на самом краю ямы. Правое переднее колесо машины висело над пустотой. Слегка дрожа, я дал задний ход, но, отъехав от шахты всего на фут или два, поставил джип на тормоз, выбрался наружу и встал, прислонившись к дверце спиной.

«Только не таким путем. И не сейчас».

Была ли эта мысль только моей, я не знал. Я надеялся, что нет.

Потом я шагнул к провалу и, заглянув в него, снова отступил назад.

Прошли месяцы. Я согласился преподавать в Денвере, и это оказалось не так тяжело, как мне думалось. Мне там неплохо — нравится быть с детьми, нравится снова чувствовать себя живым. Я опять играю привычную и любимую роль «пророка на горе», но теперь я стал гораздо более тихим и спокойным пророком.

Плохие сны продолжают преследовать меня. Это не кошмары с участием Келли Дэйл, а ее кошмары. Я вздрагиваю и просыпаюсь каждый раз, когда мне снится, как Карл Ривз крадучись входит в мою маленькую комнатку в трейлере или как я пытаюсь поговорить с матерью, которая совсем меня не слушает и только курит сигарету за сигаретой. Я просыпаюсь и в ужасе вскакиваю с кровати, когда мне снится, будто я чувствую руку Карла на моих губах или его прокисшее дыхание на моем лице.

В эти моменты я с особенной остротой ощущаю глубину и нерасторжимость установившейся между мной и Келли связи. Когда, обливаясь потом и прислушиваясь к бешеным ударам сердца, я сижу на кровати, то почти физически чувствую ее присутствие. И мне нравится думать, что мои кошмары означают своего рода экзорцизм, исцеление для нее и запоздалое предложение любви и помощи для меня.

Невозможно словами описать то, что я и Келли Дэйл пережили в последнюю ночь в ее мире… в нашем мире. Кажется, тогда я сравнивал это со столкновением галактик и впоследствии не раз и не два рассматривал сделанные с помощью телескопов снимки этого феномена. Я ясно видел — и еще яснее представлял — как сотни миллиардов звезд проносятся в непосредственной близости друг от друга и как их спиральные скопления, стремительно кружась, сходятся и расходятся, пройдя друг друга насквозь. Я знал, что, хотя из множества далеких солнц ни одно не погибнет в лобовом столкновении, их взаимодействие изменит строение и законы существования обеих галактических спиралей сильно и навсегда.

Примерно так можно описать то, что я испытывал в ту ночь, однако нарисованная мною картина не объясняет моей непонятной уверенности в том, что я тоже бесповоротно изменился, что внутри моего существа находятся разум, сердце и воспоминания другого человека и что моему одиночеству отныне пришел конец. Невозможно описать, каково быть одновременно… нет, не двумя, а сразу четырьмя людьми: мной и Келли здесь и настоящими мной и Келли в том, другом мире, куда мы оба стремимся и где непременно снова встретимся.

Это не мистика и не религия. Никакой загробной жизни не существует — есть только жизнь.

Объяснить это я не могу. Но в те дни, когда я выхожу с моими шестиклассниками на игровую площадку — в теплые зимние деньки, когда солнечный свет над Колорадо кажется чем-то вещественным и осязаемым, а высокие вершины Водораздельного хребта сверкают на западе так ослепительно и ярко, словно находятся на расстоянии нескольких ярдов, а не нескольких миль, тогда я закрываю глаза, и за смехом играющих детей мне ясно слышится сначала песня ветра, а потом и далекие, но отчетливые голоса другого, раздельного с нашим, но реально существующего мира.

Увы — все это остается для меня лишь эхом, лишь воспоминанием.

