Хотя это произошло в городе, каждая извилистая улочка и закрытое ставнями окно которого могли рассказать свою историю, можно было ожидать, что цепочка катастрофических событий, начавшихся 17 декабря 1774 г., оставит долго не стирающийся след в истории Парижа. На протяжении нескольких лет они угрожали затмить все войны, революции, эпидемии чумы и случаи массовой резни, которые когда-либо омрачали двадцать квадратных километров, расположенных между Монмартром и улицей Монтань-Сент-Женевьев. И все же прошло почти двести лет с того момента, когда историк хотя бы упомянул о них. Возможно, это окажется уроком: так много людей предпочли жить в городе, который поэты обычно называли адом, потому что он предлагал бесценный дар забвения. Бесконечная парижская суета унесла с собой все, подобно дождю, который смыл отбросы ста тысяч домов в Сену.

Первый признак чего-то нехорошего появился в субботу днем, за неделю до Рождества 1774 г. Главные таможенные ворота на южной окраине города были, как обычно, запружены транспортом. Париж наполнял свои рынки и магазины для предстоящего праздника, и даже в конце года путешественники вынуждены были долго ждать, прежде чем им удавалось войти в этот ад и начать окончательный спуск к шпилям, скрытым за завесой дыма.

Таможенники взимали плату за все, что попадало в город. Каждое транспортное средство, пассажир и предмет багажа должны были быть обысканы с целью «не пропустить любую вещь, запрещенную указом короля». Торговцы вразнос и молочницы, усталые пешие крестьяне, тянущие ручные тележки, груженные зимними овощами, обляпанные грязью пассажиры из направляющегося на север дилижанса – все они были вынуждены ждать в общей очереди.

Некоторые из них сидели в саду близлежащей мельницы и пили не облагаемое акцизом вино; другие стояли у заграждения и обменивались новостями и сплетнями. В тот день собралась группа людей, чтобы наблюдать за разгрузкой винных бочек с телеги. Колесный мастер нагревал кузнечный горн, чтобы починить сломанную ось. Возчик, который выехал из Орлеана еще до зари, попал в большую яму на дороге на последнем отрезке пути до Парижа. В любом другом месте во Франции выбоина на дороге – даже такая глубокая, что в ней могла бы утонуть лошадь, – осталась бы незамеченной, но эта яма появилась внезапно на большой дороге, ведущей на юг, в Орлеан. В далекие времена, когда Париж был небольшим городом, расположенным на острове посреди реки Сены и застроенным хижинами, по дороге курсировали быстроходные колесницы галлов, и, двигаясь по этой же великолепной улице, легионы Лабиена (Тит Лабиен – древнеримский полководец, легат Юлия Цезаря во время Галльской войны. – Пер.) нанесли сокрушительное поражение армиям племени паризиев в 52 г. до н. э. Теперь, в 1774 г., это был самый оживленный отрезок дороги в королевстве. Иногда, когда движение не задерживалось домашним скотом, более десяти транспортных средств проходили через таможню за час.

Огромное значение для всех очевидцев события имело то, что эту часть дороги называли улицей Денфер, Адовой улицей (Rue d’Enfer). Никто не знает, как эта улица получила свое зловещее название. Возможно, изначально это было галльское слово, означающее «ярмарка», или оставшееся в языке словесное обозначение чего-то сделанного из железа – быть может, ворот, которые отмечали границу города. Многие говорили, что эта улица известна как Адова, потому что в этом квартале раздавалось много криков и ругани, но другие замечали, что тогда такое название должны были бы носить почти все улицы Парижа. Третьи, веря в то, что названия говорят о будущем и прошлом, связывали его с древним пророчеством, которое гласило, что однажды все храмы, таверны, монастыри и еретические школы Латинского квартала поглотит бездна преисподней. Однако образованные люди предпочитали более научное происхождение названия:

«Этимологи утверждают, что во времена римлян улица Сен-Жак называлась Via Superior («верхняя дорога»), тогда как эта улица, располагаясь ниже, носила название Via Inferior или Infera. Путем искажения и сокращения название превратилось в Enfer»[1].

Около трех часов дня толпящиеся у таможенного шлагбаума люди увидели зрелище, которое могло бы решить вопрос раз и навсегда: крыши зданий Парижа слегка изменили угол наклона по отношению к горизонту. Мгновением позже раздался звук, будто делает вздох и потягивается великан. Скот, который проходил через ворота, охватила паника, и животные стали пятиться к шлагбауму. Все увидели бегущего мужчину, на голову которого был натянут капюшон. Позади него на дороге вздымалось облако, а дома, расположенные за улицей Денфер, внезапно стали видны. Вдоль восточной стороны самой улицы Денфер, протянувшись к центру Парижа, как оказалось потом, на четверть мили, разверзлась трещина и поглотила все дома.

Как и ожидалось, расщелина была названа «вратами ада», и ввиду случившегося только самый педантичный этимолог мог бы сомневаться в поистине сатанинском происхождении названия этой улицы.

Спустя чуть более двух лет после случая на улице Денфер по улице Гренель через предместья Сен-Жермен двигался, колыхаясь, портшез с роскошной обивкой. Ночью выпал небольшой дождь и превратил песчаные улицы в грязь. Новый инспектор каменоломен спешил на свою первую условленную встречу. Он глядел в окошко заляпанного грязью паланкина, вспоминая дни, когда он ходил по аристократическому предместью пешком. Он изучал эти великолепные фасады, останавливаясь, чтобы зарисовать фриз или круглое окно, поражаясь, как архитектор сумел изогнуть конюшни и служебные помещения в ромбовидную фигуру и создать двор, достаточно широкий для того, чтобы любой гость оробел, прежде чем доберется до парадного входа. Он делал наброски карнизов и портиков, на которые брызгала вода, льющаяся из пастей медных дельфинов, под высокомерными взглядами привратников, одетых по-королевски.

Для Шарля-Акселя Гийомо, взгляды которого нам известны по его многочисленным памфлетам и характер которого является в некоторых отношениях ключом к последующим событиям, Париж всегда был городом закрытых дверей. Его гербом – а это был корабль с девизом, позаимствованным у старинной корпорации лодочников Сены: Fluctuat пес mergitur («Зыблем, но не потопйм») – вполне могли быть ворота вместо корабля: прочная преграда из дуба и железа с девизом из «Ада» Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

Когда он был молодым архитектором в Риме, его не раз с улицы затаскивал к себе какой-нибудь аристократ, который хотел показать профессиональному взгляду художника сокровища, которые скрывались за осыпающимся фасадом. В Париже человека, который просил разрешения войти, чтобы рассмотреть шедевры домашней архитектуры, но у которого не было необходимого – титула и пары белых манжет, – надменный слуга с благословения своего хозяина без разговоров прогонял. Иногда он видел смешную маску из румян и свинцовых белил, насмешливо улыбающуюся из верхнего окна.

Италия доказала свое превосходство, объявив художественные конкурсы для всех народов Европы и наградив его, Шарля-Акселя Гийомо, призом Рима в области архитектуры, когда ему было всего двадцать лет. Хотя его родители были французами, случайное рождение в Стокгольме, где его отец торговал, лишили его права на любую стипендию, которую могли получать французы. Он был вынужден пробивать себе дорогу из безвестности лишь с помощью таланта и решительности. Его иностранное происхождение, по крайней мере, оградило его от нелепой заносчивости, которая заставляла французов полагать, что собор, который нужно было подпереть, как разваливающийся сарай, не уступает греческому храму. Не было простым совпадением то, что его архитектурные изыскания лучше всех оценил человек, который был вынужден жить в изгнании. «Ваши наблюдения доставляют такое же удовольствие, сколь они поучительны, – написал ему Вольтер в письме. – Мне по-прежнему интересен Париж, как могут быть интересны старые друзья, которых любишь со всеми их недостатками, – город с кривыми улочками, рынками посреди дороги, домами и даже фонтанами без воды! Утешительно знать, что монашеские ордена имеют необходимую для них территорию. Без сомнения, все наладится в течение следующих пяти-шести веков. А тем временем я желаю вам успеха, которого заслуживает ваш огромный талант».

Портшез обогнул зеленые от тины стены церкви Сен-Сюльпис и стал подниматься вверх по улице Турнон к Люксембургскому дворцу. Это не было частью Парижа, в которую он лично сделал заметный вклад, и он мог почувствовать негодование при виде явных дефектов некоторых памятников. На этой поздней ступени его карьеры работой, принесшей ему самую большую выгоду, было ухаживание за мадемуазель Ле Блан, чье бесспорное очарование заключалось в том, что она была дочерью главного архитектора города. Даже будучи зятем господина Ле Блана, Гийомо изо всех сил старался сделать себе имя. Он уже построил несколько роскошных загородных домов в провинциях и аббатство на развалинах монастыря в Везелее, но в Париже он был известен главным образом как архитектор казарм. Его талант поддерживать вычурную работу других людей принес ему немалые, но бесславные заказы.

Он женился на мадемуазель Ле Блан шестнадцать лет назад. Теперь, когда ему было хорошо за сорок, это был высокий мужчина с каменным лицом и головой, которую легко можно было назвать черепом. Он носил парик, сильно сдвинув его назад, наверное, для того, чтобы продемонстрировать в полной мере свой высокий лоб. Эффект был несколько отталкивающим, но при определенном освещении можно было увидеть намеки на робость и угрюмость, навевающие мысли о глубоких и частых раздумьях и даже определенном благородстве духа, которое нуждалось только в признании, чтобы расцвести. Его душевные волнения были скрыты слишком глубоко, чтобы их можно было разглядеть, и он редко выражал их, за исключением изданных в печатном виде. У него имелись две дочери, несколько протеже и могущественные связи, и он не видел необходимости иметь друзей в профессиональной сфере.

Даже в этот день, открывавший новый этап в его жизни, Шарль-Аксель Гийомо был больше задумчив, чем взволнован. Он был полностью готов к тому, что его планам будут мешать недалекие люди и скромные бюджеты. «Несчастлив творец, – написал он, – так как даже еще до того, как его идея достигнет совершенства, она искажается невежеством и завистью». Он уже набросал план разгромного памфлета «О вреде, причиняемом архитектуре невежественными и чрезмерными нападками на расходы на строительство общественных памятников» и испытывал не только воодушевление при мысли о должности, которую собирался принять. Дурным знаком было то, что портшез поставили на землю в конце улицы Вожирар. Что-то впереди мешало движению. Король назначил его на должность 4 апреля. Благодаря невероятной медлительности министерства сейчас было уже 24 апреля, и ему явно было суждено опоздать на свою первую встречу.

Его цель состояла в том, чтобы исследовать место обрушения, которое произошло в 1774 г., и оценить надежность работ, выполненных одним из королевских архитекторов месье Дюпоном. На следующий день после открывшихся «врат ада» на улице Денфер Дюпон лично спустился в расщелину на глубину двадцати пяти метров. При свете факела он увидел коридор, протянувшийся на север вдоль улицы по направлению к Сене. Оказалось, что это древняя каменоломня, вырытая горняками, которые ничего не знали об искусстве ведения земляных работ. В нескольких местах коридор перегораживали обвалы, которые образуются, когда свод подземного коридора проваливается. По мере насыпания камней в сводчатое пространство образуется конус из булыжников, который поднимается вверх. Округлую верхушку груды камней, известной как cloche[2], обычно можно увидеть только тогда, когда карстовую воронку пробивают и когда любое строение, выглядевшее прочным, внезапно исчезает с поверхности земли.

Стены из булыжника укрепляли каменщики, которые висели на длинных канатах. Только один человек упал вниз, но, проведя три часа в темноте, в течение которых он воображал себе то, что в принципе не могло существовать, он был поднят наверх с помощью лебедки и через несколько дней поправился. Улица была вновь открыта для проезда транспорта через поразительно короткое время, и Дюпон получил поздравления с быстро сделанной и эффективной работой. Новый «Словарь города Парижа» посвятил ему специальный раздел, используя слова, которые кому-то могли показаться неумеренными:

«Такие люди, как господин Дени [они имели в виду Дюпона], являются драгоценным даром для общества. На своем примере он доказал, что неустрашимость при защите граждан – прерогатива не только военных и что другие люди тоже готовы ступить в провал, чтобы сохранить жизнь своих соотечественников».

Там, где кончалась улица Вожирар, площадь, в которую вливалась протянувшаяся от Сены улица Ла-Арп, была заполнена экипажами. Улица Денфер была перекрыта полицией, и даже портшез не смог бы проникнуть за кордон. Шарль-Аксель вылез из портшеза и стал протискиваться сквозь толпу. В месте слияния улиц Сен-Гиацинт и Денфер он показал жандарму копию королевского указа. В нем говорилось, что «господин Гийомо» должен «посетить и провести разведку в каменоломнях, вырытых в городе Париже и прилегающих районах, чтобы составить заключение о масштабах вмешательства и проведения раскопок, которые могут нанести вред прочности фундаментов зданий». Жандарм убедился, что у господина имеется соответствующий мандат – он был одет в вышитый сюртук и источал приятный цветочный запах, – и провел его за заграждение.

Несколько человек собрались на восточной стороне улицы, как раз напротив монастыря Фойан-дез-Анж-Жардьен. Любому человеку, обладай он опытом Гийомо, не нужно было спрашивать, что произошло. В воздухе висел слабый запах, который он сразу же узнал: словно впервые за много веков открылась дверь погреба. Стены вдоль улицы, казалось, были целы, но на другой стороне от ворот просевшие фасады из крепких стеновых блоков были безошибочным признаком. Он вошел во двор и увидел аккуратную карстовую воронку диаметром около шести метров. Подойдя к ее краю, он стал всматриваться вниз. Он оценил глубину провала – пять метров. Сам провал мог протянуться еще на двадцать – двадцать пять метров.

И только когда он увидел инженеров, с которыми договорился встретиться на месте более раннего провала, его поразило значение новой карстовой воронки. Она появилась по крайней мере на километр ближе к центру Парижа, чем провал, появившийся в 1774 г. Это был не какой-то щебневый район, застроенный лачугами и ветряными мельницами, у таможенного шлагбаума; это был сам Париж с его памятниками и шпилями. Оттуда, где стоял, он мог увидеть купол церкви Валь-де-Грас, башни полудюжины церквей и дальше вниз по улице, на границе старой Римской дороги – купол Сорбонны и башни собора Парижской Богоматери.

Возможность провала улицы Денфер под землю была поразительна сама по себе, не говоря уже о том, что геологические породы под улицей дождались, так сказать, того самого дня, когда он занял должность инспектора каменоломен. Суеверный человек мог бы вообразить, что эти проволочки со стороны министерства были подстроены какой-то неизвестной силой, а постепенное развитие трещины и провал каждого последующего пласта были приурочены к тому, чтобы вызвать катастрофу 24 апреля 1777 г. Но Шарль-Аксель Гийомо прожил в Париже достаточно долго, чтобы знать, что совпадения случаются каждый день. Источник его волнения был скрыт внутри, в памяти о тех долгих годах, когда его талант задыхался в заточении. Он стоял на краю дыры и, видя быстро падающие в темноту камни, размышлял о зияющей ране в основании города, подобно исследователю, пристально вглядывающемуся в берега нового материка.

Несколько дней длились предварительные исследования каменоломни под улицей Денфер. Гийомо не удивился, когда один из горнорабочих сказал ему о загадочных следах. В одной из сводчатых пещер ровный слой вековой пыли был нарушен, как будто на ней оставил свой след длинный хвост. Рабочий, который носил на шее саше с раздавленным чесноком и камфарой (у горняков проверенное средство защиты от ядовитого газа), рассказал Гийомо о фигуре с неясными очертаниями, которую он видел убегавшей по тоннелю. За собой она оставила «странный запах». Другие горнорабочие впоследствии говорили, что эта фигура «зеленого цвета» и «очень быстрая», из чего был сделан вывод, что это существо могло видеть в темноте.

Даже случившееся не так давно событие всегда, кажется, можно связать с древней легендой. И хотя о подземном существе уже сообщали раньше, стали говорить, что всякий, кто видел «зеленого человека», непременно умрет или потеряет родственника в течение года. Дядя одного из горнорабочих умер спустя месяц после начала работ, так что эта легенда, очевидно, была правдивой…

На первом этапе укрепления грунта он разделил своих рабочих на три команды. Команда «раскопщиков», состоявшая из рабочих-мигрантов, должна была расчистить коридоры от булыжников. Затем команда «каменщиков» начала бы укреплять своды столбами, используя камень, извлеченный раскопщиками. Смотровые колодцы с улицы были проложены через регулярные интервалы, вызывая закрытие дорог и всеобщее негодование. И наконец, «картографическая» команда должна будет составить карту подземного лабиринта в масштабе 1:216 – это означало, что карта заброшенной каменоломни должна была быть более подробной, чем когда-либо сделанная любая карта улиц Парижа.

Самыми серьезными препятствиями были многочисленные груды осыпавшихся камней. Удаление одной из таких возвышающихся груд булыжников было рискованным делом, и поэтому каменщики, следуя архитектурным планам, предоставленным природой и усовершенствованным господином Гийомо, превращали каждую такую груду в красивый закрученный конус каменной кладки, который, возможно, был скопирован с какого-нибудь необычного, перевернутого вверх ногами собора. Менее выдающийся архитектор заполнил бы пустоту камнями и песком; Гийомо создавал просторные своды и портики. Грубо вырубленные тоннели были украшены песчаником и облагорожены стенами, облицованными известняком. На гладких поверхностях, которые могли бы стать украшением залитого дневным светом проспекта, были вырезаны выпуклые рамы и вставлены надписи – нарисованные или выгравированные, – которые указывали место в последовательности проводимых работ, имя архитектора работ (буква «Г» означала «Гийомо») и дату:

Когда отдельные части подземной карты были составлены вместе, Шарль-Аксель увидел прошлое города, развернувшееся перед ним как галерея художественных полотен. Галлы и римляне добывали камень для своих построек из открытых каменоломен рядом с Сеной. В конце концов они стали копать в холмах, расположенных к северу и югу, следуя древнему руслу реки. По мере того как город разрастался за пределы острова по обоим берегам, каменоломни становились глубже, и Париж начал уничтожать свой собственный фундамент – брать песок для производства стекла и плавки металлов, гипс для штукатурки, известняк для стен, зеленую глину для кирпичей и изразцов. Огромные колеса когда-то разлиновали улицу Сен-Жак: лошадь, которая проходила по кругу пять километров, могла с помощью лебедки поднять на поверхность шеститонный блок известняка. Часть самого лучшего строительного камня, который пошел на возведение собора Парижской Богоматери, Пале-Рояля и особняков в квартале Маре, была взята из-под улицы Денфер. Горнорабочие добыли там столько камня, насколько им хватило смелости, оставив его в достаточном количестве для того, чтобы поддерживать кровлю выработки. Спустя годы другие горняки обнаружили выработанные каменоломни и стали копать глубже до пластов, залегавших ниже. Основание каждой выработки тогда становилось кровлей для последующей выработки, так что теперь, вместо того чтобы найти прочный камень под полом тоннеля, Гийомо неожиданно столкнулся с обширными пустотами, поддерживаемыми лишь несколькими качающимися кучами камней.

Находясь глубоко под поверхностью земли, он мог услышать грохот экипажей наверху. Наверное, в такой момент он осознал весь ужас ситуации: огромный вес всех улиц и домов на левом берегу Сены не держался ни на чем, кроме тонких столбов известняка.

Непоправимое разрушение половины Парижа было бы катастрофой, соперничающей с великим Лиссабонским землетрясением (произошло в 9.20 утра 1 ноября 1755 г. – Пер.). Но была и другая угроза – личного характера. Во время долгих часов, проведенных под землей, его понимание своей задачи изменилось. Теперь его собственные архитектурные чудеса поддерживали город. Они тоже будут уничтожены, если те слабые подпорки не выдержат.

В таких обстоятельствах его можно было извинить за то, что он отмахивался от препятствий, чинимых на его пути завистливым Дюпоном.

Будучи человеком, который мог спасти Париж, Гийомо имел возможность призвать на помощь полицейских и шпионов. Некоторые горняки и вдовы горняков, которые поддались на уговоры и обратились с прошением к королю повысить заработную плату, были отправлены в тюрьму. Сам Дюпон оказался под надзором. Был проведен обыск в его доме, а ему пригрозили ссылкой в дальнюю провинцию. Ему предложили обдумать, насколько неприятна перспектива «быть оставленным гнить в подземной тюрьме Бастилии». Когда он почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, он подписал документ, который был, по словам Гийомо, «написан его собственной рукой, без принуждения и в своем собственном доме»; в нем он объявлял о своем немедленном уходе в отставку и признавал, что Шарль-Аксель Гийомо – человек безупречной честности.

На протяжении следующих десяти лет даже в самых глубоких и опасных коридорах горняки иногда видели высокую фигуру господина Гийомо, обходящую безмолвные улицы своего подземного царства; его лицо было бледно, словно покрытое свинцовыми белилами. Никто не подвергал сомнению его решения и не пытался сократить финансовую смету. Каждая линия, которую он проводил на листах бумаги, превращалась в прочную реальность. В то время как непокорные королевские министры ворчали на продолжающиеся расходы Версаля, Гийомо, не привлекая общего внимания, строил самый большой архитектурный ансамбль в Европе. Если бы все эти коридоры можно было соединить в один, он достиг бы Центрального Французского массива, находящегося на расстоянии трехсот километров. Для составления карты подземного мира было привлечено больше картографов, чем те, которые работали над картой всего королевства под руководством Кассини. Когда он обнаружил часть римского акведука длиной в полтора километра, который питал водой бани на улице Ла-Арп, он перестроил и усовершенствовал его, соединив с отремонтированным акведуком Медичи, который шел к Люксембургскому дворцу и Пале-Роялю. Он украсил его карнизами прекрасной формы и создал во тьме проспект для триумфального течения в город пресной воды.

Находясь вдали от дневного света, Гийомо достиг такого состояния профессиональной исполнительности, при котором само понятие счастья стало неуместным. Его понимание прошлого Парижа теперь выходило за рамки той информации, которую можно было найти в книгах. Он собрал коллекцию забавных каменных зверушек и несколько загадочных образований, которые он принял за окаменелые фрукты. Он не сомневался в том, что там, где он ходил, когда-то был океан. Один из горнорабочих, моряк из Бретани, утверждал, что узнал остатки корабля в пласте спрессованного ила. Наверное, более двух тысяч лет назад сильное наводнение принесло с собой глыбы порфира и гранита с юга. Люди, которые жили там задолго до галлов, должно быть, видели, как их поселение было уничтожено невообразимой катастрофой.

Он увидел собственными глазами, как мало осталось от города, который римляне называли Лютецией (древнее поселение паризиев на месте современного Парижа. – Пер.), – разрушенный акведук, несколько кирпичных стен и фонтанов, немного монет и разбитые бюсты. Он знал, что его собственное творение переживет город. Когда века превратят Лувр и Тюильри в пыль, труды Шарля-Акселя Гийомо будут единственным свидетельством того, что Париж когда-то был велик.

Его подземному королевству не хватало населения.

Человек, который спас Париж, умер двести лет назад. Почти столько же лет о нем не упоминалось ни в одной истории Парижа. Люди, которые разрушили или вызвали разрушение больших частей города, увековечены в названиях улиц и статуях, но нет мемориалов, посвященных работе Шарля-Акселя Гийомо. Боковая улочка рядом с Лионским вокзалом носит имя Гийомо, но она была так названа в честь местного землевладельца и никак не связана с Шарлем-Акселем.

Он мог бы оценить это как неблагодарность или как молчаливое признание того, что долг невозможно возвратить. Но, возможно, город Париж просто не хочет напоминать своим жителям и гостям о том, что лежит у них под ногами.

Часть улицы Денфер (Rue d’Enfer), провалившаяся в 1777 г. в первый рабочий день Гийомо в новой должности, в 1859 г. была включена в новый бульвар Сен-Мишель. В 1879 г. оставшуюся часть улицы переименовали в Денфер-Рошро (Rue Denfert-Rochereau) в честь полковника, который защищал Бельфор от пруссаков. Комиссия по присвоению названий понимала, что железнодорожный терминал должен носить менее зловещее название, чем «Париж – Денфер» (Enfer – Преисподняя в переводе с франц. – Пер.). Или игра слов d’Enfer\Denfert была попыткой спрятать следы старой Адовой улицы, не отказывая полностью дьяволу в его доле.

Когда в 1879 г. улица Денфер была переименована, ни у кого не было причин бояться повторения тех инфернальных бедствий. Появление трещин, которые повредили три дома в тот год, неподалеку от места провала грунта в 1774 г. было отнесено на счет железнодорожных составов, которые с грохотом въезжали и выезжали из терминала Денфер. Далее на улице – по направлению к центру Парижа – геологи и минерологи продемонстрировали свою уверенность в подземных укреплениях грунта, перенеся Горный институт на край Люксембургского сада – напротив места провала 1777 г.

Однажды в апреле 1879 г. в шесть часов вечера лекторы и студенты, выходившие из института, с удивлением увидели цирюльника, который жил на другой стороне бульвара, сидящим в своей столовой на виду у прохожих. Он держал нож и вилку, глядя на еду, лежащую на тарелке, которая стояла на верхушке груды обвалившихся камней, завершившей свой долгий путь из глубин наверх. Фасады домов под номерами 77, 79 и 81 по бульвару Сен-Мишель отделились от остальной постройки и исчезли. На этот раз горожане были более склонны сваливать это несчастье на Департамент дорог и мостов, нежели на дьявола.

Такие инциденты в настоящее время сравнительно редки. Общественные улицы и любое здание, которое принадлежит городу Парижу, могут не страшиться провалиться вниз. Каждый год появляется всего лишь около десяти карстовых воронок. Большая их часть совсем маленькие, и в результате погибли только несколько человек. С дырами большего размера поступают в соответствии с современными технологиями, и людей, которых затронули происшествия подобного рода, переселяют в другие дома за счет города. Обширная полость, которая появилась под Северным вокзалом в 1975 г., была вскоре заполнена двумя тысячами пятьюстами кубометров цемента. Считается, что практически весь Париж, кроме Монмартра и некоторых кварталов к востоку от площади Денфер-Рошро, в настоящее время находится в безопасности.

Эта история закончилась где-то в Англии в 1828 г. Пожилой человек лежал в постели, умирая от болезни, которая оставила его разум достаточно ясным, чтобы чувствовать бремя греха, цепко держащего его бессмертную душу. Рядом с кроватью за письменным столом с кипой бумаг сидел католический священник. Сцена, подобная этой, наводит на мысль о Сохо, где жило большинство французских эмигрантов и экспатриантов. Аббат П. (известен только его инициал), вероятно, слышал уже дюжины исповедей на смертном одре, в которых недавняя история Франции была перепутана в рассказах о потерях и предательствах, однако рассказ этого человека был длинным и путаным даже по меркам эмигранта. К счастью, эту историю он рассказывал самому себе мысленно столько раз, что получалась простая диктовка.

Он добрался до конца рассказа о своем бегстве из Парижа и приезде в Лондон. Тогда аббат вручил ему это признание и подержал свечу, пока умирающий царапал свою подпись на каждой странице. Несколько дней спустя он умер, и аббат П. сдержал свое обещание: он отправил подписанное признание префекту полиции Парижа. В сопроводительном письме аббат объяснил, что он и его прихожанин полагали, что «полицию следует известить о ряде ужасных событий, в которых этот несчастный был и действующим лицом, и жертвой».

Могло бы состояться короткое расследование, чтобы связать концы с концами, но события, о которых идет речь, произошли более десяти лет назад, и у парижской полиции были более неотложные заботы. Только что был назначен новый префект полиции, который был занят наведением порядка в городе: господин Дебеллем распорядился регулярно подметать и обрызгивать водой улицы; он получил финансирование от правительства на санитарные осмотры проституток; он приказал травить бродячих собак и запретил шарманщикам петь непристойные песни; он также распорядился, чтобы всем иногородним нищим были выданы паспорта и деньги, и отправил их по своим городам и деревням. Следуя примеру сэра Роберта Пила, он одел своих дотоле незаметных полицейских в ярко-синюю форму с блестящими пуговицами, на которых был изображен герб Парижа, и треуголки.

Признание было отправлено в архив, где и исчезло бы навсегда, если бы не человек, который поистине должен стать героем этой истории. Когда письменное признание прибыло под своды префектуры, оно было немедленно проглочено одним из самых жадных умов, которым когда-либо давали свободу в архивах. До недавнего времени Жак Пеше был главным архивариусом парижской полиции. Это была та работа, о которой он мечтал, награда за храбрость и двуличие, которые он проявил в мрачные дни революции. Когда ему было слегка за тридцать, Пеше был избран представителем Парижской коммуны, но ему стало отвратительно насилие, совершаемое толпой. За одну ночь он стал тайным роялистом. Выдавая себя за кроваво-красного революционера, он получил работу, связанную с ищущими спасения эмигрантами, несговорчивыми священниками и рояли-стами-заговорщиками. Таким образом, по его утверждению, он имел возможность спасти многих людей от гильотины. «С волками жить, – позднее говорил он своим друзьям, – не значит по-волчьи выть». Конечно, чтобы удержаться на работе в такие ужасные времена, он, вероятно, пожертвовал несколькими людьми, чтобы спасти многих. И даже при этом опасность всегда ходила рядом. Печально известный Бийо-Варенн, который требовал казни короля «в течение двадцати четырех часов», предостерегал Пеше: «Будь осторожен, друг. У тебя лицо человека, фанатично придерживающегося умеренных взглядов».

Каким-то образом этот фанатичный человек умеренных взглядов остался жив. Жак Пеше появляется в столь многих местах, что трудно поверить, что это был один человек. Поиски в любой период времени между падением Бастилии и падением Наполеона могли обнаружить его прячущимся в сельской местности к северу от Парижа, управляющим городом, расположенным в шести километрах к востоку от него (и посылающим только нескольких его жителей на гильотину), томящимся в тюрьме, выходящим на свободу с помощью друга, редактирующим две официальные газеты и, позднее, подвергающим цензуре прессу. Он также составил две энциклопедии и статистический обзор по провинциям Франции.

В конце концов он оказался в архивах префектуры полиции. После того как он много лет глядел на мир через глазок политики, он увидел его во всей его выпуклой реальности. Те деревянные полки и ящики под сводами префектуры были улицами и жилищами мегаполиса тайной информации. Всякого, кто когда-либо жил в Париже, можно было найти здесь – богатого и бедного, невинного и виноватого. Он думал, что это единственный источник, по которому можно проследить полную картину человеческой натуры. Систематизируя архивы, он упорядочивал «бездонный хаос» в человеческой истории. В этой бурлящей массе подробностей он обнаруживал «таинственную картину частной жизни» и раскрывал ее миру в многотомном труде.

На протяжении одиннадцати лет каждое утро Пеше переходил по мосту у собора Парижской Богоматери и прятался от солнечного света, чтобы вести тщательные поиски в хаосе. Каждый вечер он выходил на свет божий, и его голова была забита заговорами, преступлениями и полнилась растущим чувством познания. Но человек с темным прошлым и жаждой правды неизбежно имеет врагов. Кто-то – завидующий коллега, полицейский, записи о проступках которого хранились в архиве, забытый человек, уцелевший в тяжелые дни компромиссов, – распустил слух, что Пеше – неисправимый революционер. Можно ли было доверять такому человеку грязные тайны государства? Очевидно, нет, особенно потому, что все время появляются все новые грязные тайны. Как сам Пеше написал в своей книге, префект полиции господин Делаво позволял своим офицерам «крышевать» махинации, игорные притоны и бордели.

Слепой, идущий на ощупь с палочкой по лабиринту улиц между Сеной и кварталом Ле-Аль, легко мог на краткое мгновение представить себя в сотнях километров отсюда на юге Франции. Рабочие-мигранты всегда селились в определенных районах, где они могли говорить на своем языке и есть блюда своей кухни. В квартале Сент-Опортюн вблизи рынков находилась растущая колония переселенцев-католиков из Нима (город на юге Франции. – Пер.). В Ниме все самые лучшие должности занимали протестанты, но в Париже можно было заработать на жизнь независимо от вероисповедания. Если для человека наставали трудные времена, сеть родственников и соотечественников позаботилась бы о том, чтобы он не голодал. Естественно, те многолюдные урбанизированные деревни не были уютными гаванями, которыми их представляли себе люди посторонние: они не учитывали конкуренцию провинциальных городов, где прибыль одной семьи означала убыток другой. И все-таки лучше было знать соседей, чем бросаться слепо в этот человеческий океан.

У каждой общины мигрантов было свое кафе, которое служило местом встреч. Как таковые они были хорошо известны полиции, и любой владелец кафе, который заботился о своих прибылях, старался быть в хороших отношениях с местным комиссаром полиции. Кафе нимской общины находилось на улице неподалеку от площади Сент-Опортюн вблизи центральных рынков. В день, о котором пойдет речь (воскресенье, 15 февраля 1807 г.), владелец кафе Матье Лупиан слушал сплетни даже еще более внимательно, чем обычно.

Сапожник из Нима по имени Франсуа Пико, красивый и трудолюбивый молодой человек, пришел, чтобы поделиться хорошими вестями с завсегдатаями кафе. Он только что обручился с местной девушкой Маргерит де Вигору, которая была, если верить «Воспоминаниям», «свежа, как маргаритка, миловидна и привлекательна» – во всяком случае, наделена той красотой, которой одарена девушка с большим приданым. Соотечественники Пико скрыли свою зависть и поздравили с его удивительно большой удачей. Если учесть, что двадцать тысяч сапожников Парижа соревновались за полтора миллиона ног, то понятно, что нечасто простому сапожнику удавалось так удачно жениться. Когда Пико вышел из кафе, Лупиан и его постоянные посетители сделали то, что должны были делать знакомые жениха – они попытались придумать способ, с помощью которого можно было сделать последние холостяцкие дни счастливчика как можно более затруднительными.

Помимо Лупиана, в то воскресенье в кафе сидели три человека. Их имена (неизвестные сапожнику в то время) были Антуан Аллю, Жерве Шобар и Гийом Солари. Ни одного из этих людей нельзя достоверно идентифицировать, но их имена стоит упомянуть как признак подлинности рассказа. Все эти имена встречались в окрестностях Нима, но не так часто, чтобы они были типичными для этого региона.

Наилучшая идея пришла в голову самому Лупиану. Он назвал ее «небольшой проказой». Они скажут комиссару полиции, что Пико английский шпион, и будут весело хихикать, пока Пико будет пытаться выбраться из камеры в полицейском участке, чтобы успеть на свою свадьбу. Это показалось Шобару и Солари отличным планом, но Антуан Аллю отказался участвовать в этом. Похоже, его мотивы были скорее из области благоразумия, нежели благородства. Вероятно, он знал, какая опасность таится в играх с полицией, и боялся, что Пико не оценит шутку. Он также подозревал владельца кафе в том, что он имеет виды на Маргерит: Лупиан потерял первую жену и искал себе другую; миловидная Маргерит стала бы великолепной буфетчицей, сидящей на стуле с красной бархатной обивкой перед позолоченным зеркалом, выкладывающей кусочки сахара на блюдечки, отдающей распоряжения гарсонам и флиртующей с посетителями. Такая девушка стоила нескольких тысяч франков в год.

Аллю был прав, ведя себя осторожно. И все же он не сделал ничего, чтобы предупредить Пико. Он покинул кафе и отправился домой, чтобы заняться своими делами. По крайней мере, его совесть была чиста.

За горными вершинами, которые обозначают границу между Францией и Италией, в одной из самых безлюдных долин Коттийских Альп к почти вертикальному утесу прилепился, как паразит, комплекс крепости Фене-стрель. Его бастионы когда-то преграждали дорогу, которая вела во Францию, – если нехоженое, усыпанное камнями ущелье можно было назвать дорогой. Согласно ученым того времени, название «Фенестрель» означает или «маленькие окна» (finestrelle), или «конец земли» (finis terrae). Оба толкования подходят. Из двора нижнего форта узник мог смотреть на орлов, парящих над заснеженными пустынями, и следить взглядом за большой стеной Альп, которая взбирается на протяжении трех километров по горе Орсьер. Находясь внутри за заколоченными окнами, он мог слышать завывание ветра и волков. Эта итальянская Сибирь была ужасным местом для жизни и смерти, и было бы трудно объяснить – разве что безумием или глубокими религиозными убеждениями, – почему у старика, который готовился уйти в свой последний путь в тот январский день 1814 г., удовлетворенно блестели глаза.

Крепость Фенестрель была одним из самых крепких звеньев в цепи тюрем Наполеона. Вместо того чтобы перестраивать Бастилию, «этот дворец возмездия», как назвал ее Вольтер, «где заперты и преступление, и невиновность», он использовал крепости, которые уцелели в революцию: Ам на севере, Сомюр на Луаре, замок Иф в Марсельском заливе. Это были Бастилии нового века: вместительные, неприступные и расположенные далеко от Парижа. Сама крепость Фенестрель была подобна человеческой антологии последних десяти лет империи. Наполеон время от времени писал своему брату Джозефу, королю Неаполя: «Ты можешь отправлять в Фенестрель всех, кого считаешь опасными» (февраль 1806 г.); «Туда следует отправлять только аббатов и англичан» (март 1806 г.); «Я распорядился арестовать всех корсиканцев, находящихся на службе Англии. Я уже отослал многих из них в Фенестрель» (октябрь 1807 г.). В Фенестрели головорезы из трущоб Неаполя сидели вместе с римской знатью; епископы и кардиналы, которые отказались присягнуть Французской республике, проводили тайные мессы со шпионами и убийцами в роли алтарных служек.

Даже в Фенестрели сохранились социальные различия. Узник, который собирался совершить побег в смерть в ту зиму, был миланским аристократом, который когда-то занимал в церкви высокую должность. Его камера, можно предположить, не была совсем пустой: имелись кое-какие предметы мебели, взятые напрокат в деревушке Фенестрель, несколько шатких стульев, тонкая занавеска, грубый деревянный стол, который был чуть лучше скамейки сапожника. (Так один узник, кардинал Бартоломео Пакка, секретарь папы Пия VII, описал удобства этой камеры.) Некоторые кардиналы ухитрились устроить так, что с ними в камере сидели их камердинеры; другие нашли себе слуг среди обычных заключенных. Для большинства тех людей внешний мир прекратил существовать: бедствие, постигшее Великую армию во время отступления из Москвы, было всего лишь слухом; а единственными достоверными сводками новостей, которые достигали их слуха, был шум в горах – грохот лавины, землетрясение, которое прочертило трещину в стене, как дорогу на карте. И все же раз в стенах крепости сидели в качестве узников так много богатых и могущественных людей, неудивительно, что она оказалась не такой уж и непроницаемой, в конце концов. Даже в этом альпийском медвежьем углу деньги, как вода, могли найти себе дорогу сквозь камни.

Одно из ближайших последствий вторжений Наполеона состояло в отправке огромных денежных сумм по финансовым каналам Европы. Спасающиеся бегством принцы доверяли свои миллионы людям вроде Майера Ротшильда из Франкфурта. После вторжения французов в Италию договор Толентино собрал пятнадцать миллионов франков в валюте и еще пятнадцать миллионов в бриллиантах, которые обогатили некоторые карманы по дороге из Рима в Париж. Картины и произведения искусства были отложены про запас или проданы до того, как их перевезли в Лувр. Один из кардиналов, который был изгнан вместе с папой – Браски-Онести, племянник Пия VI и Великий приор Мальтийского ордена, – возвратился в Рим после падения Наполеона, и «ему посчастливилось найти в целости сокровища, которые он спрятал перед своим отъездом».

Короче, не было ничего необычного в том факте, что миланский аристократ-церковнослужитель, заключенный в Фенестрели, поместил большие суммы денег в банки Гамбурга и Лондона, продал большую часть своего имущества и вложил вырученные деньги в банк в Амстердаме, или в том, что где-то в Милане или его окрестностях у него лежали «сокровища», которые были предусмотрительно разделены на бриллианты и валюту различных государств. Его мотивы были необычны. Он умирал, веря в то, что его дети бросили его и хотят потратить его состояние. Тюремный охранник или слуга из деревни тайком пронес на волю записку к его адвокату, в которой он распоряжался лишить наследства всех членов своей презренной семьи.

Возможно, у него всегда было такое желание, но во время своего долгого заточения в Фенестрели он нашел превосходное орудие для своей мести. В качестве слуги он взял себе молодого французского католика, простого, но горячего человека, в котором увидел образ своего собственного несчастья. Он тоже был брошен и предан, и в его страданиях было что-то насильственное и ужасное. Он узнал страшную правду о том, что у пытки есть свои тонкости, о которых его мучитель не знает. Его гонители не просто сделали его несчастным; они лишили его способности ощущать счастье.

Между этими двумя людьми столь разного возраста и происхождения образовалась привязанность более прочная, чем узы между отцом и сыном. Можно было предполагать, что служитель церкви будет наставлять своего слугу в христианских добродетелях. Вместо этого он рассказывал ему о займах и процентных ставках, паях и консолях, а также учил его искусству играть в азартные игры с полной уверенностью в успехе. Он сделал своего слугу единственным наследником своих богатств и сокровищ, и в ту зиму, когда бури хлестали стены Фенестрели, а Европа готовилась к еще одному великому перевороту, он умер в своей камере таким счастливым, каким мог быть покинутый человек.

Тысячи эмигрантов, которые возвратились в Париж тем летом и увидели сводчатые галереи прямой, как стрела, улицы Риволи, в безупречном порядке устремленные к далекой Триумфальной арке, и каменные набережные, в которые оделись изгибы Сены, вероятно, задавали себе вопрос, могут ли за несколько лет несколько архитекторов и особняков изменить характер города. За десять военных лет Париж изменился больше, чем за полвека мирной жизни. В нем появились новые мосты и каналы, рынки и фонтаны, склады и зернохранилища, отвечающие гигиеническим требованиям кладбища на северной и восточной границах города; улучшилось уличное освещение. В нем появились недостроенное здание фондовой биржи, которое напоминало греческий храм, и колонна на Вандомской площади, которая оказалась бы к месту на Форуме в Риме. Наполеон превратил Париж в декорации своей имперской драмы. Теперь сцену заняла новая труппа актеров. Реставрация отомстила корсиканскому диктатору тем, что его дворцы заняли другие люди и пользовались его публичными местами для гуляния, что в конце концов и означает «месть»: декларировать законное право или предъявлять права на что-то, что было отнято.

Самое большое изменение не было очевидно сразу. Район Сент-Опортюн, расположенный неподалеку от квартала Ле-Аль, был по-прежнему головоломкой из улиц и тупиков, как и в Средние века. Но люди, которые вдохнули в этот квартал жизнь, были другими. Тысячи жителей из одного этого района уехали из него или погибли в войнах. Даже если бы его лицо и манера себя держать не изменились так радикально, Люше был бы абсолютным чужаком.

В этом квартале был магазин, в котором молодой человек с ножом в руке резал кожу и прилаживал ее к колодке для обуви. Там было кафе с неизвестным для него названием, написанным над его дверью… Возможно, какая-то крошечная искорка надежды теплилась в нем в эти годы тьмы. Если это было так, в то утро она угасла. Люше выяснил, что прежний владелец кафе, господин Лупиан из Нима, купил новое дело на бульваре, а женщиной, которая разделяла с ним его удачу и постель в течение этих последних шести лет, была Маргерит де Вигору. Никто не мог назвать ему имена приятелей Лупиана, что было весьма досадно, потому что, по его словам, он был должен одному из тех людей немного денег. К счастью, какой-то человек случайно вспомнил имя Антуана Аллю. Но, насколько ему было известно, Аллю возвратился на юг Франции много лет назад, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Люше вернулся в клинику и заплатил по счету.

Конечная станция Королевской почты располагалась не слишком далеко – на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, где каждый день функционировало междугороднее сообщение с Лионом и югом, которое рекламировали как сточасовое путешествие, что звучало менее угрожающе, чем четыре дня. И хотя в почтовой карете могли уехать лишь восемь пассажиров, вокруг нее всегда собиралась толпа носильщиков, взволнованных провожающих, туристов, воров-карманников и полицейских. В суматохе никто не обратил внимания на пожилого священника, который сел в почтовую карету, чтобы отправиться в Лион. Нам случайно известна фамилия аббата – Бальдини, что означает «бесстрашный». Это имя распространено в Италии и на юге Франции.

Почтовая карета выехала из Парижа через заставу Гобелен и помчалась по мощеной дороге в Фонтенбло. В Вийжюиф на вершине холма пассажиры часто выходили из кареты у пирамиды, которая символизировала парижский меридиан, чтобы посмотреть назад на дорогу, на которой выстроились в ряд башни собора Парижской Богоматери. Вот как описывает вид туристический путеводитель: «С этой высоты взгляд охватывает Париж, который выглядит как огромный и сероватый курган из башен и домов неправильной формы, которые образуют этот город и тянутся налево и направо почти так далеко, как может охватывать глаз».

Участники таких долгих путешествий хорошо узнавали друг друга, но вряд ли какой-то пассажир в том конкретном экипаже узнал намного больше об аббате Бальдини, когда тот покинул его в Лионе. Он сел на речной пароход, который шел вниз по течению быстрой Роны в Понт-Сен-Эспри, а затем в экипаж, совершавший рейсы по пыльной почтовой дороге вдоль подножия Севенн (горы во Франции, юго-восточная окраина Центрального Французского массива. – Пер.) и жарким лесам департамента Гард. Он добрался до Нима – французского Рима – через неделю после отъезда из Парижа, зарегистрировался в лучшей гостинице (это означает, что у него должен был быть паспорт на имя Бальдини) и провел несколько дней, наводя справки. Наконец он оказался в плохо обставленной комнате в районе города, пользующемся дурной репутацией, где перед ним стоял один из тех людей, лица которых он видел последними в своей предыдущей жизни.

