Запущенный двор народного жилого квартала, стиснутый тремя зданиями, словно оградой, с трех сторон, четвертой открывается к заасфальтированной улице, ведущей в исторический центр города. Трава здесь растет бледная, бессильная, а в некоторых местах не растет вовсе. Единственное небольшое деревце, гибрид, почти не отбрасывает тени. Мертвые листья падают в живую траву. Никто их не убирает.

Трое мальчишек: ожесточенные лица, взъерошенные волосы — Франческо, Лука и Филиппо.

Лицо четвертого мальчика ничего не выражает. Этот четвертый — самый взрослый: ему четырнадцать лет, и он непрочно стоит на ногах. Мешковатый, кривой, нескладный. Четвертого мальчика зовут Пьетро. Он уставился в одну точку, его руки болтаются взад-вперед, взад-вперед. Пьетро не смотрит на мальчишек. Его взгляд прикован к одной точке. Дети знают Пьетро и смотрят на него. Дарио тоже его знает и смотрит. Он — пятый. Совсем еще ребенок, он вот-вот расплачется.

Пьетро непрерывно повторяет:

— ПьетронедолгоПьетронедолго…

Тонкие светлые, пшеничного цвета волосы Пьетро неровно подстрижены.

Пьетро ужасно боится ножниц, кричит при виде их. Поэтому мать подстригает волосы, пока тот спит.

Рост Пьетро — метр шестьдесят, вес — пятьдесят килограммов. Он самый высокий, самый крупный и самый красивый из всех.

Но это им безразлично.

А может, нет.

Не безразлично. И именно в этом все дело.

Потому что он красивый. Дурачок. Подходящая жертва.

Дарио восемь лет и одиннадцать месяцев. Он стучит ладошкой по оконному стеклу:

— Ни фига ж себе, Пьетро, там Филиппо!

Девять лет ему не исполнится.

Пьетро, сидя на пластиковом стуле, смотрит, как ветки приморской сосны щекочут стекло их окна; время от времени Пьетро опускает взгляд и все сильнее давит на карандаш «Staedtler 2В», перенося на бумагу то, что запечатлела его сетчатка.

Кажется, он весь в этом и ничто его не заботит.

Дарио открывает окно и смотрит вниз, высунувшись так, что ботинки тридцать седьмого размера отрываются от коричневого кафеля небольшой комнаты.

— Эй! Эгей! Филиппо! Филиппо!

Филиппо резко виляет рулем своего голубого велосипеда. Подержанного.

Виляют и Лука с Франческо. Все смотрят на Дарио, отводят взгляд и снова крутят педали.

Все, кроме Филиппо.

Это что-то новенькое.

Дарио ловит его взгляд, инстинктивно прикрывает рот и густо краснеет:

— Черт, почему ты остановился? У этого зенки на затылке, вечно зырит, когда мы проезжаем мимо! — шипит Лука.

Филиппо не реагирует, подумав, он принимает решение:

— Хочешь поиграть с нами?

Филиппо тринадцать лет, с виду подросток, он уже многому научился в жизни. Первое: жизнь — трудная штука. Второе: когда тебя бьют — это больно. Третье: лучше ударить первым.

Филиппо невысокого роста, кожа да кости. Каштановые волосы аккуратно причесаны. Под ногтями грязь. Губы как-то сами по себе, будто от другого, взрослого, они — словно два лезвия — всегда сжаты.

Ему известно и четвертое правило: если тебя увидели, если по-настоящему разглядели, считай, ты влип. Поэтому-то и нужен непроницаемый взгляд, чтобы до тебя никто не добрался.

И напоследок еще два: драка — это призвание, а прогул школы — дело чести.

Ровесники, те, что постарше, и те, кто моложе, смотрят на него с обожанием. И это единственное, что его немного успокаивает.

Все остальное выводит его из себя.

— Это ведь у него брат отсталый, так? — спрашивает он у Франческо.

— Точно, учится со мной в одном классе, умом года на три недобирает.

— Поехали? — не выдерживает Лука. Ему двенадцать лет, у него неприметные черты лица, тусклые голубые глаза.

— Ты с братом? — кричит Филиппо.

— Да… Да! А что?

— Хочешь с нами поиграть?

— Да-а-а!.. Надо только маму спросить…

Пьетро мычит и качает головой.

— Или выходишь с братом, или сиди дома, — уточняет Филиппо.

— Почему?

— Потому!

Дарио на мгновение хмурится, ему вовсе не хочется тащить с собой брата: тут можно оказаться «в полнейшем дерьме», как он не перестает твердить, вот уж действительно в полнейшем дерьме.

— Ну так что?

В голове Дарио бьется мысль: «Филиппо никогда меня ни в грош не ставил».

— Ладно, сейчас выйдем.

Франческо и Лука, оторопев, с недовольным видом ждут объяснений.

Сегодня ночью мне приснилось, что наш город оказался в море: верхушки домов высятся над водой, фундаменты утоплены.

Единственное творение рук человеческих посреди бескрайнего водного пространства.

Величественное. Необычайно красивое.

Потом мне приснилась церковь, внутри которой священник служил обедню. Белый дым ладана, похожий на мыльные пузыри, окутывал верующих. Мы будто присутствовали при гадании, при массовом гипнозе. Бабушка тоже там была, она с простосердечием и детским очарованием смотрела на мыльные пузыри. Казалась маленькой, счастливой и доброй.

Пузыри парили повсюду, окружая и трех сиамских близнецов, сросшихся руками. Та, что в центре, была соединена правой рукой с одной, а левой — с другой. Зависела от них. Две другие во время обедни смеялись, касались друг друга. Потом та, что справа, повернулась спиной. С ног до головы утыканная картами, воткнутыми прямо в тело, она исходила кровью. Карты превращались в зубочистки, и я понимала, что их воткнула именно левая близняшка. Во сне.

Правая и левая близняшки шли ко мне, таща сестру посредине, та стонала и упиралась.

— Ты знаешь Дэнни? Дэнни Поссенти? Знаешь Дэнни? Дэнни Поссенти? Знаешь Дэнни? Дэнни Поссенти? — спрашивали они меня. Я помотала головой. Они не замолкали: — Он рисовал. Рисовал. Рисовал. Как же он рисовал!

В этот момент зазвонил телефон.

— Алло.

Овцы. В трубке овцы блеяли так, будто их резали заживо. Потом мычание: Пьетро.

Вдруг я почувствовала острую боль в деснах: зубочистки. У меня росли зубочистки из десен.

И я проснулась.

В голове царил сущий ад, в ней билась боль.

Я вся взмокла из-за сна, бессвязного, лишенного смысла.

Я не верю в сны.

Но из головы не выходят сиамские близнецы. Думаю о той, что стояла в центре.

Думаю о Пьетро: он аутист. Пограничная личность высокого уровня функционирования.

Думаю, что в каком-то смысле близняшка в центре — душа Пьетро.

Но Пьетро напоминает и близняшек справа и слева, заставляющих его твердить одни и те же фразы, совершать странные поступки, мучить себя.

А еще, думаю, Пьетро — это город посреди моря.

Смелый, неподвижный, красивый.

Это оказалась странная смерть, которая позже настигла и остальных.

Тревогу забил Абдул Мустафа, он уже лет шесть продавал бумажные носовые платки на углу Ковиньяно и всем улыбался. Он не жаждал сообщать о случившемся, не имея вида на жительство и будучи явно навеселе. Абдул Мустафа уверял, что мальчишка орал как резаный, а когда он добежал туда, откуда доносились крики, обнаружил то, что полицейские могли засвидетельствовать сами. Он не приближался к этому месту и ничего не трогал. Потом поклялся именем Аллаха, что даже не прикоснется больше к пиву. Полицейские подумали: как бы то ни было, кроме пива, немало других алкогольных напитков.

Полиция нашла одежду Филиппо 15 апреля 2006 года в одиннадцать вечера под мостом, соединяющим две улицы, недалеко от перекрестка с Ковиньяно, где протекает илистая речка Мареккья. Филиппо, Франческо и Лука часто устраивали здесь охоту на крыс — мохнатых, размером с котов. До его дома было меньше километра.

Особенность происшествия заключалась именно в одежде, найденной под мостом. Аккуратно сложенная стопка: кроссовки, носки, брюки, трусы, футболка и куртка, причем носки остались в кроссовках, а рукава футболки были всунуты в рукава куртки. Словно мальчик просто распался на атомы. Растворился. Испарился. Рядом с одеждой валялся только велик: шина заднего колеса была разодрана, диск сломан, а переднее колесо, вопреки всяким законам физики, все еще крутилось. Больше ничего. Ни тела. Ни малейшего пятнышка крови. Полицейскую бригаду возглавлял комиссар Марци. Он жевал кусок пиццы с сосисками и сладким перцем, схваченный на ходу в итальянском бистро «Пицца навынос», с китайским директором, японским поваром и интерьером в креольском стиле. За пиццу он не заплатил, сославшись на срочность, заставившую выбежать его сломя голову, точно вспыхнула вирусная лихорадка. Увидев брошенную на земле одежду, он ни сразу, ни пять минут спустя не уловил сути странного случая, решив: «Еще один педофил хренов».

Потом, отметив увиденное как чепэ, решил вызвать криминальную полицию.

В карманах джинсов Филиппо нашли кошелек из кожзаменителя от рок-группы «Инкубус». В нем лежали скомканные пять евро с надписью «Высоси», удостоверение личности, ментоловые сигареты «Ким», позаимствованные у матери, пароль от какой-то компьютерной фигни на пакетике лимонного чая «Вроокуп» и картинка с изображением дебелой синьоры в трусах-танга и поясе для чулок — эта, скорее всего, принадлежало отцу.

Немедленно связались с семьей. Тут же примчался отец на фургончике «фиат-фьорино», он не расставался с литровой коробкой столового вина. «Исчез, как же!» — думал он.

Не требовалось обладать дипломом, сверхвысоким уровнем IQ или редкими творческими способностями, чтобы догадаться, что что-то очень, ну очень подозрительное заключалось в этой стопке одежды.

«Уверен, это детские штучки. Решил вызвать у меня чувство вины, мы же поссорились. Позвоните его друзьям и увидите, что их тоже нет дома!»

И пока полицейский, разговаривая по телефону с родителями Луки и Франческо, повторял: «Не выходили, говорите? Дома с вами с семи вечера? Понятно, спасибо», отец покрывался испариной, чувствуя себя странно. Ужасно виноватым.

Быстро юркнув в квартиру с опущенной головой, Филиппо попытался без ущерба здоровью преодолеть короткий путь по коридору прямиком в свою комнату, проскочив мимо открытой двери кухни, откуда доносилась монотонная телевизионная речь.

— Подонок! Когда надо быть дома?! — прогремел голос отца, и удар ладони о деревянный топчан подчеркнул его отвратительное настроение.

— Хоть сегодня не орите. Понял, Иво?! Я совсем чокнулась с вами.

Филиппо очень медленно подошел к порогу кухни, видя, как рассеивается всякая возможность политического убежища. Выглянул из-за двери с выражением ягнячьей кротости на лице:

— Мы гуляли с друзьями. У нас каникулы…

— А мне какое, на хрен, дело, что у вас каникулы?! У меня же не отпало желание есть! И ты пока живешь с нами под одной крышей, будешь жрать в то время, которое мы укажем!

Иво стал темно-лиловым, и в кухне, как и в каждой комнате, где он останавливался более чем на пару минут, распространился кислый запах затхлого вина, вызывающий у Филиппо дрожь, потому что всегда предшествовал побоям. Именно в этот момент мальчик сменил выражение страдающей жертвы и сжал кулаки, готовый при необходимости продемонстрировать молодые острые зубы хищника.

— Я всего на полчаса опоздал.

— Действительно, Иво, он опоздал всего лишь на полчаса, он же ребенок. Я наливаю суп?

— Не лезь не в свои дела, и хватит его постоянно защищать!

— Я только на полчаса опоздал.

Иво вскочил, опасно качнувшись назад, и, восстановив видимость равновесия, заорал:

— Да ты же лодырь, наглый и неблагодарный! Ты учишься? Нет! Работаешь? Не-е-ет!

— Иво, хватит! — выкрикнула мать в истерическом припадке, зажав уши руками.

Иво рухнул на стул и замолчал. Филиппо сопел, сжимая кулаки. Прошло несколько месяцев после ломки голоса, но сейчас, хоть он и старался удержать новый тембр, слова опять прозвучали пронзительным писком:

— Я не лодырь. — Именно это слово морально ранило его. Лодырь. — Я много чего умею делать и могу научиться много чему.

— Что ты говоришь! Вот так новость! Ну-ка, ну-ка, послушаем — и что же ты умеешь делать?!

Филиппо сглотнул, но ком, стоявший в горле, не исчез, наоборот, он разбухал и уплотнялся. И к тому же снова вернулся этот дурацкий детский голос.

— Я… я разбираюсь в компьютере.

Иво мельком взглянул на сына, потом хмурое выражение исчезло, складки на лбу расправились, и вульгарный грубый смех исказил его черты.

— Ха-ха-ха, компьютер! Черт, парень, да у тебя не все дома!

Потом опять посерьезнел, похолодел. Посмотрел сыну прямо в глаза, нащупывая слабое место, чтобы ударить побольнее. Филиппо пытался выдержать этот натиск. И у него получилось бы. Если бы только не вмешалась мать:

— Компьютер? Какой компьютер? И ты называешь компьютерные игры делом? С ума сойти, Филиппо, отец прав, спустись на землю.

В этот момент отец улыбнулся — незаметно, но улыбнулся. И Филиппо опустил глаза. Он себя не простит. Он потерпел поражение. Наверное, тогда он и решил подставиться. Поплатиться, заслуженно пострадать за то, что струсил. Но заодно и ранить в ответ — совсем как пчела, которая перед смертью оставляет в теле жертвы ядовитое жало.

— Я не могу так рано ужинать. В этот час никто не ужинает. Вы так рано едите только потому, что тебе не терпится напиться. Ты же алкоголик.

Филиппо услышал, как тишина, воцарившаяся после его слов, с грохотом разбивается о стены. Иво хлопал глазами, еще не веря, что сын действительно посмел сказать такое. Потому что Филиппо должен был зареветь, например, или закрыться в своей комнате, или, еще лучше, сесть за стол и есть, опустив голову, в гробовой тишине; он все что угодно мог сделать, только не отвечать. Тем не менее Иво услышал сказанное, и больше всего его задело то, что эти слова шокировали его настолько, что он не успел заткнуть рот бесстыжему сыночку, прежде чем тот закончил фразу. Иво вмиг набросился на Филиппо, хлестанув его по лицу жесткой ладонью. Отец готов был сыпать оскорблениями, но чем яснее осознавал, что ни одно из этих оскорблений не унизит сына так, как сын унизил его минуту назад, тем больше росла его бессознательная слепая ярость. Удары наотмашь громыхали, как летняя гроза, а когда Филиппо упал на пол, посыпались пинки. Потом Иво испытал второе потрясение: Филиппо засмеялся. Нога, которую Иво уже занес, замедлила движение и лишь слегка коснулась грудной клетки мальчика.

Филиппо хохотал. Из правого угла рта сочилась струйка крови, а Филиппо хохотал. И не защищался.

— Знаешь, что я сегодня сделал, пап?

Иво пришлось слушать.

— Хорошенько поиздевался над сыном Монти, он ведь умственно отсталый, черт его подери, а потом…

Молчание.

— Потом я велел Луке показать ему, как надо онанировать, а потом я вздул этого придурка, избил сукиного сына и плюнул ему в лицо! Он ведь всего лишь дебил!

Он снова захохотал, затрясся в истерическом хохоте, до колик, так что его тело совсем перестало подчиняться ему. Отец повернулся к матери, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, но встретил такой же изумленный взгляд. Филиппо еще раз хлестко выкрикнул:

— Бей еще, еще, давай! Покажи мне, как надо, на хрен!

Он кричал мужским, глубоким голосом, который наконец прорезался в его горле.

Растерянный, испуганный, отец молча повернулся, пошел, шатаясь, по коридору и скрылся в спальне. Мать посмотрела на сына как на странное пятно на полу, тоже повернулась и исчезла в кухне.

Филиппо продолжал смеяться до тех пор, пока за родителями не закрылись двери. Потом наступила тишина. Ком в горле растворился, и Филиппо заплакал. Поднялся, держась за живот, отер левым рукавом струйку крови, текущую из губы, вышел из дому, сел на велик и поехал к парку, никуда не спеша и ни о чем не думая.

Иво рассказал криминальной полиции, скорее чтобы отвести душу, чем из чувства долга, что тем вечером они с сыном сильно поссорились, но не более обычного.

— В этом вы можете быть уверены, господа.

Он подчеркнул это. Конечно, Филиппо вел себя не так, как всегда, поскольку не смолчал. Но это Иво придержал для себя. И к тому же мысль вспыхнула слишком быстро, чтобы проникнуть в сознание. Как искра.

Агент криминальной полиции вновь вежливо отступил, чтобы не чувствовать запаха перегара. Иво настаивал, что сын и правда встал на плохую дорожку, очень плохую, так как у семьи нет денег, а он только и делал, что сидел за компьютером и даже потратил все свои сбережения на его покупку! Чтобы заниматься чем? Играть в игры! А он что мог с этим поделать? Они и с женой об этом говорили.

Потом Иво заплакал, и наконец-то можно было отойти от него подальше и отправить домой, пока другие люди в великолепных белых комбинезонах стиля «Космическая одиссея-2001» усердно продолжали искать улики, следы, вещественные доказательства с высокой вероятностью не найти их вовсе.

Уже более двух часов Филиппо наворачивал круги на своем велике, объезжая вдоль и поперек все укромные места парка Мареккья, тщательно избегая любой живой души. Он видел, как сосны и клены, отбрасывая длинные тени, под стать настроению, прятали его под черным покрывалом. Он чувствовал, как вышелушивались мысли из его головы, прервавшиеся некоторое время назад. Конечно, он мог показаться лодырем. Никто ни разу не удосужился с ним поговорить. Даже если бы это случилось, он, может, и не стал бы разговаривать. Можно себе представить: какой-то там сукин сын, как он, хочет быть инженером в области информатики. От одной только мысли довериться кому-либо он заливался краской. Выйдя из задумчивости, он заметил, что опять съехал со своей виа Рондине, перпендикулярной Ковиньяно; он вернулся на улицу, где жил, и снова неосознанно сбился с пути. Попозже он влезет домой через окно, как уже случалось. Потом Филиппо подумал, что этот вечер был особенным.

Инженер в области информатики. Ну и дурак! Он радовался, что не сказал об этом отцу раньше. Что не выдал себя. Инженер в области информатики. Пошли все в жопу! И заметил, как сильно он разогнался, что сердце выскакивало из груди. Он быстро посмотрел вправо, потом влево, но, вместо того чтобы притормозить, прибавил скорость, проезжая на мигающий желтым светофор. Инженер в области информатики… Он сплюнул на землю. Развернулся и уже на красный пересек перекресток в обратную сторону. Дорога была практически пустая. Машин мало, и все — далеко. «Почему не вор? — подумал Филиппо. — Боксер. Боксирующий вор. Вот. Всем было бы лучше. Спокойнее». Он помчался к мосту, но в последний момент не въехал на него, а, занеся переднее колесо велосипеда, запрыгнул через парапет на тротуар, протиснувшись в узкий зазор между мостом и дорожным ограждением, и соскользнул вниз по липкой и очень крутой стенке, спускающейся к реке. Почувствовал, как волна адреналина захлестнула мозг, смывая мысли. Он всегда хотел так жить: на грани.

Филиппо аккуратно придержал велосипед и оказался на пустынной болотистой площадке под мостом. От воды шел холодный пар с запахом гнили. Уже слышалось жужжание мух и комаров, готовых покорять мир с приходом лета. И он подумал, что это место, так же как тени сосен и кленов, подходит к его настроению и его мыслям. Ему надо искать других друзей. Франческо — чист как стеклышко. Лука — дрянь. Не то чтобы он точно знал, что значило быть чистым, но верил, что Франческо как раз таков. И у Филиппо кольнуло где-то в области сердца. Все было слишком сложным. Невыносимым. Жестоким. Он вспомнил Пьетро Монти. Он и правда повел себя с ним как скотина.

— Ну и что?! — вырвалось вслух.

У того хотя бы есть нормальные родители. Брат. Талант. Черт, даже у такого отсталого есть талант. Но это не принесло Филиппо облегчения. Где-то в глубине, тайно и мимолетно, он назвал это чувство «благородством». Ведь благородно признать, что ты вел себя как скотина. Но это чувство тут же сменилось другим, с которым он всеми силами желал слиться. Он осудил прежнее чувство как «слабостью».

Велосипед катился по инерции, а сам Филиппо серьезно задумался, как подняться по липкой отвесной стене, чтобы не сдохнуть от усталости: получалось, и так и сяк умрет. И он стал лелеять мысль, не поспать ли ему здесь, одному, — может, отца всю ночь будет мучить чувство вины от отчаяния и страха за него. Но тут же отмел эту идею как неприемлемую и пообещал себе, что больше не будет забивать голову подобной чепухой.

Внизу было тихо, только медленно текли мутные воды сточного канала.

Тук. Тук. Тук.

Филиппо резко обернулся. Никого не увидел. Слез с велосипеда и бесстрашно вгляделся в темноту.

Тук. Тук. Тук.

— Кто там? — спросил Филиппо глухим как из бочки голосом, демонстрируя уверенность, которой не обладал.

— Человек-Призрак, — ответил голос.

И тогда Филиппо увидел его. Это был странно одетый старик.

— Чего тебе? — пробасил Филиппо, откашлявшись.

— Хочу немного побыть с тобой, если ты не против.

Филиппо сжал кулаки:

— Я не гомик.

— Я тоже, дорогой.

У старика был убедительный и внушающий доверие голос, как у дедушки. У дедушки из рекламы. И все же двигался он, хотя его и окутывала тьма, не по-стариковски, а, наоборот, энергично. У старика была трость, верно, но он не опирался на нее и смог за недолгое время разговора сократить расстояние и оказаться рядом с Филиппо. Филиппо не отступил назад, не позволил себе. Его новая жизнь вора-боксера может начаться с избиения старого пидора-сосульки, почему нет?

— Гони деньги, а потом, может, я тебе достану.

Левый уголок губ старика пополз кверху, и он злобно и порочно усмехнулся:

— Я не старый пидор-сосулька, дорогуша. Я всего лишь самая что ни на есть худшая добыча для настоящего вора-боксера.

Попятившись, Филиппо угодил правой ногой в грязную лужу и намочил кроссовку, сделавшуюся тяжелой. Все его противоречия и мешанина мыслей сбились в необъяснимый ужас: этот мужчина — потому что он, разумеется, не мог быть стариком — прочел его мысли. И Филиппо внезапно вспомнил, что ночью — страшно. Что когда ничего не видно — плохо. Что в темноте все становится другим. Что мрак порождает монстров.

— Потому что я — то есть мы, вы и они — я Человек-Призрак, дорогой. — Произнося эти слова так же сосредоточенно, как произносят мантру, мужчина, похожий на старика, одновременно направил в звездное небо хищнический набалдашник своей трости. — Небесная сперма, дорогуша. Мы все спускаемся со звезд.

Старик говорил вязким, гипнотическим голосом, ухватившись за корешки подсознания, как берут за веревки марионетку и начинают управлять ею с профессиональным мастерством.

— Черт, что ты сказал? — произнес Филиппо, словно в трансе. Как человек, пытающийся очнуться ото сна, постепенно переходящего в кошмар.

— То, что слышал, дорогуша. Я — то есть мы, вы и они — живу в твоих самых страшных снах.

Филиппо понял, что перед ним помешанный. И ощутил, что он стал легким. Можно сказать, бесплотным. Может, ему и в самом деле снился сон. Но он тут же отогнал от себя эту мысль как бредовую.

— Мне надо идти.

— К кому? К отцу?

Филиппо обернулся и посмотрел в глаза этого странного старика, высящегося перед ним, черного как ночь, но не внушающего доверие, не как тени сосен и кленов. Посмотрел в горящие, как звездные галактики, глаза, только маленькие и острые: гвозди, готовые вонзиться в душу.

— Черт, откуда ты знаешь о моем отце? Кто ты, на хрен, такой?

— Я знаю все об отцах и все о детях. Я знаю, что отцы и дети — это бесформенный пульсирующий внутренний орган мира. Калеки, двигающиеся без ног, полчища с ломающимися голосами. Чем бы ты действительно хотел заняться, когда вырастешь, дорогой?

Филиппо заметил, что из узких губ старика течет липкая беловатая слюна, как у зверей. Как у собак, почуявших кровь. Филиппо сглотнул и ответил:

— Боксом, — но голос опять предал его, как и два часа назад с отцом.

— Как же это замечательно, как замечательно, как замечательно! — воскликнул старик, дико приплясывая. Потом резко остановился, уставившись в глаза Филиппо. Голос его изменился. Теперь он стал гораздо писклявее, чем у мальчика, металлический, уродливый, леденящий душу; поры Филиппо расширились, как если бы каждая клеточка его тела погрузилась в глубину сточного канала. — Подумай только, как расстроился бы отец, узнав, что ты захотел стать этим, ну… инженером в области информатики, к примеру!

Филиппо почувствовал головокружение, невероятный ужас, ощутил, как разверзается твердая земля и как он падает в ее черные недра. Он попытался забраться на велик, но взгляд остался там, прикованный к глазам старика, размахивающего тростью, направленной набалдашником в небо, чтобы вскоре проткнуть резину заднего колеса велосипеда его хищным клювом.

Этим же клювом он зацепил Филиппо за шею, подтянув мальчика к себе. Обхватив, он погладил его липкими руками и приблизил слюнявый рот к уху:

— В моем мире нет боли, дорогуша. В моем мире — только звездная сперма, абсолютное головокружение и бездна.

И тогда Филиппо почувствовал, что невыносимый жар спускается по ногам к кроссовкам. Он вспомнил, как мама прижимала его к груди, когда он был маленьким. Вспомнил все самое приятное, успокаивающее, нежное. Почувствовал запах горячего шоколада со сливками, который готовила им мама Франческо, почувствовал обжигающее удовольствие от сна с открытыми глазами, в котором он видел себя взрослым и состоявшимся, когда все обращаются к нему на «вы» и просят придумать новую видеоигру про межгалактические приключения для продажи по всему миру. Он почувствовал боль, невыносимую боль. И захотел закрыть глаза. Но не смог.

— Откажись от борьбы, мой дорогой. Жизнь сдирает с тебя шкуру. Следуй за мной. Я покажу тебе звезды. Следуй за нами, за всеми нами. Мы — звездная сперма, оплодотворяющая небо.

Филиппо почувствовал, как запах мочи поднимается в мозг, и ему очень захотелось вернуться к прежним мыслям. Он почувствовал, как ослабли ноги и его чудовищно потянуло к черным дырам, впившимся в него из аспидной и липкой вселенной. Ощутил неудержимое желание превратиться в ничто, забыться и соскользнуть туда. Увидел звезды, звездную сперму, чьим ребенком, так или иначе, он являлся; его глаза так расширились, что, казалось, еще немного, и они вылезут из орбит. Он почувствовал, как закружились галактики, как они его затягивают, и испугался. Ощутил, как сила, вытекая из тела, достигает звезд, как растворяются его мышцы, связки, нервы и кровь, как что-то засасывает его. Почувствовал, как его разрывает. Его ноги быстро истончились до плотности эфира, затем эта пустота, которой он стал, поглотила его руки, дошла до корней волос на голове. Одежда упала, как падают снесенные здания.

Но он еще существовал. Чувствовал пустоту. Он уже не видел глаза старика, видел только звезды. Падал в них, сквозь них, затягиваемый ими, словно Пожиратель лишил его тело материальности и теперь высасывал из него душу. Стремительно летя вниз, Филиппо увидел, что там нет ни горячего шоколада со сливками, ни ласки, ни межгалактических видеоигр, а только пучина ледяного огня, который простирался к нему как грозные руки, как руки отца. Когда единственный оставшийся осколок сознания почти достиг предела гибели разума, Филиппо закричал. Закричал изнутри глаз Пожирателя; его голос прозвучал неестественно и ужасающе, усиленный акустическим резонатором вселенной. В тот самый момент, когда Абдул Мустафа решился вызвать полицию, Пожиратель опустил взгляд на свои белые теннисные туфли и отметил, что они превратились в прекрасные элегантные мокасины. Вращая тростью, он неспешно зашагал туда, откуда пришел.

Его мокасины не оставляли следов.

— Мои таблетки, паршивый сукин сын, мои проклятые таблетки!

Чтобы успокоить крик — таблетки. Всегда.

Белые таблетки. Чтобы мысли окрасились пустотой.

Морщинистая, бледно-желтая кожа притягивает одну лишь воздушную пыль, серость, выхлопной газ вселенной. Сара Поссенти, тридцать четыре года. Окаменелые останки души.

Ее муж рисует. Чтобы успокоить крики — беруши. Всегда.

Рисует со злостью человека, слоями закрашивающего жизнь. Чтобы густыми щедрыми мазками покрыть коркой белую пустоту. Слой за слоем. Чтобы нижние слои задохнулись под верхними. Злые, мрачные, неотвратимые. И все же на холсте возникает форма, смысл. Что-то похожее на человека, которого надо дорисовать. У него светло-голубое лицо, белые теннисные туфли опираются на ковер из туч.

— Таблетки-и-и-и! Сукин сын паршивы-ы-ы-ый!

«Раз, два, три, четыре, пять — призрак съел кота опять. Шесть, семь, восемь — топоры плясать выносим…»

Маленькие ручки зажимают уши.

«…Как убийцу устранить и ребенка защитить? Закрой глаза, беги быстрей, ищет смерти тот злодей…»

— Таблетки, проклятый дерьмовый неудачник!

«…На дне реки, в лесу глухом, закрыв глаза, тишком, тайком, откроешь страшный ты секрет: Черного Человека нет!»

Эхолалия. Одно и то же. Дэнни повторяет без конца. Сидит на корточках у кровати, головой уткнулся в колени. Но паршивый сукин сын дерьмовый неудачник продолжает изливать душу на холсте.

Дэнни встает. Нервы на пределе. Глаза в красных прожилках.

Дэнни открывает дверь своей комнаты.

Дэнни проходит мимо отца.

Дэнни хватает эти проклятые таблетки с комода.

Дэнни несет их маме.

— Хороший мой, сынок, сокровище мое, мамочка тебя обожает, мамочка любит тебя, мамочка тебя очень любит, не то что этого скотину, твоего отца.

Дэнни — хороший мальчик. Дряблые губы матери целуют его в щеку — так сухие цветы трутся о стекло. Дэнни смотрит, как мать глотает горсть таблеток. Дэн ни видит, как мать уходит, забирается в нору Белого Кролика.

