<p>Буало-Нарсежак</p> <p>В тисках</p>

— Не стоит беспокоиться, — сказал мэтр Брежон. — Я знаю дорогу.

Виктор Леу пытался встать, опираясь на трость и на край стола. Адвокат хотел было ему помочь.

— Не надо, — пробормотал Леу.

Отталкивающая гримаса искажала его лицо. Левое веко было полуопущено. Левая рука висела как плеть. Ему наконец удалось встать. Жестом он отстранил своего друга.

— Филлол настаивает, чтобы я ста… ста… — Он запнулся на этом слове. — Старался все делать сам. А Филлол — хороший врач…

Голос его сильно изменился, губы двигались странно, как у старой лошади, жующей удила. Он сделал несколько шагов, еле волоча ноги.

— Я рад… что все… привел в порядок. Лучше все… пре… предусмотреть заранее, правда?

— Конечно, — ответил адвокат наигранно бодрым тоном. Так обычно разговаривают с тяжелобольными людьми. — Вот увидите, все будет хорошо. Пусть Симона мне непременно напишет, как только вы устроитесь.

Леу остановился, искоса посмотрел на мэтра Брежона.

— Бедняжка Симона!.. Какую я ей уготовил участь!

— Наймите сиделку. И потом, черт побери, вы же не при смерти!

Леу достал платок и медленно вытер рот. Как только он начинал говорить, на губах выступала слюна.

— Я знаю, что серьезно болен, — проговорил он. — Я чувствую себя хуже, чем все думают. Ладно, друг мой, спасибо… за все.

— Вы вернетесь?

— Нет. Переезд отнимает слишком много сил… Филипп… будет держать меня в курсе… Что вы хотите?.. Мое время прошло… Все кончено…

— Я приду к самолету проводить вас.

Леу оперся о трость.

— Вы очень любезны… но не надо… Все эти прощания меня просто убивают.

— Да, ведь за такое долгое время вы перезнакомились со всеми. Вы здесь уже двадцать лет?

— Двадцать пять… Скоро будет двадцать шесть.

Леу повернулся к заливу, посмотрел на пальмы, на лужайку, где работала поливочная машина.

— Тяжело уезжать, — пробормотал он.

— Отойдя от дел, вы могли бы остаться здесь.

— Нет. Лучше предоставить свободу… свободу… преемникам… И потом, не забывайте о моей малышке Симоне… В Париже у нее больше шансов выйти замуж, чем здесь… Мне так хочется, чтобы она устроила свою жизнь… Теперь это — моя главная забота.

— Не оставайтесь долго на ногах, не утомляйте себя… Я горячо желаю, чтобы вы выздоровели, чтобы хорошо устроились на новом месте… Мы часто будем вспоминать о вас…

— Спасибо.

— Пустяки. Ладно. Держитесь!

Адвокат долго жал здоровую руку Леу, затем удалился. В гостиной его ждала Симона.

— Извините за беспорядок, — сказала она. — Одни вещи берем с собой… другие оставляем здесь… Голова идет кругом. Ну, как вы его нашли?

«Как же она на него похожа! — подумал мэтр Брежон. — Такие же серые глаза. Тот же подбородок. И такой же нелегкий характер».

— Что ж, — проговорил он, — думаю, дела не слишком плохи. Но он очень беспокоится о вас.

— Присядьте на минутку, вы же не торопитесь? Она взяла пачку сигарет со столика из черного дерева, украшенного изображением дракона.

— Вам я не предлагаю. Вы человек положительный. А я вот выкуриваю пачку в день. Бедный папа! Мне двадцать восемь лет, а он обо мне беспокоится. Это очень трогательно.

Она закурила.

— Иногда, правда, раздражает.

Затягивалась она глубоко, выдыхая кольца дыма, закрывавшие ее лицо голубым туманом, который она время от времени отгоняла движением руки, как будто освобождаясь от обволакивающей ее паутины.

— Его дела плохи, — возобновила она разговор. — Филлол — просто осел. У него допотопные понятия. Паралич лечат не только таблетками и уколами. В Париже мы сразу же обратимся к настоящему специалисту. Папа… ведь я его уже не узнаю… У него бывают эмоциональные всплески, как у старика. Представьте себе, это у него-то! Иногда он даже теряет контроль над собой… Он путает дни, даты. Подумать только, каким он был раньше.

— Мне кажется, что резкая перемена обстановки не пойдет ему на пользу, — сказал адвокат. — Он ведь никого не знает в Париже?

— Никого. После того как он поселился здесь, он никогда туда больше не ездил.

— Но… извините за нескромность… если с ним что-то произойдет в Париже, разве согласился бы он быть похороненным так далеко от могилы жены? В завещании ничего об этом не говорится.

— Ему это глубоко безразлично. Мы с ним обсуждали этот вопрос. Он желает, чтобы его похоронили в Париже в склепе родителей, причем без особых церемоний. Ну а мама, естественно, останется здесь. Вас это удивляет?.. Но ведь мама умерла более десяти лет тому назад. А у отца всегда было столько дел! Понимаете, у него никогда не оставалось времени на сантименты.

— Ну а вы? Вы тоже покидаете нас навсегда?

— Не знаю. Скажу откровенно, ничего не знаю. Папа купил большую квартиру в семнадцатом округе… Вы в курсе?

— Да, конечно. Должен сказать, хорошая сделка.

— Он уже полностью обставил квартиру. Мы берем с собой совсем немного… мою мебель, я очень дорожу ею… ну и некоторые семейные реликвии. Понравится ли мне там — это уже другой вопрос… Я думаю, что время от времени буду приезжать. Не хочу бросать Марилену… Что-нибудь выпьете? Немного виски?

Она встала и вышла, перешагнув через упакованные коробки.

«За этой девушкой дают миллиарды, — подумал адвокат. — Прекрасная партия. Там, конечно же, не будет недостатка в претендентах».

Он прошелся по комнате с опустевшими стенами. Мысленно представил себе весь дом: просторную столовую, выдержанную в колониальном стиле, громадную прихожую, где красовались образцы и макеты самолетов: «Фирма Леу»… Человек, которого называют господин Виктор, может гордиться. Он создал дело, в которое никто не верил. Фирма Леу! С десяток моделей самолетов… Каботажные суда… Рыболовные… Крупные перевозки на близлежащие острова, прежде всего на Мадагаскар. Теперь Сен-Пьер находится всего в нескольких часах пути от Таматаве, от Антананариву и даже от Диего-Суареса…[1] Досадно все это бросить, продав дело, пусть даже за огромную сумму, акционерному обществу, в котором очень быстро возьмут верх американские капиталы. По крайней мере, сам особняк, несомненно, останется французским владением, если хозяин сельскохозяйственных угодий Рандель примет наконец решение. А ведь это четыре большие комнаты, две ванные. Великолепный ансамбль, не говоря уже о саде и подсобных строениях, бассейне, гараже на два автомобиля… Леу хочет уехать так же, как и приехал, — с чемоданом в руке. Но приехал он разоренным, а уезжает богатым. Адвокат сел, услышав шаги Симоны в соседней комнате.

— А ваш свояк Филипп не почувствует себя как бы немного преданным?.. Он ведь оказался в достаточно сложном положении: зять прежнего хозяина, конечно, не совсем зять… Я просто привык считать Марилену вашей родной сестрой… Знаю, Филипп — просто муж племянницы… Значит, племянник бывшего хозяина… Как к этому отнесется новое руководство? Когда дело переходит в другие руки, обычно старых служащих увольняют… Еще воды, спасибо.

— Вы правы, — ответила Симона. — Он не очень доволен. Я считаю, что он держался довольно независимо, особенно в последнее время. Узнав, что папа хочет продать дело, сначала хотел все бросить. Мне об этом сказала сама Марилена. Но где ему найти такую работу? Марилена его отговорила.

Мэтр Брежон не торопился уйти. Ему нравилось вынюхивать чужие секреты. Это входило в его работу.

— Думаю, — продолжал он, — вашей кузине расставание не по нутру?

Симона задумалась, как бы взвешивая ответ.

— В сущности, — ответила она, — я не очень хорошо знаю Марилену. Думаю, да, ей тяжело. Поэтому мы их и увозим во Францию на три недели. Они уже давно не отдыхали по-настоящему. Знаете, не так-то просто оторвать Марилену от дома. Не видела другой такой замкнутой и домашней женщины.

— Она не похожа на вас, — с улыбкой заметил адвокат.

— Это так, — призналась она. — Я обожаю путешествовать. И надо признать, папа всегда предоставлял мне свободу. Если ему станет лучше, я сразу же постараюсь увезти его развлечься в Канны, в Женеву, куда он захочет… Почему бы и нет? Думаете, это будет невозможно?

— Боюсь, что так. Он сознает, что сдал… очень сдал… Он пребывает в очень плохом настроении. Он никогда не согласится выставить себя на всеобщее обозрение, чтобы все видели, как он еле передвигает ноги, а санитарка ведет его под руки. Думаю, он запрется в квартире и откажется куда-либо выходить. Следите за ним. Он из тех, кто способен сам положить конец своему существованию.

Симона вдруг испугалась.

— Это было бы слишком ужасно, — пробормотала она. — Ведь его брат когда-то… Он вам рассказывал?..

— Как-то раз он мне об этом намекнул… Насколько я понял, его брат покончил с жизнью после банкротства…

— Все гораздо сложнее. У отца были брат и сестра. Так вот, эта сестра… моя тетя Ольга… скажем так, они с отцом обмениваются новостями один раз в году… иными словами, она никогда не играла особой роли в его жизни. И наоборот, он был очень привязан к своему брату… мне об этом рассказывала мама… Братья вдвоем основали сахарный завод возле Лилля. Но дело не пошло… Бухгалтер оказался сволочью. Они едва не попали под суд. Папин брат застрелился. Чуть позже умерла его жена, а Марилена осталась сиротой.

— Я не знал…

— О! Папа ведь не всегда был таким удачливым. Тогда он считал себя опозоренным, бедняга. Он решил уехать на край света, но в то же время остаться во Франции. И он нашел такое местечко — Реюньон.

— Он сделал неплохой выбор, — проговорил адвокат с улыбкой, как бы поощряя Симону продолжить рассказ.

— Увидев, что здесь можно заработать больше денег, — продолжала Симона, — он вызвал маму, Марилену и меня. Ему казалось, что он в долгу перед племянницей.

— Понимаю, — сказал мэтр Брежон. Его глаза горели от любопытства.

— Тогда мы были еще совсем маленькие. Я, конечно, ничего не помню. Это ведь было так давно!.. Но ему, наверно, не понравится, если он узнает, что я…

Мэтр Брежон поднял руку, заверяя в том, что все останется между ними.

— Ему надо найти какое-нибудь занятие, — сказал он. — Для такого активного человека бездеятельность может оказаться опасной.

— Какое? С парализованной-то рукой! И потом, что вы можете ему предложить? Читать он не любит. Телевизор? Он ему быстро надоест. Буду катать его на машине, это ему понравится.

Адвокат покачал головой. Ему не хотелось произносить вслух: «Мне жаль», но Симона угадала его мысль. Она закурила еще одну сигарету и пожала плечами.

— У меня нет выбора, вы согласны?

— К счастью, у вас есть деньги. Это хорошая компенсация. Кстати, может, вам нужен аванс?

— Спасибо. Не надо. У меня есть доверенность, и я смогу снять со счета, который открыт в одном из парижских банков, любую сумму.

Адвокат поставил стакан на стол и поднялся.

— Я лично прослежу за выполнением договора. Новая фирма кажется мне надежной. Так что об этом вы можете совершенно не волноваться. Вопрос о доме тоже надеюсь решить в самом ближайшем будущем. Мне остается только пожелать доброго пути вам, вашей кузине и ее мужу. Они скоро вернутся, а вот вы… Да, дорогая Симона… вы уж позвольте мне называть вас Симоной… как жаль расставаться с вами. Разрешите обнять вас. Надеюсь все же, что время от времени мы будем встречаться… Пишите мне, как себя чувствует мсье Леу… Видите ли, все это выглядит довольно странно… Нам всем здесь очень хорошо, и вместе с тем, когда кто-то уезжает во Францию, мы испытываем… как лучше сказать?.. что-то вроде зависти, как будто нам чего-то не хватает… Думаю, это потаенная болезнь островитян. Нам не хватает воздуха. Ладно, дорогая Симона, желаю вам удачи!

«Странно, — подумал Филипп. — Я дышу полной грудью только в этой крошечной кабине… нельзя опускаться, надо летать и летать… К черту старика, его паралич, эту дурацкую поездку!»

Он наклонился и увидел внизу голубую бездну, раскинувшуюся землю, так похожую на географическую карту, опоясанные белой пеной берега, медленно покачивающиеся при повороте машины горы. Но самое замечательное зрелище представляло собой небо, эта живая пустота, где пробегают невидимые волны, незаметно влекущие планер к маленькому ослепительно-белому облачку, края которого уже рвутся, здесь, совсем рядом, разлетаются в клочья, и неуловимая пелена, мощная, как магнит, обволакивает планер со всех сторон. Синева притягивает нас, словно тех больших морских птиц, которые непостижимым образом взмывают ввысь на своих неподвижных крыльях.

«Я принадлежу только себе и никому другому, — думал Филипп. Он как будто оцепенел, но в то же время сохранял ясность ума. — Я воздух и облако. Если захочу, я растворюсь в мерцании света». Он посмотрел на указатель высоты: семь тысяч футов. «Хватит на сегодня. А жаль. Такая прекрасная погода! И так хорошо несет воздушный поток. Я мог бы облететь весь остров. Нет ни малейшего желания возвращаться на землю. Эта поездка во Францию сводит меня с ума…»

Филипп с сожалением оторвался от притягательного облака и пошел на снижение. Засвистел ветер, он почувствовал, что падает, но свободно, легко. С силой тяготения можно поиграть. Одно движение руки — и машина возвращается в горизонтальное положение, скорость снижается, шум затихает, и остается только оглушительная тишина мягкого скольжения при разливающемся свете. И снова возникает чувство радости. Он не знает, почему так счастлив. Он только знает, что ему хорошо вдали от кабинета, от мастерских, от каждодневных никчемных занятий. Он похож на тех насекомых, которые большую часть жизни проводят под землей в полной темноте, а затем вдруг вылезают и начинают летать. Жаль только, что он не исчезает при закате дня, а вновь становится куколкой и вновь начинает задыхаться от монотонного существования рядом с бумагами и Мариленой.

Машина снижается, плавно скользит в безграничных сумерках. Солнце вроде бы стоит еще высоко, но на земле уже вытягиваются тени. Видно, как остров погружается в темноту, как он окрашивается в синие и коричневые тона, как то там, то здесь начинает преобладать пепельный цвет. Нельзя так долго оставаться в воздухе. Восходящие потоки теряют силу. Планер становится тяжелым. Но еще несколько минут, пожалуйста! Эта поездка во Францию — такая тягомотина. Этот старик их и раньше подавлял своим авторитетом, а теперь и вовсе задавил своей болезнью, как же от него избавиться? В небе приходит пронзительное озарение. Несмотря на отвращение и угрызения совести, вдруг начинаешь понимать, что ненавидишь его… но не злобно, а так, как препятствие, упорно преграждающее путь. Филипп не мог ему простить, что тот продал дело, ни с кем не посоветовавшись. Если бы старик не был человеком из прошлого века, он бы понял, что дело должно остаться в семье, перейти в руки племянницы и племянника. Филипп твердо считал, что из него получился бы прекрасный руководитель фирмы Леу. Да и вообще, кто в последнее время взял на себя все полномочия? Так ведь нет! Старик все еще не доверяет. Однажды Филипп услышал фразу, глубоко оскорбившую его. Она до сих пор заставляла его страдать, как старая рана. Старик, как это нередко случалось, вступил в перепалку с Мариленой: «Твой муж, — воскликнул он, — просто механик!»

Планер вдруг резко занесло в сторону. Филипп выпрямил ход, затормозил. Тридцать миль — нехорошая скорость для посадки. Он немного отклонился в сторону моря, но ничего страшного. Механик! Слово звучало как оскорбление. Старик хотел сказать, что он способен только на то, чтобы следить за инвентарем. Ему можно доверить только черновую работу. А патрон управляет персоналом, золотым фондом фирмы. Старый дурак! Как будто в этой стране, где климат для машин убийствен, есть что-нибудь важней, чем ухаживать за двигателями. К тому же если бы старик хоть закончил Центральную школу[2] или Политехнический институт. Куда бы еще ни шло. Можно было бы склонить голову. Но всего лишь училище! Хвастаться тут нечем…

Планер уже кружил над посадочной площадкой. В Сен-Пьере зажигались огни. В стороне моря краснело небо. Три недели в Париже, и сезон здесь кончится. Задуют не те ветры, возникнут не те потоки. Полеты станут рискованными. Нужно будет ждать весны. Ну и что? Отказаться от поездки в последний момент? Тогда против него восстанет весь клан Леу. Лучше смириться.

Он пикирует, резко заваливается на крыло. Он наделяет эту искусственную птицу с полотняными крыльями своими нервами, мускулами, чтобы почувствовать упругость воздушной среды, отделяющей его от земли. Он немного выпрямил ход машины. Планер начал медленно приближаться к ангарам и баракам, возвышающимся в конце поля. При касании с землей планер глухо зазвенел, потом подскочил. Безукоризненное приземление. В стиле Филиппа Осселя.

Филипп улыбнулся. Привстал, отстегнул ремни, пояс, вылез из кабины. Сказка окончилась. Он стоит на твердой земле. Небо далеко. Чуть пошатываясь, он направился к бару аэродрома. Марио и Ахмед поставят машину на место. Обернулся и еще раз на нее посмотрел. Модель «Феб-Б», изящная, как стрекоза, чудо техники, часть его самого. Ему захотелось поговорить с ней, сказать, что три недели пройдут быстро, что не надо скучать. Ему захотелось выпить чего-нибудь крепкого, потому что вечер такой прекрасный, а у него на сердце вдруг стало тоскливо, как у ребенка.

В баре был только Рампаль, Филипп сел напротив.

— Уезжаете завтра? — спросил Рампаль. — Только что узнал. Хотелось бы оказаться на вашем месте. Я целую вечность не был в Париже.

— Коньяк! — крикнул Филипп. — Двойной.

Он всегда успеет вернуться. Марилена укладывает чемоданы. Скорее всего, очень нервничает. Это же ее первая поездка во Францию. Лучше оставить ее в покое, не устраивать глупую ссору из-за какой-нибудь пары носков или галстука. И вообще Филиппу нравился этот маленький бар, напоминавший Фаянс, где он работал тренером.

— Ты встречался с новым директором? — спросил Рампаль.

— Да, но мы просто столкнулись в дверях. Только поздоровались. Высокий, сухой субъект, не очень симпатичный. От кузины знаю, что он намерен многое изменить. Если меня начнут доставать, я все пошлю к черту.

— Я тоже так и сказал. В Африке для пилота всегда найдется работа. Но, вообще-то говоря, мне не хотелось бы менять место. Сколько тебе лет?

— Тридцать семь.

— Мне почти сорок. Неважный возраст, старина. Теперь если потеряешь работу, то сливай масло… ходят разговоры, что папаша Леу вовсе ничего уже не соображает?

