Люди спрашивают, что я чувствую, когда случайно слышу его голос по радио. Но так уж нас крепко жизнь связала — Боб как будто всегда со мной, мне всегда что-нибудь о нем напоминает. Мне не надо дожидаться, пока он запоет.

Он и в самом деле пообещал мне, прежде чем закрыть глаза в последний раз, что всегда будет рядом. Это было 11 мая 1981 года; доктора сказали, что он умирает от рака, и надежды нет. Но Боб еще держался, он не хотел уходить.

Я подложила руку ему под голову и пела «God Will Take Care of You» — «Бог о тебе позаботится». Но потом я расплакалась и сказала:

— Боб, пожалуйста, не оставляй меня, не уходи.

Тогда он поднял глаза и ответил:

— Не уходи — куда? Зачем ты плачешь? Хватит плакать, Рита! Продолжай петь. Пой. Пой!

И я стала петь дальше, и тогда поняла, что песня как раз об этом: «Я тебя никогда не покину — где бы ты ни была, там буду и я…»

Поэтому, когда я слышу его голос сейчас, это лишь подтверждает, что Боб всегда рядом, везде. Потому что его действительно можно услышать повсюду. В любой части света.

И что интересно, большинство людей слышит только его. Но я слышу больше, потому что присутствую почти во всех его песнях. Так что я слышу и свой голос тоже, слышу себя.

Я с детства была амбициозной. Я просто знала, что без этого никак в окружении громил, воров, проституток и мошенников — в Тренчтауне такого добра было предостаточно. Но рядом с плохими жили и хорошие люди, сильные, талантливые, старающиеся быть достойными. Парикмахеры. Водители автобусов. Швеи. Боб и сам некоторое время работал сварщиком.

Я росла под опекой моего отца, Лероя Андерсона, музыканта, работавшего столяром и плотником. Иногда он брал меня на свои плотницкие работы или послушать его игру на саксофоне. Он сажал меня на край верстака в своей мастерской возле дома и называл разными ласковыми именами — «солнышко» или уменьшительными от моего полного имени, Алфарита Констанция Андерсон. Оттого, что моя кожа была очень темной, в школе меня прозвали «Чернушкой». Я с детских лет не понаслышке знала о расовом неравенстве и долго недооценивала себя из-за цвета кожи. На Ямайке так исторически сложилось. Как поется в старой американской песне, «if you're black get back, if you're brown, stick around…» («если ты черный, иди подальше, если ты смуглый, можешь остаться…»).

Тренчтаун был, да и сейчас остается гетто в Кингстоне, столице Ямайки. В те времена там царил самострой. Люди захватывали участок земли, получали на него официальное разрешение и потом строили на этой земле все, что могли. Там встречались дома из картона, ржавого железа, бетонных блоков. Будто в Африке, хижина на хижине. На Ямайке по-прежнему предостаточно таких мест.

Когда мне было пять лет, моя мать, Синтия «Вида» Джарретт, оставила папу, меня и моего брата Уэсли, чтобы создать новую семью с другим мужчиной. (С собой она взяла другого моего брата, Донована, у которого была более светлая кожа). Я любила маму, потому что когда люди смотрели на нас и говорили: «А это чьи детишки?», «А вон та чья девочка?», в ответ всегда слышалось: «А, да это дети Биды», «Это Бидина единственная дочка, какая хорошенькая девочка».

Но я все-таки продолжала жить то с мамой, то с ее мамой, моей бабушкой, пока мой отец наконец не решил это прекратить. Может быть, он ревновал Биду к другому мужчине и чувствовал, что нам нечего там делать. Так или иначе, я чаще бывала у бабушки, потому что лицом была похожа на нее — семья моей матери кубинского происхождения — и мне она нравилась. Я даже терпела дым ее сигар — она курила их задом наперед, горящим концом в рот! Ее двор был полон внуков, отпрысков пяти дочерей, всем нужен был присмотр. Бабушка нас пасла, варила огромный котел кукурузной каши на завтрак, и мы с двоюродными братьями-сестрами четырех, пяти и шести лет ели эту кашу с крекерами и отправлялись в подготовительную школу.

Когда мой отец решил, что лучше нам жить с ним, он призвал на помощь свою сестру Виолу. Детей у Виолы не было, но она была замужем и пыталась построить свою собственную жизнь. Нами она не собиралась заниматься, пока не вмешались наши дедушка с бабушкой, которые нас очень любили, и не попросили ее подумать хорошенько. «Ты должна помочь Рою, — вроде бы сказал наш дедушка, — потому что детки хорошие и им нужна твоя забота». Этот дедушка, портной, умер примерно в то же время, когда тетушка Виола Андерсон Бриттон согласилась взять нас к себе. Так что я не успела с ним познакомиться, но мне есть за что сказать ему спасибо. Вряд ли я хоть что-нибудь потеряла, не оставшись с матерью; напротив — думаю, что я выросла порядочной женщиной благодаря тетке, отцу и брату; каждый из них сыграл свою роль. Мы должны были поддерживать друг друга.

Тетушка шила свадебные платья в партнерстве со своей сестрой Дороти «Титой» Уокер, которую мы, детишки, звали «Толстая Тетушка». Во всем Кингстоне люди знали: если хочешь, чтобы на свадьбе все было идеально, от невесты и жениха до мальчика-пажа, «Две Сестры» — это то, что нужно. И не забудьте про торт — тетушка могла и его сделать — от одного до пяти слоев! А еще некоторое время она содержала закусочный киоск у дороги перед нашим домом, где мы продавали имбирное пиво, пудинг, рыбу, пончики, чай и суп. Все сгодится, чтобы свести концы с концами. Ее муж, Герман Бриттон, был водителем. Он относился ко мне очень хорошо, и я считала его своим отчимом, но с тетушкой у него было не все гладко и они ругались каждую пятницу, когда он вечером приходил домой пьяный. В остальном он был тихий и мирный. Мистер Бриттон имел двоих сыновей вне брака, и впоследствии они с тетушкой разошлись.

Я не знаю, как тетушке это удавалось, но дом 18А по Гринвич-парк-роуд, где мы жили, выглядел лучше всех остальных в округе. Изначально это был «казенный» дом: деревянный каркас с крышей из оцинкованной жести, часть правительственной программы по жилищному строительству. Теперь же в нем было три спальни, швейная мастерская, открытая кухонная пристройка, туалет — выгребная яма, веранда; вокруг был забор с калиткой, которую можно было запереть — редкость для Тренчтауна, где в те дни все кругом было открыто нараспашку и можно было запросто войти в чей угодно двор. У нас имелось радио, а позже и телевизор, и даже вода приходила по трубам прямо в наш двор, так что не надо было ходить на колонку, как делало большинство живущих по соседству людей.

Несмотря на то, что у нас всегда были обязанности по дому, тетушка нанимала одного или двух помощников, которые занимались хозяйством, пока она шила. Одним из них был Мас Кинг, он помогал тетушке делать пристройки к дому или ремонтировать крышу, пострадавшую от ветра или сильного дождя. Но верховодила всегда она: Мас Кинг подавал ей гвозди, а она их забивала! Тетушка была женщина с характером, маленького роста, но энергичная и напористая. Она могла легко довести кого угодно. Ей было немногим больше тридцати, когда мы переехали жить к ней, и она по-прежнему выглядела симпатичной и по-женски привлекательной. Сколько я ее знала, она всегда следила за своей кожей и фигурой. Но в ней было гораздо больше, чем просто внешность: я называла ее «сельский староста», потому что ей было дело абсолютно до всего. Все к ней приходили жаловаться, советоваться, и если что-то происходило в округе, то ей об этом сообщали в первую очередь. Еще она проводила лотерею: ей сдавали деньги, а в конце недели проводился розыгрыш. Она была и кормилицей, и местным «правительством», например, следила, чтобы все ходили голосовать, — как я уже сказала, она была «за старшего». Я знаю, непросто для такой женщины взвалить на свои плечи еще двух маленьких детей, но я думаю, что она это сделала с открытым сердцем, потому что любила своего брата и уважала родителей. И для нас она стала любимой тетушкой — самой-самой любимой.

«Studio One», вероятно, была жилым домом до того, как Коксон ее купил. Он сломал стены, но было легко представить, что вот тут располагалась спальня, там кухня, здесь холл. Так что люди чувствовали себя там по-домашнему, как будто это был не бизнес, а семейное дело. Когда что-нибудь происходило, все были в это вовлечены — музыканты, певцы, прохожие на улице. Царил всеобщий энтузиазм: «Мы сегодня записываем хит!» «Мы» означало всех без исключения. Музыканты и певцы просиживали там днями и ночами, и никто не жаловался на скуку — было здорово проснуться и сказать: «Ура, сегодня мы пойдем на студию!»

У Коксона записывались многие успешные ямайские группы, в том числе знаменитые «The Skatalites», одна из самых ранних ска-групп. (Слово «ска» происходит от специфического звука, издаваемого электрогитарой.) Марсия Гриффитс, которая позже пела со мной в «I-Three», говорит, что «Studio One» была своего рода ямайским «Motown», «где выросли все звезды… как университет, который все они окончили». Часто разные люди работали там параллельно, в каждом углу сочинялись песни. Если не затыкать уши нарочно, само собой получалось, что ты чему-то учился. У Коксона была гитара, которую он одалживал тем, у кого не было денег купить свою. Боб играл на этой гитаре большую часть времени.

В группу бэк-вокалистов, которую мы создали, по-прежнему входили Дрим, я и Марлен — она уходила из школы по вечерам, чтобы репетировать с нами. Ее родители думали, что это самое худшее увлечение, какое только можно придумать, — сбегать с занятий в Тренчтаун и якшаться с тамошним отребьем, хулиганами, ворами и убийцами!

Дрим был моим главным любимчиком, мой обожаемый двоюродный брат, мой маленький посыльный. Когда он был еще младенцем, у него были нереально красивые и большие глаза, всегда казалось, что он мечтает о чем-то — знаете этот чарующий мечтательный взгляд. Поэтому с малых лет Константина Энтони Уокера прозвали Дрим (Мечтатель). Ему было тринадцать — меньше, чем всем остальным, когда мы познакомились с «The Wailers». Будучи апологетами Черного Прогресса, ребята из группы учили нас: «Black Is Beautiful» («Черное — прекрасно»), и очень полезно правильно осознать себя. Музыканты прониклись такой симпатией к Дриму, что решили изменить его прозвище. Они заявили, что это у стариков бывают мечты, а у молодого человека должно быть ви́дение. Так Дрим стал называться Вижен. Звучит гораздо круче!

Мы подпевали «The Wailers» и иногда другим группам или певцам, записывавшимся в студии. Коксон предложил, чтобы мы тоже придумали себе название, вроде «The Marvelettes», американской группы, которую мы слушали. Так мы стали называться «The Soulettes». Нашим первым хитом стала песня «I Love You, Baby», вместе с нами на подпевках был еще Делрой Уилсон. Все ужасно волновались. Мы были никому не известны, ни в шоу-бизнесе, ни в народе, и мы по-прежнему оставались всего лишь подростками, наивными любителями.

Коксон также предложил, чтобы Боб с нами занимался и репетировал, — думаю, к тому времени он заметил, что между мной и Бобом что-то происходит.

По мере того как я ближе узнавала Боба, я все больше слышала от него о растафарианстве, начавшемся на заре XX века с пророчества Маркуса Гарви, который тоже был родом из Сент-Энн, как и Боб. Гарви отправился в Нью-Йорк и там основал Ассоциацию по улучшению жизни негров, чтобы помочь афроамериканцам вернуть утраченное достоинство и пропагандировать их репатриацию в Африку.

Некоторые ямайцы особенно внимательно отнеслись к пророчеству Гарви о том, что «царь из Африки» избавит нас от колониальных тягот, и верили, что эфиопский император Хайле Селассие I был этим царем. До коронации имя Селассие было Рас Тафари, и люди, которые верили в него, стали называть себя «растафарианцами», или коротко «раста».