Просто хороший. Очень хороший мальчик.

Дэнни возвращается в свою комнатку.

— Молодец, Дэнни, — говорит ему отец. Дэнни бросает быстрый взгляд на холст. — Это Человек-Призрак, Дэнни.

Неопрятный мужчина. Черный, с тростью в руке. Человек-Призрак для бедных. Дэнни возвращается к себе в комнату. И не выходит оттуда.

В тот вечер Дарио следил за братом в течение часа и двенадцати минут. Видел, что Пьетро около получаса сверлил глазами угол потолка, потом видел, как душа отделилась от его взгляда и глаза подернулись пеленой, сделавшись стеклянными, потерянными. Пьетро спал с раскрытыми глазами. Дарио уже научился не бояться этого. Сейчас, в безопасной тишине комнаты, в спасительном одиночестве, Дарио попробовал еще раз пережить сегодняшний день, вызывавший у него щемящее чувство вины и досады. Дарио пока не умел давать названия эмоциям. Чувствовал только, как стало непривычно и трудно глотать, как почти нестерпимый жар, разросшись где-то в желудке, подобрался к глазам и полились слезы. Вечером отец запретил ему ужинать и смотреть телевизор. Но это не обидело Дарио, наоборот — частично принесло облегчение. Мать дала ему пощечину при первой же попытке оправдаться и назвала его глупым, наивным, злым и безответственным. Но он и на это не обиделся.

Позже мать отрезала кусок торта для Пьетро, тихонько погладила его по голове, и Пьетро не отдернулся. Она улыбнулась ему, и Пьетро, умевший отвечать на эту эмоцию, улыбнулся ей в ответ. Дарио увидел в этом соучастие. Вот что действительно обидело его. Потом его посетил Морфей со своими тяжелыми облаками, и Дарио не противился: они укрывали боль.

В восемь тридцать утра, в день Пасхи, мать, зайдя на кухню, увидела за столом Пьетро в теплой пижаме зеленого цвета, тот сосредоточенно смотрел вниз со странным, почти пустым выражением лица, можно сказать, тревожным. Раскачивался взад-вперед. Мать окликнула, Пьетро не ответил, наклонился к столу. Мать заглянула к нему из-за спины и увидела то, в чем затерялся Пьетро: на шершавом листе бумаги формата А4 ожили тени вчерашнего дня, анимированные красной сангиной и угольным карандашом. В центре был нарисован эрегированный пенис, красный, здоровый, между ног мальчика со стертыми чертами лица, мальчика в расстегнутых джинсах и с распахнутым в крике ртом. Вокруг него — Филиппо, Франческо, Дарио и дерево с металлизированными серыми листьями.

А за листвой — старик.

— Такого больше не повторится, Пьетро. Обещаю тебе.

Мать открыла дверцу из светлого дуба и сняла с полки над плитой зеленую тарелочку, покрытую фольгой. За время, пока Пьетро отвлекся, она забрала у него листок:

— Не бойся, я не выброшу его, он такой же твой, как и все остальные рисунки. Я отдам его Алисе, и вы вместе положите его в папку работ этого года. А вообще у меня идея. Я прямо сейчас позвоню Алисе, поздравлю ее с Пасхой и спрошу, не хочет ли она прийти к нам на обед.

Пьетро убрал фольгу и склонил голову к шоколадному торту без крема. Темному.

— Черный, цвета жженой кости получается от обжига костяной пыли. В настоящее время его заменили на костяную сажу, добываемую методом обжига плюсны животных. Она очень медленно сохнет и обладает высокой степенью устойчивости. Обычная сажа также весьма устойчива: ее с превосходным результатом используют во всех художественных техниках. Виноградно-черный получается после сжигания побегов виноградных лоз. В оттенках этой краски заметен синеватый фон. Торт — цвета жженой кости.

Мать проглотила комок в горле. Солоноватый. Пьетро не обратил на нее внимания, не взглянул даже невзначай. Жадно съел кусок торта, не отрывая взгляда от зеленой тарелочки.

— Где вы вчера были? — спросил Франческо отец.

Франческо смутился. Вперил взгляд в тарелку с вареными яйцами: казалось, они такие тяжелые, что запросто вышибут из него мозги. Это была первая страшная Пасха для него и его родителей. И самая-самая первая Пасха, когда Франческо переживал горе. Она станет его последней. Немного погодя он умрет на валуне с надписью: «Хочу бабу».

— Постарайся вспомнить, не случилось ничего такого, что тебе показалось странным? — настаивал отец.

«Кроме унижения и избиения одного умственно отсталого, ничего странного», — подумал Франческо. Но, конечно, вслух не произнес, помотал головой.

Они услышали сообщение в новостях в двенадцать тридцать, прочитали и перечитали газеты (несколько раз). Ни одной улики. Ничего. Как часто бывает, единственным назначением сообщения являлось возбуждение нездорового любопытства и новых форм беспокойства. Сегодня утром вынесенный на первую полосу материал газеты «Портавоче Романьи» подтвердил то, что Франческо всегда знал: эту газету нельзя принимать всерьез.

«Секретные материалы под мостом» — так называлась статья. Франческо вспомнилась первая полоса «Портавоче» какого-то дня прошлой зимой. Тогда Римини оказался на целую неделю погребенным под пеленой свинцового тумана, словно под железобетонной плитой. Статья называлась «Затуманенные».

В этот раз речь шла о секретных материалах под мостом. Франческо подумал, что достойным продолжением могло бы стать: «Все приглашаются под мост: испанская сангрия и лепешки каждому!» Но реальный подзаголовок не шел ни в какое сравнение с вымышленным: «Исчез тринадцатилетний подросток, осталась только его одежда». Осталась только его одежда…

«Хорошее название для порноприкола в стиле „Кинжал в душевой кабине“», — подумал он. Но не улыбнулся.

Журналист опубликовал чушь мирового масштаба, и ее тут же все подхватили. Ни о чем другом не говорили. Телевидение, радио, газеты всех политических течений, казалось, только и ждали новостей подобного рода, идеальных для отвлечения внимания от ежедневных кошмаров, намного более объяснимых и понятных.

Команды ныряльщиков прочесывали илистое дно Мареккьи, но единственный достигнутый результат — заключение гинеколога, что одна из трех ныряльщиц во время развлекательных подводных заплывов с трубкой подхватила чудненькую молочницу. Полицейские пустили по следу собак, после того как те обнюхали одежду Филиппо; пожарные разведали все, что можно было разведать, криминальная полиция снова тщательно обследовала все, что можно было обследовать. Но никакого логического объяснения на горизонте не вырисовывалось, поэтому «Секретные материалы под мостом» многих устраивали.

И все-таки исчезновение тринадцатилетнего Филиппо Суччи так и оставалось загадкой, что и говорить.

Франческо стал размышлять так, как размышляли взрослые. Рационально. Он подумал, что, если кто-то раздел Филиппо, если кто-то даже изнасиловал его или убил, тело должно было хоть где-нибудь да найтись. В любом состоянии. Подумал, что никто не терял бы время на складывание одежды, никто не погнул бы диск колеса на его велике, не оставив следов.

Но размышлять, как размышляют взрослые, было мучительно. Никакой спасительной соломинки.

Тогда он стал размышлять, как размышляют дети. Подумал, что единственное, что нашли от Филиппо, — моча. Спросил себя, как мог Филиппо, бесстрашный Филиппо, обмочиться?!

Эта деталь просто сводила его с ума. Наверное, случилось что-то ужасное, наверное, Филиппо увидел что-то такое, чему он не мог сопротивляться.

Абдул Мустафа, обладающий всеми характеристиками, присущими идеальному козлу отпущения, и рискующий подвергнуться всеобщему линчеванию, был в два счета оправдан после изучения дела. Услышав мальчишку, который орал как резаный, он сразу вызвал полицию. Он не подошел ближе положенного, ничего не трогал. И потом, в состоянии, в котором он находился, Абдул не смог бы отличить собственную мать от чайника, разве мог он играть в тетрис с одеждой Филиппо!

Вот почему люди чувствовали страх. Потому что монстр был воздушно-бестелесным инкогнито. Поэтому каждый наделил его собственными страхами. Кто-то вспомнил даже НЛО, кто-нибудь всегда вспоминает НЛО.

В этот раз обошлось без общего психоза. Единственного происшествия недостаточно.

— Черт, как можно было отпустить сына ночью, одного, под мосты, боже праведный?!

— Лучано, пожалуйста.

Но отец был прав, и мать это знала. Тела не нашли, а Филиппо был мертв. Во всяком случае, никто его больше не видел. Все это понимали, даже если никто не произносил вслух. Франческо вздрогнул, отодвинул тарелку с пасхальными яйцами: они вызывали у него тошноту. Кроме того, он не мог забыть Пьетро, вчерашний день, когда они в последний раз гуляли все вместе. Мать встала и пошла на кухню, отец заговорил типичным тоном человека, собирающегося взять на себя важные воспитательные функции:

— Мы с мамой решили, что тебе не следует выходить сегодня на улицу. Завтра — пожалуйста, встречайся с Лукой, если хочешь. Только днем.

— Папа.

— Да.

Разумеется, это до смерти давило на него. Даже если на девяносто девять процентов было тут ни при чем. Нет, на сто. Но все же в такой печальный час у Франческо возникла острая необходимость в сочувствии и понимании, едва ли не в прощении. Сейчас, когда Филиппо больше не было, он, как никогда, ощущал необходимость в любви и поддержке. И если Филиппо принимал Франческо таким, какой он есть, и принимал бы его всегда, каким бы он ни стал, все остальные, особенно родители, любили его просто потому, что не могли не любить: ведь Франческо был хорошим мальчиком.

Все считали его хорошим мальчиком. Вероятно, он таким и был, но иногда в нем перевешивал страх не оправдать ожиданий. Иногда он горел желанием сломать нормы и выяснить, что в них такого ценного и хрупкого, чего нельзя ломать.

Франческо хотел понять, какой он. А если бы он понял и не понравился себе? И главное, если бы он не понравился другим? Или нет, если бы он разонравился другим? Или еще точнее: если бы другим нравилось только представление о нем, а не он сам? От этой мысли ему становилось плохо. А если бы он выяснил, что похож на Филиппо? Конечно, он не походил на Луку. И если не был похож на Филиппо, так только потому, что они выросли в разных семьях, но вдруг души их были в какой-то степени родственными?

Проблема решалась просто: у Франческо иногда возникали жестокие мысли.

Он никогда не рассказывал родителям об их с Филиппо и Лукой хулиганских выходках, никогда не делился своими самыми тревожными мыслями. А особенно одной: вчера он не заступился за Пьетро. Самооправданием послужило то, что он твердо знал: Филиппо остановится, насилие не выльется ни во что другое. Оправдываясь, Франческо клялся себе, что в душе не одобрял поступок Филиппо, что даже презирал Филиппо, осуждал его. Но он ведь и Луку не остановил. И сейчас, в свете новых событий, внутри Франческо росла неудобная и смущающая его мысль — мысль, практически неуправляемая. Она шептала Франческо на ухо, что тот поступил (и не поступил) именно так, как хотел: сам он никогда никого бы не тронул, поэтому ужасно любопытно было посмотреть, как кто-то другой сделает то, что он лично не одобрял. Он испытывал на других свои потаенные мысли — пытался понять самого себя, не замарав рук.

Если бы он мог ясно выразить свою тревогу, родители заверили бы его, что некоторые импульсы присущи человеку. Каждому человеку. И разница состоит не в мыслях, а в их выборе. Но Франческо в свои двенадцать лет ограничился только фактами. И грустным голосом рассказал им все, проглатывая слова. Опустил лишь одну небольшую деталь: выступление Луки.

Отец слушал его со строгим лицом, вникая больше в то, что крылось за его словами, чем в их смысл. Именно поэтому, после того как сын признался в случившемся, он понял, что Франческо в состоянии отличить добро от зла. И сказал, что, когда придет полиция и будет задавать вопросы (а она точно придет), Франческо следует рассказать им то же самое, что рассказал ему.

— Но…

— Ты так и сделаешь, не спорь, наверняка синьору Монти зададут вопросы, и тогда ты будешь отвечать за себя.

Тема закрыта. Непонимание, унижение, наказание — вот три давних неразлучных друга.

Пока Франческо вспоминал известный закон физики, по которому сила действия равна силе противодействия, раздался звонок. Отец встал со стула и взял трубку старого телефона «Grillo». Телефон был бордового цвета, его единственным недостатком… или достоинством (смотря каких взглядов придерживаться в споре о пользе прогресса) являлось отсутствие кнопок быстрого набора, вместо них стоял диск, и его надо было крутить, как в старые добрые времена.

Звонил Лука. Отец почувствовал себя обязанным вежливо поздороваться и затем расставить так называемые точки над i. Он отметил, как ужасно все, что произошло, и подчеркнул, что сегодня Франческо не выйдет и Лука тоже не должен. После того, что случилось с Филиппо, и после того, что они сделали с бедным сыном синьоров Монти. Сказал, что их поведение было невежественным. Именно так и сказал — невежественным.

Франческо взглянул на отца со смешанным чувством жалости и разочарования. Впервые он смотрел на него так. Он ощутил себя более свободным (чтобы не говорить — более одиноким, незащищенным и обиженным). Забрал трубку у отца:

— Лука?

— Привет.

— Чего тебе, Лука?

— Хотел встретиться с тобой, но твой отец сказал, что… Какого хрена ты ему все рассказал? Мне надо встретиться с тобой!

В это время отец взял тарелку с яйцами и пошел к жене на кухню.

— Сейчас об этом и речи быть не может, мои весь день дома. Приходи вечером, влезешь ко мне через окно.

— Нет… вечером нет.

— …

— Ну, Франческо, после того, что случилось, я с места не сдвинусь.

— Тогда я приду.

— Можем и завтра встретиться.

— Ты меня слышал, нет? После ужина, где-то около половины одиннадцатого, я — у тебя, подожди меня хотя бы у подъезда. Если меня увидят твои, я в дерьме.

Отец вернулся с кухни, и Франческо положил трубку, даже не попрощавшись с другом. Потому что он не считал его своим другом. И уж точно не был с ним на равных. С Филиппо — да, но Филиппо теперь нет. Вот что действительно жгло его. Филиппо был ему как брат: опытнее, сильнее, ранимее. Теперь Филиппо нет. Франческо почувствовал, как мурашки поползли вверх по спине и схватили его за загривок. Он подумал отдаленно и как-то вскользь, не занять ли его место? В память о нем. Франческо был убежден: что бы он ни сделал, Филиппо никогда бы его не осудил. В отличие от всего остального мира и в отличие от того, как вчера поступил с ним сам Франческо.

— Пьетро, уверена, ты сможешь говорить, надо только сконцентрироваться и ровно дышать.

По другую сторону стола Пьетро раскачивался взад-вперед, взгляд прикован к углу потолка. Одна и та же картина на протяжении двадцати минут.

— Ладно, Пьетро. Сегодня сделаем исключение.

«Если об этом узнают в центре, меня выгонят с работы», — подумала Алиса. Она встала со стула и включила компьютер:

— Постарайся держать голову прямо, тебе лучше будет видно, что ты пишешь.

Если бы Пьетро мог описать свои чувства, он рассказал бы ей, почему ему требуется не меньше пятнадцати минут, чтобы устроиться на стуле правильно. Не потому, что он забыл, как надо, или не понимал разницы, а из-за смущения и безудержной радости: наконец-то он сможет выразить себя! Как если бы Алиса бросила ему ключ в клетку, в которой он родился. Двумя годами раньше, в те часы, которые они посвящали «облегченной коммуникации», Пьетро забывал, что он «отсталый», или, как говорили другие, аутист. Но он-то чувствовал себя «отсталым», еще как! Кроме того, ему не повезло родиться глупым. Он не просто находился в клетке, но еще и осознавал это. Тем не менее кто-то неожиданно решил, что «облегченная коммуникация» больше не годится. По мнению этого «кого-то», Пьетро был не отсталым, а именно аутистом. Более того, не обычным аутистом, а с синдромом Аспергера. Из умных, с вербальным интеллектом. К тому же этот пренеприятнейший «кто-то» решил, что для Пьетро настало время быть самостоятельным, хотя бы в общении. Алиса согласилась. И Пьетро вместе с ними, вопреки своей воле. Потому что он не хотел больше чувствовать себя «отсталым» и потому что больше всего на свете хотел назвать засранцами всех тех засранцев, которые своими издевательствами выводили его из себя. Он больше всего на свете хотел назвать их засранцами, а не размахивать руками и мычать, как дурак.

И все-таки сегодня Алиса снова решила временно воспользоваться инструментом, который наука сначала расхвалила, потом растоптала, а именно — «облегченной коммуникацией». Потому что сегодня был особенный день, исключение. Пьетро травмирован, и эта травма закрыла ему рот на замок, растрясла желудок и взбила мозги. Когда такое случалось, вопросы походили на «молочный коктейль» пустых и оглушительных слов. Пугали его, замуровывали в своем стеклянном мире.

— Молодец, молодчина, Пьетро! Вот так-то будет лучше, правда?

Алисе было двадцать семь лет. Идеальный овал лица, такие же светло-зеленые глаза, как у Пьетро, но без янтарной искорки. Поверхностному наблюдателю они могли показаться обыкновенными. Но они не были обыкновенными. Они были особенными. Сама Алиса была особенной, безоговорочно особенной для Пьетро. Впервые они встретились три года назад, он знал, что она его новая воспитательница, и решил, что вообще не станет обращать на нее внимания. Воспитательницы никогда ему не нравились. Она, однако, ничего не сказала и не обиделась. Провела у него весь день, не трогая и не спрашивая его ни о чем, просто «была» вместе с ним. В одной комнате.

Алиса поняла сразу, что Пьетро наделен умом выше среднего, даже не выясняя уровня его IQ.

Сегодня она решила не ограничивать время «облегченной коммуникации». У Пьетро весь день был расписан, и это помогало ему осознаннее относиться к миру, находить с ним точки соприкосновения. Но сейчас, с помощью компьютера, Пьетро мог погрузиться в свой мир и раскрыть душу без всегдашних усилий, сведенных на «нет». Алиса ограничилась тем, что предложила ему тему, которая, как она надеялась, прорвет плотину:

— Пьетро, твоя мама показала мне рисунок, который ты нарисовал сегодня утром. Хочешь поговорить о нем?

Пьетро инстинктивно поднес руки к лицу и начал тереть его со всей силы. Он до сих пор чувствовал разъедающую силу плевка. Алиса вытащила из папки рисунок, переданный ей матерью Пьетро несколько минут назад, и положила его на стол рядом с компьютером, потом дотронулась до шеи Пьетро кончиками пальцев — жест «облегчения». Пьетро принимал его с удовольствием, потому что это касание не требовало от него проявления чувств и не влекло за собой какого-либо эмоционального столкновения, а просто и конкретно означало: пиши. Поэтому Пьетро устроился на стуле, поднял голову, слегка коснулся клавиатуры пальцами левой руки и…

Тук. Тук. Тук.

Начал писать.

«Пьетро не знает».

— Что ты не знаешь, Пьетро?

«Вчера один мальчик обидел Пьетро, и Пьетро не знает зачем. Он плюнул в Пьетро, и два раза сильно ударил в живот, и сказал, что мама дрочит мне, и я не знаю, почему другие смеялись, а мой брат плакал, и ничего не делал, и привел меня к ним. Мой брат злой».

— Твой брат очень сожалеет о том, что случилось. Помнишь, ты видел, как он плакал? Ты помнишь, что человек плачет потому, что ему грустно? Твой брат не хотел, чтобы другие ребята обижали тебя. Он не знал, что так случится.

«Не хочу, чтобы это еще раз случилось».

— Такого больше никогда не произойдет, Пьетро. Сколько было ребят?

«Столько же, сколько на рисунке. Алиса?»

— Я слушаю, Пьетро.

«Зачем он так делал?»

Пьетро взял рисунок и показал пальцем на пенис Луки. Алиса подумала, что не будет ничего плохого, если у него в голове уложится еще и этот момент.

— Это способ доставить себе удовольствие, это… физическое ощущение. А мальчик неправильно делал это перед тобой таким образом, это… интимная вещь. Этим занимаются, когда рядом никого нет. Как… как ходят в туалет.

Алиса не считала свое объяснение блестящим, но все-таки немаловажно, чтобы Пьетро не мастурбировал у всех на виду. Многие аутисты привыкают заниматься этим с подросткового возраста и продолжают до гробовой доски, потому что никто никогда не объяснял им значимости личного пространства. Говорят только, чтобы они этого не делали. Как будто сексуальность — это прерогатива людей со средним уровнем интеллекта.

— Почему он меня обидел? Почему он меня обидел, поче…

Пьетро с силой тер лицо руками. Воспоминание о плевке Филиппо все еще жгло ему кожу сильнее ударов.

Он ненавидел контактировать с другими людьми. Это было настоящим осквернением его права изолироваться от мира. И то, что он сейчас не мог свободно поговорить на такую важную тему, било по его самолюбию сверх всякой меры. Его голова работала как компьютер, в котором разные программы беспрерывно то открываются, то закрываются, не давая времени процессору обработать данные. В него точно бес вселился. Тело начало раскачиваться, руки полетели вверх-вниз, и даже его глупая голова принялась кивать. Чем больше он пытался остановить ее, тем больше она не слушалась, будто посмеиваясь.

В такие моменты Пьетро становился жестоким по отношению к себе.

Алиса резко схватила его за запястья. Она знала, как Пьетро ненавидел диктат, но руки не отпускала.

— Пьетро, перестань, хватит, ударишься. Ты мог бы говорить, сам знаешь, а если очень сердишься и у тебя не получается, можно написать. В любом случае ты можешь объяснить мне все, что хочешь, и я тебя пойму, и все будет хорошо.

Если бы она так схватила его за запястья год назад, у Пьетро точно случился бы припадок, скорее всего эпилептический криз. Но его состояние улучшилось. Алиса глубоко вдохнула и выдохнула, напоминая ему, как надо насытить легкие кислородом.

— Я устал.

Пьетро смотрел в одну точку на потолке. Раскачивался.

— Я знаю, Пьетро. Но ты же такой молодец! Ты много чему научился.

— Не хочу быть отсталым.

У нее сжалось сердце. Пьетро было четырнадцать. Когда он вырастет, наверняка станет самостоятельным почти во всем, в его случае ему на редкость повезло. Но аутизм — болезнь непроходящая. Аутизм — это аутизм. Он есть… до конца.

— Ты необычный и умный мальчик, Пьетро. Но если хочешь научиться всему, надо приложить усилия. Тебе еще встретится много наглых и глупых людей, которые оскорбят тебя своей глупостью, так же как эти мальчишки. — Она взяла листок и поставила прямо у него перед глазами. — Но тебе встретятся и другие люди, которые тебя оценят и полюбят.

Пьетро вгляделся в листок, словно ища там душу. Смотрел сквозь него. Дальше, в другие, недоступные, неподвижные миры. Но слушал и понимал. Он глубоко вздохнул, и его ясный и внятный голос вытолкнул наружу вопрос:

— Кто этот человек? — Он показал на старика за серебристой листвой.

— Он все время стоял там, Пьетро?

— Да.

Алиса кивнула. У нее возникла та же мысль, что раньше мелькнула в голове комиссара Марци: «Еще один педофил хренов».

— Если ребенок попал в беду, взрослые должны ему… — Пьетро замолк и снова заволновался.

Алиса успокоила его, закончив фразу:

— Должны ему помогать, верно. Но не всегда так бывает. Ты прав, Пьетро.

Алиса еще раз внимательно посмотрела на рисунок, оглядела фигуру старика за листвой, нахмурила брови, сжала губы. Почувствовала холод и ощутила себя глупо.

— Пьетро, если ты еще раз увидишь этого человека, скажи мне. Пожалуйста. Выключай компьютер. Как видишь, он тебе больше не нужен. Это всего лишь маленькая дополнительная помощь, когда возникают трудности, хорошо?

Пьетро кивнул, на этом можно было закончить. Еще один бесценный мостик был возведен между их мирами.

Вечер наступил быстро и неизбежно. Все попрятались в своих квартирах, как муравьи, уже загруженные заботами о завтрашнем дне: опоздания, страхи, планы, обязательные телефонные звонки, квитанции, взаимоотношения, одиночество. Иво так накачался, что чуть не лопнул. Жена с трудом дотащила его до дивана в гостиной — спать с ним она не захотела. Она не проронила ни слезинки: если сдержала слезы — значит еще умела врать. Но внутри ее раздирали противоречия, расцарапывая душу, словно бешеные стеклянные осколки.

Между тем четырьмя кварталами южнее, в уютной современной гостиной, родители Франческо поцеловали сына: мать в щечку, отец в лоб. И Франческо уверенно направился в свою комнату, закрыл дверь, забрался под одеяло и уставился на постер «Red Hot Chili Peppers» невидящим взглядом. Думал, что ему делать, если его разоблачат. Решил, ничего. Он ничего не станет делать. Только когда шум в родительской ванной прекратился, он скинул одеяло. Снял пижаму, в которой ужинал, вытащил из шкафа протертые черные джинсы, знававшие крутые деньки, схватил свою зеленую флисовую толстовку-милитари с капюшоном, надел серые кеды «All Star», ветровку и бесшумно открыл окно.

Жить на первом этаже — счастье для воров и крутых парней, подумал он. И тут же оказался на улице. Ночь была прозрачная и светлая, с луной на небе. Обычно думаешь, если ночь темная, то вокруг сплошная чернота, но Франческо впервые осознал, что это не так. Бесконечность зеленых тонов: от блестящих до матовых; бесчисленные гаммы серого цвета и буйство синего, будто мир погрузился на дно моря. Был даже белый — мерцающий и бледный. Ночь теперь не казалась ему такой черной. Он решил пойти через парк. Он мог, конечно, идти и по улице, но лучше не рисковать: вне всякого сомнения, соседи — это божье наказание, для того они и созданы. Ему вспомнилась синьора Буда, которая жила напротив, на другой стороне улицы, и каждый раз приставала к нему: «Знаешь, а ведь ты становишься симпатичным человечком! У тебя есть девочка?» Вдруг ей придет в голову полить засохшую герань именно в десять вечера? Или вдруг на нее нападет «скатертное вдохновение»? Франческо представил себе, как она, толстая и некрасивая, похожая на свиную колбасу, в халате, ворочается в постели с мыслью: «А хорошо ли я вытряхнула скатерть? Ну как еще одна крошка осталась? Пойду-ка еще разок ее стряхну!» И тут же подумал: «Кто знает, когда синьора Буда в последний раз сама тряслась под кем-нибудь. Она, например, видит меня и говорит, что я симпатичный человечек, спрашивает, есть ли у меня девочка, я отвечаю „нет“, и тогда она обвивается вокруг меня, как дикий плющ. Боже! А если я отвечу „да, у меня есть девочка“, пусть даже совру, она наверняка и не услышит».

В общем, поскольку Франческо жил на виа Мусколини, дом 22, через две улицы параллельно дому Пьетро, и из окна его квартиры была видна поросшая травой тропинка, ведущая в парк Мареккья, он решил: вполне логично пройти одному ночью через парк.

И пустился в путь. Он прекрасно знал, что такая прогулка нежелательна, но надо признать, тишина ему нравилась намного больше, чем глупый дневной шум-гам; его заворожили ветки, скользящие, запутанные и извилистые, точно пальцы… мысли… руки… языки. А днем — обычные ветки.

«Вхожу в их царство», — подумал Франческо. И почувствовал внутри необычную дрожь. Он назвал бы ее… да, он мог бы назвать ее свободой.

«Если, идя наперекор, испытываешь такое, тогда я никогда не буду слушаться», — подумал он. Но звучавшая во всем этом грустная нотка все равно оставалась главной. Он узнал ее по соленому привкусу во рту. Франческо, заметив, как что-то зашевелилось в кустах, инстинктивно свернул на другую тропинку. Он шел уже около десяти минут и сейчас находился в самом сердце парка. Полная темнота, ничего не видно. Только темно-зеленый, очень темный синий и серый, переходящий в черный. Немного белого, совсем немного. Луна с трудом проникала через листву. Франческо остановился. Прислушался к пению ночных птиц и ветра, вдохнул аромат весны, исходящий от земли. Казалось, его охватило чувство ирреальности, но речь шла всего лишь о схеме новой реальности. О новой парадигме, крахе привычек — еще одна ценнейшая частичка в огромной мозаике внутреннего космоса. Франческо неожиданно вздрогнул от волнения и продолжил путь.

Лука жил на проспекте Принчипе Амедео, доходящем до фонтана «Четыре коня». Еще минут пятнадцать ходьбы умеренным шагом, и Франческо придет точно вовремя.

Франческо уже различал перед собой блики Мареккьи, мирно текущей под мостом Тиберио. С приближением к центру города деревьев становилось все меньше. Он и хотел идти туда, и в то же время чувствовал, что там, в парке, с ним произошло что-то особенное. Ему не так уж хотелось встречаться с Лукой, да и не был он уверен, что Лука вышел. Тайком выбраться из дому Франческо подтолкнула необходимость по-своему пережить боль, не облачать бешеное отчаяние сию же минуту в мещанские траурные одежды, а прочувствовать, как оно — горячее и обжигающее — протекает по венам. Он желал свободно ходить с тем выражением лица, с каким ему хотелось, не беспокоясь, что об этом подумают родители и все остальные. Он стремился сказать Филиппо, что никогда его не забудет, что не станет притворяться, будто сегодня не произошло ничего особенного, потому что это не так. В приступе простодушной ярости он даже представил себя в образе ночного карателя, мстящего за исчезнувшего друга: «Клянусь тебе, пусть только мне встретится эта сволочь!»

И он ему встретится.

Франческо поднялся по дорожке из гравия, ведущей к мосту Тиберио, и продолжил путь к морю по асфальту. Немногочисленные авто мчались с той скоростью, с которой едет любой водитель, чувствуя себя королем дороги, когда за окном пульсирует ночь.

Он дошел до театра «Новелли» и повернул направо. Проспект Принчипе Амедео, после окончания войны быстро превратившийся в один из самых роскошных и процветающих проспектов на Ривьере, сейчас в основном служил пристанищем проституткам и торговцам наркотиками. Франческо подошел к дому Луки — номер сто девятнадцать по проспекту Принчипе Амедео — и увидел, что Лука уже там, стоит лицом к подъезду с таким выражением, будто обделался. Франческо решил напугать его и прыгнул на него сзади так, что Лука вскрикнул:

— Ты больной?! Гребаный мудак!

Франческо смеялся, не отдавая себе отчета, что отгоняет страх, не оставляет ему места.