— Ну, это уж слишком сильно сказано. У него еще достаточно сил, чтобы изводить меня весь день. Порой он держит меня за мальчишку. «Принеси то… Принеси это…» К счастью, теперь все позади.

Он пил мелкими глотками, подогревая раздражение. Рампаль прав. В тридцать семь лет трудно начать новую жизнь, не имея настоящей профессии. В Фаянсе он прозябал, перебивался случайными заработками, не думая о завтрашнем дне. Он с удовольствием пошел работать у старика, а потом позволил женить себя на Марилене. Но сейчас все оказалось под вопросом. Если старик умрет… Симона унаследует капитал, а Марилене достанутся мелкие подачки. Короче, надо будет начинать все заново с не очень-то расторопной женой… Он вспомнил о «Фебе» с его громадными тонкими крыльями, как у альбатроса. Отказаться от него, как это гнусно!

Зазвонил телефон.

— Вас просят, мсье Оссель, — сказал бармен.

— Чего еще им от меня надо? — проворчал Филипп.

Он взял трубку, покачал головой и ответил тоном человека, которому до крайности надоели: «Ладно, еду». Проходя мимо стойки, заказал еще одну рюмку коньяку. Упал на стул и объяснил Рампалю:

— Жена. Спрашивает, нужно ли брать с собой свитера.

«Я даже не знаю, стоит ли брать свитера или нет. — Марилена говорила сама с собой. Она бросила на чемоданы взгляд, полный отчаяния. Ей захотелось плакать. — Когда он мне нужен, его никогда нет рядом». Накануне этой дальней поездки она мысленно как бы заново переживала всю свою жизнь, словно готовилась к смерти. Нет, Филипп не очень-то ласков с ней. Когда возникает необходимость, ладно, можно сесть в самолет, хотя это очень утомительно. Она всегда этому противилась, а все над ней смеялись. Но зачем ее заставляют ехать во Францию? Ей и здесь хорошо. Внезапно она осознала, какую глупость она совершила, выйдя замуж за такого человека, как Филипп. Она присела на кровать, посмотрела на открытые чемоданы, белье, одежду, развешанную на стульях. Она не хочет уезжать. Зачем ее принуждают? Почему ее лишают тихого, мирного, размеренного существования? Пусть он летит, превратившись в бумажного змея, раз это его страсть, мания, единственная мысль, раз он живет только этим и в доме нет другой темы для разговоров. Как могла она, такая застенчивая и сдержанная женщина, стать женой человека, которого не понимает! Ведь он из породы людей, которым всегда тесно, которым нужен воздух, движение, приключения! Ей же хорошо известно, что он очень рискует, поднимаясь на этих нелепых машинах, так похожих на бумажные стрелы, выше облаков совершенно непостижимым образом.

В первый раз, когда она пришла на аэродром и ей показали в вышине крошечный черный предмет, она чуть было не потеряла сознание. «Он разобьется!» — больше ни о чем другом она не могла и думать. В тот вечер между ними произошла крупная ссора. «Но я же не скрывал от тебя, что летаю, — говорил он. — Как ты думаешь, зачем я нужен твоему дяде?.. И не приставай ко мне. Ты мне надоела. Я делаю то, что хочу».

«Ты делаешь в основном долги, — ответила она, выйдя из себя. — Все наши деньги идут на планеры. А это хобби миллионеров. У нас нет на это средств!»

Он принялся доказывать, что содержать планер дешевле, чем яхту, рассказал, что однажды взял Симону в небольшой ознакомительный полет… Но Симона есть Симона, такая же сорвиголова, как и он. Самолет для нее как такси, она одна летает в Рим или Монте-Карло. Совсем одна! Какая для этого требуется смелость! Марилена же, например, не могла представить себя в зале роскошного ресторана под любопытными взглядами. А чаевые! Как узнать, сколько надо дать? А ведь возникают и другие проблемы: какие надеть туалеты, какие приглашения можно принять, от каких следует отказаться… Напрасно говорят, что кузины похожи друг на друга, внешне — возможно, но на самом деле они как небо и земля. Симона, как и Филипп, смела, настойчива, она из тех людей, которые рвут жизнь зубами, как добычу. Марилена сидела, опустив руки на колени, и оценивала себя без всякого снисхождения: она мягкотелая, трусливая, боится инициативы, но в то же время способна бороться за свою спокойную жизнь. А вот сейчас против нее объединились все. Дядя Виктор требует, чтобы его жалели. Симона с некоторого времени постоянно пребывает в плохом настроении. Филипп раздражается по пустякам. И они насильно заталкивают ее в «боинг», в который ей не хочется садиться, потому что у нее появилось предчувствие, о котором она не хочет говорить, потому что ее грудь сжимает страх, потому что ей наплевать на Париж и на отдых, потому что ее счастье здесь, в этом уютном доме, который она обставила с такой любовью.

Она ногой закрыла чемодан. Тем хуже. Он разберется сам со своими проблемами. Она подошла к окну, посмотрела на еще розоватое небо. Завтра она будет находиться там, на высоте… девять тысяч метров. Она попыталась представить себе эти девять тысяч метров. Девять километров, расстояние от дома до складов фирмы… но только вверх, по вертикали. Ужасно! Она закрыла глаза. Ей говорили, что там ничего не чувствуешь, что это как поездка в автобусе и даже нет тряски. Но что пишут в газетах! Катастрофы, захваты! И потом, самолет делает несколько посадок в Африке, в странах, где не очень-то спокойная обстановка…

Ну хватит! Лучше заняться ужином. Будь ее воля, она приняла бы снотворное и сразу же легла бы спать, не дожидаясь Филиппа, который наверняка отругает ее за звонок в бар. Но как раз зазвонил телефон. Это оказалась Симона.

— Можно с тобой встретиться через час? Мне кое-что надо тебе сказать. Я долго не решалась, но это важно.

— Знаешь, я как раз складываю вещи. Нельзя подождать до завтра?

Симона колебалась. У Марилены возникло странное чувство, что сейчас действительно решается нечто важное. Такие ощущения она испытывала уже не раз. Если кузине надо с ней встретиться, что ж…

— Ладно, — сказала Симона. — Ты права. До завтра. Но мне иногда хочется поменяться с тобой местами.

В зале ожидания собралась небольшая толпа друзей, деловых знакомых, зевак. Последние рукопожатия, последние поцелуи. Ждали Филиппа с билетами. Он чуть в стороне разговаривал с пилотом компании Леу. Марилена, которая уже начала сильно нервничать, пошла за ним.

— Послушай… пойдем… Дядя волнуется.

— Начинается. — И, повернувшись к собеседнику, добавил: — Напиши обо всем. Нельзя же допустить, чтобы нами вот так помыкали.

В памяти Марилены каждая деталь запечатлевалась с чудовищной ясностью. Полицейский, проверявший документы, был рыжим, и от него пахло табаком. Таможенник, толстяк с голубыми глазами навыкате, счел необходимым пожать руку Леу.

— Неужели это правда? Вы уезжаете?.. Но ведь вы вернетесь! Все всегда возвращаются.

Стюардесса ждала у двери перед выходом на взлетную полосу. «Ей нужно сделать завивку», — подумала Марилена. Под палящим солнцем стоял громадный блестящий «боинг». Да в нем задохнешься!.. Она начинала испытывать смешанное чувство опьянения, эйфории и тревоги. «Что со мной? — повторяла она. — Все остальные совершенно спокойны. Я просто идиотка». Пассажиров было не много, около пятидесяти человек. Кое-кто из знакомых. Много мужчин. Деловые люди возвращались в Европу. Сами собой образовались группы. Филипп, чувствуя себя как рыба в воде, переходил от одной группы к другой. Он умел завязать разговор с кем угодно, вызвать на откровенность и сразу же обменяться адресами, номерами телефонов. Марилену это всегда возмущало. И теперь вот тоже, одетый в тенниску и светлые брюки, волосатый, загорелый, он протягивал зажигалку к сигарете, которой только что угостил, смеялся, самодовольно оглядывался вокруг, кричал, увидев знакомое лицо:

— Смотри-ка, и вы тоже здесь?

Он оставлял одного и переходил к другому с любезной непринужденностью. Марилена опустилась в удобное широкое кресло. Что ее ждет впереди? Подошла Симона.

— Как дела?.. Ты неважно выглядишь. Извини за вчерашний звонок… Просто напала хандра. Расскажу… в Париже… когда все успокоится… Здесь при папе нельзя.

— Это касается его?

— И да и нет. Скорее, это касается нас с тобой. Знаешь, в жизни не все просто.

По громкоговорителю объявили посадку на рейс 317.

— Это наш, — сказала Марилена.

Словно удар в сердце. Марилена слегка задыхалась. Филипп! Где он? Ей хотелось чувствовать его рядом. А вот и он, подбежал, шаря по карманам.

— Идите… Идите… Вот билеты. Да, они все у меня.

Леу ковылял далеко позади, Марилена нервничала, ей хотелось взять его за руку, чтобы он шел быстрее. Филипп нес какой-то вздор стюардессе, обогнал их, продолжая шутить, как будто обе женщины, поддерживающие больного старика, были ему незнакомы. Асфальт уже раскалился. Занимался прекрасный день.

— Подержи мою сумочку, — вполголоса сказала Симона. — Я сама. Одна я лучше справлюсь.

Она взяла отца за талию. Стюардесса уже стояла вверху трапа и смотрела на них. Филипп первым вошел в салон, возможно, он займет хорошие места. Но какое это имеет значение, если произойдет катастрофа? В голове Марилены как мухи жужжали фразы из газет: «Обломки рассеялись на сотни метров… искалеченные трупы… неопознанные останки…» А начинается все именно так, как сейчас… улыбающиеся лица, чем-то занятые руки, радостное возбуждение, самолет, который выглядит таким же надежным, как корабль. Ни малейшего признака уже возникшей опасности. Или все-таки знамение существует — какое-то инстинктивное сопротивление, нежелание поставить ногу на первую ступеньку трапа?..

Симона с отцом медленно поднимаются. Марилена осталась последней. Все, поздно. Напрасно она говорила: «Не хочу… Зачем меня вынуждают?.. Я могу остаться здесь». Теперь она должна идти. Потому что она себе не принадлежит, потому что уже давно любая мысль, любое движение подводили ее к этой поездке, и именно это называют судьбой… соединение незначительных побуждений, мелких причин, когда считаешь, что выбираешь ты, а на самом деле выбирают тебя.

Она поднялась на одну ступеньку, потом на другую, в последний раз оглянулась назад… моя страна… моя родина… все это слишком глупо… Стюардесса просит ее войти. Внутри она увидела длинные ряды кресел, иллюминаторы. Выглядит все спокойно, интимно, тихо, удобно… Филипп занял места неподалеку от туалета. Он прошептал на ухо жене: «Из-за твоего дяди, понимаешь… Лучше пусть будет рядом». Симона усадила отца, помогла ему пристегнуть ремень.

— Хочешь сесть у иллюминатора? — спросил Филипп.

У Марилены нет никаких желаний, никаких стремлений, ей теперь все равно. Очень жарко. Она немного задыхается. Сиденье узкое. Колени неуклюже упираются в спинку переднего сиденья. Она пытается усесться поудобнее. Потом у нее пропало желание двигаться. Она пристегнула ремень и закрыла глаза. Если бы было можно сразу заснуть и проснуться в Париже… Она понимает, что это смешно, что она ведет себя как ребенок. Но она также знает, что животных охватывает страх задолго до землетрясения, а ей сейчас страшно. Когда заработали двигатели, она вся сжалась, впилась руками в подлокотники. Из громкоговорителя лился приятный невозмутимый женский голос. Она не слушала, замкнулась в себе. Мощная машина сдвинулась с места, медленно поехала, шум моторов сделался еще более резким. Под колесами проносились стыки бетонных плит.

— Ну как дела? — спросил Филипп.

Его голос доносился как бы издалека. Марилена не ответила. Шум еще больше усилился. Кресла начали трястись. «Боинг» наконец оторвался от земли. Марилена помимо своей воли приоткрыла глаза и увидела через иллюминатор, как убегает, исчезает взлетная полоса. От мощного подъема свело желудок.

— Видишь, — сказал Филипп, — совсем не страшно. И это при том, что у нашего пилота не совсем легкая рука.

Марилена немного осмелела и глубоко вздохнула.

— Если хочешь, отстегни ремень. До Диего-Суареса можно ни о чем не думать.

Марилена уселась поудобнее, машинально поправила прическу, скрестила ноги. Она возвращалась к жизни. Командир корабля поприветствовал пассажиров, сообщил о деталях полета, о температуре за бортом, причем все это говорилось домашним, благодушным тоном. Марилене захотелось обозвать себя дурой. Она понемногу освобождалась от страха, но все же он полностью не исчез, ведь ее не покидало острое чувство, что она висит над бездной, что под ногами пустота. При малейшем покачивании она опять замкнется в себе. Филипп направил на нее вентилятор. Теперь ей стало лучше, лоб и щеки освежает воздушная струя.

— Как дядя? — спросила она.

Филипп встал, наклонился над стариком.

— Вроде заснул… Хочешь чего-нибудь выпить?

По проходу, толкая перед собой тележку, приближалась вторая стюардесса, высокая элегантная блондинка. Обстановка вполне умиротворяющая. Приятно вдруг почувствовать жажду, почувствовать себя как раньше. Испытать радостное ощущение выздоровления.

— Фруктовый сок, пожалуйста.

Филипп и Симона взяли виски. Пассажиры начали вставать с мест, подходить друг к другу.

— Там впереди — это не Фортье? — спросила Симона. — Я с ними здесь еще не виделась.

С бокалом в руке она пошла по проходу. Если бы не Фортье, возможно, все повернулось бы иначе. Эта мысль будет преследовать Марилену бесконечно долго. Рядом с ними нашлось свободное место, и Симона заняла его. Теперь она сидела метрах в десяти от Марилены, может, чуть ближе, и между ними пролегла как бы граница, линия, которая вскорости разделит их на живых и мертвых. Филипп закурил сигарету, отдал свой бокал стюардессе.

— Как зовут командира корабля? — спросил он. — Я не расслышал.

— Ларгье.

— А штурмана?

— Мериваль.

— Поль? Поль Мериваль?.. Я же хорошо его знаю. Пойду поздороваюсь.

— Посиди немного со мной, — попросила Марилена.

— Я быстро. Тебе нечего волноваться, черт возьми!

Уверенным шагом он направился к носу самолета. Марилена следила за ним глазами, вот он исчез за таинственной дверью, за которой располагалось неведомо что: рычаги, ручки, циферблаты, кнопки, клавиши, на большее у нее не хватало воображения. Филиппу же все это хорошо знакомо. И раз он чувствует себя уверенно, значит, все работает нормально и можно расслабиться. Марилена поудобнее уселась в кресло. Бросила быстрый взгляд в иллюминатор. Вокруг голубизна. Не на чем остановить взор. Как будто находишься нигде. Ее окружают мужчины, снявшие пиджаки и раскрывшие свои папки. Они спокойно изучают документы, словно находятся у себя в кабинетах. Глядя на затылки, расположившиеся перед ней рядами, она чувствует себя как в кинозале. Перед ее полузакрытыми глазами развернут экран… Мелькают картинки…

Филипп… В последнее время с ним стало трудно. Он прав, когда говорит, что постарел. Все его теперь раздражает. Когда разозлится, бросает ей в лицо: «Вы все достали меня!» «Вы» — это дядя, Симона, она сама и весь клан Леу. Но она же не виновата, что Филипп чувствует себя узником на этом крохотном клочке земли. Пять лет назад он знал, что делал, согласившись работать в фирме. Когда он приехал, то сиял от счастья. Тогда у него на губах еще не появлялась презрительная складка и он не ухмылялся. «Ох уж этот Реюньон». А ведь именно из-за Реюньона между ними произошел разлад. Для нее нет более прекрасной страны на свете. И любое замечание она воспринимает как личное оскорбление. Поначалу Филиппу здесь нравилось все. А она испытывала наслаждение, показывая ему море, пляж, затерянные в зелени дорожки. И дядя тогда повторял: «Неплохой парень…»

В голове все путается. Марилена задремала. Когда же она повела его в свой коллеж Непорочного зачатия, где получила образование? Ну конечно, после свадьбы. Это дяде пришло в голову выдать ее замуж. Здесь все неясно, сложно, как болотистое место, которое лучше обойти. Хотел бы дядя видеть Филиппа в роли зятя? Разумеется, нет. Не только Филиппа, но и никого другого… Для Симоны достойного человека нет. А для малышки Марилены — какая разница. Лишь бы ее «устроить». Так говорил сам Леу. А что, в сущности, это означает? Что он исполнил долг перед сиротой. Ей дали все необходимое, даже чуть больше, ведь она, как и ее кузина, училась в коллеже Непорочного зачатия. Вроде бы никакой разницы. Но для слуг, для знакомых Марилена — это Марилена, а Симона — мадемуазель Леу. Про мадемуазель Леу говорят, что у нее нелегкий характер. Про Марилену говорят, что она очень мила. Одна — гордячка, другая — послушна. Одна — наследница, другая — «бедняжка», которой не повезло. Пока ищут хорошую партию для мадемуазель Леу, находят мужа для Марилены. Правда, не первого встречного! Более того, ее выдают замуж за расторопного, деятельного парня, который нравится дяде, поскольку он обладает навыками мастера, на него можно положиться, он, как никто другой, умеет вдохнуть жизнь в испорченный мотор, хотя дешевле купить новые запчасти. Правда…

Правда заключается в том… что дядя хотел иметь рядом нужного человека. И он возвел его в ранг «почти зятя». Теперь об этом можно думать без боли, без того инстинктивного отторжения, которое раньше сжимало сердце… Филипп… Надо принимать его таким, каков он есть. Любовь с ним не та, о которой мечтала юная пансионерка. Но быть может, все мужчины такие странные, шумные, безалаберные, непостоянные, чувственные и скучные. Но она не может простить ему то презрение, с которым он отзывается о «вашем городишке» или о «вашей стране канаков». А ведь больше всего она боится, даже во сне, что он однажды уедет. Это так просто! Под любым предлогом можно сесть в самолет, в такой, например, как этот… В воздухе он чувствует себя как дома… Все об этом свидетельствует: он знает пилотов, стюардесс, знаком с людьми, которые рассказывают ему о Европе, о Франции… Он может сойти на конечной остановке и никогда не вернуться. Он на такое способен. И свой планерный клуб он организовал только для того, чтобы где-нибудь побыть в одиночестве, сбросив с себя все обязательства, разорвав все связи, словно кочевник, перед которым простирается только горизонт! Возвращаясь вечерами, он порой не раскрывает рта или бросает ее на кровать для жесткой схватки, которая доводит ее почти до истерики. Там, «на аэродроме» — священное слово, — он встречается с богатыми коммерсантами, с представителями узкого круга элиты, которые владеют яхтами и спортивными машинами. В конце концов он становится для них своим. Он завоевывает большой авторитет. Он рассказывает разные истории. «Помню… В Каннах…» Ведь он с Лазурного Берега. Она слышала это не раз. Часто он лжет, просто из удовольствия, ради забавы. Но он никогда не делает этого в присутствии дяди, которого боится и с которым лучше не шутить.

Филипп вернулся, грузно сел в кресло, сильно сжал ей колено.

— Спишь?