Флэтайронские горы еще полностью не сформировались, и шоссе выходит к низким скалам, глядящим в реку. Пихты, пондерозы и скрученные пинии исчезли, и дорога вьется и петляет среди тропической растительности, огибая цветущие саговники, каждый из которых размерами может поспорить с небольшой секвойей. Гинко и кедры опускают свои кружевные ветви почти к самой земле, а на одном из деревьев, название которого определить не возьмется, наверное, ни один палеоботаник, я замечаю гроздья семян, напоминающие внушительных размеров кисточки для бритья. Влажный воздух невозможно вдыхать без головокружения — до того он напоен одуряющим ароматом пальм, эвкалиптов, магнолий, сикомор, чего-то такого, что отдаленно напоминает яблоневый цвет, и еще десятками других, гораздо более экзотических запахов. Над полянами зудят и звенят гигантские насекомые, а слева от дороги, по которой едет к морю мой джип, с треском ломится сквозь подлесок какой-то громадный ящер. Дальше высится Флэтайронский хребет, под ним — река, в которой отражается безоблачное голубое небо. Вообще, по сравнению с прошлыми моими визитами, все в этом мире приобрело законченную форму. Река тянется далеко на восток, струясь между берегов.

Дорога выводит меня на низкую дамбу, а та, в свою очередь, ведет через дюны к Монт-Сен-Мишелю — городу-собору, высокие стены которого сверкают в лучах начинающего клониться к закату солнца.

Лишь один раз я останавливаюсь в самом начале дамбы и, достав с заднего сиденья бинокль, разглядываю городские стены и парапетные ограждения бастионов.

«Форд бронко» припаркован у въездных ворот. Келли Дэйл стоят на бастионе самой высокой стены недалеко от входа в вознесшийся над скалистым островом собор. На ней красная трикотажная рубашка, и я замечаю, что ее волосы еще немного отросли. Должно быть, лучи солнца сверкают на линзах моего бинокля, потому что я вижу, как она слегка улыбается и поднимает руку, чтобы помахать мне, хотя я все еще очень далеко — на расстоянии четверти мили или больше.

Потом я убираю бинокль в футляр и еду дальше. Справа от меня, в одном из озер далеко за границей зыбучих песков, поднимает плоскую голову длинношеий плезиозавр или его ближайший родич алазмозавр. Его усаженная острыми зубами пасть напоминает вершу для ловли рыбы. Он близоруко всматривается в ту сторону, откуда доносится до него урчание моего джипа, и снова скрывается в мутной воде. Я ненадолго останавливаюсь и гляжу на разбегающуюся по воде рябь, но голова больше не появляется, зато в оставшемся позади лесу гигантских папоротников и саговников — там, где когда-то были и где когда-нибудь непременно появятся Флэтайронские горы и Боулдер — раздается трубный рев какого-то чудовища.

Но я не оборачиваюсь. Я смотрю только на крошечное красное пятнышко на вершине удивительного чуда, которое зовется Монт-Сен-Мишель, и мне кажется, что я вижу — вижу даже без бинокля — как Келли Дэйл машет мне рукой.

Тогда я включаю передачу и еду дальше.

«Уберите из журнала «Вернисаж». Какой смысл читать о художниках, если не видишь их картин?» Е. Луньков, Нижний Новгород.

Насколько все же разноречивы наши читатели… Рубрика «Вернисаж» пропала со страниц журнала в связи с исчезновением цветной вкладки после известных событий в августе 1998 года. Мы возобновили ее через год — именно по просьбам читателей, готовых поступиться зрительным рядом ради информации о художниках, которую нигде, кроме «Если», они получить не могли (см. «Если» № 10, 1999 г.) Мы даже попытались найти хоть какой-то паллиатив, репродуцируя картины на второй странице обложки. Но, видимо, этого недостаточно… Что ж, давайте проведем мини-опрос: посылая нам письма на любую тему, сообщите, пожалуйста, свое мнение по поводу «Вернисажа». И вообще, мы очень заинтересованы в вашей оценке номеров журнала, его литературной политики: что устраивает, что не привлекает, что хотелось бы видеть, какие произведения, статьи, зарисовки запомнились, с чем вы готовы поспорить.

2000 — год экранизаций!

Любителей кинофантастики в нынешнем году угрожает — захлестнуть поток экранизаций классиков НФ и фэнтези.