До наступления шестидесятых мало кто за пределами Ямайки слышал о раста. На самой же Ямайке обыватели представляли их людьми с «черным сердцем», живущими в оврагах и непрерывно курящими ганджу (так в Индии называют дикую коноплю, марихуану). Про них рассказывали, что они воруют детей. Они не стриглись и не распрямляли волосы, вместо этого позволяя им расти естественно, заплетаясь в пучки, или «дреды». Название это (производное от слова «ужас») сейчас используется в разных смыслах, но изначально было растаманским вызовом английскому колониальному правлению. Это еще как посмотреть, кто из нас ужаснее.

На Ямайке в прежние времена родители что угодно отдали бы, лишь бы их дети не связались с раста. Утверждали, что растаманы — пропащие люди, без конца курят ганджу, едят что попало, не моют голову, не чистят зубы — чего только о них не болтали. Но никто не упоминал о послании мира и любви, ненасилия, взаимопонимания и справедливости, которое они несли. Хотя в душе все поддерживали их идеи о возрождении достоинства черных.

Во всем мире шестидесятые годы были временем са моосознания черных. У афроамериканцев в США среди лозунгов были в ходу не только «Black Is Beautiful» («Черное — прекрасно»), но и «Black Power» («Власть черным»). Эти идеи достигали и нас: одно время мы все вырезали из дерева маленькие черные кулаки и продавали заодно с пластинками. Люди покупали их и носили на цепочках на шее. Для обложки одной из пластинок «The Wailers» музыканты позировали с игрушечными пистолетами и в беретах, которые обычно ассоциируются с «Черными Пантерами».

Когда тетушка наконец позволила Бобу гулять со мной, он начал объяснять мне, как живут раста. «Ты принцесса, — говорил он мне, — ты черная принцесса. Ты красива такая как есть, не нужно ничего специально делать. Не нужно распрямлять волосы, позволь им свободно расти». После многих лет еженедельных мучений с горячим гребнем я убрала его подальше. Боб рассказывал, какие мы, черные, замечательные и как далеко мы продвинулись в понимании себя благодаря Маркусу Гарви. Тетушка тоже уважала Гарви, даже подарила мне книгу о нем, так что я уже знала про репатриацию и про историю компании «Черная Звезда», да и сама задумывалась о многом. И конечно, не забывала ни на минуту о своей черной коже — с малых лет мне не давало забыть об этом мое презрительное детское прозвище.

Но когда я перестала распрямлять волосы, тетушка начала беспокоиться: «Боже, Рита, должно быть, курит эту проклятую траву, которая лишает ума и доводит до тюрьмы!» И конечно же, она обвиняла в этом Боба, потому что я действительно стала понемногу покуривать, хотя и скрывала это от нее — и думала, что успешно. Когда я курила у себя в комнате, я распыляла в воздухе детскую присыпку, чтобы отбить запах. Трава мне нравилась тем, что от нее я чувствовала себя спокойной и задумчивой. Если кого и можно было бы винить в моем интересе, так это отца (хотя я не собираюсь никого обвинять, никаких жалоб у меня нет). Папа уже много лет был вдали от Ямайки, когда я начала курить, но я помнила, что иногда он выходил на улицу и потом от него приятно пахло — что ужасно раздражало тетушку, до такой степени, что она начинала гнать его из дома. Так что Боб здесь ни при чем!

Когда Боб за мной ухаживал, мы часто разговаривали о том, что можно и что нельзя есть. В то время, как и большинство жителей Тренчтауна, я ела свинину. Она всегда была доступна людям с малым достатком и составляла важную часть нашего рациона. Мы ели даже свиные копыта и хвосты, тушили их с фасолью или рисом — это было наше любимое блюдо. Когда Боб объяснил мне, что, по убеждениям растафари, свинину есть нельзя, я решила, что он шутит. Я сказала:

— Ты что, издеваешься? Самое вкусное мясо, я на нем выросла.

Но потом я выслушала его объяснения из Ветхого Завета и подумала, что, может быть, какая-то правда в этом скрыта. Но все равно, как можно не есть чего-то, когда нет денег на другую еду? Без денег мне приходилось есть то, чем тетушка меня кормит, и я не хотела, чтобы она заметила перемены в моих вкусах. Тетушку преследовали давние страхи, что хулиганы Тренчтауна начнут на меня дурно влиять.

Но стычка была неизбежна. Боб теперь все чаще заходил к нам, чтобы забрать меня в студию. Однажды тетушка сварила амарант с треской, в это блюдо традиционно добавляют свинину. Я пришла на кухню и сказала как можно спокойнее:

— Тетушка, я сегодня не буду амарант, потому что в нем свинина.

Тут она как с цепи сорвалась! Кинулась всем об этом рассказывать — кричала через забор нашей соседке мамаше Розе:

— Представляешь, Рита мне только что сказала, она не будет обедать, потому что в еде свинина!

Мамаша Роза отвечала:

— Я тебе говорила, что этот мальчишка… — И они начали вешать всех собак на «Робби и его растаманскую дурь».

Но я проявила упрямство и не стала их слушать, и с тех пор тетушка поняла, что я меняюсь и пытаюсь стать более сознательной, и она приняла тот факт, что до некоторых вещей я должна дойти сама. Например, что означает быть черным. Почему черное такое черное, а белое такое белое.

Сейчас мне кажется странным, что тогда все хотели возложить вину за мои решения на других людей, как будто у меня не было своей головы на плечах. Но я уже чувствовала, что мы — то поколение, которому предстоит встать в полный рост. Боб представил меня нескольким растаманским старейшинам, и после встреч с ними, где они говорили, а я внимательно слушала, я поняла, что эти люди знают, что делают. Я убедилась, что растафарианство гораздо глубже, чем курение травы, — это была философия, которая имела свою историю. И эта история, которой нас не учили в школе, еще больше привлекла мой интерес.

Итак, я проходила через процесс внутренних изменений, но, что бы ни утверждали другие, вовсе не сходила с ума. Я видела, что мне открываются новые истины, и испытывала потребность ими поделиться. Я всегда была религиозна — в детстве в церкви я, бывало, впадала в транс и разговаривала разными голосами, как одержимая. Задолго до встречи с Бобом я читала Библию. А теперь стала проповедовать верования растафари — куда бы я ни попадала, я говорила о возвращении достоинства черных и о том, что надо наконец поднять голову. Например, залезая в автобус, я становилась в проходе и говорила: «Доброе утро, братья и сестры!»

Мои друзья спрашивали:

— Рита, ты уверена, что у тебя все в порядке?

Я отвечала:

— Уверена.

Когда я стала носить униформу медсестры, я подпоясывалась красными, желтыми и зелеными (растаманских цветов) веревочками, и люди начали перешептываться:

— Смотри-ка, совсем свихнулась девушка, сколько денег на нее тетка ухлопала, и все теперь впустую.

А тетушкины друзья говорили ей:

— Ты же видишь, она не в себе — пора отца вызывать, чтобы он ей вправил мозги!

Но каждое утро или вечер находились люди, которые ждали моего автобуса. Они говорили:

— На каком автобусе эта женщина-раста (они называли меня «растаманской принцессой»), на каком автобусе Принцесса поедет, и мы на том же.

Все знали, что если Принцесса в автобусе, значит, настало время Библии.

— Принцесса снова будет нас учить сегодня, — говорили они.

Иногда я даже брала с собой жезл, вроде трости. Я считала, что у меня есть миссия, и не видела в этом ничего странного. Я не пользовалась духами, не носила сережек, браслетов и одежды без рукавов; платье обязательно было ниже колен, я ходила в простых сандалиях и с покрытой головой (волосы приходилось туго завязывать).

Мне кажется, все, через что проходишь, чтобы стать тем, кто ты есть сейчас, — это часть тебя. Я не была сумасшедшей, я просто пыталась понять, кто я, зачем и почему. Тем не менее, тетушка без моего ведома послала письмо отцу: «Приезжай, забери Риту, она связалась с растаманами».

Хотя папа всегда держал с нами связь, я не знала, что тетушка ему написала, пока не увидела его ответ. В Тренч тауне в те годы если приходило письмо из-за моря, то все об этом знали: «Ух ты — тебе пришло письмо из Америки, дай посмотреть конверт!» Или: «Мисс Бриттон сегодня получила письмо из Америки, я видел на почте! Только вам приходят такие письма с красными марками и президентом на них!»

Хотя письмо было адресовано тетушке, я его открыла и прочитала: «Дорогая сестра Вай, я был очень удивлен такими известиями о Рите. Но ты не будь к ней слишком строга. Следит ли она за собой? Это для меня самое важное. Если она следит за собой, все с ней будет в порядке, потому что она смышленая. Не волнуйся понапрасну, и ее не донимай».

Когда я пришла с этим письмом к тетушке, она просто сказала: «Я должна была так поступить». К тому времени она уже развелась с мистером Бриттоном, а я стала приносить в семью деньги, которые получала в студии и выступая с «The Soulettes». Папа все еще жил в Лондоне, играя на саксофоне и зарабатывая на жизнь, чем придется. Он сошелся с Альмой Джонс, ямайской женщиной, с которой ему предстояла долгая совместная жизнь и которая позднее была очень добра ко мне в трудную минуту. Их брак принес им двоих детей, моих сестру Маргарет и брата Джорджа. Одним словом, в тот момент папа меньше всего нуждался в строптивой девятнадцатилетней дочери, которую нужно было опекать. Тетушка оценила ситуацию и больше ни словом не обмолвилась о том, чтобы отправить меня к отцу.

Уэсли, который всегда жил с нами, стал уже взрослым молодым человеком и, когда Боб уехал в Делавэр, поступил на работу в полицию. Полицейские на Ямайке не сидят на одном месте, а попеременно работают в разных районах, поэтому мой брат проводил большую часть времени в различных полицейских общежитиях и приезжал домой только по выходным и праздникам. Он являлся домой в форме, при полном параде, и весь город тут же начинал об этом говорить, потому что — ах, дядя Уэсли полицейский! (В начале шестидесятых полицейский был важным человеком.) Как и в моем случае, людей восхищали его ровные белые зубы. Всегда улыбающийся, обаятельный и обходительный, он получил у местных прозвище «Мистер Зубы» — определенно «мистер», потому что после тетушкиного развода он стал главой семейства. И он серьезно отнесся к этой роли, как я потом смогла убедиться.

Еще до того, как мы решили перебраться в Сент-Энн, мы стали замечать перемены в тетушке: она начала относиться с легким подозрением — а может, просто чересчур придирчиво — ко всему, что мы делали. Боб считал, что мы ей намозолили глаза, постоянно находясь рядом и не имея возможности выбраться из ее дома. Я думаю, больше всего ее обижало, что мы отказывались есть ее стряпню. Она готовила свинину, когда ей хотелось, и это было, конечно же, ее право. Я понимала ее резоны и старалась готовить отдельно, но, думаю, никак не разряжала обстановку. Мы с Бобом обсуждали эту ситуацию много раз, потому что он чувствовал себя все больше не в своей тарелке и начал проводить основную массу времени вне дома, чтобы не слышать, как его постоянно называют «этот мальчишка» или, собирательно вместе с друзьями, «эти мальчишки».

Наш план заключался в том, чтобы поехать в Найн-Майлз и поселиться в пустующем доме, который отец Боба оставил его матери. Если бы мы провели там некоторое время и сэкономили немного денег, то потом можно было бы позволить себе снять жилье и не стеснять больше тетушку. Или мы могли бы построить дом в Найн-Майлз. То, что я была обеими руками за переезд, Боба не вполне успокоило.

— Там нет воды, нет электричества, ты к такому не привыкла, — твердил он.

И я отвечала:

— Ну давай просто попробуем. Я правда хочу туда поехать, посмотреть, на что это похоже.