— Ты такое лицо сделал дурацкое!

— Хватит ржать, на фиг, мои не знают, что я здесь. — Лука перевел дыхание. — И вообще, ничего смешного.

Франческо перестал смеяться. Впервые Лука был прав.

Они шли уже около получаса. Миновав фонтан, добрались до пляжа. Сняли обувь, и Франческо пошел по самой кромке моря, голыми ногами шлепая по ледяной воде. До сих пор мальчишки не проронили ни единого слова. Морской прибой прятал неловкость молчания за пощечинами волн, бившихся о берег и о портовые камни.

— Пойдем под «Рок Айленд», согласен?

Лука кивнул и наклонился, чтобы надеть кеды.

— Не обувайся, пройдем по камням. Там нас никто не увидит.

Они быстро заскользили по влажным камням.

— Слушай, Франчи, если выскочит крыса, я сброшу тебя в море.

Перед ними возвышался «Рок Айленд» — огромное мрачное сооружение на сваях. Но летом там танцевали. Фундаменты баров состояли из сотни ржавых шершавых столбов медного цвета, почти на четверть покрытых слоями блестящих черных мидий, которые то скрывались, то показывались в морских бликах. Там, куда не просачивалось солнце, роились крабы и крысы, часто курили мальчишки и трахались какие-нибудь романтические парочки без комплексов. Но сейчас никого не было.

В ночной клуб «Рок Айленд» можно попасть через главный вход, с пешеходной дорожки вдоль морского побережья. Оказавшись там, сразу осознаешь, что под настилом из досок не земля, а море. С другой же стороны открывается большая терраса, на которой подвешены в качестве украшения огромные рыболовные сети. Франческо эти сети напоминали цирк, где чайки-канатоходцы балансируют на нитях плетеного полотна, мерцающего в свете луны всеми цветами радуги. Луке же они напоминали веревку для сушки белья, смотанную как придется каким-то великаном, запутанную и сбитую в кучу течением. Потом Лука крикнул. Чайки беспорядочно вспорхнули в воздух, поднимая за собой острую, въедающуюся щебенку. Пустая сеть раскачивалась на ночном ветру. Лука был доволен, он достиг своей цели. Франческо утвердился в своем мнении насчет него, но ничего не сказал. Опять. В одном тем не менее оба были уверены: они пришли.

— Что теперь?

Франческо не ответил. Прошествовал дальше по камням, хватаясь за влажные и ржавые столбы медного цвета, до бара, встал под его пол, чтобы тот служил мокрой, протекающей крышей. Подумал, что в жизни весь вопрос в том, с какой стороны на нее взглянуть. Присел на корточки около огромных валунов, нагроможденных у стены в качестве защитного ограждения, — глубже было не пролезть, проход перегораживала ржавая железная сетка, которая буквально кричала: осторожно, столбняк! Там, внизу, на небольшом бетонном основании высился один прожектор, и все. За ним только море, море и море.

— Франчи…

— Мм…

— Франчи, объясни, какого хрена мы должны торчать здесь, внизу?! У меня мышцы сводит, когда я на тебя смотрю.

— Иди сюда.

Лука фыркнул, поведение Франческо раздражало, он еще никогда не вел себя так… авторитарно.

Но Лука решил, что это из-за горя, которое они переживали, и послушался, пошел вперед на ощупь, стараясь не порезаться об острые камни, потом у него соскользнула рука, именно та, в которой он держал кеды. Они мгновенно промокли.

— Черт!

Франческо видел всю сцену, но ему не хотелось смеяться. Наоборот. Чем больше он наблюдал за Лукой, тем больше думал, что лучше было спуститься сюда одному.

— Достал.

Лука перевел на Франческо взгляд молодого бычка, на голову которого упала красная тряпка.

— Правда, что ли?! Сам достал, на хрен! Посмотри, куда ты меня завел! Нельзя было поговорить как нормальные люди?! Не могли мы поговорить о…

Комок в горле.

— О Филиппо?

Лука кивнул.

— Иди сюда.

Лука потряс кедами, провел рукой по волосам и продолжил карабкаться к Франческо. Подсел к нему, они помолчали минут пять. Во время паузы Франческо вздохнул, и у него получилось ни о чем не думать. Он просто впустил через нос колкий солоноватый запах. Напрягая слух, он пытался уловить звук каждой капли, всплеска и отлива в радиусе его восприятия. Затем постепенно в яркой темноте звуков и настроений образ Филиппо пробил себе дорогу. Франческо не прогнал его, смотрел и дышал на него. Он смирился с горем. Лука же думал о самых разных вещах: что здесь, внизу, ему не нравится, тут зверская сырость; что одно дело — гонять крыс днем по тротуару у Мареккьи, и совсем другое — чувствовать себя добычей крыс на их территории; что он промочил кеды, испачкал брюки и наверняка найдутся еще какие-нибудь пятна на толстовке, что мать все заметит и что здесь, внизу, ему не нравится. Последняя мысль повторяла первую, и их циклическое воспроизведение не давало Луке покоя.

— Лука, думаешь, Филиппо испугался? Я имею в виду… я читал в газетах, ну вот… он… он всегда был жестким, и вдруг он…

— Обоссался.

Круг мыслей в голове Луки разорвался. Обоссался. Вот что имел в виду Франческо, и Лука это понял. Окружавший их полумрак позволил обоим покраснеть, не выдавая себя и не усугубляя обоюдного смущения. Потому что писаться в штаны могли только дети. Филиппо в их воображении должен был драться как мужчина. Как зверь. Как бог.

— Короче, интересно, и меня это чертовски пугает, Филиппо ведь всегда был самым сильным… Как думаешь, что он увидел?

Волоски на коже Луки встали торчком, как рыбья чешуя, поднятая маленьким острым лезвием ножа.

— Я… я не знаю. Думаю, какой-нибудь маньяк. Свинья, сукин сын, хотя…

— Хотя?

— Черт, Франческо, а одежда!

Темнота еще раз послужила им защитой. Если бы они увидели друг друга при безжалостном солнечном свете, они заметили бы поселившуюся во взглядах тревогу и ужас. Мальчики сами, по очереди, разжигали их в себе, пока не поверили бог знает во что.

— Они выяснят, в чем дело, вот увидишь, выяснят…

Лука вздрогнул, по коже пробежали ледяные мурашки, он укутался в толстовку и сильнее прижал коленки к груди. Решил оправдаться:

— Ни хрена ж себе, как здесь холодно.

— Просто очень сыро.

— Как ты думаешь, что это? Я имею в виду, что с ним случилось?

— Не знаю.

— А ты сам как думаешь, спрашиваю.

— Не знаю.

Франческо растянулся вниз животом на рифах и опустил руку в воду, намочив рукав и одновременно почувствовав острое желание отлить.

— Думаешь, он жив?

— Нет.

Он поднялся на ноги и расстегнул «джинсы крутых деньков», справил нужду прямо здесь, не обращая внимания на брызги и едкий запах мочи. Лука вскочил как ужаленный:

— Какого хрена, Франческо? Мне тоже плохо, но ты правда чокнулся, тебе именно так надо было поссать?

— Можешь идти, если хочешь.

Лука склонил голову набок, чтобы понять: серьезно он или как?

Франческо говорил серьезно.

— Хочешь сказать, мне надо убираться ко всем чертям?

Франческо потряс членом и заправил его обратно.

— Хочешь сказать, я должен один идти домой?

— Да. Ты разве не претендуешь на звание шпаны? Если кто-нибудь тебя напугает, бей первым. Это сработает. Тебе это лучше меня известно.

Страх медленно покинул Луку, Франческо напомнил ему, кем он являлся: шпаной. Обида была слишком сильна, маячила перед ним и подстрекала. Много сил прикладывать не пришлось, Франческо упал на камни. Ему, правда, удалось зацепиться за один из столбов, но вместо твердой поверхности ступня попала в зазор меж камней, и он провалился ногой до самого паха, разрезав икру о раковину расколотой мидии. Он вскрикнул от холода и соли, разъедавшей его рану, потом руками помог себе подняться. Лука смотрел на него с вызовом, пальцем не пошевельнув, чтобы помочь «другу». Лука не помог бы ему, даже если бы он полностью провалился.

— Совсем охренел, ты что делаешь? Я себе голову мог проломить! Говнюк! Вода холодная, хрен бы ее подрал!

— Просто очень сырая!

Лука был безумно рад за себя, ему удалось отплатить за шуточки. Отплатить за все сполна. Он унял Франческо, поставил его на место. И сейчас тот, весь мокрый, стоял в порванных джинсах с огромным порезом на икре.

Франческо дождался своего шанса, теперь он мог ударить, испытать Луку, отомстить за себя, он мог рассчитывать на уважение, мог разобраться немедленно и лично, достаточно было последовать приливу крови, дать ей подняться в мозг, выключив здравый смысл. Он мог. Но опустил голову:

— Убирайся к чертям собачьим, я хочу побыть один.

Лука только ухмыльнулся:

— Ну и оставайся. Тебя никто не отговаривает. Надеюсь, что крыса откусит тебе яйца, идиот!

Лука сплюнул в воду, Франческо посмотрел, как слюна расплылась в море, увидел, что она была белой, мерцающей и бледной, как луна. Потом ее поглотила тьма.

Лука повернулся к нему спиной и ушел, только сейчас до конца осознав, что ему предстоит возвращаться домой одному.

В тот самый момент, когда Лука сплюнул в воду, Пьетро в своей кровати распахнул глаза и закричал.

И кричал не прекращая.

Родители, занимавшиеся любовью, поначалу не слышали сына, потом покорились обстоятельствам.

Синьора Монти побежала к нему в комнату, накинув зеленый халат.

— Я не хочу больше спать в комнате с Пьетро! — канючил Дарио. У него, что редко встречается у детей, были черные круги под глазами.

— Дарио, пожалуйста.

Пьетро мычал и спихивал с себя одеяло. Мать села рядом с ним. Он оттолкнул ее.

— Пьетро, я не буду тебя трогать. Что у тебя случилось, расскажи мне, у тебя что-то болит?

— Мама, я спать хочу! — не унимался Дарио.

— Успокойся, пожалуйста.

Дарио залез под одеяло и мысленно произнес подряд все матерные слова, которые знал, и даже те, в которых сомневался. Это успокоило его.

Мать снова попробовала сесть рядом с сыном, на этот раз Пьетро увидел халат и разрешил ей остаться.

— Тебе приснился плохой сон, Пьетро?

— Кошмар. Кошмар. Кошмар. Кош…

— Я поняла, Пьетро, успокойся, расскажи, что ты видел?

— Старика с рисунка, старика за деревом, старика с рисунка.

Мать огорчилась, она видела старика на рисунке и знала, что один из ребят совершил перед ее сыном. Она сделала самый очевидный вывод:

— Что делал старик, Пьетро?

Дарио медленно вылез из-под одеяла со взъерошенными волосами и любопытством на лице. Пьетро замахал руками, глядя в пустоту. В глазах матери отразилась тревога.

— Где ты его видел?

— Во сне, во сне…

— И только? Подумай хорошо.

— Да, да, и только, да.

Лоб матери разгладился, она слегка дотронулась до светлых волос сына:

— Тогда тебе нечего волноваться, Пьетро. Это всего лишь сон. Во сне все ненастоящее.

Пьетро не сводил глаз с халата, молчал. Он снова ровно задышал, искаженные черты лица распрямились.

— Если что-нибудь будет нужно, позови меня, а сейчас попытайся заснуть, Дарио тоже хочет спать.

— Вот именно!

Мать улыбнулась и подошла к Дарио. Присев к нему на постель, она очень сильно прижала его к себе, так сильно, как Пьетро никогда не позволял ей, словно могла передать Дарио все то неудовлетворенное чувство, которое хранила в себе.

— Ай!

— Что еще за «ай»! Тебе же не больно!

Она улыбнулась ему, поцеловала, попрощалась с обоими и выключила свет.

Когда она вернулась в кровать к мужу, они нежно поцеловались. Больше ничего.

— Ему всего лишь приснился плохой сон.

И они выключили свет.

Один, босиком, в темноте, отдававшей горечью, Лука вообразил себя тем, с кем ночью лучше не встречаться, с кем шутки плохи.

Он ушел с камней и вскарабкался на бетонную стенку, отделявшую их от пешеходной части. Прошел, удерживая равновесие, по ее верху, вспоминая, как он заткнул Франческо.

Подумал о Филиппо. Подумал, что теперь не осталось лидера и он вполне мог бы его заменить. При мысли об этом уголки его губ едва заметно поползли вверх, складываясь в незлую, но заносчивую усмешку, скорее, наглую и глупую. Дерзкую.

Он дошел до конца стенки. Теперь надо было выбирать: идти дальше по цементу или по песку. Так как он только что гулял по камням и бетону, ему захотелось пройтись по мягкому. Лука спрыгнул вниз и побежал. Холодный песок блестел. Лука остановился у входа на пляж номер три, отдышался и бросил на землю кеды, понимая, что они окончательно испорчены и на материнском суде будут использованы против него. «Черт!» Он остался совершенно один. Увидел, как вдалеке несколько мощных парней направляются куда-то. Ему вспомнилась заметка из черной хроники, которую он прошлым летом случайно прочитал в «Портавоче Романьи». Статья называлась «Нападение на море»: четверо североафриканцев в кровь избили мужчину. А если те, что движутся навстречу, — скауты, которые вышли из своего лагеря и собираются прямо на пляже торжественно исполнить прекрасную песнь о мире? Луке показалось, что сейчас не время это проверять. Поэтому он сказал себе: или надо наплевать и бежать босиком по цементу, рискуя быть остановленным двумя честными и неравнодушными полицейскими, которые уведут его домой, где он понесет заслуженное наказание, или же надо возвращаться к Франческо. Он выбрал третий вариант. За рекордно короткое время нацепив свои «All Star», он бросился на улицу и пошел по тротуару как ни в чем не бывало. Странно, но он решил проблему самым умным способом. Жаль только, на ногах у него будто тёрки: в кеды насыпалось столько песка, что, казалось, они уменьшились с сорокового размера до тридцать седьмого. Но он не остановился.

Франческо замерз. Ледяные брюки стали тяжелыми, он сидел на корточках, сжавшись в комок, пытаясь согреться, но все было напрасно из-за лужи. Раз за разом она наполнялась за счет него же, мокрого как цыпленок. «Отлично! — подумал он. — Первый в истории случай ревматизма задницы». К тому же пекло раненую ногу. И это единственное, что грело его, но ему не хотелось вставать, пока нет.

Он не дал сдачи. Потому что был хорошим мальчиком… Вранье! Он не дал сдачи, потому что был на это не способен. Вот — правда. Он был хорошим только на словах. Он делал лишь то, что от него ждали.

Он был хорошим там, где несложно быть хорошим.

Хотя недавно, в парке, он проявил смелость. «Да, но когда один — не считается», — подумал Франческо. Вдруг он услышал шорох и всплеск воды. Резко обернувшись, он увидел, как уплывала мохнатая темная спина, на конце спины виднелся длинный густой и гладкий хвост. Он не трус. Лука на его месте заорал бы.

В этот момент у него появилось ощущение, что он весь пропитан водой. Неприятное ощущение колкости. Почти как свежая рана на его соленой коже. «Вкусная сырая рыба, готовая к тому, чтобы ее попробовали», — подумал он.

Он решил подняться до того, как влага доберется до костей. Отряхивая руками штаны, он заметил, что камни покрыты невидимым слоем песка, который пристал и к нему. Посмотрел на свои кеды. Мокрые, страшно грязные. Вспомнил паркет в своей комнате. Подумал: если бы он, даже босой или голый, залез через окно, все равно нанес бы песка. А, в конце концов, плевать ему на это. Только сейчас он заметил, что все время сидел на валуне, сверху которого было написано: «Хочу бабу», выведено большими черными печатными буквами несмываемой краской. Франческо подумал, что, если бы и нашлась женщина, готовая сделать одолжение этому несчастному, без номера телефона и адреса она никогда не смогла бы его найти. Он улыбнулся. Икра напомнила о себе жгучей реальностью. Франческо еще не знал, выиграл он или проиграл сегодня вечером. Его обуял ужасный страх, что жизнь вся могла пройти так — в неведении, проиграл он или выиграл. У него возникло подозрение, что сегодня ночью он проиграл. Франческо спросил себя, кто распределяет людей по категориям и по какому критерию. Ему показалось, что он услышал в голове высокопарные слова отца: «Ты не проиграл, Франческо, все это урок тебе, и если ты чему-нибудь научился — значит не проиграл». Подумал, что у взрослых всегда находятся прекрасные оправдания собственным комплексам.

Он решил еще подышать воздухом, поймать эту ощутимую пустоту, которую он уловил чуть раньше. Он почувствовал солоноватый запах, пощипывающий в носу, — с камней неуловимо тянуло мочой. Ощутил запах гнили. Магия немного дала трещину. Он попробовал принюхаться посильнее, вдохнув так, что обожгло ноздри, потом успокоился. Только запах порта. И порт разил всеми человеческими ароматами, смешанными с солью. Порт был замком, вода — королевой, заполнявшей в нем каждый зазор, бившейся в его мрачных подземных коридорах, клокотавшей и плескавшейся в тишине, среди кортежа из мышей, блестящих серых крабов и одиночества. Потом что-то добавилось, проникло в замок. Что-то глухое. Что-то чужое.

Тук. Тук. Тук. Плюх.

Франческо обернулся и вскрикнул.

Лука вынужден был остановиться: соприкосновение его ног и песка стало невыносимым. Он шел по улице, что вела от порта все прямо и терялась в темноте, сел на скамейку перед входом на пляж номер двенадцать и в свете фонаря быстро снял кеды.

Чтобы добраться до дому, ему оставалось только пересечь дорогу и пройти вперед по улице, которая выглядывала на набережную, — минут семь, не больше. Но спешка спешкой, а… Он снял носки и помассировал свои окоченелые пальцы. Держа обеими руками правую ступню, он рассматривал ее не меньше минуты: уже появились такие мелкие морщинки на кончиках пальцев. Они всегда появляются, если слишком долго находишься в ванне, или в бассейне, или в море — в общем, когда долго не вылезаешь из воды. Лука долго растирал пальцы. Бесполезно. Похлопал кеды о скамейку и успокоился. Пойдет босым, так ноги хоть и станут черными, но по крайней мере песок не рассыплется по квартире. Кеды он спрячет в гараже и, как с ними поступить, придумает завтра утром. План показался ему идеальным. Он встал.

— Пс-с!

Лука резко обернулся, но никого не увидел, услышал только, как что-то шевелится за бордюром, отделявшим тротуар от пляжа. Прежде чем он развернулся и возобновил путь, голос позвал его еще раз:

— Эй, пс-с! Молодой человек!

— Кто там?

— Иди сюда на минутку, пожалуйста.

Голос был приглушенный, старческий и шамкающий, кажется мужской, но Лука не был уверен.

— Сам подойди, — ответил Лука недоверчиво.

— Ну же, парень, помоги мне, я пропустил несколько стаканчиков лишнего и не могу подняться.

Как назло! Из всех людей, которые никак не могут встретиться в это время, Луке встретился самый невероятный — перебравший старикан.

«Может, он приличный, — сказал он себе. — Может, денег даст».

— Давай, мальчик, помоги бедному старику.

— Ну ладно, но вначале покажись, выйди из кустов.

Лука слышал много необычных историй на эту тему, лучше всегда перестраховаться, это точно.

— Понятно, хочешь, чтобы я пыжился. Какой же ты жестокий, парень. Ладно, попробую.

Старик пробормотал что-то, задвигался за кустами и медленно, очень медленно поднялся. Потом снова упал прямо на кусты, сломав тонкие темно-зеленые ветки. Лука поднял глаза к небу и фыркнул. «Пьяный, чокнутый старик». Положил кеды на скамейку, подошел к нему, подхватил за подмышки и вытащил на тротуар. Если бы не изгваздался раньше, сейчас бы еще хуже измазался. Он помог старику подняться, но тот стонал при каждом шаге. У него была трость. Лука только сейчас ее заметил; старик поставил ее, с силой упершись в тротуар.

— Где вы живете?

— Там, внизу, — сказал старик, указывая в сторону моря концом трости. — И тут же закачался. — И наверху, — указал он в небо. — Ого! Да мы потерялись!

— Послушайте, я должен идти.

— Доведи меня только до конца набережной.

— Да у нее нет конца!

— Тогда доведи куда хочешь.

— Слушайте, я оставлю вас в баре. Перейдем улицу, и в первом же баре я вас оставлю. Ладно?

— Ладно, дорогой.

В попытках опереться старик почти лег на плечо Луки. Они пошли по тротуару вдвоем. Лука забыл кеды на скамейке, и единственным шумом, раздававшимся в ночи, было мягкое шуршание великолепных мокасин старика и характерное «тук-тук-тук» его трости.

— Не кричи, дорогой. Я несчастный пес, такой же одинокий, как и ты.

— Извините, я не хотел… просто… считал, что здесь никого нет.

«Поздравляю, — подумал он, — Крысу не испугался, а увидев старика, заорал. Чертов старик с тростью. С тростью… Как, черт подери, сюда забрался старик с тростью?!»

Он захотел посмотреть в глаза старику, но тот склонился над лужей, продолжавшей растекаться под его ногами. Стыд ударил Франческо в голову, заставляя забыть об интересном вопросе, который у него возник. Потому что Франческо до смерти стеснялся этой лужи, он испугался, ведь старик мог подумать, что он описался. Со штанов продолжало капать, и запах мочи ни с чем не спутаешь. Старик не сводил с лужи взгляда. Франческо почувствовал, понял, что тот делал это нарочно, догадываясь, в каком неприятном положении оказался из-за этой лужи Франческо. Старик улыбнулся — жестоко, с намеком. Взглянул Франческо прямо в глаза:

— Ты описался?

Если бы он не закричал, как ребенок, старик никогда не позволил бы себе намекнуть на то, что Франческо обмочился. Кося под дурачка, Франческо силился улыбнуться, точно находил эту болезненную провокацию самой смешной шуткой на свете.

— Да нет! Один друг… нет, один мальчик… да, мальчик, который недавно ушел, толкнул меня, и… я упал в воду.

— Но я чувствую, что воняет.

На этот раз Франческо не пытался улыбаться:

— Сказал же, не ссал я в штаны.

— Этого совсем не надо стыдиться.

У Франческо не осталось времени ни подумать, ни ответить. Старик решительно подошел, быстро ступая по камням. Казалось, он видит в темноте. Казалось, ему не надо было видеть. Казалось, он знал, куда идти. Встал перед ним. Франческо посмотрел старику в глаза. Подумал о мифической горгоне Медузе. Постарался не думать о Медузе, постарался просто не думать. Он попал в переплет. Франческо полагал, что его мозг с бешеной скоростью ищет логический выход, но заметил, что не в силах двинуться с места. Заметил, что любой его рефлекс тут же «прижигался» этим стариком, который сейчас, опустившись на четвереньки, обнюхивал его мокрую ногу. Как собака.

Франческо видел его, понимал, что происходит что-то странное. И никак не реагировал. Опять! В его мозгу крутилась единственная фраза, которую старик произнес, представляясь: «Я — несчастный пес, такой же одинокий, как и ты».

И, как пес, он обнюхивал его ступню, икру и выше — до паха. Хрюкал, как свинья. Просто психопат, но дьявольски быстрый. И сильный. Он не мог быть стариком. Этот человек, поглощая его запах, плевать хотел на любые общественные нормы, плевать хотел, что в луже вымокли его брюки и куртка. Он не мог был человеком.

Франческо испытал ужас.

— Знаешь, дорогой, — захрюкал старик, не бывший ни стариком, ни даже человеком, — здесь нечего стыдиться, потому что, если хочешь стать лидером и занять место Филиппо, ты должен быть таким, как он. Филиппо тоже обоссался. Я знаю. Я — то есть мы, вы и они. Мы все это знаем. Это были мы. Мы все там были.

Франческо почувствовал, как сжалась и провалилась куда-то его душа. Подался вперед, чтобы бежать, но ноги не слушались его: неподвижные, они будто увязли в болоте ужасов. Он упал. Но ему не повезло, он не лишился сознания. Пожиратель прыгнул на него, перевернул на спину и сел верхом, маниакально елозя лобком.

— Я мог бы показать тебе звездную сперму, дорогой… мы все спускаемся с неба. Знаешь, кто я?

Франческо яростно выкручивался, будучи у края преисподней безумия. Больше всего его тревожило незнание — выиграл он или проиграл. Понимал только, что это «урок». Он не отдавал себе отчета в том, что рассуждает нелогично. Слышал лишь крик тысячи голосов у себя в голове. Пожиратель зажал его голову руками и крепко держал, словно это не стоило ему никакого труда. Просто остановил его, тогда как окоченевшие ноги Франческо продолжали нервно дергаться, как дергается беззащитное животное, которому только что отрубили голову, но туловище еще продолжает извиваться в темноте, прежде чем рухнуть в лужу крови. Узловатыми пальцами Пожиратель поднял веки Франческо и пригвоздил его глаза к своим. Франческо увидел Луку.

Прошло всего три минуты. Даже двадцатилетний парень, брошенный в ледяную воду, не успел бы протрезветь за такое время. Даже на спор. Они не произнесли ни слова, но и так было очевидно, нет, скорее… неспокойно. С каждой последующей секундой старик все меньше опирался на Луку, все больше выпрямлялся. А главное, чем меньше он опирался, тем сильнее его рука сжимала плечо Луки. Может, они и не разговаривали, потому что оба догадывались, о чем думал другой. Они подошли к бару. Лука еще издали заметил, но не хотел в это верить до самого конца — бар был закрыт.

— Как жаль, дорогой… Что теперь?

Его голос тоже стал другим: писклявым, пронзительным, уверенным. Лука сглотнул:

— Я правда должен идти.

Сказал, глядя в землю, на свои заледеневшие босые ноги, и вспомнил, что разулся. Он решительно направился вперед, обещая себе не оглядываться на это существо, которое заманило его. Он знал, что если посмотрит, то увидит на месте старика что-то ужасное и не выдержит. Но у него не получилось осуществить свое намерение, потому что чужая рука по-прежнему сжимала его плечо.

— Я должен идти…

— Даже не попрощавшись со мной?

Голос старика опять стал нормальным. Бессознательно, словно желая увериться, что теперь снова все в порядке, Лука посмотрел на него. И именно в тот момент, когда его глаза встретились с липким взглядом старика, Лука увидел Франческо. Увидел, как тот же самый старик, который стоял рядом, облапил друга и целовал его в шею — если можно назвать поцелуем этот укус с текущей белой слюной, которым Пожиратель одарил Франческо, обслюнявив его бледную и гладкую шею.

Но главное, Пожиратель строил мост. Лука увидел Франческо, а Франческо увидел Луку, и в этот самый миг оба забыли о собственном существовании, умирая от ужаса из-за того, что происходило с другим. Глаза Пожирателя сделались выбитыми окнами, дверями, железными воротами, бездонными тайниками, мраком, темнотой, паутиной и пылью. Огромные глаза ребят расширились так, что чуть не вылезали из орбит. Когда ужас стал непереносим, Лука и Франческо почувствовали, как успокоительно горячая, обжигающая моча стекает по ногам. Франческо, лежа на валуне с надписью «Хочу бабу», ощущал ее даже под спиной.

Пожиратель проговорил, прокричал единственным ртом, имеющим голос тысячи орущих ртов, единственным ртом, который Лука и Франческо могли разумом видеть из преисподней, куда оба глядели:

— Я могу это и многое другое. Потому что я — есть мы, вы и они. Я живу в тесных тайниках души. Мне известно ваше смятение. Потому что я — Человек-Призрак. Тот, кто меня боится, — умрет. Кто посмотрит через мои глаза, а не в глаза, умрет; кто не признает звездную сперму, сыном которой он является, тот умрет. И умрет еще тысячу раз, проваливаясь в мое небо вниз головой. В омут.

Лука и Франческо висели над бездной Пожирателя, пока окончательно не потеряли равновесия, пока не сорвались, не умерли. Их всосали неумолимые течения неизведанных миров, колышущихся в Человеке-Призраке. Их тела стали воздушными и прозрачными, как у сильфид, потом еще легче, пока не превратились в лунную бледность, в ледяной пар дыхания. Одежда медленно опала вниз, укладываясь на новую, холодную поверхность. Опала, как торт, слишком рано вытащенный из духовки, центр которого прогнулся до самого дна противня.

Пожиратель неспешно поднялся с валуна, где было написано: «Хочу бабу», одернул пальто и внимательно осмотрел результат своего превращения. Он теперь не был ни пыльным, ни грязным, он стал мягким и обволакивающим, как каждая петелька и пуговица из слоновой кости, как хохолок птицы, восседавшей на трости. Он вернулся по своим следам, которые привели его сюда.

Одновременно Пожиратель осмотрел пустую одежду, в которой совсем недавно находился Лука. Но главное, привел в порядок свои брюки — мятые и неаккуратные складки сделал идеально прямыми. Блестящая черная ткань, впитав все цвета ночи, теперь хранила их в себе.

И тоже вернулся по своим следам.

Они встретились по дороге. Пожиратель с Пожирателем.

Подошли друг к другу, не поздоровавшись. Не толкались, а слились в единое целое, как капли оливкового масла, притягивающиеся необратимо. Так они исчезли. Провалились друг в друга. Молча.

Ночью Сара Поссенти стонет.

Сара Поссенти ночью потеет. Задыхается. Скидывает одеяло, бьется в подушку.

Ночью муж Сары Поссенти не возвращается.

«Раз, два, три, четыре, пять…»

Дэнни тоже не спит. Он знает, что через некоторое время…

— Дэнни-и-и-и!

…она захочет отчалить.

Дэнни встает. Без носков, босиком. В темноте. Открывает дверь своей комнаты: брызги лунного света царапают черноту. Он хватает таблетки, несет их матери. Она ничего не говорит. Глотает и отплывает к мертвым землям забвения.

Дэнни возвращается в свою комнату. Кружатся сбившиеся клочья серой пыли: грязные тайные воришки-эльфы. Танцуют на ветру, поддувающем снизу. Чпок. Нога Дэнни на что-то наступает. Что-то пристает к ступне. В доме у Дэнни мерзопакостно.

Дэнни поднимает голую ногу. Черная масляная краска. Папины цвета. Дэнни хватается за мольберт ладошкой, чтобы не упасть, другой он вытирает ногу. Но теперь черной стала рука. И пятно не оттирается.

Он измажет пол.

И его будут бить.