К съемкам тринадцатисерийного телесериала по самым знаменитым рассказам Герберта Уэллса приступает компания Hallmark. В мае состоится премьера экранизации фантастического романа создателя дианетики Рона Хаббарда «Место битвы — Земля». Снял этот фильм на Warner Bros. Джон Траволта, который сам является большим почитателем сайентологии. Известный шутник и пересмешник Терри Гиллиам собирается поставить комедийный фильм на тему Армагеддона по мотивам романа Терри Пратчетта и Нила Геймена «Добрые предзнаменования». Рыцари Круглого стола во главе с королем Артуром будут действовать в телесериале «Южный Камелот» продюсера Р. Стюарта (известного у нас по «Зене — королеве воинов»), только на сей раз доблестные рыцари предстанут как члены банды в современном американском городе. Орсон Скотт Кард завершил работу над сценарием художественного фильма по своему рассказу «Человек, выгуливающий собак». Серьезный фильм по мотивам творчества Эдгара По так и будет называться — «Кошмар Эдгара Алана По». В роли великого поэта собирается выступить Майкл Джексон. Богатый певец продюсирует этот проект, потому ни в чем себе не отказывает. Дэвид Финчер, известный ужастиком «Чужой-3», приступает к работе над фильмом по рассказу Роберта Силверберга «Пассажиры» о злобных пришельцах, порабощающих землян. А вот компания Universal Studios, успевшая вложить 80 миллионов долларов в компьютерно-анимационный фильм «Франкенштейн», пребывает в сомнении: не слишком ли мрачным окажется для детишек герой Мэри Шелли и не стоит ли закрыть проект?

Обозрение века наступающего было популярным занятием ровно двести лет назад. Великие имена от Жюля Верна и Уэллса до Беллами и Робиды красуются на обложках соответствующих опусов. Наиболее известны, пожалуй, (или значительны) «Предсказания о судьбах, ожидающих человечество в XX столетии» Уэллса и роман Беллами «Через сто лет». Существовало немалое число произведений, описывающих мир в 2000, 3000 или 5000 годах. Робида даже умудрился нарисовать сотни картинок о нашем времени.

Если мы заглянем в раннюю историю, то окажется, что в предыдущие эпохи подобных трудов почти не было, потому что самой идеи прогресса не существовало — прогресс противопоказан религиозной мысли.

Существовали, правда, предсказатели событий, к прогрессу не имеющие отношения. Однако в их цели не входило обозрение общей картины века грядущего.

Нострадамусу, например, удалось занять разгадыванием своих катренов многие тысячи исследователей, жуликов и дураков. Он был настолько талантливым поэтом, что его строки завораживали не только и не столько современников, сколько персон, отделенных от него столетиями. Великая ложь Нострадамуса обнаруживается просто — почему-то никто об этом не задумывается. Дело в том, что почти все предсказания Нострадамуса туманны и приложимы к любой эпохе, к любому государству. Они столь же необязательны, как фантазии Фоменко с присными. Но все великие шпионы попадаются на мелочах. По таинственному легкомыслию Нострадамус сделал шесть датированных предсказаний. Решил, что к тому времени все забудется.

1580 год, в котором предсказано начало «странного столетия», ничем не знаменателен. В 1607 году никто не преследовал астрологов более, чем обычно, в 1607 же году ничего трагического не случилось с «царем Марокко» и, самое главное, в 1609 году, вопреки заявлению Нострадамуса, Папа римский не умер, и зря поверившие Нострадамусу европейские послы держали наготове коней. Павел V прожил после этого еще двенадцать лет. Нострадамус ничего не угадал.

Рубеж позапрошлого и XX века был характерен еще не угасшей верой в благодатное величие науки. А прогресс такого рода был обязательно связан с развитием уже существующих открытий и изобретений. Этим занимались многие писатели и журналисты, однако им в первую очередь не хватало масштабов предвидения.

Плотные шоры на глазах предсказателей столетней давности не давали им даже пофантазировать вволю. Ответственность, которая давила на футурологов, лишала их не только спасительного чувства юмора, но и умения видеть неожиданное. Пожалуй, наиболее фундированной попыткой предвидения можно считать книгу Уэллса «Предсказания…», малоизвестную у нас, потому что она оказалась неинтересной. Скучной. В «Машине времени» и «Люди как боги» Уэллс был куда изобретательней и смелей. Полезно заглянуть в книгу великого человека, прежде чем тягаться с ним.