Я чувствовала, что мне нужно непременно пройти через это, потому что я не была знакома с его семьей и не знала, где и как он рос. Все, что я знала про Сент-Энн, — что Маркус Гарви был тоже оттуда родом.

Так или иначе, мой энтузиазм Боба радовал. Думаю, тогда мы были так влюблены друг в друга, что не столь важно было, где жить, лишь бы вместе. Тогда же он записал песню «Chances Are», которая, как всегда, рассказывала о жизни, которой мы жили: о сегодняшних печалях и о том, что завтра все переменится к лучшему. И я верила в это «завтра».

Когда настало время ехать, я пришла в сильное возбуждение, так мне хотелось в Сент-Энн. Даже беспрестанное тетушкино ворчание меня не раздражало. Я радовалась как ребенок! Я запасла муку, рис и сахар, поскольку Боб предупредил, что там негде купить продукты. Я складывала чемодан, который он привез из Америки, параллельно слушая тетушку:

— Куда тебя несет, ты не представляешь, во что ввязываешься, ты никогда этого раньше не делала, тебя могут втянуть невесть во что… Ты можешь заболеть, кто тебя будет лечить там, ты беременная, в какую клинику ты собираешься ходить, чтобы делать анализы? — И так далее.

Наконец я сказала:

— Да не переживай ты так, тетушка! Я тебе напишу, к тому же я приеду через неделю, чтобы рассказать тебе, как у нас дела. А если что-то не заладится, то я сразу вернусь.

Мои доводы ее, похоже, немного успокоили. Во всяком случае, она знала, что я сдержу слово и вернусь, потому что мы оставляли Шэрон с ней на то время, пока будем устраиваться. Она знала, что Шэрон мы надолго не бросим.

Но вот настало время ехать, и мы пошли на Парад-сквер в центре Кингстона, откуда уходили автобусы — те самые расписные автобусы, которыми знаменита Ямайка, с названиями вроде «Божья милость» и «Хвала Господу». Я сразу сказала:

— Хочу к окошку! Я хочу к окошку!

Боб до последней минуты продолжал сомневаться. Я уже села и прижалась носом к стеклу, когда он в очередной раз спросил:

— Ты уверена, что хочешь ехать?

Конечно, я была уверена — для меня это было целое путешествие, плюс шанс узнать побольше о муже и местности, где он вырос. Ведь тогда я смогу любить его еще сильнее.

Расстояние до Сент-Энн было около семидесяти пяти миль, всего пара часов на машине, если нигде не задерживаться, но мы добирались больше четырех часов — автобус медленно полз по извилистым горным дорогам и останавливался на каждом углу. Поездка, надо сказать, принесла массу ощущений. Люди ехали с детьми, везли кур, корзины, полные всевозможных овощей и фруктов. Это не особенно облегчало мою утреннюю дурноту — один раз мне даже пришлось выйти из автобуса, — но я продолжала смотреть в окно и пыталась дышать свежим воздухом и сохранять позитивный настрой.

Когда мы наконец сошли в Найн-Майлз, казалось, что вся община вышла нас встретить. Это был прямо праздник какой-то! Люди кричали: «О! Да это же Неста!», или «Маc Нес вернулся!» и «Маc Нес приехал и жену привез!» Тут Боб показал куда-то вверх по холму (больше похожему на гору) и сказал:

— А дом вон там.

Я посмотрела туда и удивилась:

— Это — дом? — Потому что постройку, на которую он указывал, трудно было назвать домом, во всяком случае, тем, что в Тренчтауне понимали под домом.

Но Боб подтвердил:

— Да, он самый. Пошли.

Мы поднялись по холму. Уже вечерело и, как Боб и предупреждал, электричества не было, так что нам пришлось искать лампу в потемках. Когда мы оказались внутри и я не обнаружила ни кухни, ни туалета, я подумала: «Боже праведный, во что я ввязалась». Запах этого места вызывал дурноту, и я поняла наконец, о чем тетушка пыталась меня предупредить. Тем не менее, я понимала, что уехать обратно в Тренчтаун прямо сейчас нет никакой возможности. «Что бы здесь ни было, — думала я, — у моего мужа ничего другого нет, и я должна с этим смириться». Я будто попала в другой мир.

Но то, что мы были окружены всеми этими доброжелательными людьми, которые были так рады нас видеть, немного успокаивало. Дети сестры матери Боба (Клов, Дотти и Хелен), его тетя Эми и тетя Сета отнеслись ко мне очень хорошо и продолжали повторять: «Маc Нес, какую хорошую девушку ты взял в жены!», или «Если вам что-то нужно, просто скажите». Решено было, что Клов станет нашей помощницей, она ухаживала за мной, пока я была беременна, и по сей день она остается любимицей моей дочери Седеллы.

В ту ночь я сказала Бобу, что, хотя нам здесь, похоже, придется трудно, я готова. На следующий день мы начали думать, с какого конца взяться за дело. Нам пришлось соорудить кровать из каких-то досок и бревен, устроить кухню. Но каждый житель деревни старался протянуть нам руку помощи. И постепенно я начала получать удовольствие от происходящего.

К концу недели я, как и обещала, поехала в Кингстон, чтобы побыть с Шэрон и рассказать тетушке о том, как мы здорово устроились. Мне хотелось, чтобы она своими глазами увидела, что я в полном порядке. Естественно, ее мнение от этого никак не изменилось. «Давай-ка лучше домой возвращайся», — ничего другого от нее нельзя было услышать. Так что мне пришлось затыкать уши. Я купила кое-какие необходимые вещи, одолжила у тетушки простыни и занавески, поцеловала Шэрон, пообещала взять ее с собой в следующий раз и пошла в центр города, чтобы сесть на автобус. Который, как я помню, в этот раз назывался «Земля Обетованная».

Если вспомнить ямайскую музыку начала 60-х, на слуху тогда были «Burning Spear», Джимми Клифф, Хортенз Эллис, Марсия Гриффитс и, конечно же, «The Soulettes» и «The Wailers». Одним из тех, кто внимательно следил за этой музыкой, был американский соул-певец Джонни Нэш, который часто ездил на Ямайку в поисках материалов для своей звукозаписывающей компании, «JAD Records». В январе 1967 года на растафарианской религиозной церемонии старейшина по имени Мортимо Планно представил Нэшу Боба, назвав последнего «лучшим сочинителем песен». Очевидно, Нэш согласился с этой оценкой, потому что позже сказал своему бизнес-партнеру Дэнни Симсу, что каждая из двух с лишним десятков песен, которые Боб для него сыграл, могла бы быть хитом.

Невилл Уиллогби, один из самых популярных ямайских радиоведущих, тоже рекомендовал Боба Джонни Нэшу. Когда Нэш и Дэнни Симс вернулись на Ямайку в том же году и разыскали нас, мы были готовы к встрече и к сотрудничеству. Наконец-то, думали мы, назревает что-то хорошее. В тот момент мы остро нуждались в переменах, потому что жизнь, казалось, замерла. Шэрон еще не доросла до школы, Седелла и вовсе лежала в пеленках (которые мне приходилось стирать каждый день), и мы по-прежнему обретались в одной маленькой комнате в доме 18А по Гринвич-парк-роуд, у тетушки. А в скором времени мы ожидали прибавления семейства, потому что я была беременна третьим ребенком — и очень надеялась, что это будет сын, о котором мы просили Джа.

И вновь надо поблагодарить тетушку, потому что мы хотя бы могли принимать американцев в приличном доме с верандой. Когда гости приехали, тетушка, как всегда, обрадовалась вниманию и общему оживлению. Она разносила напитки, крекеры и сыр, следила за детьми, так что мне не пришлось одновременно исполнять роли певицы, хозяйки и матери. Когда мы начали работать с «JAD» и у нас впервые появились американские доллары, я сказала:

— Вот видишь, тетушка! Я неплохо теперь зарабатываю, хорошие деньги получаю!

После этого ее тон слегка изменился — когда люди спрашивали ее обо мне, она отвечала:

— Из нее, конечно, получилось не то, на что мы рассчитывали, но все же она не пустое место.

Американцы умеют красиво говорить, могут что угодно расписать так, что получится конфетка. А нас, конечно, соблазняла перспектива изменить свою жизнь к лучшему, и вот наконец появились люди, которые могли это сделать, перенести нас с одного уровня на другой. Поначалу все выглядело более чем правдоподобно, потому что наши переговоры с людьми из «JAD» проходили в доме, которым владел Джонни Нэш, на горе в Рассел-Хэйтс, с видом на Кингстон. Наш первый визит в этот необыкновенный дом на вершине холма привел нас в полный восторг!

Маргарет Нэш, жена Джонни, сразу проявила расположение ко мне. Мы казались ей симпатичными, но странными, она даже сразу об этом сказала:

— Вы все такие необычные, с этими вашими дреда ми! И такие тихие-спокойные!

А мне показалось, что это она спокойная. Она была очень хорошенькая, светлая мулатка с примесью индейской крови, очень любезная и предупредительная. Посещая их дом, я стала замечать то, чего раньше видеть мне не приходилось. У Маргарет существовали проблемы, которые я себе даже представить не могла. Я думала — ну и ну, как американки это выдерживают? Бывали случаи, когда Джонни веселился с девицами-фанатками в одной комнате, а Маргарет вела деловые разговоры в другой, соседней! Позже я сказала Бобу:

— Так живут женатые люди в Америке? Это Вавилон, Боб! Ты видишь, что они вытворяют?

Я была по-настоящему шокирована и поклялась никогда не опускаться до такой жизни. У меня возникли большие сомнения по поводу всего предприятия, и я начала беспокоиться о том, во что же мы, собственно, ввязываемся. Меня привлекали переход на новый уровень и, конечно, доллары, но я чувствовала, что нам, растафарианцам, нужно быть осторожнее в такого рода контактах.

Однажды нам устроили фотосессию, и, когда я приехала, Маргарет заявила:

— Нет-нет, Рита, мы хотели бы видеть тебя другой. Ты слишком молода и красива, нужно приодеться, открыть твои сильные ноги!

Она дала мне одно из своих платьев-мини, и, к моему собственному удивлению, я пришла в полный восторг! Прическа у меня тогда была короткое «афро», Маргарет дала мне серьги, подходящие к платью, поставила меня перед зеркалом и сказала:

— Гляди! Это ты! Смотри, какая красавица!

И я посмотрела. Такой я себя не видела давным-давно, может быть, лет с семнадцати или восемнадцати, — с тех пор я стала настоящей растаманкой. И тогда я успокоилась, потому что поняла: некая часть меня не изменится, что бы я ни надевала. Потому что я по-прежнему чувствовала, что я — раста. И это помогло мне по достоинству оценить поддержку Маргарет, то, как она подбадривала меня, старалась мне напомнить, что я не уродина, всегда была внимательна ко мне. Когда ей казалось, что я устала, она говорила:

— Пойди-ка приляг в моей комнате. Невозможно во всем поспевать за парнями, Рита, ты же беременна!

Потому что «парни» бренчали на гитарах с шести вечера до шести утра. И я думала: «Вот это да, работа в полный рост!» — и удивлялась, как им это удается. Иногда Дэнни Симс раздавал так называемые «витамины». Я и не догадывалась тогда, что это были стимуляторы, мы узнали об этом позже. А тогда он нам ничего не сказал — каков подлец, это ведь так опасно! Он мог убить моего ребенка!

Я не люблю вспоминать лето 1971 года, это было очень противное время.

Естественно, я радовалась тому, что Боб вернулся домой; без него я чувствовала себя одиноко и не находила места. Тогда нельзя было, как сейчас, просто снять трубку и позвонить, приходилось стоять у калитки и ждать почтальона (хотя с тремя детьми на шее не очень-то постоишь). Тем не менее, когда я не крутилась как белка в колесе, я снова и снова задавала себе тот же вопрос: «И это все, на что я способна? Это все, что будет у меня в жизни? Какое будущее я уготовила себе и своим детям?»