История, которую предстояло рассказать аббату Бальдини (история, которую мы знаем гораздо подробнее, чем части настоящей истории Жозефа Люше), показалась бы невероятной любому, только не Антуану Аллю. Аббат был узником Кастель-дель-Ово в Неаполе, где услышал предсмертную исповедь француза по имени Пико. Услышав это, у Аллю вырвался сдавленный крик, и аббат поднял глаза к небу. Какими-то загадочными путями (аббат назвал это «гласом Божьим») Пико узнал или выудил из памяти имя человека – Аллю, – который должен знать имена тех людей, которые его предали. Будучи истовым католиком с почти сверхчеловеческой нравственной силой, Пико простил людей, разрушивших его жизнь. Его единственным желанием – несколько странным, но понятным желанием умирающего человека – было запечатлеть имена своих убийц на свинцовой пластине, которая будет помещена на его могиле. Чтобы вознаградить Аллю или побудить его назвать имена, аббат должен был предложить ему вещь, которую Пико получил от такого же, как и он, узника по имени сэр Герберт Ньютон.

Если бы Аллю или его жена читали романы, печатающиеся по частям в газете, они тут могли почуять неладное, но аббат достал большой блестящий бриллиант, который – во всяком случае, для жены Аллю – стал полным и неопровержимым доказательством честности аббата. Забывшись на мгновение, она обняла худощавого аббата Бальдини. Она не понимала, почему ее муж колеблется, принять ли бриллиант. Разрываемый жадностью и страхом и подстрекаемый женой, Аллю преодолел свои сомнения, и аббат записал в небольшой блокнот имена Матье Лупиана, Жерве Шобара и Гийома Солари.

Через несколько часов аббат Бальдини садился в почтовую карету, отправляющуюся из Нима на север.

После своего ухода он оставил мятущуюся душу. Антуан Аллю страдал от того, что показалось ему ужасной несправедливостью. Он жил в страхе, который усилился с приходом аббата, за то, что позволил обречь на смерть невинного человека. Теперь он оказался вынужденным выдать своих бывших друзей. Что еще хуже, местный ювелир продал бриллиант за цену, вдвое превышающую ту, которую он заплатил за него Аллю. Аллю находился в таком душевном состоянии, что почувствовал противоестественное облегчение, когда в конце концов совершил реальное преступление и убил ювелира.

Это не было хорошо спланированным преступлением. Жандармы обрили его голову и дали ему зеленую шапочку с оловянной табличкой с выгравированным на ней его номером. Зеленая шапочка означала пожизненное заключение. Когда он стоял с цепью на ноге и чугунным шаром, прикованным к цепи, на фабрике в Тулоне и плел веревки и когда он лежал без сна на деревянной скамье без одеяла, ему, должно быть, казалось, что Франсуа Пико отомстил ему из могилы.

Матье Лупиан благоденствовал – не так, чтобы это выходило за пределы его самых смелых фантазий, но в достаточной мере, чтобы иметь возможность предложить своим соотечественникам время от времени выпивку в баре. (Они теперь едва могли позволить себе это из-за установленных им цен.) Применяя при ведении дел хитрость, известную как слепая удача, он приобрел новое кафе в самый нужный момент. Париж периода Реставрации был полон денег. За объединенными войсками, которые оккупировали город, сюда хлынули толпы жаждущих туристов. Обнадеживающе сдержанное и дорогое Английское кафе было не единственным заведением, процветавшим на потоке иностранной валюты, который тек по бульварам.

Лупиан был человеком того сорта, который, будучи богатым и успешным, не считал зазорным наклониться и подобрать монетку, упавшую в сточную канаву. Так что, когда ему было сделано неожиданное предложение, он быстро ухватился за предоставленную возможность. Безукоризненно одетая пожилая дама, которую он никогда не видел в квартале раньше, пожелала говорить с владельцем заведения. Она объяснила, что ее семья спаслась от ужасной катастрофы – то ли удалось избежать скандала, то ли непутевому сыну помогли не попасть в полицию. Их спасителем был человек, который с тех времен потерял все свои сбережения, но оказался настолько благороден, что отказался от помощи. Единственным желанием господина Проспера было найти работу официанта в приличном кафе.

Отчаявшись отплатить своему благодетелю, благодарная семья решила разыграть его. Ничего не говоря господину Просперу, они будут платить владельцу кафе сто франков в месяц, если тот согласится взять его на работу и закрыть глаза на тот факт, что он уже человек не первой молодости. Пятидесятилетний мужчина не был идеальной кандидатурой для работы парижского официанта, требовавшей выносливости. Но так как сто франков равнялись ежемесячной зарплате двух официантов или розничной цене двухсот пятидесяти маленьких чашек кофе с сахаром и стаканчиком коньяка, Лупиан согласился помочь.

Проспер оказался настоящей находкой. Нельзя сказать, что он очень располагал к себе, и в нем было что-то такое, что беспокоило мадам Лупиан. На самом деле его истинный характер был загадкой, но тогда это часто было признаком хорошего слуги, который всегда предпочитает держаться в тени и умеет приспосабливаться к желаниям клиента. Он был совершенно невозмутимым и хорошо справлялся со всеми небольшими неприятностями, которые случаются в кафе. Он также обладал способностью все подмечать. Именно Проспер дал комиссару полиции полное описание посетителя, которого видели кормящим печеньем охотничью собаку Лупиана в день, когда у нее случился смертельный сердечный приступ. И именно Проспер обнаружил кучку горького миндаля и петрушки, когда попугай мадам Лупиан умер ужасной смертью.

Это были трудные времена для честных людей, когда даже домашний попугай не мог спать спокойно в своей клетке. Король снова был на троне, но тридцать лет войны, тирании и беспорядков нельзя было стереть несколькими указами и казнями. Наполеоновские армии мародеров не просто исчезли в пушечном дыму у Ватерлоо. На тротуаре у кафе сидели искалеченные нищие в оборванной военной форме и приставали к посетителям. Банды головорезов, которые огнем и грабежами прокладывали себе дорогу через Европу именем славной империи, делали улицы небезопасными, и новый префект полиции был слишком занят анархистами-провокаторами и роялистами-контртеррористами, чтобы заниматься этими бандитами. Газеты, которые лежали на подставке у входа в кафе, были полны наводящими ужас рассказами о насилии и преступлениях.

Однажды утром, когда Проспер выкладывал газеты, чтобы аккуратно сложить их и положить на место, Лупиану случайно попалось на глаза знакомое имя: Жерве Шобар, его соотечественник из Нима. Днем раньше в кафе приходил Гийом Солари. В кои-то веки с ним не пришел Шобар, и консьерж не видел, чтобы тот возвращался домой накануне вечером. Газета все объясняла. Еще прежде, чем занялась заря, на новом пешеходном мосту рядом с Лувром был найден Жерве Шобар со смертельной ножевой раной в сердце. Любопытная деталь привлекала к этому убийству внимание читателей газеты – нож был оставлен в ране, а на его рукояти кем-то был приклеен небольшой клочок бумаги с напечатанными знаками: «№ 1».

И хотя не сохранились никакие официальные записи об этом убийстве на мосту Искусств, оно, вероятно, заставило поломать голову служащих сыскной полиции. Подозрение, вероятно, упало на наборщиков, которые, будучи грамотными членами низших сословий, всегда представляли собой угрозу общественной стабильности, хотя, конечно, убийца мог просто вырезать эти знаки из титульного листа газеты. Единственным вероятным мотивом была кража. Тот факт, что в карманах у погибшего мужчины было несколько монет, очевидно, означал, что убийце помешали и ему пришлось убежать, оставив нож.

Узнав об убийстве Шобара, Лупиан почувствовал что-то похожее на намек на какую-нибудь болезнь, но он был слишком занят и растерян, чтобы беспокоиться о несчастьях других людей. Человек, который поднялся из провинциальной безвестности и стал владельцем одного из лучших кафе в Париже, теперь обдумывал перспективы, о которых его земляк из Нима мог только мечтать.

У Лупиана была шестнадцатилетняя дочь от первого брака. Это было милое создание, озабоченное своими расцветающими прелестями и взволнованное возможностями, которые она видела в глазах мужчин. На деньги родителей она была одета почти безукоризненно. Мадемуазель Лупиан была особым блюдом, ожидавшим особого клиента. В те дни перемен даже дочь Лупиана могла мечтать выйти замуж за лорда.

На нее было потрачено столько денег, что казалось должным и правильным, когда мужчина с блестящими манерами и внешностью заявил о своей заинтересованности вполне недвусмысленно. Он раздавал чаевые официантам, как английский путешественник, и подкупил гувернантку девушки сказочной суммой. Мадемуазель Лупиан получила доступ к его кошельку, а в обмен позволила ему познать вкус будущего счастья. И только тогда, когда блюдо было не только продегустировано, но и съедено, она призналась своим родителям. Они слишком поздно увидели свою ошибку. Им не следовало доверять человеку, который переплачивал официантам.

Поэтому в доме Лупиана почувствовали огромное облегчение, когда этот господин, который оказался маркизом, объявил о своих честных намерениях, представил доказательство своего происхождения и состояния и заказал свадебный банкет на сто пятьдесят гостей в «Кадран Блё» – самом дорогом ресторане Парижа.

Сказка стала былью. Маркиз женился на дочери Лупиана, вызвав глубокое волнение на банкете тем, что прислал посыльного с извинениями за свое опоздание: король вызвал его к себе, но маркиз предполагал освободиться к десяти часам вечера, а пока семья Лупиан и их гости должны были приступать к еде. Вино лилось так быстро, но не так дешево, как оно течет во время урожая в Провансе, и, хотя невеста пребывала не в лучшем настроении, банкет имел огромный успех. Переменили несколько блюд, прежде чем очередь дошла до десерта. На столы были поставлены чистые тарелки, а затем на каждую тарелку – письмо, в котором объявлялось, что жених – это осужденный, бежавший из заключения. К тому времени, когда гости прочитали письмо, он уже покинул страну.

Финансист, который видит, как его основные вложения внезапно теряют свою ценность, не мог быть в большем смятении, чем Матье Лупиан. К счастью, рядом оказался Проспер, который дал совет. По его предложению семья Лупиан провела следующее воскресенье за городом, чтобы стереть болезненные воспоминания и порадоваться своей удаче. Кафе по-прежнему приносило доход, счет из «Кадран Блё» будет оплачен в течение года, а мадемуазель Лупиан, хоть и утратила безвозвратно свою невинность, была по-прежнему молода и могла еще понравиться иностранному джентльмену или богатому посетителю, не знакомому с этим кварталом.

Пока Лупианы дышали загородным воздухом и планировали светлое будущее, в городе, где-то к северу от собора Парижской Богоматери, поднялся столб дыма. Огонь разгорелся в нескольких разных комнатах над кафе. Задолго до того, как по бульвару примчались пожарные в медных касках с брезентовыми ведрами, огонь распространился на расположенное внизу кафе, и, когда с потолка упали лепные украшения и сморщились картины, шайка оборванных нищих, как будто предупрежденная кем-то заранее, прибежала на помощь. Они вынесли стулья, столы и все ценное и при этом разбили зеркала, полированную барную стойку, переколотили стаканы и фарфор. Когда члены семейства Лупиан возвратились с пикника, они на месте своего дома и заведения обнаружили пепелище.

Страховые компании обычно отказывались возмещать ущерб, вызванный «народным буйством», которое, как оказалось, стало причиной этого пожара. У владельца здания не было выбора, кроме как выставить их за дверь. Вокруг Лупианов собрались все их настоящие друзья, то есть никто, за исключением верного Проспера, который не только остался с ними, но и отказался брать плату. Утешительно было сознавать, что в мире еще есть добро. Когда несколько недель спустя жена Лупиана умерла от гиперемии мозга и нервного истощения, Проспер устраивал похороны так же добросовестно, как будто это была его собственная свадьба.

Длинная улица, которая, извиваясь как змея, вползает в сердце предместья Сент-Антуан к площади Бастилии, является продолжением прямой улицы Риволи. Человек, который разбирается в конфигурации улиц так же, как хиромант читает по линиям руки, мог бы истолковать эти коварные изгибы в качестве знака того, что в этом угрюмом пригороде, где рабочие и революционеры планировали государственные перевороты, ничто никогда не пойдет как надо.

Примерно в то же время, когда с Лупианом случилось это несчастье, молодой писатель по имени Оноре Бальзак переехал в небольшую комнату в предместье Сент-Антуан. Вот как он описал вид из окна, выходившего на боковую улочку: «Иногда тусклый свет уличных фонарей отбрасывал желтоватые отблески в тумане, показывая слабые очертания крыш вдоль улиц, соединенных вместе, подобно волнам огромного неподвижного моря. Мимолетное поэтическое действие дневного света, унылых туманов, внезапного проблеска солнца, тишина и волшебство ночи, загадки рассвета, дым, поднимающийся из каждой трубы, каждая деталь этого чужого мира стала знакома мне и развлекала меня. Я любил свою темницу, потому что я сам ее выбрал».

Если бы не воображение романиста, этот квартал казался серым и малообещающим. Согласно условиям брачного контракта, составленного тещей и тестем, Лупиан оказался вынужден выплатить сумму приданого своей жены. На остатки своего состояния он арендовал в предместье Сент-Антуан кафе, которое было чуть больше чем рюмочная. В нем была чадящая масляная лампа, мятый ковер, висел запах дешевого табака, и заходили посетители, которые считали мытье пустой тратой времени. Его прекрасная буфетчица умерла, а несвежие локоны мадемуазель Лупиан свисали, словно усики водорослей в сточных канавах. Только Гийом Солари казался довольным. Это было больше похоже на кафе из давних времен, где он мог говорить на прованском наречии, и при этом к нему не относились как к деревенщине.

Сидя в одиночестве с неизменным пивом и лимонадом, Солари мешал бизнесу, особенно теперь, когда стало известно, что после прихода в бар Лупиана с ним случились конвульсии и он умер через несколько часов, мучаясь от сильной неутолимой боли. Тем не менее посетители заведения Лупиана могли не связать эту смерть с ранее произошедшим убийством, если бы газеты не сообщили одну деталь. Перед похоронами, согласно обычаю, гроб Солари выставили в вестибюле его дома. Тело уже пролежало там какое-то время, когда кто-то заметил небольшой клочок бумаги на черной ткани, покрывающей гроб. На нем было отпечатано вот что: «№ 2». Весть об этом вызывающем суеверный страх продолжении убийства на мосту Искусств быстро распространилась по кварталу. На следующий день у Лупиана не осталось ни одного клиента. Два соломенных стула снаружи двери были постоянно пусты и пользовались вниманием только окрестных собак. Наверное, он начал подозревать, что все эти ужасные события были связаны каким-то образом, но он не мог найти причину своего краха, и, хотя второе убийство наполнило его дурными предчувствиями, у него было слабое представление о его мотиве.

Без верного Проспера Лупиан и его дочь оказались бы на улице. Проспер предложил им свои скудные сбережения, которые помогли бы им, по крайней мере, избежать приюта для нищих. Однако даже эта небольшая милость дорого стоила. Проспер присовокупил к своему предложению условие столь унизительное и низкое, что Матье Лупиан сам удивился, что оказался способен принять его: мадемуазель Лупиан должна была жить с Проспером как его наложница, согревать его постель и удовлетворять его старческие желания.

Было сделано все, что нужно, – поставлена двуспальная кровать, и девушка, которая должна была помочь своей семье подняться по социальной лестнице, превратилась в проститутку в доме своего отца.

Когда Лупиан лежал на своем тонком матрасе, вслушиваясь в приглушенный шум города в надежде, что звуки этого неспокойного океана заглушат шумы, доносящиеся из-за стены, он знал, что Проспер хоть и стар лицом и телом, но полон дикой энергии.

В солнечные дни в аллеях сада Тюильри гуляли толпы народа: дети с няньками, продавщицы и чиновники, вышедшие в обеденный перерыв, люди, выгуливающие собак, и щеголи, а также элегантные дамы, которые заполняли воздух ароматами духов и были похожи на цветы перед дворцом Тюильри. В сумерках сады больше располагали к размышлениям. Несколько одиноких фигур бродили по террасе у реки и среди деревьев, где белые статуи, казалось, манили из сумрака.

Однажды вечером мужчина плотного телосложения в темном пальто выскользнул в сад незадолго до того, как закрылись железные ворота вдоль улицы Риволи. Матье Лупиан шел домой по одной из более темных аллей, оттягивая момент, когда ему придется возвращаться мимо магазинов и оживленных кафе туда, где его ждали нищета и позор.

Перед ним появилась фигура. Когда Лупиан сделал движение, чтобы пропустить ее, он услышал имя Пико. Еще до того, как ум соединил это имя с каким-то воспоминанием, его тело застыло. Лицо человека находилось достаточно близко, чтобы он мог отчетливо его увидеть; и все же его черты, как ему показалось, не были чертами сапожника Пико; это была издевающаяся физиономия человека, который наслаждался его дочерью каждую ночь.

Краткий разговор в саду Тюильри не записан в признании. Лупиан, безусловно, узнал, что смотрит на человека, который ударил ножом Шобара, отравил попугая, собаку и Солари, выдал его дочь замуж за каторжника, устроил все так, чтобы его кафе было разграблено и уничтожено, стал причиной смерти его жены и превратил его дочь в прелюбодейку и проститутку. Он также должен был узнать, что Пико – он же Люше и, совсем недавно, Проспер – провел семь лет в аду. Вероятно, у него было достаточно времени, чтобы почувствовать, как его глаза загораются страхом и ненавистью, прежде чем нож с пометкой № 3 пронзил его сердце.

Первый день нового, 1813 г., улица Грезийон

Первый день нового, 1814 г., улица Пуассоньер

20 июня 1827 г., улица Птит-Сент-Анн, 6

17 октября 1840 г., галерея Вивьен, 13

6 июня 1832 г., остров Сите – 11 мая 1857 г., улица Сен-Пьер-Попинкур

Театр-варьете, четверг 22 ноября 1849 г.

Латинский квартал, 1843–1846 гг.

Редакция газеты, 1846 г.

Латинский квартал, 1846–1847 гг.

Чердак и больница, 1848 г.

Театр-варьете, четверг 22 ноября 1849 г.

На фотографии изображен дальний конец одной парижской площади ранним летним утром, когда шумы и запахи города еще набирают силу. Время можно вычислить по свету, который падает с восточной стороны, тени от здания позади фотокамеры, которая охватывает половину площади, и по чистоте мостовой. Солнце взошло, но никого еще нет, за исключением, разумеется, фотографа и его помощника.

Этот снимок (см. фото 1) был сделан в 1865 г., во что трудно поверить, видя прозрачную четкость кадра. На фотографии есть больше деталей на квадратный сантиметр, чем кажется возможным на тот период. Здесь на заре обозримого прошлого здания выглядят почти сияющими в покрывающей их саже, как будто они еще не научились позировать перед камерой.

Фото 1

Это настоящий район, выскобленный и разделенный трещинами привычек и амбиций. На камнях мостовой видны две-три кучи конского навоза, похожие на капли краски на холсте. Зоолог, вероятно, мог бы определить, чем питалось животное, оценить его скорость, с которой оно двигалось через площадь, и даже угадать его породу и цвет, если эти капли относятся к небольшим серым лошадкам, запряженным в повозки, которые довольно терпеливо ожидают перед низким зданием, о чем свидетельствуют их склоненные головы, слегка нечеткие. А в остальном площадь чистая. Подметальщики пешеходных переходов уже приходили и ушли. В стихотворении, написанном за четыре года до того, как была сделана эта фотография, Бодлер вспоминал, как он гулял по пустынной площади:

…в час, когда команды уборщиков Наполняют тихий воздух темными вихрями.

На углу одной из двух узких улиц, которые тянутся в западном направлении, серое пятно вполне могло быть таким вихрем, поднятым дворниками, или, быть может, просто призраком, спешащим с площади на улицу Сент-Андре-дез-Арт.

Старая форма площади напоминает нечто, что уже не существует. Церковь Сент-Андре была одной из двух церквей Парижа, которые были полностью отделены от окружающих зданий. Она была продана во время революции и удалена как ненужное образование; после нее осталось только место, которое она занимала на протяжении шестисот лет. Где-то поблизости от того места, где фотограф установил свою треногу, над купелью держали кричащего младенца и крестили именем Франсуа-Мари Аруэ (позднее он заново перекрестил себя в Вольтера). Каменная кладка остается, как какой-нибудь древний вулканический выброс, когда разрушается более мягкий камень.

Теперь стены, которые никогда не видели ничего, кроме других стен, украшены буквами со страниц альбома образцов наборщика; их так много, как надписей в египетской гробнице. На высоте пятнадцати метров в воздухе лежит огромный инвалид на механической кровати, которую можно взять напрокат или купить на улице Серпент, 28. Бани за углом на улице Ларре, в которые можно попасть за сорок сантимов, конкурируют с дальше расположенными, но более современными банями в доме номер 27 по улице Месье-ле-Пренс.

Даже если дата фотографии была бы неизвестна, ее все же можно было вычислить по адресам на рекламах: чем больше расстояние, тем позднее по времени. В 1865 г. никто не ходил за покупками на улицы, расположенные на другом берегу реки. Человек мог стоять там, где стоял фотограф, и составлять обширный список покупок. Он мог купить стекло для разбитого окна, обои и мебель или кусок кожи для кресла и нанять повозку (от господина Монде) для того, чтобы вывезти вещи, которые были испорчены дождем. Господин Робб (дом 5 по улице Ги-ле-Кёр) мог починить оконную раму, а господин Жельо из дома номер 24 мог проверить свинцовые сливы и цинковую кровлю. Он мог купить печатную гравюру (гравюра собора Парижской

Богоматери выставлена в витрине мебельного магазина) и новый предмет из фарфора или хрусталя от А. Десвиня. Он мог заказать уголь и вино (также у господина Монде), купить сыр в молочном магазине и книжку для чтения у камина. Ему вообще никогда не нужно было покидать квартал.

Так много информации содержится в этом мгновенном взрыве фотонов, что если бы стеклянная пластина пережила катастрофу и пролежала погребенная под камнями несколько веков в кожаном футляре, ее было бы достаточно, чтобы составить небольшую гипотетическую энциклопедию Парижа конца второго тысячелетия. Возможно, в ней даже содержалась какая-то информация, которой не было в энциклопедиях, вышедших в то время, когда город еще существовал. Если бы средняя часть рекламы дров господина Робба не завернулась, мы могли бы никогда не узнать, что некоторые из ее слов были не нарисованы на стенах, а напечатаны на водонепроницаемой ткани и повешены, как декорационный задник.

Немногие авторы упоминают об этой вездесущей эпидемии рекламирования. Одна фраза в записной книжке Бодлера – почти единственное сохранившееся доказательство ее влияния: «Immense nausee des affi-ches» – слишком большая доза рекламы или тяжелый случай тошнотворной рекламы. Представьте себе поэта, мысленно проверяющего слова и отбивающего ритм ногой, бомбардируемого бессловесными фразами. Как подросток, он ходил по улицам своего родного города,

…спотыкаясь о слова, как о камни мостовой, Иногда натыкаясь на строки, о которых давно мечтал.

Теперь есть тротуары, похожие на тротуар перед складом стеклянных товаров с ровными бордюрами и водосточными желобами. Больше нет повода спотыкаться. Бодлер начал писать стихи в прозе. Любитель искусства, который вырос с запахом масляных красок своего отца, начал смотреть на фотографии и даже наслаждаться их «жестоким и удивительным обаянием». Вероятно, он знает фотографа и, безусловно, знаком с его работой, но Шарль Марвиль обычно посылает на выставки своего помощника. Свои методы и дружеские привязанности он не афиширует. Он вполне комфортно себя чувствует в городе, в котором нет людей в тот час, когда солнце светит только для него и его помощника.

Фото 2

К тому времени, когда повозки укатятся, а стулья на улице у винного магазина будут занятыми, фотограф и его помощник уже вернутся в предместье Сен-Жермен на воздушную террасу дома номер 27 по улице Сен-Доминик и будут фотографировать величественное шествие облаков, этих воздушно-десантных батальонов, занимающих площадь в несколько раз большую, чем город, которые направляются в какое-то неопределенное королевство за пределами предместий (см. фото 2).

Пока небесная волнообразная пульсация все еще проявляется на его сетчатке, Марвиль покидает террасу и уходит в свою мастерскую, где горит красный свет. Здесь цветные стекла на окнах и шкафы из темного дуба. Обои на стенах усыпаны унылой растительностью. Помощник аккуратно снимает покрытое коллодием стекло с деревянной рамы. На этом этапе стекло кажется совершенно чистым. Затем он льет раствор пи-рогалловой кислоты и железного купороса, и благодаря какому-то химическому трюку, которому у науки нет объяснения, свет с утренней площади превращает серебро в реальность.

Эта алхимия, наоборот, всегда удивляет его. Это похоже на древний миниатюрный город, из которого ушли жители в какую-то местность после чумы или взрыва химической бомбы, сброшенной с воздушного шара. Следы жизнедеятельности человека есть, но людей нет. Его помощник окунает пластину в хлорид золота, чтобы затемнить оттенки. Марвиль смотрит на темные волосы молодого человека, падающие ему на щеку, когда он наклоняется над фарфоровой миской. Помощник промывает негатив и закрепляет изображение цианистым калием. Слова появляются, будто они были напечатаны на пластине еще до того, как она была выставлена на свет: BAINS d’EAU (водяные бани); LITS & FAUTEUILS (кровати и кресла); COMMERCE DE VINS (торговля винами).

Он видит квартал, застигнутый врасплох. Вот площадь en deshabille (полуодетая), пребывающая в своем собственном времени, часть покинутого людьми города со всеми его интерьерами, оставшимися в целости. Он доволен явным хаосом смещенных стен, грязных следов дождя и непрочно держащейся штукатурки, усадкой фронтонов домов, вывернутыми камнями мостовой и отсутствием людей. Единственные транспортные средства – грузовые повозки: возможно, за одним из окон кто-то собирает свои пожитки.

Это изображение присоединяется к другим отпечаткам, которые ждут, когда их вставят в рамку и отправят на выставку: четыреста двадцать пять картин волшебного пустого города под названием Марвиль. Император увидит выцветшие перистили (колоннада, обрамляющая площадь, двор дома, храма, общественного здания, или сама площадь в окружении колоннады. – Пер.) и осыпающиеся пилоны, и ему напомнят об экспедиции его дяди в Египет, памятниках исчезнувшим богам, замершим в пустыне. Он, возможно, удивится, насколько большую часть Парижа он на самом деле видел и как можно управлять городом, столь полным тайн.

В мастерской становится темнее по мере того, как солнце становится настойчивее. Помощник плотнее прилаживает засовы на ставнях и убеждается в том, что занавески перекрывают друг друга.

Когда фотография была еще второстепенным шоу на бульваре, Марвиль устанавливал мольберт в лесу Фонтенбло. Он рисовал безлюдные ландшафты для журналов и иллюстрированных сборников рассказов – «Поль и Вирджиния», «Берега Сены», «Арабские ночи» – и предоставлял своим коллегам вставлять в них человеческие фигуры. Его собственные были всегда неуклюжими и нелепыми. Теперь он находит уединение в Париже во время экспедиций со своим помощником. Определенные дневные часы более подходящи, чем другие, но время дня можно продлевать бесконечно, деля его на доли секунд.

Свежесваренный кофе помогает нейтрализовать запах аммония и лака, сосредоточивает ум. В те дни только старомодный художник в заляпанной краской блузе использовал алкоголь для того, чтобы возбудить мозг и сделать тверже руку. Мягкий лист альбуминовой бумаги кладется на первый пробный отпечаток с пленки. Малейший дефект будет виден – пылинка, пятнышко трепела (тонкопористая опаловая осадочная горная порода, рыхлая или слабосцементированная, очень легкая. – Пер.), незаметный солнечный луч.

Пейзаж отсвечивает красным (эффект альбумина) до окончательной промывки. Отпечаток прополощен, высушен и разглажен, наложен легкий слой воска и мастики. Помощник кладет оттиск на стол и отходит назад, как художник – от своего мольберта.

Марвиль берет увеличительное стекло. Его глаз блуждает от окна к окну в поисках знакомого узора пятен. На изучение вида уходит много времени… Наконец он видит пятна: их можно было принять за дефекты на пластине, и даже на этом уровне аккуратности трудно быть уверенным. Слегка ссутулившаяся фигура в длинном сером пальто входит в молочный магазин. У окна между водяными и паровыми банями бледный круг, разделенный пополам перилами, и пятно света под ним могут оказаться человеком, держащим чашку кофе и глядящим на двух фотографов на другом конце площади. В этой сцене так много звуков, что эти бледные пятнышки едва заметны.

Теперь он сидит и изучает всю картину. На этот раз он понимает, что в ней есть неожиданная фокальная точка – маленький балкон на деревянных подпорках над винным магазином вровень с инвалидом на ортопедической кровати с рекламы. Хижина с шестью окнами и печной трубой – она, наверное, была перенесена сюда из какой-нибудь удаленной деревни – притулилась к побеленной стене, которая могла оказаться почти коттеджем. Длинный шест установлен в качестве подпорки на перила, чтобы держать открытым световой люк в черепичной крыше. Шесть кустов расставлены в кадках, и там, слева от этой небольшой живой изгороди, над какой-то работой склонилась фигура. Возможно, это какая-то тряпка, похожая на седую голову, но в ней есть некоторая смущающая пикантность.

Эту фигуру можно было убрать кисточкой, окунув ее в тушь и раствор камеди. Так некоторые фотографы убирают пятна на лице или рукаве. Но ему нравится, как камера превращает человеческую фигуру во что-то небольшое и мимолетное, подобное луже на мостовой или отражению на оконном стекле.

Покрытый лаком оттиск оставлен для просушки. Марвиль проводит вторую половину этого дня дома со своим помощником. Он фотографирует его сзади, сосредоточенно обдумывая отпечатки, оставшиеся в мастерской. Он фотографирует его с копной его черных волос полулежащим на террасе на фоне колпаков дымовых труб, похожего на нубийского льва или парижскую уличную кошку. Он фотографирует его крупным планом так тонко, словно его лицо – ряд домов вместе с его мраморным лбом и изящными балконами бровей под бурным небом его шевелюры. Это мог быть портрет поэта с миндалевидными глазами и жесткими губами, прекрасно освещенный, как площадь в лучах утреннего солнца.

На своем официальном рабочем месте на берегу Сены – не в личном кабинете по соседству со спальней, а в зале с тремя большими окнами, выходящими на площадь Отель-де-Виль, – образцовый обитатель нового Парижа сидит за большим письменным столом. Без тени всякого сомнения, это великолепное утро. Его башмаки без единого пятнышка, ему дышится легко. Никто не опоздал на работу. Через несколько минут ему принесут статистические данные. Сад средиземноморских кустарников и субтропических цветов отделяет здание, в котором он находится, от реки.

Жорж Эжен Осман почти уменьшает размеры своего письменного стола, который занимает центр комнаты. Когда он надевает медали, как сегодня, его грудь кажется дорогим предметом обстановки. Он может представить себе – он уже видел довольно карикатур на барона Османа в виде человека-разрушителя, орудующего мастерком бобра, памятника стороннику Наполеона III, – свой лоб, поддерживаемый кариатидами. Когда появится император, ему придется ссутулиться, чтобы компенсировать разницу в росте.

Установленная на передвижных каркасах, за его спиной находится карта Парижа в масштабе 1:5000 с особыми надписями (в магазинах такая не продается), которая готова, чтобы ее выкатили на свет. Она образует задний план, когда он сидит за своим рабочим столом. Он часто поворачивается и углубляется в нее. Собор Парижской Богоматери, сейчас ничем не закрытый и видимый за рекой и стоящий именно там, где и должен находиться по отношению ко всему остальному, имеет размер отпечатка большого пальца руки; прямоугольник Лувра и Тюильри расположен в пределах расстояния от его указательного пальца до мизинца.

Он смотрит вниз на площадь Отель-де-Виль и видит, как ускоренно движутся экипажи по площади. Он проникается течением транспорта, резкими запахами перекрестков, множеством клапанов, их испускающих, звездообразными площадями, которых теперь в Париже двадцать одна.

Благодаря ему районы Парижа увидели небо впервые с тех времен, когда город представлял собой болото. Двадцать процентов города в настоящее время составляют дороги и открытые пространства; и тридцать процентов, если сюда включить Булонский и Венсенский леса. На каждый квадратный метр земли в Париже приходится шесть квадратных метров мощеного пространства. Дальние пригороды были включены в состав города, который теперь стал на пятьдесят процентов больше, чем был до 1860 г.

Недавно его попросили перепланировать Рим. По иронии судьбы, Жорж Эжен Осман был сыном эльзасских протестантов. Архиепископ Парижа сделал ему комплимент, который отпечатался в его памяти, и его он хотел бы увидеть выгравированным на постаменте:

«Ваша миссия поддерживает мою. На широких, прямых улицах, полных света, люди не ведут себя в той же грубой манере, что и на узких, извилистых и темных улочках. Принести воздух, свет и воду в лачугу бедняка означает не только возвратить физическое здоровье, но и содействовать хорошему ведению домашнего хозяйства и чистоте, что таким образом улучшает нравственность».

Это также позволяет такому занятому человеку, как барон Осман, добираться до любого района Парижа в течение часа и в презентабельном виде. Это значит, что он может сочетать исполнение своих обязанностей отца и мужа с официальными функциями и выступлениями мадемуазель Селье – актрисы, которую он одевает, как свою дочь, – в Опере и Мари-Роз в Комической опере. Он создал город для влюбленных, у которых есть семья и работа.

Он был привлечен к делу благоустройства Парижа как паровой каток, как опытный человек с твердым характером. Он знает, что любой режим рушится не на баррикадах, а за столами комитетов. Императору не следовало распускать Муниципальный совет, но он хотел бы посмотреть, как он будет вести себя, имея одну голову (его собственную). Барон Осман не собирается распоряжаться бюджетом, как мелкий буржуа. Дни осторожных префектов, придерживающихся патерналистской линии поведения, кончились. Такому огромному городу, как Париж, нужно позволить свои причуды и расточительство. Париж – это куртизанка, которая требует дань в виде миллионов и полностью гармонизированного антуража: клумб, киосков, урн для мусора, рекламных тумб, уличной мебели, общественных туалетов. Она не удовлетворится небольшими улучшениями.

В тот же месяц дом, где прошло его детство, будет снесен.

Его часто спрашивают (хотя не так часто, как ему хотелось бы), как ему удается управлять городом и одновременно перестраивать его. Он отвечает так, как отвечал своим бухгалтерам и инженерам, когда принял должность префекта Сены тринадцать лет назад: «В двадцати четырех часах больше времени, чем думает большинство людей. Многие дела можно сделать между шестью часами утра и полночью, когда тело активно, ум деятелен и открыт, отличная память и особенно когда человеку нужно лишь малое количество сна. Помните также, что есть еще воскресенья, которых в году пятьдесят два».

С того дня, когда он взял в свои руки бразды правления в 1853 г., три главных бухгалтера умерли от переутомления.

Он смотрит на площадь и видит ряд фиакров-такси и небольшой отряд кавалерии. Должен появиться император, чтобы посмотреть заказанные фотографии. На пути его кареты встретится отрезок не отремонтированного гудронированного шоссе, где авеню Виктория соединяется с улицей Сен-Мартин, и он прибудет приблизительно на три минуты позже.

Семнадцать лет назад Луи-Наполеон приехал на Северный вокзал с картой Парижа в кармане, на которой несуществующие улицы были отмечены синим, красным, желтым и зеленым карандашами в соответствии со степенью их необходимости. Почти все эти улицы были уже построены или намечены к строительству, а многие собственные идеи барона улучшили изначальный план. Остров Сите, на котором двадцать тысяч человек жили как крысы, сейчас является островом административных зданий с моргом, расположенным на его оконечности. Воды реки Дюис были подведены сюда при помощи акведука длиной сто километров, и парижанам больше не приходится пить свои собственные отходы, выкачанные из Сены или профильтрованные через трупы их предков.

Осман рассказал императору о беседе, состоявшейся после заседания совета, потому что император любит слушать о том, как его паровой каток «затыкает за пояс» министров и государственных служащих:

– Вы должны были бы быть уже герцогом, Осман.

– Герцогом каким?

– Ну, я не знаю, герцогом Дюисским.

– В таком случае герцога[5] было бы недостаточно.

– Да? Тогда кем же? Принцем?..

– Нет, тогда меня надо было бы сделать аквагерцогом[6], а такого нет в списке дворянских титулов!

Некоторые говорят, что император никогда не смеется, но он засмеялся, когда услышал об аквагерцоге.

Все, что связывает его с императором, хорошо для Парижа. В тот год его дочь родила от императора ребенка за три дня до заключения брака, на который император дал свое благословение. Его величество даже предложил заплатить за приданое, от чего барон отказался, потому что никто не должен иметь возможность обвинить его в коррупции.

Он стоит там, где зеркало показывает его во весь рост от лысой головы до начищенных ботинок. В такие минуты, как эти, когда в его распорядке дня есть несколько минут, он позволяет себе роскошь предаться воспоминаниям. Он вспоминает мальчика с телом мужчины и не сочетаемой с этим восприимчивостью к астме. Он вспоминает – в таком порядке – свой дом в тихом квартале Божон, башмаки, ожидавшие его каждое утро, прогулка пешком на лекции в Латинский квартал, унылое зрелище, открывавшееся у арки старого моста Сен-Мишель, на которое, как на оскорбление, он натыкался взглядом, и состояние своих ботинок после пересечения площади, где сливались воедино сточные воды Латинского квартала.

Вся эта неприглядность будет исчезать из одного выпуска карты города за другим. Бульвар Сен-Мишель врезался в хитросплетение улиц, а новый бульвар Сент-Андре уничтожит следы площади Сент-Андре-дез-Арт.

Линии домов, открывшиеся благодаря бульвару Сен-Мишель, получили завершение в виде фонтана, изображающего оскаленного дьявола (слишком маленького, на вкус барона), которого попирает ногами святой Михаил с крыльями, прекрасными, как водонепроницаемый плащ. Он называет это своей местью прошлому.

Когда он отвел императора посмотреть этот новый вход в Латинский квартал, император посмотрел на параллельные линии, образованные фасадами домов, и его взгляд упал, как и было запланировано, на шпиль церкви Сент-Шапель за рекой. Тогда он обернулся к барону и сказал с улыбкой: «Теперь я вижу, почему вам так принципиально важна была симметрия. Вы сделали это ради этого вида!»

Он слышит стук копыт лошадей и лязг сабель гвардейцев на площади внизу. Император увидит фотографии и, наверное, на этот раз не будет дразнить его на предмет его «слабости» к симметрии. Он всегда говорит о Лондоне, где движение транспорта и перемещения войск были самым главным. Но Осман напоминает ему: «Парижане более требовательны, чем лондонцы». Он известен тем, что втрое расширил улицу, желая произвести впечатление, а также для того, чтобы (как он признается) саботировать жалкие планы любимого архитектора императора Итторфа. Возможно, он паровой каток, но он понимает законы красоты. У картины всегда должна быть фокальная точка и рама, вот почему сейчас можно стоять посередине Севастопольского бульвара и видеть Восточный вокзал на одном его конце и Трибунал де коммерс, как точку, на другом – за исключением тех моментов, когда с Сены поднимается туман, заполняя улицы и неясные перспективы, превращая экипажи и пешеходов в шествие серых привидений.

Двойные двери открываются, чтобы впустить его императорское величество Наполеона III.

Этот человек еще не забыл размеры тюремной камеры. Он живет во дворцах, но выглядит так, словно в мгновение ока может поместиться на крошечном пространстве. В его небольшом росте есть что-то, что внушает уважение. Барона Османа никто не попросит умереть за его императора, но он готов пожертвовать своей репутацией, которую марают почти каждый день либералы и социалисты, которые забывают, что у бедняков теперь больше больничных коек и достойных могил; ностальгирующие представители богемы, которые забывают обо всем; и даже те, кто стоит с ним на одной ступени социальной лестницы и считает, что неудобство, связанное с передвижением дома с места на место, – это слишком высокая цена для самого красивого города в мире.

Фотографии в рамках выстроены на столе в географическом порядке.

Это приятно отличается от обычных препирательств с архитекторами. (Император говорит короткими предложениями, как оракул.) Он позировал для многих фотографов, но этот Марвиль ему неизвестен.

Барон объясняет – и неясно, то ли это его идея, то ли Исторического комитета: Марвиль является официальным фотографом Лувра. Он делает фотографии императоров и фараонов, этрусских ваз и средневековых соборов, которые подвергаются сносу или реконструкции; он увековечивает выкопанные из земли и спасенные артефакты. Марвилю было поручено сфотографировать те части Парижа, которые будут похоронены и забыты. Это можно рассматривать как археологию наоборот: сначала руины, потом город, который встает над ними. Копия плана реконструкции была дана господину Марвилю, который после этого отправился устанавливать свою треногу в каждом таком намеченном месте.

При этих словах император поворачивает голову к барону с улыбкой, которую можно расценить как насмешливую: знание этого плана (как подчеркивают их враги) позволит спекулянтам скупить недвижимость до того, как город ее экспроприирует и заплатит приличную компенсацию. Но Марвиль художник, а не бизнесмен, – это и так ясно по его фотографиям.

Они стоят у стола и изучают те места, которые должны исчезнуть. Они видят незанятое пространство, отсутствие единообразия, углы, на которых скапливается мусор и где прячутся воры. Они ощущают провинциальную тишину и вековые обычаи. Иногда видны пятнышки, которые могли быть дырками от пуль в стенах, и царапины на пластине, которые выглядят как клоки облака над полем боя, но в основном изображения четкие и чистые.

Они особенно замирают над одним снимком, хотя в нем нет ничего, что вызывало бы явный интерес. На нем изображен дальний конец площади, которая кажется переполненной людьми и пустынной одновременно. Барон определяет многоквартирные дома справа как дело рук одного из своих предшественников префекта Рамбюто и издает шумный звук неодобрения. Он указывает на многоквартирные дома, втиснутые в угол площади и улицы Сент-Андре-дез-Арт. Фотограф запечатлел слабое сияние, заполняющее Латинский квартал ранним утром. Свет, который омывает фасад дома номер 22, только усиливает мрак. Его закрытые жалюзи окна наводят на мысль о некой тайной жизни за ними.

В этом доме – деревянные жалюзи вместо ставень, висящие поверх оконного ограждения, что означает: день теплый, и ветра нет. Это экономичный стиль, который использовал префект Рамбюто в 1840-х гг.: в штукатурке проложены канавки для имитации дорогого строительного камня, и вместо длинного балкона тянутся железное ограждение у нижней части каждого окна и уступ не шире бордюрного камня. Барон Осман помнит этот вид с дней своей студенческой юности: площадь без какой-либо формы рядом с площадью Сен-Мишель; книжный магазин в доме номер 22 с лужей перед ним. Этот образ настолько яркий, что, даже не подумав, он смотрит вниз на свои ботинки.

Только человек, проходивший там тысячу раз, знал, что окрестности до отказа наполнены книгами. В одном только доме номер 22 находится сто тысяч томов, разрекламированных как depareilles, что означает «отдельные тома из собраний сочинений». Этот магазин может сделать загадку из любой жизни. Когда-то он делил это здание с издателем «Популярной библиотеки» – серии книг о древности: истории Ост-Индии Шардена, «Война Бонапарта в Египте и Сирии» Шаню. Именно здесь Шампольон-Фижак, брат Шампольона, который расшифровал египетские иероглифы, опубликовал свой знаменитый труд по археологии.

Этот квартал почти не изменился. Из одного из окон дома номер 22 Бодлер смотрел на первый в своей жизни парижский пейзаж. Ему было семь лет. Его отец умер, а мать еще носила траур. В 1861 г. он написал своей матери и напомнил ей о времени, проведенном вместе на площади Сент-Андре-дез-Арт: «Долгие прогулки и бесконечная любовь! Я помню берега Сены, которые были такими грустными по вечерам. Для меня это были старые добрые времена… Ты принадлежала только мне».

Случайно дом номер 22 появляется на другой фотографии, лежащей дальше на столе, внизу рекламы кухонных плит и садовой мебели: «Компания по расклейке афиш и объявлений по-прежнему находится в доме номер 22 по улице Сент-Андре-дез-Арт». Некоторые из этих реклам, расстраивавших поэта, вероятно, пришли из дома его детства, прошедшего в доме номер 22. Совпадения такого рода неудивительны в пачке из четырехсот двадцати пяти фотографий. Если барон Осман и замечает какие-то из этих слов на стенах парижских домов, то только потому, что пространство на стенах является источником доходов для города, и потому, что некоторые слова представляют собой видимые знаки его власти: «Продажа мебели», «Закрытие по причине принудительной продажи», «Бюро сноса».

Они проводят гораздо больше времени, чем собирались, глядя на гладкий снимок. Император не ставит себе цель изучить все четыреста двадцать пять фотографий, а задерживается над этой, будто пытаясь растворить какую-то непростую мысль в этом образе. Раз или два барон корректирует свою позицию. Он описывает пространство, которое откроется там, где дома закрывают вид. Он ненадолго представляет себя стоящим на месте сноса, узнавая в покореженных металлических остатках тот балкон в центре снимка, если в такой шумной неразберихе вообще можно говорить о центре. Он думает о комплименте императора, когда замечает колонны театра «Одеон», аккуратно возведенные в дальнем конце нового бульвара Сент-Андре.