Раз он не спит, ей тоже надо просыпаться. Она приоткрыла глаза.

— Оставь… Мне так хорошо.

— Подлетаем к Диего.

— Уже?

Понизив голос, он кивнул в сторону дяди.

— А он как?

— Не двигался с места. Отдыхает.

— Я бы еще выпил стаканчик.

Снова ушел, на этот раз в хвост самолета. Наверно, отправился к высокой блондинке, но Марилена не ревнует. Филипп по натуре не соблазнитель. Гораздо лучше ему удается роль добродушного генерального директора фирмы, который сам не прочь поработать, близок к служащим, понимает их проблемы. В сущности, ему необходимо выглядеть важной персоной. Но в Сен-Пьере все друг друга знают. Там следует проявлять осторожность. А здесь Филипп вполне может выдавать себя за человека, уставшего от дел и отправляющегося на три недели в Париж. «Отменил все деловые встречи и спрятал ключ под дверью. Больше не могу. Хочу увидеть Париж весной. Для коренного парижанина вроде меня Реюньон хорош, но в малых дозах». Однако он забывает сказать, отказывается признаться самому себе, что в Париже он начнет скучать с первого же вечера. Пойдет в бар гостиницы, сразу же завяжет разговор с барменом… «Здесь, старина, не очень-то тепло, брр! Особенно для человека, приехавшего из колонии…» Тот, разумеется, вежливо поинтересуется, из какой колонии. «Из Реюньона, конечно. Это не совсем колония, но там негры, желтые, всякая экзотика…»

И начнет рассказывать о себе как о человеке, к которому не имеет никакого отношения, или о котором мечтает, или о том, кем становится, когда выпьет. Он забудет о том, что Марилена совсем не знает Парижа. Ей было три года, когда ее забрал дядя. Ее иногда занимают воспоминания о той ушедшей эпохе. Все это было давно. Туманное прошлое, из которого она вышла. И все же она помнит одно лицо, ей кажется, будто она играет с ним в прятки… Вот сейчас она его отчетливо увидит, но оно вновь исчезает… Это лицо тети Ольги…

Тетя Ольга живет в пригороде Парижа. Однажды Филипп захочет пойти куда-нибудь один — рано или поздно это обязательно случится, — и тогда она навестит свою добрую старую тетю, о которой все несправедливо забыли. Если б не она… кто бы позаботился о сиротке? Матери Симоны она не очень-то была нужна. Странная семья. Леу почти никогда не говорили о том страшном несчастье, и Марилена может только догадываться, что же случилось на самом деле. Ей гораздо лучше известны события из истории Франции, падение монархии или битва при Вердене. Она знает, что жила у тети Ольги до отъезда в Сен-Пьер. Она случайно узнала, что тетя Ольга хотела оставить Марилену у себя и что это послужило одной из причин ее разрыва с дядей. У нее оставались только размытые временем воспоминания, а еще она помнила мишку, с которым никогда не расставалась… А что потом?.. Обмен ни к чему не обязывающими пожеланиями на Новый год. «Любящая тебя племянница Марилена…» Теперь представляется возможность узнать больше, расспросить старую женщину. Сколько ей теперь лет? В конце концов, не такая уж она старуха. Шестьдесят семь… или шестьдесят восемь… Ей, конечно, известно, что брат сколотил состояние. Какие теперь между ними возникнут отношения? Но прежде всего, как тетя Ольга живет теперь и как она жила раньше? Марилене известно только то, что она категорически отвергала всякую помощь. Уж это точно, поскольку однажды она слышала разговор об этом между Симоной и дядей.

«Она сумасшедшая! — кричал дядя, выйдя из себя. — Она всегда считала, что во всем виноват я. Она уверена, что брат застрелился из-за меня. Понимаешь, поэтому она не хочет прикасаться к моим деньгам. Ну и пусть идет к черту. Чтобы я о ней больше не слышал».

Марилена видела перед собой серый затылок дяди, неподвижно лежащий на подголовнике, его редко расчесанные на лысине волосы. Он тяжело болен, но не сломлен, и даже сейчас, когда стал походить на свою тень, он еще меньше настроен прощать. Да, надо будет незаметно посетить тетю Ольгу, скрыть этот визит, пусть Филиппу это послужит уроком. Как все-таки трудно беспрестанно лавировать между этими упрямцами, на которых часто вдруг что-то находит. Вот, например, Симона. Что значат ее слова: «Поговорим в Париже, когда все успокоится». Что она натворила? Что можно такого совершить в Сен-Пьере, что ей надо скрывать? Зачем эти тайны? Большой близости между кузинами нет, особенно после свадьбы Марилены. Но время от времени Симона вдруг рвется к доверительным отношениям, особенно после ее возвращений из Европы, когда она переполнена впечатлениями. Ей обязательно нужно выговориться, рассказать о том, что она видела. А перед отцом Симона сдержанна, при нем она немного робеет. Ему она говорит только о музеях, которые посетила в Афинах, Риме, Флоренции. Послушать ее, так подумаешь, что все время она провела как прилежная путешественница. Но от Марилены ей нечего скрывать, может быть, ей даже доставляет удовольствие немного ее ошеломлять. Симона всегда попадала в необыкновенные истории. Она, как и Филипп, из тех, кому нужны переживания, кто постоянно бросает вызов обществу, кому претит повседневная жизнь. Вот почему, вероятно, она пребывает в таком дурном настроении с тех пор, как заболел ее отец. Заниматься инвалидом, не отходить от него, предупреждать все его желания, терпеть его выходки — все это выше ее сил. Но самое удивительное заключается в том, что она немного противилась переезду в Париж. Может, боится впасть в зависимость от трудного, эгоистичного больного человека, который привык, что его обслуживает целая свита слуг? Или прелестный дом в Сен-Пьере притягивает ее больше, чем она сама в этом признается? Как бы там ни было, вот уже несколько недель с ней совершенно невозможно говорить. Она ворчит, дуется, постоянно отчитывает слуг…

Из громкоговорителя раздалось объявление о посадке в Диего. Филипп протиснулся на свое место, помог Марилене пристегнуть ремни. Симона пересела к отцу. Далеко внизу виднеется земля. Мимо плывут облака, отбрасывая быстрые тени. Все это было бы забавно, если бы ее вновь не охватила тревога. Внизу раздался глухой шум.

— Выпустили шасси, — сказал Филипп.

Снижения еще не чувствуется, но тем не менее уже почти рядом появились дома, дороги с развилками и, наконец, серая бетонная полоса. Послышался стук колес. Самолет начал торможение в ставшем вдруг оглушительным шуме двигателей.

— Видишь, — сказал Филипп. — Все прекрасно.

Сразу возник гомон голосов. Пассажиры бросились к выходу. Засуетились стюардессы. Остановка короткая. Симона обернулась.

— Фортье летят в Афины. Вот счастливчики!

— Отцу ничего не нужно? — тихо спросил Филипп.

— Нет. Все нормально.

Она снова начала рассказывать о Фортье, которые несколько дней проведут в Греции. Леу проснулся. Он слушает. Правда, плохо слышит. Но ему все равно. Фортье? Имя ему знакомо. Он знал одного Фортье, но это было давно, когда он еще был самим собой. Стоит ли вспоминать? Он попытался еще раз пошевелить левой рукой, такие попытки он делает двадцать или сто раз в день. У него создалось впечатление, что откуда-то к нервным окончаниям поступает приказ и тогда что-то происходит, подергивание пальцев, даже нет, просто покалывание, и от этого ощущения возникает желание почесаться. И нога тоже не подает признаков жизни. Он лишился половины себя. То есть наполовину мертв. Будь он один, ему хотелось бы, чтобы самолет разбился. Он не хочет быть чучелом, вызывающим жалость. Но есть Симона! А Симона еще нуждается в нем, нуждается в его советах, в его… Нет, все не то. Он просто не хочет с ней расставаться. У него никогда не было времени заняться ею, но он всегда думал о ней, даже в самые трудные дни. Она полностью владеет его сердцем. Он это понял — и с какой силой! — когда у него в голове порвался какой-то крошечный сосуд. Часы его жизни остановились. Они показывают одно время: Симона. Все остальное не имеет значения. Остальное… он теряет ход мыслей, но вновь находит его. Лишь бы никто не догадался, что у него провалы в памяти. Неслушающиеся пальцы, члены — все это ничто. Да, это Леу, отошедший отдел, но не настоящий Леу. Настоящий Леу — это мысль, ясная мысль, готовая распутывать любые проблемы, а теперь она затуманивается, как зеркало, на которое дышат. Бывают моменты, когда знакомые лица становятся чужими, когда он уже не знает, почему сидит в своем кресле возле окна, держа трость в правой руке. Ему надо быть в своем кабинете, работать… Потом все всплывает в памяти, и он подавленно вздыхает. Об этих слабостях он никому не говорит, но сам он их четко осознает, ведь они становятся все более явными. Врач говорит: «Все придет в норму, наберитесь терпения». Но он-то знает, что это неправда. Именно поэтому он старается как можно крепче привязаться к Симоне. Он удерживает ее возле себя, после обеда просит ее почитать газеты, а когда она собирается уходить, заплетающимся языком просит ее, порой коверкая слова:

— Еще есть время. Побудь со мной.

— Папочка, ты же хочешь спать.

— Нет, подержи меня за руку, и я не засну.

Но все равно очень быстро приходит сон, лишающий его последней радости. И если бы это был настоящий глубокий сон. Наступает просто оцепенение, отупляющая тяжесть, шумы не исчезают, как будто жизнь продолжается где-то за закрытой дверью. Ночью, один, он остается настороже. Порой кто-то подходит или до него доносится шепот: «Он так изменился!»

Леу открыл глаза. Самолет вновь поднялся в воздух. Ему хочется знать, долго ли еще лететь. Франция, может, совсем рядом. Они, наверно, давно уже покинули Сен-Пьер. Он потерял чувство времени. Беспокойно задвигался, пытаясь привстать. Спина затекла.

— Симона!

— Я здесь, дядя.

— Где Симона?

— Отошла… К друзьям… Мы подлетаем к Джибути.

Потрогал ремень. Он пристегнут. Джибути… О чем-то ему это напоминает. Итак… Джибути… Он пытается вспомнить, не получается. Почему-то он вдруг оказался в лифте, и тот начал спускаться, спускаться…

Вокруг него все вдруг раскалывается. Он в центре мощного взрыва. Ремень врезается в живот. Его подхватывает вихрь горячего воздуха, по больному плечу как будто ударяют палкой, до него смутно доносятся крики. Впечатление такое, что его сначала бросают, как камень, а потом начинают вращать. Его поглощает поток шумов, потрясают мощные толчки. Нет больше ни верха, ни низа, ни неба, ни земли, только дым, пыль, пламя. Конец света.

— Симона!

Он теряет сознание.

«Я так и знала». Кто это сказал? Марилене хочется понять, откуда исходит этот голос. Это даже не голос. Нечто сокровенное, глубокое и в то же время спокойная и почти самодовольная констатация. «Я так и знала». Знала о чем?.. «Я не нашла пока ответа, и не стоит его искать, чтобы не разбудить боль, которая пока притихла, но может вот-вот вернуться. Кажется, что ее никогда не было, но я о ней помню, как будто раньше — но когда? — испытала пытку. Что-то летает, совсем рядом… шелест крыльев… совершенно равномерный… освежающий… нет, скорее это шум работающего механизма. У него есть название… но очень сложное… Очень важно вспомнить название. Если оно всплывет, это уже будет каким-то светом во тьме. А эта тьма так давит, так удушает… “Вентилятор”… Да, это вентилятор. Можно спать. Его работа успокаивает, убаюкивает. Сплю… Я чувствую, как сжимают мою руку. Мне это не нравится».

— Симона!

«Чушь! Я слышу. Но кто говорит? Не я же. Мою руку сейчас ощупывают, трогают. Ведь я Марилена».

— Симона!

«Я не Симона. Оставьте меня. Я так устала». Другой голос произнес:

— У нее еще не прошло действие успокоительного… Не беспокойтесь. Она придет в себя.

Шум удаляющихся шагов. Закрывается дверь. Марилена отказывается понимать. Она не знает, где находится. Осталось ли у нее тело? Да, ведь ее руку только что трогали, и, потом, она хоть неотчетливо, но осознает, что лежит. Но почему? Она что, больна?

Слова образуются в ней, как пузыри. В них должен быть какой-то смысл, но пока они отдаются в ней таинственным эхом… Она больна… Больна… Слово звучит как будто на расстоянии… Марилена засыпает.

По больничному коридору идут три человека: Филипп с рукой на перевязи, Леу с забинтованной головой и врач, поддерживающий обоих.

— Вы ее видели! Вы довольны? — спросил врач У Леу. — Теперь в постель. И не надо больше волноваться.

Филипп остановился у двери палаты, пока санитар, взяв старика под мышки, тащил его к кровати. Но Леу обернулся. С трудом произнес:

— Доктор… Прошу вас… Присмотрите за ней хорошенько… У меня только она… Маленькая Симона… Заплачу сколько надо…

Врач, обменявшись взглядом с Филиппом, ответил нарочито веселым тоном:

— Конечно же… Не беспокойтесь… Вам нужно отдохнуть, предоставьте все нам… Обещаю, через несколько дней ваша дочь будет у вас.

Чуть заметно пожав плечами, он увлек за собой Филиппа.

— Больше всего меня волнует он, — сказал врач очень тихо. — Внешне он почти не пострадал. Рана на голове не опасна, но общее состояние отнюдь не блестяще. Его надо оберегать от всяких переживаний. Понимаете?

Филипп слушал, напрягая все свое внимание. Он еще не принял решения. Хорошо бы побыть одному, избавиться от боли, тщательно взвесить все «за» и «против». Но уже поздно. Выбор надо делать сейчас, а он слишком вымотан. Он — как пассажир, опаздывающий на поезд. Состав уже двинулся. Осталось сделать только одно усилие. Тем хуже!

— Он выдержит дорогу? — спросил он. — Мы ведь отправляемся в Париж.

— Думаю, что выдержит. В любом случае мы не можем оставить его здесь. Полагаю, что мы сможем его выписать в начале следующей недели… Но как только прилетите, покажите его врачу. Не стану скрывать, я настроен достаточно пессимистично. А вот за его дочь беспокоиться не стоит. Чуть было не сказал, что и вам повезло… мой бедный друг, но это прозвучало бы нетактично, к сожалению, вы потеряли в катастрофе… Ладно… Не буду настаивать.

— Говорят, в живых осталось четырнадцать человек. Это правда?

— Да. Выжили те пассажиры, которые находились в хвосте самолета… Извините, много дел.

Филипп остался один посреди ярко-белого коридора. Сомневающийся и несчастный. Не может быть, чтобы все сложилось так просто. Старик в шоке принял Марилену за Симону. Пока что в его больной голове не возникает никаких сомнений. Если одна из них выжила, так это — та, которая только его и интересует: Симона! Он узнал ее без малейших колебаний. Для врача, санитаров все ясно: эта женщина — мадемуазель Леу… Симона Леу… Его, Филиппа, считают вдовцом, относятся к нему соответственно, с подобающей предусмотрительностью. Доказывают это и сочувственные слова врача. Итак, чем же он рискует? Симона мертва. Разумеется, Филиппу ее жаль. Он не очень любил свою свояченицу, считая ее гордячкой, но ее смерть все равно его огорчает. Но сейчас не время выражать сочувствие. Может ли он предусмотреть все последствия возникшей неразберихи? Начинается большая и опасная игра. Далеко ли он зайдет? Не придется ли ему мошенничать? Откровенно говоря, он ничего не знает. Пока он просто потрясен драмой.

Он вернулся в палату, куда его поместили вместе с тремя другими пострадавшими. Им досталось больше. У них разного рода переломы. Но у всех радостно светятся глаза оттого, что они вновь обрели жизнь. Филипп лег на свою кровать. На руке у него глубокая рана, доставляющая большие страдания. Он потерял много крови. Вот почему ему трудно собраться с мыслями, четко их проследить. Прежде всего, кто их знает? Фортье. И естественно, экипаж. Все они погибли. Самолет развалился на две части. Передняя часть разрушилась и сгорела. Задняя проскакала по земле, как огромное колесо, по пути у нее отвалились куски железа, вываливались кресла, чемоданы, пассажиры, некоторые из них погибли. Если бы несчастная Симона осталась на своем месте, рядом с отцом, возможно, она выжила бы. Теперь она ничто, просто горсть пепла. Хватит мучить себя воспоминаниями!.. В глазах властей на данном этапе расследования среди оставшихся в живых фигурируют мсье Виктор Леу, житель Реюньона, некий Филипп Оссель и молодая женщина, которую все считают дочерью старого господина. Ведь нет никаких оснований ставить под сомнение его заявление. К тому же лучшим доказательством этим словам служит его возбужденное, беспокойное состояние. Кроме того, у авиакомпании есть список пассажиров, и не составит труда установить, что среди живых не хватает Марилены Оссель. Филиппу все это предельно ясно. Хоть бы эти трое раненых немного помолчали! Теперь они без конца пересказывают друг другу свое приключение!.. И еще. Не следует забывать об одной детали. Старик, у которого и так не все было в порядке с головой, испытал слишком сильное потрясение и вряд ли когда-нибудь вновь обретет чувство реальности. К тому же ему, вероятно, недолго осталось. Итак, если Марилена, придя в себя, согласится подыграть ему, кто осмелится утверждать: «Это самозванка»? Сен-Пьер далеко, а в Париже никто не знает ни Симону, ни Марилену. В сущности, ситуация крайне простая, и все в руках Филиппа. Ему отвели роль вдовца. Надо продолжать играть эту роль, вести себя так, будто бы он потерял Марилену, строить из себя убитого горем мужа. Следователи, разумеется, не замедлят задать ему вопросы. Но их будет интересовать не его семейное положение, а свидетельство специалиста: «Вы не заметили ничего странного?.. Может, отказали двигатели?..» — и тому подобное. Остальное не имеет значения. Ему выразят чисто формальные соболезнования. Очень хорошо. Но зачем пускаться в подобные махинации?.. Ответ сводится к одному слову: деньги. Если погибла Симона, состояние старика после его смерти по закону будет поделено между его сестрой Ольгой и племянницей Мариленой. А после уплаты налогов останутся ничтожные куски. А если Симона, «дочь», осталась жива, состояние перейдет к ней целиком. Значит, достаточно, чтобы Марилена стала Симоной… Затем… Ну что ж, пока перспективы туманные. Марилена — само воплощение покорности, она отдаст все на усмотрение мужа. «Капиталом, — думал Филипп, — стану распоряжаться, конечно, я. С Реюньоном покончено. Ноги нашей там больше не будет. Если потребуется, уедем за границу. Но думать об этом пока рано. Главное сейчас — убедить Марилену».