Серо-зеленый свет проникает через ставни. Холодный свет. Безжалостный. Делает квартиру еще более темной. Делает еще более темной картину. Дэнни отцепляется от мольберта. Его глаза пристально смотрят на человека в черном, Человека-Призрака. Небо за спиной человека темное, пахнет грозой, никакого просвета, сплошной мрак. Облака, которые его возносят, надутые, тяжелые, цвета ада. Но человек стоит прямо, надменно и на трость не опирается. Когда небеса взорвутся, его это не коснется. Дэнни не сводит с него глаз. Человек на картине как настоящий.

Один миг, и губы мужчины трескаются. Но это больше похоже на гримасу, чем на улыбку. Злорадное подмигивание.

Дэнни раскрывает рот, сердце лягается железными мысками в ребра.

Дэнни бежит в комнату и закрывается изнутри. На ключ.

На полу следы правой ноги тридцать третьего размера. Черные.

Дэнни фантазирует. Часто.

Дэнни привык быть один. Почти всегда.

Дэнни сам придумывает сказки. Один.

Пока сердце лягается, Дэнни думает, думает и думает — глаза выпучены, руки дрожат.

Дэнни нужна мантра. Магическое заклинание, чтобы усмирить мысли.

Дэнни ее находит.

«Черный Человек есть, если поверишь, представишь — увидишь…»

У Дэнни необычные мысли.

«День или ночь — не гони его прочь. Улыбнется тебе — не ори, не бойся и не смотри».

Дэнни — необычный ребенок.

«В мозгах весь секрет. Они управляют. Ищи в них ответ».

Дэнни — ненормальный ребенок.

— Дэнни-и-и-и-и!

Его утренний будильник. Дэнни ведет себя точно так же, как ведут себя все люди на свете, после того как прозвенит будильник. Ждет.

— Дэнни-и-и-и-и!

Ничего не поделаешь, Дэнни смиряется. Смиряется и с тем, что постель мокрая. Он описался. Снова. За минуту принимает решение: ничего не скажет.

Сбрасывает одеяло, тащится в ванную. Воняет мочой, а не ржаным виски. Это значит только одно: отец сегодня опять не ночевал дома. Значит, надо поторопиться, иначе Дэнни опоздает на школьный автобус.

— Дэнни-и-и-и-и!

Но сначала таблетки маме.

Футболка, брюки, портфель. И на выход по коридору, картина там, где всегда.

«Не смотри на него, он верит в тебя. Если веришь в него, он видит тебя».

Дэнни не смотрит на него.

Он уже на улице.

— Папа Дэнни — пьянь-пьянь-пьяница-а-а!

— А его мама — нарко-нарко-наркоманка-а-а!

Дети скачут по кладбищу портфелей. Школьный автобус едет дальше, ехать еще долго. Дэнни сидит впереди, уперся лбом в стекло крепче, чем нужно. Уперся так сильно, чтобы не ощущать холода, ледяных капель, собравшихся на стекле.

— Молчите. Молчите. Молчите!

— Правда, что твой отец рисует своей блевотиной? — кричит Диего, толстый мальчик, сидящий где-то на последних рядах в автобусе.

Дэнни и Диего учатся в одном классе. Диего — затяжная пытка.

Дети смеются, и их смех отскакивает от стекла к стеклу, как мяч. Никакого спасения. Смех гудит в ушах Дэнни, режет, словно лезвием, барабанные перепонки.

Дэнни бьется лбом о стекло. Еще. Еще. Сильнее.

— Смотрите на него! Дэнни еще и бо-бо-бо-боль-но-о-о-о-ой!

«Вызови его, он верит в тебя, он видит их всех. Он поддержит тебя».

Теплый ручеек крови течет по стеклу. Дэнни больше не бьется. По расшибленному лбу размазана кровь. Дэнни поворачивается, глаза блестят.

— Он вас ненавидит, — говорит он.

И дети умолкают. Потому что у Дэнни испачкано лицо.

Он их ненавидит. Всех.

Дети думают, что «он» — отец Дэнни.

Он — не отец Дэнни.

Он еще не появился. Он только будет.

Пьетро спал крепко и безмятежно. Потому что мама его успокоила: она сказала ему, что сон — это всего лишь сон. И с реальностью он не связан. Никак.

Когда во время обеда они посмотрели новости по местному каналу и увидели фотографии Франческо и Луки, у Пьетро случился эпилептический припадок. Первый почти за год.

С этого момента начались психозы. Два за ночь, ни дня перерыва между первым и последующими. Это было уже слишком. Кто-то увидел в этом знак Антихриста. Если Христос умножал хлеб и рыбу, вызывая зависть местных рестораторов, то Антихрист, тоже обладая даром вездесущности, мог умножать преступления. Некоторые даже утверждали, что ночью семнадцатого умерли четверо. На что кто-то возражал: «Не Мазингер же это». Но в тот день детей сопровождали, куда бы они ни пошли, даже переводили с одних качелей на другие. Вечером был объявлен комендантский час. В 19.00 всем следовало сидеть дома, еще лучше с чистыми руками и приятной улыбкой за ужином.

Пьетро в тот день ничего не ел. Мычал без перерыва до самой ночи, пока сон не победил его, победил за секунду до того, как у Дарио — щенка сенбернара с кучей гирек, оттягивающих веки, — впервые в жизни случился нервный срыв. Синьор и синьора Монти не могли объяснить, почему Пьетро проявил такую бурную реакцию. Алиса обещала прийти к ним на следующий день, еще раз попробовать «облегченную коммуникацию». И в этот раз она приведет его мысли в порядок. Синьора Монти не могла понять, почему Пьетро так отреагировал; и все же что-то зашевелилось за кулисами его сознания — душевное волнение. Но он этого не понял и не поймет никогда, до конца жизни.

Между тем на виа Мусколини, 22, родители Франческо отключили бордовый «Grillo». Отец даже положил его в коробку, которую решительно закрыл и засунул на самую высокую полку в гараже. Месяцем позже он заменит его на самую современную беспроводную телефонную трубку. Отец и мать не поговорили друг с другом. Они так и не поняли, почему их сын, такой хороший мальчик, сбежал украдкой. Мать своим молчанием обвиняла отца в том, что он зря наказал сына. Отец в свою очередь обвинял мать, что она не запретила ему выходить. Все происходило без единого сказанного слова и этим безмолвием было скреплено и опечатано.

«Пьетро знает: это сделал старик».

— Пьетро, я попросила тебя не отвлекаться. Прошу тебя ответить.

«Пьетро знает: это сделал старик».

Алиса инстинктивно встала со стула. У нее болела голова, ее знобило, но она была уверена, что это не температура. Это — страх. Трое из четырех ребят, которых Пьетро изобразил на своем рисунке, мертвы. И старик, стоя за серебристой листвой на странице для рисования формата А4 в папке работ этого года, казалось, злобно ухмылялся. Ее знобило из-за этого рисунка, но Алиса повторяла себе, что у всего есть название и это не что иное, как внушение. То ощущение можно было назвать еще «спешностью», потому что буквально все торопились найти логическое и рациональное решение, требовался виновный, причина, хоть что-то. Но старик Пьетро уже надоел, его рассуждения были совершенно бессмысленны, выводы — безосновательны. Пьетро не выносил неопределенности, как и все, разумеется, но он — особенно. Поэтому он предпочитал предметы. По той же причине он повторял одни и те же фразы. Пьетро заставлял непрерывно изменяющуюся вселенную оставаться однотонной и предсказуемой. Пьетро закрашивал слоями бриллиантово-зеленой пастели пропасть мира, и по каждому из них, как по мостику, он продвигался на один шаг. Внизу, как и для других, все еще зияла пропасть. Но он твердил себе, что надежно переступает по пластам строго зеленого цвета. Из-за этого Алиса теряла терпение:

— Послушай меня внимательно, Пьетро. На экране есть вопросы. Вопрос номер один звучит так: видел ли ты когда-нибудь раньше того старика? Вопрос номер два: тебе кто-нибудь говорил о том старике раньше? Вопрос номер три: после того дня ты еще раз видел старика?

«Пьетро знает: это сделал старик».

Алиса подавила первый настоящий порыв раздражения, ей это удалось. Пьетро принялся раскачиваться. Потом наконец ответил. Рядом с вопросом номер один он написал: «нет». Рядом со вторым тоже — «нет». И рядом с третьим — тоже. Затем снова написал: «Пьетро знает: это сделал старик».

Пьетро мог объясниться. Сделав такой вывод, Алиса решила успокоиться. Пьетро прекрасно отвечал на четко выстроенные вопросы. Но лично его это не спасало, это помогало другим понять его, потому что Пьетро знал, что говорить, но иногда не знал, как выразиться.

— Ну хорошо, Пьетро. Поиграем в твою игру. Почему ты уверен, что это сделал старик?

Пьетро продолжал раскачиваться на стуле, но ответил.

«Потому что Пьетро он приснился».

«Мне надо было стать писательницей. Вот кем. Не воспитателем. У меня бы лучше получилось». Потом Алиса вспомнила, что она уже воспитатель и стала бы им в любом случае. Она повторила то, что мама говорила Пьетро прошлой ночью. На этот раз Пьетро не мычал и не разыгрывал сцен, только встал и вышел. Алиса окликнула его, попросила вернуться. Но Пьетро необычными, решительными, отработанными движениями зашел в свою комнату и закрылся на ключ.

Тогда Алиса решила приготовить себе кофе. В принципе она подумывала, а не выпить ли ей холодного пивка, но это было бы не совсем профессионально. Поэтому она пошла на кухню и встретилась там с Дарио, который стоял уткнувшись лицом в пачку сырных чипсов.

— Привет, Дарио.

Дарио вздрогнул, поднял голову — крошки от чипсов на губах и до самого подбородка. Виноватый взгляд.

— Противозаконный перекус, как вижу.

— Ты же не скажешь маме, правда?

— Не знаю. — Она упрекнула себя в излишней жестокости. — Но сначала ты должен удовлетворить мое любопытство…

— Ну…

— Ты когда-нибудь встречал старика, о котором говорит брат?

Дарио фыркнул и хлопнул по столу уже пустым пакетом из-под чипсов:

— Уф! Как только он скажет что-нибудь, все ему тут же верят.

— Пожалуйста, Дарио…

Алиса пошарила в своем внутреннем гардеробе и нацепила свою лучшую улыбку. Дарио еще раз фыркнул:

— А ты не расскажешь маме о чипсах?

— Клянусь.

— Клянусь, не расскажу об этом, — поправил ее Дарио.

— Клянусь, не расскажу об этом. Ну?

— Нет.

— Что «нет»?

— Нет, я не видел. Да, по-моему, его никто не видел. По-моему, его вообще нет.

— Но ты ничего странного не заметил?

Дарио сделал вид, что задумался:

— Заметил.

— И что же, будь так любезен?

— В какой-то момент я увидел что-то огромное на крыше, в гигантской черной накидке. Вернее, черной-пречерной. С клыками вот такой длины!

— Очень смешно, Дарио. Смешнее не бывает.

Дарио вскочил на ноги и заныл:

— Конечно. Я очень смешной, а вон этому вы тут же верите!

— Ну хорошо, Дарио, ладно.

Пауза.

Алиса вспомнила, что она хотела выпить кофе. Нет. Вспомнила, что она хотела пива. Открыла холодильник.

— Что ты делаешь?

— Беру холодное пиво, Дарио.

— Я расскажу маме.

— А я — о том, что ты ел.

— Дура!

— Бе-э-э!!!

Она издала неприличный звук. И все это с холодным пивом в руке. Сам напросился. Подумала, что все воспитатели рано или поздно взрываются. «Burn out» — вот как это называется. Подумала, что в этом тоже есть свои плюсы. Дарио оторопел. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Пойду к твоему брату. Если увидишь, что на крышу прилетел Бэтмен с клыками вот такой длины, позови меня или звони прямо стоматологу, вдруг он ему поможет. Нет, лучше сразу звони стоматологу, хорошо?

Дарио кивнул. Алиса взъерошила ему волосы и пошла к комнате Пьетро.

Тук-тук-тук.

Тишина.

— Пьетро, открой, пожалуйста.

Тишина. Алиса попыталась заглянуть в замочную скважину, что никак не поднимало ее самооценки. В замке был вставлен ключ. Она отступилась. Села на пол, спиной опершись на дверь. Вспомнила, что пиво так и не открыла. Вспомнила о своем бывшем парне. Эти отношения не многому ее научили, но одному точно: она вцепилась зубами в крышку и сняла ее. На секунду самооценка выросла до высочайшего пика и тут же рухнула в самый низ. Она сделала глоток.

— Пьетро, извини. Я хочу тебе кое-что предложить: ты сейчас откроешь дверь и расскажешь мне свой сон, а я, клянусь, не пророню ни слова.

Пьетро тоже сидел на полу. Спиной к двери. Голос Алисы скользнул по нему, казалось, не достигнув цели. Пьетро играл. Играл всерьез — только он умел так играть. Крутил в руках цветной кубик, состоящий из разноцветных маленьких кубиков, которые, поворачивая, надо собрать так, чтобы каждая сторона получилась своего цвета: желтая, красная, зеленая и синяя. Он сидел так девять минут. Обнаружил двадцать пять способов сборки. Сейчас он больше ничего не искал. Он уже нашел все, что можно было найти. Теперь он вдавливал кубик углом в ладонь левой руки, та сильно покраснела, стала лиловой. Он вжимал его со всей силы, не чувствуя боли.

К половине двенадцатого Алиса практически заснула. Она услышала, что ключ в замке поворачивается, и, прежде чем окончательно пришла в себя, Пьетро распахнул дверь.

Она быстро вскочила на ноги. Пьетро и бровью не повел. То, что еще немного и его воспитательница свалилась бы вверх ногами, нисколько не рассмешило его. Он прошел на кухню. Алиса отправилась за ним и посмотрела на электронные часы наверху холодильника. Полдвенадцатого — время, когда Пьетро обычно пил грушевый сок в маленькой пачке с трубочкой из дешевого супермаркета. Уже в тот день что-то сломалось, Пьетро снова ушел в свои ритуалы, в свои заученные действия. Следующий час они провели каждый по-своему. Никто нигде не закрывался. Алиса сыграла во флеш-игру «Династия Шанхай» на компьютере с Дарио, чрезвычайно обрадованным, что он победил ее три раза подряд. Самооценка Алисы и в этом случае перенесла серьезное испытание. Через час домой вернулись синьор и синьора Монти.

Больше ничего не произошло. День прошел спокойно. Однообразно, тихо, почти безжизненно.

Воздух был свинцового цвета. Тяжелый, пепельно-серый, неподвижный. Мертвый. Краска на решетке ограждения жилого дома на окраине облупилась. Она тоже была свинцового цвета. Трава свинцового цвета. Каждая проклятая деталь была цвета и веса свинца. По центру сцены — серебристое деревце. Но его ветки… ветки раскачивал не ветер, они шевелились сами по себе. Дерево ожило. Дерево оживило что-то другое. Что-то другое, что билось в его стволе, словно сердце — разумеется, свинцовое. Ветки точно волосы горгоны. Волосы точно змеи. Алебарды с лезвиями на концах. Свинцовые лезвия. Вонзающиеся. Лезвия разрубают тела Филиппо, Луки и Франческо — висящие, мертвые. Из ран течет свинец — на землю, вымывая в ней дыру. Одна ветка, без жертвы на ней, ненадолго исчезает и возвращается с новой пищей: Дарио, пронзенный, мертвый. Свисает, как другие. Вдруг четверо мальчиков распахивают глаза и рты. Изо ртов льется кровь. Ярко-красная. Чересчур красная, ослепительно-красная. Их широко раскрытые мертвые глаза смотрят на Алису. В их ртах — клыки пурпурного цвета. Они кричат в один голос: «Лукреция! Ты забыла?!»

Помню ее платье белого цвета. С красными вишнями.

Помню ее волосы. Светлые.

Помню, что мы играли в прятки и всегда опаздывали на обед. Нас не ругали.

Помню, в тот день мы шли той же дорогой, проверенной, по которой было не страшно идти, которую показали нам взрослые. Мы только сместились немного ближе к реке. Правда, нам сказали не ходить там. Но мы не слушались — это было нашим секретом. Мы любили смотреть на наши отражения в воде, кривляться, играть — нам было-то по семь лет. И рядом с мостом не встречалось ни стариков, ни взрослых, ни детей, ни даже собак. Мы могли представлять себя где-нибудь в другом месте, в закрытом мире волшебных снов.

Помню, мне нравилась Лукреция.

На мне был спортивный костюм. Я всегда носила спортивные костюмы и никогда — платья. У меня были кудрявые волосы. Чем-то я походила на мальчишку.

Помню, мама со мной намучилась. Лукреция была другая, как куколка.

Помню, мы с Лукрецией жили в одном доме. Помню, потом ее родители переехали. Мы тоже.

Помню, когда меня нашли, я спала, свернувшись клубочком, под буком, промокшая от реки и сырой земли, ужасно напуганная, в беспамятстве. Я ничего не могла вспомнить, кроме огромной черной дыры — ледяной, людоедской.

Помню, что хотелось только спать, спать и спать. Беспробудно. В душевном изнеможении.

Помню, что одежду Лукреции нашли на берегу реки, за несколько километров от моста.

Ее унесло течением.

Утро началось с худшего, что только мог себе представить Дарио: он опоздал на автобус.

Уже два года, как у него выработалась привычка (или чувство тревоги) просыпаться каждое проклятое утро за минуту до звонка будильника. Во избежание трагичной поездки на следующем автобусе, который, вместо того чтобы перевозить старушек — божьих одуванчиков на кладбище, вез жесточайших истязателей средней школы в то место пыток, которым школа, несомненно, являлась.

Фактически сегодня утром произошло именно это. Когда двери автобуса распахнулись, Дарио понял: круги ада разверзлись. Он почувствовал, что умирает (да, еще до того злосчастного случая, который ожидал его впереди). Вернее, он почувствовал, что умирает, когда автобус только подъезжал к остановке: истязатели, издалека заметив жертву, заколотили руками в стекла и начали высовываться из окон. Он окончательно почувствовал себя покойником, когда Пьетро, стоящий рядом, не только замахал руками, но и стал подгребать ими с громким стоном: «О-о-о-ох!»

Ясное дело, водитель открыл среднюю дверь. Дарио потащил брата к передней и посмотрел на водителя глазами панды, испускающей последний вздох. Тот — невозмутимый, в стильных темных очках детектива из хичкоковского «Психо», привлекательный, как дыра в заднице, — открыл дверь так, словно контакт пальца с кнопкой высосал из него всю энергию за месяц работы, а может, и за всю карьеру.

— О-о-о-о-ох! — греб Пьетро.

Водитель поднял очки и посмотрел на него:

— Что с ним?

— Он… он аутист, — пролепетал Дарио, белый, как бутылка для молока.

— Может, тогда он сядет за руль? — Водитель непристойно хихикнул.

Парень с заглаженными гелем волосами, такой прилизанный, что напоминал новорожденного, зацепился, как обезьяна, за поручень и, раскачиваясь, закричал:

— Эй! Там, впереди, идите сюда, в конец, покажите нам шоу!

Одна-единственная старушка перекрестилась. Не хватало только, чтобы еще зашли пара монахинь и футбольные фанаты. А заодно учитель Северус Снейп из «Гарри Поттера» с какими-нибудь орками из «Властелина колец».

Дарио молил, чтобы разверзлись небеса. Не выдержал. Нажал на кнопку звонка возле автобусной двери.

Они не проехали и трех остановок. Вышли на улице Мусколини. Дарио вылетел стрелой, ни с кем не попрощавшись, и Пьетро последовал за ним, понимая, что ничего другого ему не остается.

Дарио перебежал дорогу. Лицо пунцовое, глаза горят. Помчался, не останавливаясь, по улице Мусколини и бежал до самого конца, пока не закончился асфальт. Потом понесся по парку. За ним летел Пьетро, задыхающийся, но не такой красный, с отсутствующим взглядом. Они бежали около десяти минут без передышки. Дарио остановился, только когда перед ним открылась река.

— Дерьмо! Дерьмо дерьмовое! А-а-а-а-а-а!

Он затопал в неистовстве. Пьетро наблюдал за ним, как наблюдают за феноменом. Ему было любопытно. Дарио не в первый раз открывал ему дверь в свои миры, вызывая интерес. Жаль, что он никогда не открывал их Пьетро по своей воле.

Во всяком случае, уже добрых десять минут, как Пьетро не мычал и не греб. Даже заговорил:

— Зачем ты вышел? Нам надо идти в школу.

Дарио повернулся к брату с пылающим лицом:

— Зачем я вышел?! Потому что из-за тебя над нами все смеются!

— Ты опоздал на автобус, потому что в туалете, пока ты какал, ты зачитался комиксами.

— Пошелвжопупошелвжопупошелвжопу-у-у-у-у-у-у!

Заметив, что три раза повторил одно и то же, как обычно делал брат, он замолчал.

— Что будем теперь делать?

Дарио только что понял, что они с братом совсем одни и не там, где надо. Отметил, что последствия не заставят себя ждать и родители его убьют, потому что Пьетро не умеет врать.

— Пойдем домой, — не унимался Пьетро.

Не отвечая, Дарио уселся на берегу реки, у основания моста Тиберио, вокруг которого собирается стоячая вода, и принялся выуживать подходящую отговорку для матери. Отражавшийся мост, казалось, смотрел на него мертвыми глазами из загробного мира. Отражение не дрожало, вода, как похоронное сукно, только покрывала его.

Пьетро старался отвлечься. Бесцельно бродил, неотступно следя, чтобы ни в коем случае не отдалиться от брата больше чем на десять метров. Он находился в незнакомом месте в необычное время, далеко от дома, от школы, с Дарио, из которого слова не вытащить.

Вдобавок в парке никого не было.

В такой час вода не блестела, все еще удерживая в себе цвета ночи, сырость, вязкость.

В такой час никого нет. Старики гуляют здесь, только когда солнце прогреет им кости. А ребята — в школе. Пьетро попробовал сосредоточиться, глядя на приморские сосны, но ему требовалось что-то более динамичное, что-то такое, что опережало бы его мысли, что-то, что сбило бы их на ходу. Стрекоза синевато-стального цвета решила прилететь ему на помощь, покружившись прямо у него перед носом, она спланировала вниз, зависнув на волосок от воды.

— Дарио! Дарио, стрекоза!

— Тихо! Не мешай думать.

Пьетро замахал руками: у него это начиналось от перевозбуждения каждый раз.

— Стрекозы принадлежат к отряду хищных крылатых насекомых, их брюшко состоит из одиннадцати сегментов. Они откладывают яйца в водной среде. При развитии отсутствует стация куколки.

— Сказал тебе замолчать, Пьетро! — Дарио побагровел.

— Эта стрекоза относится к подотряду разнокрылых: ее крылья синего цвета — среднего между васильковым и фиолетовым, толщина крыла составляет четыреста семьдесят нанометров. Нанометр — единица измерения длины, равная десяти в минус девятой степени метра.

Дарио с ввалившимися, красными глазами повернулся к брату. Пьетро замолчал. Дарио снова задумался, глядя в воду, словно вылавливая из реки пустоту.

Тук. Тук. Тук.

Пьетро уже знал. Дарио резко вскочил и толкнул брата на землю:

— Сказал тебе, хватит!

— Но это был не он, дорогой.

Пьетро замычал.

— Что такое? Что случилось?

Алиса напоминала воробушка. Ноги подобраны к груди, вся в слезах. Она отошла от компьютера, забилась в единственный пустой угол комнаты. Ничто не могло вывести ее из ступора. И воспоминания, скорее всего, тоже.

Стефано еще никогда не видел ее такой, это точно. Он постоял минуту на пороге, потом подошел, сел перед ней на колени, взял за подбородок. Алиса не сопротивлялась. Руками обхватила его за шею, и он оторвал ее от холодного угла и прижал к себе. Они стояли обнявшись. Обычно его пушкой не разбудишь, но от рыданий Алисы он проснулся.

— Мне приснился кошмарный сон.

Не выпуская Алису, Стефано сел на стул перед компьютером:

— Ты расскажешь мне?

— Брат Пьетро, Дарио, он приснился мне мертвый, как все остальные.

Голос Алисы походил на голос Пьетро. Передавал факты, а не эмоции. Эмоции запутались в сетях души.

Стефано не отвечал, прислушивался к успокаивающемуся сердцебиению Алисы. Погладил ее по волосам.

— Как наяву, Стефано.

— Тем не менее тебе это приснилось. Ты просто расстроена, на тебя навалилось все сразу. Ты рассказала мне о рисунке Пьетро…

— Он напомнил мне кое-что, Стефано. Сон, я имею в виду. Кое-что, о чем я совершенно забыла.

— Хочешь рассказать мне об этом?

Алиса уткнулась лицом в шею Стефано и вдохнула его особый запах. Тот запах, из-за которого год назад она потеряла голову.

— Да, очень…

Последовало молчание. Бесконечное. Чтобы разорвать его, Стефано воспользовался инструментами своей профессии:

— Ну хорошо, в таких случаях надо исходить от подлежащего, нет, я еще упрощу, сделай разбор предложения и убери оттуда эмоциональную составляющую, это поможет тебе начать рассказ.

Обернувшись, Алиса заглянула ему в глаза:

— Не могу поверить, ты используешь меня!

— Перестань…

— Конечно, ты и сейчас на работе!

— Да нет, уверяю тебя, я просто хочу помочь тебе. Но профессиональный подход неизбежен, не отрицаю.

— Значит, к работе это не относится?

— Нет, мисс. Я полностью к вашим услугам.

Алиса перестала всхлипывать, пришла в себя, вернулась в реальность. Стефано был здесь, перед ней, со своей ослепительной улыбкой и сильными руками. Прошлое уже превратилось в мелкие кусочки калейдоскопа — странное, очаровывающее, но безопасное изображение, заключенное в стекляшке.

— Замечательно, я тебя убедил. Где именно произошло то, что тебе страшно вспомнить? — спросил Стефано глубоким, низким голосом.

Алиса нахмурила на минуту брови, набрала воздуху:

— Около моста Тиберио. На берегу Мареккьи…

— Так, очень хорошо. У нас есть место действия. Теперь расскажи, кто там был.

В памяти Алисы всплыло лицо Лукреции.

Потом другое лицо, нет, скорее, ощущение другого лица. Хотя правильнее было бы говорить об эфемерном изображении ощущения, о половине от половины фотограммы.

А еще точнее, у Алисы возникло подозрение, что она увидела нечто, способное поколебать рассудок и распахнуть пропасть в душе.

Алиса вытаращила глаза. Теперь только лицо Лукреции. Но не с пухлыми губами, а с тонкими и злыми. Улыбка Лукреции, но не открытая, а злобная.

Лукреция ехидно ухмыляется. За ней — смутная фигура, прозрачная, как нервнопаралитический газ. И чувство, ужасное чувство, будто что-то наползает на лицо Лукреции…

Алиса опять начала всхлипывать. Стефано перестал улыбаться, обнял ее, больше не пытаясь успокоить.

Что-то сдавливает мне голову, что-то жестокое, отчего у меня вдруг снова возникает страх. И трудно дышать.

От того дня не осталось ничего, от того дня, когда меня нашли, съежившуюся в комок под буком, я имею в виду. Пустота. Она беспокоит меня больше всего. Как если бы я уже знала. И это — мой самый ужасный кошмар. Разум не выдерживает. Единственное, что помню, — бессвязные фрагменты, предшествующие тому дню.

Что-то произошло тогда, что-то…

Я обиделась на нее.

Потом фразы, опять всплывают фразы, как мертвые тела на воде. Фразы, лишенные логики. Коралловые острова слов. А я, глупая, ищу в них смысл.

Итак, мы разговаривали. Думаю, возвращались из школы, как всегда. Шли по парку, под мостом Тиберио, шли и играли. Никаких других причин идти именно там не было. По крайней мере, я лично не помню.

— Зачем ты дала ему тетрадь? Он же ненормальный! — спросила Лукреция.

— Но иначе он не выполнит задания. И вообще, не приставай к нему, ты же обещала!

Лукреция стала серьезной, надулась:

— Ты говоришь, он ударился из-за меня?

Она чувствовала себя виноватой.

— Нет… не думаю, но я не хочу, чтобы ты вела себя как другие. Обещаешь?

Голова Лукреции была опущена, глаза блестели от слез. Потом она кивнула.

В моей голове черно-белый фильм, поцарапанная пленка. И много неудачно обрезанных кадров.

Тук. Тук. Тук.

Старик стоял не двигаясь. Стучал тростью по голому корню ясеня — варикозной вене земли.

Дарио поднялся:

— Здравствуйте…

Старик улыбнулся, обнажив желтые зубы, разъеденные временем:

— Привет, дорогой.

Его глаза излучали холод. Дарио инстинктивно огляделся. Никого.

Пьетро мерил взглядом старика, еще и еще, мычал и бил голову руками. Оглядев его снизу доверху, от идеально блестящих мокасин до шляпы, понял, что не помнил мокасин, по правде говоря, и аккуратной чистой одежды тоже.

Тук. Тук. Тук.

Но трость была ему знакома. И тогда он закричал. Закричал изо всех сил.

Старик засмеялся. Именно в эту минуту Дарио почувствовал себя неловко:

— Мы уже уходим.

— Куда?

Старик был незнакомым, а мама ясно предупреждала Дарио…

— Я вас не знаю, синьор.

— Это ты так думаешь, дорогой. Просто вы забываете меня, как и все. Посмотри внимательно, я — Человек-Призрак.

Подтащив его к себе с помощью трости, он продемонстрировал ему свои глубокие, вязкие зрачки.

— Я… мы… — Дарио смутился.

Старика, кажется, нельзя было назвать добрым. Но и злым тоже. Старик был странный.

— Полагаю, ты не пошел в школу сегодня. Что мамочке скажешь? Что вышел из автобуса, так как за брата стыдно стало? — Старик покачал головой — злая ухмылка плохо скрыта за мнимой досадой.

— Вы, вы…

«Вы откуда знаете?» — вот что хотел спросить Дарио. Но старик смотрел ему в глаза. И Дарио обнаружил, что он устал. Очень устал.

Но еще рано.

— Нас здесь слишком много, — сказал старик и резко повернул голову. Но ему не удалось встретиться с Пьетро взглядом, потому что Пьетро вертелся, мычал, кричал.

Старик заехал тростью по голени Пьетро, и тот нелепо запрыгал, как кузнечик, которому оторвали лапку. Теперь Дарио понял: этот старик злой. Очень злой — жестокий.

— Эй, не трогай его! Помогите!

Но в парке никого не было.

Старик ударил снова. На этот раз Пьетро упал на землю.

— Не трогайте его, пожалуйста! — захныкал Дарио, сопли потекли ему на губы.

Старик не слушал, старику было чем заняться. Он сел верхом на Пьетро и дряблыми пальцами приподнял ему веки. Старику нужны были его глаза. Он проголодался.