Когда он просовывает палец под фотографию, чтобы перейти к следующему снимку, император поднимает руку. Что-то пришло ему в голову… Он иногда задает неожиданные вопросы, быть может, нарочно или просто для развлечения, трудно сказать. Он хочет знать, где люди. (Марвиля нет, чтобы дать объяснения; фотографии принес посыльный.) Почему эти улицы пусты днем? Этот квартал уже наполовину покинут жителями?

Ответ очевиден. Улицы пусты, потому что все, что движется, исчезает: дым из трубы, тележка, повернувшая за угол, птичка, спорхнувшая на камни мостовой. Любое движение утрачивается в кадре. Но это один из тех ложных самоцветов исторической мудрости (фотография совершила такой быстрый прогресс): мысль о натурщике, вынужденном терпеть желание почесаться, – застывшая улыбка, «зажатая» голова…

Первым фотографическим изображением человека на открытом воздухе является фотография Дагера, сделанная с крыши его мастерской в 1838 г. (см. фото 3). На ней похожая на воронье пугало фигура человека на бульваре Дю-Тампль. Кажется, что этот одинокий первопроходец фотографического прошлого остановился у последнего дерева, прежде чем завернуть на улицу Дю-Тампль, чтобы отполировать до блеска свои ботинки у чистильщика. Все остальные исчезли вместе с уличным движением. Но в 1838 г. самым коротким временем экспозиции для дагеротипа были пятнадцать минут. Если бы чистильщик не был необычно старательным, натирая и полируя ботинки до тех пор, пока не появилось слабое изображение его лица, фотографу пришлось бы просить мужчину стоять на месте так долго, сколько тот сможет, в потоке исчезающих пешеходов, чтобы немного оживить эту картинку.

Фото 3

В 1865 г. время экспозиции было сокращено до мига. В 1850 г. Гюстав Ле Гре фотографировал летние пейзажи за сорок секунд. В 1853 г. императорский фотограф Дисдери убирал и возвращал на место хлопчатобумажный планшет перед линзами так быстро, как волшебник взмахивает своей волшебной палочкой: «Если я досчитаю до двух, то снимок будет передержан». Он делал очень четкие фотографии детей, лошадей, уток и павлина, распустившего хвост, хотя по какой-то причине никогда не мог снять императора так, чтобы у того был сфокусированный взгляд. Двенадцать лет спустя на некоторых фотографиях Марвиля можно увидеть собак, идущих по своим делам, – они мгновенно «пришпилены» к мостовой, причем в фокусе находятся все четыре ноги (см. фото 4).

Фото 4

Улицы пусты, потому что утро раннее. Но даже в сердце Парижа, несмотря на тридцать две тысячи газовых фонарей, поставленных по распоряжению барона Османа, рабочий день по-прежнему регулируется восходом солнца. Лошади стоят на своих тенях, и час на снимке более поздний, чем кажется. «Деловой район» пока еще один – вокруг новой Оперы, где только банковские управляющие и куртизанки обосновались в новых дорогих апартаментах, финансируемых людьми, тесно связанными с зятем барона Османа. Все остальные приезжают из полных зелени кварталов на западе. Большинство парижан приходят на работу, повернув за угол, перейдя из одной комнаты квартиры в другую или спустившись с мезонина в магазин, расположенный внизу.

Секретари барона Османа могли моментально предоставить статистику: каждую минуту на самых больших и оживленных бульварах – Капуцинов, Итальянцев, Пуассоньер, Сен-Дени – в самые напряженные часы дня менее семи транспортных средств проезжает в обоих направлениях. На улице Риволи и Елисейских Полях одно транспортное средство проезжает каждые двадцать секунд. На расположенном за правым плечом фотографа новом мосту Сен-Мишель только слепой, глухой, хромой, сумасшедший и пьяный могут подвергаться опасности от уличного движения. Бодлер уже страдал от преждевременно наступившей старости, когда написал в 1860 г. «Прохожему»:

Оглушающая шумом улица ревела вокруг меня…

Женщина, взгляд которой он замечает, «проворна» и «быстра», «поднимая и покачивая подол своего платья с оборками». Она в трауре, но способна перейти дорогу с достоинством.

Вспышка… затем темнота!.. Неужели тебя не увижу. Пока не наступит вечность?

Век спустя прохожему и поэту, возможно, хватило бы времени, чтобы завязать разговор в ожидании, когда сменится свет светофора. Они могли бы сесть за столик кафе на мостовой или неподвижно стоять в несущейся толпе. Фотограф с камерой для высокоскоростной съемки мог бы схватить момент их поцелуя…

Барон Осман оставляет вопрос императора без ответа. Император, возможно, думает о Лондоне – последнем месте, где он соблаговолил заметить жизнь на улицах и приобрел свое досадное пристрастие к площадям и гудронированному дорожному покрытию, дорогому и сложному в обслуживании.

«Дайте мне еще год, – говорит барон, – и я превращу это место в площадь Пиккадилли».

Император должен уезжать в Компьень, где императрица катается по лесу, полному указательных столбов. Перед уходом он упоминает о части неотремонтированной дороги с гудронированным покрытием на авеню Виктория. Барон использует эту возможность, чтобы сказать об асфальтовом покрытии, торцовом мощении улиц, гранитных и порфировых панелях. Он изучает новый пастообразный клей и кожаные подметки для лошадиных копыт… Император, как всегда, ценит чувство юмора барона. Он с нетерпением ждет того момента, когда сможет увидеть более поздние фотографии, когда улицы уже будут очищены от разрушающихся жилых домов и открыты солнечному свету.

В городе, который меняется почти в мгновение ока, городские планировщики и фотографы должны свыкнуться с тем, что часть их времени и сил будет потрачена напрасно.

Под стремящимися ввысь минаретами дворца Трокадеро, который был построен по случаю Всемирной выставки 1878 г. архитектором, который спроектировал фонтан на площади Сен-Мишель, три комнаты были отданы городу Парижу. Тысяча деревянных рамок с фотографиями вывешены на деревянных колоннах, и их можно переворачивать, как страницы газеты. Эта выставка занесена в каталог как «Изменение улиц – фотографии старых и новых улиц». Снимки – такие живые, что зритель словно изучает городские пейзажи через безупречное оптическое стекло, – стоят попарно с другими фотографиями широких улиц, бесконечных железных балконов и отдельных памятников, которые уходят в туман.

Шарля Марвиля нет на этой выставке, и его имя не упоминается в официальном отчете об экспонатах, который ограничивается утверждениями общего характера: «В различных сферах своего огромного административного хозяйства город Париж постоянно обращается за помощью к фотографии». В отчете выражено сожаление об использовании солей серебра и золотой краски при воспроизведении снимков, «которые рано или поздно исчезнут», и отмечено, что фотографии оказались полезными в качестве судебных доказательств «в вопросах экспроприации».

Фото 5

Изображения площади Сент-Андре-дез-Арт нет на этой выставке. Барон Осман больше не работает в Отеле-де-Виль (он был вынужден уйти в отставку в 1870 г., чтобы умиротворить либеральную оппозицию). Император возвратился в ссылку в Англии, а некоторые улицы, которые на карте были прочерчены цветным карандашом, ждут своего часа. Бульвар Сент-Андре никогда не будет закончен. Марвиль исчез, а его бизнес был продан. Последнее свидетельство его деятельности – это счет, посланный в Комитет исторических сооружений, за фотографии новых улиц, которые заменили старые. Фотограф, который носил имя его ассистента, умер в 1878 г., и полагают, что Марвиль умер приблизительно в это же время. Место его смерти неизвестно.

И хотя некоторые приемы работы Марвиля можно установить по сохранившимся пластинам, его собственная точка зрения остается неясной. Ностальгия покрывала его городские пейзажи прочной пленкой, а в отсутствие писем и записанных разговоров никто не знает, что сам Марвиль думал о модернизации Парижа. Его фотографии могли быть портретами, написанными человеком, влюбленным в город, или муниципальными документами, в которых единственный след страсти – любовь фотографа к свету, тени и неожиданной детали.

Нет ничего, что можно сравнить с фотографией площади Сент-Андре-дез-Арт до 1898 г., когда другой фотограф установил свою треногу на том же самом месте. Когда-то он был юнгой, а потом актером. Теперь Эжен Атге таскает по городу свою тяжелую гофрированную камеру и стеклянные пластины, делая фотографии, которые продает художникам как documents pour artistes (материал для художников).

Прошло тридцать три года (см. фото 5). Склад стеклянных товаров исчез – был снесен, чтобы освободить место для улицы, которая никогда не стала бульваром, но фамилия Монде по-прежнему хорошо известна в этом квартале. Эта семья приехала из Высоких Альп и ее «торговля вином» теперь носит выразительное название: «Альпийское кафе». Тележка и подвода, груженная бочками, стоят перед кафе, в котором посетитель может съесть «блюдо дня», отгороженный от площади лошадиным задом. Эта лошадь по крайней мере на две ладони выше, чем лошади на фотографии Марвиля. Инвалида на ортопедической кровати заменила реклама магазина по продаже фортепьяно, расположенного в трех километрах на другом берегу реки на бульваре Пуассоньер. Балкон по-прежнему цепляется к каменной кладке, и ограждение, похоже, все то же, но навеса нет. Свет еще более тусклый, то ли на самом деле, то ли на снимке, и нет никаких признаков обитателя этого балкона.

Фото 6

С течением времени становится труднее разбирать детали. На почтовой открытке, которая, вероятно, была напечатана в 1907 г., эту сцену почти полностью загораживают черные балки круглого колодца, прокладываемого на площади. Это будет одним из входов на станцию метро «Сен-Мишель». Стену над кафе можно увидеть через эти балки: на ней висит реклама сети универсальных магазинов Дюфайе, где все можно купить за наличные деньги или в кредит «за ту же цену в более 700 магазинах в Париже и провинциях». На почтовой открытке, запечатлевшей январские наводнения 19Ю г., когда площадь находилась под пятнадцатисантиметровым слоем воды разлившейся Сены, достаточно отчетливо видно новое название на тенте кафе: «Встреча у метро».

В 1949 г. маленький балкон мельком появляется в экранизации Берджессом Мередитом романа Сименона «Человек на Эйфелевой башне». Закадычный друг Мегрэ преследует безумного маньяка (в исполнении Франшо Тона), совершая всю дорогу невозможные прыжки через дымоходы от Монмартра до площади Сент-Андре-дез-Арт. Тон падает на балкон, открывает дверь и исчезает.

В книге о местах, где в Париже жил Бодлер, опубликованной в 1967 г., на черно-белой фотографии изображено кафе под балконом (теперь оно называется «Усадьба»), наполовину загороженное офисным зданием «Ситроен ДС», но моментально узнаваемое по фотографии Марвиля, сделанной веком раньше. Вероятно, это фото было сделано приблизительно в то время, когда в «Усадьбу» частенько заглядывал Джек Керуак (1922–1969, американский писатель, поэт, представитель литературы «бит-поколения». – Пер.), который приходил в поисках предков, любви и алкогольного просветления. Стена над кафе белая и голая. Скоро ее покроют граффити, которые появятся в начале 1970-х гг. и будут изменяться быстрее, чем когда-либо менялись рекламные плакаты.

Этот балкон все еще можно увидеть на некоторых картинках в Интернете: он кажется одним из тех тайных мест, которые внушают каждому, кто случайно видит их, мимолетное желание. На некоторых картинках изображено здание справа от кафе на углу улицы Сент-Андре-дез-Арт. Во времена барона Османа, когда все вокруг превращалось в щебень, а дома тряслись от вибрации техники, работающей на сносе зданий, никто не догадался бы, что дом, где прошло детство Бодлера, простоит еще полтора столетия (см. фото 6). На нем по-прежнему висят жалюзи вместо ставней, быть может, потому, что окна построек доосмановой эпохи расположены слишком близко друг к другу, чтобы деревянные ставни могли полностью открыться, или потому, что дома, как люди, запечатлевают в памяти привычки, и нет смысла менять их, когда снос неминуем.

Насколько всем было известно, голову в последний раз видели на верхнем чердачном этаже медицинского института. Это был необычный предмет, не такой, который можно потерять или перепутать с чем-то еще. В отличие от своих соседей, большая часть которых представляла собой доисторических двуногих, шимпанзе, убийц и сумасшедших, она была полностью одета плотью. Ее владелец не был откопан на забытом кладбище или съеден своими врагами, это был великий вождь, который объединил крохотные народы в могущественный и справедливый союз и нанес мощный удар по французской национальной гордости и интересам.

Вот что было известно наверняка: голова была отправлена в Министерство военно-морского флота в Париже. Оттуда она была послана на другой берег Сены в маленький музей господина Брока в медицинском институте, где она могла бы оказаться полезной ученым в их исследованиях развития и временного регресса человеческой расы.

Что происходило с головами, когда они разлагались или уже не были востребованы наукой, никто сказать не мог, поэтому начались суетливая работа с документами и тщательный осмотр старых хранилищ, когда премьер-министр Рокар согласился на просьбу представителей движения за независимость о принятии мер к тому, чтобы голова их исторического вождя вернулась в дом его предков.

Это было в 1988 г. Прошли век и десять лет с того момента, когда голова появилась в Париже, а науку, которая обращалась к черепам для того, чтобы измерить свой собственный уровень цивилизации, уже давно стали считать вздором. Несколько предметов, имеющих некоторое отношение к голове, появились на Всемирных выставках 1878 и 1889 гг., но не сама голова, которую сочли бы слишком ценным экспонатом, чтобы подвергать неделикатному обращению и выставлять на таком мероприятии. Там были выставлены мумифицированные останки, несколько орудий труда и музыкальных инструментов, неотделанный бюст Виктора Гюго и немного оружия – каменные топоры, копья и украденные винтовки, – названного в «Бюллетене» Географического общества «последними усилиями обреченной расы, которые, не выполнив задачу ее освобождения, служат только укреплению ее оков и ускорению часа ее полного вымирания».

К сожалению, никаких записей о голове найдено не было, и участники переговоров, прибывшие из-за моря, вынуждены были возвратиться на родину ни с чем, кроме дипломатических документов и обещаний. Одна парижская газета, будучи менее щепетильной в отношении политических устремлений бывшей колонии, пошутила, что администрация премьер-министра Рокара снова «потеряла голову».

Весть о восстании достигла Парижа даже с еще большими проволочками, чем обычно. Телеграфные провода были перерезаны, а почтовое сообщение с Сиднеем (пять дней в хорошую погоду) прервано. Первый подробный список жертв появился в «Фигаро», прежде чем правительство получило эту новость. Один читатель «Фигаро», который отплыл из Нумеи (столица острова Новая Каледония в Тихом океане, заморского владения Франции. – Пер.) после начала волнений, послал его вместе с другими почтовыми отправлениями с Сандвичевых островов. Список был поделен на поселенцев, государственных служащих, жандармов, освобожденных узников, ссыльных лиц и цивилизованных местных жителей. Всего в нем значились сто тридцать шесть имен. Краткие описания создавали у читателей в Париже впечатление мирной колонии, которую постигло ужасное несчастье: в списке были солдаты и полицейские, но также телеграфист, садовник, дорожный инженер, ссыльный, который работал в гостинице, и две семьи, маленькие дети которых были убиты дикарями.

И хотя в отчете недвусмысленно отрицалось, что существует угроза самой Нумее, так оно и было на самом деле. Столица Новой Каледонии занимала приблизительно такую же площадь, что и Париж, но в ней едва насчитывалось четыре тысячи жителей, почти все из которых были европейцами. По обычным меркам ее укрепления были примитивными, построенными французскими и алжирскими ссыльными из исправительной колонии на полуострове Дюкос, который служил северным берегом гавани. Гавань защищали орудийные батареи и белые коралловые рифы, которые серебряным кольцом окружали остров, а также маленькие бухточки – ночной кошмар моряка – и топкие ручьи. Но нападение из глубины территории было трудно отразить. Голые холмы, которые свысока смотрели на деревянный город, были окружены лесами. Когда человек, который дежурил на сигнальной башне, был зарезан и съеден, его убийц-канаков можно было только заставить отступить в глубину острова, где над горным массивом Гумбольдта висела сухая дымка. В то время, когда начались беспорядки, только отряд солдат и пастух-баск со стадом из двухсот овец благополучно пересекли южную часть острова, хотя несколько исследователей сообщали об услужливых и любознательных местных жителях, которые предавались своим каннибальским инстинктам только в особых случаях.

С самого начала было очевидно, что, несмотря на желание защищать свои фермы до смерти, колонисты окажутся недостаточным подкреплением для гарнизона. И поэтому было принято решение – с некоторыми опасениями со стороны губернатора – вооружить осужденных и политических узников. 19 июня 1878 г. один поселенец по фамилии Шен отказался возвратить местную жительницу ее племени и был жестоко убит. Этот первый намек на восстание местных племен вселил во всех острое чувство непрочности их бытия и общности цели. Закоренелые преступники, привезенные в Нумею в кандалах, анархисты, строившие планы падения Франции, и борцы за свободу Алжира, которые пытались дать отпор французскому вторжению, – все служили отлично, хотя небольшое количество анархистов оказались достойными своей репутации. Луиза Мишель, известная как Красная Дева, показала канакам, как перерезать телеграфные провода, и, когда их леса были подожжены, некоторые дикари, которые надеялись спастись, отправившись в плавание по Тихому океану на каноэ, пришли проститься с ней и получили от нее знаменитый красный шарф, который она носила на баррикадах в Париже.

Не считая этого предсказуемого эпизода, ссыльные вели себя дисциплинированно и храбро. Умения, которые они приобрели в борьбе с французами, были употреблены на благое дело, и жители Нумеи, видя столбы дыма, поднимавшиеся над лесами все дальше и дальше, чувствовали себя успокоенными. Объединенные войска и ссыльные вышли против пращей и копий канаков, затравили их, как дикого кабана, и сделали их поля бесплодными, засыпав их солью. Некоторые племена сдались, и их мужчины были депортированы на острова, которые лежали за горизонтом на севере. Их жены были отданы враждебным племенам. В период между июнем и сентябрем 1878 г. пятнадцать тысяч канаков были расстреляны, сожжены и уморены голодом. Это восстание привело, по крайней мере, к чему-то хорошему. Газета «Фигаро» от 17 ноября опубликовала копию письма губернатора в Министерство военно-морского флота: «Поведение ссыльных было отличным, и благодаря своему знанию страны они оказали ценные услуги экспедиционным отрядам. Ввиду их особой преданности я просил бы даровать им полное помилование. [Далее следуют имена трех ссыльных.]»

С объективной точки зрения это сулило хорошее для будущего колонии. Вскоре поселенцев стала больше заботить цена на золото и никель на международных рынках, нежели передвижения в неясных глубинах территорий. Осужденные и политзаключенные, выжившие в первые четыре года ссылки, в конце концов растворились в остальном населении. Новый квартал Нумеи, известный как Латинский квартал, стал бурно развивающейся общиной, в каком-то отношении более цивилизованной, чем его тезка.

Даже в таком случае восстание было ударом. Местное население тщательно изучалось, и эти знания включались в растущий массив научного знания. Природа разделила островитян на географические зоны и каждой группе дала свой цвет: черный (первобытная раса) – горцам, бронзовый – обитателям долин и равнин, желтый – населению центральных областей, красновато-коричневый – жителям побережья и полукровкам в городе. Один живой канак был отвезен в Париж, и, хотя этнологические находки были поставлены под вопрос, когда показали, что он умственно отсталый, никто не сомневался в неполноценности расы, неспособной считать дальше десяти пальцев на руках. Поэтому, когда восстание разразилось в нескольких местах одновременно, а до этого враждующие племена объединились вместе под командованием чернокожего Атаи, это вызвало крайнюю тревогу. Атаи создал действенное национально-освободительное движение, а некоторые из его переданных высказываний звучали как лицемерный сарказм санкюлота. Он обещал защищать свою собственность и начать уважать права поселенцев на землю «в день, когда он увидит, как ямс вылезает из земли, чтобы пойти и съесть скотину поселенцев».

Лезвие гильотины, которая была привезена в Нумею, было точно такое же, которое использовали почти век назад, чтобы казнить Людовика XVI и Марию-Антуанетту. В данном случае оно не понадобилось. За голову Атаи была предложена цена – двести франков. Он был предан соседним племенем, и его лагерь попал в окружение. После яростного сражения, в котором он продемонстрировал храбрость дикого животного, он был убит копьем, а затем обезглавлен ножом. Восстание было таким жестоким, что немногие сожалели о его ужасном конце. Поселенцы требовали полного уничтожения местного населения. Ввиду преобладавших настроений трудно сказать, была ли отрубленная голова отправлена в Министерство военно-морского флота в качестве антропологического образца или военного трофея.

О массовых убийствах в Новой Каледонии сообщалось на страницах «Фигаро» после внутренней политики и сплетен из высшего света, «новостей с выставки», романа с продолжением, списка обычно неправильно употребляемых слов и сводки погоды. Насильственные деяния дикарей на другом полушарии мало волновали парижан. Главное, что представляло интерес, было поведение ссыльных. В лондонскую «Таймс» стали приходить письма, обвиняющие французское правительство в жестокости по отношению к своим собственным гражданам. Политзаключенные, сбежавшие с острова на лодках и дошедшие на веслах до британской шхуны, стоявшей за коралловыми рифами, опубликовали нелицеприятные рассказы об истязаниях, которым они подвергались, и пребывании в неволе. Успешное подавление восстания канаков показало, что, напротив, колониальный эксперимент оправдался.

Идея, лежавшая в основе этого эксперимента, была простой, но действенной: террористов, которые превратили Город Света в путеводную звезду варварства, следует отправлять для заселения новой колонии. Увезенные из мощеных каньонов Парижа и вынужденные возделывать землю тропического рая, они станут цивилизованными благодаря контакту с Природой. Затем в своем новом цивилизованном состоянии они станут помогать обращать к цивилизации местное население.

Это был долгий и трудный процесс. Самим ссыльным часто казалось, что он был задуман, чтобы достигнуть совершенно обратного. В течение многих месяцев их держали в плавучей тюрьме Брест и на острове (Элерон (расположен в Бискайском заливе Атлантического океана. – Пер.); ели они бобы из общей лохани безо всяких столовых приборов. На полуразвалившихся сторожевых кораблях, которые привезли их в Нумею, они были заперты в металлических клетках на пушечной палубе – каждый ссыльный и его подвесная койка занимали место меньше одного кубометра; им позволялось выходить на полчаса в день. Ссыльным арабам давали свинину и вино – они потеряли способность ходить. Через четыре месяца после прощания с берегами Европы они увидели безрадостные зеленые горы Новой Каледонии, которые на расстоянии выглядели серыми.

Тысяча пятьсот ссыльных были доставлены в штрафные колонии полуострова Дюкос и острова Ну, где садисты вымещали свою злость на адскую скуку так, как только подсказывали им жадность и экзотические фантазии. Три тысячи других изгнанников, которые были сосланы пожизненно, получили каждый хижину под пальмовой крышей и крошечный надел земли. Им было запрещено делать или приобретать какие-либо орудия труда. Вместо этого они использовали ногти и снимали урожай редиски размером чуть больше горошины. Если они пели песни, рубили дрова для костра или пытались давать друг другу уроки, их хижины сносили, а огороды уничтожали. Вынужденные бездельничать, они поменяли свои социалистические идеалы на другие, более практические устремления. Каждый из них мог улучшить свою судьбу, выдав заговор или донеся о неосторожном высказывании. Он мог провести благословенный день с бутылкой абсента, не замечая солнца, давящего, как камень, и пребывая в мирной дреме под затуманенными звездами в луже собственной блевотины.

Вот почему восстание канаков в 1878 г. было таким важным событием для молодой колонии и почему, несмотря на утрату европейской жизни, оно принесло новую надежду на будущее.

Газета «Фигаро», офисы которой были разгромлены некоторыми из тех колонистов поневоле семью годами раньше («они были полупьяными, потому что был только полдень»), придерживалась одной и той же линии на протяжении всей этой истории – от паники, которая последовала за сражением при Седане, до осады

Парижа пруссаками, а затем оккупации города террористами. Редактор, который был вынужден пересидеть беспорядки на Лазурном Берегу, призвал к полному искоренению социалистической угрозы, а также к применению науки к «гангрене, которая пожирает Париж на протяжении последних двадцати лет».

Восстание коммунаров в Париже и его последствия предоставили неопровержимые доказательства атавизма. Среди «диких зверей», которых провели до приемных покоев Версаля, было изрядное количество горбунов и калек. Были и плоские лбы, и выступающие челюсти, и грубые лица, на которых оставила след ненависть. Женщины, которые стояли, голые по пояс, на расстоянии плевка от толпы, были смуглыми и издавали специфический запах. Никогда раньше явление дегенерации не было продемонстрировано так явно. Разбуженные от векового сна алкоголизмом и политической истерией, первобытные черты вновь заявили о себе в современном мире.

Те, которые были депортированы в Новую Каледонию, были не самыми худшими. Правосудие избавилось от многих других еще до того, как начались суды над коммунарами. Парк Монсо, в котором под тенистой кроной платанов сидели няньки с колясками, был на несколько дней закрыт. Прохожие слышали короткие звуки выстрелов. В Люксембургском саду солдаты сваливали тела в кусты и декоративный пруд. У вокзалов и казарм стояли длинные очереди из пленных. Человек, свесившийся над мостом Согласия, видел красную полосу, проплывавшую под вторым пролетом. Когда ветер дул с северо-востока, в городе чувствовался дым из парка Бют-Шомон.

На запруженном людьми бульваре человек с грязными руками был поднят на солдатский штык, к радости хорошо одетых женщин, которые побуждали солдата «отрезать крысе голову». Каждый шестой парижанин садился писать письмо в министерство, сообщая имена, адреса и подробности подрывных актов. «Отбраковка», как ее называли, сократила население Парижа приблизительно на двадцать пять тысяч человек, но его прежний уровень восстановился, когда из сельской местности возвратилась буржуазия.

Хорошо было «Таймс» обвинять французов в варварстве. Нельзя было ожидать, что разумный человек станет вести себя сдержанно после всего случившегося. В конце весны 1871 г. Париж представлял собой сцену, на которой разыгрывался безумный спектакль. На Севастопольском бульваре стоял готический собор, там же находился и универсальный магазин, который подпирали огромные деревянные балки. Черепица примыкала к стропилам дворца Тюильри, главные часы которого остановились без десяти девять, как рыбка, пойманная в сети. На высоте тридцати метров на каминной полке стояла фарфоровая ваза, а в зеркале мелькали отражения птиц.

Для иностранных туристов были изданы специальные путеводители и выпущены почтовые открытки самых впечатляющих памятников: вьющихся растений из кованого железа, которые оплетали здание Министерства финансов; пустой металлической трубы Вандомской колонны; обезглавленной статуи города Лилля, сидящей на собственных останках. В здании ратуши Отель-де-Виль огонь анархистов купался в палитре чернил и расплавленного металла. Со стороны площади казалось, что это тонущий корабль со сломанными мачтами и зияющими иллюминаторами, в то время как та сторона здания, которая выходила на реку, была расписана тенями разных оттенков от лилового до серого, напоминающими новейшие достижения в современном искусстве.

«Путеводитель по развалинам» (июнь 1871 г.) особенно рекомендовал экскурсию на кладбище Пер-Лашез. Холм, на котором оно находилось, был занят анархистами в последние дни коммуны, чтобы помешать продвижению правительственных войск с востока. В чахлую пирамидку, выросшую над другими могилами, попали куриные кости и бутылки из-под вина. Анархистская вечерняя газета под названием «Свободный Париж» лежала на земле, словно была оставлена там после пикника. Вокруг валялись неиспользованные бензиновые гранаты. Снаряды, выпущенные правительственными войсками с вершины Монмартра, нанесли ущерб обителям мертвых.

И хотя кладбище представляло собой лабиринт тропинок, а надгробия служили щитами, немногим удалось спастись. Они были окружены, затем на них не обращали внимания, пока правительственные войска занимали город, а потом их медленно затравили до смерти. Чуть ниже, в тихой части кладбища длинная серая стена была испещрена отверстиями. Мягкая земля была навалена кучей на том месте, куда были свалены сотни тел. Было видно, что из земли торчат руки и ноги, а пробитая пулей голова то ли оказалась вытолкнутой наверх снизу, то ли ее нарочно положили на этот курган как символ кары.

Во время «кровавой недели», когда Париж был отвоеван у анархистов французской армией – за которой с окрестных высот наблюдала прусская армия, – уже стало трудно сохранять ясные воспоминания о тех далеких днях в начале весны, когда Париж уже не был столицей чего-то, кроме самого себя.

Не было «Фигаро», чтобы сообщать о развивающихся событиях и передавать правительственную точку зрения. Вместо нее были дюжины истеричных небольших газетенок, выходивших на непристойно-варварском французском языке. Казалось, Париж наводнили журналисты, мстившие за два десятилетия имперской цензуры и заполнявшие свои колонки словами foutre[7] и merde[8].

Как это ни странно, в те два месяца психопатической демократии часто ощущалась нехватка новостей. Казалось, не происходит ничего необычного: снова стали ходить автобусы, улицы убирались, собаки гонялись за голубями, а пешеходы встречались с давно потерянными друзьями, как обычно, на Понт-Нёф (Новый мост). В автономном городе-анклаве, который когда-то был столицей Франции, год 1871-й перестал существовать. Шел 79-й год по революционному календарю, а часы шли назад к новой заре. После поражения, нанесенного Пруссией, и осады Парижа нормальная жизнь была удивительно непривычной, и абсолютные ничтожества внезапно оказались в центре внимания.

Одним таким ничтожеством был человек по имени Леон Биго. 10 флореаля 79 г. (в субботу 29 апреля

1871 г.), когда улицы казались безопасными, он вышел из своей квартиры на бульваре Бомарше и направился к площади Бастилии. У него были все основания быть исполненным надежд. Его не разорвало на части прусским снарядом, он не умер от голода в осаде. До недавнего времени он работал переводчиком в Гранд-отель-дю-Лувр. Как роскошный отель, имеющий телеграф, паросиловые лифты и кухню с превосходной репутацией, Гранд-отель был реквизирован главным директором коммуны по строительству баррикад. Вскоре господин Биго вернется на работу. Туристы захотят увидеть разбомбленный город, зарисовать развалины, услышать рассказы о сумасшедших анархистах, так что господин Биго не отставал от событий.

Он купил газету в киоске. Она называлась «Свободный Париж» – один листок размером шестьдесят на сорок пять сантиметров с шестью колонками текста на каждой стороне. Он остановился посреди тротуара, невольно обмочившись: он увидел свое имя в списке, составленном в алфавитном порядке – Биго Леон, которое стояло между именами плотника и школьного учителя; далее шли его род занятий («переводчик при Отеле-дю-Лувр»), дата подачи заявления (июнь 1868 г.) и адрес (бульвар Бомарше, 89).

Выпуск списков такого рода только начался и уже имел огромный успех. Редактор – коротышка с очень большим горбом, который был членом Комитета по связи коммуны, был секретарем романиста Эжена Сю. Его собственные литературные достижения, основанные на документах, украденных из Министерства полиции, обещали быть такими же популярными, как «Тайны Парижа».

«Мы будем публиковать имена и адреса всех людей, которые просились на службу в качестве шпионов во времена империи».

Ежедневному списку имен и адресов не хватало повествовательной полноты романа с продолжением, написанного Эженом Сю, но в нем были собственные напряжение и энергетика, а еще иногда приводились примеры сопроводительных писем, которые добавляли колорита к списку:

«Я знаю людей всех сословий с разными мнениями, и я занимаю хорошее положение, чтобы держать одновременно в поле зрения все направления, в добавление к чему я наделен мужской силой, непревзойденной храбростью и умею подчиняться.

Охранник Северной железнодорожной компании, 8, улица Насъон, Монмартр».

Добровольные шпионы шли из всех сфер жизни: бакалейщики, пекари, конторские клерки, отставные военные и моряки, студенты, писатели и артисты. Среди них были художник, помощник фотографа, адвокат, клоун, страховщики, швея и бывший мэр города Шасснона, что неподалеку от Лиможа. Если верить «Свободному Парижу», все эти «стукачи» были одинаковы, побуждаемые к коварным и жестоким поступкам голодом и ненавистью. «Они не заслуживают пощады».

Естественно, развязка была предоставлена фантазии или инициативе читателя. Вернулся ли, например, господин Леон Биго в свою квартиру в доме номер 89 на бульваре Бомарше после того, как увидел свое имя в газете? Попытался ли он покинуть город или потратил состояние, скупая многочисленные экземпляры «Свободного Парижа» в каждом газетном киоске своего квартала? Пришел ли он, подобно другим читателям – особенно тем, чьи имена шли дальше по алфавиту, – в редакцию газеты «Свободный Париж» с банкнотой большого номинала?

«Эти негодяи думали, что они защищены от разоблачения… Мы будем продолжать до тех пор, пока не закончатся фамилии на букву Z».

Похоже, только один посетитель редакции «Свободного Парижа» вызвал у редактора желание пожалеть его:

«Пришел один человек, заслуживающий внимания. Так велико и явно было его сожаление, что мы убеждены в его искреннем раскаянии. Его фамилия Фуше, и он живет в доме 20 по улице Гранд в Сен-Манде».

Последним выпуском газеты «Свободный Париж» (24 мая 1871 г.) был «Призыв к оружию». Он побуждал всех своих читателей защищать коммуну любыми средствами и не дать нации вернуться назад к ужасным старым временам имперской диктатуры.

Оглядываться назад через напластования истории на истоки этой катастрофы становится все труднее. Слишком много документов исчезло, когда коммунары подожгли Париж, и слишком много образованных людей, которые могли бы оставить достоверные рассказы о коммуне, покинули город, когда он сдался Пруссии и осада была снята. Даже если вывод о смерти отдельных людей, имена которых значились в алфавитных списках, можно сделать по их последующему отсутствию, было бы невозможно сказать, погибли ли они в пожаре, были ли расстреляны солдатами или линчеваны своими соседями.

Двум миллионам парижан снился один и тот же запутанный сон. Они шли к избирательной урне и голосовали за правление идеалистов, которые могли бы помешать им проснуться. Тем временем за воротами на холмах, которые окружали заколдованный анклав, пруссаки оценивали свои новые владения. Прусские картографы составляли карты рельефа точнее, чем на картах, которые когда-либо видели местные жители. Они проводили аэрофотосъемку и сопоставляли данные из разных источников. Они составляли список поместий и движимого имущества жителей этого района, обращая особое внимание на дома богатых людей.

Коммуна была обречена с самого начала. Будь баррикады более эффективными, а удачи – больше, она могла бы защищать лабиринт улиц до тех пор, пока не был бы достигнут какой-то дипломатический компромисс, но коммунарам фатально мешали направление их мыслей, тщетные надежды и, прежде всего, тот факт, что грубое пробуждение настало раньше погружения в сон.

Парижане видели, как их завоеватели маршем идут по улицам, которые, в конце концов, и были предназначены для победных парадов. Несмотря на то что «Фигаро» назвала их «раненым патриотизмом» и «народным возмущением», они позволили пруссакам провести в Париже два дня за осмотром его достопримечательностей, ни разу в них не выстрелив. Но пруссаки приняли разумные меры предосторожности, принарядившись. Они вынесли на улицы серебряные трубы и сине-белые флаги, они начистили лошадиную упряжь и оружие. Сражение за Париж было выиграно лестью и лоском. Коренное население увидело высоких молодых людей в чисто постиранной форме, которые ехали верхом на лоснящихся и уверенных лошадях. Они увидели, как парижское солнце пляшет на сияющих ружьях, и это произвело на них сильнейшее впечатление.

Решающая битва произошла не на полях сражений над Седаном 4 сентября 1870 г., а на площади Согласия 1 марта 1871 г.

Триумфальное шествие спустилось к Елисейским Полям и достигло статуи Страсбурга, задрапированной в черный креп. Площадь уже заполнялась народом, и небольшие вихри, вызванные движением лошадей через толпу, начали рассеивать процессию на отдельные группы. Несколько мужчин зловещего вида собрались вокруг Бисмарка и его коня. Они пришли из восточного пригорода, чтобы посмотреть и, может быть, предпринять что-то. Канцлер Германии посмотрел вниз со своего коня и, казалось, улыбнулся себе в усы. Один из мужчин издал шипящий звук, и на мгновение толпа смолкла. Бисмарк сделал знак своей обтянутой перчаткой рукой мужчине, наклонился поверх своей кобуры и спросил, не окажет ли месье ему любезность зажечь ему сигару. Мужчина без особой охоты зажег спичку, облачко дыма поднялось в небо, и процессия проследовала на улицу Риволи. Чуть позднее кафе, которое непатриотично оставалось открытым, было разграблено разгневанной толпой.

Несомненно, храбрость и изобретательность парижан иссякли за время осады. Сто тридцать два дня собачьей еды плохо сказались на мыслительных способностях. Они вернулись к простейшим устремлениям – поглощать еду и оставаться в живых. Размеры их желудков и мозгов уменьшились. (Были проведены медицинские исследования, чтобы доказать это.) Когда здания внезапно исчезали в облаке пыли, они проявляли поразительно незначительный интерес. Мужчины в баре на улице Денфер, девочка, идущая домой из школы у Люксембургского сада, кони на автобусной станции Гренель не поняли ничего – стремительное движение воздуха, обрушившаяся крыша. (Все снаряды падали на левом берегу Сены.) Все остальные были зрителями и собирателями осколков прусской бомбы и отбитых кусочков камня.

Оказавшись перед лицом голода и более высокого уровня развития техники, город поддался эпидемии легковерия: мадам Бисмарк была арестована, когда она вышла за покупками, и взята в заложницы; пруссаки отправляются на Рождество на родину; тысячи овец идут в город по тайным ходам, связывающим Париж с провинциями.

Мужчины в цилиндрах мечтали об уничтожении людей в количествах, которые трудно поддаются исчислению: батальон проституток пойдет по равнине Сен-Дени, чтобы заразить прусскую армию сифилисом и оспой; перевозимая по воздуху платформа с учеными и специальными баками будет парить над прусскими боевыми порядками и разрушать их органы дыхания химическими веществами; пулемет, замаскированный под музыкальную шкатулку, играющую Вагнера, будет предложен в знак мира; с неба будет сброшен кузнечный молот на полосу три мили шириной…

Еще перед началом осады, когда вести из Седана публиковались в «Фигаро»: «Народ Франции! Огромное несчастье обрушилось на нашу Родину. После трех дней героических боев сорок тысяч человек были взяты в плен. Париж находится в состоянии обороны!» – многие из шестидесяти тысяч пруссаков, постоянно проживающих в Париже, подверглись преследованиям. Катакомбы стали готовить к длительному проживанию в них людей, а ученые были вызваны в министерство.

«На нас напали разумные варвары; цивилизованная наука должна защитить нас!»

Были эвакуированы картины из Лувра, а ценные археологические образцы перевезены из музея Клюни в подземелье Пантеона. Оказалось, что служащий парижской Газовой компании – прусский офицер. Каменоломни Монмартра были прочесаны в поисках взрывчатки. Затем стали поступать сообщения о том, что прусская армия дошла до Реймса, потом до Эперне, потом до Труайе. Сообщалось, что города в Пикардии (историческая область на севере Франции. – Пер.) и Арденнах (горная система и департамент на северо-востоке Франции. – Пер.) перестали существовать на карте.

«Фигаро» призывала парижан вспомнить бретонских партизан 1793 г., которые жили в непроходимых лесах и нападали на солдат Французской революции с топорами и копьями: «Национальная оборона требует от каждого города и деревни только одного – отпора вражескому нашествию!»

Правительство Национальной обороны распорядилось, чтобы каждый лес и перелесок в окрестностях Парижа были подожжены, «чтобы не дать противнику возможности добраться до укреплений под прикрытием».

Укрепления состояли из дороги, ряда деревьев и земляной насыпи, ведущей к валу с бастионами, располагающимися на одинаковых расстояниях друг от друга. Далее шел бруствер и дорожка, защищенная стеной, проходящей вдоль рва шириной сорок метров. Узкий проход, прорубленный в верхнем склоне, позволял войскам передвигаться под прикрытием. Человек мог обойти вокруг Парижа незамеченным ни с какой стороны. За рвом поросшая травой насыпь наклонно уходила вниз к незащищенному пространству.

15 сентября дозорные на бруствере заметили первые признаки приближающейся армии. Столбы дыма поднялись из районов Дранси, Ле-Бурже и леса Бонди. Фермеры подожгли свои стога сена, чтобы их урожай не попал в руки врага. Но огромный урожай капусты, свеклы, картофеля и редиса, который при обычных обстоятельствах прокормил бы все потребляющий город, не так легко было уничтожить. Тогда кому-то пришла в голову идея послать сообщение во все дальние деревни, в которых крестьяне жили в состоянии средневековой бедности, словно огромный город находился от них на расстоянии тысячи километров. Первой в трудные времена всегда страдала зона, поставлявшая в Париж продовольствие. Ее развитие тормозила близость столицы. Недавно антропологи исследовали те заброшенные районы, находящиеся за дальними пригородами, и признали в некоторых чертах лиц «живые следы особой расы, предшествовавшей вторжениям киммерийцев, с которых началась наша историческая эра».

Несмотря на примитивное состояние дорог и нехватку современных коммуникаций, весть по сельской местности распространилась с удивительной скоростью. Крестьяне приходили из забытых деревень с тачками и корзинами, мотыгами и вилами, с детьми, стариками и калеками в древних тележках. Иссушенная солнцем орда была выпущена на плодородные поля, и огромное племя изголодавшихся крестьян собрало за один день урожай, который Париж поедал бы в течение сезона. Они работали подвывая от радости (как рассказал «Фигаро» очевидец) и «с безумным воодушевлением, которое трудно описать», до тех пор, пока их тонкие тени не протянулись через поля. «Бедные, невежественные создания, для которых день такого бедствия стал днем торжества и празднования!»

В душный жаркий четверг 19 июля 1900 г. сотня людей всех возрастов, обликов и размеров стояла перед небольшим киоском, который недавно появился на тротуаре авеню Де-ла-Гранд-Арме. Некоторые, отчетливо осознавая свое место в истории, смотрели на часы. Другие находились там просто потому, что они случайно проходили мимо и присоединились к толпе из принципа или потому, что хотели выяснить, почему так много людей ждут своей очереди, чтобы попользоваться одним и тем же туалетом.

Ровно в час дня стеклянные двери распахнулись, и пьянящий запах соснового леса вырвался в парижский воздух. Толпа прошла под стеклянным козырьком и протопала вниз по деревянным ступеням к освещенному киоску, где можно было разменять банкноты, и прилавку, за которым виднелось миловидное улыбающееся лицо и был наготове билет. Людям понравилось, что под землей царит приятная прохлада. Кто-то воскликнул: «Я бы здесь и отпуск свой провел!» – и все с ним согласились.

Они купили билеты – прямоугольные карточки розового или кремового цвета, на которых был изображен то ли собор, то ли электростанция, – а затем поспешили вниз по лестнице, и там сильный порыв арктического воздуха сжал им горло. Несмотря на холод, здесь преобладал резкий запах креозота. Зрачки у людей стали расширяться, и они смогли различить рядом с аквариумным светом электрических фонарей асфальтовое покрытие, которое уходило во тьму. По обеим сторонам покрытия имелись две цементных борозды, а на дне каждой выступал брусок из блестящего металла. Из мрака вышли люди в черных свитерах с красным логотипом и буквой «М», вышитой на воротнике, и объявили, что всякий, кто дотронется до блестящего рельса, умрет моментально. Пораженные, люди отступили, и перед пассажирами были поставлены три деревянные решетки кирпичного цвета, сверкающие в электрическом свете.

Пассажиры второго класса сели в первый вагон с моторами компании «Вестингауз»; затем пассажиры первого класса сели в вагон с красными кожаными сиденьями, а далее разместились пассажиры первого и второго класса вместе. Все было аккуратно и чисто. Снаружи створки дверей украшал лакированный сине-красный герб Парижа. Стоявшие перед поездом за стеклянной панелью двое мужчин выглядели как ожившие статуи в музее: рука одного лежала на ручке управления, рука другого – на ручке тормоза. Следующий поезд должен был прибыть через пять минут, но толпа не хотела ждать и хлынула в вагоны. Женщин восхитили мебель из рифленого дерева и отделка из полированного дерева. Мужчины быстро заняли места, чтобы иметь удовольствие уступить их дамам.

В головном вагоне один из служащих пытался перекричать гул голосов: «Сто двадцать пять лошадиных сил, умноженные на два, дают двести пятьдесят лошадиных сил! Постоянный ток напряжением шестьсот вольт! Трехфазный электрический ток напряжением пять тысяч вольт! Поставлено заводом на набережной Ла-Рапе!» Поезд начал движение, и, когда он вошел в тоннель, пассажиры увидели, как огромные синие искры прыгают во тьме, как призрачные дельфины, сопровождающие корабль.

«Холод соотносится с жарой наверху, – сказал служащий. – Мадемуазель может не бояться за свою грудную клетку». Дюжина пар глаз обратилась на объект, вызвавший опасения. «Скоро мы проследуем по захватывающему изгибу, который выведет нас на линию Елисейских Полей!» С этими словами служащий открыл дверь и исчез в следующем вагоне.