Филипп сел, продолжая размышлять. А если к старику все-таки вернется рассудок?.. Ну и в этом случае не произойдет ничего страшного, не надо бояться. Врач, санитары — все в один голос скажут: «Бедняга Оссель! И он тоже тронулся!» Да! Звучит не очень убедительно. Но, по правде говоря, Филиппу наплевать на то, что о нем подумают, если возникнут осложнения. Ему все больше и больше хочется попытать счастья… Он уже знает, что пойдет на это, ведь дело пахнет миллионами. В голове у него начинает зарождаться еще одна мысль, на первый взгляд нелепая… Но нет! Не такая уж она нелепая. Почему бы ему не попробовать создать во Франции или в Швейцарии то, что старику удалось сделать на Реюньоне?.. В другой форме… Например, в виде компании воздушных такси… Он станет патроном! Организует клуб! С отделением планеризма… Эта мысль зрела в нем с самого начала. Теперь она его просто озарила. Смела все сомнения. Надо продолжать обманывать старика. Марилена сделает все, что ей прикажут. Такой случай представляется раз в жизни. И если придется запачкать руки, чтобы его не упустить, тем хуже.

Лежа с закрытыми глазами, Марилена мало-помалу приходит в себя. Она начинает осознавать окружающий ее мир. Слышит тихий голос: «Симона, проснись…» — и с неожиданной ясностью вспоминает ужасающий грохот, катастрофу, которую она предчувствовала. Она ранена?.. Мысленно перебирает все части своего тела, как бы осторожно ощупывая их изнутри. Нигде не чувствует боли, потом ее вдруг охватывает страх: Филипп? Симона? Дядя? Ее запястье сжимает чья-то рука. Она делает слабую попытку освободиться, открывает глаза и видит перед собой два лица: рядом с ней сидит старик, чуть поодаль Филипп.

— Симона, — говорит дядя. — Ты узнаешь меня?.. Я твой папа.

Филипп, стоя позади него, прикладывает палец к губам. Она ничего не понимает. Где она? В больнице, судя по голым стенам и этому запаху… Санитар открывает дверь. Негр. Почему негр? Ах да! Слово просвистело как пуля: Джибути!.. Теперь у нее в голове все встает на свои места, все становится ясным. Они же подлетали к Джибути. Негр входит в палату задом. За собой он везет тележку с подносом, заставленным разными склянками.

— Сейчас придет врач, — сказал он. — Если он вас здесь застанет, ему это не понравится.

— Пошли, — проговорил Филипп. — Вернемся попозже.

Он помог старику встать, наклонился над ней и быстро прошептал:

— Не спорь с ним. Потом объясню. Ни слова… никому!

Он поцеловал ее в лоб и выпрямился.

— Можно сказать, вы легко отделались, — громко воскликнул Филипп. — Рана пустяковая. Через три дня будете на ногах.

Взял дядю под руку и повел его к выходу.

— Мы здесь мешаем, — растолковывал он ему, словно ребенку. — Не надо ее утомлять.

— Не надо ее утомлять, — машинально повторил Леу.

Он зашаркал ногами. Совсем сгорбился. Сегодня он действительно выглядит как развалина. Позволил себя увести. Из коридора до Марилены донесся голос врача:

— Вы здесь! Очень неразумно. Вам же сказали, что с вашей дочерью ничего страшного. Пожалуйста, успокойтесь.

Голоса постепенно затихли. К ней подошел санитар с доброй улыбкой на лице.

— Хорошо отдохнули?.. Приподнимитесь немного, пожалуйста. Я сниму повязку.

— Я ранена?

— У вас на затылке большая гематома.

Ловкими движениями он принялся разбинтовывать голову. Вошел врач и обратился к Марилене наигранно веселым тоном:

— Ну?.. Как дела у нашей барышни?.. Посмотрим на вашу рану. Знаете, мы за вас испугались. Вид у вас был неважный.

Он принялся ощупывать голову Марилены. Та резко дернулась от боли, которая набросилась на нее, как хищный зверь.

— Ну-ну, — пробормотал врач. — Все позади. Пришлось сбрить вам часть волос на голове. Но они быстро отрастут.

— Выглядит ужасно? — спросила Марилена.

— Не очень красиво, скажем так. Правый глаз немного распух, на ухе небольшая ссадина…

— Я стала уродиной?

— Да нет же, — воскликнул врач, рассмеявшись. — Через три недели будете выглядеть как раньше.

Согнутым пальцем несколько раз дружески постучал Марилену по виску.

— А в голове? Что там? Не слишком все перепуталось?

И продолжил уже более серьезным тоном:

— Вы помните, как все произошло?.. Понимаете, из какого ада вы выбрались?

Марилена вспомнила о странном предупреждении Филиппа. «Ни слова… никому».

— Не очень, — ответила она.

Но любопытство одержало верх.

— А моя кузина… Она тоже ранена?

Вопрос привел его в замешательство, и она все сразу поняла.

— Она погибла?

— Не надо волноваться, — проговорил врач. — Выслушайте меня спокойно. В большинстве случаев при подобных катастрофах никто не остается в живых. Так что подумайте о том, как вам повезло.

Это известие потрясло Марилену. Она замолчала. Она мысленно вновь увидела Симону. Такой живой образ… Симона закуривает сигарету. Симона за рулем «мини», Симона играет в теннис… Невозможно представить себе, что ее больше нет. Врач открыл пузырек.

— Не двигайтесь. Будет немного щипать.

Какое это имеет значение! Все настолько абсурдно! Марилене захотелось вернуться в бессознательное состояние, в котором ей было так хорошо. Жизнь… Слишком трудная вещь… Она всегда страшилась жизни. Ее совсем не радует, что она осталась в живых. Кто теперь будет ухаживать за дядей? Кто?..

— Доктор… Мне хочется спать.

— Очень хорошо. Вам нужно спать как можно больше.

Началась перевязка. Марилена чувствовала, как его ловкие пальцы бегают по ее голове. Потом врач разбил ампулу, а санитар смочил кусок ваты спиртом. Марилена отвернулась. Ей не нравится вид шприца. Но укол она едва почувствовала. Закрыла глаза, чтобы как можно быстрее заснуть.

— Вашему отцу я сказал, что…

Какому отцу? У нее нет отца. У нее никогда не было родителей. Она всегда была сиротой… Послышался шум отъезжающих резиновых колес… легкое постукивание склянок… Уходит. Послышался голос врача:

— Если что-то произойдет, позовите меня. С этими ранами на голове никогда не знаешь…

Ее со всех сторон обступает забытье. Глубокое и теплое, как море.

Перед часовней стояли тридцать семь гробов. Поскольку в катастрофе погиб мальгашский дипломат, последние почести отдавал небольшой отряд солдат. Филиппу указали на один из гробов. В нем покоились останки, которые невозможно было опознать, но которые вполне могли быть и останками его жены. Ранее Филиппа пригласили поискать среди вещей, найденных на месте катастрофы и теперь разложенных в ангаре, то, что могло бы принадлежать погибшей. Мрачный хлам. Туфли, обрывки одежды, там и сям оплавленные огнем драгоценности, остатки бумажников, замки сумочек, совершенно целая кепка, кроме того, почерневшие заскорузлые предметы, которым невозможно дать какое-то определение и которые пахнут пожаром. «Нет, — сказал Филипп. — Ничего не нахожу». Потом он еще раз вернулся для очистки совести и в последний раз прошелся по этой ужасной мясной лавке вместе с мужчинами и женщинами, прикладывающими платки к покрасневшим глазам.

Теперь он смотрел, как полковой священник освящает каждый гроб. Он переступил грань. Он официально заявил, что его жена Марилена Оссель, урожденная Леу, погибла в катастрофе. Теперь это точно установлено, признано, записано в бумагах, подтверждено. Молодая женщина, которую лечат в военном госпитале, — Симона Леу. Никто в Джибути не вправе утверждать обратное. Только в Сен-Пьере могли бы… Но скоро они приедут в Париж, где никто их не знает, где Симона никогда не была. Филипп беспрестанно пережевывал одни и те же доводы. Возможно, в них где-то затаилось слабое место, но он его не находил, как ни старался. Разумеется, с Мариленой не все пойдет гладко. Но в конце концов она же поймет, в чем заключается их интерес. Будь Симона на месте Марилены, та бы не колебалась.

Церемония все продолжалась. Филипп еле держался на ногах. А ведь нужно еще дойти до кладбища по страшной жаре, обрушившейся на город. Наконец они остановились перед могилой со свеженаписанной табличкой: «Марилена Оссель». А в гробу, возможно, лежали останки блондинки стюардессы или молодой Фортье. Смерть обманывает всех.

Испытания Филиппа на этом не кончились. После похорон лейтенант, принеся тысячу извинений, отвез его на машине в аэропорт, где работала следственная комиссия, изучающая катастрофу «боинга». Филиппу доводилось видеть разбитые машины, но то были небольшие любительские самолеты, здесь же все обстояло иначе. Самолет разбился, развалившись на две части. Его заднюю часть можно было определить по сохранившемуся высокому хвостовому оперению, металл которого блестел, как новый. Рядом лежали куски корпуса самолета, в некоторых из них сохранились иллюминаторы. Бетонная полоса была покорежена, обожжена. Еще дальше возвышалась гора металлолома, которую пыталась разобрать целая бригада рабочих. В нескольких десятках метров от нее валялось крыло с оставшимся на нем искривленным двигателем. От потухшего вулкана еще поднимался дымок. По заданным ему вопросам Филипп понял, что следователи подозревали диверсию. Но он почти ничего не знал. Помнил только, что «боинг» пошел на посадку. Пассажиры уже пристегнули ремни. «Его жена», болтавшая с друзьями, сидела рядом с ними, впереди. Самолет вдруг резко вошел в пике. Почему? Он не понимает.

— Вы не слышали взрыва?

— Нет.

Следователи посоветовались между собой.

— Господин Оссель, вы технически грамотный человек… вы ничего не заметили непосредственно перед падением… никакой вибрации… ударов?

— Нет. Самолет шел нормально. К тому же, если бы что-то случилось, предупредили бы контрольную службу аэродрома.

Прошли к хвосту «боинга». Перешагивая через обломки, Филипп пытался сориентироваться и все время думал о Марилене. Если она проснется, если захочет увидеть мужа…

— Думаю, что я сидел здесь… позади мсье Леу… но кресел нет, поэтому трудно…

— Да, конечно. Нам очень неприятно задавать вам вопросы в такое тяжелое для вас время. Задняя дверь не открывалась?

— Уверен, что нет.

— Если не возражаете, мы бы попросили вас представить письменный отчет.

Они отошли на несколько шагов, шепотом переговаривались. Филипп в это время рассматривал оставшуюся непостижимым образом невредимой часть фюзеляжа, где их, должно быть, бросило друг на друга в момент удара. Невероятно! Но ведь это еще один повод: раз их троих уберегла судьба, такую ситуацию надо использовать до конца. «Марилена, — подумал он, — если ты не будешь вести себя как дура, клянусь, наша жизнь изменится».

Проснувшись, Марилена почувствовала себя гораздо лучше. Немного болело только в затылке. Она зевнула и вздрогнула — кто-то взял ее за руку. Повернув голову, она увидела Филиппа.

— Ах! Это ты!.. Давно здесь?

— Полчаса. Уже темно. Включить свет?

— Мне и так хорошо… Ты ранен?

— Царапина. Пустяк.

— Я знаю… о Симоне.

— Кто тебе сказал?

— Врач… Бедная Симона!

— Ты называла ее имя?.. Это важно… Сейчас объясню…

— Вроде бы нет… Нет… Я просто спросила, не ранена ли моя кузина.

— Уверена, что сказала просто «кузина»?

— Зачем все эти тайны? Что от этого меняется?.. Кузина или Симона?

Филипп встал, подошел к двери, открыл ее и посмотрел в коридор, потом вернулся, снова сел, пододвинулся к Марилене совсем близко.

— Дело касается твоего дяди, — еле слышно проговорил он. — Я тебя не утомляю?.. Можно продолжать?

— Конечно. С ним что-нибудь случилось?

— В определенном смысле — да. В катастрофе он не пострадал, во всяком случае физически. Но он считает, что Симона не погибла. Вспомни: голова у него и так была уже не совсем в порядке. А теперь стало хуже. Он уверен, что ты Симона. И мне не хочется его разубеждать.

Марилена погладила щеку мужа.

— Ты правильно поступил, дорогой. При его состоянии так лучше. Правда доконала бы его.

— Это так… Но ты представляешь себе, что произойдет дальше?

— Что дальше?

— В присутствии твоего лечащего врача, санитаров я был вынужден вести себя так, как будто ты Симона.

— Не понимаю.

— Подумай же немного. Ты не можешь быть Симоной для него и Мариленой Оссель для всех остальных. Неизбежно произойдет какая-нибудь оплошность, кто-нибудь проболтается, или же мне придется постоянно находиться рядом с дядей, чтобы предупреждать всех тех, кто захочет поговорить с ним.

Марилена приподнялась на подушке.

— И что ж… мне надо будет называть его папой… ухаживать за ним, словно я его дочь…

— Разве это так трудно?

— Не знаю… Все это так странно… Но если я его дочь, то кем ты мне приходишься?

— Зятем… Вот почему я обращался к тебе на «вы» перед посторонними. Мне тоже вначале все это показалось странным. Теперь, понимаешь, ты — Симона, а я вдовец.

— Но это же глупо!

— Боюсь, что да. Но я не мог поступить иначе. Ты находилась в бессознательном состоянии, в шоке. Со мной все случилось по-другому… Начнем с того, что я узнал тебя, когда тебя несли на носилках, и сразу же успокоился… Потом к моей кровати подошел твой дядя… Он выглядел совершенно растерянным. Он не мог оставаться на одном месте. Все время повторял: «Симона ранена… Симона ранена. Симона…» Я ему, естественно, поверил… А потом увидел, как, сидя у твоего изголовья, он называет тебя Симоной. И все понял. Но было бы преступно…

— Бедный Филипп!.. А меня? Он меня не искал?

— Нет. Он уже ничего не соображает. Даже увидев меня, он поначалу не очень-то разобрался, кто перед ним. Иногда говорит: «Спасибо, мсье, вы очень любезны». Потом вдруг узнает меня.

— Это его слабоумие будет долго продолжаться?

— Я не хотел так откровенно спрашивать у врача. Ведь тогда мне пришлось бы ему сказать, что ты не Симона… Сама понимаешь, какие бы тогда возникли осложнения… Моя ошибка состояла в том, что я сразу не сказал правду, что поддался чувству жалости… Но я устал, совершенно ослаб… Короче, глупость совершена. И не надо меня в ней упрекать… Открыть окно? Становится душно.

Он открыл окно. Оно выходило на двор, где росли четыре чахлые пальмы. Небо почернело, на нем появились громадные звезды, которых он уже не узнавал. Он вернулся к кровати, зажег ночник. Марилена прикрыла глаза рукой.

— Ты сам признаешь, — проговорила она. — Это глупость. Как только вернемся в Сен-Пьер, наши друзья…

Филипп нетерпеливо прервал ее:

— Мы не вернемся в Сен-Пьер.

— Почему?.. Дядя в таком состоянии, и ты хочешь везти его в Париж?

— Естественно! Дом в Сен-Пьере выставлен на продажу. А в Париже его ждет прекрасная квартира. Не надо ничего менять в его планах.

— А мы?.. Мы же непременно вернемся. Что тогда?..

Филипп взял Марилену за руки.

— Малышка, ты ничего не поняла… но тебя можно простить после всего случившегося. Повторяю: ты Симона… до конца своих дней.

Марилена высвободилась и села, чтобы лучше видеть Филиппа.

— До конца моих дней? Ведь это же невозможно!

— Но я же тебе объяснил. Власти, как водится, составляют список пострадавших… Официально ты погибла… Умерла… В глазах закона Марилена Оссель погибла в катастрофе, происшедшей в Джибути.

— Но надо же что-то делать… Я никогда не соглашусь…

— Согласишься. В противном случае нас ждут судебные преследования. Закон с такими вещами не шутит. Да, конечно, мне надо было думать раньше. Но я не сообразил, и вот… Но послушай… Ты меня слушаешь?.. Понимаю, что тебе претит играть роль Симоны перед дядей… Но ведь это ненадолго… бедняга, он при смерти… Потом ты станешь свободной.

— Не многого же я добьюсь, оставшись Симоной.

Она повернулась на бок и разразилась рыданиями. Филипп подбежал к двери, заглянул в коридор и быстро вернулся к кровати.

— Марилена… Прошу тебя… Не время плакать, уверяю… Разреши мне закончить… Успокойся!.. В этом деле есть не только плохие стороны.

Он взял полотенце и вытер лицо Марилены.

— В нем есть и много хорошего, — продолжил он. — Ты ведь наследница. Не надо так сильно изумляться… Это очевидно: после смерти дяди все перейдет тебе… До меня это дошло не сразу… Видишь ли, ситуация довольно запутанная, нужно время, чтобы в ней разобраться. В этом-то я уж уверен. Симона — единственная дочь, значит, все отходит тебе…

— Если, конечно, к дяде не вернется рассудок, — пробормотала Марилена.

— Ты права, риск есть. Но надо попытаться.

Ему сразу же пришлось пожалеть о своих словах.

Марилена посмотрела на него недоверчиво.

— Так вот в чем дело! — проговорила она. — Ты рассказываешь мне сказки. Вся эта твоя жалость, странное желание не причинять боль человеку, которого ты никогда не любил… все это только ради того, чтобы добраться до наследства…

— Марилена… Клянусь тебе… Я ни на минуту… Впрочем, подумай сама, ведь именно я ничего не получаю от смерти твоего дяди, а это лучшее доказательство, что я не мог так далеко заглядывать. Да, Симона — наследница. Но после смерти Марилены ее муж становится посторонним, у него нет никаких прав.

— Филипп, — прошептала она, — оставь меня. Это выше моих сил. У меня болит голова.

— Да, я сейчас уйду, но я не могу оставить тебя в таком дурном настроении. И потом, мне хочется помешать тебе совершить неосмотрительные поступки. Необходимо, чтобы все у тебя в голове стало ясным, чтобы ты четко понимала, что потеряешь, если сделаешь глупость. Что произойдет, если всплывет правда?.. Задумайся хоть на минуту… Потом я уйду… Состояние дяди… вернее, то, что от него останется после уплаты громадных налогов… будет поделено между тобой и Ольгой.

— Ольгой?

— Черт побери! Она же Леу. Это сестра твоего дяди. Начинаешь понимать? Представляешь, какая заварится каша! Итак! Твой отец покончил с собой… думаю, в какой-то мере по вине дяди… иначе зачем бы старик стал опекать тебя, ведь правда?.. И после этого ты собираешься упустить состояние, которое с моральной точки зрения принадлежит тебе не меньше, чем Симоне… Это было бы уж слишком! Теперь видишь, я ни о чем не сожалею. Думаю, что поступил правильно, выдав тебя за кузину. Это просто справедливо. Ну и что! Скажи, что между нами изменилось?

— Все!.. Дай, пожалуйста, попить.

Филипп наполнил минеральной водой стакан, стоявший на тумбочке у изголовья.

— Все? Ты шутишь.

Марилена медленно пила, глядя на Филиппа.

— По закону я мертва, ведь так? — произнесла она наконец. — Значит, ты волен уйти от меня, начать новую жизнь. Ты этого хотел?

Сжатыми в кулаки руками Филипп несколько раз стукнул себя по вискам.

— С тобой невозможно разговаривать! Неужели ты могла представить, что я ухожу от тебя именно тогда, когда ты больше всего во мне нуждаешься?! Марилена, дорогая, не будь такой глупой.

— Попробуй только сказать, что никогда не хотел уйти от меня!

Филипп резко встал. Марилена схватила его за руку.