Пьетро забился в эпилептических судорогах. Сжал зубы так, что они чуть не раскололись. Закатил глаза. И Пожирателю достались только две пустые белые лужи. Ненужные.

Пожиратель завопил. Таким пронзительным воплем, что кровь потекла по венам вспять.

Резво вскочил, слишком резво. Неестественно. Словно он просто мысленно оперся на что-то.

— Помогите, помогите ему! — закричал Дарио, бросаясь к брату, одновременно пытаясь открыть ему рот, чтобы язык не запал и Пьетро мог дышать свободно.

Старик смеялся. Но главное, по тонким губам стекала слюнявая розоватая пена.

Дарио не чувствовал слез, струившихся по его щекам.

— Он великолепен, правда, парень?

— Помогите ему, пожалуйста!

Дарио даже не чувствовал, что глотает сопли. Густые и соленые.

— Посмотри, как дрожит твой братец, точно камертон вселенной, мой дорогой.

И, положив узловатую восковую руку на голову Дарио, старик погладил его волосы.

Дарио почувствовал силу в своих руках и попробовал еще раз: нижняя челюсть разомкнулась, и он вставил свое запястье брату в рот. Пьетро стиснул челюсти. Дарио не почувствовал боли, даже когда зубы брата вонзились в руку.

Старик разыгрывал эпилептический припадок прямо около Дарио. Единственное, что было настоящим, — розовая пена, изрыгаемая изо рта. Потом резким движением старик раскрыл рот и вцепился зубами в другое запястье Дарио.

Пьетро ослабил хватку, глаза снова ожили, но конвульсии не прекращались.

Пожиратель, лежа на спине, отпустил запястье Дарио и подтащил мальчика к себе. Он лизнул Дарио в лицо и морщинистыми большими пальцами рук поднял веки, заставляя смотреть.

— Вы — моя пища, понял, малыш? Я не выдумка. Я живу в каждом. Но почти никто не верит в меня. Я могу творить чудеса. Ты веришь в меня? Если видишь меня, я верю в тебя, если веришь в меня, я вижу тебя…

На животе Пожирателя, прямо на красивом темном пиджаке, ширилось теплое пятно мочи.

— Мне нравится твое тепло.

Пожиратель вытаращил глаза. Внутри их Дарио увидел Пьетро. Он был обычным мальчиком. Высоким, сильным, красивым. Звал его к себе. Вел себя как бог. Как брат, о котором мечтает каждый. Вокруг него собралась куча народу, и всем он нравился. Дарио улыбнулся, позвал его. И начал спускаться. Или, по крайней мере, ему так показалось, пока Пожиратель переваривал его в своем фантастическом «нутре», из которого нет пути назад. Кажется, еще чуть-чуть, и Дарио коснулся бы Пьетро, но рук своих он больше не чувствовал. Не чувствовал больше ничего. Не воспринимал самого себя. Одну лишь запредельную пустоту, ледяную и нематериальную. Не чуя себя, он вынужден был остаться — остаться в пустоте. И он увидел, как брат медленно меняется, возвращаясь к своему реальному, привычному образу, когда он мычит и кричит. Но в этот раз Дарио увидел еще и закатившиеся глаза брата. Белые. В них отражалось его искаженное криком лицо с розовой пеной, вытекающей изо рта. Он попытался выбраться из пропасти, но у него не было больше конечностей.

Пожиратель отпустил веки. У него на животе — только кучка идеально сложенных вещей, оставшихся от Дарио. И рядом с ним Пьетро с большими от ужаса глазами. Одеревенелый, как мертвец.

Пожиратель обеими руками схватил одежду и сбросил ее в реку. Поднялся на ноги и осмотрел мокрое пятно от мочи на пиджаке. Пока он его созерцал, пятно исчезло.

— Теперь наша очередь.

Он встал на колени над Пьетро и зажал его голову в руках. Пьетро смотрел. Не мог не смотреть. Попытался направить взгляд в другую сторону, но Пожиратель придавил ему нос своим носом. Пьетро чувствовал мерзкий запах его дыхания. До этого он знал только, как пахнет бумага, плесень, масляные краски и кладовка.

Потом Пьетро увидел, как изменились черные зрачки, увидел, что они стали вязкими и раскрылись, как занавес, в пустоту. В черную дыру вселенной. Там, далеко, Пьетро увидел себя, но не таким, как всегда. Не таким, как в обычной жизни. Там, внизу, Пьетро был нормальным ребенком и нормально играл с нормальными детьми. Он почувствовал себя легким.

— Там, внизу, мы все братья. Все равны. Вы и они — для меня нет разницы. Пища богов. Видишь брата, Пьетро?

Да, он его видел. Дарио играл вместе с другими. Но потом Пьетро заметил одну деталь. Трава, на которой они играли, была серой. Не зеленой. И стволы деревьев были черными, цвета пустоты. Пьетро посмотрел. И ему все это не понравилось. Всмотрелся и увидел, что у того, другого Пьетро губы какие-то странные, более тонкие, более резкие, злые. Вгляделся еще лучше и увидел, что у детей мертвые глаза. Стеклянные и водянистые, как у рыб.

Он понял, что его брат умер. И вспомнил то, что он видел.

Вспомнил, что он видел, как умирает его брат.

Пьетро спрятал глаза под броню. Перестал смотреть.

Ибо то, что он видел, не могло быть реальностью.

— Смотри, маленький поганый сукин сын!

Пьетро снова замычал. Пожиратель крепко схватил его за волосы и дернул:

— Я сказал тебе смотреть, маленький выродок, дыра в заднице! Дерьмо!

Залаяла дворняга, побежала в их сторону. Солнце начинало прогревать кости стариков, река заблестела. Сейчас даже отражение моста Тиберио дрожало в воде. В свете дня, становившегося все теплее, вселенная продолжала играть роль, в которую большинство хотело верить.

Пожиратель увидел пса, бегущего ему навстречу, и хозяина, семенящего за ним. Задержал свой черный, колючий, вязкий взгляд на глазах Пьетро, посмотрел на него с голодной ненавистью и злобой. Взглядом изголодавшегося зверя, выслеживающего свою добычу. Потом встал с лицом, искаженным яростью, и, повернувшись спиной к Пьетро, гневно зашагал к разрушенному дому у парка, с каждым шагом теряя плотность, пока не исчез совсем.

Пес с хозяином добежали. Хилый, бледный старик увидел мычащего и орущего Пьетро. Позвал на помощь.

Так же как и Абдул Мустафа, близко он не подошел. Но в отличие от Абдула Мустафы у других людей даже мысли не возникло, что старик мог быть причастен к такому смертоубийству.

Будто старость размывает всякие человеческие импульсы.

Алису и Стефано предательски разбудили ранним утром. А как еще можно назвать время без пятнадцати час, если ты в отпуске? Самое то для завтрака.

Телефон настойчиво звонил.

Алиса не выдержала, встала с кровати, схватила трубку:

— Да.

Для возобновления рабочих полномочий было поистине рано.

— Синьор Монти…

Молчание. Зрачки пожирали радужку, биение — сердце. Алису знобило, как бывает при простуде.

Она ничего не сказала. Положила трубку, вернулась, легла на бок, спиной к Стефано, лицом к стене.

— Кто это?

В ответ тишина.

— Алиса, кто это был?

Мертвая тишина. Стефано дотронулся до шеи Алисы — ледяная.

Даже не шелохнулась.

— Алиса, можно узнать, кто это был?!

Он потряс ее. Ничего.

Стефано включил свет.

И впервые в жизни ощутил озноб от ужаса, мурашки поползли по спине, впиваясь в поясницу.

Он крепко обнял Алису, уткнувшись в спину, чтобы не видеть ее лица, не видеть действительно огромных глаз и большого пальца во рту, который она сосала с жадностью смертельно напуганного ребенка.

Когда приехала «скорая помощь», Пьетро смотрел в небо.

Казалось, еще немного, и напряженные мускулы разорвутся в попытке слиться с космосом. Попробовали позвать его по имени: Пьетро не сводил глаз с неба. Попробовали согнуть ему руки, все равно — небо. Потом оставили так: скрюченного, отсутствующего, уверенного, что он умирает.

Мать сама позвонила в больницу. Ей сообщили из школы, что ее сыновья там и не появлялись. Как все матери, она сразу представила самое худшее.

Вернее, почти самое худшее. Докторам из больницы она ответила: нет, ее сын не немой. Нет, и не парализованный. «Вы же сами врачи! — крикнула она в трубку. — Мать вам должна рассказывать, что с ее сыном? Позовите другого». Так она сказала. Другого кого? Как кого? Они что, шутят? Позовите Дарио, ее младшего сына, немедленно. «Нет никакого Дарио, синьора». Так ей ответили. Никакого Дарио. А где Дарио?! Как не было?! Как это понимать — не было?! «Вызовите полицию кто-нибудь!» — так она сказала.

И полетела сломя голову в больницу со своим мужем.

Мать не узнала своего сына. Пьетро лежал немой и парализованный.

Она попробовала окликнуть его по имени, надела зеленый костюм. Она попробовала.

Пьетро смотрел в потолок. И не узнавал свою мать.

Единственный свидетель. Так сказала полиция. Следы драки были, следы борьбы на траве, на грязи. Но улик никаких. Кто-то появился и исчез — фокус Дэвида Копперфильда. Нашли даже одежду. Снова трагически возник сюжет «Секретных материалов». На этот раз одежда не была сложена в стопку. Напротив, вода хорошо поработала над ней: никаких следов. Ни крови, ни спермы — ничего. Мороз по коже. Там был Пьетро, он видел. Но они уже устали от попыток что-либо вытянуть из него: Пьетро смотрел в потолок. Ни малейшего движения. Ни намека на голод, боль, страх, ужас, тоску, отчаяние. Никакого признака, что он человеческое существо. Сверхчеловеческое существо, идол — вот чем он стал. Такой красивый, что казался сошедшим с картины.

С застывшим, отсутствующим, непроницаемым взглядом, он путешествовал в непостижимых пространствах. В потусторонних мирах и еще дальше.

Он путешествовал вспять. На архипелаги душевной глубины. Тихие, торжественные, священные.

— Пьетро, любимый…

Мать рыдала. Отец и полицейский — у кровати, в ногах.

— Пожалуйста, Пьетро, скажи что-нибудь… Что с Дарио?

Бессознательная жестокость тишины. Пьетро отрекался от жизни.

Уже больше трех часов мать сидела здесь, у кровати. Разговаривала с глухим телом своего сына:

— Пьетро… ответь маме…

Она взяла его руки: ледяные пластины.

Синьор Монти прикоснулся к ее волосам.

— Пойдем, — сказал он ей. — Тебе надо отдохнуть.

— Мальчик мой… дети мои… — прошептала синьора Монти.

Но встала. Уже будучи у двери, она явственно услышала голос Пьетро, ясный, как молния:

— Моя бумага. Карандаши.

«Моя бумага. Карандаши». Так и сказал. Мать в слезах подскочила к нему с сотней вопросов, просьб. Полицейский хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Пьетро смотрел в потолок.

— Вы слышали?! Он заговорил! Он…

Попросил свою бумагу, карандаши — слышали.

Мальчик, нарисованный на собственном теле, заговорил.

— Может, он напишет нам то, что случилось… Пойду возьму все, что нужно, — сказал полицейский.

— Не беспокойтесь, он хочет свои, я принесу из дому.

— Но, синьора, бумага и карандаши есть и здесь.

— Вам не понять.

И ушла не оглядываясь.

Пьетро рисовал.

Безучастное выражение лица. Около него стояли доктор, психиатр, синьор и синьора Монти. Все молчали, точно боялись потревожить, потому что Пьетро был как-то странно сосредоточен, по-взрослому, враждебно.

Пьетро рисовал, не взглянув ни на кого. Ни разу. Если он не смотрел на лист, он вперивал взор в потолок. Мать попробовала вмешаться, но Пьетро все равно смотрел в потолок. Он переступал через мать, отвергал ее глазами, убивал ее. Или, по крайней мере, так она себя чувствовала: убитой.

Когда Пьетро закончил рисунок, он прислонил его к животу и продолжал смотреть туда, откуда не исходила боль. Психиатр взял лист, долго изучал рисунок. Мать вырвала лист у него из рук.

Разглядывала около пяти секунд.

И лишилась чувств.

— Старик с рисунка, как я еще должна сказать?! Мерзкий маньяк! Вместо того чтобы задавать вопросы, лучше отправьте ваших людей и арестуйте его!

Синьора Монти с багровым лицом сидела на стуле, прямо у кровати Пьетро; синьора Монти помнила рисунок сына, появившийся после того дня во дворе дома. Помнила то, что посмел сделать мальчик в центре рисунка, помнила старика, стоящего за редкой листвой серебристого деревца. Помнила смерть Филиппо.

Потом она подумала о Дарио и вспомнила об «исчезновениях».

— Он забрал их всех! Всех четверых! — закричала она и громко застучала ногами по полу.

— Успокойся, прошу тебя, — умолял ее муж.

— Верните мне моего ребенка… — и разрыдалась.

Полиция и психиатры имели на руках портрет-фоторобот: старик в черном, элегантный, с тонкими, резкими чертами лица. Рисунок, который можно было считать реальным, замечательным, если бы старик на нем не всасывал в себя Дарио глазами, как пылесос — пыль из-под шкафов.

Для этих людей счесть такой рисунок достоверным было все равно что отправиться в путешествие по странам Востока с картой, нарисованной кузеном Дональда Дака. А главное (что еще больше осложняло дело), рисунок внушал страх. Скорее набросок, чем рисунок, намеренно выполненный таким образом — с помощью угля и красной сангины, этот набросок на пористой бумаге кричал. Если фантазия в состоянии оживить предметы, Пьетро знал, как это сделать. В чертах стариковского лица Пьетро смог отобразить то, что простому глазу увидеть не дано. Он вложил в образ старика всю его суть, перевел этот образ на язык живописи для тех, кто привык им пользоваться. Но самым страшным, отчего кровь стыла в жилах, было тело Дарио, или, скорее, то, что от него осталось. У Дарио был вид только что разорванной тряпки — будто из него вынули кости, забрали все силы. Безжизненный. Мертвый.

— Синьора, поймите, мы не можем принимать в расчет этот рисунок, он… он фантастический. Мы должны серьезно поработать, чтобы понять, что Пьетро хочет сообщить нам символическим путем.

Синьора Монти не слушала.

— Верните мне моего мальчика, — шептала она.

— Синьора, пожалуйста… Понимаю, это тяжелый момент, но нам нужен кто-нибудь, кто мог бы поговорить с вашим сыном, кому он доверяет.

Синьор Монти направился двери:

— Пойду позвоню Алисе.

За рулем сидел Стефано. Умопомрачение Алисы прошло. Ужас — нет. Лицо Лукреции все еще стояло у нее перед глазами, а за ним — газообразный лик… лик чего-то иного. Чего-то злобного. Чего-то плохого.

Она думала о своем сне. О Дарио. Обрывки крутились в голове, но она не могла собрать их в единое целое.

Подойдя к постели Пьетро, она почувствовала себя виноватой за сон. Понятно, что это было глупо, но все равно она чувствовала себя виноватой, потому что на кого-то надо сваливать. Всегда.

— Привет, Пьетро.

Алиса произнесла это, не ожидая ответа. Отнеслась с уважением к его состоянию отстраненности от мира. Она поприветствовала его, потому что нуждалась в этом и хотела, чтобы он знал. Пьетро едва заметно качнул головой, но взгляд оставался наверху, на потолке.

— Посмотрите, — сказал Алисе врач, кладя ей под нос рисунок.

Алиса взяла листок в руки, взглянула. У нее затряслись руки и голова, лицо перекосилось от боли, на миг побелело. Лукреция злобно ухмылялась ей — неестественный блеск в глазах, тонкие, слишком тонкие губы. А за Лукрецией стоял не кто иной, как он, старик. Старик — газообразное изображение, которое наползало на лицо Лукреции, уродовало его.

— Алиса!

— Он… он…

Стефано вырвал листок у нее из рук и подхватил ее саму:

— Принесите стул, не видите, что ей плохо?

Принесли стул и холодную воду.

— Я не понял, — сказал доктор. — Вы знаете человека, изображенного здесь?

— Что? Нет. Я… я…

— У нее шок, она уже много лет близко знает семью Монти. Дайте ей время, — защитил ее Стефано.

— Я… я не помню, — прошептала Алиса. — Ты должен помочь мне, Стефано. Я хочу вспомнить. Я должна.

Лоб Дэнни покрыт красной коркой, ребята ничего не спрашивают, отходят от него. Дэнни садится — место, как всегда, у окна. Вытаскивает пенал, барабанит ручкой по парте, разглядывает воробьев, праздно прогуливающихся по крыше.

— Дэнни, что у тебя случилось?

Учительница подходит к нему до начала урока.

Дэнни прикрывает лоб руками.

— Покажи.

Учительница приветливая, и от нее хорошо пахнет. Она отнимает его ладошку ото лба. Такая близость не причиняет ему страданий.

— Ты упал?

Дэнни кивает. Дети смеются. Смеется Диего, толстяк. Смеется красивая белокурая девочка рядом с ним. Красивая белокурая девочка с большими голубыми глазами.

— Он бился головой о стекло, как псих! — кричит Диего.

— Диего, помолчи, — говорит ему учительница.

— Я не псих, — шепчет Дэнни. И ломает авторучку. Пластик оцарапывает ладошку, кожа краснеет, саднит. Щеки Дэнни вспыхивают, глаза превращаются в холодные лужи.

«Какой странный ребенок», — думает учительница и отходит от него. Всякое отчуждение разрывает душу. Дэнни чувствует, как рвутся швы на сердце. Всегда. Они всегда горячие. Не заживают никогда.

— Пойди умойся холодной водой, Дэнни, тебе станет лучше.

Так она его выпроваживает: «тебе станет лучше».

— Начнем урок, дети.

И урок начинается. Без него.

Дэнни проходит между рядами.

— Ну давай, сделай ты ему, — подначивает Диего белокурую девочку.

— Почему я?

— Потому что я с другой стороны, давай, он уже идет!

Тоненькая ножка белокурой девочки колеблется, потом вытягивается. Дэнни запинается. Падает, защищая лицо руками. Взрыв злорадного смеха.

— Дэнни! — кричит учительница.

Дэнни встает, лицо горит. Показывает пальцем на белокурую девочку. Не издает ни звука.

— Кто это сделал?! Лукреция — ты?! — спрашивает учительница.

— Это не Лукреция, он сам упал, как перезрелая груша! — говорит Диего.

— Это правда? Он сам упал? — спрашивает учительница еще раз.

Лукреция кивает.

— Ну ладно, Дэнни, если ты не ушибся, иди в туалет, и побыстрее, будь умницей, — говорит ему учительница.

Будь умницей. И Дэнни выходит и делается умницей. Дэнни убирается ко всем чертям и делается умницей. Дэнни всегда умница, когда убирается ко всем чертям.

В спину Лукреции — толчок. Лукреция оборачивается:

— Что такое?

За ее спиной девочка — темные кудрявые волосы, мерцающие глубокие глаза.

— Я видела тебя! — шипит она.

— Ну и что? Он и так себе лоб разбил.

— Если ты еще хочешь дружить со мной, никогда больше так не делай.

— Алиса! Пишем диктант… — повышает голос учительница.

— Так тебе и надо, — шепчет в ответ Лукреция.

Алиса показывает язык. Потом они улыбаются друг дружке. Алиса знает, что Лукреция больше не сделает ничего плохого Дэнни.

Никогда больше.

Классы по обеим сторонам узкого, удушливого коридора. В глубине, слишком высоко от пола, окна. За поворотом слева — мальчишеские туалеты. Но сначала обязательная остановка: сестра Анна. Сестра Анна — вахтерша, а главное, мать настоятельница туалетов. Но не этим она выделяется. Все дело в шариках. Шариков в голове сестре Анне действительно не хватает.

— Иди, иди сюда, — говорит она Дэнни. И прижимает его к груди. Она воняет. — Целуй Христа, целуй Христа. — И вытаскивает из кармана замусоленный черный свежеобслюнявленный образок. Подносит его к морщинистым темным губам и целует его раз, два… три раза. Не замечая распухшего лба Дэнни. Дэнни она вообще не видит. — Целуй, целуй Христа. — (И Дэнни целует, подавляя рвотный позыв.) — Умница, вот теперь ты славный мальчик. А сейчас иди в туалет, и побыстрее, задержишься больше чем на пять минут, Христос заплачет и я приду проверить.

Миновав стража двери, Дэнни входит в туалет. Открывает кран и в ожидании, пока польется ледяная вода, бросает взгляд в зеркало. Инстинктивно оборачивается: никого. Снова смотрит на себя.

Два навязчивых образа не дают ему покоя — Диего и Лукреция.

Снова зеркало. Причина в нем. Дэнни всматривается в отражение и пробует засмеяться — как они. Но у него болит живот.

Диего и Лукреция не выходят из головы. Их идеально дурацкие улыбки. Они смеются.

А причина все еще там, в зеркале. Дэнни всматривается. Еще раз.

«Сме… Сме…»

Только гримасы. Живот болит.

«Смеются… дураки… не знают… что ты вышибешь им мозги…»

Живот успокаивается. Сейчас в зеркале лоб Лукреции в крови.

И Дэнни смеется. Смеется по-настоящему. Так сильно, что сейчас обмочит штаны.

Лукреция с разбитой башкой. Картинка, вызывающая смех.

Лукреция показывает зубы, белоснежные, острые.

Лукреция скалится.

Сердце брыкается: чтобы играть, надо быть агрессивным. Он подставляет пальцы под обжигающе ледяную струю, мочит лоб, трет лицо, красная маска смывается; вода стирает краску. Лицо в зеркале — утонувшая Лукреция, мертвая, на дне реки.

«В полдень и при луне слышен стук его в тишине, он похищает и убивает того, кто психом меня обзывает…»

Туман. Дэнни смеется, приближается к зеркалу, дышит на посеребренное стекло, не замечает его. Дэнни смотрит на дно реки: там лежит Лукреция. Глаза запали внутрь черепа. Фантазия выходит за грань, ничего внутри, ничего снаружи. Ни пространства, ни времени. Грани сгорают в огне.

Лукреция надувается, ее поглощает река. Жаль, Дэнни нельзя больше здесь поиграть. И смех умолкает, живот еще болит. Правда, теперь Дэнни не находит живота. Где он, внутри или снаружи? Где живот? Чей это живот?

Дэнни хочет вернуться.

Туман. Ни зеркального отражения, ни реальности. Один туман. Капли стекают по зеркалу от дыхания.

Дэнни не знает сейчас, кто на кого смотрит. Он потерял опору, центр. Свою личность. Он больше не воспринимает себя.

Дэнни боится.

Тот, кто смотрит на него, причиняет боль. Дэнни инстинктивно пятится.

Туман рассеивается. В зеркале — испачканное лицо.

Ему хотелось бы вернуться в класс и закричать, испугать их до смерти, правда.

До смерти Диего Торди.

До смерти Лукреции Контини.

До смерти.

Но больше всего он хотел бы вернуться к себе в глаза.

Если вернется, он клянется, что никого не убьет. Даже в шутку. Клянется, что будет умницей. Он играл в грязную игру, он был злым.

Он чувствует руки. Руки вернулись. Лиловые, они дрожат под ледяной струей, смывают с себя обиду, кровь, мысли.

Сейчас в зеркале — Дэнни. Налитое кровью, обожженное холодом лицо. Он еще раз оглядывается: никого. Никого не увидел.

Но он чувствует их. Шаги. Они приближаются к нему, потому что Дэнни злой мальчик, очень злой.

— Что ты здесь делаешь до сих пор?! Ты знаешь, что Христос плачет! Целуй Христа, целуй Христа!

Сестра Анна вытаскивает поблекший образок. Дэнни рад, что ему приходится целовать его. Рвота — смешная, несоразмерная вине цена.

Дэнни выходит из туалета, шагает по коридору. Лоб чистый, память кровоточит. Дэнни видел, как злобно ухмылялось зеркало, как оно скалилось, страстно желая смерти. Никто не должен знать, никто. Если он будет умницей, злые мысли исчезнут. Если он будет умницей, он забудет. Забудет, что зеркало понравилось ему. Ему понравилось играть в бойню.

Дэнни жестокий.

Дэнни не хочет быть жестоким.

Дэнни нужен кто-нибудь, кто был бы таким за него.

А тем временем ненависть давит, морские волны напирают на плотины мира.

Когда он возвращается в класс, Диего подмигивает ему.

Дэнни садится на место в тишине.

«Когда над домом крестьянина взошла луна, волки вышли из леса…»

Учительница продолжает диктовать. Дэнни хочет быть умницей, не хочет никого беспокоить. Дэнни понял: чтобы быть умницей, никогда ничего нельзя просить, даже помощи, ведь просьба о помощи доставляет беспокойство. Дэнни понял: чтобы быть умницей, надо притворяться, что все идет гладко, ровно, без сучка и задоринки. Поэтому он вытаскивает карандаш из пенала, открывает тетрадь и делает вид, что пишет.

В действительности Дэнни рисует. Бессмысленные линии, спирали, короткие черточки. Дэнни нажимает на карандаш — тот оставляет толстые, глубокие линии. Крошки графита на листе.

Потом останавливается, разинув рот. Он создал.

О чем он думал? А думал ли он? Единственное, в чем он уверен, так это в том, что разум укротил беспорядочные линии, позаботился о них. И сейчас рисунок подает знак. Не причиняет боли.

— Пс-с… Дэнни.

Он чувствует, что кто-то дотронулся до его плеча, и тут же оборачивается. Ребята уже надели ранцы, выходят. Звонок прозвенел. Он его не слышал.

— Держи, — говорит Алиса, подходя к нему с портфелем. — Дома перепишешь диктант…

Дэнни осторожно берет у нее тетрадь. Ничего не говорит. Его губы не привыкли к слову «спасибо».

— Кто это? — спрашивает Алиса, с любопытством разглядывая странный рисунок.

Дэнни тут же закрывает его пеналом:

— Никто.

Алиса пожимает плечами и выходит, Лукреция встречает ее у двери, фыркнув.

Дэнни остается один, пристально смотрит на рисунок.

Кто он?.. Властвует миром этот злодей… Он поедает глаза людей… Он живет в снах, предпочитает мрак, он — Человек… Человек-Призрак…

Этой ночью Дэнни бредил, лоб горел. Человек-Призрак не переставал ехидно ухмыляться. Но главное, Человек-Призрак подмигивал. Дэнни видел его, даже забравшись под одеяло с головой.

Тук. Тук. Тук. Стук его трости по ледяным облакам.

Тук. Тук. Тук. Нетерпеливый стук.

Потому что Человек-Призрак чего-то ждал.

Золотой утренний луч света жалостливо коснулся Дэнни, вернув его в реальность.

В доме тишина.

Дэнни поплелся на кухню. И, проходя по коридору, прозорливо опустил глаза, даже не взглянул на картину. Прошел мимо нее, как поезд мимо станции.

Его рука уже шарила в холодильнике. Сквозь ставни пробивался луч света.

Он решил посмотреть на часы. Подумал об этом.

В холодильнике несметное количество чешского пива «Budweiser» и пачка просроченного молока — просроченного с формальной точки зрения.

Дэнни научился тому, что срок годности продуктов не может истечь. Если понюхаешь что-нибудь съестное и желудок не скрутит до смерти — значит ничего страшного, продукт еще не испортился.

Поэтому молоко и хлопья: у них, вот уж правда, никогда не истекает срок годности.

Снова решил посмотреть на часы.

Время было. Он громко хлопнул дверцей холодильника.

В квартире стояла тишина.

Смахнул рукой остатки вчерашней еды и сел за стол. Жадно поел. Шумно.

Все еще тишина.

К черту! Дэнни посмотрел на верх холодильника. Встроенные часы поневоле показывали то, что было: двенадцать.

Дэнни смирился. Встал и принялся ходить по коридору, но в этот раз тихо, очень тихо, потому что у привидений очень чуткий сон, даже днем.

Дверь спальни матери была приоткрыта.

Внутри стоял запах ржаного виски, который ни с чем не спутаешь.

Папа вернулся.

Дэнни ладошкой толкнул дверь.

И обнаружил, что у Белого Кролика, похищающего его мать, были острые клыки.

Сегодня мне приснились кролики. Черные, со злыми глазками. Они не двигались: смотрели на меня, сидя за железной сеткой. Трава была серого, свинцового цвета.

Мне хотелось сбежать, удрать. Но у меня были начисто обрублены ноги. Они тоже смотрели на меня из воды. Мое туловище тонуло в жидкой грязи.

Мне не было больно, это я хорошо помню, единственное, что я чувствовала, — состояние оцепенения. Слепящее чувство безысходности. Потом самый крупный кролик заговорил, и я увидела его язык: человеческий, но мохнатый. Еще желтые с налетом резцы — в них застряла еда красного цвета.

— Перестань, Алиса, в самом деле! Нора Белого Кролика — черная. Сам Белый Кролик — черный. Мы все — черные. И все мы — дети. Белый Кролик — хищник. Мы — хищники. Не лезь не в свое дело, Алиса. В самом деле.

Потом я увидела свои ноги, они уже не плавали в реке. Они лежали в клетке, облепленные черными детьми, дети поедали их, обгладывая до костей. На этот раз мне было больно.

Чем больше они сгрызали, тем больше увеличивались, нет… сливались. Над измученными останками моего тела высился один-единственный крупный черный кролик с прилипшим к вымазанному в мясе рту волоском. На голове — шерсть свинцового цвета. Он стоял на ногах, на задних лапах, как человек.

— Перестань, Алиса, в самом деле. Иначе добьешься — тебя всю съедят.

Он подмигнул мне. Потом я почувствовала, как мои руки оторвались от туловища. Я увидела их за клеткой, кролик схватил их обеими лапами и поднес к пасти. Вместо резцов я увидела клыки.

Проснулась от собственного крика, вся в поту.

— У любой истории есть начало. Даже если она началась с конца, понимаешь? Должна существовать логическая цепочка, где каждое звено цепляется за следующее. Зрителю не даны инструменты для понимания переживаемых им событий, но в конце концов, даже если зритель не сознает как, в кармане собираются все кусочки мозаики. То же относится и к снам. Кролики не возникли случа…

— Стефано, я не нуждаюсь в ускоренных курсах для сценаристов. Мне нужен психиатр.

Алиса натянула одеяло на голову — недвусмысленный жест бессилия. Стефано подлез к ней. Под белой простыней синий цвет стен сверкал на утреннем свету, как отблески морского дна.

— Хорошо. Продолжим разговор в пещере…

— О-о-ох!