Как только Боб вернулся, «The Wailers» сразу же отправились в студию Коксона — записываться. Я тогда не пела на бэк-вокале для них, поэтому никаких доходов мне их запись не приносила, одно только беспокойство. Боб тоже не зарабатывал ничего, хотя и трудился активно над проектом, на который очень рассчитывал. Мы получали мизерные чеки от «JAD» и умудрились даже скопить на маленький подержанный автомобиль, но с музыкой ничего не выходило. Наши пластинки не крутили ни в Штатах, ни на Ямайке. И разумеется, мы снова жили у тетушки. Это вызывало у меня стойкое ощущение, что я навсегда останусь маленькой и зависимой. Мои детки теперь пользовались табуреточкой, которую папа сделал для меня.

В довершение всего я забеременела. В тот день, когда я это обнаружила, я пошла в угол двора, где в малолетстве успокаивалась после тетушкиных шлепков, и села на свою табуреточку. Я впитывала последние спокойные мгновения и пыталась сообразить, что делать дальше. Жизнь лежала передо мной в руинах. Я не представляла, как моя беременность повлияет на наше будущее. Как истинная растафарианка, я не пользовалась контрацептивами и не признавала абортов — мы считаем, что они нацелены на истребление черной расы.

Я тянула как можно дольше, прежде чем сообщить остальным о своем положении. Про себя я думала, что жду затем, чтобы окончательно убедиться, но это был самообман. Тетушкина реакция была предсказуема. Она встала, руки в боки и воздев очи горе, и запричитала:

— Боже, опять?! Только не еще один ребенок! Я знала, что это случится, но нельзя же продолжать в таком духе бесконечно, ты должна сказать «стоп», должна найти место, где смогут жить все твои дети! Здесь больше нет места! Это безумие! И откуда ты возьмешь деньги? Что ты делаешь со своей жизнью? Куда ты денешь такое количество детей — все и так теснятся в одной комнатушке. Дети не могут так жить, каждый должен расти в своей комнате. Нельзя их набивать в одну комнату, как сельдей в бочку!

Я знала, что все тетушкины слова — правда, и ее монолог действительно меня пронял. Впервые я поняла, насколько непосильным бременем является для нее наша ситуация, наша полная зависимость. Боб отнесся к сообщению с большим сочувствием, но его голова была занята карьерой. В тот вечер мы все обсудили, и я спросила, нельзя ли мне позвонить его матери и поехать на время в Штаты, пока он разбирается с трудностями с «JAD». А потом, может быть, и он приехал бы вслед за мной.

Он согласился, что позвонить стоит, и я решила, что даже если я не поеду в Америку, то все равно куда-нибудь уеду. Мне надо было убраться подальше с тетушкиных глаз. Я не хотела, чтобы она снова видела, как растет мой живот. На самом деле мы с Бобом постоянно искали жилье, но нас отфутболивали раз за разом — из-за детей. Так что, чем дольше я думала, тем больше Делавэр казался мне хорошим выходом. Я пообещала Бобу, что устроюсь там на работу.

— Не знаю, на какую, но я что-нибудь найду, — сказала я. — Пойду медсестрой или домработницей, кем придется, а ты оставайся, и я буду посылать вам с детьми деньги, сколько смогу.

Я связалась с матушкой Букер, и та сказала: да, можно приехать и жить у нее, пока Боб не приедет тоже (этот план ей очень понравился). Я объяснила ей, что собираюсь устроиться работать медсестрой. Не хотелось оставлять Шэрон и Седеллу, но они обе уже ходили в школу. К тому же не имело смысла приезжать сразу со всей оравой, поэтому я взяла только Зигги, а тетушка согласилась позаботиться о девочках. Покидать их было тяжело, но в Делавэре не было для них места. В особенно плохие дни мне казалось, что для нас нигде нет места.

Те небольшие деньги, с которыми я приехала домой из Делавэра, вылетели в трубу за пару недель, потому что мне пришлось ходить по чиновникам, да еще купить дополнительную кровать и комод для детей. Казалось, будто своим возвращением я перевела часы назад. Снова мы жили впроголодь, не работали и получали мизерные роялти из «JAD». Ничто не изменилось, только прибавилось проблем.

Когда работа с «JAD» развалилась, Боб вернулся из Лондона и сказал:

— Тут один человек, Крис Блэкуэлл, приезжает на Ямайку. Вот увидишь, Рита, из этого может что-нибудь получиться, авось дело выгорит, — и так далее…

Тогда мне казалось, что все это вилами по воде писано, да я и не знала про Криса ничего; но, в любом случае, мы сидели без средств.

Сейчас Крис Блэкуэлл широко известен благодаря тому, что его компания «Island Records» смогла донести ямайскую музыку до всего остального мира. Крис вырос на Ямайке, в англо-ямайской семье. К тому времени, как Боб перешагнул порог его лондонского офиса, он продвигал карибскую музыку уже больше десяти лет. В свое время он основал на Ямайке маленький звукозаписывающий лейбл «Blue Mountain/Island» и в 1962 году, перебравшись в Лондон, начал издавать записи таких исполнителей, как Милли Смолл, Джимми Клифф и «The Skatalites». Крис даже перепечатал кое-какие из ранних записей «The Waiters» на «Coxsone», там они вышли под названием «Wailing Wailers». Собственно, это и привело наших ребят к нему, когда они застряли в Лондоне. Именно интерес Криса и его вера в «The Wailers» — и в ямайскую музыку вообще — дали возможность Бобу, Банни и Питеру вернуться домой с надеждой. Он сказал им:

— Сделайте мне альбом, и посмотрим, как пойдет.

Вскоре после моего возвращения из Делавэра, как раз когда я совсем уже было разуверилась в том, что все хотя бы когда-нибудь сдвинется с мертвой точки, Крис сделал «The Wailers» предложение. Ему говорили, что это безумство, веры таким людям нет, и что его гарантированно надуют: «Не давай им денег, ты их никогда больше не увидишь!» Но Крис уже прежде имел дело с растафари и, кроме того, держал руку на пульсе ямайской музыки. И, думаю, у него была та же реакция на «The Wailers», что и у меня когда-то, — с первого дня знакомства я почувствовала в них что-то особенное, что отличало их от обычных хулиганов из Тренчтауна: другой класс, что ли, какой-то намек на лучшее будущее. По словам Криса, «что-то» подсказало ему, что им можно доверять, — может быть, то, как они держались. И теперь, когда они не ударили в грязь лицом, он решил дать им денег на запись в студии.

Тут-то на наши лица вернулись улыбки — контракта как такового еще не было, но он явно наклевывался. Я почувствовала некоторое облегчение, и даже с тетушкой стало легче уживаться, потому что теперь появилась возможность помогать ей деньгами. К тому же я знала, что мы скоро выберемся из ее дома.

Со своей стороны Крис приложил максимум усилий для организации подходящей обстановки для творчества. В начале 70-х он купил большой обветшалый дом по адресу Хоуп-роуд, 56, недалеко от Джамэйка-хауз, резиденции премьер-министра, и Девон-хауз, достопримечательной усадьбы, где выросла мать Криса. Это место он назвал Айленд-хауз. К дому прилегал участок земли с несколькими подсобными строениями. Все это находилось далеко не в лучшем состоянии, но жить было можно. Крис устроил так, чтобы музыканты, которых он поддерживал, могли там собираться и репетировать, и в скором времени Боб и Крис договорились, что после выхода первого альбома Боб примет на себя все это хозяйство и сможет проводить там интервью и пресс-конференции. Впоследствии Боб стал владельцем дома на Хоуп-роуд — по контракту на выпуск трех альбомов, подписанному с «The Wailers».

Когда все завертелось, Боб, разумеется, пришел в восторг.

— У нас будет свой дом! — повторял он.

Что касается меня, я была просто потрясена. В особенности тем, где этот дом находился, — для всех, кроме белых (в крайнем случае, мулатов) и толстосумов, путь в этот район был заказан. А для раста и подавно! Это был первый случай, когда растафари обосновались в этой части города. Носить дреды и одежду растаманских расцветок рядом с домом генерал-губернатора — практически короля, — такое даже трудно себе представить! В двух шагах от офиса премьер-министра! Прямо на виду!

Так что многие рты в городе пораскрывались от удивления, когда «The Wailers» вселились на Хоуп-роуд. Сам Крис обычно останавливался в другом месте, а Боб, Питер, Банни и другие ребята зависали там постоянно. К мысли переехать туда самой я относилась без энтузиазма, хотя и была рада, что у Боба все получается. Но как-то я не чувствовала этот дом своим. Во-первых, что бы там ни прописали в контракте, участники «The Wailers» были партнерами и надо было делиться. Да и Боб ни разу мне не сказал: мол, давай, Рита, приезжай, привози детей. Меня не захватывал весь этот энтузиазм. Когда я там бывала, то видела, что дом больше напоминает коммуну, потому что там обитали не только «The Wailers», но и другие люди, и женщины в том числе, и… всякое-разное там происходило. У меня создалось ощущение, что Крис использовал Айленд-хауз в качестве наживки для Боба: вот смотри, здесь ты можешь обрести свободу, а Риту с детьми отодвинем на задний план…

Так что я сказала себе «посмотрим-посмотрим» и продолжала ждать, потому что не чувствовала нужных вибраций. Тем не менее, все это было большим достижением: «The Wailers» по-настоящему взялись за дело, много репетировали и серьезно работали — и много играли в футбол.

Затем Крис издал их первый альбом, «Catch a Fire», и это был мгновенный хит и начало всему. «The Wailers» поехали в турне по Англии, затем по Штатам и даже играли на разогреве у «Sly and The Family Stone» в Лас-Вегасе. Дома на Ямайке тоже все вдруг захотели с ними познакомиться, ведь они были теперь знаменитостями, подписавшими контракт с «Island». Об этом даже сообщила центральная ямайская газета, «Глинер»: «„The Wailers“ подписали…» и так далее. И тут же — вжик! — все вокруг стали друзьями. Настоящий прорыв!

Я смотрела на все это и думала: ну-ну… Я видела, как приходит совсем другая жизнь… и вместе с ней другие женщины. Вскоре Крис поселил на Хоуп-роуд свою бывшую любовницу (как я узнала позже) по имени Эстер Андерсон, актрису родом с Ямайки, жившую в Лондоне и только что снявшуюся в фильме у Сидни Пуатье. Она должна была работать фотографом «The Wailers», отвечать за связи с прессой и все прочее во время их следующего тура. Еще там жила Диана Джобсон, впоследствии ставшая одной из юристок Боба, сестра лучшего друга и партнера Криса Дики Джобсона (тоже жившего там), и Синди Брейкспир, у которой позже была связь с Бобом. Диана и Синди, как и большинство женщин, тусовавшихся на Хоуп-роуд, были хорошенькими мулатками из среднего класса, у которых взыграла жажда новых ощущений. Поэтому Боб для них был тааак интересен и тааак их притягивал. Они все мечтали оказаться с ним в постели, и он этому потворствовал, оставаясь там ночевать. Не хочу, однако, изображать этот период исключительно в негативном свете, ведь в то же самое время Боб работал и создавал то, к чему у него было призвание. Это было подлинное начало: очень многое из того, что он хотел сделать в своей музыке, воплотилось в жизнь именно в то время, когда у него появился этот дом.