Трудно было понять, насколько быстро двигается поезд, пока не появилась и не исчезла мгновенно тускло освещенная пещера. Один из пассажиров начал читать, что написано на сложенном листе бумаги, словно произносил молитву: «Порт-Майо» – «Облигадо» – «Этуаль»– «Альма» – «Марбёф». Первая остановка должна быть «Облигадо». Через две минуты в окнах промелькнула еще одна освещенная пещерка, и поезд, казалось, стал набирать скорость. Какой-то молодой человек сказал, что заметил слово на крошечной пластине, которое было слишком коротким, чтобы быть «Облигадо», но, возможно, это были «Альма» или «Этуаль». «Для «Облигадо» слишком рано, – сказал кто-то, – туда еще надо ехать».

Разноцветное пятно неясных очертаний прогромыхало в противоположном направлении. Поезд замедлил ход и остановился в сверкающем зале, полном торопящихся людей. Голос снаружи прокричал название станции, а девушка в платье с глубоким вырезом воскликнула: «Елисейские Поля!» «Восемь минут от «Порт-Майо», – сказал ее сосед. «Да это же моментально! – воскликнула молодая женщина. – Это так быстро\» Мужчина, сидевший от нее по другую сторону, склонился к ней и сказал загадочно: «Ничто в жизни никогда не бывает достаточно быстро, мадемуазель».

Двадцать человек вошли в вагон, который уже был полон, но никто не вышел, и температура поднялась до комфортного уровня. Снова появился служащий. «Мы пропускаем все станции!» – сказал человек с листом бумаги. «Восемнадцать станций, – сказал служащий. – Восемь уже открыты. Десять откроются до первого сентября. Следующая остановка «Пале-Рояль»!»

Теперь, когда они могли видеть маршрут – вниз по Елисейским Полям, через площадь Согласия и вдоль сада Тюильри, – все это казалось еще более поразительным. В «Пале-Рояль» пассажирам на платформе пришлось ждать следующего поезда. Далее шли «Лувр» – что было трудно представить, – «Площадь Шатле» и «Отель-де-Виль», где они остановились на полминуты. Мимо промелькнула в полумраке, вероятно, станция «Сен-Пол», затем колеса издали ужасный скрежет, вагон залил дневной свет, и, щурясь, словно на нечто удивительное и новое, они увидели уличный транспорт, движущийся со скоростью улитки, на площади Бастилии.

Респектабельная на вид дама начала трястись от безудержного смеха, когда поезд дернулся и снова нырнул в тоннель. «Лионский вокзал» – «Рёйи» – «Насьон»– «Порт-де-Винсен». «Всем выходить!»

Толпа высыпала из вагонов, лица людей удовлетворенно сияли. Они бросили свои билеты с пометкой «À la sortie jeter dans la Boоte» в специальный деревянный ящик, в то время как пустой поезд уполз за круглую постройку с куполом. Они поднялись по ступеням, прошли под стеклянным козырьком и оказались в пригороде с небольшими грязными домиками и пыльными серыми деревьями, на которые налетал иссушающий ветер. Они остановились на краю улицы, посмотрели друг на друга и в один голос сказали: «Давайте вернемся в столицу!»

К тому времени, когда они уже купили билеты у улыбающегося служащего за прилавком, поезд завершил разворот и уже ожидал их у другой платформы, чтобы доставить их на другой конец Парижа через двадцать семь минут. Все сошлись на том, что с нынешнего дня они будут при всяком удобном случае ездить на метро.

Марсель Пруст, бывший светский лев, автор время от времени появляющихся изящных статей в газетах и собиратель редких эстетических ощущений, часто подолгу сидел в наполненной ароматом ирисов комнате, как сфинкс, оставив дверь (если кто-либо позвонит) и окно открытыми, несмотря на запах прачечной и пыльцы каштанов на бульваре, и вспоминал виды, открывавшиеся из других кабинетов, – разрушенную башню Руссенвиль-ле-Пен, блестящие белые стены павильона в окружении вьющихся растений на Елисейских Полях, небесный свет в будуаре его матери, который, если на него посмотреть в зеркало, возможно, был бассейном, в котором отражались облака. Дни опасных путешествий из кухни в кабинет со всеми рисками споткнуться и пролить что-то, были давно позади. В хорошо оснащенных квартирах вода уже была в раковине: если энергично потянуть за никелированную бронзовую со слоновой костью ручку, то тазик мгновенно пустел и наполнялся двумя литрами чистой воды из резервуара, установленного на стене.

Это была единственная комната в квартире, в которой были слышны звуки внешнего мира. В других ее местах шум был бы помехой, но здесь он погружал его в приятное состояние полубессознательной медитации. Клаксоны автомобилей были просто мелодией, для которой его мозг автоматически придумал слова: «Вставай! Поезжай за город! Устрой пикник!» Пары бензина, доносящиеся с улицы, наводили на мысль о тенистых ивах и ручье, поющем дуэтом с тихо работающим двигателем автомобиля компании «Панар-Левассор».

Комната была обставлена, как и его стол в «Рице», для особых ежедневных случаев. Он ел один раз в двадцать четыре часа – всегда одно и то же, когда это было возможно: крылышко жареного цыпленка, два oeufs a la creme, три круассана (всегда из одной и той же булочной), тарелку жареного картофеля, немного винограда, чашку кофе и бутылку пива, а спустя девять или десять часов – почти пустой стакан воды «Виши». Он редко заходил в кабинет с какой-то другой целью. Когда это путешествие подошло к концу, обо всем позаботились английские инженеры. (В эти дни почти все боги домашнего хозяйства говорили по-английски: «Мапл и К°» на площади Опера и «Либерти» на бульваре Капуцинов позаботились о современной мебели, Societe Frangaise du Vacuum Cleaner – о подходящих коврах, «Ремингтон» – о пишущей машинке, а компания «Эолия» – о пианоле.)

В день открытия парижского метро он оказался в Венеции: возлежал в гондоле, проплывающей по Гранд-каналу, и махал рукой своей матери, стоявшей у окна отеля «Даниэли». Он вернулся в новую квартиру своих родителей, которая находилась в доме номер 45 по улице Курсель; и даже после открытия ветки «Этуаль»– «Анвер» в октябре 1902 г. она располагалась хоть и в центре Парижа, но достаточно далеко от станции метро. В августе 1903 г., когда восемьдесят четыре пассажира застряли на станции «Курон» из-за загоревшегося поезда в тоннеле и отказались выйти до тех пор, пока им не будут возмещены пятнадцать сантимов, вследствие чего задохнулись и были затоптаны до смерти, став первыми жертвами метро, он собирался присоединиться к своей матери в Эвиане, для чего не побоялся сесть на фуникулер до Мер-де-Глас (самый большой долинный ледник в Альпах в массиве Монблан. – Пер.). В 1906 г., когда его родители умерли, он переехал на новую квартиру в доме номер 102 на бульваре Осман. Там было шумно и пыльно, но это была единственная квартира на рынке, которую посмотрела его мать. «Я не мог заставить себя переехать в дом, который татап ни разу не видела». Здесь он оказался менее чем в трехстах метрах от станции метро «Сен-Лазар», которая открылась всего двумя годами раньше.

Если бы не стук инструментов электриков, слесарей и укладчиков ковров в соседних квартирах, он услышал бы, как роют котлован на бульваре для линий А и Б специалисты компании «Нор-Сюд».

Компания «Нор-Сюд» была для Compagnie du Chemin de Fer Metropolitain de Paris тем же, чем компания «Мапл» для компании Au Bon Marche или отель «Риц» для приюта для бездомных. Она использовала моторы фирмы «Томсон» и постоянно работающий пантограф (прибор для пересъемки чертежей и рисунков в другом масштабе. – Пер.). Вагоны первого класса были ярко-желтого и красного цвета; второго класса – зеленовато-голубого и цвета электрик. По соединительным коридорам станции «Сен-Лазар» пассажир метро попадал в волшебный мир, в котором транспортные услуги были предлогом, а каждая декоративная деталь – признанием хорошего вкуса: название станции в виде мозаичной надписи, изящные входы, сделанные из кованых решеток и керамики. Знаменитый кассовый зал станции «Сен-Лазар» с разноцветными колоннами и облицованными плиткой сводами поразительно напоминали аббатство Фонтевро, и можно было вообразить, что Элеонор Аквитанская, Ричард Львиное Сердце и другие похороненные в нем личности восстали из мертвых, облачились в одежду современных парижан и отправляются в монастырский сад или в цитадель сарацинов на другом конце Парижа.

В 1906 г. в возрасте тридцати пяти лет, когда его литературный багаж был еще весьма легок, он был уже знаком с законом современной жизни, согласно которому ближайшие окрестности остаются загадкой, в то время как дальние места, увиденные в путеводителях и на рисунках, становятся такими же легко узнаваемыми, как старые друзья, физическое присутствие которых больше не требуется для поддержания дружбы. Метрополитен, грохот которого ощущали пауки на потолке, вполне мог оказаться фантазией Герберта Уэллса. Это в сочетании с неспособностью покинуть свою квартиру объясняет, почему в то время, когда очень немногие парижане никогда не ездили на метро, а каждый день в Париже пассажиры проезжали больше километров, чем на всей сети железных дорог, Марсель Пруст еще ни разу не спускался в метро. Он никогда, насколько нам известно, даже не написал об этом ни слова; и никто из его друзей никогда не обмолвился об этом. В августе он попытался добраться до кладбища Пер-Лашез, чтобы попасть на похороны своего дяди, но провел два часа, тяжело дыша, на вокзале Сен-Лазар, где гальванизировал свои астматические легкие с помощью кофе, прежде чем вернуться в свою квартиру. В сентябре, представив себе чудеса, которые могли соответствовать экзотическим словам «Перрос-Гирек» (курортный город в провинции Бретань. – Пер.) и «Плоэрмель» (город на западе Франции в департаменте Морбиан. – Пер.), он выехал в Бретань. Путешествие закончилось в Версале, где он снял комнату в гостинице «Де Резервуар». В декабре он все еще оставался там, когда написал давнему другу:

«Я нахожусь в Версале четыре месяца, но в Версале ли я? Я часто спрашиваю себя, не находится ли тот номер, в котором я живу – герметично запечатанный и освещенный электричеством, – в каком-то другом месте, а не в Версале, ведь я не увидел ни одного сухого листочка, кружащего хотя бы над одним фонтаном».

В тот год он запланировал поездку в Нормандию. Он сосредоточенно изучал путеводители и географические справочники и донимал людей, с которыми вел переписку, просьбами дать информацию о жилье, сдаваемом внаем. Он пообещал себе тихий отдых где-нибудь под Трувилем, если удастся найти идеальный дом, с разнообразными развлечениями и путешествиями в крытом автомобиле.

«Хорошее и сухое жилье, не среди деревьев… с электричеством, если возможно, достаточно новое, чтобы в нем не было пыли (современный стиль – вот то, что мне нужно, чтобы легко дышалось) и сырости. Мне нужны только спальня, две комнаты для слуг, столовая и кухня. Ванная не обязательна, хотя очень желательна. Гостиная не нужна. Как можно больше ватер-клозетов».

Но поездка в Трувиль не состоялась, оставив лишь почти настоящие воспоминания о том, чего никогда не было.

Следующим летом (1907) он удивил себя и своих слуг, которые привыкли работать при искусственном свете и спать в дневное время, приехав на курорт Кабург, расположенный на берегу Ла-Манша. Он выбрал Кабург потому, что провел там несколько длинных и незабываемых отпусков со своей матерью, и потому, что Гранд-отель отвечал его запросам. Он писал своему другу, сидя в своем люксе на верхнем этаже: «Я целый год провел в постели». Затем, произведя краткий подсчет, поправил себя: «В этом году я вставал с постели пять раз».

Это было несколько неточно. В марте он навещал своего друга в Париже, который отравился устрицами. В апреле, наслаждаясь передышкой после шумной установки туалета в квартире своей соседки («она все меняет в нем сиденье – делает его шире, надо полагать»), он выходил на балкон и дышал воздухом. Он присутствовал на трех званых вечерах и посетил контору одной газеты с целью обсудить статью. Включая отъезд в Кабург, он вставал с постели всего семь раз.

Чтобы совершить более длинную поездку в Париже, ему нужно было лишь спуститься на улицу, где его ожидал вызванный по телефону шофер. Но всегда существовала возможность потеряться в начале или конце поездки. Два года назад, когда еще была жива его мать, которая прислушивалась к скрипу половиц, объявлявшему о возвращении сына, он вышел из такси, зашел в лифт (это слово – ascenceur – он всегда писал неправильно) и чуть не совершил противоправное действие против генерального директора кредитного банка Credit Fonder, который жил этажом выше.

«Я по рассеянности доехал на лифте, вышел до пятого этажа. Затем я попытался спуститься вниз, но до второго этажа доехать было невозможно. Я мог только вернуться на лифте на пятый этаж, откуда пешком прошел вниз, но не на тот этаж, и попытался взломать замок двери господина Тушара».

Однажды он спустился на лифте на улицу, повернул направо к византийскому куполу собора Святого Августина, затем еще и еще раз направо к универмагу «Прентан», а после этого, завершив маршрут длиной один километр, оказался очень близко к месту, откуда начал свое путешествие, но не смог узнать парадный подъезд своего собственного дома и нашел его с третьей попытки.

Телефон все упростил. Связь с Кабургом не всегда была надежной, потому что телефонные станции в провинции часто закрывались в девять часов вечера. Но в Париже его друзья могли спросить магический номер 29205 и поговорить с его консьержем (который отправлял посыльного наверх) или даже самим Марселем при условии, что телефон был подсоединен, а он услышал из своей постели или кабинета высокие трели, которые предпочитал резким звукам звонка. Разговор по телефону представлял собой небольшую пьесу для двух или трех голосов. Иногда он записывал диалог, к удовольствию своих друзей:

«Кто-то торопливо идет от консьержа: ты хочешь со мной поговорить. Я бросаюсь к телефону. «Алло, алло!» (Никто не отвечает.) Я звоню сам… ничего. Я прошу номер 56565. Они звонят: занято. Я настаиваю. Они снова звонят: занято. И вот в этот момент звонишь ты: «Господин де Круассе хотел бы узнать…» Полагаю, что именно в тот момент ты дал знак своему секретарю сказать, что какое-то более подходящее приглашение заставило тебя передумать. Как бы то ни было, следует тишина, и человек вешает трубку. Я звоню снова: они неправильно меня соединяют. И так это и продолжается».

В таком случае невидимая телефонистка, которая соединяла находившиеся далеко друг от друга души и фразы которой всегда были короткими и таинственными (потому что ей платили за число соединений), наконец выдавала необычно длинный отрывок пророческой мудрости: «По-моему, господин де Круассе отсоединил свой телефон, чтобы его не беспокоили. Месье может звонить ему до двух часов утра и только напрасно потратит свое время».

Каждое современное удобство подразумевало свою идеальную форму – электрический выключатель, всегда находящийся на расстоянии вытянутой руки, автомобиль, который никогда не ломается, телефон, который никогда не обрывает разговор. И все же, когда в работе изобретения происходил сбой, он мог как по волшебству вызвать к жизни разнообразные усовершенствования, которые никогда и не существовали бы, если бы это изобретение работало, как в рекламе:

«Театр в комфортных условиях собственного дома! Опера, Комическая опера, варьете, «Нувоте» и т. д. Обращайтесь в «Театрофон» 23, ул. Людовика Великого, тел. 101-03. За 60 франков в месяц три человека могут ежедневно посещать оперные спектакли. Пробное прослушивание по просьбе».

«Театрофон» сначала его разочаровал. Живое исполнение «Пеллеаса и Мелисанды» дошло до него как что-то драгоценное, которое было разбито и замарано при почтовой доставке. «Пасторальная симфония» была почти так же не слышна, как и для Бетховена. Опера «Мейстерзингеры» была полна пауз, подобно чрезмерно буквальному цитированию высказываний Бодлера в его очерке, посвященном Вагнеру: «В музыке, как и в написанном слове, всегда есть пробел, который заполняет воображение слушателя». И все же без этих перерывов эта далекая постановка потеряла бы свою силу: его памяти не нужно было бы облетать оркестровую яму, играя на каждом инструменте до тех пор, пока музыканты не вернутся из ниоткуда.

Разум тоже можно было заставить вести себя как испорченное хитроумное изобретение. Несколько аптек в его квартале оставались открытыми ночью – видны были разноцветные баночки, поблескивающие в свете газового освещения, в белом халате восседал учтивый волшебник, чтобы раздавать точно отмеренное количество утешения, которое могла предоставить только наука. Лекарства помогали ему заснуть (веронал, валерьянка, трионал и героин, который он однажды порекомендовал своей матери) и не засыпать (кофеин, амилнитрат и чистый адреналин). В определенных состояниях полусна, вызванного лекарствами, когда грохот трамвайных вагонов и крики на улице достигали его ушей, приглушенные и искаженные, телефонистки в его мозгу начинали вставлять штекеры в гнезда наугад, вызывая в памяти старые воспоминания, наделяя голосами скрип половиц и тиканье часов, затевая селекторные переговоры, в которых одновременно говорили дюжины людей, бесконечно повторяясь или шепча слова, которые невозможно было услышать.

Некоторых лекарств лучше всего было избегать. О кокаине он сказал, противопоставляя его видимое действие результатам здорового питания и эффекту от недавно сделанной стрижки: «У времени есть специальные скорые поезда, направляющиеся к ранней старости, в то время как другие поезда, идущие в оба конца, движутся по параллельным путям и почти с такой же скоростью». Но другие лекарства, выданные аптекарем, могли отправить его в путешествие по кругу из одного конца его жизни в другой, после которого, когда двери и мебель вновь вставали на свои привычные места, он с удивлением обнаруживал себя по-прежне-му в постели на третьем этаже жилого дома в девятом округе Парижа.

В сумраке его изолированной от всех звуков квартиры он видел, как пролетают годы. Он сидел в своем гнезде из подушек и пуловеров и писал длинные письма друзьям и подробные записки горничной. Пока он писал свои статьи и рецензии, метрополитен превратился в отдельный мир.

К тому времени, когда он начал работу над своим романом о Париже в 1908 г., были проложены уже шестьдесят километров тоннелей и построены девяносто шесть станций. Развитие сети метрополитена было такой обычной частью жизни, что газеты больше не трудились сообщать об открытии новой линии. Первые линии метро уже стали смутным воспоминанием. Первые шпалы из пропитанного креозотом бука, запах которого затруднял дыхание, заменили шпалами из прочного дуба. В 1909 г. движущаяся лестница на станции «Пер-Лашез», которая ехала со скоростью тридцать сантиметров в секунду, заставила посмотреть на лестницу старого образца как на невыносимо неудобную. За ней появились сотни других эскалаторов. Подъем наверх из глубин теперь был не более тяжелым, чем спуск. Было усовершенствовано освещение, и в подземке появилась возможность читать. Пассажиры, которым не нравился запах их попутчиков, могли положить монетку в десять сантимов в прорезь, подержать носовой платок под краником, потянуть ручку и получить каплю сладкой мирры или иланг-иланга. В метро появились автоматы для взвешивания с надписью «Знаешь свой вес – знаешь себя» и постоянно обновляемая коллекция жизнерадостных картинок: корова, дающая молоко производителю шоколада, треска, предлагающая свою печень человеку с анемией, дворняжка, слушающая граммофон.

Боязнь того, что парижане превратятся в бездумное стадо, одержимое экономией времени, оказалась беспочвенной. Рабочие и бизнесмены во всех уголках Парижа были рады появившейся возможности провести каждое утро несколько лишних минут в постели. Метро стало смазкой их общественной деятельности и эффективно приспособилось к их желаниям. В мюзик-холле – там он иногда брал ложу и сидел над густыми клубами табачного дыма – об этом пелось в песнях Ландри La Petite Dame du Metro и Дранема Le Trou de mon quai. Менее чем через десять лет после открытия первой линии невозможно было представить себе Париж без метро. Для туристов и возвращающихся на родину местных жителей оно было неистощимым источником того, что однажды получит название «мгновения Пруста».

Терпеливый аптекарь мог бы состряпать волшебное зелье: старый пот, реактивированный новым; намек на стоячую воду; различные промышленные смазочные материалы и моющие средства; дешевые духи из автомата; набор углеводородов и карбоксилов и доминирующая над всеми другими запахами пентановая кислота, которая в природе встречается в валериане. Он удивился бы, если бы узнал, что настойка валерианы, которая отправляла его в отзывающиеся эхом сферы дремоты, наполняла его квартиру запахом, от которого некоторые его посетители невольно стремились убежать назад в метро.

Прошло еще десятилетие, и великий роман наконец близился к завершению. Мир, описанный в романе «В поисках утраченного времени», исчезал в покрытых кратерами полях Северной Франции, но роман с его таинственностью, безупречной компоновкой предложений и сбивающими с толку способами достижения цели принадлежал новому миру точно так же, как пассажирские самолеты и теория относительности.

Тем временем его автор жил в измерении, в котором время двигалось так же незаметно, как и часовая стрелка на циферблате часов. Когда он ужинал в «Ритце», он надевал все тот же жесткий белый воротничок, ботинки, произведенные в Старой Англии, и смокинг, оставшийся от венецианского карнавала. Тонкие усики, навощенные тем же человеком, который стриг еще его отца, были чем-то вроде анахронизма, который внушал уважение официантам. Машина, которая ожидала его у гостиницы, была старым «рено», который он не разрешал своему шоферу заменить на более современный автомобиль. Если не считать нескольких военных в форме, сидящих за столами, и разговоров о нехватке угля, война почти не затронула «Ритц».

В июле 1917 г., когда зазвучали сирены, он вышел на балкон с несколькими другими ужинавшими в это время людьми, чтобы увидеть первые с января 1916 г. немецкие самолеты над Парижем. Прожектора из Ле-Бурже освещали воздушный бой, и он наблюдал, как восходят и распадаются созвездия из звезд и самолетов, повторяя с поразительной точностью апокалиптический небесный свод на картине Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Он шел домой в темноте, в то время как бомбардировщики Гота сбрасывали свои бомбы. Однажды вечером горничная обнаружила небольшие осколки металла в полях его шляпы и воскликнула: «Ах, месье, вы не ехали домой на машине!» А он сказал: «Нет. А зачем? Было слишком красиво».

30 января 1918 г., почувствовав потребность услышать музыку без посредничества «театрофона», он принял приглашение графини де ла Рошфуко послушать исполнение в ее доме на улице Мурильо Струнного квартета № 2 Бородина. В конце вечера, когда он покидал этот дом, раздалось унылое завывание сирен, предупреждающих о налете. Было половина двенадцатого. Эскадрилья бомбардировщиков Гота воспользовалась необычно чистым небом и совершила налет на французские оборонительные рубежи к северу от Компьеня, сбрасывая бомбы на северо-восточные пригороды. Его постоянного шофера не было, а старик, который его заменял, не мог завести «рено». Так как великолепный, берущий за душу ноктюрн Бородина все еще звучал в его голове и так как он не хотел повторять церемонию прощания с хозяевами дома, он стоял рядом с машиной, пока шофер копался в моторе. Время от времени мимо пробегали люди в направлении ближайшей станции метро, которая находилась менее чем в четырехстах метрах.

Поразив цели в пригородах, бомбардировщики теперь летали над Парижем. Были отчетливо слышны несколько взрывов, и можно было сказать, на какие кварталы падают бомбы. Наконец мотор закашлял и завелся. Марсель устроился на сиденье, и они медленно поехали по улице Мурильо.

Они уже пересекли улицу Монсо и двигались по авеню Де-Мессин, когда мотор зачихал и машина, покачиваясь, остановилась. Они были все еще достаточно близко от станций метро «Курсель» или «Миромесниль», чтобы укрыться там, но шофер занялся двигателем, а сам Марсель никогда не испытывал ни малейшего страха во время авианалетов и ни разу не бывал в подвале своего дома – да он и не знал бы, как туда попасть, – из-за влажного воздуха и пыли.

По бульвару прогромыхали пожарные машины. Он подумал о парижанах, сбившихся в кучу во тьме, подобно христианам в катакомбах, и о вещах, о которых некоторые его друзья сказали: темной ночью в метро, когда падали бомбы, мужчины и женщины удовлетворяли свои желания без предварительных условностей этикета. На эту тему он написал один отрывок для последнего тома своего романа:

«Когда огонь с небес обрушился на них, некоторые из жителей Помпеи спустились в вестибюли метро, зная, что там они будут не одни. И темнота, которая освещает все, как новая стихия, отменяет первый этап наслаждений и предлагает прямой доступ в сферу ласк, к которой обычно приходят только по прошествии определенного времени».

Он пообещал себе, что обязательно как-нибудь ночью или днем своими глазами должен увидеть эти «тайные ритуалы».

Через шесть или семь улиц в направлении вокзала Сен-Лазар он услышал воющее глиссандо, затем звук взрывающихся окон и оседающего на землю здания. Он ждал у машины. Шофер напрасно вертел ручку завода. Визг металла, имитирующий интервал между ля и ми, и он мог бы услышать прекрасный ноктюрн, который словно и не переставал звучать все это время, – ему нужно было только молчать, чтобы услышать его. Бородин сочинил вторую часть, словно предчувствуя появление телефона с перерывами на линии и паузами ожидания, и виолончель, которая, казалось, затихала, как далекий голос, затем продолжила свою партию. Это были звуки сожаления и утешения, несколько неуверенного спокойствия, как будто кто-то неожиданно получил возможность дышать в ограниченном пространстве, где царит опасность. Бомбы были симфоническим аккомпанементом, напоминанием о преодоленных бедствиях. Это было прославление знания о том, что дело его жизни будет закончено вовремя.

Мотор ожил и взревел. Через несколько минут они уже припарковались перед его домом номер 102 по бульвару Османа. Он вылез из машины. Бомба взорвалась чуть ли не в пятистах метрах отсюда на улице Афин. Он попытался провести шофера в холл и предложил ему переночевать в гостиной. Но тот, казалось, не слышал. «Я возвращаюсь в Гренель, – сказал он. – Это была просто ложная тревога. На Париж ничего не упало».

На следующий день, лежа в постели, он прочитал в газете, что, когда завыли сирены, сотни людей ринулись на улицу, чтобы укрыться в метро, но обнаружили двери станций закрытыми. Префект полиции распорядился, чтобы теперь во время авианалетов каждая станция метро оставалась открытой всю ночь.

Последний том романа – «Содом и Гоморра. Часть 2» – вышел в свет при его жизни весной 1922 г. Он знал, что нужно время, чтобы его читатели привыкли к новому стилю: сначала роман оставит у них ощущение раздражения, и они почувствуют, что сбиты с толку. Однажды он сказал, что не пишет романов, которые можно прочитать «между станциями». И все-таки его читатели были в курсе современных событий и жаждали нововведений. Он был рад больше, чем ожидал, когда узнал, что с самого дня публикации романа парижане читают «В поисках утраченного времени» в автобусах и трамваях и даже в метро, не обращая внимания на своих соседей. Они оказываются настолько поглощенными чтением, что, добравшись до конца предложения, обнаруживают, что проехали свою станцию, и переходят на другую платформу, чтобы дождаться поезда, который довезет их до места назначения.

Говорят, что дети, живущие в городах, растут быстрее, чем другие дети. Почти каждый день они видят и слышат необычные вещи, и, даже если в них разовьется дух безразличия и они попытаются быть малозаметными, их заведенный порядок и убеждения всегда будут находиться под ударом. Ежедневная поездка на автобусе внезапно может стать опасным приключением, а головоломка улиц между домом и школой – превратиться в лабиринт с привидениями. Жизнь целого квартала может быть омрачена злобной собакой, дружелюбным нищим, окном в подвал, ошеломляющей карикатурой на стене или любым из миллиона предметов и существ, из которых состоит маршрут любого ребенка. Родители могут жаловаться на «все то же самое изо дня в день», но каждый ребенок знает, что город все время меняется, и даже вещи, которые не меняются, могут выглядеть по-разному сегодня и завтра. Родители не являются авторитетом в бурной жизни столицы. Здесь есть много всего, чего они не замечают или пытаются не замечать, потому что даже самый благожелательный родитель не хочет заново пережить ужасы детства.

Так много необычного происходило в Париже в те тяжелые годы, что парижские дети, должно быть, выросли даже еще быстрее, чем обычно. Но они выросли только в одном-единственном смысле. Статистика показывает, что детское население в целом на самом деле становилось меньше ростом и весом. Розовые пилюли витаминов и богатое белком печенье «Петен», которые выдавали в школе, не имели заметного эффекта, и матери могли лишь маскировать извечную брюкву под что-то более соблазнительное или подавать фасолевый суп один день с фасолью, а другой – с каштанами.

Мальчики и девочки, пребывавшие в постоянном состоянии голода и гастрономического разочарования, были более обычного чувствительны к обманам и изменениям города. В обычных обстоятельствах они вскоре стряхнули бы с себя мелкие невзгоды городской жизни, но пустой желудок отвечал зловещим урчанием на каждое мелкое неудобство. В киосках на бульварах, обычно торговавших волчками и конфетами, теперь продавались ужасные вещи вроде разговорников и наборов для починки велосипеда. Почти мгновенно детская экономика рухнула. Цены на почтовые марки и модели машин быстро достигли слишком высокого уровня, чтобы их можно было себе позволить; некоторые магазины игрушек закрылись, а их владельцы уехали. Появилось так много неприятных правил и ограничений, что трудно было поверить, что маршал Петен (с июня 1940 г. премьер-министр коллаборационистского правительства Франции, призвавший французов сотрудничать с оккупационным режимом Германии. – Пер.), известный своей любовью к детям, в курсе того, что происходит в Париже. Пруд Пале-Рояля пересох, и мальчику, который всегда приходил туда с лодочкой из жестяной банки из-под сардин, теперь приходилось идти в сады Тюильри, где озеро было слишком велико для маленькой лодочки. Другие дети приходили в парк и обнаруживали, что дерево, по которому они любили лазать, срублено на дрова. Нормирование продуктов питания влияло на жизнь детей столь многими способами, что никакая статистика не могла скрыть те страдания, которые оно вызывало. Когда снашивались башмаки, к ним приходилось приделывать неудобные деревянные подметки «Смелфлекс» или носить неуклюжие сабо, в которых было невозможно бегать. Куклы были вынуждены обходиться той одеждой, которая у них уже была, а у некоторых больших кукол даже отобрали их одежду.

Дети, которые никогда не были привередами в еде, обнаружили, что сладости имеют горький вкус, будто кто-то сыграл с ними такую шутку. Перед красивыми пирожными и пирамидами фруктов в витринах магазинов стояли таблички etalage factice – это означало, что они ненастоящие. Ничто уже не было тем, чем казалось. По всему городу появились новые вывески со словами, которые ничего не означали, казались написанными неправильно или перепутанными с настоящими словами, вроде «Большой Париж» или «Солдатен-кино». Некоторые слова были слишком длинными и поэтому были написаны очень маленькими буквами, чтобы поместились на вывеске. Эти вывески устанавливали немцы, которых называли бошами, и обычно именно их винили во всем плохом, хотя иногда на их месте оказывались англичане или евреи. Самое плохое было то, что матери и отцы почти всегда были в дурном настроении, потому что им приходилось стоять в очередях за всем или потому что у них постоянно заканчивались сигареты.

Жизнь при бошах была, вероятно, тяжелее для старших братьев и сестер, которые помнили, как все было до войны. Дети, которые только пошли в школу, считали, что некоторые новшества очень захватывающие.

Один мальчик, который жил около Дома инвалидов, видел, как взрывали динамитом статую генерала, а куски камней разлетались над соседними домами. Некоторым детям нравилось наблюдать за длинными лучами прожекторов, шарящими по ночному небу, и красными огнями, падающими вдали, а еще им нравилось подражать звуку сирен. Когда часы перевели на час вперед, всем приходилось ходить в школу с фонарями, и яркие круги, которые двигались, приплясывая, по улице, выглядели как сказочная процессия. Дни рождения часто оставляли чувство разочарования, но многим детям, которым никогда не разрешали иметь домашних животных, стали дарить морских свинок. Некоторые парижане даже держали кроликов в ванне, которых нужно было кормить травой из парка. Одна девочка, которая жила в жилом районе в Бельвиле, знала женщину, чей кролик съел ее продуктовые карточки, когда та отвлеклась, и эта женщина сказала, что она, по крайней мере, без тяжелого чувства перережет кролику горло и бросит его в кастрюлю с морковкой и брюквой.

И хотя большинство родителей продолжали говорить, что жить становится все тяжелее, только через два года такой жизни многие дети – особенно те, которые жили в определенных районах города, – начали понимать, что дела действительно идут все хуже.

Однажды той весной в тысячах домов по всему Парижу были вынуты из розеток и забраны все радиоприемники вместе со всеми велосипедами, которые хранились на лестничных площадках, прикованные висячими замками, потому что вокруг было много велосипедных воров. Были отключены телефоны, а так как детям не разрешалось пользоваться телефонными будками или ходить в кафе, то единственным способом попросить живущих в сельской местности родственников прислать провизии было воспользоваться одним из тех писем, в которых слова были уже напечатаны: «В семье… все в порядке»; «…ранен…убит…в тюрьме»; «…нужны продукты… деньги» и т. д. Но им не разрешалось покупать марки, чтобы наклеить их на конверт. Воскресенья стали скучными, потому что семьям не разрешалось ходить в парк, на игровую площадку, в бассейн или даже на рынок или в какой-нибудь музей; они не могли даже навестить родственников в больнице (хотя детям по-прежнему приходилось ходить в школу). Они не могли пойти ни в театр, ни в кино, что означало, что они не увидели Шарля Трене (французский шансонье, 1913–2001. —Пер.), исполняющего «Парижский романс».

Стало трудно придумать, чем заняться помимо чтения книг, и даже это стало трудно. Мальчику по имени Жорж, жившему в третьем округе, пришлось отнести все библиотечные книги назад в городской муниципалитет. Библиотекарь, которую звали мадемуазель Буше, увидела, что он вошел с книгами, и сказала ему:

– Тебе нравится читать, да?

Жорж кивнул.

– Думаю, тебе хотелось бы продолжать читать, верно?

– Да, – сказал Жорж, – но мне теперь не разрешают.

Тогда она сказала ему шепотом:

– Приходи сегодня в половине шестого и подожди меня на улице.

В половине шестого мадемуазель Буше выехала из ворот городского муниципалитета на велосипеде и велела Жоржу сесть сзади. Они поехали по улице Бретань и свернули на улицу Тюрен. Через десять минут они остановились перед музеем Карнавале – там жила мадемуазель Буше, потому что ее отец был директором этого музея. Она провела Жоржа внутрь, показала ему библиотеку и сказала, что он может приходить сюда когда захочет и читать все книги, какие захочет. И он так и делал до того дня, пока он и его семья не были вынуждены уехать из Парижа.

Жорж знал, что мадемуазель Буше оказывает ему особую услугу. Он также знал, что она очень смелая, потому что, когда она везла его на своем велосипеде, на нем была курточка с нашитой желтой звездой. В школе учителя сказали всем детям, что они не должны относиться к детям, которым приходится носить такие звезды, как-то иначе, и большинство их одноклассников жалели их, за исключением случаев, когда это были дети, которых раньше никто и так не любил. Но также на стенах были расклеены и в газетах печатались портреты детей, якобы таких же, как и он сам, и он часто смотрел в зеркало, чтобы увидеть, есть ли у него такие же ужасные нос и уши, как у людей на портретах.

Родителям пришлось использовать свои талоны на одежду, чтобы купить желтые звезды, и старшие сестры жаловались, что звезда, которая была желто-горчичного цвета, не подходит ни к какой их одежде. Некоторые из их соседей перестали с ними разговаривать и даже грубили им прилюдно. Тетя одного ребенка пришла домой в слезах, и, когда она сняла с головы платок, все увидели, что у нее вся голова в мыле, потому что женщина в парикмахерской, которая должна была промывать волосы клиентов, отказалась смывать мыло. Иногда у них совсем было нечего есть, потому что их матерям разрешалось стоять в очереди за продуктами только с трех до четырех часов дня, а к этому времени все продукты уже были разобраны.

Это было летом 1942 г. Для некоторых людей это было последнее лето, которое они провели в Париже, а те, которые остались в нем, в дальнейшем порой задавали себе вопрос, живут ли они по-прежнему в том же городе.

В тот июль через два дня после празднования Дня Бастилии некоторые дети оказались в части города, в которой никогда раньше не были, по крайней мере без родителей.

Нат стоял на улице, на которой все бело-зеленые автобусы, которые выглядели вполне дружелюбно, были выстроены бампер к бамперу. Перед ним была короткая улица, в конце которой находилась Сена. И хотя он не видел ее, он знал, что это Сена, потому что там не было домов, а было просто пустое пространство, где должны были быть здания. А потом он увидел, как чайка лениво повернула в сторону.

Он запахнул на себе пальто, как вор, не останавливаясь, чтобы застегнуть его, не потому, что ему было холодно, а чтобы спрятать свитер. Он все еще ощущал руку матери у себя на спине в том месте, куда она его толкнула, и пошел вперед, вперед, к Сене. В конце улицы он не глядя повернул направо. Это была набережная Гренель, точно так же называлась и станция метро.

С реки дул порывистый ветер, от которого заболели и высохли глаза. Он выставил одну ногу перед другой и подумал о том, чтобы вернуться назад, туда, где были все остальные. Потом ветер донес шум резины и металла и протяжный крик. Он посмотрел вверх и увидел зеленые вагоны, направляющиеся в сторону чайки. Воздушное метро… Его называли так, будто на том участке линии был другой поезд и будто он мог покинуть рельсы и улететь в небо.

С середины улицы вверх поднимались ступени. Над улицей нависала нижняя часть рельсового пути, как крыша подвала. Он начал взбираться по ступеням, чтобы попасть в металлическую клетку. Он по-прежнему испытывал страшную жажду и все еще чувствовал запах мочи на своих брюках. Через дорогу подметальщик улиц перестал работать и наблюдал, как он карабкается по ступеням. Наверху находилась женщина в форме безо всякого выражения на лице. Она сидела под вывеской с надписью «Выход» и выглядела как женщина, которая открывает кабинки в общественном туалете, только еще более неряшливая. Двое полицейских вышли из-под вывески «Проход запрещен». Женщина называлась poingonneuse, потому что она пробивала дырку в билете, которого у него не было, а его мать не положила денег ему в карман. Он услышал звук лязгающих цепей и скользящего металла, который означал, что поезд приближается.

Женщины кричали: «Пить! Пить! Наши дети хотят пить!» Они оттолкнулись от бетонной стены, держась за руки и выпирая на улицу, глядя в глаза, полускрытые козырьками; каждая выбирала пару глаз, как пехотинец, идущий в наступление. Позади них внутри огромного закрытого пространства слышался гул голосов людей, изнемогающих от запахов испражнений и антисептических средств. Затем раздался крик: «Бакалея открыта!»

Несколько женщин оторвались от других и цокали каблуками, перебегая через улицу. На бегу они рылись в карманах и сумочках, висевших у них через плечо. Они думали о бутылках воды, подсчитывая вес и количество фруктов или печенья или даже жестяной банки «Банания» (смесь для завтрака. – Пер.) – как компромисс, если им удастся достать молока. Шеренга полицейских заняла выжидательную позицию: позволить им купить воды, удержать других вблизи входа между бетонными столбами под красными буквами на грязной глазурованной арке: VEL’ D’HIV («Зимний велодром»).

Анна стояла у входа вместе с матерью. Теперь – так она делала начиная с позавчерашнего дня – она давала себе отдых, будучи одетой во всю свою одежду, потому что это внезапное появление на свежем воздухе было слишком хорошей возможностью, чтобы потратить ее зря. Ее волосы были причесаны, как будто она собиралась отправиться с поручением. Она чувствовала, как мать пихает ее в сторону, потом пытается оттащить ее назад или получше ухватить ее, чтобы оттолкнуть. Девочка цеплялась за юбки и расталкивала зады, чтобы дать женщинам понять, что она там, позади них, потому что они топтались, двигаясь вперед-назад.

У автобусов стояли двое полицейских. Пройдя мимо них, она увидела перед собой улицу, и воздух наполнил ее легкие, а когда один из полицейских крикнул ей, чтобы она вернулась, она сказала: «Я не оттуда. Я только пришла узнать о своей семье».

Она не оглядывалась, потому что полицейские могли не поверить ей, и не бежала, как ни сильно было искушение, потому что тогда с ее ног свалились бы сабо и ей пришлось бы остановиться, чтобы надеть их или оставить на улице.

Цвет: черно-белый, 35 мм

Без звука, никаких титров

Постепенно появляется изображение

Булыжник на площади.

Картинка глазами ДЖУЛЬЕТТЫ.

Серо-коричневые фигуры тащат сумки, спеша по своим делам. Одна или две машины, везде велосипеды, проезжает велотакси, педали которого крутит молодая женщина в коротких штанах. Если можно, никаких голубей.

Кадр общего плана: ШАРЛОТТА выходит из небольшой толпы на улице Рояль и машет рукой камере. Она начинает переходить через площадь, двигаясь целеустремленно с сумкой через плечо. Солнце просвечивает через ее белую юбку, волосы раздувает ветерок; она выглядит молодой и жизнерадостной.

Камера отъезжает и дает изображение крупным планом:

ШАРЛОТТА кажется совсем близко, хотя ей еще нужно пройти какое-то расстояние до камеры.

На площадь въезжает черный «ситроен» за ее спиной слева. Звук хлопающих дверей. Трое мужчин в габардиновых пальто и мягких фетровых шляпах хватают ШАРЛОТТУ и запихивают ее в машину.

ШАРЛОТТА кричит.

Машина уезжает. ДЖУЛЬЕТТА вбегает в кадр, устремляясь за машиной.

ДЖУЛЬЕТТА (колотя по окнам машины). Это моя сестра! Это моя сестра!

Крупный план: из удаляющегося окна смотрит лицо ШАРЛОТТЫ с широко раскрытыми от ужаса глазами. Машина тормозит и останавливается. Дверца открывается, рука втаскивает ДЖУЛЬЕТТУ в машину.

Кадр: черная машина на скорости уезжает в сторону площади Согласия.

Крупный план: булыжники.

Двое мужчин спереди, двое сзади; ШАРЛОТТА зажата между ними. ДЖУЛЬЕТТА сидит на коленях одного из офицеров гестапо.

ДЖУЛЬЕТТА (хихикая). Сто лет я на машине не каталась!

Офицер сильно ударяет ее кулаком по спине. Боль и шок на ее лице.

Черный «ситроен» быстро удаляется; пешеходы по-прежнему спешат по своим делам. Машина становится все менее различима.

Начинается соло на трубе – одна длинная нота, потом мелодия – дерзкая, почти небрежная, но грустная, звучит как будто в пустой комнате. Через экран быстро раскручивается надпись: ВЛЮБЛЕННЫЕ В СЕН-ЖЕРМЕН-ДЕ-ПРЕ…

Постепенно появляется лицо ДЖУЛЬЕТТЫ, глядящее из окна машины. Ее черная челка и длинные прямые волосы придают ей детский облик, но выражение лица взрослого человека.

Когда появляются титры, уличные сцены отражаются в окне и проходят по лицу ДЖУЛЬЕТТЫ. Труба продолжает играть в сопровождении баса и тарелок.

NB: маршрут должен быть настоящим, каким он был в сентябре 1943 г. во Фресне (сначала их отвезли на улицу Фош, но этот маршрут слишком короток и знаком). Нужно снять практически весь маршрут от площади Согласия через Сену, вниз по бульварам Сен-Жермен и Распай к площади Денфер (машина движется на скорости); пустые витрины магазинов и кафе.

Дважды постепенно появляются безлюдные картины предместья – стены, отдельные чахлые деревья, пустые участки земли… Рассеянный солнечный свет. Среди развалин играют дети, появляются другие картинки.

Труба умолкает. Тишина.

Экран черный в течение четырех секунд.

Звуки пишущей машинки.

На столе стоит пишущая машинка, рядом с ней яблоко.

ЖЕНЩИНА в форме печатает; волосы забраны в пучок. У двери стоит СОЛДАТ. ДЖУЛЬЕТТА сидит в углу.

Богато украшенный камин, зеркало в стиле Второй империи, неуместные атрибуты военной администрации.

ДЖУЛЬЕТТА смотрит вниз на сумку, стоящую между ее ног (эту сумку несла ее сестра в первой сцене). Она поднимает глаза; машинистка видит ее взгляд и толкает к ней через стол яблоко, потом снова начинает печатать.

ДЖУЛЬЕТТА украдкой бросает взгляд на содержимое сумки – свернутые в трубку бумаги – и быстро отводит глаза, поднимает руку со значительным выражением.

ДЖУЛЬЕТТА. Мадам? У меня живот болит…

Машинистка кивает солдату и делает жест в сторону деревянной двери.

МАШИНИСТКА (Джульетте). Не запирайте дверь и не задерживайтесь там.

Плитка в стиле ар-деко, витраж с изображением красивой женщины в саду, полном цветов. Две отполированные деревянные ступени ведут к сиденью унитаза.

ДЖУЛЬЕТТА открывает сумку, вынимает бумаги, спускает воду, закатывает рукав и начинает запихивать бумаги в унитаз как можно дальше. Затем она снова спускает воду с громким звуком.

Крупным планом: бумаги, крутящиеся в воде (мельком виден список имен и адресов, написанный от руки).