Через всю книгу Уэллса проходит одна общеизвестная, но в те дни революционная мысль: все великие изобретения делаются не потому, что их совершают великие умы, а потому, что общество для них созрело. Паровую машину вполне могли изобрести эллины, а воздушные шары были отлично известны в древнем Китае. Добавим: там же громадные воздушные змеи успешно использовались как воздушные корабли.

Но сказав «а», Уэллс продолжает повторять эту букву, доведя ее до карикатурных размеров. Вся первая часть книги посвящена развитию железнодорожного транспорта и перспективам транспорта на резиновых шинах, который вытеснит со временем паровозы. Уэллс даже отступает от строгого стиля, чтобы живописать «картину последних дней… железной дороги: на полотне, поросшем сорными травами, пыхтит и шипит потускневший и залатанный паровоз… тлеющие в топке отбросы распространяют в воздухе удушливую гарь…» Все! К середине XX века железные дороги погибнут. Однако они и поныне живы, хотя и не благоденствуют. По поводу воздухоплавания великий провидец решил, будто в разгаре XX века в воздухе появится немало воздушных шаров. Не исключено, что они будут снабжены рулями и смогут перемещаться так, чтобы лучше видеть, что происходит у противника, и корректировать огонь артиллерии.

Что касается социального устройства общества, то Уэллс предсказал все более увеличивающийся разрыв между классами бездельников и «голытьбой», но в этом никакой трагедии не видел.

Если обратиться к предсказаниям на прошедший, XXI век, то увидишь, что эти публикации по натуре своей «уэллсовщина».

Грубое слово, придуманное мной, означает попытку глобального предсказания, главный принцип которого — увеличение количественно существующих проблем и тенденций. Смысл такого предсказания можно иллюстрировать примером 20000-летней давности:

— Что нам грозит через сто лет? Никаких сомнений, мамонтов совсем не останется, и мы вымрем от голода.

А тысячу лет назад?

Вариантов множество. Допустим:

— Через сто лет нас сожрут клопы.

Каждый век имеет свои проблемы, и самое распространенное занятие — увеличивать эти проблемы.

Если итожить все, что предсказывали нам в прошедшем веке, то окажется, что…

Компьютеры отучат детей от книг, а мужчин от женщин. Все будут сидеть по домам головой в ящике.

Кого надо и кого не надо клонируют. Будут клонированные армии и стада.

Исламские террористы захватят весь мир и будут, в отличие от смирных христиан, размножаться и размножаться.

Наркомания охватит весь мир, и человечество вымрет от нее (или от СПИДа).

И так далее: вместо компьютера

— суперкомпьютер, вместо экологического бедствия — экологическая катастрофа, вместо нехватки продовольствия — вселенский голод и еще при том наступление океанов (или ядерной зимы).

Вам понятен принцип? Это и есть принцип Уэллса.

Мне удалось, раньше чем я уселся за свой опус, прочитать статью Владимира Михайлова, опубликованную в январском номере «Если». И я понял, что кое в чем не согласен с моим? другом именно потому, что он отталкивается, в основном, от бед и достижений XX века, чтобы выяснить — нехватка мамонтов или переизбыток клопов станут главной нашей бедой. Сегодня бандиты, а завтра будут супербандиты. Сегодня мир разочарован успехами в ближнем Космосе, завтра будет еще более разочарован. Россия пережила кризисы в 1612 и 1812 годах. Значит, ей предстоит кризис в 2012 году.

Последнее потрясло меня настолько, что я полез искать — что же ужасного случилось в России в 1712 и в 1912 годах?

А ничего!

Зато 1805 (Аустерлиц) и 1905 годы знаменательны поражениями. Вы помните события 2005 года?

Надеюсь, никто не будет отрицать тезиса об ускорении прогресса. Это не утешительно-положительный термин — это констатация. Дело в том, что число событий на единицу времени сегодня на порядок превышает цифру столетней давности.