Жизнь на Хоуп-роуд, 56, не останавливалась ни на минуту. В любой час дня и ночи там происходили встречи, репетиции, интервью, тут же кто-нибудь делал зарядку. Кухня работала круглосуточно. Кипели супы, порой Боб или его друг Алан «Скилл» Коул, футбольная звезда, готовили арахисовый сок или еще что-нибудь. Дом на Хоуп-роуд был тем местом, где жизнь Боба развернулась, и он почувствовал ее во всей полноте. И я была счастлива за него, потому что я, как и он, выросла в бедности Сент-Энн и Тренчтауна. Трудности, через которые нам пришлось проходить поначалу, воспринимались болезненно, но все равно мне кажется, что и там была своя радость, и это было важно. Боб хоть и недолгую жизнь прожил, но смог найти в ней эту радость и делать то, что от него требовал его дух. Он не мог иначе. И я думаю, что Бог любил его тем больше за все те жертвы, которые он принес — не только ради себя, но ради того, чтобы другие жили счастливо. Я попросила его, когда он умирал, быть по правую руку от Господа, чтобы я могла его отыскать, когда придет время нам снова встретиться. И я буду рада этой встрече…

До того как правительство приняло жилищную программу, Булл-Бэй считался очень нехорошим районом — там вовсю хозяйничали банды. Люди избегали бывать в тех местах. К концу 1972 года, когда мы переехали туда, страсти более-менее улеглись, но на первый взгляд перемены едва затронули это место. Как и в Тренчтауне, большинство домов было построено где попало и из чего попало, и бетонные муниципальные дома, как наш, встречались нечасто. Вокруг были заросли буша, маленькие фермы, прекрасное синее море и пляж (все, что я люблю!).

Как только мы вселились, я записала Шэрон, Седеллу и Зигги в местную начальную школу; Стивен был еще маловат. После школы ребята ходили в центр досуга, при котором был парк, где они могли играть в футбол с другими детьми. Иногда, провожая их в школу, я думала, что мне все это снится. И хотя, естественно, случались и грустные моменты, и веселые, я по-прежнему считаю, что именно там началась моя собственная независимая жизнь.

Но я решила, что по-настоящему я стану независимой, лишь научившись водить машину. Я пробовала раньше, или, если честно, скорее мечтала о том, чтобы научиться, но в Булл-Бэй это стало необходимостью. Платить за проезд на трех автобусах до Кингстона и столько же обратно было глупо. Да и времени уходила масса — дождаться автобуса, потом два часа ехать, а потом готовить ужин для детей… Просто нереально. Так что я всерьез взялась за дело.

Когда мы еще жили в Тренчтауне, у нас имелся большой старый автомобиль, который Боб купил по дешевке. Я проявляла интерес к вождению, но Бобу, как и многим мужьям, не хватало терпения учить меня. Поэтому я ходила на курсы — когда были свободные деньги, то есть нечасто. Однажды Боб припарковал машину у ворот, и я решила показать ему, что тоже могу водить. Я села за руль, сняла машину с тормоза, включила передачу и съехала вниз по дороге. Однако, когда нужно было развернуться, я не смогла найти задний ход. Собрались люди — они смотрели, как я сражаюсь с рычагом передач, и наперебой давали советы. Я послала кого-то позвать Боба, а тот в ответ передал, что не придет: я сама должна выбираться. Наконец пришел знакомый по имени Реджи, гитарист «The Upsetters», и пообещал помочь мне с задним ходом — что он и сделал, а потом довез меня до дома. После этого эпизода я решила, что больше ни разу не позволю себе так опозориться.

Когда мы переехали в Булл-Бэй, Реджи начал давать мне уроки. Потом он возил меня в Кингстон, куда мне было нужно по делам, или на Хоуп-роуд. Однажды он вез меня в нашем тогдашнем маленьком «моррисе-миноре», отвлекся и чуть кого-то не сбил. Я рассердилась и обругала его:

— Ты что, не можешь рулить нормально? Смотри куда едешь-то!

Думаю, ему это не понравилось, потому что он огрызнулся:

— Ну и рули тогда сама, если такая умная!

Я ответила:

— И порулю, вот увидишь!

Можно было на этом остановиться, но Реджи, видимо, хотел поссориться, потому что продолжал:

— Если тебе не нравится, как я вожу, что же Боб тебя не катает?

— Не вмешивай только сюда моего мужа! — закричала я.

Но Реджи не мог остановиться:

— И вообще, почему Боб тебя не учит водить?

Это было последней каплей.

— Вылезай из моей машины! — потребовала я и ткнула его кулаком — бац!

Он выскочил и, наверное, подумал про себя: «Посмотрим, как далеко она сможет уехать самостоятельно».

Но я села за руль, оставив Реджи стоять столбом на пыльной дороге, и медленно поехала в Кингстон. Забавное было лицо у Боба, когда он увидел, как я выруливаю на круговую подъездную дорожку на Хоуп-роуд. Похоже, он был доволен, но так удивлен, что только и мог сказать:

— Ой, ты сама ведешь машину?

Потом он сообразил, что кого-то не хватает, и добавил:

— А куда ты дела Реджи?

После этого я получила права и все, что было необходимо. И почувствовала, что совершила большой шаг вперед. Но я все еще боялась путешествовать далеко. Я редко выезжала, только в магазин, или на Хоуп-роуд, или покатать детей. Однажды я обнаружила вшей у Зигги — он подцепил их у кого-то в местной школе. Я забрала детей оттуда и отдала их в другую школу, так что теперь мне приходилось их подвозить каждое утро.

Для меня настало время учения. Боб все еще приходил и уходил когда хотел, но я относилась к этому спокойно. Я училась жить не только одна с детьми, но и без постоянного мужчины в доме — и не столько физически, сколько эмоционально. Я даже поняла, что, увы, возможно, придется рано или поздно развестись, учитывая то, как мы жили теперь. Все было так странно. Иногда я спрашивала себя: «Ну и что это за отношения?» Приходилось напоминать себе, что частично нынешняя ситуация сложилась благодаря успеху, и успех же дал нам дом, в котором мы жили, еду (я не переставала возносить хвалу за то, что не нужно больше голодать). У меня были планы сделать пристройку к дому и сад… Я решила, что нужно проявлять терпение, крепиться и тем самым беречь рассудок, чтобы ка кие-нибудь дополнительные неприятности не свели меня потом с ума. Надо сохранять ясную голову, чтобы поднять свою семью, на том я и сосредоточилась. И на лучшем, что между нами было. Думая о Бобе, я говорила себе: ну ладно, пусть все эти женщины развлекают его, а я буду любить моих детей, любить себя, и посмотрим, что из этого выйдет.

Думаю, это важно: я по-прежнему оставалась самой собой, Ритой, я не махнула на себя рукой и не забыла о себе, только переваривала происходящее. Мне всегда удавалось сохранить в себе личность, с самого начала, ко гда для других я была Чернушкой и вынуждена была доказывать, что стану человеком. Так что я никому не позволяла уничтожить Риту. Рита что-то значила, у Риты была роль, и была жизнь, в которой она эту роль играла.

Одно время, вскоре после нашего переезда в Булл-Бэй, Боб исчез почти на два месяца, и мы не знали, где он находится. Одни говорили, что он в Англии, другие — что он уехал в Негрил. В то время Эстер Андерсон все еще ездила в туры с «The Wailers», но это уже, наверное, был конец их романа. (Пару лет назад она приезжала на Ямайку и сказала, что они с Бобом построили дом в Негриле — на ее деньги. Возможно, она думала, что я претендую на дом, но я даже близко не хочу с этим связываться!) Но тогда она была с Бобом какое-то время, а потом он пропал, и мы не могли его найти, пока в один прекрасный день он не объявился в нашем доме в Булл-Бэй.

Я была удивлена и определенно морально не готова, когда услышала шум подъезжающей машины. Вышла во двор — а там Боб. Я даже не знала, что сказать, и просто спросила:

— Где ты был?

А он ответил:

— Не знаю!

Итак, у меня были теперь дом, ферма, магазин на Хоуп-роуд, но чего-то по-прежнему не хватало. Я просыпалась каждый день с вопросом: а если мы с Бобом разведемся, что тогда будет? Я чувствовала, что должна справиться с зависимостью от человека, который был нарасхват по всему миру. Так что я выбирала, на чем остановиться: быть женой — или быть Ритой. И что вообще собой представляет Рита.

Так как я знала, что у меня есть возможности для карьеры и мне хотелось делать еще что-то, я пошла в театральную студию. Она больше походила на оперную труппу — группа мужчин и женщин, устраивавших концерты каждый год. Они дали объявление о прослушивании в газете, и когда меня приняли, я объявила Бобу, что буду участвовать в выступлении. Он заинтересовался — неудивительно, потому что он всегда поддерживал мои начинания. Петь мне нравилось, я не выступала со времен переезда в Делавэр и радовалась новой возможности потренировать голос. Да и оказаться снова на сцене было очень приятно. Но несмотря на это, мне хотелось чего-то более серьезного.

После возвращения из Делавэра я снова связалась с Марсией Гриффитс, которая, как и Джуди Моватт, была одной из ведущих вокалисток Ямайки. Я знала Марсию с ранних времен, когда она, как и я, работала на Коксона — молодая, стройная, с сильным голосом. Так что мы знали, чего можно ждать друг от друга. С тех пор запись «Electric Boogie» стала хитом в Америке (и породила популярный танец «электрик слайд»), и у Марсии появился еще один хит с Бобом Энди под названием «Young, Gifted and Black». Мы с Марсией уже нащупывали контакты, пытались репетировать вместе, когда она позвонила мне и пригласила вместе с Джуди на свой концерт в одном из знаменитых ямайских клубов, «House of Chen» в Кингстоне.

— Было бы неплохо, если бы вы обе пришли, — сказала она. — Давайте снова ощутим вибрации друг друга и немножко споем.

Она уже позвонила Джуди, и та согласилась, так что дело было за мной.

Первая мысль была: «Боже, я же совсем не готова!» Но потом я подумала: «Мы же профессионалы, в конце концов, зачем долго раскачиваться». Я же не собиралась им говорить, что мне хорошо бы сначала порепетировать. Поэтому я пообещала Марсии договориться с Джуди.

С Джуди я тоже начала снова видеться. Впервые я услышала ее во главе женской группы, «The Gaylettes», которая была главной соперницей «The Soulettes». Мы соревновались на радио, хотя у «The Soulettes» было важное преимущество — мы иногда работали на бэк-вокале у «The Wailers». Друг Боба Алан Коул тогда ухаживал за Джуди и начал рассказывать ей про растафарианство. Джуди была симпатичной молодой женщиной, модницей, носила множество браслетов на руках и все такое. Но Алан все время приводил меня в пример — как я выгляжу, что ношу, чего не ношу, говорил:

— Посмотри на Риту! Она тоже известная певица, так что и ты можешь обойтись без своих гламурных причесок.

Тогда Джуди только фыркала в ответ. Думаю, она была не готова расстаться со всеми своими браслетами и сережками и стать растаманкой! Но потом она все равно встала на правильный путь. Я потеряла контакт с ней, как и со многими друзьями, когда уехала в Делавэр, но теперь наше знакомство возобновилось через Алана. И вот я позвонила Джуди в тот день, и мы сошлись на том, что неплохо будет «немножко» попеть с Марсией.

Мне пришлось попросить тетушку приехать в Булл-Бэй посидеть с детьми, чего я уже старалась в то время не делать, чтобы избавить ее от лишних нагрузок — тетушке уже было под шестьдесят, хотя она оставалась активной, как и прежде. Я заехала за Джуди, мы отправились в клуб, сидели там и смотрели выступление Марсии, пока в середине концерта она вдруг не объявила:

— Леди и джентльмены, сегодня здесь присутствуют две моих лучших подруги, Рита Марли и Джуди Моватт.

И весь клуб как с катушек слетел! Мы вышли на сцену и спели «That's How Strong My Love Is», без репетиций, без всякой подготовки — и буквально взорвали зал! Нам пришлось несколько раз петь на бис, публика не хотела нас отпускать. С этого момента мы твердо знали, что можем себя показать! Если каждая из нас в отдельности была на что-то способна, то вместе мы становились втрое сильнее!