СОЛДАТ идет к двери, открывает ее. ДЖУЛЬЕТТА спускается по ступеням, идет в свой угол и садится.

Женщина-машинистка исчезла.

Крупным планом: время на часах 11.05. Периодически слышатся звуки падающего тела, крики.

ДЖУЛЬЕТТА сидит, а СОЛДАТ стоит; между ними стена, обитая дубовыми панелями.

Крупным планом: пустая сумка, стоящая между ног ДЖУЛЬЕТТЫ.

Крупным планом: время на часах 14.30.

Экран темнеет на три секунды.

Звук тяжелых башмаков по металлическому покрытию. Отдающиеся эхом голоса.

Продолжают слышаться звуки эха, металлические звуки.

Кирпичные фасады и забор по периметру тюрьмы в Фресне, снятые с медленно движущегося транспортного средства.

Рука в медицинской перчатке с кровью на пальцах.

Сзади ДЖУЛЬЕТТА надевает юбку и свитер. МЕДСЕСТРА в белом халате поверх военной формы снимает перчатку, идет к полке, дает ДЖУЛЬЕТТЕ два полотенца и сложенное одеяло.

ДЖУЛЬЕТТА под душем, вид сзади. Ее черные волосы ниспадают до пояса. Сцена залита безжалостным светом и совершенно неэротична. Слышны невнятные женские крики.

Крупным планом: вода с темными потеками убегает в водосток.

ДЖУЛЬЕТТА под душем не в фокусе за занавесом из воды, как за стеной дождя. Громкие звуки льющейся воды…

ДЖУЛЬЕТТА и четыре неряшливые ПРОСТИТУТКИ, делающие вид, что не напуганы. Складные койки, помойное ведро. Высокие окна из матового стекла за железными решетками.

1-я ПРОСТИТУТКА. Потом он назвал меня грязной сукой и свалил не заплатив, – и черт меня побери, если он не вернулся через неделю со своими дружками!

2-я ПРОСТИТУТКА кивает в сторону Джульетты, словно чтобы сказать: «Тише, она еще ребенок».

1-я ПРОСТИТУТКА. Фи! Она сама скоро все узнает – если уже не узнала…

4-я ПРОСТИТУТКА (осматривая Джульетту). Круглые щечки у малышки…

3-я ПРОСТИТУТКА (произносит нараспев). Круглые щечки и большой толстый нос.

1-я ПРОСТИТУТКА. Ха! Да ей нечего там особенно прятать под всеми этими волосами… Если бы они сделали с ней то, что сделали со мной…

4-я ПРОСТИТУТКА (жадно). Так что же они сделали, а?

Продолжают слышаться хриплые голоса. Звучит импровизация джазовой трубы, прерываясь, на протяжении следующих сцен, за исключением коротких ретроспективных эпизодов.

Крупным планом: ДЖУЛЬЕТТА склонилась над своим одеялом, которое держит на коленях. Крупные слезинки срываются с ее ресниц. Она начинает вытягивать нитки, свисающие с края одеяла, и класть их рядом с собой на кровать.

ДЖУЛЬЕТТА в детстве: шорты и кофточка, колготки, полотняные спортивные тапочки, стрижка под пажа. Ее мать и отец кричат друг на друга. МЕСЬЕ ГРЕКО (корсиканец, на тридцать лет старше своей жены) бьет МАДАМ ГРЕКО по лицу. Она кричит, падает на пол.

Маленькая ДЖУЛЬЕТТА наблюдает за этим молча. Кажется, родители ее не видят.

МАДАМ ГРЕКО. Убирайся! Убирайся!

Звук хлопающей двери. Потом звуки других хлопающих дверей и крики, отдающиеся эхом, – это уже звуки, которые слышны в камере.

ПРОСТИТУТКИ бездельничают, дремлют или прихорашиваются.

ДЖУЛЬЕТТА подтаскивает свою кровать к одному из окон, встает на нее, вытягивает шею и смотрит через оконное стекло, которое немного утратило свою матовость.

Долгий кадр, расплывчатый по краям и отчетливый в центре: белая КОЗА, привязанная к столбу в заросшем кустарником поле за забором. КОЗА пару раз поднимает голову в сторону тюрьмы. (Снимать нужно несколько минут при свете и еще в сумерках.) Жующая КОЗА выглядит вполне довольной. Восемь секунд.

Кадр: одеяло ДЖУЛЬЕТТЫ в лохмотьях. Она связывает нити вместе и использует их вместо папильоток.

Крупным планом: ДЖУЛЬЕТТА вплетает нити в волосы.

Привязанная КОЗА жует. Свет гаснет.

ДЖУЛЬЕТТА лежит на постели с папильотками в волосах.

Черный экран.

Открывается высокое окно гостиной. Слышен шум города из внутреннего дворика; легкое дыхание. Камера делает панорамный кадр окон дома напротив на таком же этаже, затем смотрит вниз с седьмого этажа во двор.

ДЖУЛЬЕТТА маленькая девочка. Она делает шаг на узкий выступ, который опоясывает весь этаж. Она ставит ноги во вторую позицию, как балерина. Ее ресницы задевают стену. Она начинает двигаться по выступу.

Остальная сцена показана глазами Джульетты: она смотрит в окна соседей, затем появляются стена и водосточные трубы по мере того, как она продвигается к следующему окну.

– скудно обставленная комната: мужчина и его жена угрюмо смотрят друг на друга, сидя за столом; они едят;

– стена;

– на спинке стула висит солдатская форма, изножье разобранной постели с брошенной на нее женской одеждой;

– стена;

– маленький мальчик играет с плюшевым мишкой, глядя прямо в камеру. Он протягивает мишку к камере;

– стена и водосточные трубы;

– комната, полная упаковочных ящиков и багажа;

– ножки ДЖУЛЬЕТТЫ в парусиновых тапочках на резиновой подошве и двор внизу; слышен звук дыхания;

– женщина с кошкой на коленях сидит под фотографией кошки; она рассеянно смотрит в камеру, словно наблюдает за кем-то, идущим мимо по первому этажу;

– стена;

– старик сидит очень близко к окну; он чинит часы;

– стена;

– высовывается рука, втягивает ДЖУЛЬЕТТУ в комнату и дает ей пощечину.

МАДАМ ГРЕКО. Я тебя убью, если увижу, что ты еще раз делаешь это!

Голые стены. Невысокий МУЖЧИНА в изящном костюме и галстуке в горошек сидит за письменным столом, перед ним лежат бумаги. ДЖУЛЬЕТТА сидит на деревянном стуле.

МУЖЧИНА (тыча в бумаги). Твои документы не в порядке. Как твое настоящее имя?

ДЖУЛЬЕТТА. Греко. Джульетта.

МУЖЧИНА. Ты лжешь. Это фальшивые документы. Как твое настоящее имя?

ДЖУЛЬЕТТА. Мое настоящее имя? Джульетта… А ваше?

Крупным планом: лицо мужчины с сузившимися глазами приближается к камере.

Экран темнеет.

ДЖУЛЬЕТТА сидит на кровати, подтянув колени к подбородку. Ее лицо в кровоподтеках. (В таком положении ее нужно снимать десять минут и сократить до пятнадцати секунд с наплывами.)

Вид на стены тюрьмы со стороны дороги, как в сцене 8, но снятый с неподвижной точки. Каркают грачи. Пять секунд.

Темный, постепенно сереющий экран. Звуки городского шума и чириканье воробьев.

ДЖУЛЬЕТТА сидит держась за колени, но на этот раз на скамье; она в пальто. Она поднимает глаза.

Особняки кремового цвета на улице Фош и высокие деревья в очаровательном свете утра. ДЖУЛЬЕТТА, одетая как в первой сцене, встает и идет по улице. Еле слышная мелодия, исполняемая на трубе. Прохожие смотрят на нее. (Не используйте статистов.)

(МУЗЫКА должна не прерывать зрительный ряд, а сопровождать ДЖУЛЬЕТТУ, идущую по улице, – что-нибудь вроде Générique Майлса Дэвиса – длинные, тоскующие ноты. Если можно, покажите его самого целиком, пусть это будет импровизация.)

Звуки улицы.

Полноформатный кадр: неопрятный вход в гостиницу, грязные, укороченные наполовину портьеры, немытые окна, ведро с моющим средством у входа.

Изображение мелким планом: ДЖУЛЬЕТТА входит в кадр. Она стоит, глядя в темно-коричневую глубину гостиницы.

ДЖУЛЬЕТТА идет по лестнице (железные перила, коричневая ковровая дорожка, тисненые обои). ХОЗЯИН гостиницы (короткие рукава рубашки, жилет в пятнах) появляется внизу ступеней.

ХОЗЯИН. Куда это вы идете?

ДЖУЛЬЕТТА (спускаясь по ступеням). Я пришла за своими вещами.

ХОЗЯИН (исчезает и возвращается с потрепанным чемоданом, с шумом ставит его на ковер в холле). Вот…

ДЖУЛЬЕТТА. Это все?

ХОЗЯИН. Хм, «это все»… Что она о себе думает?.. Спросите в ломбарде…

ДЖУЛЬЕТТА молча глядит на хозяина гостиницы.

ХОЗЯИН. Я кто? Сестра милосердия? Вы исчезли не заплатив.

ДЖУЛЬЕТТА становится на колени и открывает чемодан.

Крупным планом: из чемодана вылетают бесчисленные крошечные бабочки моли; видны остатки платья.

Долгий кадр: камера следует за ДЖУЛЬЕТТОЙ, идущей с чемоданом. Улица Сен-Бенуа, налево вдоль бульвара Сен-Жермен, мимо церкви и маленького сквера. Люди оживленно разговаривают. Мимо проходят трое молодых немецких солдат, которые выглядят как нервничающие школьники в своей дешевой шерстяной форме. На стволах деревьев расклеены плакаты: AVIS À LA POPULATION[16], поверх которых намалевано черной краской FFI (аббревиатура, обозначающая французские внутренние силы в годы

Второй мировой войны. – Пер.); TOUS AU COMBAT![17] и LA VICTOIRE EST PROCHE![18] с напечатанной красной полосой, проходящей наискось плаката, подписанного генералом фон Хольтицем, который угрожал Парижу уничтожением.

ДЖУЛЬЕТТА поворачивает налево на улицу Бюси и пробирается через рыночные прилавки к дому на углу улицы Сены.

Крупным планом: отрубленная золотая голова коня – вывеска скотобойни, расположенной по соседству с гостиницей. Табличка рядом с дверью рекламирует: «Комнаты на день».

ДЖУЛЬЕТТА отводит глаза от конской головы и входит в темный вестибюль. На экране в течение четырех секунд остается вход в гостиницу.

Громкие взрывы и крики.

ДЖУЛЬЕТТА открывает окно на седьмом этаже, делает шаг на свинцовую обкладку.

Вид с крыши. Из некоторых районов города поднимается дым.

Архивные кадры: со стен срывают плакаты, гражданские лица в костюмах и галстуках с винтовками, баррикады, люди укрываются в дверных проемах, трехцветный флаг взлетает над префектурой полиции, видны башни собора Парижской Богоматери из заложенного мешками с песком окна префектуры, бронированные автомобили мчатся по улице Риволи, на площади Сен-Мишель лежат тела людей и осколки, генерал фон Хольтиц выходит из отеля «Мерис» и зажигает сигару, какая-то женщина из толпы вдавливает ее ему в лицо, американские танки, окруженные приветствующими их девушками.

Вид Парижа с крыши.

ДЖУЛЬЕТТА уходит в комнату, ложится на кровать и смотрит в потолок.

Белая штукатурка потолка и электрическая лампочка. Звуки выстрелов из ружей и приветственные крики.

Потолок медленно превращается в яркое небо с белыми облаками.

Средний крупный план: гора разнообразной одежды.

Изображение мелким планом: большая квартира-ма-стерская, которая выглядит как комната для реквизита захолустного театра. ЖОЭЛЬ – очень высокий близорукий молодой человек, совершенно женоподобный – открывает дверь.

ЖОЭЛЬ. Боже мой! Это и вправду ты?

ДЖУЛЬЕТТА (слабо улыбаясь). Не знаю… Наверное… Можно мне войти?

ЖОЭЛЬ впускает ее. Они садятся, он дает ей сигарету.

ЖОЭЛЬ. Где ты пропадала? Никто тебя сто лет уже не видел!

ДЖУЛЬЕТТА. В отпуске… во Фресне… (Молчание.) Они забрали мою сестру. И маму, потому что, знаешь ли, мама любила приключения… (Пожимает плечами, делает затяжку и выдувает облако дыма.) Но она всего лишь моя мама, и она всегда говорила, что купила меня у цыган…

ЖОЭЛЬ (оглядывая Джульетту с дружеской неприязнью). Н-да, и твою одежду она тоже у цыган купила. Понимаю. Посмотрим, что мы можем для тебя сделать. (Машет рукой в сторону полок с одеждой и горы материи.) Моя семья тоже… У них конфисковали бизнес, и теперь (с превосходным акцентом, характерным для 16-го округа) я стал обладателем семейного состояния!.. (Стаскивает с полки зеленое шерстяное пальто.) Проблема только в том, что они специализировались исключительно на мужской одежде (поднимает брови). Это семейное, знаешь ли! Но теперь, когда нас всех «освободили», нам не нужно беспокоиться о таких незначительных различиях!.. Вот, примерь!

ДЖУЛЬЕТТА примеряет пальто и сбрасывает его на пол. Затем она исследует вешалки и груды одежды, «модели» различной формы – хаки, черное габардиновое пальто, которое она быстро снимает, посмотревшись в зеркало в полный рост, затем наступает очередь массивного свитера и твидового пиджака, который она запахивает на себе и нюхает с довольным видом.

(NB: это не Джулия Греко в более поздние годы. Она выглядит больше как круглолицая уличная девочка-под-росток, нежели модная модель, но даже самые нелепые сочетания она носит с определенным изяществом.)

Входят две ее ПОДРУЖКИ и присоединяются к показу мод.

Импровизированный грубоватый разговор на тему мужской одежды. (Проинтервьюируйте актеров, снимите за один дубль и удалите вопросы интервьюера.)

ДЖУЛЬЕТТА. Я никогда не привыкну застегивать это на другую сторону!

ЖОЭЛЬ. Ты удивишься, моя дорогая…

ДЖУЛЬЕТТА снова ныряет в вешалки с пальто. Перед ее появлением камера показывает улыбающиеся лица двух ее подруг, хлопающих в ладоши.

ЛУИЗА (смеясь, в шутливом негодовании). Ты не выйдешь на улицу, одетая в это!

Две ЖЕНЩИНЫ неопределенного возраста, одетые в траур, несут сумки; у них возмущенный вид.

ДЖУЛЬЕТТА и две ее ПОДРУЖКИ стоят перед баром; все одеты в мужские пиджаки с широкими плечами и брюки с закатанными штанинами. Джульетта начинает расстегивать пиджак.

Крупным планом: пара ботинок на витрине снаружи обувного магазина; ноги, идущие мимо по тротуару. Одна пара ног проходит, и, прежде чем появляется вторая пара ног, ботинки исчезают.

ДЖУЛЬЕТТА застегивает пиджак, пряча что-то выпирающее, и три девушки проворно смешиваются с толпой на площади Сен-Жермен-де-Пре.

Предместье Фобург-Сен-Жермен».

Ироничная, легкая камерная музыка.

Элегантно одетая ДАМА в жемчугах и тюрбане на волосах смотрит высокомерно, но встревоженно. Напротив нее сидит ДЖУЛЬЕТТА с очень длинными нечесаными волосами, в черном облегающем фигуру шерстяном платье и кожаных ботинках из предыдущей сцены.

ДАМА (Джульетте). У вас есть опыт в этой профессии?

ДЖУЛЬЕТТА. О да, большой.

ДАМА. Вы раньше работали горничной?

ДЖУЛЬЕТТА (оглядывая гостиную). Да… А вы?

Крупным планом: шок на лице дамы.

Сырой вечер; на мостовую светят фонари. ДЖУЛЬЕТТА и ее ДРУЗЬЯ гуляют, обсуждая фильмы. Камера следит за разговором, словно она является членом компании.

ЖОЭЛЬ. Но он о капиталисте. Это прославление Америки.

ЛУИЗА. Разве не может коммунист снять фильм о капиталисте? Во всяком случае, это аллегория.

АННА-МАРИ. Да практически все аллегория!.. Ланг, Веллее, Ренуар… Все это аллегория.

ЖОЭЛЬ. Аллегория чего, позвольте спросить?

Они доходят до угла улиц Дофин и Кристин и останавливаются перед баром.

ДЖУЛЬЕТТА смотрит вверх на пластмассовые буквы над входом – «Табу»: «Все это реальность… А когда ты выходишь на улицу в дождь, ты начинаешь растворяться, потому что фильм был более реальным, чем ты сам…»

ЛУИЗА (радостно). Бедняжка! Она не знает, кто она, да, дорогая? Сегодня днем она думала, что она была горничной…

ЖОЭЛЬ (эффектно распахивая дверь). Сцена вторая – они входят в отвратительный маленький бар под названием «Табу», где ЖОЭЛЬ покупает всем экзотические коктейли, и ДЖУЛЬЕТТА думает, что она на Таити…

Внутри: грузные мужчины пьют у стойки бара – складские грузчики и водители, занимающиеся доставкой газет, в куртках на меху. Они смотрят на группу вошедших.

ДЖУЛЬЕТТА и ее ДРУЗЬЯ идут к лестнице и спускаются в длинный сводчатый подвал, полный маленьких столиков и стульев. Через африканские маски, висящие на стене, светят лампочки. Они садятся за один из столов.

Крупным планом вход в бар снаружи. Он выглядит чище и симпатичнее, чем до этого. Вывеска «Табу» теперь пылает неоном. Через улицу бежит кошка, подъезжает машина. Хорошо одетые люди входят в бар.

Крещендо голосов и джазовой музыки.

В сводчатом подвале: женщины, одетые в стиле нью-лук, и их сопровождающие в костюмах. Они выглядят любопытными и немного встревоженными. Некоторые из них указывают на людей в подвале и особенно на пеструю группу интеллектуалов в дальнем конце, окутанную дымом.

ДЖУЛЬЕТТА и ЛУИЗА стоят рядом со входом, явно невидимые для входящих. Они щиплют дам за задницы и насмешливо тычут в их дорогие наряды. Самодовольный мужчина в очках в черной оправе входит в клуб. ДЖУЛЬЕТТА вытягивает блокнот из его заднего кармана. ЛУИЗА берет его у нее и читает…

ЛУИЗА. «Табу», 33 по улице Дофин, телефон Дантон, 53–28. Всю ночь… (представь себе!)… пьяные философы, неграмотные поэты, африканцы, длинноволосые подростки… (К Джульетте.) Это ты! Держу пари, что у него и фотограф с собой есть. Постарайся выглядеть как дикарка… Тебе надо пойти и сесть со своими друзьями-умниками вон там. Ты их маленькая любимица!..

Они идут к столу, где чернокожий мужчина ставит пластинки. Мужчины пристально смотрят на ДЖУЛЬЕТТУ; она пристально смотрит на них. Она наклоняется над проигрывателем и пытается прочесть наклейку.

Крупным планом: размытое отражение ее лица на черном виниле пластинки. Пластинка Майлса Дэвиса – что-нибудь легкомысленное и гипнотическое («Обман»).

БОРИС ВИАН (крупный, обходительный и слегка помешанный; наклоняется близко к Джульетте). Это Майлс Дэвис… Он в Париже, приехал на джазовый фестиваль. Хотите пойти послушать его?

ДЖУЛЬЕТТА смотрит на Виана.

ВИАН. Мы возьмем вас, если хотите. Он репетирует в концертном зале Плейель.

ДЖУЛЬЕТТА кивает.

ВИАН (уставив руки в боки). Она все время молчит! Почему вы ничего не говорите? (Смотрит на нее.) Мы возьмем вас туда при одном условии: мы должны услышать ваш голос.

ДЖУЛЬЕТТА (качает головой, выглядит неуклюжей). Нет.

ВИАН. Хорошо. Можете говорить чьи-нибудь слова. Это как чревовещание… (Отводит ее к столу за завесой сигаретного дыма.) Вы знаете этих алкоголиков, не так ли? (Они здороваются с Джульеттой. Виан делает величественный жест рукой.) Мадемуазель Греко ищет песню.

БОВУАР (полосатый свитер, волосы завязаны сзади в хвост, красные ногти на руках; Сартру). Ты сказал, что Греко должна быть певицей. Почему ты не дашь ей песню?

САРТР (размышляет). Как насчет «Улицы белых пальто»? Я написал ее для фильма «Закрытое судебное заседание», но (поднимая стакан с водкой в направлении Джульетты) теперь предлагаю ее мадемуазель.

БОВУАР. Прекрасно! Песня о палаче… Найди что-нибудь получше… Представь ее на сцене.

САРТР (осматривая Джульетту). «Джульетта»… рифмуется с со словом «девочка»[19]… Ага!.. «Если ты себе представишь, девочка». Ремон Кено. (К Джульетте.) Вы знаете Кено?

ДЖУЛЬЕТТА (кивает головой). Да.

БОВУАР (наклонившись над столом в сторону Джульетты и пьяно улыбаясь). «Твои розовые щеки», «твоя стройная талия»… (К Сартру.) Что еще?…

САРТР (весело). «Твои мелькающие ножки, твои бедра сильфиды»… Мы можем попросить Косьму написать музыку.

Все смотрят на ДЖУЛЬЕТТУ. Кадр: она внезапно появляется, словно перед своим мысленным взором, как певица у микрофона. Она смотрит в камеру с тенью улыбки. Низкие ноты музыки осторожно переходят во что-то более нежное и романтическое – «Мечты при луне» или снова «Женерик».

Группа веселых людей за столом продолжает читать строки стихотворения: «Тройной подбородок, мускулы заплыли жиром…»; «Собирай розы жизни!»; «Если ты думаешь, что они вечные, то подумай о чем-нибудь другом, деточка!»

Обветшалый фасад в стиле ар-деко концертного зала «Плейель». Музыка, сначала невнятная и отзывающаяся эхом, постепенно становится громче во время следующего эпизода.

Камера двигается через белые колонны фойе.

Зрительный зал. На далекой сцене бас-гитарист, барабанщик и тонкая, как карандаш, фигура Майлса Дэвиса (23 года). На нем белая рубашка, черный галстук и полотняный костюм необычного фасона. Его ослепительная труба сияет.

В зрительном зале редкие зрители; ДЖУЛЬЕТТА сидит в нескольких рядах от сцены, ее сцепленные руки держат левое колено, она внимательно слушает. Она одета просто, но шокирующе в черное, на глазах больше туши, чем раньше.

Наплыв: там и сям сидят люди в зрительном зале, на этот раз на других местах; ДЖУЛЬЕТТА – как раньше. Во время наплывающего кадра музыка меняется на медленную, берущую за душу мелодию, напоминающую начальный эпизод. Пока играет музыка крупным планом ДЖУЛЬЕТТА, глядящая мимо камеры.

Музыка смолкает.

ДЭВИС и другие музыканты отдыхают между выходами; фотограф делает снимки Дэвиса, журналист быстро и неразборчиво делает записи.

ДЭВИС (одному из музыкантов, дергая головой). Эй, что это за девушка там? Та, что с длинными черными волосами?

МУЗЫКАНТ. Вон та? Зачем тебе она?

ДЭВИС. Что ты хочешь этим сказать: «Зачем тебе она?» Я хочу познакомиться с ней. Она сидит там целый день…

МУЗЫКАНТ. Она не для тебя, парень. Она пришла с Борисом Вианом и компанией. Она одна из этих «экзистенциалистов»…

ДЭВИС. Послушай, мне эта фигня по барабану. Она красивая. Я хочу познакомиться с ней. (Тихо.) Я никогда не видел раньше таких женщин.

ДЭВИС подзывает к себе ДЖУЛЬЕТТУ указательным пальцем. Она медленно идет к сцене и поднимается по ступеням. Они стоят, глядя друг на друга и осторожно улыбаясь.

ДЭВИС. Вам нравится музыка?

ДЖУЛЬЕТТА. Si j’aime la musique?..[20] (Она внимательно смотрит на его трубу, затем мягко проводит по ней пальцем.) Comme vous voyez[21]…

ДЭВИС (меняя позу). О’кей, значит, вы не говорите по-английски, а? Нормально… Мы будем импровизировать!.. (Взмахивает трубой.) Вы играете? Вы играете на музыкальном инструменте?

ДЖУЛЬЕТТА (сжимает губы, мимикой показывая игру на трубе). Montrez-moi…[22]

ДЭВИС. Вот, пальцы сюда.

Крупный план: ДЖУЛЬЕТТА нажимает на клавиши, а ДЭВИС дует в трубу. Получаются красивые медные звуки. Ее лицо светлеет, она громко смеется.

ДЭВИС (смеясь). Совсем неплохо! (Обращаясь к музыкантам, хвастаясь.) Эй, парень, я только что сыграл дуэтом с экзистенциалисткой! (КДжульетте) Хотите кофе выпьем?.. Кафе?

ДЖУЛЬЕТТА. Oui, mais pas ici…[23] (Берет его молча за руку и ведет со сцены.) Venez…[24]

МУЗЫКАНТЫ. Эй, Майлс!

ДЭВИС (оборачиваясь). Продолжай работать над измененными местами, дружище!

Крупный план: голубь, клюющий что-то между булыжниками мостовой. Голубь улетает. Изображение мелким планом; камера низко у земли: нищий с костылем, прогоняющий голубя. Ноги и ступни ДЖУЛЬЕТТЫ и ДЭВИСА – ее сандалии, его начищенные кожаные ботинки, идущие по набережной Сены вверх по течению к мосту Искусств. Звук шагов.

Изображение мелким планом: мост под острым углом, наполовину скрытый ветвями ивы; ДЖУЛЬЕТТА и ДЭВИС обнимаются; ДЭВИС стоит спиной к реке. В кадре появляется баржа с углем. На барже у каюты с геранью на подоконнике стоит маленькая девочка и наблюдает за влюбленными.

Они продолжают свою прогулку по набережной. Тишина.

ДЭВИС начинает что-то говорить.

ДЖУЛЬЕТТА (глядя вниз). Je n’aime pas les hommes… mais vous (смотрит на Майлса), vous, c’est different…[25]

ДЭВИС. Тебе не нравятся мужчины? Ты это сказала? Ну, скажу я вам, в Америке я не мужчина. (Показывает свои пальцы.) Я ниггер! (Джульетта гладит его пальцы,) Я тот, кто развлекает… (Дэвис делает взмах рукой, как менестрель.) Дядя Том – понимаешь, что я имею в виду?

ДЖУЛЬЕТТА. «Хижина дяди Тома», oui, je sais…[26]

ДЭВИС (выглядит почти робким, говоря на ходу). Здесь какой-то особый запах, который я не встречал больше нигде. (Нюхает воздух. Джульетта выглядит удивленной.) Похоже на кофейные зерна… и кокос, и лайм, и ром – все вперемешку, и… как одеколон… А! Должно быть, это называется «весенний Париж»… (поет) па-па-па-па-па-па…

ДЖУЛЬЕТТА (останавливается, тянет его за руку, указывает на его лицо). La trompette… tu fais comment?[27]

ДЭВИС делает вид, что играет на трубе; ДЖУЛЬЕТТА встает на цыпочки и целует его в губы.

Долгий кадр: они идут вдоль Сены. Людей мало – никто не обращает на них внимания (используйте статистов), кроме рыбака, беспокоящегося за свои баночки с приманкой.

Музыка: едва узнаваемая импровизация мелодии «Париж весной».

Они доходят до ступеней, которые ведут наверх, на улицу неподалеку от площади Шатле. ДЭВИС смотрит вдоль реки, потом бежит, чтобы догнать ДЖУЛЬЕТТУ.

ДЭВИС (беря ее руку). Скажи, что такое экзистенциалист?

ДЖУЛЬЕТТА загадочно улыбается.

Музыка продолжает играть, пока они идут к оживленной улице.

Убыстренная смена кадров, зернистое изображение.

Пустой экран, идет обратный отсчет: 7, 6, 5, 4, 3…

Голос за кадром: приятный, становящийся саркастическим.

ДИКТОР. Квартал Сен-Жермен-де-Пре…

Площадь и церковь. Крупным планом: осыпающиеся, увитые плющом стены.

«Остатки самого старого аббатства в Париже. Провинциальный уголок в сердце города. Здесь время течет медленнее».

Дворец Фюрстенбергов; прогулочные коляски; пожилая женщина кормит голубей, другая вяжет, сидя на парковой скамейке.

«На этой тихой маленькой площади можно посетить мастерскую, в которой Делакруа совершил коренную ломку искусства своего времени. Иногда кажется, будто ничего не изменилось…»

Тротуар перед кафе. Респектабельные мужчины и женщины читают газеты, помешивая кофе в чашечках.

«Здесь есть кафе «Флор»…»

Мимо проходят подростки, девочка и мальчик: на ней надет свитер, брюки-капри, сандалии, зашнурованные выше щиколоток, хвостик из волос. На мальчике рубашка с расстегнутым воротником, бородка, сигарета во рту. Камера дает им пройти, затем быстро разворачивается и следует за ними. Долгий кадр: девочка в центре экрана. Она разрывает обертку шоколадного мороженого и роняет ее на тротуар.

«Я сказал, что ничто не изменилось?… Кафе «Флор» теперь храм верховных жрецов, которых зовут Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар».

Столик в кафе с пустой кофейной чашкой, переполненной пепельницей и двумя книгами «Второй пол» и «Грязными руками».

«А как называется этот культ? ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ!»

Неистовые звуки трубы и цимбал.

Книжный магазин: молодые люди выбирают книги; написанные от руки плакаты «Ты за или против?» и т. д.

Клуб «Сен-Жермен», подземная танцплощадка. Мужчины в солнечных очках, женщины в юбках с разрезами. Быстрая джазовая музыка.

Крупным планом: грубый рисунок на стене в стиле Дуанье Руссо.

Муза вдохновляет поэта: Сартр в смокинге с трубкой во рту рядом с длинноволосой фигурой, напоминающей Джульетту Греко.

«Некоторые говорят, что эта туманная философия, которую никто не понимает, даже ее сторонники, по своей сути немецкая; другие – что Сартр и его последователи – это троянский конь «американского образа жизни». И кто может это отрицать?»

Сцены с танцующими людьми.

«Джаз… джиттербаг… американские сигареты».

Расслабленные смеющиеся лица, жевательная резинка.

«Эти солдаты чувствуют себя совсем как дома в клубе «Сен-Жермен»!»

Крупным планом: молодой человек в кепке, солнечных очках, улыбка во весь рот.

««Гомо экзистенциалис» носит солнечные очки и живет под землей. Его книжные магазины, бары и – да! – его «дискотека» находятся на несколько метров ниже уровня моря – вероятно, из-за его нездорового влечения к атомной бомбе. И конечно, он – и она – носят черное… Черный (легкий кашель) – его любимый цвет…»

Черный американец наслаждается музыкой и танцами.

Кадр: Сартр идет по тротуару, разговаривая со своим поклонником.

«Кто этот человек, который похож на ожившую горгулью или бакалейщика, возвращающегося в свой магазин? Вы не знаете? Да это же человек, с которого все началось! – Жан-Поль Сартр. Он тот, кого эти длинноволосые подростки называют «учитель». Автор… «Бытие и ничто», «Тошнота», «Грязными руками» – ну, вы получили представление…»

Новостной ролик: Сартр разговаривает с Симоной де Бовуар на литературной вечеринке.

«Спросите любую молодую женщину, которая была приглашена в комнату «учителя»… Из надежного источника я знаю, что от Жана-Поля Сартра исходит явный запах камамбера…»

Самодовольный ДИКТОР, читавший текст к документальному фильму, сидит за столиком кафе: клетчатый костюм, очки в черной оправе, – пытается выглядеть старше, чем на самом деле. Официант убирает чашку. Диктор говорит в камеру: кадр сделан с противоположной стороны улицы – транспорт и пешеходы проходят перед ним неясными очертаниями.

«Ну, не это я привык считать французской литературой… Единственная вещь, напоминающая идею, которую я смог найти во всей этой «философии», кажется такова: мы все вольны делать то, что захотим… Что ж, тогда… (Берет книги со стола.) Я тоже экзистенциалист… (Встает, швыряет книги в мусорный контейнер и уходит по улице.)

Джазовая музыка.

Неясные очертания окон: камера быстро проносится вдоль фасадов магазинов по направлению к…

(Кинопленка хорошего качества, как перед документальным фильмом.)

САРТР, БОВУАР, ДЭВИС, ДЖУЛЬЕТТА. Непрекращающийся поток слов. Разговор продолжается, он слишком быстр, чтобы за ним можно было проследить поверх голосов других посетителей (включая режиссера); официанты выкрикивают заказы, кружат с подносами; шум мопедов, автомобильных клаксонов, свистки полицейских и т. д.

ДЖУЛЬЕТТА следит за разговором и смотрит по сторонам на другие столики и жизнь на улице. Ее молчание и выражения лица являются контрапунктом разговора.

САРТР разговаривает с ДЭВИСОМ по-английски. Он говорит грамматически правильно, но с ужасающим акцентом. Сигарета всегда где-то поблизости от его рта. (Никаких субтитров.)

САРТР. Потому что в вашей музыке есть политический резонанс…

ДЭВИС. Я просто дую в трубу, дружище. Я дую в эту трубу, и она издает звуки, и кошки приходят от нее в восторг… или не приходят; мне все равно. (Дрожат длинные пальцы.) Политика – это то, от чего я стараюсь быть подальше.

САРТР. С моей точки зрения, это политический акт.

ДЭВИС (наклоняется вперед). Это всего лишь музыка, дружище.

САРТР. Да, джазовая музыка, которая является выражением свободы.

ДЭВИС (откидывается на спинку стула – с вынужденной улыбкой). Это слово белого человека – джаз. Белые люди всегда и на все навешивают ярлыки. Это просто мелодии. Я разбираю мелодии на части и собираю снова по-разному, безо всяких клише…

САРТР. Да, и тогда никто не может не услышать эту мелодию по-настоящему. (Гасит сигарету, берет другую из пачки.) Пример: вот стакан. Стакан на столе.

ДЭВИС (берет стакан, пьет, ставит его назад на стол). Угу.

САРТР. Я говорю «стакан», и этот стакан совершенно такой же, как и раньше. С ним ничто не происходит, за исключением того, что он, возможно, вибрирует, но не сильно. Стакану все равно.

ДЭВИС. А! Это и есть экзистенциализм, да?

САРТР. Нет, экзистенциализм – это Греко, если вы верите журналистам. (Улыбается.) «Муза экзистенциализма».

Все смотрят на ДЖУЛЬЕТТУ. Она наблюдает за женщиной в одежде от Диора, которая проходит мимо с пуделем, поднявшим заднюю ногу у дерева.

САРТР. Это не экзистенциализм. Это человек, который разговаривает с другим человеком…

ДЭВИС внимательно смотрит на Сартра.

САРТР. Но когда я говорю слово «стакан», что-то происходит. Стакан уже не в тени. Он не… (смотрит на Бовуар) потерян в глобальном восприятии… Когда я называю что-то, это не остается без последствий, а это означает, что человек использует насилие (Джульетта поднимает глаза), когда заставляет другого человека сказать имя, или номер телефона, или адрес. (Официанту.) Да, принесите нам бутылку. (Дэвису.) Вот почему мы можем сказать, что писатель и в каком-то смысле музыкант лишают вещи невинности.

ДЭВИС (смеясь). Да, именно это я и делаю, дружище, «лишаю вещи невинности»!

САРТР. Так, например, в Алабаме никто не замечал, что негров угнетают, пока кто-то не сказал: «Негров угнетают».

МАЙЛС (поднимает голову, смотрит с сомнением). Это место я никогда не увижу…

САРТР. Или более подходящий пример: «Пармская обитель» Стендаля. Греко, вы ведь знаете «Пармскую обитель»? (Джульетта неопределенно улыбается.) Граф Моска очень обеспокоен чувствами – которые он не может определить, – которые его любовница и Фабрицио испытывают друг к другу. Он видит, как они уезжают в карете, сидя рядом друг с другом, и говорит: «Если они произносят слово «любовь», я пропал…» (Дымит сигаретой.) Так что, когда вы называете что-то, вы берете ответственность.

ДЭВИС накрывает своей рукой руку Джульетты.

БОВУАР (улыбается, глядя на Дэвиса и Греко). Да, ответственность!.. Но знаете, когда он сказал это – когда Сартр сказал – об ответственности писателя?

САРТР, опустошая стакан, хихикает.

БОВУАР. Его пригласили сделать доклад в ЮНЕСКО. Это было первое заседание ЮНЕСКО два или три года назад в 1946 г. в Сорбонне. Накануне вечером он пошел в «Шахерезаду» с Кестлером и Камю. И Сартр – помнишь? – танцевал с мадам Камю – это выглядело так, будто человек волочит мешок с углем. Он был очень пьян, а утром должен был выступать, но не написал ни строчки.

ДЭВИС (указывая пальцем на Сартра). Учитель не сделал домашнее задание!

БОВУАР. Да, и Камю, который тоже был пьян, сказал: «Тебе придется делать это без моей помощи». А Сартр сказал: «Хотел бы я сделать это без своей помощи».

САРТР, короткие пальцы разложены на столе, хихикает.

БОВУАР. А потом – он этого не помнит – мы завтракали «У Виктора» в Ле-Аль: луковый суп, устрицы, белое вино. Затем наступил рассвет, и мы стояли на мосту через Сену, я и Сартр, и мы так горевали о трагедии предназначения человека – о да! – что сказали, что нам следует броситься в реку. Но вместо этого я пошла домой спать, а Сартр – он пошел в Сорбонну делать доклад об ответственности писателя.

ДЭВИС. Клево, Жан-Поль! Они знали, что вы говорите спонтанно, потому что не готовились…

БОВУАР (качая головой). Нет, Сартр – у него уже все было в голове.

САРТР (с остановившимся взглядом, поджимает губы, делает серьезное лицо). Что мы можем сделать? Мы можем только пытаться не сделаться виноватыми. Так я и сказал в Сорбонне. Это было после освобождения. (Официант приносит еще одну бутылку. Сартр наполняет стаканы. Вдруг Дэвису.) Почему вы и Греко не поженитесь?

ДЭВИС (глядя на Джульетту). Ответственность, дружище… Я слишком люблю ее, чтобы сделать несчастной.

БОВУАР (Джульетте с улыбкой). II vous aime trop pour vous rendre malheureuse[28].

ДЖУЛЬЕТТА целует ДЭВИСА в щеку.

Они смотрят друг на друга. Крупный план: они оба в профиль.

ДЖУЛЬЕТТА (к Бовуар). II ne veut pas m’emmener avec lui aux Etats-Unis[29].

ДЭВИС. Ayta-Zoony? Oui, mauvais, tres mauvais pour les Negroes. Et tres mauvais pour les femmes blancs avec les Negroes.[30]

САРТР. Но вы можете остаться во Франции, где все любят вашу музыку.

ДЖУЛЬЕТТА (Сартру и Бовуар, глядя на Дэвиса). Vous ne trouvez pas qu’il ressemble a un Giacometti?[31]

ДЭВИС. Жако Метти?

ОФИЦИАНТ. Vous allez dmer?[32]

БОВУАР. Вы будете ужинать?

ДЭВИС (глядя на Джульетту). Нет, мы найдем мост и будем смотреть на реку, а потом мы, может быть, прыгнем вниз… Черт, я приехал сюда просто играть музыку, я не ожидал ничего такого.

ПОСЕТИТЕЛЬ (режиссер) за одним из соседних столов складывает газету, встает и уходит.

ДЖУЛЬЕТТА сыплет сахарный песок в бумажный фунтик, дотягивается и берет пустую пепельницу с соседнего стола и кладет и то и другое в свою сумочку; встает и берет Дэвиса за руку.

САРТР (к, Джульетте). «Если ты представишь себе…» Ты не забыла, Греко?

ДЖУЛЬЕТТА, уходя с Дэвисом, оглядывается и качает головой.

Кадр: молодой человек на улице – «экзистенциалист» – заглядывает в мусорный контейнер, берет книгу и пролистывает ее; уходит по улице, читая книгу.

Камера медленно движется от первого этажа отеля к последнему: покрытые сажей ставни, оконные коробки, балконные перила. Останавливается на последнем этаже.

Номер отеля. ДЭВИС в постели. ДЖУЛЬЕТТА сидит скрестив ноги на кровати и смотрит на него.

Тишина.

ДЭВИС. Ее зовут Айрин. Она хорошая девушка. Я ее очень люблю. Но она… она не похожа на тебя. У нее нет твоей независимости… У нее нет твоего стиля… Я хочу сказать…

ДЖУЛЬЕТТА (выглядит печальной, но не расстроенной. Не ясно, сколько она понимает из того, что говорит Дэвис). Tu vas rester ici… a Paris, en France?[33]

ДЭВИС. Я не знаю… Я мог бы привыкнуть к тому, что ко мне относятся по-человечески… Он прав, Жан-Поль. Всем нравится моя музыка. Но это нехорошо. Все, что я играю, публика приветствует. Я даже не уверен, что это я играю… Но если я уеду назад в Штаты, я точно не найду другую такую женщину, как ты.

ДЖУЛЬЕТТА (забираясь назад в постель). Tu revien-dras un jour. Et tu m’enverras tous tes disques[34].

Труба ведет спокойную мелодию.

Следующий эпизод является скорее аккомпанементом к музыке, чем наоборот. (Как и в сцене 18, попросите Дэвиса сымпровизировать, но не показывайте ему этот эпизод. Покажите какой-нибудь неотредактированный кадр из сцены 31 – прогулка по берегам Сены.)

(Это то же самое место, что и в сценах 12 и 14, – дом, где прошло детство Джульетты.)

Вид на окна с улицы. Наплыв: солнечный свет на фасаде здания с утра до конца светового дня.

ДЖУЛЬЕТТА и ДЭВИС. Его рука обнимает ее плечи – его высокое тело повернуто к камере, лицо в профиль, он целует ДЖУЛЬЕТТУ. Ее лицо тоже в профиль, голова откинута назад, тело изогнуто, как музыкальный инструмент. (Скопировать позу с фотографии Робера Дуано.) На заднем плане появляется шпиль церкви Сен-Жермен-де-Пре. Угол, под которым идет съемка, заставляет думать, что они остановились поцеловаться среди уличного движения при переходе площади.

Сзади к ним подъезжает машина. Звук хлопающей дверцы.

ДЖУЛЬЕТТА (быстро). Voila… Ils est toujours plus facile de partir que de rester…[35]

ДЭВИС садится в такси. Он оборачивается и смотрит в заднее стекло на ДЖУЛЬЕТТУ (в камеру) с видом человека, которого везут в тюрьму.

ДЖУЛЬЕТТА смотрит, как такси исчезает в потоке машин, едущих в сторону улицы Бонапарт. Она долго стоит неподвижно, потом поворачивается и смотрит на шпиль церкви…

…теперь появляется в цвете.

(Все финальные сцены сняты в цвете.)

Длинный кадр, переносная камера. Издали: жизнь на площади – люди, машины, велосипеды.

Темный экран.

Титры: «Прошло пять лет…»

Великолепный фасад отеля на Парк-авеню; желтые такси, швейцары и т. д.

Дорогая ковровая дорожка; дверь с начищенной латунной фурнитурой и глазок.

Дверь открывается.

ДЖУЛЬЕТТА, напудренное лицо почти худое по сравнению с ее лицом в подростковом возрасте; нос стал искусственно тоньше. Она протягивает руки (говорит по-английски). – Майлс! Я так рада…

ДЭВИС (лицо напряженное, глаза навыкате, явно под кайфом; одет в бесформенную спортивную куртку). Да, верно. (Нервно вертит головой в обе стороны коридора.) Что я тебе говорил? (Смотрит мимо нее в комнату.) Тебе дали целый люкс? (Качается, гак: сутенер. Оглядывается на коридор.) Вон тебе везут еду и напитки в номер.

Появляется мужчина в синей униформе отеля «Вальдорф-Астория» с тележкой; он видит ДЖУЛЬЕТТУ и ДЭВИСА и замирает на месте.

ДЭВИС (берет бутылку из ведерка со льдом). Да что с тобой, мать твою? (КДжульетте.) Что я тебе говорил? Я тебе говорил, что не хочу видеть тебя в этой стране. (Дергает головой. Неубедительно развязен.) У тебя есть деньги? Мне нужны деньги прямо сейчас!

ДЖУЛЬЕТТА выглядит потрясенной, шарит в сумочке, вручает Дэвису несколько банкнот.

ДЭВИС хватает деньги, отталкивает служащего и проходит мимо. Пока он идет по коридору, делает большой глоток из бутылки.

ДЭВИС в лифте, окруженный зеркалами, дикими глазами смотрит на свои ноги, поднимает глаза; в них слезы.

ДЖУЛЬЕТТА на сцене – стройная темная фигура и стойка с микрофоном. Она одета в черное, у нее длинные прямые волосы, но теперь они выглядят умышленно безыскусно, и освещение сцены придает ей утонченный вид.

Она поет всю песню «Если ты себе представишь, девочка» от вступления оркестра до реакции зрительного зала в конце. (Три минуты.) Она дает приглушенную интерпретацию, холодно и непосредственно. Чувства на ее лице, какие требуются по содержанию песни.