Представьте себе Радищева средних лет. Он заглядывает в 1901 год — первый год XX века. Он что, увидит хоть кусочек правды, увеличивая тенденции своего времени? Он что, броненосец разглядит? Или телефон? Даже если он прочтет где-то об опытах Фультона, который строил подводную лодку для Наполеона и был изгнан с глаз долой, потому что варварство изобретения шокировало императора, разве он догадается, во что превратятся эти аморальные игрушки?

Догадается ли Радищев о проблемах освобождения пролетариата, который еще не стал пролетариатом?

А кто в начале XX века смог заглянуть в его конец? Уэллс — провидец номер один! За три года до изобретения самолета он снабжает рулями воздушные шары. Уэллс привел на Землю марсиан, но не знал, что мальчик Адольф построит концлагеря, чтобы убить миллионы евреев, а другой мальчик — Сосо — перещеголяет Гитлера в убийствах.

В конце XX века и не подозревали, что изобретения, открытия, технологии и безумства века XXI еще не родились на свет. А если и родились, то это безвредные детишки вроде «тамагочи». Тогда взирали круглыми глазами на овечку Долли и ужасались — ах, сержанта Пупкина клонируют! А в то время ужас 2098 года стоял рядом и теребил штанину своей розовой лапкой. Потрепи его по головке еще крепкой рукой, улыбнись ему. Пускай растет в свое удовольствие.

Грядущий Хам тогда был нам еще неведом.

В творчестве американского телепродюсера и телесценариста Алана Майкла Бреннерта (род. в 1954 году) научная фантастика, как и вообще проза, составляет незначительную часть. Его дебют в фантастике (Бреннерт тяготеет к фэнтези и литературе ужасов) — рассказ «Улыбка Джейми» (1976). Кроме того, он написал несколько романов, которые можно условно причислить к фантастике: «Город масок» (1978), «Время и шанс» (1990) и другие. Однако, несмотря на малое число произведений в жанре, Бреннерт успел получить премию «Небьюла» за рассказ «Ма Qui» (1991).

ВОЙСКУНСКИЙ Евгений Львович

Один из самых интересных писателей «Золотого века» отечественной фантастики родился в Баку в 1922 году. Сразу же после окончания школы вступил в ряды ВМФ. В Великую Отечественную воевал на Балтийском флоте. В 1956 году вышел в отставку в чине капитана I ранга. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Творческая биография Евгения Львовича начинается в 50-х годах; он пишет военную прозу, маринистику. В фантастику Войскунский пришел вместе со своим двоюродным братом — Исаем Борисовичем Лукодьяновым (1913–1984). Первая же публикация — роман «Экипаж «Меконга» (1962) — вывела их в ряды лидеров советской фантастики в пору ее расцвета в 60–70 годах. Роман тут же стал, как ныне принято говорить, культовым. Затем последовали повесть «Черный столб» (1963), сборник рассказов «На перекрестках времени» (1964), романы «Очень далекий Тартесс» (1968), «Плеск звездных морей» (1970), «Ур, сын Шама» (1975) и другие. Оригинальная идея, острый сюжет, ^ глубокий психологизм, прекрасный язык, тонкий юмор — вот отличительные черты прозы Войскунского и Лукодьянова.

В конце 70-х Евгений Львович становится одним из руководителей Московского семинара молодых фантастов, а также Всесоюзного семинара — знаменитой «Малеевки». Доброжелательный и вместе с тем строгий учитель, Евгений Львович дал «путевку в жизнь» многим из ныне действующих фантастов.

После смерти Исая Лукодьянова он отошел от фантастики и вернулся к реалистической прозе. Повесть «Командировка» — это своего рода возвращение к родным пенатам после почти пятнадцатилетнего отсутствия.

НАЙТ, Даймон

(См. биобиблиографическую справку в «Если» № 10, 1993 г.)