— Что думаешь делать, моя синьора и госпожа?

Стефано рассмешил ее.

— Я хочу вспомнить все, что было. Нет, не знаю, хочу ли я.

— Но тебе надо сделать это для Пьетро, так?

— И для Лукреции. Для Дарио. Для всех остальных. И чтобы кролики мне больше не снились.

— С чего начнем?

Старики, собаки, парочки на траве, люди на велосипедах, мальчишки, пускающие «летающую тарелку» и пинающие мяч. С первыми лучами солнца парк становился каким угодно, только не тихим местом. Ветер заставлял чихать аллергиков и щекотал впервые оголенные после зимы руки, воздух — как снег, танцующая пыльца, искусственная пыль на оживших красках мая. Во всем ощущалась жизнь, неудержимый круговорот природы. А Алису знобило у реки, прямо под мостом Тиберио.

— Алиса, что происходит?

— Мы приходили сюда с Лукрецией после школы.

Пыльца падала на воду, скользила.

— Мы… мы всегда проходили здесь… всегда. Это был самый короткий путь из центра к нашим домам, машины там не ездят… Утром, перед работой, меня отводила в школу мама. Лукреция ехала на автобусе. Но обратно мы всегда шли вместе. Весело было идти через парк, люди ходят, не страшно… и потом, мы же всегда вдвоем. — Глаза опасно заблестели, Алиса сглотнула, ее лицо напряглось.

Стефано прижал ее к себе:

— Поплачь, станет лучше.

Алиса заплакала.

Когда слезы высохли и Алиса подняла голову от его плеча, она увидела. Подбородок дернулся, слишком быстрое видение, мимолетное: Лукреция… нет, другое изображение наползает на нее.

— Стефано!

Стефано резко обернулся, Алиса стояла бледная, с большими глазами. Показывала пальцем на разрушенный дом с маленьким грустным садом, выходящим на реку.

— Что случилось?

— Там… когда-то там… Боже, Стефано… сон… Когда-то там разводили кроликов.

Настала ночь.

Сегодня ничего, никакого «Призрака Оперы». Ничего-ничегошеньки. Потому что Дэнни дома один. Совершенно один. И что еще хуже: ему не привыкать. Привидений он, конечно, боялся. В семь лет это нормально. Но Дэнни нашел способ их приручить, самый лучший способ.

«Дэнни — король, ему решать, призраки не придут убивать. Дэнни — главный, ему не страшно спать, призраки не нырнут под кровать…»

Дэнни знает: Человек-Призрак следит, чтобы ничего не случилось. Сверху, с ледяных облаков, ему все видно. Можно предотвратить опасность. Его нарисовал отец, это так. Дэнни не любил отца, он терпеть его не мог, более того, бессознательно ненавидел его лютой ненавистью. Призрака нарисовал отец, хорошо. Но и Дэнни был плодом его испорченного дерева. Следовательно, они — поневоле братья. Потому что так ведь зовутся те, у кого один и тот же отец: братья.

— Спокойной ночи, — пожелал Дэнни брату.

Брат не ответил.

Дэнни провалился в сон. На очень короткое время.

Тук… тук… тук… Тук… тук… тук… Тук… тук… тук.

Без перерыва. Как будто трость стучала на острие сна, пока не испортила, не прервала его.

Дэнни вытаращил глаза. Ставня отбрасывала на стену матовые шпильки, пришпиливая темноту, удлиняя тени.

— Кто там? — спросил Дэнни. Голос дрожал.

Тук… тук… тук… Тук… тук… тук… Тук… тук… тук.

«Дэнни — король, ему решать, ни один призрак не придет убивать».

— Дэнни — главный, ему не страшно спать, ни один призрак не нырнет под кровать! — произнес он не своим голосом.

Не хватало дыхания. В комнате повисла тишина. Он не решался больше спрашивать, голос застрял у него в горле. Только твердил свои магические формулы. Твердил в полный голос.

«Это все ума обман, страх пройдет, как ураган, крепко спи, зачем бояться, призраки уйдут, и на пути им лучше не попадаться…»

Тук… тук… тук… Тук… тук… тук… Тук… тук… тук.

Сейчас Дэнни по-настоящему испугался. Он протянул в темноте маленькую ручонку и нажал на выключатель, потом снова спрятался под одеяло.

— Кто здесь?

Свет настенной лампы сменил ночь. В доме — тишина.

— Кто здесь? — снова выкрикнул Дэнни.

Ответ донесся до него странно. Он услышал его не ушами. Он услышал его прямо в голове. И это был не его собственный голос, а тот, который он уже слышал, — пронзительный и монотонный, ошибиться невозможно.

«Не кричи, дорогой! Мы с тобой — братья, помнишь? Дружные братья спят в одной комнате: я своего брата защищаю, охраняю и поддерживаю, ему не о чем грустить, слово чести, чтоб я сдох».

Дэнни перестал бояться. Медленно вылез из-под одеяла. Осмотрелся вокруг: никого.

«Не оглядывайся. Мы вдвоем, помнишь? Выключи свет и отмени день».

Маленькая ручонка Дэнни послушалась. Иглы света все еще протыкали темноту. Обломок луны осветил лицо на картине. Дэнни посмотрел на нее — картина как картина. Ничего необычного. Ничего страшного.

— Где папа? — спросил голос, и на этот раз Дэнни четко услышал, что он исходит из картины. Голос эхом прокатился по комнате — это Дэнни не удивило, показалось естественным, правильным.

— Его нет.

— Часто так бывает, да?

Дэнни кивнул и опустил голову, ему стало стыдно.

— И тебе кажется, что тебя бросили, да?

Глаза у него жгло, как и желудок.

— Да.

— Твой отец — негодяй.

В животе заурчало, Дэнни начало тошнить.

— Нет… он…

— Не бойся говорить это; я скажу за тебя: твой отец — негодяй.

Слезы. Дэнни молча кивнул. Нарисованный человек продолжал:

— А где мама?

Дэнни заплакал.

— Он убил ее, да?

— Нет! Это я приносил ей таблетки!

— Ты тут ни при чем. Ты приносил, потому что она сама просила, она сама превысила дозу. И она превысила дозу, потому что твой отец бросал ее, потому что твой отец негодяй, негодяй, негодяй!

Лицо с картины, ожив, перекосилось; от крика стала видна красная глотка. Острый нос, казалось, готов был прорвать холст. Холст натянулся. Дэнни отпрянул назад, спрятался под одеяло.

«Дэнни…»

Снова голос, голос в голове.

«Дэнни, тебе не надо бояться меня, я твой брат и твой друг. И ты это знаешь. Заключим соглашение: мы будем говорить о тайнах, ты и я, и больше ни о чем, о тайнах разума».

Дэнни кивнул под одеялом.

«Молодец. А теперь спи. Я на страже у каждой двери, никто не сделает тебе больно, обещаю».

Дэнни заснул. Без снов, в сплошной черноте. Каскад неба в голове.

Дэнни научился просыпаться сам. Проснуться было очень важно, потому что, если его обнаружат дома, у него возникнут огромные проблемы, стихийное бедствие. Отец иногда возвращался, и если он это делал, то пьяным вдрызг. Однажды он застал Дэнни в постели в десять утра. Он не разбудил его, как разбудил бы своего ребенка нормальный папа, вот уж нет! Он схватил его за кисть и одной рукой швырнул на колени, а другой — начал хлестать по щекам. Вот так он его разбудил.

Проснуться — для него было очень важно.

А в голове все еще каскад неба… как свист, ультразвук безумия, назойливое воссоздание реальности. Дэнни не помнил, о чем с ним говорил «брат». Дэнни проснулся и просто почувствовал себя не таким одиноким. И очень усталым, очень. Поехал на автобусе, как всегда. Сел впереди, как всегда. И, как и всегда, Диего вместо приветствия отрыгнул ему в лицо. А белокурая девочка с голубыми глазами, как всегда, смеялась над ним. Но в отличие от всех прошлых дней Дэнни не расстроился, сидел спокойно: обманчивым спокойствием грозного океана.

А дети, понятно, если издевки не вызывают ожидаемого результата, становятся жестокими.

Такими, как взрослые и представить себе не могут.

Диего прошептал сидящему рядом мальчику что-то на ухо, и это рассмешило мальчика до глубины души. Приговор был оглашен.

— Вытаскивай кеды, — сказал тот мальчик девочке с косичками.

— Зачем?

— Нам нужен пакет.

Дэнни сидел к ним спиной, из глубин своего океана он их не слышал.

— Пакет для чего? У меня физкультура, мне он нужен!

— Не выступай, вытаскивай кеды, — сухо сказал мальчик.

Девочка с косичками фыркнула и послушалась. Они забрали пакет.

Диего был толстый, он вытащил бутерброд, который мама давала ему с собой каждое утро: ветчину с сыром. Откусил его и тщательно разжевал, роняя на себя крошки и разбрызгивая слюни на футболку. Но не проглотил. Открыв рот, выплюнул разжеванную еду в пакет. Выплюнул весь бутерброд.

— Бе-е! Какая мерзость… будто по правде вырвало… — прошептала Лукреция, которой стало противно.

— Смотрите, что будет! — воскликнул Диего.

Он прошел по автобусному брюху и встал сзади Дэнни, молча, с пакетом в руках. Потом обернулся, нет, развернулся на три четверти, чтобы видеть его, и закашлял. Притворился, что кашляет. И кашлял до тех пор, пока не вызвал рябь в океане: Дэнни обернулся. И Диего, кашляя, вывалил ему в лицо содержимое пакета. Дэнни не видел пакета: он увидел, как рвота загрязняет его океан. Почувствовал, как сжимается и расширяется желудок, как открывается рот и настоящая рвота раздирает его горло. Услышал, как другие смеются. Увидел, как они смеются. Увидел, как смеется Лукреция. Смеется над ним.

Первым был не Филиппо.

Первой была Лукреция.

Почему не Диего?

Потому что красивая белокурая девочка с большими голубыми глазами никогда не должна была смеяться над ним. Не должна была.

Уже час, как Дэнни шел, мокрый от блевотины и ужаса. Он шел не по улице, не хотел, чтобы даже из машины смотрели на него. Он бродил по парку, поглощаемый жаром. Непрерывное жужжание в голове делалось все более резким, писклявым, становилось неотъемлемой частью реальности, сливалось с ней.

— Плохие, плохие, плохие, они все плохие.

Потом в голове другой голос: «Я тебе говорил, Дэнни…»

Голос прокалывал мысли, хлестал, раздирал их. Голос становился сильным.

«Я тебе говорил, а ты продолжаешь защищать их…»

— Я не защищаю их, я не защищаю их!

Крик растворился в воздухе. Еще чуть-чуть, и Дэнни будет дома. Он вышел из автобуса, он сбежал. Остальные ребята высовывались из окошек, громко обзываясь.

Дэнни был сломлен. И теперь — один-одинешенек.

Его дом стоял рядом с парком, очень близко к реке. Всего несколько недель, и комары начнут одолевать до смерти. Дэнни взял ключи за горшком завядшей герани и вошел в дом.

Дэнни не заглянул в ванную — сразу направился в свою комнату. Схватил картину и швырнул на кровать. Маленькие бешеные глаза ребенка были прикованы к глазам Человека-Призрака.

— Я-их-не-за-щи-щаю-ю-ю-ю-ю!

Картина не изменилась, оставалась такой же плоской, двухмерной. Как только Дэнни перевел дух, он услышал голос в голове: «Поставь меня на место, Дэнни. Придумаем, что будем делать, давай».

Глаза Дэнни затуманились, огонь, поглощающий его мозг, горел за небесным каскадом. Дэнни взял картину и сделал, как ему приказали. Потом сел на край кровати, не отрывая взгляда от глаз Человека-Призрака.

«Если ты позволишь, они тебя уничтожат, смотри, они уже делают это».

Дэнни в холодном поту нервно тер маленькие ладошки, пока они не покраснели.

— Я не хочу, я… я…

— Есть одно средство, и клянусь — оно подействует.

Губы Человека-Призрака потрескались: он говорил. Но главное, он поднял трость. Он тыкал ею в Дэнни, словно самый ужасный и кровожадный инквизитор. Он поднял трость, и холст не порвался. Потому что холст походил не на холст, а на дверь, на адскую пещеру, вход в темные, непостижимые миры. Дэнни отскочил назад, на кровать, сглотнул слюну с рвотой. Дэнни слушал.

— Но чтобы оно подействовало, нужно научиться кое-что делать…

Дэнни не ощущал боли, выкручивая маленькие пальцы, выламывая их.

Трость вернулась на место. Но Человек-Призрак не был неподвижным. Его лицо стало живым, живыми стали язык, пальцы, спина.

— Тебе надо научиться называть всех негодяями.

Лицо Дэнни пылало как огонь, у него перехватило дыхание.

Хрусть.

Костяшка среднего пальца переломилась, и Дэнни вскрикнул от боли. Но он, весь красный, не мог произнести то, что требовал Человек-Призрак. И не мог прекратить мучить средний палец — он был зажат вместе с остальными в неестественно согнутом положении.

— Попробуй, Дэнни, давай: все негодяи, говори!

Дэнни чувствовал, как желудок бьется в грудную клетку, чувствовал запах рвоты, снова подобравшейся к горлу. Дэнни не мог выговорить это. Он проглотил горечь. И рот Человека-Призрака жестко изломался в знак презрения, оскалился, обнажая гнилые резцы, черные острые клыки.

— Смотри, ты весь в блевотине. Дрожи, ты, писающийся в кровать. Ты мерзок. Один я помогаю тебе, я и больше никто! И я попросил тебя только об одном, и для твоего же блага! А ты мне чем платишь?! Хочешь, чтобы я исчез? Ну конечно! Я брошу тебя, как и все, как мать, отец, учительница, как все те, кому не повезло встретиться с тобой.

И он застыл, как ледяная глыба. Только лицо стало не таким, как прежде, его жестокое и строгое выражение, нарисованное на холсте, упрекало холодно, сурово, гнетуще.

Затем повисла тишина. Мертвенная тишина, низвергающаяся с потолка. Дэнни чувствовал, как его сдавливают стены, как сердце закупоривает его глотку. В глазах жгло, слезы кололи, как иголки.

Дэнни испугался.

Но особенно Дэнни испугался опять остаться один. Он свалился на колени с края кровати, изо рта — слюни с рвотой, из глаз — иглы. Растревоженный желудок, перекрученные нервы, загнутый и скрюченный средний палец, слизь на полу. Дэнни заплакал. На четвереньках дополз до письменного стола, как до алтаря. Но слова так и не выходили. Одни хриплые рыдания, ослиный рев.

Человек-Призрак оказался всего лишь картиной. Плоской, двухмерной. Он тоже его бросил. Один. Один навсегда. Эта мысль окончательно сломила логику. И безумие открыло выход голосу.

— Не-е-е-ет! — выкрикнул он. И на этот раз слова сотрясли его. — Не бросай меня! Вернись! Я хорошо себя буду вести! Обещаю! Не бросай меня!

Человек-Призрак переместил взгляд вниз, посмотрев на маленького безумного единомышленника, стоящего на коленях перед алтарем. Глаза на каменном лице глядели на Дэнни с глубоким презрением.

— Верни-и-и-ись! Я все сделаю, что ты хочешь, обещаю!

Секунда — и узловатые руки Пожирателя вцепились ему в плечи. Дэнни раскрыл рот, лицо Человека-Призрака приблизилось к его лицу: глаза в кровяных прожилках, но черные, вязкие, как болото. От дыхания несло болотной гнилью, в пальцах крылась сила тысячи рук. Его голос бил по мозгам, словно отрывая внутренности от костей. Нечто сверхъестественное. Ужасное и властное. Сопротивление бесполезно.

— Тогда говори! — зарычал он.

Дэнни — глаза вылезли из орбит, зрачки расширились — закричал:

— Они негодяи, негодяи, негодяи! Они все негодяи, и я их ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Человек-Призрак ослабил хватку, рот закрылся, и на лице нарисовалась злобная довольная усмешка.

— Молодец, Дэнни. Теперь мы с тобой можем играть. Но я лишь просил тебя назвать всех негодяями, а ты добавил, что их ненавидишь, ненавидишь, ненавидишь всех!

Тишина.

— Я… я не хотел сказать, что…

— Тсс! — остановил его Человек-Призрак. И Дэнни наклонил голову, как делают собаки, принюхиваясь к запаху палочки. — Нехорошо, что Дэнни ненавидит всех. Если Дэнни ненавидит всех, то Дэнни перестанет быть умницей, а мы не хотим, чтобы это произошло, да? — сказал Человек-Призрак, приподнимая правой рукой грязное лицо ребенка.

Дэнни громко шмыгнул носом, помотал головой в нервной лихорадке. Человек-Призрак прижал его, вынуждая смотреть в свои грязные глаза:

— Я могу ненавидеть за тебя, хочешь?

Вытаращенные глаза Дэнни сверкнули.

— Я правда могу делать это, я сделаю это для тебя, потому что люблю тебя. Но ты не должен мешать мне, договорились?

По щекам Дэнни текли слезы, в этот раз не причиняя боли. Он кивнул, не переставая плакать. И впервые ему удалось выдавить из себя волшебное слово, не скорчив лица:

— Спасибо.

— Мы — братья, не забыл?

Человек-Призрак поставил левую ногу на письменный стол. Потом правую. Комната наполнилась колючим запахом масляных красок. Провел узловатыми руками по потертой и потной одежде, в воздухе стояла пыль. А в комнате — холод, арктический холод, необычный, угнетающий. Спрыгнул со стола на пол и за руку поднял Дэнни на ноги, желая видеть его перед собой. И Дэнни смотрел на него, парализованный от изумления, смотрел на своего идола, на воплощенное божество, своего мстителя — своего брата.

Человек-Призрак протянул ему руку.

— Наш договор — наш секрет.

Дэнни пожал его ледяную твердую руку. Рядом с ними — картина. И только переполненные ужасом адские свинцовые тучи висели в небе неподвижно и свирепо.

Клетка разъедена ржавчиной, пальцы Алисы медленно, слегка касаясь, пробегали по сетке, руки дрожали.

— Она… я… мы кормили кроликов травой… они подходили, прижимали мордочки к решетке…

Стефано больше не пытался делать вид, что ничего серьезного не происходит. Разум и душа Алисы исторгли темный запутанный и тревожный клубок. Стефано старался понять. И единственный путь, который мог бы привести к пониманию, — выбор правильных вопросов.

— Алиса… кролики — симпатичные зверьки, но у тебя во сне они были черными, понимаешь? Людоедами.

Мурашки проползли по ее спине, цепляясь за кожу. Потом замелькали образы. Смена молниеносных видений, разобщенные куски безумных фотограмм: лицо Лукреции — Лукреция улыбается — травинка — травинка для белых кроликов — травинка для пятнистых — травинка для серо-бурых — моя ладошка в ладошке Лукреции — переливчатый смех.

Потом чья-то тень — не сзади, нет, — тень в глазах Лукреции, да. Тень, стиравшая улыбку, — тучи, затмившие солнце, — тучи, уничтожившие день. Ночь, да, глухая ночь — тень. И губы кривятся — мои? Лукреции? Нет — да — губы двоих. Одни — губы Лукреции — а другие? — мои, конечно, мои. Потому что мои губы и губы Лукреции — и получатся губы двух человек — один плюс один — в сумме два. Тогда губы трех — губы трех человек — мои, Лукреции, а другие? Четыре… Четыре лица — где? Первое и второе перед решеткой — первое и второе: я и Лукреция. Третье: людоеда — чье? А четвертое? Далеко-далеко, четвертое лицо — точка, маленькая точка. Где?! Где четвертое?!

Алиса резко обернулась, изменившись в лице. Резко обернулась и указала пальцем, как несколько минут назад на кроличью клетку. Указала на дом, окруженный деревьями, — призрачный, разрушенный, небольшой. Дыра в заднице, а не дом. Логово крыс, яиц насекомых, пауков, змей. Дом, возвышающийся с другой стороны парка, дом с окном. Окно, которое смотрит, привлекает внимание, выслеживает. Окно казалось пустым ртом. Но рот был полным, еще каким полным! Алиса прошипела так, что стало страшно. Вместо лица — лоскут выцветшей тряпки.

— Дэнни… Дэнни Поссенти…

Человек-Призрак стал хозяином, хозяином комнаты. Человек-Призрак стал старшим братом.

— Расскажи мне, что ты видел в школьном зеркале.

Дэнни от стыда опустил грязное лицо.

— Дэнни, я знаю, ты видел «кое-что» в школьном зеркале.

Дэнни закачался, на этот раз руки теребили уши, где пульсировала потревоженная реальность.

— Дэнни… ты, случайно, не видел лица?

Молчание, всхлипывания.

— Дэнни… Ты, случайно, не видел лица… мертвого?

Дэнни вздрогнул. Не мог не поднять глаз. Человек-Призрак не рассержен, совсем наоборот, сообщнически ему улыбается. Дэнни попытался ответить ему, уголки губ растянулись в растерянную улыбку, тоскливую.

Человек-Призрак подошел к окну, отодвинул рейку ставни: день. Ослепляющий свет. Сколько времени прошло? Дэнни не спал. Дэнни не пошел в школу.

Дэнни сошел с ума.

— Дэнни, это отличная позиция. Не думаешь? Знаешь, Дэнни, если бы я был на твоем месте, я чаще ходил бы пешком в вашу поганую школу. И реже бы ездил на вашем дерьмовом школьном автобусе. Но я не ты, не так ли?

— Ты не я…

— Вот именно, нет. Иди-ка сюда.

Дэнни пошел механически, не по собственной воле, не глядя и не чувствуя.

Человек-Призрак распахнул окно:

— Что ты там видишь, внизу?

Глаза Дэнни плавно оглядели парк, потом заметили. Безумные зрачки зажглись ненавистью, вышли за пределы, утопив в себе радужку.

Глаза Дэнни увидели, сердце закрылось, взгляд хищно набросился на тело Лукреции.

— Дыши спокойно, Дэнни, дыши. Сейчас не тот случай, чтобы терять спокойствие. Никогда нельзя терять спокойствие.

Дэнни не мог оторвать взгляда. Там стояла Лукреция, это была она, он уверен: ошибки быть не может. На расстоянии около ста метров, с остротой зрения, равной единице, Дэнни узнал ее, он увидел бы и глубже, насквозь.

— Ты знаешь, что должен сказать…

Голова Дэнни тряслась, он вспомнил подножку, рвоту, насмешки, учительницу; Лукрецию, отвечающую: «Он сам упал, конечно. Он сам упал».

Язык Дэнни развязался:

— Она смеется надо мной, всегда смеется надо мной.

— Хочешь, я убью ее?

Дэнни вздрогнул, оторвал взгляд от жертвы, посмотрел на своего брата. Дэнни смутился.

Дэнни испугался:

— К-как ты это сделаешь?

— Положись на меня. И смотри.

Лукреция пощекотала нос маленького кролика травинкой. Лукреция смеялась. Алиса посмотрела на солнце:

— По-моему, мы должны идти.

— Ой! Давай еще две минутки, видела, какой он смешной?

Тук. Тук. Тук.

Взгляд Алисы оторвался от солнца, она увидела человека без возраста, грязно одетого, в странной черной шляпе и с большой тростью.

— Привет, дорогие.

Холод. Алиса почувствовала холод. Она осмотрелась вокруг: никого. Нет, был кто-то. Кто-то у окна. Маленькая точка: Дэнни… Дэнни Поссенти.

— Привет, — прошептала Алиса.

Лукреция обернулась. Из пальцев выпала травинка: у мужчины были гнилые зубы.

— Знаете, кто я такой, дорогие?

Они отрицательно помотали головой.

У мужчины были мертвые глаза.

— Тогда, может, знаете, кто такой Дэнни?

Алиса неуверенно подняла руку, показала пальцем на точку.

Но маленькая точка пропала. Маленькая точка дрожала, галлюцинировала. Точка мучилась. И жаждала.

— Молодец, Алиса, там именно Дэнни… и Дэнни очень, очень печален. И очень, о-о-о-очень обижен. Дэнни пожаловался мне, что вы обидели его, так? В качестве его старшего брата я имею право отомстить за него, согласны?

Он наклонил голову и искоса посмотрел на Лукрецию, злобно. Изо рта вытекала грязно-белая слюна, почти розовая. Лукреция заплакала.

— Можно, мы пойдем домой, синьор? — попросила Алиса, ее губы дрожали, глаза блестели от слез.

— Конечно вы пойдете домой, в первородный дом, мои дорогие… в дом отца, ведь я сын…

— А потом ничего не помню, ничего.

У нее болела голова, но внутренний процесс уже был запущен: неуправляемый всплеск воспоминаний.

— Уже очень много всплыло, Алиса. У тебя хорошо получается, правда, — подбодрил ее Стефано.

— Даже слишком. Если продолжать так и дальше, можно с ума сойти. И вообще, нет… нет сил продолжать дальше, не хочу больше ничего вспоминать.

Ей было ужасно страшно. Ей было ужасно страшно даже во сне. Снились ей или не снились три сиамские близняшки? Спрашивали у нее или не спрашивали? Знаешь Дэнни? Дэнни Поссенти? И она клялась, что не знает, никогда не знала. Но они настаивали: он умеет рисовать, как же он рисует! Так они сказали. И действительно, нарисовал же Пьетро старика. Ну вот. Алиса видела тот рисунок. Ей было достаточно увидеть рисунок глазами воспоминаний, чтобы задрожать изнутри.

— Алиса, пойдем в полицию?

— Нет!

— Ладно-ладно, успокойся. Просто я хочу сказать: из того, что ты вспомнила, получается — это брат твоего одноклассника.

— Дэнни.

— Да, Дэнни.

— Мне надо найти его.

— Но, Алиса…

— Он видел, он был там. Я же не говорю тебе, что хочу поговорить с ним. Я говорю, что надо его найти… Я хочу знать больше.

Алиса пошла. Стефано остановил ее, взяв за руку:

— Подожди! Как ты собираешься его искать, а?

— По дороге придумаю как, до машины далеко.

Они улыбнулись. Стефано в Алисе нравился «полный пакет: все включено», азарт в том числе.

— Алиса, послушай, ты помнишь Марцию?

Алиса выдернула руку из ладони Стефано:

— Конечно помню. Самая некрасивая из твоих бывших.

Стефано потер основание носа — нельзя было поддаваться на ее провокации.

— Алиса… Марция — офицер.

— Приятно познакомиться. Я — Алиса, воспитатель. И что?

— Алиса, если ты в своей прекрасной головке покрутишь шариками, они наведут тебя на блестящие идеи.

Алиса покрутила ими, глаза ее увеличились: идея возникла. Потом уменьшились: идея оказалась бракованной.

— Просить помощи у этой — ни за что!

Кабинет Марции выглядел весьма мрачно. Не то чтобы Алиса ожидала увидеть цветочки на окнах или еще бог весть что… а может, и да. Может, именно потому, что Марция в реальности была красивой статной «дамой». Не было ничего здравого или связующего в таком рассуждении, это Алиса осознавала. Но жить почти что в определенном месте, не пытаясь хоть немного приукрасить его, — она действительно видела в этом некую подавленность. И потом, в общем-то, Марция была именно дама. Алиса попыталась представить, как та, сидя на унитазе, сосредоточенно тужится, с увлажняющей маской на лице и в хлопчатобумажной майке дурацкого цвета. Ей это не удалось. То есть увлажняющая маска была, но под ней — Алиса точно знала — было ее, Алисино, лицо. Черт!

— Марция, это — Алиса.

Стефано почесывал затылок. И не смотрел ей в глаза. Марция с высоты своих метра семидесяти пяти сантиметров удостоила Алису вежливого кивка. Потом села на свой стул цвета печали.

— Да, мы уже знакомы.

— Да уж! — сказала Алиса.

— ???

— Садитесь.

Они сели.

— Чем обязана вашему визиту?

— Ну, она…

Алиса вспомнила, чем Марция обязана их визиту:

— Я сама расскажу, Стефано.

Заговорила и говорила без остановки. Марция выслушала этого карлика, которого подсунул ей бывший парень, и обнаружила, что рассказ оказался не таким уж безынтересным. А моральной компенсацией послужили усики над верхней губой Алисы, светлые, конечно, но все равно усики. Брови, сделанные «своими руками», волосы весьма «натурель», одежда слишком «кэжуал»… Марция вспомнила, что Стефано не обладал изысканным вкусом. Даже наоборот, ему нравилось все дикое. Вспомнила, что любила его и за это тоже. Именно в этот момент она заметила слегка опавшую грудь Алисы.

Потом Алиса заговорила об убийствах.

И Марция действительно впервые увидела ее.

— Слушай, Алиса, поскольку твоя история связана с тем, что сейчас происходит, я не смогу помочь тебе просто так, мне придется запустить весь маховик. Понимаешь?

— Конечно понимаю. Я прошу тебя только проверить, где находится сейчас брат Дэнни. И где сам Дэнни.

— Не могу. Или лучше сказать, могу, но не имею права сообщить это тебе.

— Конечно, мне — нет. Все ясно. Может, мне оставить вас одних минут на пять, тогда ты найдешь способ сообщить это ему?

«Mayday! Mayday! Срочно требуется помощь».

— Девушки, послушайте, может, мы могли бы…

Девушки перевели на него огненные взгляды. Двумя действительно сложновато управлять. Все же он их прервал и должен, просто обязан был закончить фразу:

— Я прекрасно понимаю, что вы попали в деликатную ситуацию, но вдруг найдется какой-то компромисс? Поступим так. Марция, у тебя есть возможность узнать, где брат Дэнни?

— Конечно.

— И эта информация закрыта… Но тогда ты могла бы узнать, где сейчас проживает сам Дэнни, так?

— Разумеется, Стефано.

Она жесткая. Стефано это знал. Надо быть кратким.

— В таком случае ты могла бы это нам сообщить. Я имею в виду, для Алисы, как его бывшей одноклассницы, адрес этого человека не считается, полагаю, информацией закры…

— Ты, может, ее такой и не считаешь, но она такой является.

— Бесполезно. Я ухожу. — Алиса вскочила.

— Хорошо. Алиса, подожди меня в коридоре, ладно?

Она посмотрела на него, как смотрят на эстрадного артиста, который произнес самую дурацкую шутку за всю свою карьеру:

— Ты шутишь?

— Нет. Я скоро. Доверься мне, ладно?

Алиса вышла, не попрощавшись.

— Приятная девушка, — произнесла Марция.

— Марция, послушай меня, я правда волнуюсь. Никогда не видел Алису такой…

И он рассказал ей все, что было. Кошмары и все остальное.