— Ну а я, — прошептала она, — никогда тебя не отпущу. Если ты так хочешь, я буду молчать… но ведь ты должен… ты должен жениться на мне.

Он тяжело опустился на стул.

— Боже мой! Я тоже теряю голову. Но разве мы не… Действительно. Я об этом забыл. Теперь я твой дальний родственник.

— Вот именно, — сказала Марилена. — Но тебе ничто не помешает жениться через несколько месяцев на Симоне Леу, раз тебе так хочется, чтобы я была Симоной.

Шум за дверью заставил их замолчать. Они услышали голос санитара: «Только на одну минуту, господин Леу… Потом вы снова ляжете…»

— Филипп! — с мольбой в голосе проговорила Марилена.

— Я здесь, — прошептал Филипп. — Не бойся… Пусть говорит… Ты его кукла… Не перечь ему… Больше ничего не требуется.

Дверь открылась, вошел старик. Шаркая ногами, он приблизился к кровати. Филипп отошел в сторону. Санитар, как бы извиняясь, развел руками в беспомощном жесте. Потрясенная Марилена смотрела на склонившееся над ней лицо, которого она всегда боялась. Серые глаза излучали любовь и в то же время тревогу, откровенную и стесняющую. Как будто тебя застали голой. Марилену охватило странное чувство, будто она подглядела чужой секрет.

— Симона… Бедная твоя головка… в каком же ты состоянии!

Здоровой рукой он потрогал повязку. Пальцы коснулись щеки Марилены. Та уткнулась в подушку, с ужасом подумав, что долго лгать не сможет.

— Тебе больно?.. Ты не хочешь меня расстраивать?

— Да нет, ей не больно, — вмешался санитар. — Сейчас мы поможем ей подготовиться ко сну, а завтра она встанет.

— Не хочу… чтобы ты страдала… я увезу тебя… далеко.

Леу нахмурил лоб, стараясь осознать значение слова «далеко». Оно вызывало в нем неясные воспоминания. Губы шевелились так, словно он проговаривал про себя трудный текст.

— Пойдемте, вам пора отдыхать, — сказал санитар, беря его под руку.

— Оставьте, — ответил старик. — Это моя дочь… Я имею право…

Сквозь морщины начала проступать дрожащая улыбка, осветив старческое лицо, озарив его нежностью и добротой. Поддавшись внезапному порыву, Марилена обвила руками его шею. Ей хотелось попросить прощения, но не потому, что она его обманывает, а потому, что Симона нередко обращалась с ним жестоко, когда он отказывался потакать ее капризам. Она вдруг почувствовала себя счастливой, что может как-то загладить старые обиды. Филипп прав. Надо лгать. Она слегка его отстранила, посмотрела на него, держа за плечи на расстоянии вытянутых рук, улыбнулась.

— Ну а теперь, папа, иди отдохни.

Она разговаривала с ним, как с отцом, которого потеряла, как с ребенком, которого у нее не было. Со слезами на глазах она смотрела, как он уходит, пошатываясь и бормоча бессвязные слова. Филипп закрыл дверь.

— Ну что ж, — весело проговорил он, — ты отлично выкрутилась.

Марилена провела ладонью по мокрому от пота лбу.

— Мне его так жаль… Филипп… хочется просто быть рядом с ним… не думать о наследстве. На деньги мне наплевать. А вот он сам… странно… я вдруг поняла, как он мне дорог.

— А ведь он тебя не очень-то баловал.

— Может быть. Но когда я вижу его таким… потерянным… Конечно, я понимаю, что любит он не меня…

— А он ведь даже не спросил, что стало с тобой.

— Возможно, это и есть любовь, — задумчиво проговорила Марилена. — Человек думает только об одном-единственном существе… А теперь иди… Мне надо спокойно подумать обо всем, что ты мне сказал.

Филипп несколько секунд колебался. Оставалось еще немало вопросов, которые следовало бы обсудить.

— Спокойной ночи, — наконец сказал он.

— Можешь меня поцеловать.

— Конечно.

Он быстро поцеловал ее.

— Крепче.

Он пожал плечами.

— Надо соблюдать осторожность. Давай привыкать, что мы с тобой всего лишь дальние родственники. Постарайся заснуть.

Филипп вышел с каким-то смутным чувством досады. Все эти душещипательные сантименты его слегка угнетали. Он закурил сигарету, пересек двор и уселся в садике перед больницей. На скамейках расположились несколько выздоравливающих, явно изголодавшихся по свежему воздуху. Ветер с моря доносил шумы порта. «Это промежуточная посадка, — подумал он. — Не больше. На следующей неделе мы будем в Париже». Ему захотелось посидеть в бистро, выпить, может быть, сойтись с женщиной. Марилена раньше его поняла, что он свободен. Вот уже несколько минут он думал только об этом. Свобода! Свободен от Леу! В Париже Марилена будет жить с дядей. А он поселится в гостинице. Он сам сможет распоряжаться своим временем. Денег она ему даст больше, чем он попросит, лишь бы удержать его. Будущее постепенно раскрывалось перед ним, суля радостные перспективы. Снова жениться на Марилене — это не так уж глупо, но торопиться некуда. Сначала стоит еще раз испытать прелести холостяцкой жизни, вернуться к праздному времяпрепровождению прежних лет, к неожиданным встречам, ко всему, что составляет радость жизни. Кроме того, в пригородах наверняка существуют клубы планеризма. Туда его примут с распростертыми объятиями. Он уже испытывал чувство товарищества, возникающее на взлетных полосах. Много летать он не собирается, так, время от времени небольшой полет, просто чтобы не потерять навыки. На Реюньоне других развлечений не было. Но в Париже!..

Он так разнервничался, что ему захотелось немного пройтись. Движение стесняли брюки. Их одолжил ему Поль, санитар. Его собственные разорвались и запачкались кровью. Завтра надо будет всем купить новую одежду. Филипп мысленно прикинул, что ему предстоит сделать… Подтвердить заказ на рейс во вторник, если у врача не возникнет возражений… Потом… начать хлопотать о выдаче Марилене документов, удостоверяющих личность… Отправить уведомление новому руководству компании, что он увольняется… Все это муторно, но не так уж неприятно. Все-таки первые шаги на пути к свободе. На фоне радостной убежденности: «Я богат».

На следующее утро Филипп зашел повидать Леу. Тот брился, сидя в пижаме, выданной больницей, перед зеркалом сержанта Иностранного легиона, с которым лежал в палате. Старик на него даже не посмотрел. Он неловко скреб кожу с каким-то неизъяснимым старанием, от которого правый глаз вылезал из орбит.

— Дайте мне, — сказал Филипп. — Вы порежетесь. Когда вам что-то надо, попросите о помощи. Садитесь.

Старик боязливо повиновался. Он не узнал Филиппа. Он так намучился, что у него дрожали руки, а губы и щеки подергивались.

— Он всю ночь разговаривал, — сказал сержант.

— Вам это мешает?

— Да нет! Но ему, кажется, здорово досталось.

Филипп помог Леу одеться.

— Хотите повидать Симону?

Никакого проблеска сознания. Старик забыл Симону. Филипп отвел его в сад, усадил в тени в шезлонг.

— Сидите спокойно, — сказал он. — Я скоро вернусь.

Старик смотрел на муху, ползавшую по его руке, не делая никаких попыток прогнать ее. Вдруг с его губ сорвался дребезжащий смех. Он был немыслимо одинок, затерявшись в далеком прошлом. Филипп почувствовал себя спокойнее. И отправился к Марилене.

— Ну как ты сегодня?

Марилена уже встала. В зеркале, висевшем над раковиной, она рассматривала свое лицо.

— Страшна, как смерть, — отозвалась она. — Видел дядю?

— Да. Сегодня он не в себе, бедняга. Созрел для инвалидной коляски. Можешь не волноваться. Ну как, обдумала наш вчерашний разговор?

— Только этим и занималась всю ночь. Ничего не выйдет.

— Почему?

— Не знаю. Так мне кажется.

— Объясни.

— О! У меня такое впечатление… Мне кажется, что, сев в самолет, я вызвала какой-то обвал. Как бы лучше сказать? Вся наша жизнь была как-то не очень устроена. А теперь все начинает рушиться, катиться, как снежный ком.

— Глупости! У тебя есть серьезные возражения, что-то конкретное?

— Ну что ж, в Париже нас сразу же ждут огромные расходы… квартира… врачи… за все это будешь платить ты?

— Нет. Ты. По доверенности твоей кузины. Ты, может, не в курсе?.. Дядя оформил Симоне доверенность в «Сосьете женераль». Тебе придется просто подделывать подпись Симоны. Ты все знаешь о своей кузине. Так что с этим проблем не возникнет. Есть еще возражения?

— Да… Наследство Симоны, полученное от ее матери. Это же мне все-таки не принадлежит.

— Но она от нее совсем ничего не унаследовала. Или какую-то мелочь. Все сбережения ее матери пропали после банкротства. Свое нынешнее состояние дядя сколотил сам, и оно принадлежит только ему. Еще возражения?

— Тетя Ольга. Я лишаю ее всего. Ты же сам это говорил.

— Ну и что?.. Тетя Ольга для тебя уже давно посторонний человек… двадцать пять лет! Еще возражения?

— Ты мне надоел. Дай лучше сигарету.

Филипп протянул ей пачку и зажигалку. Марилена уселась на кровати, подогнув под себя ноги.

— У тебя на все есть ответ, — возобновила она разговор, — но у меня все равно нет уверенности. Все выглядит чересчур просто.

— Что?

— Ну как можно просто так исчезнуть? Сменить личность, воспользовавшись последствиями катастрофы… Как быть, например, с документами Симоны, с моими документами, с нашими фотографиями…

— Они сгорели. От ваших сумок ничего не осталось.

— Предположим. А если я нос к носу столкнусь с кем-нибудь, кто знал меня или Симону…

— Ты знаешь кого-нибудь в Сен-Пьере, кто ездит во Францию? Чиновники, да… но это люди, с которыми дядя не общался. А остальные?.. Ладно. Не волнуйся. Я подумал обо всем.

— И о том, как мы будем жить? Я с дядей в новой квартире, это понятно. А где ты?

— Там, где мы должны были жить вместе. В гостинице.

— А когда мы будем встречаться?

— Ну… если хочешь, каждый день.

— А ночью?

Филипп улыбнулся.

— Ночью я буду спать один. Что ты выдумываешь?

Он сел рядом с ней, обнял ее за талию, кончиками пальцев лаская грудь.

— Да пойми же ты, — проговорил он. — Я у тебя в руках. Если мне вдруг захочется избавиться от тебя, ты всегда сможешь поставить в известность обо всем, что произошло, власти, прокурора республики, начнется следствие… Нам предъявят иск. Мы все потеряем… Но ты хоть отомстишь мне, если тебя это волнует.

— Филипп!.. Мне необходимо, чтобы ты находился рядом со мной всегда.

Большим и указательным пальцами она вытерла выступившие на глазах слезы.

— Какая я глупая, — пробормотала она. — Я теперь все время хочу плакать. А как подумаю, что мне снова придется сесть в самолет, у меня просто останавливается сердце.

— Может, нам немного пройтись? Пошли… Возьми меня под руку.

Они обошли больницу и встретили одного из оставшихся в живых пассажиров самолета, с трудом переставлявшего ноги в гипсе. Филипп представил Марилену:

— Мадемуазель Симона Леу.

Он почувствовал, как сжались пальцы Марилены. Но она уже начала привыкать к своей новой роли. Дальше она пошла более уверенно. Они прошли по садику, где крутящиеся фонтанчики разбрызгивали капли воды на землю, сразу исчезавшие.

— Как ты думаешь, можно здесь раздобыть пудру и губную помаду? — спросила она.

— Не обещаю. Но поищу.

Марилена с любопытством смотрела на уличную суету, на направлявшихся в сторону рынка верблюдов, арабов, эфиопов, разношерстную толпу. К ней возвращалась жизнь, и она вытягивала шею, как кошка, которой хочется, чтобы ее приласкали.

— Ты не устала?

— Нет.

— Пойдем дальше?

— Да. Хочу купить платок, чтобы прикрыть голову.

В конце улицы они нашли лавку, где купили ужасный шелковый платок — квадрат с изображением заходящего в пустыне солнца, но теперь Марилена чувствовала себя защищенной от любопытных взглядов. А надев темные очки, она уже больше не испытывала стыда. По пути назад они впервые начали строить планы. Марилена сразу же наймет служанку и, возможно, сиделку. А если квартира достаточно просторная, то почему бы Филиппу там тоже не поселиться?

— Я уже не член семьи, — возразил Филипп.

— Но ведь никто нас не знает. Я скажу, что…

— У дяди это может вызвать удивление, если к нему когда-нибудь вдруг вернется ясность ума. Лучше, чтобы у него не возникало вопросов. Сейчас он воспринимает меня как лицо, не выделяющееся среди других. Он обращает на меня внимания не больше, чем на санитаров, и так даже лучше.

— Но, значит… ты ко мне не будешь приходить?

— Я этого не говорил. Но только вначале нам следует встречаться не дома… Вот увидишь, мы все устроим.

Они остановились, чтобы купить газету. На первой полосе пестрели заголовки, набранные крупным шрифтом.

Цитата«“Боинг” потерпел катастрофу… Найден “черный ящик”… Расследование затягивается…»

На фотографии бригада рабочих расчищала взлетную полосу. Филипп почувствовал, что Марилену снова охватил ужас.

— Тебе дадут успокоительное, — сказал он. — Дяде тоже. Вы будете спать до самого Парижа.

В больнице Филиппа ждал швейцар.

— Вас просят зайти в кабинет главного врача, господин Оссель. Мне кажется, что это связано с расследованием.

— Иди, — прошептала Марилена. — Не провожай меня. У меня хватит сил.

Она вернулась в палату. На столике у кровати лежали телеграммы. «Симоне Леу. Военный госпиталь. Джибути». Она сначала не поняла. Симоне? Но она же погибла. Затем вспомнила, и у нее перехватило дыхание. «Симона — это же я!» Никогда ей к этому не привыкнуть!

Она вскрыла первую телеграмму. «Узнали о постигшей вас беде. Искренние соболезнования. Декомб». Это от Робера Декомба, молодого человека, без всякого успеха ухаживавшего за Симоной. Быстро просмотрела другие телеграммы. Выражения сочувствия, соболезнования… «Вместе с вами безмерно скорбим… Всем сердцем с вами… Искренне переживаем…» Марилену очень любили! Телеграммы падали на нее, как комья земли. Нет. Вернуться назад невозможно. Газеты опубликовали список погибших, и всем теперь в Сен-Пьере известно, что она погибла.

Она чувствовала себя настолько подавленной, что даже не подняла голову, когда ей на подносе принесли обед. Исчезла оставшаяся у нее маленькая надежда вернуться на остров, вопреки всем планам Филиппа. Все как будто сговорились: она должна стать Симоной. До сих пор она была пассивным персонажем. Теперь надо действовать сознательно. Ведь она знает эту роль наизусть. Филипп прав. Она слишком долго жила в тени своей кузины и прекрасно осведомлена о ее вкусах, манерах, увлечениях, о чертах ее непостоянного характера. Но одна сторона характера Симоны все же ускользала от нее. Почему Симона сказала ей: «Мне бы хотелось поменяться с тобой местами»? Может, у нее с отцом произошла по какому-то вопросу не известная никому размолвка и старик когда-нибудь вдруг на нее намекнет?

Марилена с отвращением посмотрела на стоявший на столике поднос: сардины в масле, черный кусок мяса с овощами, от которых пахло капустой. Ей не хотелось есть. Она была слишком занята своими мыслями. Она хорошо понимала, что ей даже не надо подражать Симоне, пытаться стать ее двойником, потому что ей не придется никого водить за нос. Если к дяде на беду вдруг вернется ясность ума, он с первого взгляда поймет, с кем имеет дело. Тревогу у нее вызывало то, что она не знает, существовал ли между Симоной и отцом какой-то конфликт. На память теперь приходили отдельные сцены, фразы… Однажды, незадолго до болезни дяди — это случилось в воскресенье, поскольку по воскресеньям они с Филиппом обедали у Леу, — Симона за столом заявила, что не поедет отдыхать, а когда отец спросил ее почему, то она бросила на стол салфетку и выбежала из комнаты. Иногда Марилена замечала, что у Симоны покрасневшие глаза и распухший нос, словно та долго плакала… Марилена надкусила бутерброд и отодвинула поднос. Фактически ей предстоит занять место Симоны, которую она не знает. Объяснять эту тонкость Филиппу бесполезно. Он принадлежит к той категории людей, лишенных интуиции, которые сразу раздражаются, когда им начинают рассказывать о предчувствиях, когда им, например, говорят: «У меня такое ощущение…», «У меня такое впечатление…». «Бабские выдумки», — брюзжит он в ответ. В эту минуту Марилене стало предельно ясно, что в их плане что-то не ладится. Она не притронулась к вину, один запах которого вызывал в ней отвращение, зато опорожнила целый графин воды. Потом прилегла. Прогулка ее сильно утомила. Она дремала, когда появился Филипп. Бросил на кровать несколько телеграмм.

— Они адресованы старику, — сказал он, — но больше мне. Соболезнования.

— Мне тоже, — отозвалась Марилена, показывая полученные телеграммы. — Как он?

— Все так же. Но слабеет. Пришлось сидеть с ним, резать мясо, помогать ему есть… Та еще работенка!.. Я разговаривал с инженером, который ведет расследование. Все вроде улажено. Как раз вовремя.

— Мы сможем улететь во вторник?

— Конечно. Еще я встретил священника. Правда, больше он похож на регбиста. Он к тебе вскоре зайдет. Будь с ним поосторожнее. Он как бы между прочим, но выведывает. Пригласил нас завтра утром на мессу за упокой душ погибших. Но если тебя это смущает, можешь остаться здесь.

— Я пойду.

Это будет страшным кощунством. Вот еще одно непредвиденное испытание! Марилена молится о вечном спасении Марилены. За подобное святотатство ее неизбежно настигнет возмездие. Несмотря на религиозное воспитание, ее вера в Бога была не очень крепкой. Но она обладала острым чувством справедливости и не могла не думать, что заслуживает сурового наказания.

— Все это не принесет нам счастья, — проговорила она. — Мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Всего. Слишком много предзнаменований. Может быть, мне было бы лучше и в самом деле погибнуть.

* * *

Через неделю страхи Марилены начали постепенно рассеиваться. Все прошло очень хорошо. Ей еще раз пришлось поволноваться в самолете, но при перелете не возникло никаких осложнений. Старик дремал до самого Орли. После посадки, правда, их обступили журналисты. Их было около полудюжины, и они хотели взять интервью у людей, оставшихся в живых после катастрофы «боинга». Отвечал на вопросы Филипп, а Марилена с дядей спокойно отошли от самолета. Никаких других неприятностей больше не было. В гостинице тоже обошлось без недоразумений. Они остановились в роскошном отеле неподалеку от Елисейских Полей, где для них держали наготове три номера. Больной старик, напичканный транквилизаторами, казался крайне подавленным. Он не разговаривал, позволял обращаться с собой как с куклой и если как-то проявлял себя, то только долгими невнятными монологами.

— Сдает, — говорил Филипп.