В одном из недавних документальных фильмов про Боба есть кадры, где появляюсь я. Сначала показывают его на заднем сиденье автобуса, окруженного людьми, которые разговаривают и смеются, а потом камера перескакивает на меня — солнце светит на маленькую черную женщину в платке. Я прислонилась к окну и сижу одна, о чем-то задумалась или, более вероятно, медитирую. Временами я могу быть очень задумчивой, особенно в пути — «по Вавилону на автобусе» (так называется альбом), — иногда нужно действительно помедитировать в поисках позитива, потому что работа, которой мы занимались с Бобом, я знаю, не нравилась дьяволу! Это была музыкальная война — добро против зла!

Семь лет мы так путешествовали. Я пела для него, потому что любила его, верила в его призвание и чувствовала, что его дело было великим, по-другому не скажешь. Это величие, как я его понимала, было подлинным, не просто занятие, скорее — судьба. Что же до меня, то, как и Марсия с Джуди, я была в некотором роде невидимкой. Обычно в то время имена бэк-вокалистов не помещали на афишах и ни в какой рекламе или публикациях не упоминали. Писали просто «Bob Marley and the Wailers», а мы работали там все вместе, наравне. Разве что иногда рекламщики могли упомянуть, что «голоса „I-Three“ — само совершенство», или что-нибудь столь же обрывочное. Хотя мы всегда выступали с Бобом, а позже и отдельно на разогреве, группу никогда не называли «Bob Marley and the I-Three».

Тем не менее, если бы нас не было, Боб тоже не смог бы работать, мы были лучиками света на его сцене, сливками в кофе ночных выступлений. И мы все равно выходили на сцену, даже если мы с Бобом разругаемся перед концертом. «I-Three» были важны для его музыки, потому что он добивался именно того звука, как ему нужно, и удаление одного из элементов изменило бы всю картину. Мы также танцевали и приносили вдохновение самому Бобу, он зависел от этой энергии, позволявшей ему усилить собственный творческий импульс. Все, что мы делали, было естественно и спонтанно. Мы не репетировали пошагово, распределяя, кто что должен делать. Могли отработать заранее какое-нибудь движение, но акцент делался не на танцевальных ходах, а на пении, мы должны были находиться в гармонии, иначе все развалилось бы. Я отвечала за гармонию, и на меня смотрели как на лидера группы: если что-то шло не так, я должна была найти и исправить ошибку. Что касается «I-Three», это было шоу, Боб надеялся на меня в этом аспекте, и я всегда очень старалась.

Разумеется, если что-то не удавалось, он ругал именно меня, все шишки доставались мне. Он говорил:

— Ты плохо слышишь? Сегодня гармония была неправильная. В чем дело?

— Не знаю, я пела правильно; может быть, это ты меня не слышал?

— Вот что, Рита, дуй-ка в мою комнату и порепетируй после шоу, ладно?

Мы начинали спорить, и он на меня давил. Но я всегда старалась найти проблему, и тогда он радовался: «О, точно», или «Вот так и должно звучать, теперь это работает», или «Ну, девушки, молодцом!» Он всегда очень тщательно работал со звуком на сцене. Все его уважали и доверяли его музыкальному чутью.

Вне сцены я иногда чувствовала, что Боб начал раздражаться, как будто я говорю ему что-то такое, чего он не хочет слышать, или делаю какие-то вещи как бы ему назло. Он ничего не высказывал прямо, но я чувствовала, что это происходит, потому что он частенько оставался поболтать с другими женщинами, вместо того чтобы идти спать. Одно время с нами путешествовала Паскалин, принцесса из Габона. Она ехала за нашим автобусом в лимузине, и Боб иногда пересаживался к ней, а я оставалась в автобусе. Если он делал что-то подобное тайком, это было не так обидно, но когда все происходило на глазах у всех, было больнее. Иногда Паскалин и ее сопровождающие прилетали на Ямайку на частном самолете и оставались на несколько дней. И я думала: «Что Боб делает со своей жизнью? Что мне делать? Что я могу?» И я делала, что могла.

Что же до Марсии и Джуди, мы были как сестры. Всегда вели женские разговоры, и не только обо мне, потому что у каждой были свои трудности. К моей ситуации они всегда относились с сочувствием. Они были очень ко мне добры, говорили: «Ты не заслуживаешь такой мерзости» или «Как ты вообще все это выносишь?» Но я думаю, что судьба моя такая.

Между тем дети пытались понять, почему мамочка с папочкой уехали и оставили их старенькой тетушке. Мы перевели их в другую школу, где миссис Алет, директриса, отнеслась к нам с пониманием: ей было не важно, что Боб и его семья — растаманы. Я получала такие письма от детей: «Мамочка, тетушка не дает нам даже смотреть телевизор, после восьми часов все выключает!»

«I-Three», со мной в середине, становились образцом для подражания. Иногда я пела, а у меня слезы наворачивались на глаза из-за некоторых ситуаций, с которыми приходилось сталкиваться. Я думала, зачем продолжать? Надо сойти с дистанции и ехать домой к детям. Но потом я понимала: уехав, я сломаю хорошее дело, нужное множеству людей по всему миру. «Прибегни к Господу со своими печалями, а не к людям», — думала я и молилась. И вносила свою часть труда в общее дело, пела искренне и от всего сердца, и мне за это платили. Каждую неделю, как всем. Так что я могла поддерживать себя не только физически, но и духовно. И в хорошие дни, хоть я и не была абсолютно счастлива, я чувствовала себя свободной и независимой. Мне казалось, сейчас я могу делать что захочу, могу купить одежду или обувь, какие мне нравятся, могу быть кем хочу быть.

В одном из таких туров я впервые встретила моих сестер Диану и Жанет, рожденных в Стокгольме. Я, помнится, спрашивала тетушку:

— А Швеция — это где?

И она отвечала:

— Намного дальше Германии.

К тому времени как папа и Боб познакомились, у отца уже были эти две прекрасные дочери, и естественно, после знакомства они следили за карьерой Боба. Их мать, хотя она едва говорила по-английски, звонила мне и спрашивала, когда мы снова приедем в Стокгольм с концертами, потому что мы там регулярно выступали. У нас сложились хорошие отношения — когда бы мы ни приехали, все знали, что Диана и Жанет придут на концерт и потом к нам в гостиницу. Они приводили друзей, и те забавно удивлялись тому, что мы сестры — в них можно было при желании увидеть ямайскую примесь. Они тоже стали певицами — поют сейчас в одной из лучших стокгольмских поп-групп; мы по-прежнему переписываемся и видимся.

Осенью 1976 года, ввиду намеченных выборов, уровень преступности на Ямайке был высоким, напряженность росла, и правительство не могло поддерживать стабильность в некоторых районах Кингстона. Мы были независимой страной с 1962 года, и черные наконец получили право голосовать, но многие бедняки на Ямайке по-прежнему терпели лишения, не только в гетто вроде Тренчтауна, но и в сельских районах наподобие Сент-Энн. Обе ведущие политические партии, Ямайская трудовая партия (ЯТП) и Народная национальная партия (ННП), продолжали давать обещания, которые не могли выполнить, и не переставали использовать бандитов в своих целях. Когда наступило время политики, партийные боссы раздали оружие и велели: «Идите убейте оппозицию». Но после выборов они не смогли забрать это оружие назад, потому что бандиты уже вошли во вкус. Так что повсюду были уличные громилы, опьяненные властью, которую давало им оружие, и война продолжалась уже сама по себе.

К этому времени мы достаточно долго ездили в турне, чтобы быть известными по всему миру, и это только поднимало и без того высокую репутацию Боба на Ямайке. Дома на него смотрели как на «глас народа», и молодежь в гетто к нему очень прислушивалась. Несмотря на его переезд в престижный район города, к нему по-прежнему относились с большим уважением. Самые отъявленные убийцы и головорезы приходили к нему за помощью. Дом на Хоуп-роуд превратился в благотворительный центр — ночь там не наступала, двадцать четыре часа в сутки приходили люди и требовали Боба. Он стал в каком-то смысле важнее премьер-министра. Получалось, будто он должен жить для других. В дополнение к этому обе партии пытались перетянуть его на свою сторону, и Бобу меж двух огней приходилось несладко. Он жил теперь очень опасной жизнью — просто потому, что своей музыкой привлек внимание всего мира к Ямайке. Может показаться, что находиться на вершине приятно, но не тогда, когда тяжелый груз ложится на твои плечи. Можно забраться высоко, но тогда ты открыт всем ветрам. У Боба не было больше времени на себя, и никакой возможности уединиться.

Дошло до того, что эти люди пасли его — люди, которые считали, что он должен держать их рядом для «защиты», потому что его «кто-нибудь может убить». С другой стороны, он мог помочь им деньгами, что он и делал. Так что у них были причины виться вокруг него, не спуская глаз с добычи. У Боба началась легкая паранойя, он просыпался по утрам с чувством, что сейчас ввалятся какие-нибудь головорезы и разделаются с ним. Столкнувшись с подобной ситуацией, я попросила:

— Не втягивай только в это детей и «семейный» дом.

Были случаи, когда нам приходилось спать на полу, потому что мы уступали свои кровати бандитам, которым нужно было укрыться от других бандитов.

Впоследствии — неизбежно — его попросили помочь стабилизации в стране, утихомирить разбушевавшуюся молодежь в гетто. Власти сказали ему: «Боб, только ты можешь сказать некоторые вещи через музыку. Выступи для народа». Они хотели организовать умиротворяющий концерт под названием «Улыбайся, Ямайка!», чтобы всех успокоить перед выборами, которые должны были произойти в декабре. Боб пригласил Питера и Банни, как членов оригинального состава «The Wailers», но те отказались. Питер сказал, что мир ему не нужен, нужны равные права и справедливость. Банни же вообще в политику предпочитал не вмешиваться. Предполагалось, что концерт, спонсируемый Министерством культуры Ямайки, будет бесплатным. Сначала собирались провести его в Джамэйка-хауз, но мне приснился сон, что надо поменять место, — я рассказала об этом Бобу, и он устроил так, что концерт перенесли в мемориальный парк в Кингстоне.

Мы были все еще молоды — Бобу был тридцать один год, мне тридцать, — в таком возрасте и в таком заметном положении в бизнесе, где полно продюсеров, менеджеров и прочих умников, не всегда можно сказать «нет» самостоятельно. Тебе все время что-нибудь советуют, и часто решения других людей определяют пресловутое «как раз то, что тебе нужно». И даже с полным штатом советчиков Боб все равно оставался беспомощным в некоторых ситуациях, которые были в большей степени связаны с его общественным и политическим положением, чем с карьерой.

Итак, он решил провести этот концерт, хотя и понимал, насколько опасной стала ситуация. Дату проведения назначили на воскресенье, 5 декабря 1976 года, но вместо того, чтобы стать народным делом, концерт превратился в дело для политиков. А Боба просто использовали. Пошли слухи, что он выступает для правящей партии, ННП, хотя это не соответствовало действительности. Однако слухи повлекли за собой действия со стороны оппозиции, и Боба предупредили, что лучше не выступать, иначе его убьют. За неделю до концерта завсегдатаи Хоуп-роуд стали замечать посторонних на территории дома. Боб серьезно влип, и это было ужасно — все эти противостояния и противоречия. Но он был твердо намерен сделать шоу для простых людей, которые как раз и страдали больше всего.

В пятницу, за два дня до концерта, во время репетиции мы услышали звуки, похожие на взрывы петард. Я еще подумала: «Какие могут быть петарды, Рождество еще не скоро — хотя бывает же китайский Новый год, может, в этом дело…» Позже, ближе к вечеру, я попрощалась с Бобом, потому что собиралась ехать на еще одну репетицию, в театральный кружок. Туда я продолжала ходить, когда не была в отъезде, — мы готовили мюзикл под названием «Брашана О». Я сказала:

— До скорого.

Боб ответил:

— О'кей, пока.