(Субтитры: «Если ты думаешь, девочка… Что они будут длиться вечно… Дни любви и страсти… Ты узнаешь, что нет, девочка…»)

Во время исполнения песни камера дважды показывает ДЭВИСА, стоящего в вестибюле отеля и спорящего с клерком; его просят уйти.

Сцена заканчивается ДЖУЛЬЕТТОЙ, купающейся в аплодисментах; она смотрит прямо в камеру. Продолжительный кадр крупным планом: ее лицо и дрожащие накладные ресницы.

Темный экран.

Во время этой сцены появляются участники съемок фильма.

На площади стоит съемочная группа. ДЖУЛЬЕТТА в пальто от Диора; в остальном все то же самое, как и в предыдущей сцене. АКТЕРЫ в габардиновых пальто и мягких фетровых шляпах стоят вокруг, болтают и курят.

Медленно затихает музыка, исполняемая на трубе, как в заглавном эпизоде.

ГРИМЕРША пудрит лицо Джульетты.

РЕЖИССЕР с мегафоном. «По местам!»

ДЖУЛЬЕТТА, указывая на двоих мужчин, стоящих рядом; она поднимает обе руки в сторону режиссера.

Крупный план: самодовольный критик в очках в черной оправе разговаривает с другим критиком.

1-й КРИТИК. Она не так выглядела! Она была просто девочка… на самом деле она выглядела как малолетняя преступница…

2-й КРИТИК. А что вы ожидали? И это они называют «реальностью»! (Они заговорщицки смеются.)

РЕЖИССЕР (человеку с планшетом). Уберите оттуда этих идиотов!.. (Глядя вокруг в раздражении.) Где гестапо? (Актерам в габардиновых пальто.) Господа, когда вы будете готовы…

АКТЕРЫ бросают сигареты, давят их сапогами и идут к черному «ситроену». Один из актеров, проходя мимо ДЖУЛЬЕТТЫ, легко касается ее талии. Она оборачивается, смеясь, к камере. Несмотря на грим, она выглядит счастливой и естественной.

Стоп-кадр.

Он плавно исчезает.

Список участников съемок.

Никто из тех, кто был там в тот день, не забыл то, что он видел. Церемония сама по себе была бы достаточно запоминающейся; непредвиденный случай, который вверг ее в хаос, придал ей ауру поистине исключительного, почти сверхъестественного события. Казалось, Господь Бог повелел, чтобы в конце самого последнего эпизода саги под названием «Франция» все сюжетные линии сошлись бы у собора Парижской Богоматери 26 августа 1944 г. Главный актер по имени де Голль был поставлен туда, где он мог быть виден под любым утлом зрения. Казалось, он является частью той же картины, что и башни собора. Когда зазвонил большой колокол, вбивая каждый исторический момент в коллективную память, в десяти тысячах голов словно включились киноаппараты, записывая каждую картинку и звук для будущих внуков, о необходимости произведения на свет которых они время от времени вспоминали как о своей святой обязанности. Эта гонка будет неослабно продолжаться, сосредоточившись за лидером, неуязвимость которого была проверена перед глазами цивилизованного мира.

Человек, голос которого прозвучал из могилы ссылки и придал смелости его сжавшимся от страха слушателям, сидящим в своих затемненных комнатах, вошел в Париж, как титан. И хотя его худоба являлась горьким свидетельством четырех долгих лет жизни в лондонских туманах и питания английской пищей, у него по-прежнему были манеры лидера. Он склонил голову под Триумфальной аркой и возложил крест из белых роз на Могилу Неизвестного Солдата. Он прошел пешком все Елисейские Поля, где слышал приветствия с каждого дерева и фонарного столба, ему отдавали честь офицеры, чьи покрытые шрамами щеки были влажны от слез, его целовали красивые девушки, которые бросались из толпы, махая платочками и лентами. Танки генерала Леклерка громыхали рядом с ним, как колесницы мирмидонцев. Лишь время от времени он был вынужден просить своих соратников, шедших в передних рядах процессии, оставаться на несколько шагов позади себя.

На площади Согласия улыбающиеся генералы сели в машины и помчались по улице Риволи к ратуше Отель-де-Виль, где де Голль встретился с Парижским комитетом освобождения как глава временного правительства. Когда он появился на балконе, чтобы обратиться к толпе, то под натиском офицеров позади себя чуть не упал через перила. Один из его подчиненных позднее описал, как он сидел на корточках у ног генерала, обхватив его колени, чтобы не дать ему упасть головой вниз в море лиц. «Враг качается, – сказал де Голль толпе, – но продолжает сражаться на нашей земле. Нам, кому еще предстоит увидеть звездный час нашей истории, следует доказать, что мы достойны Франции до конца».

Из Отеля-де-Виль де Голль и его будущее правительство отправились за реку и приехали к собору Парижской Богоматери в 16.20, чтобы попасть на благодарственную службу.

И как часто случается, когда тысячи людей являются свидетелями одного и того же события, о нем нет двух одинаковых рассказов. Есть даже некоторые сомнения относительно личности тех негодяев, которые чуть не испортили час триумфа. Это дело остается открытым и по сей день, но так как несчастье было предотвращено, а финальный исход никогда не подвергался сомнению, даже самые решительные сторонники теории заговора не проявили большого интереса к этому делу.

Репортер Би-би-си Роберт Рейд, приехавший из Сен-Ло накануне с американской армией, занимал хорошую позицию, которая позволяла ему видеть все решающие моменты. Он сидел скрестив ноги на земле рядом с западным входом в собор, держа в руке микрофон. Как только острый момент был позади, он спешно нашел своего оператора, который в изумлении глядел на диск на своем столе, покрытом крошечными кусочками средневекового камня. Они оба поспешили в отель «Скриб», чтобы передать запись цензорам. Произошла горячая дискуссия о желательности оповещения всего мира о том, что генерал де Голль чуть не был убит. Наконец разрешение было дано, и на следующий день запись была передана в «Военном репортаже» Би-би-си, а затем повторена Си-би-эс и Эн-би-си.

Ошеломленные слушатели узнали хриплый взволнованный голос Рейда на фоне приветственных криков толпы: «Генерал предстает перед народом. Его принимают… Его принимают…» Внезапно раздался треск оружейной стрельбы, крики людей и топот ног толпы парижан, давящей йоркширца вместе с его микрофоном. За этим последовало несколько минут тишины, и приглушенновзволнованный голос Рейда вернулся. Можно было решить, что он комментирует Джона Бучана, но звуки смятенной толпы вокруг него подтверждали правдивость его репортажа:

«Это была одна из самых драматичных сцен, которые я когда-либо видел!.. Стрельба началась отовсюду… Генерал де Голль пытался управлять толпой, ринувшейся в собор. Он пошел прямо туда, откуда доносился треск выстрелов – куда-то в глубь собора… Он пошел вперед без колебаний, с расправленными плечами и дошел до центрального прохода, даже когда пули сыпались градом вокруг него. Это был самый необыкновенный пример мужества, который я когда-либо видел! Вокруг него звучали выстрелы, мелькали вспышки, а он, казалось, был заколдован».

Годы спустя Рейд написал более подробный рассказ об этом инциденте. Он был опубликован его внуком в 2007 г. По-видимому, снайперы заняли позиции внутри собора – на верхних галереях и позади большого органа, – а также на крыше. Человек, стоявший очень близко к Рейду, получил ранение в шею, а другие были ранены, когда пытались спрятаться за колоннами и под стульями. Оценки количества раненых и убитых варьируются от ста до трехсот человек. Он вспомнил отвратительный запах кордита (бездымный порох. – Пер.), смешивавшийся с запахом ладана, и «безумную сцену» современных боевых действий в соборе XII в. Подобно всем остальным, он восхитился видом генерала де Голля, стоящего с непокрытой головой перед алтарем, как человека, посланного Богом: «Внутри собора мелькали ослепительные вспышки, повсюду рикошетом разлетались кусочки камня. Бог знает, как они не попали в него, ведь они стреляли все время».

Сразу же после стрельбы возникли два вопроса: кто эти снайперы и – почти риторический вопрос – как вообще мог генерал де Голль остаться в живых под градом пуль? Со временем, когда в Европу вернулся мир и герои освобождения завязли во внутренней политике, возник третий – коварный – вопрос, хотя и задаваемый кулуарно: связаны ли как-то личности снайперов с чудесным избавлением от смерти де Голля?

Ни на один из этих вопросов не был дан удовлетворительный ответ. Рейд сам видел, как четырех стрелков «вызывающего вида» выводили из собора: они были одеты в серые фланелевые брюки и белые трикотажные рубашки и показались ему «явными немцами». Тем временем на другой стороне площади девятилетний мальчик, отец которого работал шофером в префектуре полиции, выбрался из окна своей квартиры на пятом этаже на скошенную цинковую крышу. Пригнувшись за каменным парапетом, он смотрел на собор Парижской Богоматери и заметил, что выстрелы производят с вершин башен. Спустя несколько минут «несколько подозреваемых» были выведены на площадь. Мальчик, которого звали Мишель Баррат, опознал их как miliciens[36], то есть служащие французских военизированных сил, которые были помощниками гестапо. Когда он облокотился на парапет и вгляделся в площадь, он увидел, что одного из арестованных избивает и, возможно, убивает толпа. «Эта жестокая сцена и по сей день свежа в моей памяти», – написал он в 1998 г.

Пока происходили эти аресты, отдельные оружейные выстрелы все еще разгоняли толпу, хотя никто не мог сказать, стреляют ли это немецкие снайперы или воинственные солдаты Сопротивления.

Освобождение Парижа было кровавым и затянувшимся делом. 26 августа, когда де Голль шел по Елисейским Полям, город все еще кишел немецкими солдатами, офицерами гестапо, милицией Виши и другими коллаборационистами. Некоторые из этих отчаявшихся людей могли спрятаться в соборе в поисках убежища или дали клятву умереть в блеске славы мстителей. Каждый, знакомый с историей Квазимодо, знал бы, что помимо канализационных труб в Париже не было лучшего укрытия. Когда сторожа башен спросили, почему никому не пришло в голову обыскать все лестницы и галереи собора перед благодарственной службой, тот ответил: «Да там настоящие катакомбы!» Тщательный обыск был проведен после стрельбы, но, если верить подполковнику второй бронетанковой дивизии, офицеры, которые были посланы в башни для проведения расследования, «не нашли никого, кроме полицейских».

Сам де Голль изложил третью возможность в своих «Воспоминаниях о войне». Он более чем кто-либо другой отдавал себе отчет в появлении опасного вакуума, который создала отступающая волна фашизма. Он знал, что вчерашние товарищи могут завтра стать политическими соперниками и что, несмотря на присутствие американской армии, государственный переворот может произойти в любой момент. В своих мемуарах, написанных в 1950-х гг., когда он готовился возвратиться во власть, он спрашивал себя и своих читателей: «Зачем немецкому солдату или фашисту-полицейскому стрелять по трубам на крышах вместо того, чтобы целиться в меня, когда я был незащищен и стоял на открытом месте?» Он не очень тонко намекал на то, что таинственные снайперы были членами Французской коммунистической партии: «У меня такое чувство, что это была инсценировка, осуществленная с политической целью посеять панику в толпе и оправдать продолжительное введение революционной власти».

Если коммунисты надеялись доказать, что они незаменимы, путем поддержания террора, то эта попытка полностью провалилась. Пальба в соборе Парижской Богоматери лишь сделала Шарля де Голля бесспорным политическим и духовным лидером новой республики. Пройдя по проходу и встав у алтаря под градом пуль, он вписал себя в будущую историю Франции. Кое-кто из тех, что пытались локтями проложить себе дорогу в новую власть, думали, что де Голль с успехом осуществил свой собственный государственный переворот, но любая коварная инсинуация заглушалась блестящим результатом, и вопросы без ответов вскоре стали представлять чисто теоретический интерес: что эти полицейские делали в башнях собора и как снайперам, находившимся в соборе, удалось избежать встречи с поисковой группой? Кто были арестованные люди, которых видели Роберт Рейд и мальчик на крыше? И почему официальное дознание, которое было проведено сразу же после инцидента, не выявило никаких следов ареста?

Только человек, который завидовал де Голлю в его звездный час, стал бы задавать такие вопросы, и только человек, который надеялся повторить его триумф, мог бы озадачиться тем, какие уроки можно извлечь из его мастерской манипуляции тем, что казалось совершенно непредсказуемым событием.

Поздно вечером 15 октября 1959 г. человек, который выглядел скорее удовлетворенным собой, хоть, возможно, и немного нервничающим, сидел в знаменитом кафе «Брассери Липп» на бульваре Сен-Жермен, охраняя остатки квашеной капусты и бутылку гевурцтрамине-ра (сортовое название белых вин. – Пер.). Официанты, которые суетились вокруг его стола, показывали быстротой и осторожностью своих движений, что это постоянный и уважаемый посетитель. У него была привлекательная внешность человека, которого, хоть ему хорошо за сорок, радует лицо, которое он видит, когда бреется каждое утро. Вечером (как в тот вечер) малейший намек на старение – не так завязанный узел его узкого черного галстука, слегка помятый воротничок, признаки пробивающейся щетины на верхней губе в пять часов вечера – наводил на мысль о том, что его день был посвящен вопросам, которые выходили за рамки личной внешности, впрочем не представляя серьезной угрозы элегантности. Он был полон, как он сказал бы, спокойного достоинства. Иногда возникающий прищур глаз и мальчишески надутые губы, которые романист мог назвать бы «чувственными» и «указывающими на сильную волю», придавали ему некоторое обаяние, которое до недавнего времени служило ему верой и правдой.

Франсуа Миттеран любил зайти в кафе «Брассери Липп» поесть. Оно находилось в полумиле от Сената и на таком же расстоянии от квартиры, которую он занимал с женой и двумя сыновьями на улице Гюйнеме на тихой стороне Люксембургского сада. И хотя он любил, погрузившись в размышления, прогуляться по улицам на левой стороне Сены, в тот вечер он, очевидно, решил ради безопасности не идти домой пешком. Его синий «пежо» был припаркован через дорогу и готов уехать в любую минуту. Было около полуночи, и, хотя в кафе «Флор» и «Дё Маго» еще было оживленно, транспорта стало меньше и почти не было опасности того, что он может застрять в одной из бесконечных китайских головоломок плотно припаркованных машин, которые для иностранных гостей являются одним из чудес Парижа.

Он сидел внизу рядом с дверью в ломком, мерцающем свете зеркал и керамической плитки с изображением огромных мясистых листьев и попугаев, парадоксально закамуфлированных своим ярким оперением. На потолке купидоны изгибали свои маленькие коричневые тела, чтобы нацелить свои стрелы на невидимые цели. Даже в этот поздний час он еще ждал, что в «Липп» появится его бывший коллега Робер Песке. На одну минуту мужчина с телосложением Песке задержался в тени дверного проема через дорогу, но потом исчез. Было бы неудивительно, если бы он передумал. Из-за всей этой царящей неразберихи часто можно было обнаружить, что общаешься с ненадежными злобными дураками вроде Песке.

Прошло пятнадцать лет с того дня, когда он спас генерала от падения с балкона Отеля-де-Виль. Конечно, де Голль не глядел вниз, чтобы посмотреть, кто его спас, а Миттеран сам уже столько раз рассказывал эту историю со слегка меняющимися подробностями, что даже не был уверен в том, что это было на самом деле. На следующий день генерал де Голль вызвал его в Военное министерство и, узнав в нем человека, который в 1943 г. отказался объединить свою группу сопротивления с голлистами, сказал, как нетерпеливый директор школы: «Опять вы!» Вместо того чтобы утвердить его в качестве самозваного министра по делам военнопленных, де Голль объявил ему, что в новом правительстве его услуги не понадобятся.

После ухода де Голля из политики в 1946 г. его собственная карьера взлетела. Он уже обладал бархатным обаянием, которое позднее завоевало ему прозвище Лис. Блуждающие пути-дороги прошлого, которые привели его от ксенофобского национализма к почти одновременному признанию и в режиме Виши, и в Сопротивлении, а затем к обширной сфере возможностей под названием «левый центр», теперь выглядели почти как четкий маршрут, основанный на давно укоренившихся убеждениях. Он был самым молодым министром внутренних дел в истории Франции. Недавно он служил министром юстиции, что дало ему возможность накопить немалый бесценный опыт, завести друзей, контакты, собрать компрометирующие досье на разных людей, хотя, как оказалось, Робера Песке среди них не было. Но тогда Песке сам мог скомпрометировать себя без чьей-либо помощи.

Песке тоже потерял свое место в недавних выборах, когда де Голль с триумфом вернулся к власти. И все же если самого Миттерана спасли левоцентристы и он получил место в сенате, то Песке пребывал в политической безвестности. Считалось, что у него есть связи с тайными военизированными подразделениями, начавшими войну с «предателями», которые хотели оставить Алжир арабам. На самом деле Песке был просто жертвой своей политической философии. «Смотри на задницу овцы, идущей во главе стада, – любил говаривать он, – и не гляди ни направо, ни налево». Очевидно, он выбрал не ту овцу. Его так называемые друзья «справа» не торопились встать на его защиту, когда его обвинили в закладке бомбы, найденной в туалете Национального собрания. А клоунский ответ Песке вряд ли был полезен ему при рассмотрении его дела: «Какого черта я стал бы взрывать сортир, когда это единственное полезное место во всем здании?»

Он всматривался в улицу, отличая темные фигуры снаружи от отражений, которые мелькали на экранах и в зеркалах. Если смотреть под определенным углом, то человек, который, казалось, направлялся к площади Сен-Жермен-де-Пре, вдруг внезапно исчезал и шел в противоположном направлении. Сидя у окна кафе, можно было изучить проходящих мимо женщин спереди, а затем, не поворачивая головы, завершать оценку осмотром сзади. Робера Песке не было видно. Он посмотрел на стену над телефоном и увлажнителем воздуха. Часы, в кои-то веки совпав со своим отражением, показывали полночь. Он подождал еще двадцать или тридцать минут, затем вышел на улицу, нащупывая ключи от машины в кармане.

Ночи в октябре были холодными. Он ловко сел на водительское сиденье, повернул ключ и завел двигатель с первой попытки.

«Пежо-403» был результатом тщательного отборочного процесса, подобно модной экипировке, которая обязана своим изяществом случаю. Это была превосходная машина для выдающегося левоцентристского деятеля, антиголлиста, одной ногой твердо стоящего в социалистическом лагере. Своей (чисто теоретически) максимальной скоростью 128 километров в час и аккуратной, но некрасивой нижней частью машина излучала прочность и надежность, и при этом у нее был умеренный подсос. Кожаная отделка, прикуриватель и противотуманные фары, которые входили в стандартную комплектацию, указывали на будущее международных путешествий и свободу от материальных забот.

Ручка переключения передач была установлена на рулевую колонку, что обеспечивало дополнительное сиденье впереди. Несмотря на складные подлокотники и откидывающиеся передние сиденья, «Пежо-403», казалось, больше подходил для поездки в отпуск с семьей средних размеров, чем для эскапад с любовницей.

Он проехал через площадь, направляясь на восток, затем включил правый поворот, чтобы повернуть на улицу Сены.

В это время, если верить единственному на тот момент свидетельству, небольшая машина темного цвета повернула за тот же угол слишком резко и чуть не притиснула его к краю тротуара. В этом не было ничего необычного, но, как он вскоре после этого сказал журналистам, это сделало его «бдительным». В конце концов, это были беспокойные времена. Едва ли он был самым преданным приверженцем деколонизации – будучи министром юстиции, он призывал сокрушить освободительное движение в Алжире военной мощью, – но как будущий сторонник всего, что будет представлять антиголлистская партия, он был более или менее обязан поддерживать вывод войск, а многие во Франции были настроены против любого политика, который даже намекал на независимость Алжира. Всего лишь тремя днями ранее «Пари пресс» сообщила о профранцузско-алжирском ударном подразделении, которое перешло испанскую границу и действовало где-то на территории Франции.

Он мягко прибавил скорости на улице Сены, которая вливается в улицу Турнон. Впереди он мог видеть купол Сената. Повернув направо, он должен был приехать на угол улицы Гюйнеме, где жил. Но когда он взглянул в зеркало заднего вида, другая машина была все еще там, так что вместо того, чтобы ехать домой, он повернул налево, как позднее объяснил, «чтобы дать себе время подумать». Впереди был бульвар Сен-Мишель; ограда Люксембургского сада находилась справа от него, пустые книжные магазины улицы Медичи – слева.

По его собственному рассказу, последовавшая цепочка событий с начала до конца, вероятно, заняла чуть более двух минут. На площади Медичи темная машина поравнялась с ним и попыталась сбить его с дороги. У него больше не было сомнений. Он вжал педаль газа в пол. «Пежо» отреагировал почти мгновенно и рванул вдоль бульвара. В зеркале заднего вида он увидел, что другая машина отстала. На первом же повороте – на плохо освещенную улицу Огюст-Комт, которая проходит между Люксембургским садом и Обсерваторией, – он бросил машину вправо, съехал на обочину слева и открыл дверцу машины. Он перепрыгнул через металлическую ограду, сделал четыре или пять шагов по траве и распластался на земле.

Лежа лицом вниз на сырой траве, он слышал визг шин и треск выстрелов из автоматического оружия. Это был бы нелепый конец для человека, который шесть раз бежал из лагерей для военнопленных, – быть убитым в парижском парке. В 1940 г., когда он был ранен под Стенеем на реке Мёз, санитарной команде пришлось оставить его на открытой местности под обстрелом немецкого истребителя. Возможно, именно этот опыт дал ему хладнокровие, чтобы встать на ноги, перебежать лужайку и перепрыгнуть через живую изгородь, которая обрамляет улицу Обсерватории. Он протиснулся в подъезд номер 5 и позвонил в колокольчик. В этот момент он услышал, как машина наемных убийц с ревом умчалась в ночь.

Весь квартал был разбужен. Полиция приехала на место действия моментально, а вслед за ней – журналисты. Были установлены телевизионные камеры, были видны фотовспышки. Серьезность инцидента было нетрудно увидеть: семь пулевых отверстий в передней и задней дверцах «Пежо-403». Сенатор демонстрировал образцовое спокойствие, но был явно потрясен.

Было уже за час ночи. Записав все подробности – погоня вдоль бульвара, небольшая машина с двумя или, может быть, тремя вооруженными людьми, – репортеры ринулись в круглосуточно работающие бары, чтобы позвонить в свои отделы новостей, или побежали назад через реку в свои бюро, расположенные во втором округе. Они успели как раз вовремя, чтобы ночные редакторы вставили краткие сообщения: «Покушение на жизнь сенатора сорвалось в последний момент». На следующий день (суббота 17 октября) это была главная новость во всех газетах. В кои-то веки политическая новость была такой же захватывающей, как и детективный роман, и помощники редакторов получили легкую работу:

«Смертельная погоня в садах Обсерватории!»

«Две фары в ночи… это были убийцы!»

В то время реально существовал лишь один человек, которому можно было доверить деликатное и потенциально опасное дело по выслеживанию террористов. Только один человек заслужил уважение политиков, преступников и средств массовой информации и обладал достаточным общественным положением, чтобы обеспечить всестороннее и честное расследование.

Комиссар Жорж Кло, возглавлявший бригаду уголовного розыска, был приветливым и скромным человеком, которого смущала собственная ослепительная репутация. Во многих журналах его изображали под такими заголовками, как «Комиссар Кло против Деде л а Габардина», так что некоторые люди думали, что он вымышленный персонаж. За год до покушения на сенатора Миттерана Кло появился в телевизионной программе, посвященной Сименону, создателю комиссара Мегрэ, и попытался объяснить, чем именно приключения Мегрэ отличаются от рутинной тяжелой работы настоящих детективов. Но так как сам Кло был одним из эталонов Мегрэ, ему не удалось, несмотря на убедительно скучную окружающую обстановку – металлические шкафы картотеки и пластиковые стулья, – охладить эти романтические представления.

Именно потому, что Кло видел прелесть в уголовном расследовании, он был таким успешным полицейским. Он родился в большой семье в сердце далекого департамента Аверон. Его отец, деревенский почтальон, планировал, что Жорж станет учителем, но однажды из Парижа приехал его двоюродный брат с другом, который работал в сыскной полиции. Юный Кло слушал рассказы этого человека о непостижимых загадках и блестящих – очевидных задним числом – разгадках и нашел свое истинное призвание.

Много времени прошло, прежде чем он смог вгрызться в настоящую тайну. Это случилось за четыре года или пять лет до Второй мировой войны. Он был младшим детективом в округе Гранд-Карьер на севере Парижа, когда наконец к нему на стол попало дело, о котором он всегда мечтал. Консьержка на улице Дамремон сообщила о загадочной смерти старого русского офицера. Тело лежало в постели, одетое в гусарскую форму. Когда расстегнули его доломан, обнаружили, что этот человек умер от глубокой колотой раны. Испачканная в крови сабля, которой явно была нанесена рана, оказалась спрятанной в шкафу. Удивительно, но мундир не пострадал. Золотая тесьма была в целости, а ткань не подверглась никаким повреждениям.

В ту ночь Кло обдумывал эту головоломку со все возрастающим волнением. В его уме начала складываться смутная история: убийца, переодетый смертью; убийца, который одновременно скрывал свои следы и оставлял улики. Возможно, убийство на улице Дамремон было развязкой драмы, которая своими корнями уходила в далекие дни царской России…

На следующее утро в полицейский участок пришло письмо. Оно было написано и отправлено накануне убитым. Решив убить себя, он нанес смертельный удар и использовал последние секунды уходящей жизни на то, чтобы поставить саблю в шкаф и застегнуть доверху великолепный мундир, в котором он хотел быть похороненным. Для Кло это было огромным разочарованием, но и полезным уроком: в девяти случаях из десяти хитроумные объяснения были совершенно пустой тратой времени.

Потом началась война, во время которой Кло на протяжении шести месяцев делал подкоп для побега в лагере для военнопленных в Моравии лишь только для того, чтобы быть застигнутым за этим занятием, когда до конца подкопа оставалось несколько метров. Он был репатриирован и провел оставшуюся часть войны полицейским в Париже, притворяясь, что занимается розыском членов Сопротивления, но на самом деле снабжал их фальшивыми паспортами. После войны он взял на себя тягостную работу – проводил аресты и допросы полицейских, которые слишком тесно сотрудничали с нацистами, и показал удивительную решимость, отделяя силу обстоятельств от злого умысла.

С той поры Кло руководил бригадой уголовного розыска слишком эффективно, чтобы испытывать какое-то шерлок-холмсовское волнение. Он был счастливо женат на своей работе и не поддавался очарованию тайн. Однако он все же позволял себе время от времени незаметную вылазку на Монмартр и блошиный рынок. Притворяясь собирателем произведений искусства, он обнаружил сотни поддельных картин – в основном Пикассо и Утрилло. Когда холсты начали загромождать коридоры, он развешивал их на стены и раздавал коллегам. После пяти лет тайной охоты за выгодной покупкой кабинеты на набережной Орфевр вмещали самую большую в мире коллекцию поддельных шедевров. Без сомнения, среди этих прекрасных объектов, внушавших желание их иметь, притаилось несколько подлинных бесценных оригиналов, которые следовало бы отправить на другой берег Сены в Лувр. Но так как эксперты и даже сами художники не всегда могли найти отличие, не имело смысла волновать мир искусства напрасными загадками.

Когда весть о стрельбе в садах Обсерватории дошла до него в ту ночь в октябре 1959 г., Жорж Кло почувствовал давнее волнение детективной лихорадки. Это было не только делом государственной важности, оно также обещало быть достаточно сложной охотой на профессиональных убийц, которые, вероятно, скрывали свои следы интересными способами. Полицейская машина промчалась вдоль бульвара и остановилась там, где несколько человек слушали мужчину в темном пальто. Бледный мужчина дрожал, но был явно способен заставить аудиторию ловить каждое свое слово.

Комиссар Кло поздоровался со своим бывшим начальником (он знал сенатора как министра юстиции) и выслушал его версию событий. Подробности, представленные Миттераном, были по понятным причинам отрывочны, но в этом деле были особенности, которые, как подсказывал комиссару его опыт, вскоре превратятся в определенные ключи к разгадке. На самом деле (возможно, дело было в позднем часе или высоком положении жертвы) у этого дела была несколько искаженная, похожая на сон особенность самых заманчиво-загадочных дел. Еще до того, как он послал своих лучших людей опросить официантов в кафе «Брассери Липп» и жителей квартала, тысяча вопросов уже грызла его ум мучительной неопределенностью.

Например, было хорошо известно, что активисты Французского Алжира планировали свои действия с военной точностью по той простой причине, что большая их часть была высокопоставленными офицерами французской армии. Зачем тогда они или нанятые ими убийцы использовали машину, которая не могла догнать «Пежо-403», который не был газелью среди автомобилей? Допуская, что полученная им информация точная, он прикинул, что погоня заняла слишком много времени – по крайней мере, десять минут, чтобы проехать 1,6 километра. Это была самая медленная погоня на автомобиле в истории. Быть может, сенатор задержался поблизости от кафе, или, быть может, убийцы выждали – но почему? – прежде чем изрешетить «пежо» пулями.

Расхождения такого рода часто прояснялись по мере продвижения следствия. Даже человек с самообладанием Миттерана вполне мог неправильно запомнить то, что происходило непосредственно перед таким потрясением. Помимо неясности со временем, было невозможно не поразиться тому факту, что он упомянул площадь Медичи, которая, строго говоря, не существовала, по крайней мере не под таким названием. Незначительные детали, без сомнения, однако детали, которые ставили под вопрос достоверность показаний самой жертвы.

Судебные эксперты подняли новый ряд вопросов. Они утыкали машину сенатора металлическими прутьями, из-за которых она стала выглядеть как раненый кабан – один прут в каждое пулевое отверстие. Всего их было семь, торчащих из передней и задней дверей со стороны пассажира и расположенных в виде аккуратной дуги. Одно было сразу очевидно: все прутья находились под прямым углом к дверцам, что означало: когда производились выстрелы, машина убийц не двигалась.

Короче, он имел дело с профессиональными убийцами, которые были достаточно уверены в себе, чтобы остановить машину и расстрелять человека, который, по их предположению, лежал на передних сиденьях или съежился на полу. Одна из пуль пробила сиденье водителя. Но эти профессиональные убийцы потерпели неудачу дважды: при попытке сбить свою цель с дороги и чуть не потеряли ее на бульваре Сен-Мишель. А если они были такими уверенными и хладнокровными убийцами, то почему они не сделали очевидной вещи – не вгляделись в машину и не осмотрелись вокруг: вдруг их цель лежит на земле в нескольких метрах или – надо сказать, это было глупо, – встает, бежит по траве и прыгает через живую изгородь?

И еще эти семь пулевых отверстий. Согласно судебным экспертам, убийцы пользовались пистолетом-пулеметом «стен», который, вероятно, остался после войны. За четыре года нацистской оккупации подвалы и кладовки с инструментами по всей Франции оказались полны незаконно хранившегося оружия, и появилось поколение мужчин, которые считали незаконные действия выражением личной свободы. Все равно выбор оружия был странным: такие пистолеты-пулеметы были известны своей ненадежностью. Но даже «стен» мог выпустить тридцать пуль за три секунды. Почему же тогда было сделано только семь выстрелов? (Не было никаких признаков того, что какие-то пули не попали в машину.) Было ли это делом рук каких-то дотоле неизвестных, слабо экипированных террористов, не отрепетировавших свои действия? Было ли это просто предупреждением? (Однако существовали более легкие и безопасные способы запугать политика.) Или это была – Кло боялся об этом думать – секретная операция, осуществленная агентами французской разведки с целью повлиять на общественное мнение?

В общем, это было захватывающее дело. Прослушивание телефонных разговоров и обыски в домах подозреваемых ничего не дали. Группа диверсантов из Испании не подавала признаков жизни. Были свидетели, которые слышали стрельбу, но никто не видел, как все происходило. Шли дни, и Кло чувствовал странное нежелание продолжать расследование. Оно все больше и больше выглядело как дело, которое решится внезапным появлением какой-то улики, которой не достать путем никаких ухищрений. Чем больше он размышлял над этим делом, тем менее привлекательным оно становилось. Исключительной заслугой Жоржа Кло как полицейского является то, что ожидаемая радость открытия уже начала исчезать, когда 22 октября он засунул папки в металлический ящик и с таким грохотом задвинул его, что поддельные картины Пикассо и Утрилло закачались на своих крюках.

Почтовое отделение Медичи стоит напротив Сената на улице Вожирар в том месте, где всегда бушует ветер, вероятно, из-за слишком большой длины улицы (улица Вожирар – самая длинная в Париже), просачиваясь в сердце левобережья.

Сразу после обеда женщины, которые сидели за прилавками, увидели, как двери распахнулись и группа мужчин ворвалась в здание, словно занесенная порывом ветра. Один из них, юрист, был одет в соответствующую одежду, а другой – который, казалось, концентрировал на себе все внимание – выглядел слишком глупо и слишком суетился, чтобы быть действительно важной персоной. Это и присутствие нескольких фоторепортеров убедило некоторых работниц почты в том, что происходит съемка фильма, и они потянулись за расческами и компактной пудрой.

Мало кто подумал бы, что пронырливый мужчина небольшого роста в плаще сомнительного вида заседает в Национальном собрании. С другой стороны, притворная ухмылка на его лице и странно дергающаяся походка создавали такой образ, что можно было легко представить себе его прокрадывающимся в парламентский туалет с бомбой. Он загасил сигарету, подошел к окошку с надписью «До востребования» и спросил, есть ли почта для господина Робера Песке. На стойке оказался конверт, который он оставил там лежать. Затем он обернулся и сказал, как плохой актер:

– Адвокат Дрейе-Дюрфе, будьте любезны взять это письмо, к которому я не притрагивался, положите его в портфель и поместите в сейф для следователя.

Юрист аккуратно взял письмо с прилавка, подержал его между большим и указательным пальцами и, обращаясь ко всем почтовым служащим, сказал:

– Я забираю это письмо, господин Песке, не тронутое вами, которое я положу в сейф, как вы сейчас попросили, где оно будет оставаться в распоряжении следователя. – Затем, повернувшись к взволнованной служащей, сказал тем же зычным голосом: – Я, адвокат Дрейе-Дюрфе, прошу вас сделать запись о том, что сейчас произошло.

– Да, сэр, – запинаясь, произнесла женщина, – вы хотите, чтобы я записала и слова тоже?

На лице адвоката появилось выражение неистощимого терпения.

– Слова прежде всего, уважаемая, если не возражаете.

С этими словами мэтр Дрейе-Дюрфе вышел из почтового отделения, сопровождаемый своим ухмыляющимся клиентом, который быстро закурил другую сигарету, спрятавшись от ветра за его черной мантией.

Робер Песке, бывший плотник, бывший депутат, осведомитель крайних правых и член нескольких преступных «патриотических» групп, без посторонней помощи решил загадку покушения на убийство. Двумя днями ранее группа журналистов слышала, как он сделал это поразительное заявление в конторе своего адвоката на улице Помп. Но теперь Песке пошел со своей козырной карты – письма, написанного и отправленного им самому себе за сорок восемь часов до событий.

Письмо было прочитано адвокатам и их двум клиентам в кабинете судьи Брауншвейга во Дворце правосудия. «Сейчас я опишу во всех подробностях фиктивное покушение в садах Обсерватории, которое произойдет в ночь с 15 на 16 октября согласно плану, разработанному господином Миттераном…»

Согласно письму Песке, Миттеран пришел к нему с планом, который должен был вытащить их обоих из политического небытия. Далее в письме в будущем времени описывалось все точно так, как произошло, начиная от кафе «Брассери Липп» и кончая садами Обсерватории. Песке ехал следом в своей «симке» с неприметным, но веселым крестьянином, который работал в его поместье в Бёврон-ан-Ож (коммуна во Франции в регионе Нижняя Нормандия. – Пер.). Пистолет-пулемет «стен» был позаимствован у приятеля. Единственные изменения, на которые Песке хотел указать судье, касались нескольких минут, в течение которых Миттеран лежал на мокрой траве в ожидании убийц. Сначала под деревьями целовались двое влюбленных, потом такси высаживало пассажира. Проехав вокруг квартала несколько раз, «симка» остановилась рядом с «Пежо-403», и Песке услышал голос из темноты: «Стреляй же ради бога! Какого черта ты там делаешь?» Дальше все пошло по плану: затарахтел пистолет-пулемет; Песке поехал на бульвар Монпарнас, припарковал машину и возвратился пешком вовремя, чтобы восхититься изящным спектаклем, разыгранным Миттераном перед камерами.

Судья положил на стол письмо и поднял глаза, чтобы увидеть необычную картину – полдюжины онемевших адвокатов. В первый и единственный раз Франсуа Миттеран казался потерявшим самообладание. Он побледнел и издал звук, который вполне мог быть рыданием. Он уже слышал хихиканье своих врагов и истерический смех двадцати шести миллионов избирателей. Его карьера рухнула. Правдой или нет было то, что написал Песке, это было унижение такого рода, от которого еще не оправлялся ни один политик.

Даже в этот свой худший час Лис вспомнил уроки, которые получил на войне. Человеку, который шесть раз убегал из лагеря для военнопленных, не так-то легко было нанести поражение. Конечно, было неудачей то, что Песке обвинил его в инсценировке покушения до обнародования письма, а Миттеран обвинил Песке в клевете. Такой же неудачей было то, что он позволил себе наслаждаться похвалами и сочувствием. После фокуса Песке с письмом до востребования он вряд ли мог утверждать, что совершенно невиновен. И все же было одно возможное объяснение, которое можно было принять за правду…

Это была версия событий, которую Миттеран изложил судье Брауншвейгу и народу. Он признался, что действительно встречался с Песке один или два раза перед покушением. Песке приходил к нему с ужасным сообщением: его старинные друзья из Французского Алжира, которым он был должен огромную сумму денег, приказали ему убить Миттерана. Если бы Песке отказался, то его непременно убили бы, и поэтому он умолял Миттерана помочь ему найти выход из создавшегося положения. Инсценировка покушения сняла бы Песке с этого крючка и уменьшила вероятность того, что кто-то еще попытается убить Миттерана. В духе христианского милосердия Миттеран согласился подыграть. Их последняя встреча должна была состояться в кафе «Брассери Липп». И хотя Песке не появился, остальная часть операции прошла по плану. И только когда Песке публично обвинил его в организации всего этого спектакля, Миттеран понял, что случилось: он стал жертвой заговора правого крыла с целью разрушить его политическую карьеру.

Хоть этот рассказ и не был полностью убедительным, он, по крайней мере, представил его в лучшем свете. На газеты это не произвело впечатления. Никто не ждал, что политики будут подчиняться закону, но они должны были сохранять определенное достоинство и выдержку. Один из наименее оскорбительных заголовков появился в газете «Орор»: «Подумать только, этот болван был министром внутренних дел!»

Вечер в среду в конце августа 1962 г.: это было время года, когда легко можно было найти парковочное место, такси или пустую телефонную будку. Кафе были заполнены штабелями стульев и забаррикадированы автоматами для игры в пинбол. Уличное движение было таким слабым, что до обелиска в центре площади Согласия можно было добраться пешком. На улице Фобур-Сент-Оноре обычная группа полицейских в белых перчатках стояла вокруг подъезда с колоннами дома номер 55, давая возможность туристам узнать в нем Елисейский дворец – официальную резиденцию президента Французской Республики.

Человек с мотоциклетным шлемом в руке, изучавший витрину магазина русского антиквариата на другой стороне улицы, посмотрел сквозь железные ворота и увидел, как генерал де Голль спускается по ступеням дворца. (Это был сам генерал, а не человек, который иногда изображал его.) Он увидел, как де Голль помогает своей жене сесть в черный «Ситроен-DS», прежде чем сесть рядом с ней на заднее сиденье. Офицер, который сел рядом с водителем, был зятем де Голля Аленом де Буассье. Позади них в другом «ситроене» находились четыре «головореза» или «суперполицейских». Их имена тоже были известны человеку, который наблюдал за всем этим с улицы.

Заседание Совета министров только что закончилось. Оно было посвящено алжирскому вопросу. В июне референдум одобрил Эвианские соглашения, и Алжир стал независимым государством, но некоторые родившиеся в Алжире французы пришли в ярость от предательства де Голлем «черноногих» и поклялись продолжать борьбу. Прошла волна ограблений банков со следами участия в них отряда специального назначения правого крыла – Организации тайной армии (ОАС). В Париже тайным агентом полиции, изображавшим мойщика здания, был арестован высокопоставленный член ОАС Андре Каналь – Монокль; он имел при себе письмо, в котором казначея ОАС просили предоставить сумму в миллион франков; очевидно, планировалась большая операция.

Столкнувшись с этой армией озлобленных патриотов и наемников, правительство пыталось предложить убедительный пакет антитеррористических мер и решить, что делать с тысячами недовольных беженцев, которые хлынули потоком в Марсель. Заседание закончилось только тогда, когда стеклянные глаза и бурчащие животы заседавших сделали дальнейшее обсуждение бессмысленным. Несколько министров сразу же поспешили уехать в отпуск до следующего экстренного случая. Несмотря на поздний час, президента, его жену и зятя должны были отвезти на аэродром в Виллакубле, расположенный в шестнадцати километрах к юго-западу. Оттуда они должны были полететь домой в свое имение Коломбо-ле-Дёз-Эглиз.

Были приняты обычные меры предосторожности, то есть не так много, как офицеры безопасности из охраны де Голля хотели бы. Прослуживший дольше всех полицейский комиссар, приставленный к Елисейскому дворцу, Жак Кантелоб недавно подал прошение об отставке в знак протеста против того, что де Голль оставил французскую колонию. Были опасения, что слишком много людей знают маршруты, по которым обычно едет президентский кортеж. Иногда де Голлю удавалось выскользнуть из дворца вместе с шофером, и он ехал по городу с президентским флажком, развевающимся на ветру, являясь удобной мишенью для любого сумасшедшего с винтовкой. Даже когда он был в настроении сотрудничать со службой безопасности, то принимал только самые легкие меры защиты: двое мотоциклистов впереди, еще один «Ситроен-DS» сзади и двое полицейских на мотоциклах сзади. Именно такой небольшой эскорт прохрустел колесами по гравию и плавно выехал на улицу Фобур-Сент-Оноре в тот вечер в среду в 19.55.

Человек, который наблюдал с другой стороны улицы, пошел к мотоциклу, припаркованному у кафе. В тот же миг в Елисейском дворце кто-то снял трубку телефона, набрал номер квартиры в доме номер 2 по улице Виктора Гюго в Медоне и сказал: «Номер два».

Студгородок университета Западный Париж – Нантерля-Дефанс был построен среди лачуг за западной границей города на семидесяти девяти акрах бывшего военного полигона. Происходит название «Нантер» от слова Nempthor, а оно – от Nemptodurum, которое означало «крепость на холме в священном лесу или на расчищенном участке земли». Земля состояла в основном из плотно слежавшегося мусора и строительного камня. Машины передвигались легко, но не пешеходы. Тринадцать тысяч студентов жили в зданиях, построенных из бетонных блоков, с всегда грязными окнами. Некоторые комнаты выходили окнами на хижины, в которых под крышами из гофрированного железа жили рабочие-иммигранты из Португалии и Северной Африки. Это был 19б7 г. На пляжах Южной Франции обнаженные груди и ровный загар были обычным зрелищем. Женщины пользовались лосьоном для загара; мужчины лежали на животах на песке. Некоторые люди отправлялись к любителям природы в сосновые леса и образовывали временные пары, основанные на половом влечении и социально-экономическом равенстве.

В университете Западный Париж – Нантер-ля-Дефанс студенты мужского и женского пола размещались в разных зданиях. Им еще предстояло убедиться в преимуществах закона Нойвирта от 28 декабря 19б7 г., который легализовал противозачаточные пилюли, но многие из них уже читали или слышали о Д.Г. Лоуренсе, сюрреалистах, Вильгельме Райхе, Олдосе Хаксли, Герберте Маркузе и Симоне де Бовуар. Пропагандистские кампании таких провайдеров отдыха, как «Средиземноморский клуб», доказали, что сексуальное раскрепощение доступно представителям среднего класса, получающим жалованье, независимо от идеологии. Через три или четыре года большинство студентов Нантера будут занимать должности, предоставленные им государством, и по мере осмысления ими вопроса будут вносить свой вклад в эксплуатацию пролетариата.

С 1965 г. женщинам было разрешено работать и открывать счет в банке без разрешения отца или мужа. Их матери получили право голосовать в 1944 г. Сексуальная свобода была только частью того, что было известно как «расширение границ возможного». Беременность оставалась серьезным риском, а аборты были незаконны, но имелся широкий выбор других вариантов. Ежемесячно выходившие журналы «Эль» и «Мари-Клер» уже поднимали темы интенсивного петтинга, орального секса, оргазма, любви в физических отношениях и использования косметики. Всякий раз почти половина места была посвящена рекламе. На снимках изображались модели в вызывающих позах. Тела в различных вариациях сексуального акта также можно было разобрать на фотографиях бутылок с минеральной водой и вермутом. Общая мощность электрического тока в домах более чем удвоилась со времен Второй мировой войны, и женщины, как говорилось в рекламах, стали «свободными» благодаря домашним электроприборам.