«Рассказы Даймона Найта 1940-х годов ныне не представляют большого интереса. Все разительно изменилось в 1949-м, когда в одном из первых номеров нового журнала Fantasy and Science Fiction появилась его ироническая история конца света — «Не взрывом, но…» Именно этот журнал, а в еще большей степени Galaxy Science Fiction предоставили широкий оперативный простор творчеству Найта-рассказчика. Среди его лучших рассказов 50-х — «Обслужить человека» (1950), «Четверо в одном» (1953), «Вавилон II» (1953), «Страна добрых» (1955) и «Остановка незнакомца» (1956). Однако ближе к концу 1950-х, по мере того как Найтом овладевал все больший пессимизм в отношении деяний человечества, даже эти издания, не чуждые сатиры и скепсиса, стали для писателя чересчур сковывающими… Тогда Найт принялся искать для себя иные рынки, и в результате его лучшие вещи 1960-х были опубликованы в менее известных журналах, способных высказывать свое критическое отношение к клише и стандартам science fiction без риска потерять читателя».

Малколм Эдвардс и Джон Клют.

«Энциклопедия научной фантастики».

СИММОНС, Дэн (SIMMONS, Dan)

(См. биобиблиографические данные в статье о Д. Симмонсе в этом номере журнала)

В интервью журналу Locus в 1993 году писатель, в частности, заметил:

«Для меня единственным оправданием всех страданий, выпадающих на долю новоиспеченного дебютанта, является чувство свободы: пока вас не публикуют, вы вправе писать черт знает что. Буквально все, что заблагорассудится… Я давно решил для себя, что сохраню эту внутреннюю свободу и после того, как меня начнут печатать. По крайней мере, сегодня я с гордостью могу заявить, что ни одна из моих книг не похожа на предыдущую (за исключением дилогии о Гиперионе — но это, по сути, один роман в двух частях).

Я просто желаю писать то, что мне самому интересно рассказывать. И в результате ни одна моя книга не может быть строго классифицирована по жанровому признаку: вот это — научная фантастика, это — фэнтези, а это — роман ужасов».

УИЛСОН, Роберт (WILSON, Robert Charles)

Канадский писатель Роберт Чарлз Уилсон родился в США в 1953 году (переехал в Канаду в девятилетием возрасте). В научной фантастике он дебютировал рассказом «Эквиноктюрн» (1974). Уилсон обратил на себя внимание уже первым романом «Потайной уголок» (1986), действие которого происходит в параллельном сказочном мире. Известны также романы: «Память по проводам» (1987), в котором некий «затерянный мир» временно перенесен в «киберпанковый» XXI век, «Цыгане» (1989), «Мост времени» (1991), а также «Мистериум» (1994), принесший писателю Премию имени Филипа Дика.

ЧАЛКЕР, Джек

(См. биобиблиографическую справку в «Если» № 10, 1997 г.)

«Хотя я изучал в университете естественные дисциплины, диплом я все-таки получил в области социальных наук, что, в общем, нашло отражение и в моей литературе. Мои рассказы — о людях в большинстве своем самых ординарных, только попадают они в условия сверхъестественные и обычно меняются от соприкосновения с необычным. Фантастика — это своего рода ярмарочное кривое зеркало, в котором лучше всего изучать народы и культуры. Вот и я делаю так же: беру идеологемы, людские чаяния и кошмары, откладываю их в сторону — то есть в будущее или на другую планету — и тщательно изучаю там, в «лабораторных» условиях…»

Джек Чалкер. Сборник «Писатели-фантасты XX века».

ЩУПОВ Андрей Олегович

Родился в 1964 году в Свердловске. В 1986-м закончил Уральский электромеханический институт инженеров железнодорожного транспорта. Некоторое время работал в НИИ, в лаборатории диагностической аппаратуры, затем сменил сферу деятельности, став журналистом и редактором. Первая публикация в фантастике — рассказ «Есть контакт», напечатанный в 1990 году в газете «Наука Урала». Фантастику чередовал с детективами и поэзией. В 1992 году, участвуя в конкурсе на лучший российский детектив, получил литературную премию ДЭМ-92, учрежденную Юлианом Семеновым. Публиковался в журналах и НФ-сборниках. Первая фантастическая книга— «Холод Малиогонта» (1994). К 1999 году вышло девять книг (шесть из них — фантастика). Своими лучшими книгами считает «Приглашение в ад» (1996) и «Привет с того света» (1996). Хобби: дельтапланеризм, подводное плавание и музыка. Любимые писатели-фантасты: Булгаков, Фаулз, Стругацкие, Лем, Кортасар, Лукины.

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