Шанти и Синьор, два молодых человека, приехавших со мной в город из Булл-Бэй, уже ждали меня в машине, чтобы ехать обратно. Когда я села на переднее сиденье и обернулась поприветствовать их, я увидела незнакомых парней, поднимающихся по лестнице на второй этаж. Туда, откуда я только что вышла. В руках у них было оружие. Я подумала: «О нет, только не это!» и быстро завела машину — мощный шумный «фольксваген» — как раз в тот момент, когда они начали беспорядочно стрелять. Звук мотора отвлек одного из них, и он наполовину обернулся после очередного выстрела в ту сторону, где, как я знала, Боб разговаривал с Доном Тейлором, своим менеджером. Потом стрелок развернулся к нам. Я резко нажала на педаль газа — рррр, — но этот бандит и некоторые другие побежали за машиной, когда она начала двигаться, — думаю, им не было видно, кто сидит внутри. Я вдавила педаль в пол до отказа, пытаясь оторваться от преследователей, но тут сквозь машину полетели пули.

Мои пассажиры сзади бросились на пол, крича:

— Пригнись, пригнись!

Я согнулась, насколько могла, над рулем и продолжала вести машину, пока не почувствовала что-то теплое, стекающее по шее. Тут я подумала: «Черт, меня убили! Мне конец, потому что пуля попала в голову!»

Я остановилась недалеко от ворот, уронила голову на руль и сказала себе: «Да, я мертва. Так вот как это выглядит». И подумала о тетушке и о детях и о том, действительно ли Боба убили. Один из убийц подошел к окну машины, заглянул внутрь и приставил ствол к моей голове, но потом сказал:

— Тут все покойники, — и не стал стрелять.

В этот момент в соседних домах стал зажигаться свет, и я услышала, как открывают окно. Стрелок все еще был рядом, думаю, он хотел убедиться, что в живых никого не осталось, но, видимо, соседи вызвали полицию, потому что вдалеке завыла сирена. Из-за шума бандит и шестеро других, о которых мне рассказали позже, очевидно, сообразили, что надо уносить ноги. Я продолжала притворяться мертвой, стараясь не дышать, пока не услышала, как они побежали. Тогда я немного приподняла голову и увидела, что бандиты бегут за ворота к своей машине, припаркованной так, чтобы заблокировать выезд — значит, я все равно не смогла бы вырваться за пределы двора.

Кровь сочилась у меня из-под волос и стекала по лицу, вдруг я поняла, что на самом деле все еще жива, и подумала: «Боже мой, а где же Боб?» Я выбралась из машины и посмотрела назад на моих пассажиров. Они лежали под сиденьем, и я сказала:

— Они уехали, всё, можете вылезать.

Но бедняги боялись шевельнуться. Все заднее стекло разлетелось вдребезги — если бы мы не пригнулись, то не выжили бы. То, что молодые люди остались целы, было чудом.

Боб мог легко погибнуть в ту ночь. Слишком легко. Когда я с ним попрощалась, он пошел на кухню и стоял там, чистил грейпфрут. Стрелявший в него целился в сердце, но пуля только поцарапала бок и попала в локоть. Там она и осталась навсегда, Боба и похоронили с этой пулей.

Тетушка была с детьми в Булл-Бэй, когда по радио передали, что «Боб Марли и Рита Марли застрелены», и она, как можно догадаться, чуть с ума не сошла. Бедная тетушка, одна с детьми… Полиция сразу поехала к ним, чтобы забрать всех оттуда, потому что мы не знали, каких еще акций ждать.

Мы были буквально на волосок от смерти, но Джа был к нам так добр, что никто в ту ночь не погиб. В Дона Тейлора попало пять пуль, одна близко к позвоночнику, и его потом отправили самолетом в Майами. Сначала все думали, что он мертв, и не трогали его, но Боб поднял его и положил в машину рядом со мной, и Диана Джобсон быстро отвезла нас в госпиталь. Когда мы приехали, доктора не стали меня сразу оперировать, они сказали, что пока нельзя трогать пулю — слишком близко к мозгу. Им пришлось сначала дать тканям вокруг нее немного зарубцеваться, это заняло несколько дней, и меня положили в госпиталь под охраной полицейского. Когда тетушка с детьми приехали меня навестить, все плакали.

В воскресенье, однако, я была на сцене и пела, потому что Боб решил закончить начатое. Будь что будет, сказал он, его могут убить, но он все равно проведет концерт для простых людей. Некоторые музыканты отказались играть, однако нашлись другие на их место. Джуди тоже пела со мной на бэк-вокале, а вот Марсия улетела в Нью-Йорк — ее как следует припугнули еще раньше, поэтому она улетела, чтобы не искушать судьбу. Боб стоял на сцене, открытый и беззащитный перед лицом опасности, рука на перевязи, на гитаре он играть не мог. Я была все еще в больничной одежде, голова забинтована. И мы пели.

Я знаю, что меня эти выстрелы изменили, и Боба они тоже изменили. С тех пор он постоянно боялся за свою жизнь, хотя на концерте храбро закатал рукав, и показал свои раны публике, и даже изобразил стрельбу в танце. Но в душе его поселился страх, которого раньше не было, потому что, пока не случилась эта атака, он не верил в реальность угроз, не верил, что на него действительно нападут. Теперь мы все знали, что убийцы очень легко могли добиться своего и способны повторить попытку в любой момент.

В сентябре 1975 года, во время игры в футбол, один из игроков в шиповках наступил Бобу на большой палец правой ноги. Травма была довольно тяжелая, но он не стал обращать на нее большого внимания, потому что Боб есть Боб — он никогда не уступал боли, да и травмированный большой палец казался пустяком по сравнению с другими проблемами в его жизни. Так что он отнесся к этому спокойно и продолжал играть, несмотря на то, что доктора рекомендовали ему отдохнуть и некоторое время поменьше тревожить ногу. Каждый вечер я осматривала его рану, когда он приходил домой и снимал кроссовки и носки. Болело до такой степени, что он жаловался, и я видела, что палец не заживает. Я говорила ему постоянно:

— Боб, рана плохая, перестань носить такую обувь, да и в футбол не стоит пока играть.

Он соглашался, выдерживал пару дней, но потом снова бежал на поле.

Впоследствии, когда он снова повредил этот палец в 1977 году, ноготь отвалился и развилась злокачественная меланома — по иронии судьбы этот вид опухоли очень редко встречается у цветных. Но Боб считал, что доктора, поставившие диагноз, обманывают его. Боб не поверил даже доктору Бэкону, черному хирургу из Майами, который очень хорошо относился к Бобу и сказал мне:

— Если Боб согласится удалить палец, можно будет остановить распространение болезни.

Я передала эти слова Бобу, но он решил, что я сошла с ума, поскольку считал, что отсутствие пальца помешает ему стоять во время концертов:

— Как я буду выходить на сцену? Никто не захочет смотреть на калеку! — Он рассердился на меня, как будто я нарочно нагнетала ситуацию.

И я решила, что сейчас неподходящее время — Боб меня попросту не воспринимает. Я должна поддержать его волю: мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я пытаюсь ослабить его, когда ему так нужны силы.

В любом случае решение было за ним. Мое влияние становилось все более ограниченным — в истеричной атмосфере суперзвездной славы, где разлетались слухи о его болезни, самые разные люди давали ему советы всех сортов. Естественно, у меня было собственное мнение на этот счет, но я не пыталась настоять на своем.

Боб заявил, что доктор Бэкон врет, что палец просто опух и скоро заживет и что нужно поскорее выписаться из госпиталя, где поставили такой диагноз. Что Боб и сделал.

Уход Боба стал катастрофой для меня. Он был моим мужчиной, моей силой, моим сердцем.

Я не сталкивалась со смертью в семье с детских лет. Теперь как будто отсекли часть меня, эмоциональную и духовную, даже физическую — потому что его отсутствие ощущалось и на этом уровне. Проснуться утром и не иметь возможности взглянуть на него было физически тяжело. Я не считаю смерть концом жизни, я верю, что дух продолжает жить, и верю в реинкарнацию в хорошем смысле. Но я впервые по-настоящему поняла это ощущение отсутствия, когда человек физически покидает этот мир.

Боб скончался примерно через месяц после получения ямайского Ордена за заслуги, одной из высших наград страны. Я перевезла его останки из Майами в Кингстон — мы могли бы доставить его в любое место, которое он выбрал бы, но мы вернули Боба на Ямайку — это было уместно, хотя еще уместнее было бы похоронить его в Африке, в земле, о которой он мечтал и которую потом увидел наяву. Мы надеемся когда-нибудь это сделать. Пусть хотя бы посмертно сбудется его мечта, и его косточки найдут покой в земле Африки.

Два дня тело Боба было доступно для прощания на Национальном стадионе в Кингстоне. Одна его рука покоилась поверх гитары, в другой была Библия. Десятки тысяч людей пришли отдать ему последний долг. На каждой улице Кингстона можно было слышать его музыку. Не только вся Ямайка, но и представители со всего мира прибыли на похороны. Выступили лидеры обеих политических партий. Играли «The Wailers» вместе с «I-Three», пела мать Боба, а также новая группа Марли — Шэрон, Седелла, Зигги и Стивен — они назвали себя «The Melody Makers». Затем гроб отвезли за семьдесят пять миль в Сент-Энн и поместили в мавзолей, сделанный из местного камня.

Мы, семья Марли, организовали похороны с помощью Элинор Уинт и Лорны Уэйнрайт, моих самых близких подруг — вместе, разумеется, с Минни, Марсией и Джуди. Я также должна упомянуть, что заметную поддержку мы получили от Бэбси Грэйндж, которая впоследствии стала сенатором от Ямайской трудовой партии. Она приложила все усилия, чтобы Бобу были отданы официальные почести по высшему разряду. Мне повезло, что у меня были подруги — сестры, — которые, когда ко мне еще не вернулась ясность мысли, говорили: «Слушай, нам надо сделать то-то и то-то. Как именно ты хотела бы все организовать? Мы тебе поможем, скажи как…» Некоторые вещи надо было сделать обязательно, и они говорили: «Не вздумай останавливаться, пока не добьешься задуманного». Без этой помощи и поддержки я бы не смогла осуществить все церемониальные и общественные аспекты похорон. Тетушка тоже там была. Она прожила еще довольно долго после смерти Боба, ей удалось застать лучшие времена.

Я находилась в странном состоянии: была в самом центре организационных забот и конечно понимала, что происходит, но в то же время не верила, что все это правда. Внутренне я впала в отрицание. Нет-нет, этого не может быть. Еще не конец. Все это дурной сон. Я оставалась в таком состоянии еще долгое время. Боб — он устал, он очень устал. И я видела, как он исчез. Но до сих пор, если мне говорят: «Когда Боб умер», я поправляю: «Боб не умер», — и люди смотрят на меня, как на ненормальную. Но у меня все еще осталось это чувство, что он не умер. Пусть он не здесь, но я еще увижу его.

Когда я перелистываю страницы моей жизни, то замечаю, что практически любой значительный момент был незапланированным или неожиданным. Иногда я спрашиваю себя, почему я оказалась в той или иной ситуации, и почему именно я. Когда я анализирую, то вижу, что события происходят не сами по себе, и не только в тот день, когда они случаются, — события происходят чередой, подталкивают друг друга и приводят в действие новое время, добавляя все больше смысла. А что делаю именно я — так это просто выбираю, каким образом жить. Одна из тех вещей, которые я уважаю в жизни, — то, что прошлое не исчезает, оно отражается и перетекает в настоящее, и это кажется мне важным. Я часто говорю молодым людям: я не знала Риту Марли, когда была такой, как вы, и иногда жалею об этом. Но может быть, так было задумано, что я должна была дойти до чего-то сама.