Главным препятствием сексу в Нантере был устав, запрещающий студентам мужского пола находиться в помещениях, где живут девушки. Считалось, что университетские власти придумывают ночные оргии, хотя сексуальный контакт мог произойти и ранним утром, когда грохот мусоровозов и шум двухтактных мотоциклетных моторов приводил партнеров к взаимному полубессознательному состоянию. Устав казался смешным ограничением индивидуальной свободы. Реальная цитадель из нескольких сотен гипотетически освобожденных молодых особ женского пола – некоторые из них носили мини-юбки и синтетические пуловеры – казалась возвратом к Средним векам. Американцы вели империалистическую войну во Вьетнаме. Радикальные философы ставили под вопрос основы западной цивилизации. Некоторые рок-звезды были не старше чем студенты университета в Нантере.

В марте, когда погода улучшилась, начались неприятности. Двери женского общежития были заперты, но скорее формально следуя ритуалу, потому что дворники знали, что их можно открыть, приложив небольшие усилия, за тридцать секунд. Двери были взломаны, и вскоре после этого молодые люди свободно разгуливали по женскому общежитию.

Эта акция была одобрена большинством преподавателей Нантера, потому что они были против разделения студентов, а многие из них были социологами, политологами и крупными специалистами в области литературы эпохи романтизма и постромантизма. Помимо радио-, теле– и газетных репортеров, никто за пределами территории университета не придал большого значения этому бунту в студенческом общежитии, увидев в нем лишь легкий порнографический сюжет. В Нантере была принята такая точка зрения: для отражения меняющейся ментальности изменения должны были произойти на нескольких уровнях. Некоторые студенты решили отложить свое вхождение в политику, пока не проведут год-два за чтением книг и размышлениями. Другие подчеркнули необходимость адаптироваться к тому, что они считали государственной службой (университет). Однако все сходились на том, что университетские власти, представлявшие правительство и капиталистическую систему, должны гарантировать им определенные права. Отмена устава почти не имела значения. Это не было похоже на легализацию галлюциногенных наркотиков и незаконных актов насилия.

В течение какого-то времени вместо того, чтобы лазать в окна на первом этаже, молодые люди проникали в женские комнаты беспрепятственно. Они приносили вино, сигареты, тунисское печенье, хот-доги и эрекцию. В результате некоторые девушки стали больше страдать от одиночества, а содержание и стиль ведения дискуссий изменились. Молодые люди могли дольше вести серьезный разговор, пропорциональный длине текста, который они прочли. В социальном смысле изменение было невелико. Киноклуб посещался также хорошо. Девушки оставались более активными в доставлении удовольствий и развлечений, чем в политических кружках. Наверное, надо согласиться с некоторыми историками в том, что этот бунт в студенческом общежитии в Нантере в 1967 г. не следует рассматривать как пролог к более серьезным событиям, которые вскоре последовали.

На следующий год 8 января (понедельник) было ознаменовано в Нантере открытием плавательного бассейна олимпийских размеров, которое провел министр по делам молодежи и спорта.

В 1968 г. плавательный бассейн на территории университетского городка был местом, в котором имелась сложная сеть общественных организаций и царили глобальные капиталистические цели. Это было место, где юноши и девушки могли разглядеть друг друга, не связывая себя договорными обязательствами. Купальные костюмы оставляли открытыми девять десятых тела и, обтягивая остальные части тела, придавали им товарный вид. Молодые люди обменивались взглядами не на пляже или в лесу, а в охлаждающей обстановке – в окружении кафельной плитки и хлорированной воды. Молодые люди, которые ходили в бассейн с целью подцепить девушку (практика известная как draguer, что означает «кадрить»), обнаруживали, что их мужское достоинство съежилось до детских размеров. К тому же пользование бассейном подразумевало некое соперничество в интересах государства: здоровье и полезность для здоровья, национальное превосходство в спорте и т. д. Министр по делам молодежи и спорта недавно ввел свою политику «тысячи клубов», которая обещала финансировать места отдыха и предоставлять молодым людям возможность управлять клубами. Они получали возможность приспосабливать услуги клубов к местным потребностям, устанавливая столы для пинг-понга, выдавая ласты и ходунки для детей, а также предлагая кофе, сваренный в автомате. Министр опубликовал объемный доклад, озаглавленный «Белая книга о молодежи», в котором были изложены позитивные взгляды молодых людей.

Церемония открытия произошла вечером после занятий. Речь министра была прервана рыжеволосым студентом с наглым воинственным лицом, одетым в рубашку с расстегнутым воротником. Впоследствии он стал известен как Рыжий Дэни, сын немецких евреев, бежавших во Францию. «Господин министр, – сказал он, – я прочитал вашу «Белую книгу о молодежи». На трехстах страницах нет ни одного упоминания о сексуальных проблемах молодых людей».

Закон Нойвирта вступил в силу одиннадцатью днями ранее. Цена противозачаточной пилюли не входила в социальную страховку, и любая женщина, которая начала принимать пилюли в день принятия закона, была по-прежнему недоступна. Находчивый ответ министра был опубликован везде, потому что главное, что привлекло к себе внимание, было дерзкое вмешательство молодого человека. «С таким лицом, как ваше, – сказал министр, – вам, должно быть, хорошо знакомы такие проблемы. Не рекомендую вам нырять в бассейне».

Инцидент в плавательном бассейне в Нантере больше, чем бунт в университетском общежитии, считается серьезным предшественником дальнейших беспорядков. Можно привести много других проявлений бунта. Например, во время традиционного новогоднего приема декан Нантера, его супруга и их четыре гостя ушли со своих почетных мест, чтобы взять себе еды в буфете, когда – как признался декан двадцать пять лет спустя – они заметили четырех молодых преподавателей социологии, которые сдвинули их сумки и вещи и заняли их места. Тогда декан вспомнил предупреждение, сделанное его другом Реймоном Ароном, когда тот узнал, что в Нантере откроется факультет социологии: «По самой своей природе этот предмет будет порождать активные группы, которые будут создавать очаги напряжения и волнения. Остерегайтесь социологов! Они все испортят!»

Когда замаячили экзамены, мятежное поведение начало наносить ущерб самому учебному процессу. Раньше преподаватели читали свои лекции тысяче пятистам – двум тысячам студентов в плотно забитой аудитории. Студенты писали записки, болтали и читали газеты. Один преподаватель сравнил работу в такой обстановке с попыткой «разговаривать в главном вестибюле вокзала Сен-Лазар». Иногда преподаватели видели своих студентов на устном экзамене и поражались их «энциклопедическому невежеству». Теперь лекции прерывали студенты, которые требовали право слова и затем отчитывали преподавателя за его педагогическую отсталость и исполнение роли орудия государственных репрессий.

Средства массовой информации проявили жгучий интерес к бунту молодежи, и вскоре телезрителей (вероятно, половина населения) развлекли необычным зрелищем – студенческой пресс-конференцией. Студенты сидели, как экзаменаторы, за столом и говорили в микрофоны. Они дымили сигаретами, грозили пальцами аудитории и использовали термины из социологии и политологии, которые многим телезрителям казались неуместными и более подходящими для речи преподавателя. Они выражали свои мысли в виде вопросов, на которые сами же давали ответы, следуя риторической модели, к которой привыкли. «Почему мы бунтуем? Потому что правящий класс пытается определять нашу повседневную жизнь. Почему он делает это? Потому что западный империализм противостоит всем формам массовой культуры. Почему он противостоит массовой культуре? Потому что в конечном счете это классовая борьба».

Такая форма изложения, широко используемая в пассивной аудитории, позволяла отвечать на возражения прежде, чем их выскажет какой-нибудь противник: «Разве мы сами не являемся представителями буржуазии? Да, но как таковые мы должны пользоваться нашей свободой, чтобы критиковать и, если возникнет необходимость, перевернуть государство. Каков был бы результат такой революции? В результате произошло бы не просто обуржуазивание пролетариата с предоставлением сыновьям пролетариев руководящих должностей, а отмена различий между трудом и руководством».

Несмотря на внешние различия, это соответствовало голлистской политике, которая с 1945 г. стремилась привлечь рабочих к управлению заводами (практика, известная как «совместное управление»). Для телезрителей в таких конференциях были интересны призывы к узурпации институциональной власти, отрицание властных структур и ссылки на манипуляцию средствами массовой информацией, что добавляло немного рефлексии и непредсказуемости, которых обычно не было в официальных передачах, контролируемых правительством. Кроме того, в то время, как представителей правительства и университета отличали неброские предметы одежды, купленные как комплект, одежда студентов (вязаные вещи, шарфы, подержанные пиджаки и т. п.) являла собой признаки того, что антрополог Леви-Стросс назвал «бриколлаж» (групповой стиль поведения в предметном выражении. – Пер.) – импровизированное использование предметов с целями, отличными от тех, для которых они были предназначены; обычно это связано с примитивными докапиталистическими обществами.

20 марта студенты, протестовавшие против войны во Вьетнаме, разбили окна в офисах «Америкэн экспресс» рядом с Оперой и размалевали стены лозунгами. Через два дня после этого шестеро нантерских студентов были арестованы на демонстрации в защиту Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (Вьетконга). Это подтвердило точку зрения многих обозревателей, что «нантеризм» – часть международного молодежного движения, а не специфически французское явление.

Вернувшись в тот вечер в Нантер, воинственно настроенные студенты гуськом прошли в небольшую дверь с надписью: «Вход для административных работников и преподавателей». Оттолкнув парочку испуганных чиновников, они поднялись на последний этаж самого высокого здания на территории университетского городка и вошли в зал Совета. Его расположение должно было отражать авторитарную природу образовательной системы. С помощью баллончиков с краской они написали на стенах несколько лозунгов («Преподаватели, вы стары, стара и культура, которой вы обучаете») и приняли резолюцию. Студенты договорились называть себя членами Движения 22 марта с намеком на Движение 26 июля Фиделя Кастро. Вскоре после этого они получили комнату для собраний, где могли проводить свои политические встречи, и переименовали ее в зал Че Гевары.

Для телезрителей, которые видели эти сцены студенческого мятежа, это было поистине, как утверждали комментаторы, «необычным новым явлением». Молодые люди Парижа были изъяты из города, словно уведены из него волшебной дудочкой, и помещены в «фабрику учения». Их словно упаковали и отправили всех вместе от Елисейских Полей на бывший военный полигон на западном краю городской агломерации. Оказавшись там, они стали получать облегченную для усвоения информацию, сбываемую в качестве «знаний» и раздаваемую преподавателями, которые значили чуть больше чем торговые автоматы. Большинству студентов было едва за двадцать, и приехали они из шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого округов Парижа. У более 90 процентов из них родители принадлежали к классу буржуазии (руководители высшего и среднего звена, представители свободных профессий, государственные гражданские служащие), но они то ли не хотели, то ли не были достаточно состоятельными, чтобы обеспечить их лучшими условиями жизни. «Бетонный куб» в Нантере стоил девяносто франков в месяц; комната без мебели в Париже без воды и газа – сто пятьдесят франков в месяц.

Из-за неспособности администрации предвидеть взрыв в студенческой среде спектр развлечений в Нантере был сравнительно невелик. В нем были киноклуб, дотированный ресторан, кафе на сто мест, возможность уехать на поезде в Париж, автостопом выбраться на природу или приготовить кастрюльку рагу в коммунальной кухне и съесть его с друзьями. Некоторые студенты изъявляли желание работать с детьми «из лачуг». Они помогали им с французским языком. Многие их современники ездили на мопедах «Веспа» или «Велосолекс», покупали пластинки, занимались макраме и ску-биду, чтобы своими руками сделать такие вещи, как брелки для ключей и абажуры для ламп; они посещали торговые центры, бывали в аэропортах и жили в условиях, более подходящих для развития сексуальных или любовных отношений. В Нантере друзья были либо препятствием, либо профилактикой волнений и отчужденности. Предназначенные для молодежи популярная радиопрограмма и журнал «Привет, ребята» рассматривались как форма отеческой опеки и почти совершенно были лишены интеллектуального содержания.

Студенческий бунт обещал расширить диапазон мероприятий и точнее спланировать услуги для молодежи. Однако при отсутствии денег эти мероприятия часто были символическими: можно было выставить портреты Троцкого или Мао Цзэдуна, съесть сэндвичи в лекционном зале, усыпать пол сигаретными окурками, организовать политические «группки».

По иронии судьбы, студенческие лидеры появлялись на телеэкране не просто как «люди в новостях», а как потребители и объекты визуального потребления. Они были, если процитировать субтитр в фильме Жан-Люка Годара 1966 г. «Мужское – женское», «детьми Маркса и кока-колы». Они обладали ходкими качествами молодости, изяществом и остроумием. Их длинные волосы согласовывались с такими коммерческими идолами молодых, как «Битлз» и Ален Делон. Хотя идеологические объекты ссылок студентов были особыми – Маркс, Ницше, Фрейд и другие, – их настроения были легко узнаваемы в песнях типа «йе-йе», которые главенствовали в хит-параде, еще демонстрировавшем некоторые признаки сегментации рынка, столь заметные в Великобритании и Америке: «Больше ничего не останется», «Я не знаю, чего я хочу», «Моя молодость уходит за дверь». Интервьюеры были склонны не замечать политико-философские дебаты и искали студенток, чьи лица и одежда соответствовали вкусам телезрителей. Они не пытались недооценивать или унижать их, хотя часто флиртовали с ними, чтобы вызвать хорошо выглядящую на экране телевизора реакцию или втянуть зрителя в процесс обольщения.

В результате продолжающихся протестов и ввиду ущерба, нанесенного собственности университета, 2 мая власти решили действовать. Министры в правительстве испугались, что беспорядки в Нантере распространятся на другие части университета. В тот вечер по телевидению выступил декан Нантера, который с видом мрачного сожаления объявил о временном прекращении занятий.

К этой сложной борьбе на новой территории общественных отношений декан Граппен был, к несчастью, не готов, как гладиатор, оказавшийся на минном поле. Он говорил фразы, построение которых было таково, что требовало от слушателей необычной концентрации внимания, чтобы понять их смысл. Чтобы должным образом согласовать фразу грамматически, он собирал существительные и местоимения в конце предложения. В сущности, он сдавал небольшой публичный экзамен, устроенный самому себе. Он закончил свое обращение; экран стал серым; студенты продолжали уезжать из Нантера и по одному вливаться в пахнущие хлоркой коридоры и аудитории Сорбонны.

Мятеж теперь переместился с пустыря на западной окраине в самое известное, телегеничное и предопределенное место в континентальной Европе – Латинский квартал в Париже и его главную торговую артерию – бульвар Сен-Мишель.

На следующий день, вступив на минное поле, власти попросили полицейских очистить помещения Сорбонны.

Студентов, собравшихся во дворе Сорбонны 3 мая, вдохновляли такие же протесты в Нанте, Страсбурге, Берлине и Беркли. Используя кирки и молотки, они превратили части здания и мебель в нем в «антифашистское снаряжение» (палки и камни). Они ожидали нападения антикоммунистической студенческой группы под названием «Запад», в которую проникли бывшие террористы-боевики из ОАС. Члены группы «Запад», в мотоциклетных шлемах, размахивавшие топорищами, устроили демонстрацию в нескольких метрах от бульвара Сен-Мишель, требуя, чтобы протестующих отправили в Пекин.

Около четырех часов того дня, вместо фашистов в шлемах, лезущих в драку, студенты увидели входящий с площади Сорбонны батальон людей в форме, которые обычно в пятницу вечером занимались тем, что регулировали уличное движение, арестовывали взломщиков, гоняли нищих и выражали восхищение сексуально привлекательными частями тел парижских женщин и – в меньшей степени – иностранных туристок.

Эти полицейские, которых студенты ошибочно приняли за бойцов CRS (республиканский отряд безопасности – жандармерия во Франции. – Пер.), не имея достаточно опыта управления толпой, выполнили свою задачу топорно. Они затолкали три сотни студентов в «салатники» (полицейские «воронки»). Одним из арестованных был Даниэль Кон-Бенди, известный как Рыжий Дэни, который должен был появиться на митинге в Парижском университете 6 мая; его обвинили в «агитации».

Университетские власти и правительство полагали, что «экстремисты» в Сорбонне представляют меньшинство, а все остальные студенты сидят по своим бетонным клетушкам, готовясь к экзаменам, которые им предстояло сдавать через три недели.

Несмотря на все более распространяющуюся тенденцию носить одежду и прически «унисекс», полицейские с успехом отличали студентов от студенток. Избегая контактов со студентками, они согнали студентов в поджидавшие их автобусы.

То, что случилось потом, имело большее значение, чем могло показаться через сорок лет. Студентки окружили полицейские автобусы и начали скандировать «CRS – SS!», приравнивая полицию к эсэсовцам (исторически сомнительный, но цепляющий слух лозунг), и «Освободите наших товарищей!». Для полицейских эти девочки не были троцкистками, ленинистками, сталино-христианками или маоистками; они были объектами желания и украшениями жизни, способными к деторождению. Произносимое ими слово «товарищи», которые могли быть и мужского, и женского пола, придали новое направление конфликту и вызвали опасную слуховую путаницу в силах правопорядка.

Семь дней спустя, в первую «ночь баррикад», полиция перешла в наступление. Полицейские пошли на штурм плохо сделанных баррикад на улице Гей-Люссака и незаконно врывались в квартиры, преследуя бунтующих студентов. На улице рядом с институтом Эколь-де-Мин из дома выбежала девушка практически без одежды и остановилась на улице, как затравленный кролик. Ее провели вдоль шеренги полицейских, избили и втащили в «салатник», который ждал на улице Фоссе-Сен-Жак. Местные жители, которые стали свидетелями этого насилия, пришли в ужас.

Демонстрации шли в Париже б, 7 и 8 мая. 9 мая правительство объявило, что Сорбонна должна оставаться закрытой. В ночь на 10 мая в нескольких ключевых точках Латинского квартала впервые с 1944 г. появились баррикады.

И хотя то, из чего они были сложены, отличалось от материала их предшественниц (машины вместо телег, стулья из кафе вместо домашней мебели), эти баррикады читатели газет и телезрители связывали с незыблемыми нравственными устоями и сексуальными приключениями: Козетта и Мариус в «Отверженных» Виктора Гюго, фигура Свободы с обнаженной грудью на картине Делакруа «Свобода, ведущая народ», и бесчисленные романтические сериалы, основанные на эпизодах парижских революций 1789, 1830, 1832, 1848 и 1871 гг.

По-видимому, баррикады давали уникальную возможность принять участие в «истории», и их внезапное появление в Латинском квартале способствовало успеху бунтов в средствах массовой информации, которые увеличили привлекательность Латинского квартала для туристов. В течение временного затишья в борьбе рядом с разваливающейся баррикадой остановился автобус с бельгийскими туристами; из него вышел молодой человек и встал на баррикаду, держа в каждой руке по камню, а его отец в это время делал фотоснимки.

Май 1968 г. был революцией со своим собственным тематическим парком. Граффити, появившиеся на стенах различных общественных зданий, рекламировали места исторических событий даже еще до того, как эти исторические события произошли: «Здесь скоро будут живописные развалины».

Отчасти случайно, отчасти копируя партизанское движение, студенты разработали грубую сеть связи, используя велосипеды, мопеды, переносные рации и транзисторные радиоприемники. Обутые в легкую обувь, они могли убежать от обутых в тяжелые ботинки полицейских и имели возможность маневрировать в городе маленькими группками, избегая контрольнопропускных пунктов, поджигая машины и писая на Вечный огонь на Могиле Неизвестного Солдата. Прямые репортажи радиостанций «Европа-1» и «Радио Люксембург», ориентированных на молодежь, выступали в роли координаторов массовых беспорядков. Радиоприемники ставили на подоконники, и комментарии разносились по улицам стереозвуком. Журналисты преувеличивали число участников беспорядков и выводили на улицы все больше людей.

Несмотря на попытки политиков и полиции выявить зачинщиков, не было никакой командной структуры. Студентам не удалось соответствовать образцу более ранних буржуазных протестующих (мужское полупальто с капюшоном, мешковатый синий свитер, желтая сигарета «Бояр»). Последующее переобучение полицейских поэтому было сосредоточено на признаках молодежной буржуазной культуры: «Избегайте предубеждений! Хороший полицейский не делит людей по их одежде или внешности: черная кожаная куртка не обязательно одежда хулигана; хиппи не всегда наркоман; длинные волосы не являются внешним проявлением правонарушения». Лишенные этих простых ключей, указывающих на общественное положение, многие полицейские обнаружили, что им все труднее становится исполнять свои обязанности.

К 10–11 мая «антифашистское оснащение» студентов, оккупировавших Сорбонну, усовершенствовалось и стало более действенным полувоенным арсеналом. Полицейские использовали гранаты со слезоточивым газом, свето-шумовые гранаты, водяные пушки, деревянные палки, резиновые дубинки и обутые в ботинки ноги. Студенты применяли более разнообразное оружие: метательные снаряды, включая строительный камень, булыжники мостовой и железные прутья, катапульты, пескометательное устройство, деревянные доски с выступающими гвоздями, дымовые шашки и слезоточивый газ, изготовленный студентами-химиками, коктейли Молотова, содержащие металлические шарики или моторное масло, чтобы вызвать эффект, схожий с напалмом.

Горящие машины – особенно легкие «Симка-1000» и «Ситроен-2СУ» – были как оборонительным, так и наступательным оружием. (Сочувствующие студентам владельцы этих машин, имеющие страховку и желая купить более новые или престижные модели, обычно не были против использования их для постройки баррикад.)

Эффективность вооружения студентов можно измерить числом пострадавших. После «ночи баррикад» получили ранения триста шестьдесят семь человек, из которых двести пятьдесят один полицейский и другие служащие. Восемнадцать полицейских и лишь четверо студентов получили серьезные ранения. Шестьдесят машин были уничтожены, а сто двадцать восемь получили серьезный ущерб. Отсутствие смертельных исходов – что и по сей день считается удивительной чертой этих массовых беспорядков – может отражать определенную степень ритуальности в использовании этого оружия. Однако следует отметить, что при наличии контрольно-пропускных пунктов, изрытых ямами улиц, почти двухсот машин, вышедших из строя, и многих других машин, благополучно стоявших на подземных парковках, обитателям Латинского квартала опасность умереть насильственной смертью угрожала в меньшей степени в мае 1968 г., нежели в какое-то другое время.

Ритуальность в использовании оружия была особенно очевидна при метании булыжников мостовой – сине-серых или розоватых кубиков гранита из каменоломен Бретани и Вогезов весом приблизительно два килограмма, уложенных веером умелыми рабочими для обеспечения долговечного и легко ремонтируемого дорожного покрытия. Многие из этих булыжников были покрыты тонким слоем гудрона, но их можно было быстро вынуть при помощи кирки или бура. Брошенный с достаточной силой, такой булыжник мог серьезно ранить даже защищенного специальной экипировкой полицейского.

Булыжники (paves) были не просто оружием, а символическими объектами, представляющими суть города (le pave de Paris – метонимическое выражение с романтическими нотками). К тому же булыжники олицетворяли тяжелый, непосильный труд пролетариата и отеческое предоставление недифференцированных коммунальных услуг государством. Лозунг Sous les paves la plage[38] утверждал лежащую под ним правду индивидуального выбора потребителя и свободу предаваться досугу. (На самом деле песок был не геологическим «пляжем» под Парижем, а завезенным промышленным песком, спрессованным и выровненным для получения гладкой основы для укладки камней.)

Коммерческое наличие в 2008 г. булыжников, использованных во время массовых беспорядков в мае 1968 г., наводит на мысль о том, что многие из них были собраны в то время как ценные товары для продажи и объекты вложения денег. Цены варьируются в соответствии с историческим значением и эстетическими качествами камня.

После «ночи баррикад» конфликт уже нельзя было больше рассматривать как простой бунт против правительства и его учреждений.

Новое главное действующее лицо, появление которого ожидалось и, можно сказать, желалось студентами, теперь прибыло на место, где разворачивались события. CRS появился после освобождения как специальный отряд, стоящий между обычной полицией и армией. Его члены были обучены управлять толпой и проводить спасательные операции в горах. Они патрулировали автострады в урбанизированных районах и служили спасателями на озерах и пляжах.

У рекрутов CRS был относительно невысокий уровень образования. Многие были родом из обездоленных районов, где физическое насилие было формой выражения личности, равно как и способом защиты. У них не было собственных домов, и жили они в специальных казармах. Они были чужаками в тех районах, которые они патрулировали, отчасти потому, что иначе, как сыновья пролетариев, они могли во время забастовки рабочих оказаться стоящими против членов собственной семьи или рода.

Служащим CRS платили невысокое жалованье, и их мало ценили. Многие из них страдали от социальной отчужденности и психологических проблем, связанных с социальной незащищенностью. Они компенсировали это, развивая чувство верности своему отряду и традициям, обостренное осознанием того, что проступки всех сил правопорядка сваливались на CRS. В мае 1968 г. они часто работали по нескольку смен кряду и дежурили по ночам, сидя в тесных бронированных автомобилях, припаркованных на боковых улочках.

Этот якобы пролетарский провинциальный отряд стал «врагом» в гораздо большей степени, нежели буржуазные власти Парижа. Как это обычно бывает в таких конфликтах, была задействована пропаганда, чтобы дегуманизировать врага, давая возможность воюющим сторонам преодолеть нравственные или эстетические возражения против физического насилия. Например, на карикатуре в студенческой газете был изображен раненый служащий CRS, которого готовили к операции по трансплантации сердца: сердце ему должны были трансплантировать от коровы, которая под анестезией лежала на соседней кровати. (Примечание: в данном случае корова приравнена к свинье, как у англичан и американцев.)

Бойцы CRS пробуждали сочувствие к студентам, нападая на невинных наблюдателей и позволяя себе в своих действиях руководствоваться простой формой классового сознания. По словам одного свидетеля, группа служащих CRS избила учителя, выходившего из книжного магазина в Латинском квартале. Когда офицер приказал своим людям прекратить избиение, увидев, что жертва выглядит слишком респектабельно, чтобы быть студентом, один из них возразил: «Но, командир, он нес книги!»

Именно теперь студенческий бунт раскрыл свою неожиданную способность изменять сектора рынка. На улицах и бульварах, которые уже были насыщены торговыми точками, бунт нашел себе свою собственную нишу и доказал, что способность рынка превращать идеи и их плоды в товар использовалась крайне недостаточно. Магазины, которые находились в охваченном беспорядками районе, с самого начала бунта продавали красные головные повязки, футболки с портретами Че Гевары и другой революционной атрибутикой. Студенты Школы изящных искусств заполнили новый рынок трафаретными плакатами и призывали бастующих школьников помогать им расклеивать их. Лозунги появлялись на стенах по всему Латинскому кварталу и отпечатались в памяти о бунте столь успешно, что их по-прежнему используют в 2008 г. для описания и анализа этого конфликта.

В понедельник 13 мая к бунту присоединились рабочие, что казалось победой студенческой пропаганды. Профсоюзы были застигнуты врасплох и сделали вид, что призвали к однодневной всеобщей забастовке. Само правительство было в состоянии хронической нерешительности. Студенческая демонстрация дала толчок к массовым беспорядкам, которые напрямую угрожали власти профсоюзов и экономической стабильности государства. Этот стихийный альянс рабочих и интеллектуалов был тревожным и напоминал об успешных революциях 1830 и 1848 гг.

Студенты собрались на Восточном вокзале и пошли по бульвару Маджента. Когда демонстрация проходила перед штаб-квартирой социалистической партии, на балконе появились несколько пожилых социалистов с поспешно сделанным транспарантом, провозглашающим «солидарность со студентами». Студенты в ответ начали скандировать: «Оп-пор-ту-нис-ты!» и «Бюрократов – на улицу!». Приведенные в замешательство этим анархистским презрением к политическим традициям и отсутствием уважения к возрасту, социалисты в смущении скрылись за окнами. Однако политик-социалист Франсуа Миттеран присоединился к демонстрации и предложил себя в качестве компромиссного кандидата в случае президентских выборов.

На площади Республики студенты соединились с рабочими. Толпа (по официальным оценкам, двести тысяч человек) двигалась по улице Тюрбиго к площади Шатле и левому берегу вместо того, чтобы следовать традиционному направлению маршей рабочих (от площади Республики к площади Бастилии). Прошло несколько часов, прежде чем голова колонны достигла площади Денфер-Рошро, пройдя по бульвару Сен-Мишель.

Коммунистическая газета «Юманите» осуждала студентов как «сомнительных элементов» и «буржуазных леваков». Всеобщая конфедерация профсоюзов (ВКП), находившаяся под влиянием коммунистов, называла их «псевдореволюционерами на службе буржуазии». Но на молодых рабочих большого завода «Рено», расположенного в Булонь-Биянкур (коммуна в западном, самом густонаселенном пригороде Парижа. – Пер.), произвела впечатление спонтанность действий студентов. И хотя им казалось странным жаловаться на университетское образование, они сочувствовали их веселой анархии. Некоторые молодые рабочие приходили на работу без своих синих спецовок: на одних были кожаные куртки, на других – пиджаки, которые были униформой, строго закрепленной за служащими управленческого звена высших рангов. Они устали от настойчивых требований профсоюзов следовать «партийной линии» и не очень возражали против того, чтобы самим стать буржуа.

Демонстрация прошла через округ Тампль, где к ней присоединились улыбающиеся алжирцы, которые видели, как членов их семей убивали парижские полицейские в 1961 г.; они тоже стали скандировать: «CRS – SS!» Тысячи школьников шли в безупречном порядке, поделенные на округа, с аккуратно написанными транспарантами, призывающими к «демократической реформе системы образования». Они прошли по кварталу Марэ, где в разрушающихся дворцах забытой цивилизации обитали воинствующие рабочие и неимущие интеллектуалы-буржуа. Активистам третьего и четвертого округов было не привыкать проводить конец недели в полицейском участке после того, как они нарисовали последний выпуск своей «стенгазеты» на стенах рынка Анфан Руж на углу улицы Шарло. У многих из них была временная работа – они работали в компаниях, занимающихся строительством и сносом зданий, или (как безработные выпускники социологического факультета) проводили опросы для организаций и едва ли могли позволить себе бастовать.

Достигнув договоренности с полицией, распорядители от ВКП контролировали марш, который по решению профсоюзов должен был быть мирным, и приглядывали за школьниками, анархистами и группами рабочих и студенческих активистов. Студенты скандировали: «Власть рабочим!» и «Прощай, де Голль!». Транспаранты профсоюзов гласили: «Защитим нашу покупательную способность».

Когда в 17.30 голова колонны достигла площади Денфер-Рошро, произошло нечто, что в тот момент показалось переломным моментом, хотя теперь в этом можно увидеть подтверждение, по сути, буржуазной цели бунта. Распорядители от ВКП образовали живую цепь и стали мешать студентам продолжать марш. Студенты собирались провести самый крупный митинг, который когда-либо проходил на Марсовом поле со времен введения Робеспьером праздника Верховного Существа в 1794 г. Громкоговорители просили толпу разойтись, рекомендовали соблюдать «порядок, спокойствие и достоинство». Когда студенты отказались разойтись по домам, члены ВКП стали сбивать их с ног и вырывать транспаранты у них из рук.

Только несколько тысяч студентов дошли до Марсова поля. Посидев на траве у Эйфелевой башни, послушав речи, студенты снова заняли Сорбонну, в то время как профсоюзные лидеры пошли по домам и стали готовиться к переговорам с правительством.

Теперь Париж вступил в период радостного хаоса. Несмотря на профсоюзы, всеобщая забастовка продолжалась. Вскоре за бензином выстроились очереди, а с улиц исчезли «ситроены», «форды», «пежо», «рено» и «симки». Парижане заново открывали для себя свой город и заговаривали друг с другом на улицах. Пустые железнодорожные пути сияли на солнце, рыбакам на Сене и канале Сен-Мартин не мешали волны от проплывающих барж. Даже магазин «Монопри», супермаркеты которого, расположенные в подвальных помещениях, произвели нечто вроде революции в розничной торговле, работая по понедельникам, оставался закрытым.

После двух недель всеобщей забастовки над городом нависла угроза нехватки сигарет, но рабочие и студенты стояли на своем. Они организовали производство сигарет, сделанных из брошенных окурков, которые продавались упаковками по четыре штуки по приемлемой цене, равной четырнадцати сантимам.

Во время забастовки протесты продолжались, но в воздухе уже витала ностальгия по бунтам. Ночь с 23 на 24 мая была названа второй «ночью баррикад». Студенты рассчитывали отпраздновать годовщину Парижской коммуны поджогом ратуши Отель-де-Виль, но тайные агенты, одетые в кафтаны и куртки Мао, предупредили властей, и полиция вывела огромный скоростной бульдозер, позаимствованный в армии. Тогда студенты, рабочие и безработные собрались на Лионском вокзале и разрозненными группами отправились на правый берег, где подожгли Парижскую фондовую биржу и напали на пожарных, приехавших гасить огонь.

Впечатления от этих событий впоследствии будут цениться как воспоминания об исключительном опыте и многократно пересказываться детям, внукам и исследователям: вой сирен, глухой шум вертолетов, летящих над крышами домов, звук обутых в башмаки ног, шагающих по улицам, параллельным главным магистралям, едкий запах слезоточивого газа, блестящий черный пластик плащ-накидок и полицейских дубинок, скользкая слякоть расплющенных бутербродов. Чувство бесценного, неповторимого опыта усиливалось физическим преображением студентов: они выглядели измученными, невыспавшимися людьми с сомнительной репутацией. Их лица были покрыты тальком или скрыты под масками из носовых платков, вымоченных в лимонном соке, которые были защитой от газа. В вихрящихся клубах химикатов улицы современного Парижа выглядели как части старых революционных предместий или – если напрячь воображение – как сцены из вьетнамской войны в «Пари матч».

В течение двух часов во вторую «ночь баррикад» большие районы Парижа находились в руках студентов. Часто говорили, что население, которому телевидение промывает мозги, никогда не взяло бы Бастилию, потому что все ринулись бы по домам смотреть это по «ящику». Но теперь, как будто случайно, студенты (или, скорее, восемь миллионов бастующих рабочих) привели Пятую республику на грань катастрофы.

В отсутствие лидеров они не сумели извлечь выгоду из своего преимущества. В тот и последующие дни отряд CRS и полиция, которые боялись, что их линчуют разозленные горожане, хватали студентов и школьников, проезжавших мимо на велосипедах, прокалывали шины и высыпали содержимое их ранцев на улицу. Они выстраивали их у «салатников» и пинали в гениталии. Они арестовывали людей с грязными руками, темной кожей или (помня о Рыжем Дэни Кон-Бенди) рыжими волосами. По той же причине они арестовывали людей с иностранными именами или акцентом. Они били их по горлу и прогоняли между шеренгами бойцов CRS, которые ломали им ребра и носы. В больнице Божон, которая стала местом сбора задержанных, они угрожали им дальнейшими избиениями и не давали позвонить своим родным или получать медицинскую помощь. Прежде чем отпустить их, они отбирали у каждого задержанного один ботинок.

Светофоры в Латинском квартале меняли свет с красного на зеленый и, казалось, исполняли чисто декоративную функцию. К концу мая Париж начал напоминать декорации к научно-фантастическому фильму. Когда метро ходило, бойцы CRS, которые выглядели как марсианские роботы, ждали, когда студенты появятся из подземки на станциях «Кардинал Лемуан», «Мабийон» и «Мобер-Мютюалите». Сохранилось несколько анклавов хаоса, как колонии людей после ядерного взрыва. В Сорбонне и театре «Одеон» хозяйничали группы анархистов и крысы. Многие из тех, кто был внутри, видели университет или театр впервые. В Сорбонне запахи ладана и пачулей были сильнее запаха дезинфицирующих средств. Первые лозунги исчезли под наплывом анархистских надписей и краски. Девушки и юноши теряли в коридорах невинность. Они открыли для себя Джимми Хендрикса, Дженис Джоплин, гашиш и ЛСД. Атмосферу легкомысленного оптимизма поддерживали представители студентов, которые всех уверяли, что в конце учебного года будет считаться, что они сдали несуществующие экзамены.

После трех недель беспорядочного возбуждения в конце мая 1968 г. должна была наступить разрядка напряжения.

Президент де Голль таинственно исчез в пик всеобщей забастовки. Ходили слухи, что он уехал в Баден-Баден, чтобы заручиться поддержкой армии в случае государственного переворота. Тем временем профсоюзы заключили с правительством сделку. Минимальная заработная плата рабочих была поднята на 36 процентов, рабочая неделя сокращена до сорока часов, а профсоюзы получили больше прав в управлении заводами.

К удивлению профсоюзных лидеров, эти предложения были отвергнуты рядовыми членами. Именно тогда президент де Голль возвратился в Париж. 30 мая он сидел за рабочим столом перед радиомикрофоном и говорил о «запугивании, опьянении и тирании». Он также появился на телевидении, и одно его появление стоило тысячи танков: уши старика, обвисшая кожа, бесцветные глаза, похожие на затопленные шахты, и длинное серое лицо сильно пострадавшего от осадков муниципального изваяния. Большинство населения, обладавшее избирательным правом, сочло это обнадеживающим. Президент объявил о роспуске Национального собрания. Выборы в законодательный орган (но не президентские) должны были состояться в июне.

Эффект был почти мгновенным. Профсоюзы оставили рабочих бойцам CRS и все свое внимание обратили к избирательной кампании. Май 1968 г. был чарующим и театральным. Июнь 1968 г. был более кровавым и менее привлекательным для телезрителей, особенно потому, что большая часть ключевых событий происходила не в Париже. Именно в июне силы правопорядка, сражаясь с представителями своего класса, оправдали свою репутацию. 11 июня на заводе «Пежо» в Сошо, расположенном на востоке Франции, были убиты двое рабочих, а сто пятьдесят один человек получили серьезные ранения. Правительство ввело закон чрезвычайного положения: многие левые организации были объявлены вне закона, демонстрации запрещены, а военизированные группы голлистов получили карт-бланш «поощрять» рабочих заканчивать забастовку.

14 июня Сорбонна, Школа изящных искусств и театр «Одеон» были очищены полицией, а уборщицы-эмигрантки обработали их дезинфицирующими средствами. Горожане, которым не было известно о лежащем в основе всего историческом процессе, с удивлением узнали, что правительство намеревалось удовлетворить главные требования студентов. Во время личной встречи с деканом Нантера новый министр образования Эдгар Фор наметил в общих чертах новую политику умиротворения протестующих путем расширения их доступа к капиталу: «Дайте им денег, и они заткнутся».

Еще тогда, когда эти постановления были только в проекте, производители изменяли позицию своих брендов, чтобы учесть изменения в покупательской среде. Специальный выпуск журнала Elle (17 июня) поздравил студенток с их «удивительной храбростью» и подчеркнул растущее значение согласованности действий: «Мы хотим принимать гораздо большее участие в ваших сегодняшних проблемах и тревогах о завтрашнем дне и чтобы вы участвовали в решении наших проблем».

Студентки принимали участие главным образом в раздаче брошюр, организации детских яслей, а также позировали для телеоператоров, лежа без сознания на земле. Немногие из них метали камни, и никто из них не появился на телеэкране в качестве вождя бунта. Однако то, как с ними обращались представители сил правопорядка, дало им чувство гражданской значимости и права потребителей. На плакате, нарисованном в Школе изящных искусств, озаглавленном «Красота на улице», была изображена молодая женщина, с яростью бросающая булыжник, со стройными ногами в брюках и мужском полупальто по колено с разлетевшимися полами. Этот очаровательный символический рисунок предвосхитил моду, которая особенно проявится в летних коллекциях Ива Сен-Лорана, который посвятил свою коллекцию полупальто и курток с бахромой студентам мая 1968 г.

Май 1968 г. стал символом личной свободы и банкротства патерналистской геронтократической системы. Однако важно помнить, что в самой крупной манифестации народных настроений в мае 1968 г. студенты не участвовали: когда генерал де Голль вернулся в Париж 30 мая, более полумиллиона людей прошли по Елисейским Полям. Эта огромная демонстрация поддержки голлистского режима была организована самими голлистами, но число пришедших сильно превзошло ожидания. В последовавших всеобщих выборах голлисты завоевали сокрушительную победу. Партии левого крыла никогда не получали такой маленькой доли голосов.

Вскоре после этих событий декан Нантера увидел, как на территорию университетского городка прибывают огромные партии мебели и учебного оборудования. Затевались гигантские проекты невообразимой стоимости. По всей территории студгородка стали появляться кафетерии и лингафонные кабинеты, и строители, которые их возводили – в огромной степени за государственный счет, – открыто шутили насчет своего неминуемого раннего ухода на пенсию. Человеку, не знакомому с динамикой движения капитала и долгосрочным ростом, это могло показаться только расточительством. Это было слабым утешением декану, которому министр образования сказал, что не нужно задавать никаких вопросов о расходах на образование до 1970 г.

Это была сцена, которую могли взять из журнала комиксов, – какое-то нелепое графическое скопление, навязанное городу каким-нибудь автором комиксов, страдающим манией величия, с безграничным бюджетом и скверным чувством юмора.

Министр финансов только что вышел после встречи в Лувре. Он взглянул на улицу, протянувшуюся на запад-северо-запад; у него отвисла челюсть, и он сказал себе: «Что это за чертовщина?!»

Что-то тонкое и вертикальное разделило его глаз пополам. Потом к отвратительному образу прикрепилось воспоминание, и он подумал: «Да, оно должно было быть большим, но не настолько же…» (Слишком высоким, чтобы художник смог вместить это в глазное яблоко.)

Если на него посмотреть сзади, то он сам был довольно высоким: широкоплечий, легкая сеть морщин вокруг шеи, лысина; стиль скорее английский, нежели бросающийся в глаза. Но это… (Казалось, это торчит из его макушки.) Никому не удастся не заметить это. Он стоял на одном конце священной линии, по которой ориентировались парижане: Лувр, Обелиск, Триумфальная арка – стрелка компаса цивилизации. Историческая Великая Ось была тонкой прямой линией в центре земного шара: в одном направлении Великая пирамида Гизы, в другом – остров Манхэттен. А теперь на этом пути – громадная башня: Ла Тур ГАН – такая высокая, что никогда не будет выглядеть строго перпендикулярной.

Автор комиксов мог бы нарисовать ее между двумя картинками.

Поднимаясь на западе, она уменьшала Триумфальную арку до размера мышиной норы. Она изменила горизонт и звала делать фотоснимки с перспективой. Мысленно он увидел, как на Париж падает длинная тонкая тень, превращая город в солнечные часы. Еще до того, как здание было закончено, оживали рисунки: скрипучие деревья, непрошеная птица, женщина с детской коляской, бизнесмены в отличных синих костюмах и рубашках в вертикальную полоску, напоминающие здание, в котором они работали, – на самом деле фурнитура.

Корпоративные чаяния были написаны по всему ее зеркальному фасаду. Всякий, кто видел эти три громадные буквы наверху башни, мог ошибочно принять их за название города. Гат, Ашкелон, Афины, Вавилон, Ган. Группа государственных страховых компаний.

Оказавшись лицом к лицу с этой возвышающейся непристойностью, министр финансов, уже обдумывающий возможные варианты, вернулся мысленно назад в 1960 г. на улицу Крулебарб… Крулебарб — это звучало как название из сказки. Дом номер 33 по улице Крулебарб стал образцом для последующих двенадцати лет. Сначала проект представлял собой чертеж на столе в гостиной отремонтированного дома времен Второй империи. Безобидный адрес в обычной части города. Архитекторы говорили об «интеграции» так, словно по соседству с дружной и веселой деревней, какие изображают в детских книжках, должно было поселиться чудовище: клетчатые скатерти в ресторане, кошка, дремлющая под вязаньем консьержки, простота повседневной одежды, висящей в прачечной. Затем в земле появился котлован, внутри которого двигались люди и машины. А потом внезапно стройка «выстрелила» вверх, как лифт, и жилые блоки появлялись по мере того, как она поднималась от этажа к этажу за один день.

Симпатичный район перестал существовать. Что же касается этого монстра, то не было слов, чтобы его описать, – или были, но очень мало: стальная труба, глухая панель, потом еще одна стальная труба, за ней окно; в ряду восемь панелей и одиннадцать окон с незначительными вариациями, – и все это умноженное по вертикали на двадцать три.

В этом монстре было больше стекла, чем в Зеркальном зале Версаля. Выйдя из дома номер 33 по улице Крулебарб, можно было увидеть заходящее солнце в обоих направлениях. Теперь, по прошествии двенадцати лет градостроительства, он казался лилипутом.

Как министр финансов, он присутствовал на большинстве заседаний. Он вспомнил, что на них было много разговоров о прозрачности: прозрачном правительстве, прозрачных зданиях. (Он мог видеть насквозь тех людей, которые сидели за столом.) В жизни должны были воплощаться символы и метафоры. Зачем? Об этом и шел разговор.

У него были серьезные причины сомневаться в прозрачности стекла. Через двенадцать лет после скандала с улицей Крулебарб ни один человек не мог пройти по Парижу, чтобы не увидеть себя всюду. Повсюду были пары парижан, и каждый парижанин из такой пары был ненавидящим себя Нарциссом.

Пора было положить этому конец. И именно он был тем человеком, который должен был сделать это… Или он не Валери Жискар д’Эстен.

Пять лет спустя став президентом Французской Республики, он установил границу дозволенного: двадцать пять метров для центра города и тридцать семь для периферии. Это составляло тринадцать и девятнадцать ростов Жискара д’Эстена соответственно. Исключение составляли Эйфелева башня, башня Монпарнас, три или четыре других небоскреба и остальные в кварталах Дефанс и Фрон-де-Сен, строительство которых уже шло полным ходом. Двадцать пять и тридцать семь метров были новыми вертикальными мерками города, и это была крайне популярная мера среди населения. Почти все понимали, в чем тут дело.