— Я думаю, если Алиса встретится с Дэнни Поссенти — если ты, конечно, предоставишь ей такую возможность, — это в самом деле поможет ей собрать обрывки прошлого в единое целое. А вдруг это как-нибудь поспособствует следствию? Никто не узнает, что ты выручила нас. Прошу тебя.

Взгляд Марции взлетел к окну, она фыркнула. И против своей воли снова посмотрела в глаза Стефано:

— Если ты хоть словом обмолвишься кому-нибудь, я умею пользоваться штатным оружием.

— Спасибо, Марция, ты настоящий друг.

— Иди в задницу.

Друг… наихудшая фраза, которую он мог произнести. Стефано почувствовал себя идиотом, но цель была достигнута. Они попрощались, тепло поцеловав друг друга в щечку. Стефано вышел к Алисе, уныло сидящей в коридоре:

— Все сделано, Алиса, она нам скажет.

— А что ты ей дашь взамен?

— Сердечное рукопожатие и чувство глубокой благодарности. Подходит?

— Не считая рукопожатия, в принципе да.

— Так что, дело сделано?

— Дело сделано.

Когда они вышли, уже был вечер.

Утром позвонили на мобильный Стефано.

Марция…

— Привет, Стефано. У меня есть и та и другая информация.

— И та и другая?

— Дэнни Поссенти более десяти лет назад помещен в тюремную психиатрическую клинику Реджио-Эмилии.

— Но…

— И у него нет братьев.

— …

— Поскольку он не выходил оттуда все эти годы, он никоим образом не мог быть замешан в последних убийствах. Что касается Алисы, сожалею. Может, она все равно попытается с ним встретиться, надеюсь, он поможет ей что-нибудь вспомнить, хорошо?

— Ладно, конечно. Спасибо большое, Марция, правда. И от имени Али…

Марция отключилась. Не оставалось ничего другого, как сделать еще один звонок — в тюремную психиатрическую клинику Реджио-Эмилии.

Разговор получился не блестящим. Какой-то тип с голосом мультяшного медведя Йоги сказал ему, что все не так просто, что надо заполнить некоторые бумаги, что по факсу можно, конечно. Нужны документы, удостоверяющие личность, — тоже по факсу, разумеется. Через несколько дней его оповестят, удовлетворили их просьбу или нет, но сначала — документы, без этого запрос даже не начнут рассматривать. В любом случае посещения ограничены по времени, конечно, если пациенты вообще согласны на визит. Сколько? Четверть часа, максимум двадцать минут. Все ясно? Да? В таком случае хорошего дня. До свидания.

— До свидания.

На мгновение Стефано подумал сделать третий звонок, Алисе.

Они все обсудили. Шесть утра — идеальное время. Ни одной живой души вокруг, никто не увидит. Те, кого можно встретить в парке в шесть утра, или выжили из ума, или бегают как безумные, накачивая задницу, с наушниками от iPod в ушах. Есть еще третья категория: горемыки. Те, кому неймется. Они не помешают, разумеется, даже если увидят, что ты ломишься в дверь разрушенного дома.

Стефано, вооруженный отверткой, вставил ее в разломанный замок двери:

— Дайте мне рычаг, и я переверну этот чертов мир…

Деревяшка казалась мягкой, а оказалась каменной. Алиса рассматривала дом: по периметру около тридцати метров, плющ разъедает верхний слой фасада, рядом в земле огромная яма с серой грудой мусора. Кто-то разбил оконные стекла, — казалось, они скалятся, выставив обломки зубов. Влезть через окно было нереально.

Алиса попробовала обойти вокруг дома — безуспешно. Задний фасад близко подходил к забору, отделявшему его от заасфальтированной улочки — единственного нормального подхода. Забор, правда, отстоял от дома метра на два, но высокая и запущенная трава темно-зеленого цвета захватила все пространство. Утренний прохладный ветерок проносился по ней, но красоты не было. Иногда ветер прочесывает стебли, полируя их, и кажется, что море может быть и таким — сухим и зеленым. Но здесь — нет. Создавалось впечатление, что трава росла с явным намерением поглотить дом, достичь его нутра.

Что-то проползло в траве. Алиса увидела блестящий черный хвост — змея. Она почувствовала, как расширились поры на ветру, вернулась к Стефано, ей стало холодно. Стефано сменил отвертку и сосредоточился на петлях, но свинтить их оказалось невозможно. Ржавчина измяла их, точно они были сделаны из жидкого воска.

— Бесполезно, — сделал вывод Стефано. Потом огляделся вокруг: никого. Улыбка раскрасила его лицо — улыбка хулиганистого ребенка, негодного мальчишки. — Но выход есть… Я всегда об этом мечтал.

Он еще раз посмотрел по сторонам: ни единого человека. Полутьма раннего утра — верный сообщник. Стефано сильно пнул ногой дверь возле набалдашника, чтобы, если она поддастся, не разодрать ногу о куски дерева. Посыпались удары, дверная коробка заскрипела. Но сама дверь держалась.

— Попробуем вдвоем, а? — предложила Алиса.

— Ты лучшая, знаешь? На счет три. — Стефано подмигнул ей. Потом начал считать: — Раз… два… три!

Они налегли спинами, косяк застонал, замок поддался. Дверь распахнулась, подняв мерзкую пыль, закружившуюся в дьявольском танце. Они закашлялись. Дверь стукнулась о стену изнутри — с потолка посыпалась еще какая-то мерзость, — потом вернулась обратно, болтаясь на петлях. Стефано остановил ее рукой. Они с Алисой застыли на пороге. Оставалось только войти.

Огромная, размером с кота крыса выбежала из пыльной темноты, промчавшись между ними. Оба вскрикнули. Но главное, они не могли остановить мурашки, бегавшие по спине.

— Вот дерьмо, Алиса! Видела, какая зверюга?! У такой наверняка внутри остались братья… и еще двоюродные братья, дяди, тети; может даже, из всей семьи это была самая маленькая. Черт!

Алиса потеряла дар речи и просто застыла на пороге. Стефано запрыгал на месте, как пьяный боксер, стряхивая с себя напряжение. Потом решительно направился за дом.

— Куда ты? — Алиса побежала за ним.

Дверь осталась распахнутой, все казалось неподвижным, тихим. Хищное растение тоже кажется тихим…

— Я ищу палку, Алиса, или что-то вроде того. Так хотя бы, если на нас нападет вся семейка, я поиграю ею в бейсбол, что скажешь?

Опять мурашки. Вокруг только высокая трава и живые, цветущие деревья. В темноте цветы виделись черными.

— Стефано, нашла!

В щель забора просовывался толстенный сук, от которого отходили ветки поменьше, но крепкие. Прошли садовники и с точностью снайперов засунули внутрь все, что осмелилось вылезти наружу из парка.

— Умничка, Алиса.

Стефано ухватился за сук, враждебная трава держала его. Сильный рывок, и в руках у него оказался самый толстый побег. Придерживая ногами, он отломал ветки потоньше, выбрал самую хорошую, помахал ею в воздухе. Взгляд был полон решимости.

— Идем.

Пьетро рисовал. Рядом с ним, в больничной палате, синьора Монти смотрела телевизор. Диктор с преувеличенной риторической выразительностью произносил: «Следственные органы нашли на траве явные знаки борьбы, но не обнаружили ни следов крови, ни каких-либо других органических жидкостей. Предполагается похищение. Одежда маленького Дарио Мон…»

Синьора Монти тут же переключила на другой канал.

«…Ее обнаружили на берегу Мареккьи несколько часов спустя после исчезновения. Надежда найти маленького Дарио живым от часа к часу рассеивается. Филиппо Суччи, Лука Амадори, Франческо Дзанголи и Дарио Монти стали юными и невинными жертвами некоего жестокого маньяка, продолжающего разгуливать на свободе и, что еще хуже, не оставляющего следов. В настоящее время единственным очевидцем происшедшего, вероятно, является брат маленького Дарио, мальчик, больной аутизмом и, очевидно, находящийся в шоке…»

Дэнни закричал.

Он, как и все остальные, сидел за прямоугольным столом в столовой.

Больные повернулись в его сторону, кто-то засмеялся, другие заволновались, застучав ладонями по столу, некоторые лишь вытаращили глаза в поисках санитаров. В это время дежурили четверо. Франко по прозвищу Мертвец — когда он не моргая на что-то смотрел, то действительно походил на мертвеца и без костюма санитара легко мог сойти за пациента, причем одного из тех, за которым требуется хороший уход. Роза по прозвищу Баржа — и эта кличка не нуждалась в объяснении. Баржа рука об руку работала с Кристиной, прозванной Мисс Порно; ходили слухи, будто бедная Мисс Порно однажды ночью попала в неотложку, потому что у нее якобы застряла болонка там, куда не доходят лучи солнца, но доказательств не имелось. С того дня, однако, для всех она — Мисс Порно. Последним из компашки был Серджо по прозвищу Святой. Он единственный никогда не жаловался и работал за всех — короче говоря, служил козлом отпущения всей братии. Естественно, никто из фантастической четверки не подозревал о существовании прозвищ.

В общем, Дэнни кричал. И бил своими кровоточащими лоскутами по столу.

Его рот производил неизгладимое впечатление. Разинутый, как у младенцев, когда они кричат, когда просят о помощи, в безысходном плаче, который никто не в силах успокоить. У взрослого человека такой рот вызывает страх.

А главное, с Дэнни никогда ничего подобного не случалось, большую часть времени он существовал в состоянии шизофренического ступора, смотрел в окно, терзал руки, разговаривал сам с собой. Всегда в рифму. Никто ему не мешал. И он никому не мешал. Вот и все.

Но в тот день Дэнни открыл рот, как новорожденный. Никогда больше уже не будет как прежде. Он выразил всю свою тревогу и ужас, тревога и ужас отразились на сетчатках глаз всех больных и санитаров. Дэнни поднял занавес в театре своей жизни. И сцена оказалась заполнена только кровью и хаосом, страхом и беспомощностью.

Но он не ограничился этим. Показал пальцем на телевизор. В ушах больных и санитаров все еще стояла свежая новость о мертвых детях. Потом пронзительно закричал, тараторя:

— Он! Это был он! Мой брат вернулся, вернулся всем на горе! Он не слушает меня, потому что мы в ссоре! Он детей убивает, он — детоубийца, он — король, король-кровопийца!

Мертвец наблюдал за его выступлением со стеклянными глазами, чуть более выпученными, чем обычно. Мисс Порно обеспокоенно вскрикнула и начала оглядываться по сторонам, пытаясь понять, что ей делать. Баржа, колыхаясь, подрулила к столу и при виде выражения лица Дэнни, опять же колыхаясь, отрулила обратно, выкрикивая имя единственного человека, который в состоянии был справиться:

— Серджо!

Но и Святого этот припадок застал врасплох.

Снова прибегли к помощи шприца. Пока океаны забвения утаскивали его на дно, Дэнни прокричал еще одну леденящую кровь рифму:

— Не понимаете, вы должны его остановить, выключите мой мозг, чтобы он больше никого не смог убить…

Его затащили на носилки и отнесли в комнату.

Алиса постучала в палату номер двадцать семь. Никто не ответил. Она сама позволила себе войти.

Синьора Монти спала, Пьетро неотрывно глядел в угол потолка.

Алиса молча подошла к краю кровати. Пьетро крепко держал лист в руках, и, что бы он ни написал или ни нарисовал на нем, сейчас он прижимал его лицевой стороной к животу. Пустая оборотная сторона смотрела на мир.

«Совсем как он…» — подумала Алиса.

— Привет, Пьетро.

Пьетро сжал листок еще сильнее. Взгляд не отрывался от потолка.

— Пьетро… я хочу верить тебе. Мне бы очень хотелось, чтобы и ты доверял мне.

Синьора Монти вздрогнула.

— Извините меня, пожалуйста. Я не хотела вас будить.

— Алиса… нет-нет, ну что ты. Я не отдыхаю, даже когда сплю. Мне все время снится мой… А что случилось? Если ты пришла подменить меня, не нужно, правда.

Синьора Монти говорила быстро, будто, ускорив слова, можно было замедлить мысли.

— Как пожелаете. Я хотела только поздороваться с Пьетро, постараться поговорить с ним немного.

Синьора Монти поерзала в кресле — рука на лбу.

— Алиса… Пьетро больше не считают за свидетеля.

— Но…

— Алиса, рисунок, который Пьетро держит в руках, положил конец слову «достоверность». И в любом случае завтра нас выписывают. Хотя я предпочла бы остаться здесь, чем возвращаться домой.

И она снова точно провалилась куда-то, на этот раз не закрывая глаз, поскольку синьора Монти не спала. Синьора Монти лишь ушла в себя. Мать и сын. Похожи друг на друга, как никогда.

Алиса подошла к Пьетро:

— Пьетро, я верю тебе. Я все еще верю и буду верить всегда. Покажи мне рисунок, пожалуйста.

Даже не шелохнулся.

— Я хочу помочь тебе, Пьетро. Мне нужно понять. И ты единственный, кто может помочь мне, прошу тебя.

Казалось, ничего не изменилось, взгляд прикован к потолку, листок зажат в руках. Вот… руки. Руки больше не сжимали. Не подавали, не предлагали — но перестали сжимать. Алиса внимательно проследила, чтобы не дотронуться до них. Ей хотелось погладить его. Но Пьетро отдернулся бы, Пьетро бы весь сжался. Алиса осторожно взяла листок.

Алиса посмотрела на рисунок.

Опять он. Он — который засасывает и пожирает, опустошает и исчезает. Алиса опять увидела лицо Лукреции за изображением старика. Увидела, как ужасающая и злобная ухмылка обезображивает ее лицо. Это был он, тот же человек. Тот же старик, то же «нечто». Только теперь Пьетро добавил одну деталь: надпись. В правом углу листа Пьетро подписал: «Человек-Призрак». Алиса зашаталась. Человек-Призрак. Надпись разодрала ей мозг, принялась рыться в нем, как роют землю когтистые лапы зверя. В надписи была та же сила, что и в лице старика.

Как?.. Когда?.. Она не помнила. Сердце ускоренно забилось, голова закружилась. Алиса села на кровать. Ей бы хотелось, но она не смогла заплакать. Она пришла в ярость. Резко встала, вышла из комнаты и остановила первого встречного санитара:

— Где врач, который занимается пациентом из палаты номер двадцать семь?

— Он сейчас не принимает.

— Меня примет. Я воспитательница мальчика из двадцать седьмой, и мне необходимо немедленно с ним поговорить.

Санитару совсем не хотелось скандалов.

— Пойду посмотрю.

— Я пойду с вами.

Санитар подумал, что в следующий раз он найдет другую отговорку. И — с Алисой, дышащей ему в затылок, — постучал в дверь заведующего отделением.

— Входите.

Алиса влетела внутрь, саркастически прошипела: «Здравствуйте!» — и с силой шлепнула рисунок Пьетро на стол:

— Объясните мне, почему свидетельство единственного очевидца признается недостоверным?

Заведующий нахмурился:

— Прежде всего, сядьте и успокойтесь.

Алиса не села и не успокоилась:

— Аутист, а в особенности Пьетро Монти, — это человек с расстройством личности высокого уровня функционирования. Он отнюдь не идиот, если вы еще не заметили.

Заведующего она окончательно взбесила. Он ненавидел спорить с людьми, ненавидел спорить с молодыми девицами и ненавидел прерывать компьютерную игру в нарды, раскрытую у него на экране. К счастью, экран был не виден за его спиной.

— Послушайте меня внимательно, синьорина. Не думаю, что воспитательница должна напоминать мне, что такое психическое расстройство высокого уровня функционирования. Никто не считает Пьетро Монти идиотом. Но в случае, если вы кое-что пропустили: Пьетро Монти находится под воздействием шока.

— Конечно, он под воздействием шока! И думаю, он поразится, узнав, что вы не верите его показаниям!

— Показания?! — Заведующий схватил листок, который Алиса положила на стол, и замахал им в воздухе. — И этот рисунок вы называете показаниями?! Знаете, что я вам скажу? Что ваш Пьетро — большой художник, синьорина. Но чтобы остановить маньяка, надо поискать что-нибудь получше обычного хорошего рисунка!

— И все-таки это портрет! Рисунок верен! Вы — заведующий отделением психиатрии. Вы обязаны были передать этот рисунок полиции.

— Мужчина, всасывающий ребенка глазами, — это фантастика. Вы об этом подумали, нет? Пьетро подписал внизу: «Человек-Призрак». И его мать заверяла нас неоднократно, что Пьетро снился этот тип, перед тем как исчез Дарио Монти. И еще, свои обязанности я и сам знаю. А вы думайте о своих.

— Пьетро он снился и до исчезновения Дарио, а именно после смерти Филиппо, Франческо и Луки.

— Я прошу вас выйти, синьорина.

— Последнее, доктор. Может, это вы забыли кое-что? Вы считаете этот рисунок полной фантазией. Прекрасно. Я напомню вам, доктор. Люди с расстройством личности высокого уровня функционирования, аутисты с синдромом Аспергера, не способны символически мыслить. А это значит, они могут рисовать только то, что видят. И если аутист изображает человека, он изображает его так, как тот выглядит в реальности, а не как он себе его вообразил. Вы когда-нибудь пытались использовать метафоры в разговоре с человеком, у которого расстройство личности высокого уровня функционирования, доктор? Он их не понимает. Вы когда-либо просили человека с расстройством личности высокого уровня функционирования передать соль, а тот не соглашался бы и не передал ее вам, доктор? Аспергеры не лгут, аспергеры не придумывают, когда рисуют. Они показывают, доктор. А мы — те, кто мог бы сделать хоть что-нибудь для них, — даже не слушаем их.

В глазах жгло. Алиса резко повернулась и вышла. Только сейчас она заметила, что санитар все это время стоял у двери с выражением изумления на лице, с выражением, больше присущим вдруг задумавшейся заднице. Он отступил, пропуская ее.

— А тебе чего надо? — спросил заведующий.

Санитар закрыл дверь и исчез.

— Пойду посмотрю, что за гений… — прошептал он себе под нос.

Заведующий взял в руки рисунок. Эта девчонка была права насчет аспергера. А тот ребенок, которого засосали глазами? Не пересмотрят ли ученые-врачи некоторые свои тезисы, потому что в любом случае это не может быть правдой. Хотя старик, пожалуй, может…

Он закрыл нарды. И позвонил в полицию.

Ровно в десять вечера Алиса выключила свет. День был длинный и насыщенный, хотелось закончить его быстро. Даже не успев подумать, насколько еще рано, она уже дремала.

Она увидела лицо Лукреции, наползающее на лицо Дарио, и Человека-Призрака, который всасывал ее внутрь своих пустых орбит. Она увидела все в подробностях: как ноги Лукреции становились тонкими, пока совсем не исчезли, как истощалось, таяло, испарялось тело. Увидела, как Лукреция превратилась в пыль. И как была втянута жадными глазами этого нечеловеческого создания. Алиса увидела себя, свернувшуюся клубочком под деревом, обмочившуюся. Увидела себя с вытаращенными глазами. Увидела мириады туч — жестко сталкивающихся друг с другом булыжников. И кровоточащее небо. Увидела воду, текущую вспять, черную, в которой не отражается небо. Надо всем этим витал голос Дэнни, не тот, что она слышана в клинике, нет. Не голос взрослого человека. Писклявый голос ребенка, исторгнутый из тайников памяти. Голос вызывал рябь на изображении, как мертвое тело, брошенное в воду.

— Он всегда здесь, от нас не отходит и по ночам снова приходит! В темном доме, пустом, у реки, всякому здравому смыслу вопреки, небо, нарисованное на холсте, аду подобно, оттуда он смотрит на мир злобно. На него не смотри, его не ищи. Он увидит тебя, ты поверишь в него! Поверишь в него, он увидит тебя!

Во сне она осталась одна. В пустом, сюрреалистическом парке. Она-ребенок встала, пошла к дому. Дверь была открыта, крысы исчезли, только паутина, грязь, тюбики с масляной краской и одежда, идеально сложенная в стопки. Она узнала платьице Лукреции, белое с красными вишенками. Она приказала своим ногам вывести ее из дома, но ноги шли вперед, в комнату Дэнни. Дверь была плотно закрыта. Другие — нет. Другие распахнуты, а вокруг гулял враждебный ветер, поднимая пыль, танцующую в воздухе и царапающую глаза. Воняло ржаным виски. Воняло сексом. Воняло мочой. Ноги привели Алису к двери, в которую рвался ветер, словно намереваясь выломать ее из петель. Визгливый свист воздуха, проникающего сквозь щели косяков, походил на блеяние баранов, с которых сдирают шкуру. Потом ручка опустилась, и дверь открылась. На Алису смотрел черный кролик ростом с человека, как тот старик. С губ его стекала вязкая вонючая слюна, лапы были загнуты и светились красным. Ноги Алисы вросли в пол. Она опустила глаза. Трава. Трава, перебравшись через окно, протянула свои зеленые когти и теперь опутывала ей щиколотки.

Кролик указал ей на картину. На ней все так же двигались тучи, грубо сталкиваясь в небе. Но на тучах… на тучах Алиса увидела Лукрецию, и Дарио, и Филиппо, и Франческо, и Луку, и других детей с оторванными конечностями. И на их останках — черные кролики. Они пожирали их, уткнувшись мордами, разрывали плоть.

— Мы все черные. Все дети. Белый Кролик — хищник. Мы все хищники. Не лезь не в свои дела, Алиса, оставь это. Иначе тебя всю съедят. Правда.

Потом большой кролик протянул к картине лапу, просунул ее внутрь и шагнул прямо в полотно. Вцепился в оторванную руку, вырвал ее из сжатой челюсти одного из своих черных детей. Маленький кролик завизжал оттого, что у него украли еду. Завизжал, как птенчик в гнезде, у которого отобрали червяка. Большой кролик поднес истекающую кровью руку к пасти, Алиса увидела, что рука была реального человеческого размера. Все было слишком — в самом деле слишком — настоящим. Кролик впился в руку зубами и вырвал кусок.

Только сейчас она закричала. И проснулась.

Прошло всего пятнадцать проклятых минут, с тех пор как она выключила свет. В тот день она не хотела умирать.

Постель промокла от пота. И горячей мочи.

Успокаивающее не успокаивает. Помрачает рассудок и забирает силы, необходимые для сопротивления галлюцинациям. Дэнни уже не осознает, закрыты у него глаза или открыты. Осознает только то, что видит: резню.

Во время ужина он схлопотал вторую инъекцию.

В теленовостях говорили о Дарио.

В теленовостях показывали реку.

И вдалеке он увидел его: свой дом. Дом — мало интересующая людей деталь.

— Смотрите туда, смотрите туда-а-а-а! — закричал он, и все ждали следующую фразу-рифму.

Но ее не последовало. Дэнни закричал своим омерзительным воплем. Стал беспокойным. Как обычно, Святой положил конец припадку. И все остальные приступили к еде. Ритмично и монотонно жуя, остальные забыли думать об ужасе, неудержимой силе бренного существования. Никогда нельзя напоминать неустойчивому мозгу о власти хаоса. Никогда. Для этого есть санитары — чинить пробоины в плотинах жизни.

Делать вид, что все идет правильно, что вода не напирает и не валит с ног. Делать вид, что ничего не происходит.

Но Дэнни теперь видит: резня. И знает, что брат слышит его. Даже если они перестали разговаривать, потому что поссорились в день смерти Лукреции.

— Можно, мы пойдем домой, синьор… — попросила Алиса, ее губы дрожали, глаза блестели от слез.

— Конечно, вы пойдете домой, в первородный дом, мои дорогие… в дом отца, ведь я — сын…

Дэнни била дрожь. Он видел мрачную фигуру брата, нависающую над девочками. Он не хотел, чтобы что-нибудь случилось. И в то же время хотел. Хотел, вот то-то и оно. Нет. Не хотел. С Алисой — точно нет, но с Лукрецией — да. Нет, несправедливо, если с ней что-нибудь произойдет. Подумаешь, какую-то подножку… да подножку, проклятую подножку подставила мне эта грязная говняная сука, вот что она сделала. Пусть сдохнет, дрянь. Нет! Она не должна умереть. Да. Пусть сдохнет.

В голове у Дэнни царил кромешный ад.

Воля проседала под нажимом подсознания, протаранившего двери жалости и наводнившего крепость раскаленной ненавистью. Дэнни не мог не смотреть. И то, что он увидел, просто свело его с ума. Он увидел то, о чем всегда мечтал: смерть за перенесенные оскорбления. Раскрытый от ужаса рот Лукреции и удивительное чувство беззащитности, отразившееся на лице его мучительницы. Увидел, как тело маленькой сучки истощается и исчезает, насильно вливаясь в единый космос пугающих миров фантазии Дэнни. Ненависть подпитывалась ненавистью. Страхи других людей придавали ненависти силы. Увеличивали ее власть. Дэнни этого не знал, ведь ему не было и восьми лет.

Когда Человек-Призрак покончил с Лукрецией, он повернулся к Алисе. Тогда Дэнни вмешался:

— Нет! Ее — не-е-е-ет!

Алиса обернулась и еще раз взглянула на своего странного одноклассника в окне. Но Человек-Призрак все равно схватил ее. Дэнни тявкал, умолял, рыдал. Человек-Призрак впился в нее глазами. Дэнни стал биться головой о стену. Порвал занавески, перевернул матрас, сбросил картину со стола. В этот момент Человек-Призрак выпустил девочку из рук. И ринулся, как фурия, к Дэнни.

— Что ты делаешь? — прошипел он змеиным голосом. Глаза налились красным.

— Так нельзя! — выкрикнул Дэнни.

— Это не я придумал, запомни, пропечатай в своей злобной детской головке. Это твоих рук дело. Твоих, и только твоих.

— Нет… неправда! Я… я просил тебя оставить ее в покое.

— Подойди к окну.

Дэнни забыл, как двигать ногами. Злость и ужас сковали его.

— Давай пошевеливайся, тощая задница!

Дэнни сдвинулся с места. Подошел к окну. Алиса все еще была там, в обмороке, но живая. Точно живая, потому что не исчезла. Человек-Призрак не сожрал ее.

— Доволен теперь? А я — нет. И знаешь, что я скажу тебе? Что с этого момента и дальше я буду делать все сам. Ты мне больше не указ.

Человек-Призрак взял картину и с педантичной осторожностью поставил ее на письменный стол. Дэнни тряс головой, страх одиночества мучительно стискивал его мозг.

— Подожди, я…

— И запомни… — Человек-Призрак ткнул ему меж глаз сухим узловатым указательным пальцем. — Запомни: все, что случится с сегодняшнего дня и потом, будет лежать на твоей совести.

Сказав это, он шагнул в картину, как шагнул бы в открытое окно. Шагнул, и его одежда осветилась другим светом — светом, который отражала картина. Разместился так, как его нарисовал отец. Стал двухмерным. Дэнни попытался протянуть руку, но его сжатый кулак уперся в холст. Мальчик соскользнул на колени, заплакал, согнувшись. Буквально спустя несколько дней начались его странствия из приютов в исправительные колонии. Началось забвение.

Но в действительности — в жестокой и грубой действительности фактов — что мог поделать Дэнни? Он мог только ненавидеть ненависть, вынуждающую его ненавидеть тех, кто ненавидел его. Мог изобретать страхи. Поэтому он создавал монстров, которые ненавидели за него. И, созерцая их, он содрогался от мысли, что правильнее было бы возненавидеть себя за их создание. Он начал ломать себе руки. Ослабляя себя физически, он повергал в прах свою душу.

— Ты шутишь, да?

— Никогда еще не была такой серьезной, — ответила Алиса, выжимая педаль газа.

— Ночь ведь, бога ради!

— Он всегда здесь, от нас не отходит и по ночам снова приходит! В темном доме, пустом, у реки, всякому здравому смыслу вопреки, небо, нарисованное на холсте, аду подобно, оттуда он смотрит на мир злобно. На него не смотри, его не ищи.

— Ладно-ладно…

— …Он увидит тебя, ты поверишь в него! Поверишь в него, он увидит тебя!

Они не произнесли ни слова. Это важно, и точка. Напрячься, чтобы потом спокойно жить, чтобы сказать себе, что в конце концов они сделали все, что могли. Стефано был уверен: они ничего не найдут.

Они оставили машину на пустынной стоянке, недалеко от моста. Спустились пешком. Прохладный влажный воздух. Куча комаров. Стефано хлопнул открытой ладонью себя по шее:

— Проклятые комары!

Алиса, казалось, не замечала их. Она была сосредоточенна.

Дошли до приоткрытой входной двери.

— Включи фонарик.

— Конечно, я включу его, еще бы нет, — сухо ответил Стефано.

Свет врезался в темноту своим золотым конусом, в центре — мелкая пыль. Стефано сначала направил его вниз, на грязный пол, потом мазнул по всей длине коридора, пока свет не достиг ручки двери, перекрывающей вход в жалкую комнатку Дэнни.

— Заявиться сюда ночью — самая худшая идея, которая только могла прийти тебе в голову.

Сзади зашуршало. Стефано поводил фонарем, осветил хвост, который исчез за разбитым шкафом. Больше ничего. Грязная бумага, тряпки, масляные краски на полу… И кожа, ощетинившаяся, как рыбья чешуя при чистке.

— Мы быстро, — вдохновила его Алиса и пошла вперед, без фонаря.

Стефано последовал за ней, освещая путь.

Алиса нажала на ручку.

Вены поглотили и усвоили успокаивающее. Дэнни ощущал только тяжесть в голове и сгусток крови, затвердевший в душе.

Дэнни сейчас помнит. Всё.

И воспоминания не покидают голову. Сейчас он знает, это не успокаивающее. Это язва разрастается в мозгах. Язва не дает ему понять, открыты его глаза или закрыты. Ясно только то, что он видит. И то, что он видит, не «красивая сказка».

«Если прекращу ненавидеть, он навек пропадет и никто никогда больше не умрет. Чтобы все получилось хорошо, надо сделать только одно: мне мозги размозжить, от фантазий их освободить…»

Стефано остался на пороге, зондируя светом три угла комнаты. Четвертый загораживала дверь. Алиса сделала два шага внутрь комнаты. Луна безболезненно просачивалась сквозь обломанные зубы окна. Фонарик осветил письменный стол, высветлил картину. Сердце снова заколотились. На тучах, четко вырисовываясь на фоне свинцового неба, возвышался Человек-Призрак. Конус света выхватил из темноты его лицо, горящее в мефистофельской ухмылке. Алиса узнала его, память вытолкнула его из своих лабиринтов. Она инстинктивно попятилась, но, прежде чем приказала ногам бежать, голова Человека рывком наклонилась набок, в сторону окна. Должно быть, он позвал на помощь ветер, который, захлопнув дверь и разбив вдребезги фонарик, оставил Стефано снаружи. Без права на обжалование.