Сейчас я вижу, что стремление к независимости становится более распространенным. Практически в любой семье — белой, черной, не важно — есть ребенок, который расположен к осознанию себя и выбирает путь изменений: мои родители такие, а вот я… я решил стать другим, или попробовать жить по-другому, или сделать что-то свое. Думаю, это похоже на идею, которой я держалась: что Рита что-то значит, что Рита имеет цель в жизни, у Риты впереди своя жизнь. Сейчас у Риты много детей, и она живет ради них. И ради внуков — их уже тридцать восемь! Конечно, я не растила их одна, есть еще матери. Но поднимать их на ноги…

В семье к моим малышам всегда относились как к обычным детям, их учили ожидать от жизни не больше и не меньше, чем ожидают их друзья и соученики. Но в школе или в других местах они непременно сталкивались с неравенством — ими восхищались как детьми суперзвезды или критиковали как растафари. Как бы ни были ограниченны эти определения, дети с ними сталкивались и справлялись. Когда нужно, они боролись за то, чтобы к ним относились по достоинству. Худшим испытанием для них, я знаю, было расти без отца, потому что Боб был веселым и любящим папой, всегда заботился о них и жил для них — и продолжал бы, если бы смерть не помешала.

«The Melody Makers» взяли свое название у британского рок-журнала «Melody Maker», после того как увидели постер для номера с историей Боба Марли и «The Wailers». Их первый сингл, изданный в 1979-м, назывался «Children Playing in the Streets», это была единственная песня, которую Боб успел написать для наших детей. Одно время Стефани и Карен, их младшая сестренка, «управляли» группой, когда они еще не были профессионалами и ходили в школу. Хоть они и были младше всех и не являлись вокалистками, они всегда бывали на репетициях, во все вмешивались и советовали старшим, что делать.

Когда участники «The Melody Makers» окончили школу и начали музыкальную карьеру, включавшую в себя турне, я решила, что должна ездить с ними. Им была нужна моя поддержка. Даже если они и были достаточно взрослыми, чтобы профессионально выступать, я ощущала, что должна быть их наставницей, иметь возможность, пока они только начинают, дать им понять, что мамочка здесь и присматривает за ними. Они заключили контракт с «EMI», потом перешли с «EMI» на «Virgin», а затем на «Electra». То, что я делала для них, не было мне в тягость, хоть я и превратилась из бэк-вокалистки в закулисную маму. Но жалеть мне не о чем. Я даже не думаю о том, что могла упустить, — на самом деле, вероятно, я ничего и не упустила. Поскольку могла вести своих детей, и им не приходилось делать некоторые ошибки, а потом жаловаться на отрицательный опыт. Я хорошо умею отделить хорошее от плохого и показать им различия: «Вот так мы это делаем, вот так делал папочка, а вот так делали мы при нем». Со мной им было легче понять тонкости. И они стали победителями! Они четырехкратные призеры «Грэмми» и входят в десятку лучших регги-коллективов. Что бы я там ни принесла в жертву, это пошло на пользу! И я до сих пор так считаю.

Конечно, когда я позволила себе расслабиться и задуматься о собственной карьере, я только и слышала: «Мамочка, а ты что, не едешь с нами в турне? А как же мы без тебя?» В свою защиту могу сказать, что я отправляла с ними в дорогу подготовленных людей — Аддиса Гессессе и его братьев из Эфиопии; они все еще работают с нами. И в конце концов я сказала:

— Знаете, я собираюсь вас оставить, и весь следующий год будете работать самостоятельно.

Естественно, их ответ был:

— Мы не справимся, нас никто не будет слушаться!

Но они справились, и очень хорошо. Лучшая черта этих детей — как бы это сказать… Они не просто послушные — у них нет ветра в голове. Они не наглые, открытые и дружелюбные, очень естественные и реалистичные. Они такие не потому, что папочка был крупной фигурой и они должны соответствовать его славе, нет. Их научили быть собой. И тому, что скромность — лучшая стратегия. И хорошие манеры. У нас нет денег, но есть хорошие манеры. Одно это уже производит хорошее впечатление. Когда они были подростками, то никогда не попадали в ситуации, в которые большинство детей попадает по неопытности. У меня и раньше не было с ними больших проблем, а теперь, когда они подросли и у них свои дети, они не забыли, чему их учили.

Во время всех слез и испытаний после смерти Боба, я приходила домой после работы и не могла выбросить неприятности из головы. Я чувствовала, что становится все труднее стряхнуть с себя оскорбления. Постоянные обвинения и критика летели в мой адрес как дротики в мишень. Я теряла свою естественную жизнерадостность, свою улыбку. Я, помнится, даже пела песню со словами «моя улыбка пропала навсегда». Должно было пройти немалое время, прежде чем я поняла, что жива и невредима. Хотя мы с детьми и справлялись без отца, были времена, когда нужен был мужчина в доме — хотя бы для того, чтобы взять на себя ответственность, как бывает в семье. Или просто помочь мне — потому что часто мне казалось, что обо мне никто не думает, все думают только о Бобе. Я нуждалась в такие моменты, чтобы кто-нибудь думал обо мне, любил меня!

Когда я открыла глаза, мне не пришлось далеко глядеть, потому что Оуэн Стюарт, мой добрый друг Таки, все еще беспокоился и заботился обо мне. Между нами всегда существовало много больше, чем секс, — любовь и забота. Поэтому я смогла открыть свое сердце, и мы возобновили отношения. Поскольку дети знали его и помнили, что он «мамин друг», у них не было ощущения, что я привела чужого человека в семью. Таки, как всегда, оставался хорошим другом, поддерживал меня и давал силы не обращать внимания на клеветников. «Поменьше переживай и поменьше работай, — всегда говорил он. — Побольше отдыхай».

Серита, моя последняя дочь, — это ребенок Таки. Она родилась тогда, когда я думала, что больше не смогу иметь детей. Это был финал — и какой! Мы с Серитой очень близки, потому что она росла со мной, когда другие дети уже были большими. После того как я завела пятерых собственных детей, мне казалось, что этого достаточно (хотя если бы Боб был жив, наверняка прибавилось бы еще несколько). Но Серита появилась в нужный момент — мне надо было как-то замедлиться, потому что тогда моя жизнь превратилась в суету с девяти утра до десяти вечера. За эти девять месяцев я по-настоящему отдохнула — все заботы отошли в сторону, остались только мы, я и ребенок у меня в животе. Это было очень хорошо для перемены обстановки, хотя я и продолжала работать. Другие дети были в восторге от перспективы появления нового ребенка в семье и дорожили неожиданной привилегией увидеть мою беременность. Некоторые люди все же спрашивали: «Зачем?» Как, например, тетушка. Когда я сообщила ей новость, она только и вымолвила:

— О нет, что скажут люди? — Хотя и прошло пять лет с тех пор, как Боба не стало, она считала, что я не должна заводить ребенка, потому что пойдут кривотолки.

Я сказала:

— Тетушка, хватит, забудь наконец о других людях — это моя жизнь! Кроме того, я не одна зачала ребенка, еще один человек участвовал. И если Бог того захотел, я только рада.

По сей день Серита все еще моя «кошелочка» — это имя она получила, потому что мне пришлось взять ее в турне. Уже через три месяца после родов нам пришлось ехать на гастроли. На помощь я позвала мать Минни по имени Рита Мазза — мы ее звали «мисс Рита». Серита у нас прозвалась Серита Мазза, а я просто Рита, так что у нас получилось «трио-Рита». Серита причиняла немало беспокойства мисс Рите. Бедная мисс Рита — хотя Серита была большая забавница, но все же в дороге с ней было много хлопот!

Впервые в Африку я попала с Бобом — на празднование независимости Зимбабве. Потом мы съездили в Габон, и там он познакомился с Паскалин. После смерти Боба я отправилась в Эфиопию, это была для меня особенная поездка, исполнение мечты — как ступить на райскую землю. Я даже смогла отвезти туда локон его волос. Но когда пришло время окончательно поселиться в Африке, выбрать место, где я могла бы построить дом и найти свое призвание, той страной, которая открыла мне сердце и объятья, стала Гана. Меня привлекало ее стабильное управление и стремление к развитию. Фонд Риты Марли был зарегистрирован там как неправительственная организация в 2000 году. Хотя регистрация облегчает некоторые вещи, свою благотворительную деятельность мы начали там несколькими годами раньше. Забота о новорожденных и уход за стариками — вот наши главные цели.

Рита Марли выступает с регги-группой «I-Three» и помогает управлять Фондом Боба Марли. Рита вышла замуж за Боба Марли в 1966-м, когда ей было девятнадцать, а ему — двадцать один, и оставалась его женой до самой смерти Боба в 1981-м. Мать детей Боба, она выступает по всему миру, но свою новую родину обрела в Гане, Западная Африка.

Хэтти Джонс — поэтесса и писательница, автор нескольких книг. Среди ее предыдущих работ — мемуары «Как я стала Хэтти Джонс», рассказывающие об эпохе битников и ее браке с Лероем Джонсом[4]. Она живет в Нью-Йорке, где преподает в университете Нью-скул и в Поэтическом центре на 92-й улице.

Знаменательный день в черной истории — 11 февраля 1966 года. У нас обоих рот до ушей!

(Rita Marley collection)

Тетушка Вай и мой брат Уэс — мои ангелы-хранители

(Rita Marley collection)

«The Wailing Wailers» — Банни, Боб и Питер. 1966

(Michael Ochs Archives.com)

Первая запись Боба, «Оnе Cur of Сofее». 1973

(Chuck Krall/Michael Ochs archives.com)

Боб на сцене с «I-Тhrее». Театр «Старлайт», Калифорния, 1978

(Chuck Krall/Michael Ochs archives.com)

Одно из моих настроений

(Michel Delsol)

«The Wailers» — к бою готовы! Театр «Одеон», Бирмингем, 1974

(Ian Dickson/Rerferns/Retna.ltd.)

Растаманские вибрации — позитивны! «Хаммерсмит-Одеон», 1976

(Dennis Morris/Camera press/Retna.ltd)

«Could You Be Loved». Театр «Рокси», Лос-Анджелес, Калифорния, 1976

(Kim Gottlieb-Walker/Michael Ochs archives.com)

«I-Three» делают свое дело. Театр «Старлайт», Калифорния, 1978

(Chuck Krall/Michael Ochs archives.com)

Император Эфиопии Хайле Селассие I — Лев Иудейский, Царь Царей, избранник Божий — на своей коронации 2 ноября 1930 года

(Hulton archuve/Getty images)

В гетто даже горечь превращалась в сладость

(© Peter Simon)

Ямайский «Motown» — «Studio One», где мы начинали

(© Peter Simon)

Наши дети. 1982

(Peter Simon/Retna.ltd)

Боб после выступления в Мэдисон-Сквер-Гарден с «The Commodores». 2 сентября 1980 года

(1980 Ebet Roberts)

Время скорби. Со Стивеном и Зигги на церемонии похорон Боба в Кингстоне. 21 мая 1981 года

(Mattnew Naythons/Getty Images)

Я в Центральном парке во время одного из благотворительных выступлений

(Peter Simon/Retna.ltd)

Дело Марли живет! На церемонии открытия звезды Боба на голливудской Аллее славы с почетным мэром Голливуда Джонни Грантом. 2001

(АР/Wide World)

«The Melody Makers» получили «золото» за «Hey World»!

(1988 Ebet Roberts)

Серита. 1998

(Rita Marley collection)

Со Стефани на традиционном праздновании моего дня рождения в Гане

(Rita Marley collection)

С Эрикой Баду на гала-концерте, посвященном Бобу. Джеймс-Бонд-Бич, Ямайка, 1999

(David Corio/Retna.ltd)

«Ирландский мох» — вид красных водорослей; «айтел» (ital) — правила питания, которых придерживаются растафари; исключают химические добавки, консервированную, «искусственную» пищу.

Обыгрывается созвучие имени со словом «грех» (sin).

Видный афроамериканский драматург и политический деятель; впоследствии перешел в ислам и принял имя Амири Барака.