Север Парижа ночью: темно-серые холмы Бельвиль, Менильмонтан и Шарон, покрытые антеннами и дымовыми трубами. Какой-нибудь покосившийся дом где-нибудь у Порт-де-Лила (окраина Парижа. – Пер.).

Окно на пятом этаже под карнизом: молодая женщина спит под раздуваемой ветром простыней, освещенная лунным светом или желтым уличным фонарем.

Через раскрытое окно доносятся звуки. Что-то похожее на завывание кота – мьяааааауууу!!! – ленточкой звука летит вдоль окраин, отмечая их границы. Она шевелится на кровати и двигает ногами, как будто хочет освободиться. На мгновение она оказывается с ним там, на мотоцикле.

В доме не горят огни, но на нем пятна грязи или тени, которые выглядят почти как человеческие лица. Какой-то мужчина идет мимо по тротуару, черты его лица неразличимы. Он поворачивает за угол медленно, словно перед ним лежит долгий путь. На нем сильно поношенные дорогие ботинки. Художник изображает его оставляющим слабый след белой пыли.

Куда бы Жискар ни бросил взгляд в Париже, он видел работу своего предшественника: банкира Помпиду, любителя поэзии Помпиду, президента Помпиду; кто-то мог бы сказать – выдумщика. Пыхтящий двуличный крестьянин, который вышиб его из Министерства финансов. Пом-пи-ду – как звуки автомобильного клаксона.

Если бы он не умер в 1974 г., пробыв на своей должности менее пяти лет, кто знает, что он мог бы натворить?

Помпиду был родом из Аверни, где вулканические пробки (экструзивный бисмалит) торчат, как древние разрушенные небоскребы, а гранитные пастбища столь унылы, что незаглушенный звук двигателя похож на песню жаворонка в небе или мычание теленка. Когда он вел машину по Парижу, он хотел, чтобы здания исчезли, что в каком-то смысле они и сделали. Он сказал: «Это город должен приспосабливаться к автомобилю, а не наоборот. Мы должны отвергнуть старомодную эстетику». Его тело уже приспособилось: у него были обвисшие бедра и подергивающиеся ноги водителя.

В 1971 г. архитекторы, которые выиграли конкурс на проектирование Центра «Бобур», пришли к нему на встречу в Елисейский дворец. Сначала они увидели президента Французской Республики в костюме; затем он ушел, переоделся во что-то менее официальное и вернулся, куря сигарету «Голуаз», со словами: «Я рад, что я не архитектор. Это, вероятно, самое трудное в мире дело – все эти строительные правила!»

Он не делал вид, что что-то смыслит в этом, хотя свое мнение имел. Когда его спросили о современной городской архитектуре, он сказал: «Без небоскребов она не может существовать». Журналисты из «Монд» посмотрели сквозь окна президентского кабинета и, пока он говорил, увидели, как изменилась линия горизонта.

«Нравится вам это или нет, – сказал Помпиду, – вы не можете обойтись без небоскребов». Затем он добавил, как будто по секрету: «Я знаю, что не должен говорить этого, но башни собора Парижской Богоматери… они слишком низкие!»

Его жена Клод больше внимания уделяла деталям. Именно она решила, что самые большие компоненты вентиляционной системы Центра «Бобур» (охлаждающие конструкции на крыше и воздухозаборники на уровне улицы) должны быть не синими, а белыми.

Помпиду щелчком отправляет свою непогашенную сигарету вниз на улицу. Какой-то безликий человек идет по набережной. Его черный ботинок гасит окурок, когда он проходит мимо. На нем длинное пальто, из которого на мостовую понемногу высыпается нечто похожее на строительные камушки. Он доходит до другой стороны острова и поднимает глаза в сторону сжавшихся пригородов и базилики Сакре-Кёр. Облака окрашены красным. К небу несутся завывающие звуки. Где-то в холмах рядом с Порт-де-Лила молодая женщина садится в постели.

Она думает о времени, когда она засыпала в седле, положив голову на спину своего возлюбленного и прильнув к черной кожаной куртке. Через изгиб его плеча она могла чувствовать каждую колдобину и толчок, каждый шорох щебенки. Его неподвижность никогда ее не беспокоила. Он говорил: «Опасность исходит от других людей».

Им уже было лет по двадцать пять, и от этого казалось, что все прошло очень быстро. На большой скорости изменения приходили медленно и легко – небольшая податливая выпуклость, приспосабливание друг к другу их спаренных тел. Он всегда говорил: «Когда что-то меняется, это нужно открывать заново».

Через семь часов он постарается побить рекорд – 12 минут и несколько секунд. Он увидит такой Париж, который никто никогда раньше не видел, потому что все выглядит по-другому на скорости. Она соскальзывает назад под простыню и вытягивается в полный рост. Она мечтает о том, чтобы заснуть на мотоцикле и проснуться в любимом уголке Парижа – на зеленых берегах канала Сен-Мартин, площади Тертр, Форуме-дез-Аль. Коварная заря заполняет комнату желтым светом.

В ту ночь Луи Шевалье шел всю дорогу от Бельвиля до острова Сен-Луи, а затем назад через реку к площади Отель-де-Виль. На карте, лишенной других отметок, его путь навел бы на мысль о сети мельчайших тропинок, которые случайно появились или зависели от древних обычаев или неровностей географической поверхности. Он прошел восемь километров – через двухтысячелетнюю историю. Теперь он стоял на куче строительного мусора и смотрел на плато Бобур.

Он знал этот район как свои пять пальцев. Или, скорее, он знал его, каким тот был перед тем, как он родился. (Что-то появившееся здесь слишком недавно производило слабое впечатление и встречало равнодушный взгляд.) Он читал студентам лекции по истории Парижа в Сорбонне от самых истоков, начиная с галлов, которые периодически уничтожали свое поселение, чтобы оно не попало в руки их врагов. Приглашенный дать экспертную оценку современного развития города, он написал одну из своих книг по истории в номере Отеля-де-Виль, расположенном над кабинетом, в котором барон Осман когда-то планировал разрушение Парижа. Он одновременно с Помпиду учился в Эколь нормаль (Национальная школа управления, которая готовит высококвалифицированных служащих для государственного аппарата. – Пер.) и иногда обедал вместе с президентом и некоторыми другими студентами этого вуза в небольшом ресторане на улице Отфёй, где родился Бодлер, но он никогда не осмеливался озвучить свое истинное мнение.

Теперь Шевалье писал книгу под названием «Убийство Парижа», которая была плодом долгих прогулок и чтения и с головой окунула его в прошлое. В ней он покажет город, ставший жертвой планировщиков и банкиров, а если негодование покинет его, он восстановит Париж, оставшийся в его услужливой памяти: «Предоставленная сама себе, История забудет. Но, к счастью, есть романы, полные чувств, лиц и построенные из песка и извести языка».

Ему нравилось ощущать, как грязь квартала Бобур проникает в его тело: его копоть была неотъемлемой частью его истории. Изначально возникшая здесь деревня, построенная на холме над прибрежным болотом, была названа Бобур («Милое местечко») в духе средневекового сарказма. Три из девяти улиц, на которых Людовик IX позволил работать проституткам, находились в Бобуре, в котором когда-то улицы носили самые грубые названия в Париже: Мобюэ (улица Грязного Белья), Пют-и-Мюз (улица Проституток), Пуа-о-Кюль (улица Волосатой Задницы), Гратт-Кюль (улица Чешущейся Задницы), Труссеваш (улица Зоофилов), Трусс-Ноннэ (улица Трахалыциков Монахинь) и Тир-Ви (улица Вынутого Члена), где якобы Мария, королева Шотландии, спросила своего провожатого: «Что это за улица?» – на что тот ей ответил эвфемизмом: «Улица Кровяной Колбасы, ваше величество». И таковой эта улица и оставалась до 1800-х гг., когда ее переименовали в улицу Марии Стюарт.

Архитектурные перлы всегда находили в этом убогом районе: любопытные дверные и оконные перекрытия и оконные переплеты, лестница эпохи Ренессанса, остатки башенок и фронтонов, подвалы домов, от которых не осталось и камня. До 1950 г. на крыше церкви Сен-Мерри лепились навесы, отделенные один от другого контрфорсами.

Плато Бобур, на котором стоял Шевалье, представляло собой теперь стихийную парковку. Прямоугольный участок пустыря использовался автолюбителями и водителями грузовиков, обслуживающих местные магазины. Вокруг шатались раскрашенные трансвеститы и другие хозяева ночи, пока их не сменяли перед зарей мускулистые безработные, ищущие случайных заработков на так называемых рынках.

Во времена, когда здания считались неисправимыми разносчиками болезней, этот район был объявлен «вредным для здоровья кварталом № 1». Он стал первым из семнадцати антисанитарных районов, выявленных правительственными комиссиями в 1906 и 1919 гг. В 1925 г. Ле Корбюзье (французский архитектор, теоретик архитектуры, дизайнер, художник, 1887–1965. – Пер.) разработал план, профинансированный автомобильной компанией, который должен был покончить с антисанитарией раз и навсегда. Большая часть правобережья должна была быть снесена, а «туберкулезные» (и все другие тоже) здания заменены на восемнадцать крестообразных небоскребов. Шоссе, протянувшиеся с востока на запад, позволят автомобилистам пересечь город, который когда-то был Парижем, за несколько минут. Секретарь Ле Корбюзье, который приезжал из пригорода, больше не опаздывал бы на работу. Этот план был положен на полку, но идея осталась мечтой: Поль Делуврье – «Осман предместий», который открыл для себя Париж с водительского места своего «студебеккера» с откидным верхом, распорядился, чтобы парижане имели возможность ездить по своему городу со скоростью 50–60 километров в час.

Несколько улиц антисанитарного района № 1 были снесены в 1930-х гг.; это была часть программы усовершенствования и улучшения санитарных условий, после чего здесь остался пустырь, который каждую ночь заново покрывался слоем битого стекла, презервативов и иголок для подкожных инъекций.

Дождь – дурной знак, но он закончится с наступлением дня. Из квартала Бельвиль, расположенного на высоте ста тридцати метров над уровнем моря, Париж виден более отчетливо, как линия побережья. Это вполне могли быть Ницца или Константинополь. Она смотрит в сторону центра, где высокие краны зажигают свои красные огни для самолетов, и ждет, чтобы медленный свет зари нашел край города.

На этот раз он будет один – рыцарь или принц, уезжающий на подвиги. Но они окажутся там, чтобы отправить его в путь, мотоциклисты, которые знают друг друга только по звуку. Они называют его Паскаль, но это просто имя для демонстрации дружеских отношений. Скоро он станет известен миру под другим именем. Команда телевизионщиков уже устанавливает аппаратуру в Порт-Майо, а один из мотоциклистов пытается объяснить журналисту: «Это как новые антира-дары: ты знаешь, что они существуют, но ты не знаешь, где они».

Она одета в кожаный костюм и нечто похожее на юбку-кольчугу. Она еще мгновение стоит у окна, бросая последний взгляд на Париж, с мотоциклетным шлемом в руках.

Здесь, в винном погребке, когда-то сидел поэт с бутылкой бургундского и тарелкой грецких орехов и писал с оборотной стороны письма:

Теперь, находясь в Париже, в котором Луи Шевалье был вынужден жить, вывеска над винным магазином гласила: «Импорт с причала – все восточное по доступной цене». Он направился на улицу Риволи, которая все еще казалась ему новой, мимо насмешливых неоновых вывесок, которые он едва мог разобрать: «Аптека», «Закусочная», FNAC, «Мик-Мак», «Секс-шоп», «Я», «Маленький принц», «Аль-Капоне».

На углу улицы Арбр-Сек он указал дорогу молодому лейтенанту, который искал гостиницу, которой уже не существовало на улице, сменившей название.

Хронологические аномалии были обычной частью жизни Луи Шевалье. Но с тех пор, как началась перестройка квартала, даже люди, жившие настоящим, стали замечать неуместное совпадение исторических периодов. Семьи, приходившие посмотреть, как идут работы, сталкивались с бывалыми проститутками, которые стояли сгорбившись на специально построенных каменных лестницах, которые вели с этой улицы. Матери отворачивали головы своих детей и зыркали на своих мужей. Пьяные клоуны из цирков, разорившихся после войны, соревновались с выпускниками Школы пантомимы Марселя Марсо. Бобур призвал свое древнее прошлое, и над всем этим антисанитарным районом (даже когда от него почти ничего не осталось, кроме фасадов) и во всех коридорах станции парижской железной дороги «Шатле-ле-Аль» чувствовался сильный запах веков: плесени, сырого известняка, блевотины, капусты, мертвечины и моющих средств. Дезодорирующая установка проанализировала его состав, но это было бесполезно. После реконструкции этой антисанитарной зоны и перевода центрального продовольственного рынка Ле-Аль в Рунжис (коммуна в южном пригороде Парижа. – Пер.) «родное» зловоние квартала Бобур стояло еще долго.

Он вернулся назад на плато Бобур, туда, где он стоял, свидетель из другого века, и пристально смотрел на сияющую стену огней. Он видел, как здание Центра поднимается труба за трубой до тех пор, пока сейчас, наконец, оно не стало казаться вечно незаконченным.

Сияя лысиной в свете прожекторов, Жискар сутулился, словно вступал в подземную усыпальницу. Король Бельгии Бодуэн I, принцесса Грейс, президенты Мобуту (Республики Заир. – Пер.) и Сенгхор (Сенегала. – Пер.) и другие важные персоны и главы государств давно уже сидели на своих местах из хрома и кожи, когда он появился в огромном, похожем на аквариум фойе с женой Помпиду. Это был первый выход Клод Помпиду на люди после смерти ее мужа. Портрет усопшего президента висел в фойе в виде шестиугольной луны, сделанной из металлических полос. Даже в таком фрагментированном виде он, казалось, посмеивается, как крестьянин.

Гости числом пятьсот человек провели этот час, подталкивая друг друга к эскалаторам и перемещаясь с этажа на этаж в поисках буфета. (Жискар распорядился, чтобы на грандиозной церемонии открытия не подавали никакой еды или питья.) Потом эскалаторы были остановлены, и Центр «Бобур» наполнился звуками, выражавшими раздражение, и цокотом каблуков по металлическим ступеням.

Снаружи на бетонированной площадке, которая была когда-то плато Бобур, среди зрителей, музыкантов мирового класса и дипломированных клоунов стоял человек. Если бы в книге «Убийство Парижа» были иллюстрации, художник нарисовал бы его с облачком, в котором написано стихотворение Бодлера «Парижский сон»:

Внутри Жискар осторожно пробрался к прозрачному подиуму. Он надеялся, что этот проект умрет естественной смертью ввиду нехватки средств. Но тогда протеже Помпиду «бульдозер» Жак Ширак (его выступающая челюсть напоминала нож бульдозера) сказал свое веское слово за Центр Помпиду и протолкнул проект в комиссиях.

Однако Центр оказался полезным неожиданным образом. Впервые войдя в свои личные апартаменты Елисейского дворца в качестве президента, Жискар оказался в жуткой и раздражающей обстановке из нержавеющей стали. Все вокруг него было похоже на внутренности транзисторного приемника, увиденные человеком, уменьшившегося до размера блохи. Этот «экологический салон» был сделан по заказу Помпиду: полиморфные картины на стенах, выполненные более чем пятью тысячами оттенков, менялись по мере того, как посетитель двигался по комнате, что подразумевало и в конце концов вызывало страшную головную боль. По распоряжению Жискара это «кинетическое пространство» было перенесено в Центр Помпиду, где ему и было самое место.

Поэтому со смесью облегчения и неприязни Жискар произнес свою путаную и оскорбительную речь на церемонии открытия Центра под хихикающей шестиугольной луной: «Начиная с сегодняшнего дня в течение десятилетий толпы людей будут приходить в этот Центр. Человеческие волны будут биться о плотину полотен этого музея, расшифровывать книги, разевать рот, глядя на статуи, и слушать меняющуюся тональность музыки».

Когда он говорил, он посмотрел наверх, на пустое переплетение балок и труб, зеленых – для сантехники, синих – для вентиляции…

Теперь он видел, что Центр Помпиду – это то, что надо. Весь этот хлам должен был быть убран, а куда же, если не на участок пустыря, предназначенный архитекторами для строительства этого бельма? Более того, он объединил парижскую буржуазию в ненависти и страхе перед переменами.

После долгой прогулки через века историк заснул неспокойным сном на смятой постели. Подобно многим парижанам он будет оставлять ставни на своих окнах закрытыми даже днем. Их будет открывать только горничная, которая будет приходить, чтобы смыть грязь. Бодлер, который переехал с набережной Бетюн на другую сторону острова, принял дополнительные предосторожности – нижние рамы его окна были сделаны матовыми, «чтобы я не видел ничего, кроме неба».

Она остановилась в том месте, где булыжная мостовая площади Этуаль встретилась с булыжной мостовой улицы Фош, на краю того, что когда-то было холмом Рул (раньше так назывался холм Шайо, на котором была построена Триумфальная арка. – Пер.). Вид, открывающийся отсюда на улицу, представляет собой картину Джоана Миро (испанский художник, скульптор и керамист, 1893–1983. – Пер.) – неясные розовые и светло-охряные мазки, в которых ей все неразличимее становятся его красные огни. Немногих парижан можно здесь встретить в такой час в воскресное утро. Дорожное покрытие блестит от дыхания ночи, но на ветру оно высохнет. Дальше, за старыми укреплениями, условия совсем другие. Она улавливает звуки ветра и уличного движения, доносящиеся с юга и запада.

Они собрались со всего Парижа, чтобы проводить его, Черного Принца, также известного как Паскаль, до Елисейских Полей. На половине пути они остановились в «Пом-де-Пэн», чтобы выпить кофе с фруктовыми слоеными пирожными. Это здесь они дали клятву молчания неделю назад. У всех у них имена, которые могли бы быть взяты из комиксов или связаны с модными лавками – Филу, Койот, Каролус, Тити, Обеликс, Пандора, Принцесса.

Она провожает его до Триумфальной арки, смотрит, как он ступает на слегка идущую под уклон улицу Фош. На часах пять минут восьмого. Перед перекрестком Порт-Дофин он притормаживает и останавливается у светофора: кто-то осторожно переходит дорогу перед ним, не поднимая глаз.

С другой стороны улицы она ощущает ускорение, когда он спускается по подъездной дороге, проезжая мимо мотоциклиста с секундомером.

Два века назад для тех, у кого были средства путешествовать, если можно так сказать, с комфортом, Париж начинался и заканчивался у дома номер 28 по улице Нотр-Дам-де-Виктуар. Дом номер 28 когда-то был частью особняка, принадлежавшего маркизу Буленвилье. В 1875 г. эта собственность была продана королю за шестьсот тысяч ливров, а сад превращен в центральное отделение государственной почтово-пассажирской службы – Messageries Royales, сортировочные станции и билетные кассы которой раньше были разбросаны по всему городу. В семь или восемь часов утра и в пять или шесть часов вечера кареты, известные как turgotines, с золотой эмблемой службы выезжали во все уголки королевства. В различные другие часы дня приезжающие кареты, похожие на привидения от покрывающей их пыли, выпускали своих занемевших от долгой езды пассажиров в разношерстную толпу.

Что бы ни было у них на уме – оставленная или пылко ожидаемая возлюбленная, излишества Парижа или нарастающее однообразие провинции, – все, кроме самых невинных или спокойных путешественников, которые сели в карету, направляющуюся в восточном направлении, разделяли одно и то же опасение, особенно если им не удалось забронировать место на утренний рейс, и они были вынуждены покидать Париж, когда на бульварах загорались фонари.

Подобно другим пассажирам, они осматривали экипаж и лошадь, оценивали упругость ремней, удерживавших их багаж, и оглядывали возницу на предмет признаков опьянения. Они вглядывались в прямоугольник неба над крышами и беспокоились насчет погоды и состояния дорог. Когда форейтор звал их занять свои места в экипаже, они замечали возраст, род занятий, размер и запах своих спутников и готовились к деликатным переговорам, результат которых определял их отношения в течение последующих четырех-пяти дней.

Наряду со всеми этими жизненно важными соображениями, у путешественников, отъезжавших в восточном направлении, была дополнительная причина для беспокойства. Выехав из Парижа через ворота Сен-Мартен, их карета должна была следовать вдоль канала Урк через плоскую равнину с церквями и красивыми виллами. Через сорок минут после начала путешествия они должны были добраться до небольшой деревушки Бонди, которая стояла на краю вызывающего улыбку ландшафта с тропинками и лугами между Сеной и Марной, куда парижане выезжали на прогулки и пикники. Затем после шато и стоянки на почтовой станции они должны были въехать в край лесистых холмов, которые, подобно какому-нибудь жуткому медвежьему углу, избежали влияния цивилизации.

И хотя хватало меньше получаса, чтобы пересечь лес Бонди в почтовой карете, он был большим темным пятном в представлении парижан. Это было одно из тех полупридуманных мест, вроде ущелий Ольюля на дороге из Тулона в Марсель или пограничных перевалов в высоких Пиренеях, которые заставляли городских жителей чувствовать себя в безопасности в своей кишащей преступниками столице. Находясь на расстоянии едва двух лиг от сияющих огнями бульваров, лес Бонди, по общему мнению, был полон разбойников, которым ничего не стоило перевешать пассажиров дилижанса на импровизированных виселицах ради нескольких монет и безделушек. С 675 г., когда в этом лесу были убиты король Шильдерик II и его жена Билишильда, от рук разбойников с большой дороги погибло так много путешественников, что лес Бонди стал в языке синонимом «притона воров». Именно там с героинями романов маркиза де Сада происходили всякие чудовищные вещи, и не проходило года, чтобы лес Бонди, раскрашенный в декорациях черной и зеленой краскими, не появлялся бы на сцене какого-нибудь бульварного театра как фон, вызывающий воспоминания о еще одной несчастной девушке в белом.

Ужасы леса Бонди были, без сомнения, преувеличены, но возницы и их пассажиры всегда были рады побыстрее проехать его, и, лишь когда деревни Ливри и Клиши оставались позади, пассажиры принимались за съестные припасы, взятые с собой в дорогу из Парижа, и начинали петь песни, которые должны были скоротать бесконечную дорогу.

И хотя они частично ошибались в объекте страхов, страхи все же не были совсем уж безосновательными. Лес Бонди когда-то был частью двойного пояса лесных массивов, которые снабжали Париж древесиной и топливом и обеспечивали ему иллюзорную защиту от нападений. За лесистыми границами Иль-де-Франс (историческая область Франции в центральной части Парижского бассейна между реками Сена, Марна и Уаза. – Пер.) располагались продуваемые ветрами равнины Шампани и Лотарингии, а за ними – обширное пространство, растянувшееся до Азии, откуда приходили варвары и чума. В 1814 г. именно с поросших лесом высот Ливри и Клиши казаки впервые увидели Париж, и именно в Шато-де-Бонди царь Александр с угрозой напомнил городской делегации о ничем не вызванном нападении Наполеона на Москву. Более чем полвека спустя прусская армия опустошила эти же леса и деревни и окружила беззащитный город.

Не считая кузнецов и трактирщиков, которые занимались своим ремеслом вдоль почтовой дороги, жители этих мест оставались такими же темными, как и дикари в далекой колонии. Парижане, знавшие каждый камень в мостовой своего квартала и замечавшие малейшее изменение в повседневной жизни соседа, имели самое смутное представление о жизни людей за пределами столичных бульваров. Обитатели лесов впервые появились в поле зрения парижан накануне революции, когда каждые город и деревня королевства могли выразить свои обиды и недовольство. У жителей деревень, расположенных рядом с лесом Бонди, как оказалось, тоже были свои страхи. Они постоянно находились в опасности умереть голодной смертью. Дороги к местным рынкам были не пригодны для езды по ним на протяжении полугода; лошади, охотничьи собаки, свиньи и кролики богатых землевладельцев уничтожали их посевы, а сами жители несли бремя тяжелых налогов. Жители Ольне-ле-Бонди жаловались, что их собственность не признается: «Кажется только справедливым, чтобы каждый человек был свободен в своей усадьбе и не страдал от вторжений».

Даже на заре индустриального века лесные деревни были нелюбимыми спутниками большого города. Они чувствовали его притяжение, но не тепло. Париж всегда страшился своих пригородов. Эксплуатируя их труд и ресурсы, город пытался держаться от них на расстоянии и даже совершенно упразднять их. В 1548 г. Генрих II приказал, чтобы новые дома в предместьях Парижа были снесены за счет их владельцев. В 1672 г., когда было уже слишком поздно мешать предместьям постепенно пробираться в сельскую местность, все строительство за внешним периметром города было запрещено. Боялись, что Париж постигнет судьба древних городов, которые разрослись до столь огромных размеров, что в них стало невозможно поддерживать порядок. Но богатство и потребности Парижа влекли в него все большие армии чернорабочих-мигрантов. Они прибывали по дорогам, каналам и железным дорогам, которые сходились в столице, как спицы в колесе. Они ремонтировали и обслуживали город, который обращался с ними как с рабами. Когда в 1840-х гг. вокруг Парижа появилось кольцо укреплений, стихийно возникшая зона перенаселенных пригородов быстро заполнила пространство между укреплениями и старой стеной. Чтобы нейтрализовать угрозу общественному порядку, в 1859 г. новые пригороды были включены в черту города. Но он по-прежнему продолжал расти, и каждый год еще одна группа ферм, молочных хозяйств, виноградников и огородов поглощалась этой волной.

Находясь за пределами столицы, деревни Клиши, Ливри, Ольне и Бонди сохраняли свой сельский колорит. Последние разбойники с большой дороги были казнены в 1824 г., да и к этому времени их бизнес стал приносить меньший доход: железные дороги лишили восточную дорогу транспорта, и большинство чужаков, проезжавших через эти деревни, были частью исчезающего мира. Они следовали гораздо более древними маршрутами в поисках помощи, которой современный город не мог им дать. Они приезжали в качестве паломников в лесную часовню Нотр-Дам-дез-Анж, куда в свой день рождения в 1212 г. со вспышкой света с небес спустилась Дева Мария и спасла трех торговцев от разбойников. Обнаружилось, что ручей, протекавший поблизости, обладает чудодейственной целительной силой. Даже когда разбойники стали так же редки, как волки, было легко представить себе эти деревни такими, какими они были тысячу лет назад. На самом деле этот район мог бы полностью избежать поглощения городом, если бы не административное решение, которое сделало лес Бонди местом, которого следовало действительно бояться.

Звук моторов стих, и на мгновение им показалось, что они в безопасности. Стальные ворота, которые должны были закрывать проезд на участок пустыря, были оставлены открытыми. Три мальчика промчались стрелой в ворота и спрятались в подлеске. Там росли чахлые деревья, как самовольные поселенцы в доме, предназначенном под снос. Их тонкие ветви переплелись с ползучими растениями, а корни цеплялись за старый хлам. Это были жалкие остатки леса, в котором мальчики могли спрятаться от своих преследователей.

Их было десять на спортплощадке; они играли в футбол, и не просто играли: половина мальчиков из Клиши-су-Буа были просто советчиками по той простой причине, что во время каникул не было никакого другого занятия, кроме как впустую тратить время с игровой приставкой и болтаться в торговом центре или в «Муслим Бургер Кинг» и слушать зук (стиль танцевальной ритмичной музыки, пришедший с французских островов Гваделупа, Мартиника, Гаити, Сент-Люсия. – Пер.) и американский рэп на пиратских дисках. Они знали, как по изогнутой траектории послать мяч из утла в голову Зидана (Зинедин Зидан – французский футболист кабильского происхождения, игравший на позиции атакующего полузащитника за «Канн», «Бордо», «Ювентус». – Пер.) или Тьерри Анри (французский футболист антильского происхождения. – Пер.), который послал бы его между неуклюжих ног голкипера в ворота. Один из них – младший брат Боуны – был замечен охотником за спортивными талантами и отправлен в Гавр на пробные испытания. Они были проворными и ловкими, а эти трое были особенно быстрыми и интуитивно понимали друг друга. Боуна был чернокожим, родом из Мавритании; Мухиттин был курдом из Турции; Зьед был тунисским арабом и чем-то вроде легенды предместья: у него было прозвище Lance-pierre (Праща), потому что он мог бросить каштан и разбить окно на шестнадцатом этаже.

Они заметили сгущающиеся сумерки прежде, чем посмотрели на часы. Шла последняя неделя Рамадана, и никто из них с утра ничего не ел. Их родители были очень строги насчет шестичасового правила. Все десять кинулись бежать, когда услышали сирены полицейских машин, но большинство из них оказались пойманными, и теперь только три мальчика пробирались в монолитный лес небоскребов, где ветер, который дул не переставая, загонял в подъезды домов мусор.

Когда-то там в вестибюлях был мрамор и имелись дворники, которые выносили мусор и обеспечивали работу лифта. Спустя поколение небоскребы выглядели как заброшенные. По стенам стекала вода, а в коридорах воняло мочой. Самолеты, приземлявшиеся в международном аэропорту Руасси-Шарль де Голль, всегда облетали их, но эти дома все равно разваливались. Детские велосипеды и старая мебель, выставленные на балконы, придавали жилым домам потрепанный вид, как будто они были выпотрошены взрывом бомбы. Некоторые семьи, которые жили в них, никогда не выходили на улицу, а так как имена на почтовых ящиках внизу давно уже были сорваны или испорчены, то все выглядело так, как будто этих семей и не существовало. Много лет назад они бежали от преследований со стороны ФНО (Фронт национального освобождения Алжира. – Пер.) или красных кхмеров. Теперь их терроризировали подростки: в Клиши-су-Буа было самое молодое население во Франции, и здесь был чуть ли не самый высокий уровень безработицы.

Порывистый ветер доносил вой сирен через просветы между домами, и он отражался от их стен. Мужчина, который работал в крематории, видел, как мальчики перебегали через строительную площадку – на них были капюшоны и наушники, а в сумраке мелькали их «найки», – и позвонил в полицию потому, что они могли упасть в котлован и пораниться, или потому, что они могли там что-нибудь стащить.

В качестве меры предосторожности ни один из них не носил с собой документ, удостоверяющий личность (у их родных ушли годы на то, чтобы получить эти бумаги), но мальчик без документа вполне мог быть арестован, а отец говорил Зьеду, что если по какой-то причине его заберут в полицию, то отправят назад в Тунис, а это хуже смерти.

Полицейскому или какому-нибудь буржуа их маршрут мог показаться странным и подозрительным. Зная положение вещей, они направлялись домой по логической прямой линии от футбольного поля через строительную площадку и «Паму» (парк Мари) после улицы Де-Севине к небоскребам Шеен-Пуантю и Вале-дез-Анж, где жил Зьед. Яркий свет фонарей на стройке ослеплял. Они бежали под ритм музыки, звучавшей в их ушах. La FranSSe est une garce… comme une salope il faut la traiter, mec!.. Moi je pisse sur Napoleon et leur General de Gaulle… Putain de flics de fils de pute.

Отвратительный звук полицейских сирен доносился громко и отчетливо. Один из мальчиков, припавший к земле за выгоревшей машиной, увидел, как мимо проходит полицейский. Некоторые полицейские были в штатском, что было недобрым знаком, и у них были травматические пистолеты («менее смертельное оружие», потому что пули не должны якобы пробивать тело в одежде). Боуна, Зьед и Мухиттин бежали, как крайние атакующие полузащитники, совершающие рывок в последние секунды игры, на другой конец парка, перелетели через дорогу и нырнули в заросший лесом пустырь. Это был, на языке полицейских, «очень холмистый сектор», а так как стражи правопорядка были из Ливри-Каргана, где жили только французы, они могли вскоре сдаться и уйти восвояси.

Пустырь был ничейной землей на краю Клиши-де-Буа, что само по себе означало «нигде».

Двадцатью часами раньше министр внутренних дел посетил северо-западный пригород Аржантёй после наступления темноты. Это был преднамеренно провокационный визит. Местные юнцы бросили в него несколько камней, которые отлетели от поспешно подставленных охраной щитков. Какая-то женщина окликнула министра с балкона высотного дома и спросила, собирается ли он что-то делать с racaille[42]. Телевизионная камера показала министра, глядящего вверх на балкон. На мгновение его загородила бритая голова мальчишки, который прыгал вокруг, пытаясь сделать так, чтобы его ухмыляющееся лицо попало на экраны телевизоров. Затем министр агрессивно ткнул пальцем через плечо и сказал женщине на балконе: «Вы хотите, чтобы кто-то избавил вас от этих шаек подонков, не так ли?.. Мы избавим вас от них».

Коротышка, казавшийся карликом рядом с сотрудниками службы безопасности, он тем не менее был похож на человека, с которым шутки плохи. Он снял галстук, и на его лице было выражение среднее между хмурым и хитрым – лицо ковбоя-вижиланте (член неофициально созданной организации по борьбе с преступностью несанкционированными методами. – Пер.), который знает, что у плохого дяди кончились патроны. В его жестах были стремительность и развязность, благодаря которым можно было легко редактировать видеозаписи и делать его похожим на рэпера – «Когда я слышу слово banlieue (пригород), я достаю травматический пистолет!» (Прикол в том, что министр приказал привлечь к суду одного рэпера за клевету на французскую полицию.)

Эти прогулки с целью неформального общения с населением пригородов имели большое значение. Рейтинг популярности министра всегда взлетал после посещения какого-нибудь пригорода, и он превосходно играл свою роль. Это был приличный человек, терпению которого пришел конец, и он встает перед хулиганами и говорит им, кто за все в ответе. В июне он ездил в предместье Ла-Курнев, где был застрелен ребенок, и пообещал «вычистить этот район с помощью «Кэрхер» – высоконапорного брандспойта для смывания грязи с мостовой. Он не стал извиняться за использование «крепких» слов. «Французский язык богат. Я не вижу причин не пользоваться всем спектром его лексики».

Как он объяснил в своем манифесте-биографии, ему приходилось быть грубым, чтобы выстоять. В самом начале он был сам по себе. «У меня не было сподвижников, состояния, и я не был государственным служащим». Он был юристом в богатом пригороде Нейи-сюр-Сен. И он был сыном иммигранта с необычной иностранной фамилией Саркози де Наги-Боска. Возможно, она была еврейской или цыганской, но, во всяком случае, не французской. «С такой фамилией многие люди посчитали бы разумным раствориться в безвестности, нежели искать, как привлечь к себе внимание».

Сарко – так его называли и враги, и союзники – любил свою работу министра внутренних дел: «Днем и ночью в дверь кабинета стучатся драмы и страсти – захват заложников, террористические угрозы, лесные пожары, демонстрации, подпольные тусовки с наркотиками, птичий грипп, наводнения, исчезновения – ответственность колоссальная». Он приезжал в Сангат, где в ангаре были заперты иммигранты-нелегалы: «Три тысячи пар глаз умоляли и требовали. Никто из них не говорил ни слова по-французски. Они ожидали от меня, что я дам им все, но я мог так мало дать им». Он увеличил базу данных отпечатков пальцев с 400 тысяч до 2,3 миллиона и позволил иностранным проституткам, выдавшим своих сутенеров, остаться в стране.

Из преданности работе он пренебрегал женой: приходилось чем-то жертвовать. Страна разваливалась. Сельская Франция колонизировалась англичанами, а французские бизнесмены эмигрировали в Лондон. Его собственная дочь уехала туда работать в банке. Представители среднего класса видели, что их капиталовложения падают в цене, в то время как объединенные в профсоюзы рабочие считали, что у них есть Богом данное право на минимальную заработную плату.

Он вспомнил, как, будучи пятнадцатилетним подростком, положил цветок у Триумфальной арки в день похорон генерала де Голля. Стало некому заботиться о государстве. Французские футбольные болельщики освистывали «Марсельезу». Трусы, расстрелянные в Первую мировую войну, были реабилитированы. Наполеона Бонапарта стали сравнивать с Адольфом Гитлером, а колонизацию считать преступной авантюрой.

Как профессиональный политик, он делал все возможное, чтобы завоевать уважение полиции. Он позволил полицейским носить травматическое оружие и, «ввиду того что самой большой проблемой является проблема жилья», предоставил им лучшие казармы и полицейские участки. Когда офицер полиции женился или у него рождался ребенок, он получал персональный букет от министра. Личный лабрадор министра по кличке Инди был отправлен на обучение в подразделение государственной полиции по контртеррористическим операциям RAID. Полицейским больше не придется работать со связанными за спиной руками: старая «оборонительная стратегия» сменилась «наступательной доктриной», которая «принесет огневую мощь в очаги беззакония».

Его речи проигрывались публике, собравшейся у здания компании по связям с общественностью. У публики в руках были джойстики, соединенные с компьютером, и люди нажимали на кнопки в ответ на услышанное: левую, чтобы выразить отрицательное отношение, правую – положительное. Слово racaille вызвало значительный перевес положительной реакции.

Женщина на балконе в пригороде Аржантёй вечером 26 октября нечаянно сказала слово, способное привлечь голоса избирателей на сторону человека, его произнесшего. Журналисты всегда найдут каких-нибудь пожилых белых женщин с продуктовыми сумками или хорошо одетого социального работника, которые скажут, что все обстояло не так уж плохо в этом пригороде, что молодым людям нечем было заняться и с ними плохо обращались. Но никакой политик не мог игнорировать страхи простых людей, когда они видели, что прекрасный город Париж осаждают racaille.

Вечером 27 октября 2005 г. в двенадцать минут седьмого в Клиши-су-Буа погас свет. В ста тысячах квартир раздались испуганные крики. Затем, как какой-нибудь инопланетный пришелец, прикатила аварийная служба, и свет загорелся. Именно ее и ждали люди в захудалом пригороде.

В город, волоча ноги, пришел подросток, похожий на чужестранца. Он направлялся в Вале-дез-Анж и Ле-Шен-Пуантю. Его лицо было нехорошего желтого оттенка, а одежда тлела, как будто он вот-вот должен вспыхнуть. Он тяжело двигался, его взгляд был стеклянным, он бормотал что-то нечленораздельное.

Он дошел до торгового центра в 6.35. Первым человеком, которого он увидел, был старший брат Боуны – Сьякха Траоре. Мухиттин едва мог говорить, словно язык был слишком велик для его рта. Сьякха разобрал лишь два слова, которые тот повторял снова и снова: «Боуна… несчастный случай…»

Он перелез через стену, как во сне. Полицейских нигде не было видно. Он заметил, что его одежда горит, что казалось невероятным. Его друзья исчезли во вспышке света. Мгновение воздух был охвачен огнем. Следующее, что он помнил, это как друг Сьякхи стягивает через голову его куртку.

Друг звонил в скорую помощь, пока Мухиттин вел Сьякху через парк. Он говорил: «Они преследовали нас…»

Они дошли до места рядом с грудой деревьев, которое Сьякха за все годы, прожитые им в Клиши-су-Буа, ни разу не замечал. Он ощущал жар, исходящий от бетонных стен, и запах, который напомнил ему о больничной палате. Он спросил: «Где они?» Мухиттин закрыл лицо одной рукой, а другой показал: «Там, внутри».

Позже в тот вечер Мухиттин лежал на операционном столе, а затем в стерильной палате больницы Сент-Антуан; на него смотрел отец, безработный каменщик, который разговаривал с ним через переговорное устройство. Весть распространялась по пригороду сначала из уст в уста, затем посредством радио и телевидения, а затем, чуть медленнее, как непрерывный проливной дождь, через блоги.

Последовательность событий запуталась почти сразу же. Ключевая информация подавалась в ошеломляющем повествовании, которое выглядело как правда. Не важно, как часто факты урезались и замазывались, редактировались и переводились на язык пригорода, они всегда были одними и теми же. Полицейские стали причиной смерти двух подростков в Клиши-су-Буа. Министр внутренних дел называл таких «мразью». Еще один подросток борется за жизнь. Жертвами стали чернокожий, араб и курд. Они были подростками из пригорода, ничем не отличавшимися от остальных. Одному из них было всего пятнадцать лет.

На следующую ночь в Клиши-су-Буа приехали двадцать три машины, и с полицейскими произошли ожесточенные схватки. Машины всегда горели где-нибудь в пригородах, но теперь пожары были словно маяки на вершине холма, означающие вторжение или праздник.

С больничной койки, на которой он должен был лежать совершенно неподвижно из-за пересадок кожи, Мухиттин мог смотреть телевизор, висевший на кронштейнах на стене. Иногда у него текли слезы; в другие моменты он дрожал от ярости. Политики подливали масла в огонь своей ложью. На второй день его пребывания в больнице он был допрошен полицейскими, которые принесли компьютер и принтер и разговаривали с ним без переговорного устройства. «Посмотри, что ты наделал, – сказали они. – Вчера были подожжены тринадцать машин». Они велели ему подписать показания, а так как он не мог писать обожженными руками, его заставили поставить крест вместо подписи.

Подписанные показания просочились в прессу. В них Мухиттин Алтун признавался, что полицейские не преследовали их, а они полностью осознавали опасность пребывания на территории подстанции. Более того, премьер-министр и министр внутренних дел заявили, что, согласно информации, полученной из полиции, погибшие подростки в тот момент совершали взлом.

13 октября граната со слезоточивым газом, брошенная полицейскими, взорвалась у мечети Билал в Клиши-су-Буа, и дым проник в здание. В мечети было полно народу, потому что близился конец Рамадана. Верующие, спотыкаясь, выходили на улицу и видели орущих полицейских и наведенное на них оружие. Затем ситуация «стабилизировалась» – в ту ночь было подожжено всего двадцать машин. Но насилие распространялось сначала плотной дугой вокруг северных пригородов, затем развернулось веером на запад и юг.

В те времена, когда викинги плыли вниз по Сене, чтобы разграбить Париж, летописцы преувеличили это бедствие, чтобы соотнести его с размерами посягательства. В 2005 г. теленовости выполняли ту же самую функцию. Карта Франции, менее точная, чем карты средневековых геометров, появилась в программе CNN – на ней Лилль находился на побережье, а Тулуза в Альпах. Комментаторы анализировали ситуацию и предупреждали о катастрофе международного масштаба: пожары в парижском пригороде связывали с расовой напряженностью, терроризмом, исламскими фундаменталистами, полигамией и ношением чадры. Париж уже не был волшебным анклавом с памятниками, изображенными на коробках печенья, сохраненными архитекторами и политиками для восхищенного мира. Это было нечто огромное и бесформенное, уродливое, неуправляемое и неведомое. Исчезли населявшие его интеллектуалы, официанты кафе и роковые женщины. Новое население Парижа появилось в международных средствах массовой информации; их лица под капюшонами горели мрачным апокалиптическим огнем, когда мимо проезжали полицейские машины с мигалками или взрывалась еще одна бензиновая бомба.

В начале ноября столица находилась в кольце огня. Из Клиши-су-Буа пожары двигались в сторону центра Парижа вдоль канала Урк через Бонди, Бобиньи, Пантен и Ла-Вийет. 6 ноября гражданские беспорядки вспыхнули в двенадцати других городах от Бретани до Средиземноморья.

Министр иностранных дел говорил о «небывалом насилии, которое редко можно увидеть во Франции», но люди, находившиеся в эпицентре этого «взрыва», знали, что являются свидетелями чего-то такого, что было практически отличительной чертой Парижа. Разведслужба полиции готовила конфиденциальный доклад: беспорядки не имеют никакого отношения к религии, расовой принадлежности или стране происхождения. В них не вовлечены никакие террористы или банды. Насилие было совершенно спонтанным. Это были не подростковые правонарушения, а «городское восстание» и «народный бунт».

Революционный дух предместий был еще жив, и старые парижские традиции подхватили racaille. 8 ноября, воздавая должное Городу Света, сотни больших и малых городов пылали огнем от Перпиньяна до Страсбурга, и в стране было объявлено чрезвычайное положение.

Те неприглядные кварталы Парижа, которые назывались banlieue (пригород), доказывали, что они достойны столицы. Возможно, когда-нибудь, подобно другим народным восстаниям, эти беспорядки станут считать родовыми муками новой столицы. Париж расширялся, начиная со Средних веков, заполняя равнины и речные долины так, будто со временем хотел занять весь речной Парижский бассейн. Каждый взрыв недовольства угрожал уничтожить город, но всякий раз из пепла поднимался новый Париж. На накаленных холмах, которые можно было увидеть с Монмартра и Эйфелевой башни, формировался мир, а миллионы людей, которые знали и любили Париж, должны были вернуться, чтобы открыть для себя этот город заново. Тем временем туристические компании и гостиницы сообщали о массовых отменах заказанных туров и брони. Из своих бетонных каньонов и орлиных гнезд жители пригородов посылали электронные сообщения, которые мировая пресса переводила с местного наречия, состоявшего из смеси французского, арабского, цыганского, суахили и американского варианта английского языка.

Их Париж представлял собой длинный перечень географических названий, в котором только самый полный путеводитель признал бы Город Света: Клиши-су-Буа, Лa-Курнёв, Обервийе, Бонди… Это был город, который рос из острова на Сене до тех пор, пока не протянулся до горизонта во всех направлениях. Racaille обозначали границы своей племенной территории в той огромной серой массе домов между лесным массивом Мёдон и равнинами Бос и Бри. Они тоже были детьми Парижа и, как настоящие уроженцы этого города, выражали свою гордость гневными словами, которые звучали как проклятие. А так как каким-то чудом мир читал их сообщения, они писали о рискованных приключениях и незабываемом образовании, которые ожидали всякого, кто осмеливался посетить дебри неисследованного города: «Если вы приедете в Бонди, вы не уедете оттуда живыми!»