Не откладывая дела в долгий ящик, его отвезли к профессору Меркантону, которого порекомендовал портье гостиницы, знавший Париж как свои пять пальцев. Тщательно осмотрев больного, профессор высказал категоричное мнение:

— Продержится два месяца, возможно меньше. Сердце никуда не годится.

— Может, поместить его в клинику? — спросил Филипп.

— Не имеет смысла.

— Как вы думаете, у него в голове всегда будет такой сумбур?

— Нет. Он может временами приходить в себя, вспоминать какие-то события, и то я в этом не уверен.

В промежутках между двумя телефонными звонками он сделал еще несколько мудреных замечаний, потом выписал длинный рецепт.

— Вот. Если что-нибудь случится, предупредите меня сразу же. Вам потребуется медсестра для уколов. Могу порекомендовать. Естественно, никаких нагрузок, никаких эмоций, особенно в такую погоду.

Посмотрев на высокое окно, по стеклам которого хлестал дождь, он завершил разговор:

— Постарайтесь его развлечь. Немного музыки, телевизор. Если он проявит интерес к окружающим его вещам, возможно, мы вскоре станем свидетелями того, что ему становится немного лучше…

— Он может нас узнать? — Марилена задала вопрос, трепеща от страха.

— Да, конечно.

Старик, сидя в кресле, не слушал. Он машинально разглаживал внутреннюю часть шляпы, которую ему купили сегодня утром. Сейчас он походил на маленького воспитанника лицея, совершившего какое-то нарушение и представшего перед директором в присутствии родителей. Ему просто сказали: «Пошли… Мы уходим». Его покорность выводила из себя. В лифте Филипп прошептал на ухо Марилене:

— Видишь! Я оказался прав. Два месяца — это недолго.

— Замолчи.

Но Филипп с трудом сдерживал радость. Теперь он срочно захотел посетить квартиру, которую унаследует Марилена. Они пошли туда, когда старик улегся и уснул. Дом располагался на бульваре Перейр. Марилене место понравилось, главным образом из-за железной дороги, проходившей рядом в низине со скатами, поросшими ирисом.

— Ты будешь усаживать его у окна, — сказал Филипп. — Он будет смотреть на поезда, и ему станет хорошо.

Квартира оказалась большой: смежные гостиная и столовая, кабинет, три спальные комнаты, просторная ванная. Художник-декоратор оформил ее в духе скромной роскоши: красное дерево и кожа в стиле зажиточных английских домов, все это удобно, но, может быть, немного мрачновато. Филипп включал бра, люстры, канделябры, переходил из комнаты в комнату, выдвигал ящики из шкафов, поворачивал краны и повторял: «Восхитительно! Все есть!.. Шикарно!..» Марилена вела себя более сдержанно.

— Ты недовольна! — воскликнул Филипп.

— Очень смахивает на каталог.

Ей захотелось вернуться в свой маленький домик, вновь увидеть сад, где обитало множество птиц. Филипп сел в кресло перед письменным столом, начал выдвигать ящики, с удовольствием потрогал телефонный аппарат старой модели, купленный у какого-то антиквара. Марилена была все еще на кухне: и газовая плита, и электрическая, величественный холодильник, посудомоечная машина — целая батарея, похожая на арпеджио на плиточном полу… и всяческие умные приборы, соковыжималки, кофемолки, мясорубки, овощерезки. Все это слишком!

— Все в полном порядке, — сказала она Филиппу, когда тот прошел на кухню и залез в холодильник в поисках выпивки.

— Они позаботились даже о виски. Причем лучшей марки. Хочешь? Зря. Я обязательно поблагодарю человека, который все это устроил. Короче, вам можно переезжать.

— А ты?

— Успокойся! Не бери в голову. Найду какой-нибудь маленький отель на улице Ниель или Вилье. Это совсем рядом.

Ему не сиделось на месте. Он вновь начал обход, на этот раз с бокалом в руке. Слышались его восклицания, когда он находил что-нибудь по душе. Марилена сидела, оперевшись руками о стол. Она чувствовала себя покинутой. Силы оставили ее.

— В шкафах есть все, что надо, — крикнул он издалека. — Белье, простыни, все!

Он от нее ускользал. На уме у него только одно: затолкнуть ее в эту клетку, запереть и оставить наедине с инвалидом. Она оказалась одинокой в этом незнакомом городе, шумы которого смутно доносились до нее в виде какой-то угрозы. Он же, напротив, вел себя как плененный зверь, которому возвращают свободу и который уже чувствует запахи леса. Филипп вернулся, налил себе еще немного виски.

— Наймем тебе служанку. Будешь как королева.

— А где ее поселить?

— Ты забыла, что на восьмом этаже для нее есть комната? Нам же писали из агентства. Ты живешь как на луне, честное слово! Если б не я… Кстати, у меня почти не осталось денег. А нам нужна наличность. Тебе надо всего-навсего зайти в банк со справкой об утере документов.

Казалось, все это его ничуть не смущает. Деньги Леу принадлежат ему. Для него не имеет никакого значения, что старик еще жив.

— Тысячи хватит?

Филипп рассмеялся.

— Что здесь можно сделать на тысячу франков? Мы же не в Сен-Пьере… Разумеется, я могу снять со своего счета. Но долго он не просуществует. Ну а твой собственный счет заблокирован, поэтому ты должна меня выручить. Тебе это не по душе? Но ты же уже расписывалась за Симону.

— Но я еще не привыкла распоряжаться деньгами, которые мне не принадлежат.

Он обнял ее за плечи. Марилена высвободилась.

— Сколько?

— Не знаю. Четыре-пять тысяч. Нам надо купить одежду. Потом, мы должны еще заплатить агентству. Ну и карманные деньги. Одно только такси…

— Ладно, ладно. Договорились.

Он вдруг скривил физиономию, как делал обычно, когда бывал не в духе.

— Я же не прошу у тебя милостыню. Постарайся понять.

— Я поняла.

С этих пор, как только она переставала заниматься делами, ее тут же обволакивала печаль, от которой она задыхалась. По счастью, времени для самоанализа у нее оставалось очень мало.

На следующий день появилась служанка, расторопная португалка с дерзким взглядом и со слишком накрашенными глазами. Она потребовала непомерную плату, но хорошо говорила по-французски, умела готовить и казалась вполне пристойной.

— Настоящее сокровище, — заявил Филипп.

Как он умудрился ее найти? Его ничем не смутишь, его не пугают трудности, которые другого поставили бы в тупик. Марилене надоело спорить. Она наняла Марию. Потом встретилась с сиделкой, приехавшей на красном «мини». Сиделка обошла квартиру, подробно расспросила о больном, выразила сожаление, что в квартире нет аптечного шкафа. Потом, не снимая перчаток, села за стол и в блокноте записала адрес, номер телефона и свое имя: Анна Водуа. «Мадемуазель», — сухо уточнила она.

— Когда приедет господин Леу?

— Сегодня вечером.

— Зайду в восемь часов.

Филипп между тем снял номер в небольшой и очень уютной гостинице на улице Ниель. Едва освободившись, Марилена прибежала к нему. Недоверчиво перебрала постельные принадлежности, посмотрела на улицу.

— Филипп, мы делаем глупость. Ты здесь, я там… Ничего хорошего из этого не выйдет, я это чувствую.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего.

— Вот именно. Выхода нет. Остается только ждать его смерти.

Ожидание началось с этого дня, с этой минуты. Как иначе назвать эту манеру бесшумно перемещаться, подслушивать у дверей комнаты старика, когда он спит, наблюдать за ним, когда он медленно переходит из одной комнаты в другую? Поначалу он как будто что-то заподозрил, пытаясь освоиться в незнакомой квартире. Его заинтересовала кухня, ведь там стояли сложные приборы. В Сен-Пьере в кухню он никогда не заходил — там хозяйничали слуги. Здесь же он охотно наблюдал, как работает Мария.

— Мадам, можно, чтобы он сидел где-нибудь в другом месте? — просила португалка. — Меня он слишком смущает.

Но кресло у окна ему не нравилось. Едва он вытягивал шею, как проходил поезд. И он сразу же впадал в состояние какого-то безумного безразличия. Или звал: «Симона!.. Симона!..», как ребенок, боящийся темноты. Марилена подходила, тихо с ним разговаривала, наклонялась к нему, пытаясь разглядеть в глазах отблеск разума, то есть сигнал опасности. Если он ее узнает, что тогда ей придется делать? Филипп на этот вопрос ответил спокойно:

— Бедняжка, ты напрасно мучаешь себя. Допустим, он чуть-чуть придет в себя. Всего на несколько минут… Но начнем с того, что этого не случится. Ведь ясно, он уже при смерти.

На Филиппа рассчитывать больше нечего. Он приходит только к обеду, шутит с Марией, обсуждает блюда, читает газету. К старику он никогда не заходит.

— Ты мог бы хоть поздороваться с ним.

Филипп пожимал плечами или насмешливо кричал: «Привет, папаша!», обмениваясь с Марией заговорщицкими взглядами. Марилена не узнавала Филиппа. Он теперь одевается не так, как в Сен-Пьере, где обычно ходил в полотняных брюках и рубашке. Теперь он носит бархатный костюм, который уже начал пузыриться на коленях, водолазку и куртку, делающую его похожим на водителя грузовика. Шокировал он Марилену и своим поведением. Как он может не понимать, что он не у себя дома, что нельзя громко говорить, смеяться, свистеть, включать телевизор, как будто все это принадлежит ему?!

— Что подумает Мария?

— Плевать мне на Марию!

Порой, забываясь, он называл Марилену на «ты», и это за столом при старике, когда прислуживала Мария.

— Будь осторожнее, — умоляла Марилена.

Тогда он, не говоря больше ни единого слова, одним глотком допивал кофе и сразу же уходил. Потом начинался долгий вечер, вымученный и одинокий. Иногда, когда прекращался дождь, Марилена ходила прогуляться, открывала для себя новые улицы, но всегда боялась зайти слишком далеко. Она не хотела надолго отлучаться из дома. Ей чудилось, что Мария станет задавать дяде вопросы, чтобы заставить его заговорить. Ведь служанка, вероятно, о чем-то догадывается. Она наверняка считает, что у нее с Филиппом греховная связь. А ведь Леу всегда старались быть выше всех подозрений и не давать ни малейшего повода для сплетен. Леу!.. Марилена часто вспоминала о своем острове, солнце, голубом море, о той мирной радостной жизни, которую она вела когда-то. Теперь нельзя написать даже подругам, ведь они считают, что она погибла. А ведь приходят письма, от одного взгляда на которые начинает учащенно биться сердце. Они адресованы господину Виктору Леу и касаются дел компании. На них, ворча, отвечает Филипп. Хоть он и отказывается это признавать, но в его плане существует слабое звено. В идеале следовало бы найти квартиру, адрес которой не был бы известен никому в Сен-Пьере. Постоянно в голову лезет эта мысль. В идеале, конечно, старик должен поскорее умереть. А однажды утром почтальон принес письмо. Надпись на оборотной стороне конверта поразила Марилену: «Ольга Леу, дом 14-а, ул. Турель, Булонь-сюр-Сен».

Письмо было переправлено с Реюньона и пришло на имя мадемуазель Симоны Леу.

«Дорогая Симона!

Я знаю, что вы с моим братом находитесь в Париже. Газеты писали о вас в связи с катастрофой, произошедшей в Джибути. Но Виктор никогда не считал нужным ставить меня в известность о своих планах, поэтому мне неизвестно, почему вы вернулись во Францию и где я могу с ним встретиться. У меня есть все основания полагать, что вы не намереваетесь удостоить меня визитом. Только моя бедная крошка Марилена могла бы догадаться навестить меня. Но она погибла! Пишу вам для того, чтобы вы поняли, насколько ее смерть меня трогает. Я старая женщина, всеми покинутая, как и мои постояльцы. Единственной моей родственницей была Марилена, ведь Виктор забыл обо мне. К тебе, дорогая Симона, у меня нет претензий. Что такое тетя, которую не видишь двадцать пять лет и о которой, полагаю, тебе всегда говорили плохо. Но во мне все-таки достаточно чувств, и я оплакиваю ту девочку, которую от меня забрали, лишив меня радости видеть, как она растет. Мне очень жаль. Надеюсь, что вы испытываете такие же чувства.

Обнимаю тебя, малышка.

Ольга»

Поддавшись велению сердца, Марилена приняла решение: «Я поеду к ней». Потом ее как огорошило: «Но я же не Марилена». Ну и что! Филиппу об этом письме говорить необязательно. А ей ничто не мешает посвятить старой тетке немного времени, съездив к ней на такси. На это уйдет не больше двух часов. Ольга, вероятно, примет ее холодно, ведь она не очень-то любит Симону. О том, чтобы сказать ей правду, не может быть и речи, но в ее письме, написанном таким раздраженным тоном, чувствуется такая тоска, что от нее невозможно отмахнуться, не подать ей руку. Дядю она оставит на попечение Марии, и та не преминет сказать ей с двусмысленной улыбкой: «Мадам идет за покупками?.. Мадам это пойдет на пользу. Мадам следует чаще выходить с мсье Филиппом. Я займусь старым господином».

Она позвала Марию.

— Булонь-сюр-Сен… это далеко?

— Нет. На поезде четверть часа… Он останавливается на площади Перейр…

— На что это похоже? Там расположены заводы или это сельская местность?

— Мадам сама увидит.

«Ее обязательно надо навестить, — повторила про себя Марилена. — Ведь она столько сделала для меня в прошлом. Бедная тетя! На что она живет?.. Может, содержит семейный пансион для престарелых, раз об этом упоминает в письме? Но почему они покинуты?.. Старые одинокие люди? Пенсионеры, как и она, или бог знает кто?»

Перечитав письмо несколько раз, она показала его дяде.

— Я получила письмо от тети Ольги.

— Да? Ну и как она поживает?

Марилена вздрогнула. Он ответил совершенно нормальным голосом. Но потом вдруг разволновался.

— Она… эта ведьма… Она всегда… завидовала мне… тебя… Симона… она никогда не любила… Только и думала о твоей кузине.

— Прочитать письмо?

— Не надо.

Он встал с кресла и, вздыхая, отправился в кухню. Он шаркал по полу ногами, как ребенок, катающий игрушку. Марилена постепенно освобождалась от охватившего ее страха. Когда пришел Филипп, она ему сказала:

— Попробуй с ним поговорить. Мне кажется, ему лучше.

— Ну, старый негодяй! — воскликнул Филипп, не проявив никакого волнения. — Чего он только не придумает, чтобы отравить нам жизнь!

Потом она услышала, как он разговаривает на кухне. Прислушалась, не в силах пошевельнуться. Наконец он вернулся, ворча.

— Тебе что, приснилось?.. Он мелет все тот же вздор.

— Но я тебя уверяю…

— Ладно, все в порядке. Давай быстренько поедим. У меня дела. Встретил старого приятеля, он предлагает поехать в Фаянс.

— Что?

— Да. Но летать я не собираюсь. Сейчас не сезон. Мне хотелось бы повидать друзей. Просто пожму им руки и вернусь… Скажем, на три дня. Подумаешь, всего три дня!

Он обнял жену за плечи.

— Ну, крошка, ты же не собираешься плакать. Буду тебе звонить каждый вечер… Пойми. Я же не могу все время сидеть на привязи, как собачонка. И потом, у меня есть планы… Расскажу, когда вернусь.

Он крепко сжал ее, покачивая в руках с забытой нежностью.

— Ой! Извините.

Они быстро отстранились друг от друга. На пороге с заговорщицким видом стояла Мария.

— Завтрак готов.

Они прошли в столовую, но, едва сев, Марилена встала, скомкала салфетку.

— Что с тобой?

Она бросилась к себе в комнату, попыталась запереться, но Филипп помешал.

— Оставь меня, — крикнула она. — Иди… Занимайся своими делами.

— Но объясни же…

— Разве ты не видишь? Эта девчонка… думает, что мы любовники. Я вышвырну ее за дверь.

— Успокойся.

— Тебе на это наплевать.

— Боже мой, я просто не делаю из этого трагедии.

— А мне это невыносимо.

Она упала на кровать, закрыв уши руками, чтобы больше не слышать Филиппа. Она дошла до предела. Филипп так далек от нее… Дядя — крест, который она несет… Ольга считает ее Симоной… Все это глупость и нелепость. И вот, в довершение всего, ее принимают за любовницу собственного мужа. Это уже слишком! От нее требуют слишком многого. И ради чего? Из-за каких-то несчастных денег. Филиппу хорошо удавалось скрывать свои планы, но теперь ей все стало ясно. Он всегда зарился на наследство. С самого начала он терпеливо вел свою игру. Нагромождал одну ложь на другую. А она, как послушный ребенок, всегда уступала.

Она поискала платок, увидела, что Филиппа в комнате больше нет, и пожалела об этой идиотской сцене. Филиппу ведь тоже нелегко. Если бы у нее было больше решительности, она могла бы приходить к нему в гостиницу, проводить с ним ночи, раз уж днем она себе не принадлежит. Она умыла лицо, накрасилась. Правда заключается в том… как ни неприятно признавать это, в том, что ей нравится играть роль кузины. Почему она сейчас оттолкнула Филиппа? Потому что их застала Мария? Или потому, что она уже привыкла спать одна, без приставаний мужчины, не затрудняющего себя особыми церемониями? Нет, хорошей супругой ее назвать нельзя. В сущности, она продолжает оставаться воспитанницей коллежа Непорочного зачатия. Хочет сохранить Филиппа и все делает для того, чтобы его потерять. И все это завязано в чересчур тугой узел противоречивых желаний, которые она не в состоянии понять. Она вернулась в столовую. Услышав шум, из кухни появилась Мария.

— Можете убирать, Мария. Я не хочу есть.

— Господин Филипп ушел. Он оставил записку.

Она протянула сложенный вдвое листок, вырванный из записной книжки.

«Позвоню завтра вечером. Не забудь об удостоверении личности. За тебя я его получить не могу. И вообще, не будь дурой…»

Мария записку наверняка прочитала. Марилена покраснела.

— Как мой отец? — спросила она.

— О нем я позаботилась. Покормила на кухне.

— Он меня не спрашивал?

— Нет. Сейчас он отдыхает в шезлонге.

— Спасибо, Мария.

У Марилены вдруг возникла мысль довериться этой девушке, которая умеет все так хорошо устроить, которая, должно быть, у себя дома воспитала целый выводок братишек и сестренок.

— Я оставляю его на вас, — проговорила она. — Я иду по делам.

— Мадам права. Надо пользоваться солнечной погодой.

Марилена завязала на голове шелковый платок, прикрыв волосы. Они отрастали довольно медленно. Узнает ли ее тетя Ольга? Прошло двадцать пять лет. Конечно нет. Но если вдруг произойдет невозможное, она признается во всем. И у нее наконец-то появится союзник. Ей почти хочется, чтобы ее разоблачили. Пусть Филиппу будет хуже. Не надо было дергаться.

Она села в такси. Время от времени спрашивала:

— Еще далеко?

Она порылась в сумочке. Хватит ли ей денег? Может, надо помочь немного старой женщине, живущей в нужде? Когда-то Ольга заведовала небольшим пансионатом под названием «Общественные связи»… Во всяком случае, Марилена слышала, как об этом говорили. Но она особенно не старалась вникать. Теперь Ольге больше шестидесяти пяти лет, ведь она самая старшая. Получает ли она пенсию? Заняв место Симоны, Марилена лишает ее части наследства. Эта мысль стала вдруг невыносимой. Марилена смутно представила себе убогую квартиру, перед глазами предстали почерпнутые из романов картинки бедности, и она чуть было не попросила повернуть назад.