Алиса не слышала, как он кричал, как пинал дверь. Не слышала даже, как сломалась ручка, не слышала, как он плакал. Единственное, что ей оставалось делать, — держаться за логику, в то время как Человек-Призрак одним прыжком выскочил из картины на пол, высясь перед ней во всем своем ужасе.

— Привет, дорогая. Помнишь меня?

Дэнни знал, что Человек-Призрак вернулся. Дэнни знал, что на самом деле Человек-Призрак никогда не прекратит убивать. Дэнни был убежден, что у него личные счеты с этим делом. Дэнни знал, как заставить Человека прекратить. Подтянувшись, он сел на кровати. Кости, словно резиновые, повиновались его желаниям плохо и с опозданием. И все же неожиданно в голове все прояснилось. Он посмотрел в окно: огромная луна, казалось, пристально глядела на него с неба своим единственным слепым глазом. Комната Дэнни располагалась на втором этаже. Слишком низко.

«И как только мозг умрет, в момент безумие мук пройдет…»

Алиса не могла пошевелиться. Честно говоря, думать она тоже не могла. Как зверек в свете автомобильных фар, просто ждала, когда все закончится. Человек-Призрак обнял ее за плечи — железные пальцы, холодные и твердые, как стальной анатомический стол. Холод напомнил ей реку. И мост. Холод снимал все барьеры у нее в голове, а главное, ей в душу блевало кричащее лицо Лукреции Контини. Раковый холод.

— Мы помним тебя… — сказал Человек-Призрак металлическим писклявым голосом робота.

«Мы помним тебя…» И вместе с этими словами его сухие указательные пальцы приподняли верхние веки, а большие — оттянули нижние: Пожиратель искал душу.

У Алисы были руки и ноги. Но эта витающая в пустоте мысль не коснулась ее разума. Она заметила, что ее ладони вцепились в ледяные запястья Человека-Призрака, но продолжала наблюдать за всем происходящим отстраненно, будто тело было не ее, чужое. Она не чувствовала, как силы утекали по венам. Видела только свои неподвижные руки, сжимавшие запястья Пожирателя.

— Знаешь, Дэнни очень помешал мне! Если бы этот маленький трус не встал у меня на пути, сегодня мы с тобой имели бы намного меньше проблем, не находишь, дорогая?

Алиса видела черноту. Сплошную вязкую черную массу, заполняющую ее. То, во что она смотрела, были не глаза. Это не могло быть глазами. Это была пустота. Черная, грязная, каннибальская. Гипнотическая пустота толкала ее в расселины вселенной.

— Надо быть большой эгоисткой, знаешь ли, чтобы пережить Лукрецию. Прошло уже много лет, ты выучилась, выросла, и жизнь тебе наскучила, обманула твои ожидания. Намного честнее умереть, послушай моего совета, лучший способ простить себя… — сказал Человек-Призрак, и пенистая слюна потекла ей на куртку.

Алиса чувствовала боль от его слов, как от игл, втыкаемых в нервы. Но слова не были связаны со ртом, истекающим слюнями, нет. Они были связаны с расселинами вселенной. Сама вселенная говорила с ней своим искаженным ужасным гулом. И вселенная права: она — эгоистка, она позволила умереть Лукреции. Вместо нее. И что еще хуже, Алиса не понимала, что бредит. Просто чувствовала себя легкой…

Дэнни впился глазами в окно: он принял решение. Его восковое, полное решимости лицо сосредоточилось. Он замахнулся своими кровоточащими лоскутами и с яростью ударил ими по стеклу. Послышался звон светопроницаемых осколков, малюсеньких гильотин, посыпавшихся из рамы. Сейчас придет Святой вколоть ему наркотики, опять. Но он не даст этому случиться. Он успеет. Дэнни выломал оставшиеся стекла запястьями. Не почувствовал, что порезался. Почувствовал только тепло — горячая душа вытекала из тела. И в этой текущей крови он представил сначала одно лицо, потом много других. Ему показалось, он видит в жизненном соке лица всех тех, кто причинил ему боль и кому он желал смерти. Он увидел, как они вытекали из него, удаляясь от его разума, словно нескончаемые пьяные танцовщицы или словно дезертиры войны, в которой больше не желали принимать участия. Увидел, как его собственные мысли замедлились и поблекли. Увидел, как образ Человека-Призрака постепенно слабел и растворялся, тоже утекая в канализацию вселенной. И пока он прижимал запястья к обломкам стекла — зубам, прокладывающим себе путь в его плоти, Дэнни впервые ощутил тепло — тепло в душе. Впервые ощутил нечто похожее на умиротворение. Понял, он сделал что-то правильное, полезное, доброе. Он не почувствовал, как упал. Не понял, что жизнь вытекла из тела на ледяную плитку в комнате. Почувствовал только жалкое «fade out» — медленное затухание. Так его и нашли. С выражением облегчения на восковом лице. На полу, в собственной крови.

Дэнни был мертв.

Пожиратель вскрикнул. Нет, скорее, завизжал, царапая звуком воздух. Воздушный барьер залился кровью. Пожиратель отдернулся, скорчился на мерзком полу комнаты. Он не распоряжался больше собственным телом, «что-то» тащило его, «что-то» двигало им. И этим «чем-то» была картина. Алиса перестала видеть черноту. Алиса сейчас смотрела в комнату. Не понимая еще, что она — внутри своих глаз. Она увидела себя словно издалека, словно ее душа парила на волоске от потолка. Она почувствовала, как тело снова наливается кровью, ощутила силу в мышцах, почувствовала себя живой. И неподвижной.

То, что она увидела, оставило след в ее голове, как раскаленное железо на голом теле.

Она увидела зовущие свинцовые тучи, почувствовала ветер, наполнивший комнату, стремившийся вобрать всю ее внутрь, в свое звездное ничто. Увидела, что Человек-Призрак выпустил из рук трость, обламывая хищные ногти в напрасной попытке ухватиться за пол, остановить свое поражение. Картина засосала его, затушевала, подчинила своей двухмерности, ледяной неподвижности своего неба. Но Человек-Призрак застыл, а выражение его лица не изменилось, осталось страшным. Отец Дэнни не рисовал его таким, это не его изначальная мимика. Это было дикое и жестокое выражение убийственной ярости, кровавой злости, застывшее под стеклом. В эту минуту дверь распахнулась и Стефано всем весом ввалился внутрь. Взглядом нашел Алису — цела. Ее глаза были прикованы к картине, Стефано проследил за их направлением. И после того, что он увидел, ему расхотелось быть взрослым. Потому что некоторые вещи мозг не забывает. Даже если они необъяснимы.

Той же ночью Алиса и Стефано занимались любовью. Как никогда раньше. До упада, до полного изнеможения. До беспамятства. О загадках дома Дэнни они слова никому не скажут, пообещали они себе, иначе их примут за душевнобольных. И не надо было ничего говорить вслух. Они поняли друг друга без слов и любовью скрепили свое соглашение. В течение нескольких часов они хранили молчание. Ласки, глаза, секс — все отгоняло ужас, выстраивая между ними и Человеком-Призраком непреодолимый барьер. Как ритуал. День настал и снова прошел, преодоленный. Алиса и Стефано: две затонувшие души. Если бы они оба не увидели того ужаса, между ними было бы все кончено, они знали. Ни один из них не поверил бы другому. Ни один не поверил бы никому. И их тела сливались воедино часами, часами и часами.

Утром следующего дня Алиса выпуталась из объятий. Каменное лицо наполнилось решимостью. Лицо амазонки.

— Мне надо поговорить с Дэнни. Он знает.

Выскользнула из-под теплого одеяла, из настроений, витающих в комнате. Прошла голая в кабинет, схватила трубку и набрала номер тюремной психиатрической клиники. Села на пол, взгляд направлен к небу, за окно. Дождалась, пока скучающий голос не ответил:

— Добрый день.

— Добрый день. Меня зовут Алиса Ди Пардо, я бы хотела записаться на встречу с вашим пациентом, Дэнни Поссенти. Это очень срочно.

Скучающий голос ответил. Сказал то, что надо было сказать. Повисла тишина.

— Синьорина, синьорина, вы слушаете?

— Да… Извините…

— Похороны сегодня в два, в часовне клиники.

— Благодарю вас… — И повесила трубку.

У нее не хватило смелости о чем-либо спрашивать.

Быстро взглянула на стенные часы: одиннадцать. Надо спешить.

Поездка на машине получилась напряженной. Ни Алиса, ни Стефано не осмелились нарушить молчание. Они могли бы поговорить, если бы не были взрослыми.

Стефано хотел спросить кое-что. Спросил бы, если бы не был взрослым. В галлюцинациях присутствовала логика, всегда, но только в том случае, если на них смотреть глазами не взрослых.

Когда именно умер Дэнни?

Вот вопрос, гвоздем засевший в голове Стефано.

За вопросом стояло что-то еще более тяжелое, громоздкое: давила слишком опасная связь. Потому что они — взрослые.

Похороны нельзя было назвать грустными в отличие от невыразительной и безликой часовни. Принадлежа клинике, она в некотором смысле могла бы считаться родственной ей своим уродством. Алиса и Стефано были единственными людьми со стороны. Ни друзей, ни родственников. И никто не проронил ни единой слезинки. Какой-то пациент только и делал, что зевал, у другого каждые минут пять рука оказывалась в штанах. Если бы не печальная ситуация, действие могло сойти за анекдотическое. Гроб был закрыт. Дэнни неплохо выглядел даже в момент своего последнего прощания. В конце процедуры директор психиатрической клиники, не сводивший с Алисы глаз, подошел к ней, протянул слегка влажную волосатую руку и представился.

— Вы единственные новые лица тут, родственники?

— Нет…

— Друзья?

— Одноклассники.

— Понятно… Что ж, мне очень жаль, что так вышло. Синьор Поссенти никогда не доставлял проблем, и представить трудно, что он мог совершить подобный поступок.

— Что вы хотите сказать? — спросила Алиса — сердце заколотилось в груди.

— Как, вам не сказали? Он совершил самоубийство в ночь с девятого на десятое, санитар услышал звон разбитого стекла… около полуночи.

На директора смотрели два побледневших как полотно лица: Алисы и Стефано.

— Мне жаль… — Он повернулся на каблуках и исчез так же, как появился.

Они вернулись к машине.

Кто-то задал вопрос за них. Кто-то даже за них ответил. И от этого им никак не стало легче. А может, и стало. Потому что они поняли, что все кончено окончательно. Кончено окончательно… Это означало, что опасная связь разорвалась. Дэнни спас жизнь Алисе во второй раз, заплатив более высокую цену. Алиса и Стефано поняли это. Алиса вспомнила, как Человек-Призрак кричал и мучился, как его засасывало внутрь… за минуту до того, как он чуть не лишил ее жизни, за минуту до того, как она чуть не сделала свой последний шаг в расселины вселенной. И потом, Алиса слышала, как Человек-Призрак сказал: «Мы помним тебя…»

Именно так — «мы». И Алиса знала: Человек с Дэнни были единым целым. В какой-то степени знал это и Стефано.

Они могли бы понять это раньше, сами. Если бы не были взрослыми.

— Алиса?

— Мм.

Стефано решил взять на себя тяжелый груз этой странной истории. А не только разрешить себе по думать о ней и допустить, что такое могло бы произойти. Он пошел дальше — прервал молчание:

— Неужели это правда?

— ???

— То есть… кто такой Человек-Призрак? Откуда он взялся?

Он ни разу не отвлекся от дороги, не повернулся к Алисе. Руки словно приклеены к рулю.

— Думаю, они — одно целое, — ответила Алиса.

На этот раз Стефано повернулся. Глаза округлились.

— Он и Дэнни, я хотела сказать, — уточнила Алиса.

Взгляд Стефано вернулся на дорогу. Для следующих вопросов требовалось больше времени. И смелости.

— Отвезти тебя домой?

— Нет, завези меня к Пьетро.

Пьетро упрямо не двигался. Все задавались вопросом, сколько он выдержит в этой позе, весьма способствующей появлению пролежней. Но уже было ясно: если его тронут, он будет кричать и станет только хуже. Думали, что рано или поздно ему все равно захочется сменить положение. Алиса не сводила с него глаз и решала, надо ли и как рассказать ему о своем открытии. Надо ли и как возвратить Пьетро достоинство, присвоив обратно звание замечательного свидетеля, которое у него отняли.

«Надо ли и как…» — думала она. Синьора Монти, высохшая, как белье, забытое на солнце, своим приходом помешала течению ее мыслей. Она поздоровалась с Алисой слабым кивком, откинулась на стуле и включила телевизор.

Алиса, можно сказать, не обратила внимания, можно сказать… Сначала видео, выносящее мозг, потом голос… намного позже. Показали парк. Одежду. Семью в ужасе. Наконец — голос журналиста.

«Марко Пулацци сегодня утром ушел в школу и не вернулся. Восьмилетний ребенок, по всей вероятности, исчез по дороге в учебное заведение. Следователи обнаружили его одежду в том же виде, как это было в случае с Филиппо Суччи, Франческо Дзанголи…»

Синьора Монти выключила телевизор. Камень вместо лица. Но Алиса продолжала видеть изображение со своей личной переносной видеокамеры — объективом души. Разум Алисы продолжил смотреть — имелся опыт. Видеоизображение зафиксировалось на реке. Но Алиса резко свернула налево, проникла в тот проклятый дом, прошла по мерзкому полу, вошла в последнюю, адскую комнату. И неожиданно вскрикнула. Вскрикнула, и даже Пьетро вздрогнул и отвел взгляд от угла потолка. Алиса вскрикнула, потому что разумом она увидела трость. Трость на полу, в центре комнаты. Картина не засосала трость. Миры этой картины, миры реальности, галлюцинаций и ужаса все еще могли рассказывать свою историю.

— Что с тобой?! — откашлявшись, прошептала синьора Монти хриплым голосом.

Алиса не произнесла ни слова, почувствовала, что ноги выносят ее из палаты. В ушах стоит мычание Пьетро, а в подсознании — тот визгливый и злой голос: «Мы помним тебя…»

Дэнни Поссенти ошибся.

Человек-Призрак не умер.

— Трость, черт бы ее подрал! Трость! Скорей, я жду тебя в парке через пятнадцать минут! — прокричала Алиса. И тут же отключила мобильный.

Стефано сел в машину и рванул с места.

Алиса ждет. Уже пятнадцать минут. Взгляд, все время направленный на дом, устремился теперь к мосту Тиберио в надежде увидеть фигуру Стефано, спускающуюся к ней по дорожке. Навстречу кошмару.

«Он всегда здесь, от нас не отходит и по ночам снова приходит…»

Почти девять вечера, темнело. Алиса понимала это. Надо было спешить.

Стефано не появлялся.

«Призрак Оперы», грохотание «Айрон Мэйден». Стефано ведет машину так, что коврик под его ногой поскрипывает. Музыка бьется в закрытые стекла окон. Единственная неотступная мысль точит его: Алиса одна в парке. Стефано мчится во весь опор. Светофор. Зеленый. Стефано едет. Здесь поездка кончается. На перекрестке появляется серый «Nissan». Не видит красного. Или не обращает на него внимания. Но в любом случае — едет. И сбивает.

Бабах! Скрежет металла. «Nissan» серого цвета. И красного. Стефано не успевает заметить. В мгновение ока мир становится черным. Беззвучным.

Алиса устала ждать.

Она направляется за дом, к забору. Ветка, которая послужила Стефано палкой, все еще там.

Алиса хватает ее.

Тридцать минут. Парк отбрасывает тени — ползущие, взбирающиеся по стенам.

Тридцать минут — уже чересчур. Это можно сделать, только пока светло. Что именно сделать, она еще не знает. Но что-то можно сделать. До того, как тени доберутся до вечера и лишат его лунного блеска.

На пороге ни одной крысы. Ни одной, ни одинешенькой. Они здесь больше не царствуют. Небезопасное место.

Алиса входит.

В трижды проклятый дом.

Алиса идет по мерзкому коридору.

Алиса входит в последнюю адову комнату.

Дверь открыта. Холод. Здесь есть крыса. Или, по крайней мере, ее разбитые об угол останки. Противно воняет. Мухи хорошо поработали над ней. Алиса сглатывает, рукав куртки прижат к носу.

— Надо торопиться.

Ей надо торопиться. Беглый взгляд по комнате: пусто. Слишком пусто. Слишком пусто на полу — не хватает трости Человека-Призрака.

Хлоп.

Дверь закрывается. Осколки окна трясутся. И Алиса опять впадает в это чертово оцепенение. Ужас цементирует ее сердце и приклеивает ноги к полу. В воздухе разит масляными красками. Важно сохранять ясность ума, нельзя ее терять, нужно смотреть. Алиса знает. Она смотрит на картину. Тучи. Наэлектризованные, неподвижные тучи, больше ничего. Смотрит пристальнее. Хотела бы не смотреть. Глаза — зеленые точечки, прикованные к картине, Алиса не может не смотреть. И Алиса смотрит. Двухмерность утрачивается. Она чувствует, как холодный ветер свинцовых небес бьет ей в лицо, ерошит ее волосы. У ветра ледяное, загробное прикосновение.

Далеко-далеко — точка. Черная.

Это не точка. Оно движется. Оно черное. Но не точка.

Это вздутие. Вздутие изнутри картины. Темное пятно расширяется и лишает небо жизни. Заражает его.

Пятно сейчас в центре. У пятна кровавая улыбка.

У пятна есть руки. Когти. Пятно стало кроликом, пятно и есть кролик.

Когти кролика вцепились в тело ребенка.

У кроликов нет когтей. Алиса знает. Клыков тоже нет. Однако у этого кролика, единственного кролика, короля всех кроликов, есть и когти, и клыки, и свежее мясо, которое прилипло к его морде.

То, что осталось от ребенка, капает. То, что осталось от Марко Пулацци. Алиса знает: это Марко Пулацци. Она видела его фотографию по телевизору.

Кап-кап-кап.

С туловища капает. На письменный стол. И кролик смеется.

Кроликопятновздутие замолкает, видоизменяется. Цвета смешиваются, замешиваются, компонуются. То же происходит и с туловищем. Оно делается тонким, теряет цвет, твердеет: превосходная трость. Его трость. Архетип всех на свете тростей.

Тук. Тук. Тук.

Трость стучит по плитам тучи. От каждого касания — искры. Молнии. Льет дождь. Льет дождь в комнате. Вода не смывает кровь, она припечатывает ее к полу. Потому что вода тяжелая. Черная. Масло вместо воды. Масляная пастельная краска, которая не сходит.

Кроликопятновздутие уже не кроликопятновздутие. Это содержимое внутри формы. Форма с содержимым. Идеальное совпадение. Зло. Человек-Призрак.

Пожиратель.

Алиса не знает, что могла бы убежать. Поэтому Алиса не может убежать. Алиса остается, уставившись в глаза абсурду.

Пожиратель произносит:

— Мы помним тебя.

Но у него не один голос. И даже не два. У него тысяча голосов. Из одного рта. Они взрывают мозг, пропитывают его. Утомляют.

— Между нами осталось кое-что: разговор, который мы так хорошо вели с тобой, пока… — Лицо Пожирателя морщится, корчится от боли, потом выпрямляется, скалясь. — До того, как этот тупица попытался остановить нас.

Поры — как сухие озера, распахнутые в небо. Алисе холодно — проклятый холод заморозил горло, крик не выходит, раскалывается, и осколки сыплются на живот. Пожиратель вытаскивает ногу, ставит ее на стол. Оскверняет его. Кровь и пыль. Тучи пыли загрязняют воздух.

Пожиратель — в комнате. Вне картины. Не улыбается, не подмигивает и не шутит. Пожиратель раздражен. Хладнокровный сосредоточенный облик. И опять голос заставляет разум вздрогнуть. Детский металлический, искаженный голос:

— Он хотел сделать мне больно. Больно, понимаешь? — Постепенно голос снова опускается на нижние ноты, грубеет, мрачнеет, свирепеет. — Хотел, чтобы я их не трогал… тебя не трогал, паршивая сукина дочь, грязь, вонючка, дерьмо поганое…

Выпускает слюни. Пожиратель выпускает слюни. И скалится. Розовая пена течет на одежду, вязкая, липкая. Зловоние гнили. Время, отведенное на действие, рушится под пластами ужаса, Алиса ничего не может. И руки Пожирателя на ней: морщинистые указательные пальцы приподнимают верхние веки. Большие — опускают нижние.

— Посмотрим, на чем мы остановились…

Без металлических ходунков бабушка падает.

Бабушка опирается на них. Толкает перед собой.

Брум. Брум. Брум. Колеса катятся по брусчатке с зазорами между плиток.

— Дыши. Дыши! — говорит бабушка. У нее мужской голос.

— Дыши, давай-же!

Боль в груди. Что-то трескается, лопается. Воздух.

Брум. Брум. Брум. Бабушки нет. Умерла.

— Давай-давай!

Вместе с бабушкой исчезает покой. Появляется боль. Что-то пульсирует в голове, и намного ниже, под ребрами, что-то жжет.

Брум. Брум. Брум. Мужчина в белой рубашке везет медицинскую каталку.

Щелк.

Двери машины «скорой помощи» открываются.

Стефано видит белое.

И лишается чувств.

Парк — ржавый, а не зеленый. Словно мертвый, колышется он на дне реки. Этот мир не знает реальности. Закрытый мир. Как в одной из тех бутылок, которые держат на полке, с лодками внутри.

Алиса лишилась ясности ума.

Алиса верит в мир из бутылки.

Верит глазам Пожирателя.

— Представь, что мы ссоримся, потому что учительница отругала тебя из-за меня, а потом я прошу у тебя прощения, и мы миримся, согласна?

Лукреция. Вишенки на ее платье какие-то странные: они в крови. Но Алисе кажется это нормальным.

— Это вода.

Она думает, что с нее стекает вода. Потому что она будто и вправду стоит на дне реки. Алиса смотрит на мир снизу. А может, это мир парит над ней. Алисе семь лет, и она чувствует себя легкой, очень легкой. Почти бесплотной.

— Посмотри на кроликов! — визжит Лукреция. И улыбается. Клыки.

Алиса теперь видит себя как бы с высоты. Она — маленькая.

Ясность ума ослабляет галлюцинации.

— Если все это правда, я не могу себя видеть.

Тяжесть. Алиса чувствует собственное тело. Ее тела больше нет в бутылке. Алиса знает. Потому что она взрослая.

— Дэнни…

— Дэнни… — говорит она. И ощущает дыхание мертвых на своем лице. Слышит хриплый, дикий голос.

— Замолчи, сукина дочь! Смотри, смотри, смотри мне в глаза!

Замешательство. Алиса не понимает, мир внутри или снаружи? Она знает, в ее животе сосредоточен центр всего, ось, вокруг которой крутятся разные галактики.

«Ясность ума», — думает она. И закрывает глаза. Не сдается.

— Дэнни…

Ее голос и ее разум загарпунивают реальность, алебарды разрубают сон. Алиса снова открывает глаза и наконец видит. Ее шатает.

— Ты — Дэнни… — шепчет она.

И Пожиратель плюет ей в лицо вязкой слюной. Смеется без радости, без удовольствия, с презрением.

— Тебе кажется, я мертвый?!

Тысяча его голосов режет уши.

Алиса скользит на грани. Ясность ума и безумие: между ними только лезвие. Надо попытаться — туз бьет короля. Интуиция как комета — хвост огня, за который Алиса хватается, бросается в пропасть, снимает душу с тормозов, разрушает плотины подсознания. Безумие — новый поведенческий кодекс. Если от него отказаться, проиграешь.

— Ты — плод фантазии.

Пожиратель отступает, кричит.

Туз бьет короля.

— Тебя придумал Дэнни.

Алиса не знает, в какую игру она играет. Знает только, что играет. Возможно, в покер. Блефуя, можно выиграть иногда. Иногда, блефуя, можно проиграть. Всё. Алиса играет.

«На него не смотри, его не ищи. Он увидит тебя, ты поверишь в него! Поверишь в него, он увидит тебя!»

— Если я не верю в тебя, ты не видишь меня…

Пожиратель перестал кричать. Рот все еще раскрыт, красный, однотонный. Пожиратель не дышит. Не двигается. Не живет — он выдуман. Оцепенение сходит с Алисы, ужас стекает у нее по спине. Она приближается. Пристально смотрит на Человека-Призрака, как смотрела бы на восковую статую. Хочет разглядеть его получше. Хочет понять его. Видит его.

На мгновение. Голова Пожирателя склоняется набок, оказывается в сантиметре от ее лица, рот скалится, Алиса кричит. Потом придает крику смысл: потому что вспомнила.

— Если я не верю в тебя, ты не видишь меня!

Брр! Опять каменный, опять неподвижный, опять ненастоящий.

Алиса поворачивается к картине. Картина — это лоно, дверь, дом отца. Картина — это пища, убежище, альфа и омега всего, первопричина. Пуповина, которую надо обрезать.

Все ясно. Алиса идет вперед, с силой сжимая палку Стефано в руках.

«Палка против палки», — думает Алиса, размахивая ею в воздухе.

— Сразимся на равных! — И она кидает палку в картину, разрывая холст.

Тяжелые, беременные тучи мочатся черным. Алиса принуждает их к аборту. Реки ненависти, реки густых липких нечистот. Пожирателя не засасывает в них, нет теперь никакого убежища. Пожиратель просто тает, растворяется, превращается в амальгаму, пятно свинцового цвета, растекающееся по полу. Пожиратель — это пятно. Ничем другим он и не был никогда, пятновздутие в душе Дэнни.

В комнате кончается дождь. Нет смрада, нет холода. Одно мрачное убожество, при виде которого хочется плакать. Алиса чувствует, что у нее трясутся ноги, подгибаются, ладони и колени на полу. Слезы приходят после, через пару минут. Потом — позыв к рвоте.

Алиса не знает, что она сделала. Догадывается. Женщина и девочка размахивала палкой. Могучая сюрреалистическая сила бурлит в ее венах, и она не сопротивляется. Она предоставила ей свободу. И выиграла. Странная волна догадки против замков кошмара и страха.

Рукавом куртки вытирает рвоту с губ. И только одна мысль — Стефано.

В нос и в рот Стефано вставлены трубки.

Алисе они напоминают змей, которые ползают внутри него.

Стефано спит. Не в коме, обычная черепно-мозговая травма тяжелой степени. Душевный надлом на полном ходу. Железное сердце продолжает качать. Она сжимает Стефано руку. Она отдала бы ему свою кровь. Она хочет поговорить с ним, она должна поговорить с ним. Умирает от желания заняться с ним любовью.

— Синьорина… — У санитара усталое лицо, запавшие глаза. — К сожалению, вынужден попросить вас уйти, время свидания закончено.

Алиса встает со стула, обозначает улыбку. И не уверена, что у нее хорошо получилось. Наклоняется к Стефано, целует его в лоб. Влажные губы надавливают чуть сильнее, чем надо, — она хочет, чтобы этот поцелуй встряхнул его. До основания.

Стефано спит.

Санитар стоит над душой, и Алиса уходит.

Она должна сделать кое-что, обязательно.

Палата номер двадцать семь. Через несколько часов его оденут. Пьетро будет спать дома сегодня ночью. Не то чтобы его это волновало, потому что дома, как и в палате, у потолка четыре угла.

Алиса садится на край постели. Никакой реакции.

Алиса делает паузу. Надо все обдумать.

Но она думает о детях. Разум касается той же раны. Открытой.

— Почему дети? — Чувствует, как сжимается челюсть, слезы давят на сухие глаза. — Почему именно дети?

Она видит лицо каждого. Первое — Лукреции. Первая всегда Лукреция. Последний — не Марко Пулацци, последний у нее — Дарио. Лезвие начинает резать с Лукреции и заканчивает Дарио. Внутри никогда не заживет. Внутри путаются заразные вопросы.

— Потому что дети не отличают сон от яви.

Боль. Соль решительно подступает к глазам, льются слезы. Ей кажется, она слышит рассуждения Стефано, представляя, как он приводит ей тысячи прекрасных доводов, чтобы земля не обвалилась у них под ногами.

— Да ладно, ты что, веришь в спиритизм, в эктоплазму, в материализацию, черт, Алиса, в полтергейст?! В телекинез?!

Но это не так… Алиса знает.

Чтобы избежать безумия, придумывают разные наименования. Люди придумывают их, чтобы одеть призраков. Когда что-то не возвращается, говорят о телекинезе, НЛО, паранормальных явлениях.

Алиса, однако, уверена, что все это не имеет значения. Названия, и только. Что действительно важно, так это тайны разума.

Дэнни потерял контроль.

Дэнни был только ребенком.

Алиса думала о тысячах противоречий, живших в нем. Об инструментах, которыми он располагал, чтобы заставить их вступить в диалог. Думала о царстве Вавилонском в голове Дэнни.

У него не было инструментов.

В возрасте меньше восьми лет он обладал превосходным умом. И его фантазия — единственное спасение для терпящего бедствие ребенка.

Дрожь. Гнет бесконечности. Алиса чувствует его, он раздирает ей вены.

Конечно, все, о чем она размышляла, абсурдно. Нет, скорее, тягостно. Под этим непомерным гнетом место есть только вопросам. Но не ответам.

Все, что ей предложили, — место в первом ряду, чтобы самой наблюдать за неизбежными трещинами, раскалывающими повседневность. Алиса смотрит на эту ослепительную пустоту, проваливается в нее.

Найтись и потеряться в бесконечности — приблизительно одно и то же.

— Пьетро…

И она рассказывает ему. Во всех подробностях рассказывает ему о том, что она видела, что она сделала, о том, что случилось. Рассказывает ему о себе, о том времени, когда ей было семь лет, и о своей красивой подружке с большими голубыми глазами. Рассказывает ему о реке, о холоде, о доме.

Она знает, что это неэтично. Знает, что плевать ей на профессиональный статус. Знает, что так надо. И продолжает рассказывать, пока во рту не собирается соленая слизь. Алиса говорит, что она всегда верила Пьетро, самое главное, она всегда ему верила.

Пьетро так или иначе услышал ее. Не отрывая от потолка хмурого взгляда.

Благодарю мою семью за постоянную поддержку.

Благодарю Сабрину Монтебеллн. Если я начну перечислять за что, это никогда не закончится.

Искренняя благодарность Роберто Мариотти, Летиции Лепри и Давиду Балданци за энтузиазм, профессионализм и человечность, которые поддерживали меня на этом пути.

Спасибо Алессандре Пенна, она верила в роман с первого дня, защищая и отдавая себя лично на суд общественности, — этим книга и обязана своему успеху.

Спасибо Валерио Еванджелисти за его слова и великодушие.

Благодарю всех людей, которые своей работой внесли вклад в создание книги.

И в конце, дорогой читатель, благодарю тебя.