— Почти добрались, — сказал шофер. — Застава Отей позади, теперь совсем рядом.

Такси ехало вдоль большого сада, оранжерей, потом сделало поворот и наконец остановилось у ворот перед палисадником. За ним виднелся двухэтажный домик. Еще дальше, за домом, возвышался огромный кран со стрелой, нависшей над строящимся зданием. Марилена расплатилась, дошла до ворот, поискала звонок. Его не было. Она толкнула ржавую дверь. Лужайка оказалась ухоженной. Там росли три персиковых дерева, их опавшие розовые листья придавали некое очарование этому безрадостному месту. На ступеньках дома рыжий кот приводил себя в порядок. Увидев Марилену, он подошел к ней и потерся о ее ноги. Она потихоньку его отстранила, но тут же увидела другого, совершенно черного. Он сидел на подоконнике и смотрел на нее из-под полузакрытых век. Тетя Ольга, видимо, любит животных. Дверь была приоткрыта. Марилена постучала, открыла дверь и оказалась в тесной прихожей, заставленной плетеной мебелью. На ней дремали кошки — серые, белые, полосатые, — как минимум дюжина кошек, приоткрывших глаза при появлении незнакомки.

— Есть здесь кто-нибудь?

— Да… да…

— Мадемуазель Ольга Леу?

— Это я. Я вас хочу предупредить. Больше не беру. Куда я их дену?

От удивления Марилена не смогла выговорить ни слова. Почему она решила, что тетя — беспомощная старушка? Тетя Ольга с зачесанными назад волосами с раздражением рассматривала ее близорукими глазами сквозь очки в железной оправе. Засунув руку в большой карман фартука, она вытащила оттуда маленького котенка.

— Утром еще одного подкинули.

Она поцеловала котенка в носик, снова засунула его в карман.

— Какие же бессердечные люди!

— Я ваша племянница, — робко произнесла Марилена, — Симона Леу.

Ольга чуть наклонила голову и искоса посмотрела на Марилену сквозь очки.

— Вот уж не ждала тебя, — произнесла она.

Она стояла посередине прихожей, рассматривая Марилену, сощурив глаза, как будто пытаясь что-то вспомнить. В кармане копошился котенок и пищал, как мышка. Она погладила по фартуку, успокаивая его.

— Симона!.. Вот уж действительно сюрприз!.. Заходи!

Марилена вошла в комнату, когда-то, возможно, служившую кабинетом. На стульях, всех других предметах мебели лежали кошки.

— Не обращай внимания, — сказала Ольга. — Я стала как бы матерью для кошек. Я вменила себе в обязанность подбирать всех бездомных. Если не я, кто о них позаботится?

— Много их у вас?

— Около сорока.

К ним, мурлыча, подошел здоровенный котяра с отметинами недавних битв. Ольга взяла его под мышку, стряхнула со стула свернувшуюся на нем клубком кошку.

— Садись. Можешь называть меня на «ты»… Не надо строить из себя скромницу, ты ведь одна из них!

Из соседней комнаты доносились звуки схватки, потом раздалось хриплое мяукание.

— Это Микадо, — сказала она. — Когда он есть, никого рядом не терпит.

— Но как вам удается… как тебе…

— Выкручиваюсь… Во многом себе отказываю… Что ты хочешь? Не выкинуть же всех их!

Она вытащила из кармана котенка, поставила его на пол.

— Ну… Иди побегай!.. А ты расскажи мне о брате. Как он?

— Плохо. Знаешь, с ним случился удар…

— Я ничего не знаю, — сухо ответила Ольга. — Если б не Марилена, которая хоть раз в год мне писала…

Она наклонилась к Марилене и прошептала:

— Она страдала?

— Нет. Все произошло очень быстро.

Ольга опустила кота на пол, и тот улегся у ее ног. Достала из манжеты платок и протерла очки. Глаза покраснели, на них выступили слезы.

— Бедная малышка Марилена! Так вот умереть!.. Будь она со мной, не погибла бы… И я бы не стала такой старой ведьмой! — Она надела очки. — Ну-ка повернись… Знаешь, ты на нее похожа. В профиле есть что-то общее…

Она направилась к буфету, и за ней, мяуча, побежали несколько кошек.

— Они думают только о еде. Посторонитесь, мои маленькие… Я на вас наступлю…

Она принесла зеленую папку, закрытую эластичной застежкой, и села рядом с Мариленой.

— Вот. Смотри. Все, что у меня от нее осталось.

Полдюжины выцветших фотографий. На них был запечатлен ребенок, лежащий на подушке, держащий в руках меч, гуляющий в саду, играющий с куклой и, наконец, прижавшийся головкой к тете Ольге.

— Видишь, — сказала Ольга. — Конечно, ничего особенного, все же какое-то сходство есть… само собой разумеется. Ведь вы кузины.

Она села на край кресла, чтобы не мять серую пуховую накидку. Из глаз полились слезы. С какой-то яростью собрала фотографии.

— Все. Меня не особенно баловали. А как мне хотелось получить хотя бы фотографии вашего причастия. Полагаю, что Виктор не захотел… Приходится думать, что семья у нас не такая, как все… Только кошки меня и любят.

— Я тоже, тетя, — произнесла Марилена дрожащим голосом.

— Удивительно. Ну ладно. Ты пришла. Это лучше, чем ничего. Пойдем, я покажу тебе свою больницу… если тебе это не слишком противно.

Марилена ничего не ответила. Она боялась, что не совладает со своим волнением. Ей хотелось обнять тетю за плечи, сказать ей, что она не Симона, а та маленькая девочка из прошлого. «Сейчас слишком рано, — подумала она, — а вот потом, когда мы узнаем друг друга лучше… Когда я избавлюсь от страха…»

Она прошла за Ольгой в не очень-то опрятную кухню.

— Смотри себе под ноги!

Повсюду стояли тарелки, миски, чашки с молоком, валялись куски мяса, рыбные кости. Посреди разбросанной посуды прогуливались пять или шесть котов, подозрительно принюхиваясь к объедкам.

— Хороши, — сказала Марилена, пытаясь доставить удовольствие старой женщине.

— Ведь правда?.. Вот тот черный — это маленький Зулус… Просто негодяй… Эй, Зулус, какой же ты негодяй!.. А этот котище — Рыжик… Когда я его взяла, он был очень болен. А теперь не отходит от меня ни на шаг. Животные очень привязываются… А вот и приют.

В довольно просторном дворике с четырех сторон стояли клетки. Во всех сидели кошки.

— Самых диких я вынуждена запирать, — объяснила Ольга. — Из-за соседей. Они ведь так и норовят что-нибудь стащить.

Кошки встали, подошли к сетке, начали выгибать спину.

— Если бы у меня были средства, — продолжала Ольга, — я бы поселилась за городом, организовала бы настоящий пансионат… Но не с моими же доходами… И так мне с трудом удается их кормить… А вот Улисс.

Сиамский кот с косыми глазами подставил погладить свою треугольную мордашку.

— Не возьмешь его?

— О чем ты говоришь? — сказала Марилена.

— Ну конечно, у тебя отец. Если он не изменился, то ухаживать за ним нелегко… А как твой зять?

— Филипп?

— Да, Марилена была с ним счастлива?.. Хотелось бы его увидеть. Может, он рассказал бы о ней… Он хороший человек?

— Кажется.

— Кажется! Ты настоящая Леу. Кажется! Ты просто не обращала внимания!

Она открыла одну из клеток, вынула черно-белого кота, взяла его на руки, пощупала живот.

— Как сегодня дела, воробышек? Носик еще теплый. Придется показать тебя ветеринару.

Она осторожно положила его на подстилку из тряпок.

— Кошки очень беззащитны… Особенно когда лишены любви.

Она показала рукой на клетки.

— Все они бродяги, бедняжки! И я тоже… Ты не можешь гордиться своей теткой.

В глубине дворика Марилена заметила дверь. Она открыла ее и увидела небольшой участок необработанной земли.

— А это? Что такое?

— Это их кладбище, — ответила Ольга. — Они болеют, это часто случается… тиф, лишения… мне приходится их умерщвлять… Потом я их хороню… Но это только мое… Пошли…

Они вернулись в кабинет.

— Извини. Мне нечего тебе предложить. Если хочешь, могу угостить только молоком. Больше мы, они и я, ничего не пьем.

— Не надо, тетя, спасибо. Мне уже пора. Отца нельзя надолго оставлять одного. Но я еще вернусь.

— Всегда так говорят.

— Поверь мне. И… если позволишь, принесу тебе немного денег.

— Я не просила у тебя милостыню.

— Для котят.

— Для них — ладно… Но пусть это останется между нами. Брату необязательно знать… Понимаешь… Где вы поселились?

— На бульваре Перейр.

— Понятно. Там нельзя появляться с животными и торговать вразнос…

Она призвала в свидетели кота, запустившего когти в обивку стула.

— Слышишь? Нас оттуда выставят, мой бедный котик… Ладно. Девочка, желаю здоровья отцу…

Марилена подошла попрощаться с тетей. Они обменялись скромными поцелуями.

— Знаешь, тетя, я могла бы заменить Марилену.

— Не надо говорить глупостей. Давай иди. Отцу не понравится, если он узнает…

Она проводила Марилену до ворот. Их сопровождал неизвестно откуда появившийся кот, выделывающий на тропинке немыслимые трюки.

В последний момент Ольга схватила его за шкирку, не позволив вылететь на тротуар.

— Спасибо, что пришла, Симона. Теперь ты знаешь дорогу.

Она взяла кота за лапку и помахала ею.

— До свидания! До свидания!

До стоянки такси Марилене пришлось идти довольно долго. Наконец она втиснулась в машину. «Надо было поговорить с ней откровенно, — подумала она. — Я просто трусиха. Она бы обрадовалась, если бы я сказала всю правду. Но Филипп бы не простил. В любом случае, я могу ей помочь. С другой стороны, если я принесу слишком много, ей это может показаться подозрительным. Боже, что же мне делать! Я никогда из этого не выберусь».

Она посмотрела на часы. Она еще успевает заскочить в мэрию IX округа и оформить выписку из свидетельства о рождении Симоны, ведь документы надо получить как можно быстрей. Она велела таксисту ехать по другому адресу.

Почему она ведет себя так боязливо? Почему ее одолевают угрызения совести, нерешительность, почему она ищет окольные пути, лазейки? Почему она не сказала Ольге, что ее брат обречен? Не потому ли, что ей не хочется, чтобы эта старая неухоженная женщина нанесла им визит, поднявшись по парадной лестнице? Откуда же у нее вдруг появилось такое пристрастие к правилам хорошего тона? Неужели она наперекор себе становится Леу? Возможно. А может быть, она опасается, что, увидев Ольгу, дядя обретет ясность ума? Может, есть и другие причины, недоступные ее разумению, как будто бы в глубине души она каким-то таинственным образом остерегается Ольги и ее котов. А сама она разве уже не стала шальной кошкой?

Городской пейзаж, мелькающий за окном машины, немного отвлек ее от дурных мыслей. С напряженным любопытством она смотрела на бульвары, улицы, замечала неизвестные памятники, которые Филипп забыл ей показать… Ах! Филипп!.. Сбежал так быстро! Заставил ее расхлебывать всю эту заваруху. Ему наплевать на ее страхи. Он эгоист и не любит ее. Никто ее не любит. Но ведь и она сама уже стала никем.

Когда такси остановилось, она чувствовала себя грустной и подавленной. Бюро записей актов гражданского состояния располагалось в глубине двора. Нет ничего проще и обыденней, как попросить выписку из свидетельства о рождении. Но у окошка ее почему-то охватила дрожь. Она протянула служащей справку, выданную в Джибути. Та любезно улыбнулась, раскрыла толстую книгу записей и принялась заполнять формуляр. Никаких вопросов, никаких комментариев. Просто исполнение формальности.

Марилена немного успокоилась, пока служащая писала, вспомнила даже, что предложила Филиппу вновь жениться на ней. Почему бы и нет? Так она вернет свое настоящее имя: мадам Оссель. Так она снова станет собой.

Ей выдали документ с надлежащими подписями и печатями. По нему ей теперь выдадут удостоверение личности. Она сложила бумагу и вышла. Но на ступеньках вдруг остановилась. Это могло показаться нелепым, но у нее появилось желание проверить, что она теперь действительно Симона Леу. Она развернула листок.

«Леу, Симона Валери, родилась 25 мая 1948 года в Париже, улица Мобеж, дом 53, IX округ. Родители — Леу, Виктор Андре и Рабо, Мишлен Симона Антуанетта…»

Снизу справки служащая приписала еще несколько строк:

«11 августа 1973 года в Каннах оформлен брак с Жервеном, Роланом Люсьеном…»

Как не повезло! Служащая допустила ошибку. Марилена повернулась назад, горя желанием опротестовать, но вдруг, как пуля в сердце, ее пронзила догадка. Симона была замужем! Она перечитала еще раз. Буквы как будто ударялись друг о друга.

«11 августа 1973 года в Каннах оформлен брак с Жервеном, Роланом Люсьеном…»

11 августа 1973 года Симона отдыхала в Европе. Она уехала в начале июля. Да, сомнений нет. С этим Жервеном она встретилась на Лазурном Беpегу и, будучи натурой увлекающейся, вышла за него замуж, никого не предупредив. Потом держала свой брак в тайне… Ошибки быть не может. Но вместе с этим всплыл еще более ужасающий факт. «Я замужем. Моего мужа зовут Ролан Жервен, а не Филипп Оссель. Я жена Жервена».

— Вам плохо, мадам?

Перед ней стоял полицейский с приложенной к фуражке рукой.

— Нет… ничего… пройдет.

— Вызвать такси?

— Да… Пожалуйста.

Она уже не соображала, где находится. Ее подвели к дороге. Куда ее увозят? Ее сейчас арестуют? Разве двоемужниц арестовывают?.. Перед ними остановилась машина.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

Полицейский улыбался. Он был молод. Длинные волосы спадали на шею. Он смахивал на ряженого.

— Спасибо. Просто закружилась голова.

Но чувствовала она себя очень слабой.

— Бульвар Перейр, — пробормотала она. — Дом покажу.

Она впала в какое-то безвольное и подавленное состояние, так, как будто ее бросили в камеру и она теперь сидит в четырех стенах, которые давят на нее всей своей тяжестью. Почему Симона скрыла, что вышла замуж? Марилене опять пришли на память странные слова: «Бывают моменты, когда мне хочется поменяться с тобой местами… Знаешь, жизнь — непростая штука». Вспоминались внезапные перемены в настроении кузины, ее скованное поведение в последнее время. Причиной тому была, конечно, не болезнь отца. Это… Марилена повторяла про себя роковую фразу: «11 августа 1973 года в Каннах оформлен брак с Жервеном, Роланом Люсьеном…» Если бы брак был достойным, Симона об этом бы сообщила. Почему же она его скрывала? Боялась отца, пусть так. Но достаточно ли этого объяснения? А ведь эта ситуация продолжалась почти два года. И никто не узнал… Они что, не писали друг другу? Или Симоне как-то удавалось перехватывать письма? Или они с этим Жервеном встречались где-нибудь тайком?.. Но уж во всяком случае не в Сен-Пьере. Где же тогда?.. Во Франции или других странах, куда она ездила? Но что же это за супруги, встречающиеся раз или два раза в году?.. Симона с ее гордостью не вышла бы замуж за кого попало. Может, ее муж — моряк и большую часть времени проводит в плавании? Маловероятно. И потом, почему же она тогда ничего не сказала отцу? Она совершеннолетняя и свободна поступать по своему усмотрению. Соединившись с человеком, занимающим определенное положение, Симона ничем не запятнала бы себя.

Марилена остановила такси, не доезжая до дома. Сама не зная почему, она предпочла пройтись пешком. Слегка кружилась голова. «11 августа 1973 года в Каннах оформлен брак с Жервеном, Роланом Люсьеном…» Ей стало жарко. Но руки оставались ледяными. С любезной улыбкой к ней обратилась привратница.

— Хорошо прогулялись, мадемуазель?

— Да, спасибо.

Мадемуазель! Звучит как насмешка. Когда она открывала почтовый ящик, ей в голову вдруг пришла мысль, что этому Жервену, как и всем другим, известно о катастрофе, происшедшей в Джибути. Он прочитал список погибших и, следовательно, знает, что Симона в Париже, ведь она наверняка поставила его в известность о планах отца. Если он, конечно, тоже не умер. «Может, я уже вдова», — подумала Марилена, входя в кабину лифта. Ее охватил нервный смех, чуть не перешедший в рыдания. Было бы так хорошо, если бы Филипп остался в Париже! Он бы разделил с ней эту ношу. В конце концов, виноват во всем он.

В кухне Мария резала овощи.

— Все в порядке? — спросила Марилена, снимая перчатки.

— Господин спит в шезлонге. Когда мадемуазель ушла, он очень разволновался. Все время говорил о какой-то женщине, имя я не разобрала: Мария Луиза… Мария и еще как-то… Спрашивал, почему ее никогда нет дома.

— Ну и что вы ему ответили?

— Хотела его успокоить и поэтому сказала, что она скоро придет. Не надо было так говорить?

— Нет, все правильно.

Марилена чувствовала себя настолько обессиленной, что уже ничто не могло испугать ее. Пусть все рушится! Быстрее! Пусть все закончится. Она легла на кровать, задернув шторы, чтобы побыть в темноте. В голове роились мысли и образы, как после слишком крепкого кофе.

Итак, Жервен, Ролан Люсьен, за которого она вышла замуж в Каннах 11 августа 1973 года, знает, что она в Париже. По логике — хотя в этой череде глупейших событий не может быть никакой логики, — по логике он должен дать о себе знать. А может, супруги поссорились вскоре после свадьбы? Марилена вспомнила, что Симона выдвигала всевозможные возражения, когда ее отец заявлял о своем желании уехать во Францию. А ведь ей, напротив, следовало бы радоваться. Но в любом случае Жервен, даже если он рассорился с женой, не может не поинтересоваться ее самочувствием после катастрофы, в которой она чуть не погибла. А вдруг он заявится собственной персоной? Позвонит в дверь? А откроет она?.. Он все поймет с первого взгляда.

Нет. Не с первого взгляда, ведь он ее не знает. Но что ему объяснишь, когда в соседней комнате сидит старик? Не скажешь же этому Жервену: «Я заняла место кузины ради дяди, чтобы он думал, что его дочь жива. Он умер бы от отчаяния, если бы узнал, что она погибла… А теперь, когда вам все известно, бога ради, уходите. Если он поймет, что Симона вышла замуж, не посоветовавшись с ним, его хватит удар, который может стать роковым. Уходите, вы можете его убить».

Что за человек этот Жервен? Может, вполне достойный, способный внять голосу разума. В любом случае рано или поздно ему придется все объяснить. Придуманная Филиппом история расползается по швам. Вся его комбинация рушится, и Марилена, прижав сжатые в кулак пальцы к вискам, с содроганием думала, что она будет вынуждена, возможно очень скоро, исповедоваться незнакомцу, каясь, что поступила дурно, что руководствовалась не только жалостью, но и корыстными интересами. А если она скажет, что к этому ее принудил Филипп, какое он о них составит мнение? Нет. С Жервеном никак нельзя встречаться. Но в то же время надо удостовериться в его существовании. Если по каким-то неведомым причинам он живет далеко, за границей, к чему тогда все эти страдания? Еще несколько недель, если врач не ошибся, или, в худшем случае, несколько месяцев, и они с Филиппом уедут. Жервен потеряет их следы… Но как о нем узнать?..

Если подумать, какой-то способ должен существовать. В голове у Марилены что-то вертелось, но мысль постоянно ускользала. Она встала, прошла в ванную комнату, приложила ко лбу мокрое полотенце. Жервен писал жене, это очевидно, но в Сен-Пьер он отправлял письма до востребования. Он продолжает делать то же самое, когда жена приехала в Париж. Достаточно просто дойти до ближайшего почтового отделения… Жервен ведь не рискнет отправить письмо в дом на бульваре Перейр. О тяжелом состоянии отца Симоны ему неизвестно. Наверняка думает, что письма проходят через него. И потом, Симона, вероятно, ему просто запретила… Один вопрос оставался загадочным, но в целом рассуждение было верным. Но если оно верно, надо идти до конца…

Симона, конечно же, дала мужу номер телефона и новый адрес… Если, конечно, не порвала с ним… Выяснить это невозможно. Но если у Жервена есть номер телефона, он не замедлит позвонить, ведь он наверняка волнуется, а телефонный звонок не представлял для него никакой опасности. Если ответит не Симона, он просто извинится и скажет, что ошибся номером. Марилена вздохнула. Ее и так трудная жизнь становится просто невыносимой. Она посмотрела на часы. Уже шесть часов. Надо покормить дядю, подготовить его ко сну. Она слегка подкрасилась и боязливо направилась в гостиную, где старик, сидя у окна, наблюдал за жизнью, кипевшей на улице. Нарочито манерным голосом она произнесла:

— Время ужина! За стол!

Леу обратил на нее безжизненный взгляд.

— Симона… малышка…

Он долго глотал слюну, шевелил челюстями, как будто готовясь произнести чрезвычайно сложную фразу.

— Тебе… очень плохо…

— Нет. Не думай об этом.

Он заплакал. Старческими слезами, смотреть на которые было невыносимо.

— А твоя кузина… она…

— Не волнуйся, папа. Она рядом. Думает о тебе. Пошли.

Она отвела его в столовую, усадила за стол, повязала салфетку — во время еды он пачкал одежду. Иногда он пытался заговорить — она сразу же подносила ко рту вилку. Почему он вспомнил о племяннице? Что творится в его больной голове? Следует ли рассчитать Марию, которая уже и так слишком много знает, нанять новую служанку и сказать ей, чтобы она не обращала внимания на слова старика? В Марилене зрел гнев против Филиппа, и это создавало еще одну проблему. Надо ли ему сказать, что Симона вышла замуж? Какое он предложит решение? Оно ей известно заранее: он будет держаться своего плана, поскольку не любит терять лицо. Это новый повод для ссор, а спорить ей больше не хочется. И потом, этот Жервен… почему она заранее считает его врагом? Если она встретится с ним, расскажет ему все, не станет ли он ее союзником? Она не могла не признаваться себе, что он ее интересует. Ведь Симона влюбилась в него за несколько дней… она не отлучалась из дома больше чем на месяц… Всего за месяц она выскочила замуж. Настоящая любовная история. Как в романах! Марилена считала глупостью завидовать Симоне, но во всем этом таилось что-то неистовое, страстное, что ее смущало и что она безуспешно пыталась понять.

На следующий день вечером, когда раздался телефонный звонок, она еще не приняла никакого решения. Звонил Филипп. Она была в этом уверена. А вдруг не он?.. Не чувствуя под собой ног, села у телефона и почти расстроилась, услышав голос мужа.

— Как дела? — спросил он. — Больше на меня не злишься?.. Как в Париже погода?.. Здесь прекрасная… Удалось часик полетать с приятелем. Только здесь и можно жить…

Он говорил слишком возбужденным голосом. Неподходящий момент говорить ему… о Симоне. Такой момент никогда не наступит.

— Дома ничего нового?

— Ничего… Дядя начинает вспоминать… обо мне, но все пока неопределенно.

— Ну и что! Пока он тебя не узнает, бояться нечего… Вернусь послезавтра.

— Раньше не можешь?

— Трудно будет. Здесь столько знакомых… Поставь себя на мое место.

Сказано прекрасно. Марилена пожала плечами.

— Ладно. Как хочешь…

— Не забудь о фотографиях для удостоверения личности.

— Это подождет.

— Нет, не подождет. Ты ничего не сможешь сделать без удостоверения личности.

Марилена вспомнила о почте до востребования. У нее спросят удостоверение. Филипп прав.

— Завтра этим займусь.

— Пока. Целую тебя.

Вот так. Целую тебя. Разговаривает как будто со знакомой. А как Жервен говорил с Симоной?.. Она задумчиво положила трубку. До этого звонка Марилена еще никогда не ощущала себя покинутой женщиной. Она приняла сильную дозу снотворного, чтобы забыть о своем одиночестве.

Все последующие дни Марилена жила как в тумане. Филипп вернулся со свежим загаром на лице и на руках. Чувствовалось, что он очень доволен своей поездкой, и Марилена никак не могла решиться показать ему свидетельство о рождении, разрушившее все их планы. Она опасалась, что он придет в ярость, поскольку знала, что он свалит всю вину на нее, но в то же время заранее испытала горькую радость от его разочарования. Он считает себя очень хитрым! Посмотрим. Когда на них обрушится небо, когда они будут вынуждены признать, что погрязли во лжи, когда им придется давать объяснения властям, у Филиппа поубавится спеси. Никогда они уже не смогут вернуться на Реюньон. И тогда… Марилена даже не пыталась представить себе будущее. Оно казалось мрачным, безрадостным. В конце концов они, вероятно, расстанутся. Он вернется к друзьям, планерам, к своему существованию, лишенному внутреннего стержня, а она, ну что ж, она станет потихоньку влачить свои дни, если, конечно, ей, несмотря ни на что, достанется какая-то доля дядиного наследства, может, тоже заведет кошек… Но она обретет наконец покой.

Это событие произошло во время завтрака. Марилена резала на кусочки филе морского языка для больного, когда раздался телефонный звонок.

— Не отвлекайся, — сказал Филипп. — Я подойду.

Дверь осталась открытой, и она услышала, как он снимает трубку. Сразу же догадалась, что это Ролан.

— Что?.. Откуда?.. Вы наверняка ошиблись… Ничего страшного… Пожалуйста, мсье.

Он вернулся на место.

— Кто-то звонил из Сан-Ремо… Представляешь!

— Что он сказал?

— Да ничего… Он назвал наш номер, но ведь он просто ошибся! Он сразу же извинился.

— Почисти ему рыбу, — сказала Марилена. — Я сейчас вернусь.

Она вышла, чтобы привести себя в порядок. Итак, то, чего она боялась, свершилось. Жервен сделал попытку связаться с женой. До этого он не давал о себе знать просто-напросто потому, что находился в отъезде. А теперь принял твердое решение увидеться с ней. Вероятно, он занимается бизнесом? Какой-нибудь современный директор фирмы, постоянно летающий из одного места в другое, уставший от многочисленных деловых встреч. Как только он вернется в Париж, то позвонит снова. Если немного повезет, ей удастся получить несколько дней передышки, а потом последует неизбежное объяснение. Он, конечно, же примется преследовать ее, захочет узнать причины ее молчания. Долго она скрываться от него не сможет. Теперь она уже сожалела, что не ответила на звонок сама. Она бы ему сказала… Что бы она сказала?.. «Я не Симона. Нам с вами надо встретиться как можно скорей!» Он начал бы задавать вопросы. Разговор затянулся бы. Филипп бы подошел и, быть может, взял бы, по своему обыкновению, параллельную трубку. И все же ей хотелось быстрей положить конец этой идиотской истории.

Но Жервен больше не звонил, и прошло еще несколько дней, невыносимых из-за своей монотонности. Филипп появлялся только за обедом и ужином. Когда он входил, то сразу же заявлял: «Ни о чем меня не спрашивай. Я работаю над планом, который принесет нам много денег. Ты удивишься, когда я тебе все расскажу. Хорошо бы только, чтобы старик не зажился на этом свете». Он ходил вокруг Леу, со злобой его рассматривал, расспрашивал медсестру, приходившую делать уколы:

— Как вы его находите?.. Мне кажется, сдает.

— Да нет, все так же.

— Да что вы! Он же все больше несет несусветный вздор.

— Нет. Его что-то угнетает, но он не может этого высказать… Естественно, усилие утомляет его. Он теряет ход мысли. Но я чувствую, что он пытается что-то понять… как будто ему хочется что-то узнать.

Филипп с яростью сжимал кулаки в карманах, оставаясь наедине с женой, призывал ее в свидетели.

— Эта девица просто глупа! С чего это ей пришло в голову, что он хочет что-то узнать?

— Но она права. Мне кажется, что время от времени у него бывают проблески и он не может понять, кто я такая.

— Плевать на это, лишь бы он не раскрывал рот.

Он хлопал дверью. И когда возвращался вечером, от него часто пахло спиртным.

Марилена наконец получила удостоверение личности и зашла в банк взять немного денег. Потом, чтобы оттянуть время, прошлась по магазинам. У нее уже пропала решимость идти на почту, и она долго просидела в кафе перед стаканом фруктового сока. Имеет ли она право вскрывать письма, адресованные Симоне, жульнически вторгаться в тайны супружеских отношений, которые Симона тщательно оберегала? Но это единственный способ узнать хоть что-нибудь о Жервене, по тону его писем понять, можно ли сказать ему правду, довериться ему. Марилена наконец решилась, перешла улицу Ваграм и вошла в почтовое отделение. Может, никаких писем вообще нет в природе. Может, Жервен принадлежит к числу тех людей, как и Филипп, которые не любят писать и предпочитают звонить по телефону. У окошка стояла небольшая очередь. Марилена протянула служащему удостоверение личности, сгорая от стыда, как жена-прелюбодейка. Тот порылся в стопке писем, вытащил из нее одно… второе… третье… Марилена угадала правильно.

С ворованными письмами она выбежала на улицу, укрылась в каком-то кафе. Она боялась даже встретиться взглядом с официантом, подавшим ей лимонад. Жервен писал четким, разборчивым почерком, слегка растягивая прописные буквы, в которых чувствовалась некая снисходительность. На двух письмах стоял штамп Рима, на третьем — Милана. Жервен итальянец? Наверно, Симона встретила его в Италии, ведь она часто отдыхала в Греции, Италии и на юге Франции. Пилочкой для ногтей Марилена аккуратно вскрыла конверты.

«Симона, дорогая!»

Она закрыла глаза. Ее как будто вдруг одурманил слишком сильный запах. Но потом решительно, словно хирург, склонившийся над обнаженным телом, пробежала текст первого письма.

«Поверишь ли, если я тебе скажу, что я только что пережил жуткие часы? Во всех газетах писали о катастрофе, происшедшей в Джибути, и не сообщали никаких сведений о том, кто погиб, а кто остался жив. Я пытался выяснить, но все напрасно. И только сегодня утром увидел список погибших. Какая радость, что вы втроем живы и невредимы. Но вы потеряли бедняжку Марилену, которую ты называла “дурехой”, но очень любила. Я знаю ее только по фотографиям, но тоже очень переживаю. Думаю, что от этого потрясения вы еще не оправились, и я до сих пор волнуюсь, хотя и испытываю облегчение от сознания того, что вы живы. В Париж вы приедете раньше, меня задерживают дела. Но очень хочется быстрее вернуться. Нам надо принять решение. Наша жизнь не может больше так продолжаться. Получив твое последнее письмо, я много думал. Я уже тебе объяснял, почему мне трудно измениться. Но теперь я готов на все, чтобы не потерять тебя. Безумный страх помог мне осознать, насколько я люблю тебя. Возможно, ты думала, что я легкомысленный, пустой парень. И для этого, наверно, были основания — ведь я не сдержал своих обещаний. Но можно ли отказаться от сулящих выгоды обязательств, отказаться от борьбы за место, которое я занимал еще пять лет тому назад?.. Прошу тебя, пойми меня. Ты вбила себе в голову, что я суечусь из тщеславия, мелких интересов, хвастовства. Ты никогда не хотела принимать во внимание, что я заложник безжалостной системы. Надо либо идти вперед, либо отказаться. Третьего пути нет. Ладно. Я откажусь. Ты получишь мужа только для себя. Но мужа, у которого пока нет положения. Вот это нужно будет объяснить твоему отцу. Баш на баш. Каждый чем-то жертвует.

Кстати, ему лучше? Ты говорила мне о параличе, а это серьезно. От всего сердца желаю ему скорейшего выздоровления, хотя нам от него ничего хорошего ждать не приходится. Отправляю письмо, надеясь, что ты его скоро получишь, несмотря на все забастовки, которые дезорганизуют почтовую службу.

Очень тебя люблю, моя маленькая Симона. Наша супружеская жизнь началась неважно, но если ты приложишь усилия, она, может, принесет нам счастье. Крепко обнимаю тебя.

Ролан»

Марилена медленно вложила письмо в конверт. «Дуреха» — звучит довольно зло. А ведь она не заслуживает такого презрения, она так восхищалась кузиной. Раскрыла второе письмо. Что еще неприятного она в нем найдет?

«Симона, моя любимая, меня терзают угрызения совести. Пришло время поговорить о нашем будущем. Меня снедает лишь одно желание: видеть тебя, проводить с тобой все ночи напролет. Полагаю, что в Париже ты сможешь жить по своему усмотрению. Или твой деспот отец будет следить за тобой, как за несовершеннолетней?.. Я пошлю куда подальше все свои обязательства. Покажу тебе город, где ты родилась и которого не знаешь. Устрою тебе экскурсии для влюбленных вдалеке от официальных маршрутов. Париж еще полон садов, маленьких бистро, скамеек и стульев в укромных уголках, где можно спокойно обниматься. Знаю: ты сразу же подумаешь, что я вожу тебя по местам, которые раньше показывал другим женщинам. Симона, дорогая, я же ничего не скрывал от тебя о своей прежней жизни. Но время интрижек прошло! Теперь только ты так много значишь для меня. Кроме того, есть немало мест, куда я ходил один отдохнуть после тяжелых дней, а порой и потерпев поражение. С тобой мне предстоит избавиться от многих неприятных воспоминаний.

Жаль, что месяц назад я не дал тебе списка гостиниц, где должен останавливаться, ты могла бы прислать мне письмецо, успокоить, написать, что не пострадала. Но как можно было такое предвидеть?.. Ты хоть на меня не сердишься? За эту оплошность я уже наказан тем, что меня не покидает беспокойство. Все время думаю, а может, у тебя перелом или какое-нибудь увечье, о которых в газетах обычно не пишут, но которые потом долго не заживают. Несмотря на твой запрет, я все-таки позвоню. Как я могу заниматься делами, будучи неспособным сосредоточиться, держать себя в руках? Как я был бы счастлив, если б знал, по крайней мере, что ты тоже страдаешь от этого вынужденного молчания! Иногда дьявол шепчет мне на ухо: «Она тебя забыла. Вы слишком долго жили вдали друг от друга. Ты ей надоел». И я знаю, что он прав. Часто перечитываю твое предпоследнее письмо, где ты пишешь, что жалеешь о встрече со мной и что нам лучше расстаться. Но после этого письма произошла катастрофа, чуть было не унесшая тебя. О себе могу сказать, что она высветила мои чувства. Может, и на тебя она произвела такое же действие? Давай начнем все сначала, любовь моя. Давай превратим наш брак — который ты называешь просто безрассудной выходкой — в прочный союз.

В Париж я приеду дней через десять. От всей души надеюсь, что меня там ждет твое письмо. Если паче чаяния я ничего не обнаружу, что ж, тем хуже, стану звонить до тех пор, пока мне не ответят. Будь что будет! Может, к телефону подойдет твой отец. Тогда ничто не помешает мне… Ладно. Не надо нервничать. Ты опять начнешь упрекать меня за горячность. Да, это так. Бывают моменты, когда я выхожу из себя, дорогая. Вернее, выходил из себя — призываю в свидетели Бога, что не буду больше тебя изводить. Но у меня часто возникало желание написать твоему отцу, чтобы раз и навсегда внести ясность в наши отношения. Думаю, ты зря скрываешь от него наш брак. В конце концов, я не такая уж плохая партия. Отец мой был аптекарем. Вполне достойное занятие! А то можно подумать, что ты состоишь в каком-то морганатическом браке! Тогда у меня больше оснований для упреков, чем у тебя.

Но пусть все это останется в прошлом. Забудем взаимные обиды. Я никогда не соглашусь на развод. До скорой встречи, любовь моя. Чтобы находиться рядом с тобой ежедневно, о чем ты мечтала раньше, я отказываюсь от всех контрактов, а это большие потери. Лучшего доказательства своей преданности я дать не могу.

Завтра на три дня заеду в Милан, а на следующей неделе прилечу в Париж. Если ты ждешь встречи с таким же нетерпением, как я, то мы с тобой — самые несчастные и самые счастливые супруги в мире. Обожаю тебя.

Осыпаю поцелуями.

Ролан»

Марилена подняла голову. Она возвращалась из такого далека, что с удивлением обнаружила незнакомое ей кафе и в зеркале отражение женщины, которой была она сама. Она припудрила лицо, словно скрывая следы поцелуев, предназначенных не ей.

Потом лихорадочным движением вскрыла третий конверт.

«Моя Симона!

Прошу извинить за задержку. Пришлось заехать в Сан-Ремо. В Париж прилечу в пятницу…»

Марилена оторвалась от письма. Пятница… это сегодня. Ролан, может, уже прилетел. Надо возвращаться домой… Вдруг он позвонит… Но она не смогла уйти, не дочитав до конца.

«Я тебе говорил, что затеял в квартире ремонт? Надеюсь, что работа закончена, но не уверен. Может, какое-то время придется пожить в гостинице. Мне опостылела такая бродячая жизнь. Я как какой-то странствующий комедиант и, увы, иногда начинаю понимать, почему ты не торопишься объявить о нашем браке. Но не будем возвращаться к этой теме. Moгу тебе только сообщить, что мне предложили работу в Южной Америке и что я отказался… пока. Окончательное решение остается за тобой. Мне бы хотелось, чтобы ты удержала меня, сделала наконец все необходимое, чтобы мы перестали таиться и начали жить открыто.

Симона, дорогая, выслушай меня! Я глубоко несчастен, меня раздирают противоречивые чувства. Так больше продолжаться не может. В Ницце, перед тем как сесть в самолет, зайду в “Метрополь”, где мы провели первую ночь. Помнишь? В баре не торопясь выпью бокал шампанского за нашу странную любовь. Попытаюсь вспомнить страстную женщину, которой ты тогда была. Не люблю копаться в прошлом, но сейчас именно в нем хочу почерпнуть мужество, которое нам скоро понадобится для принятия решения.

Подумай, дорогая. До скорой встречи.

Твой Ролан»

Марилена убрала письма в сумочку, заплатила за кофе, к которому не притронулась, и вышла из кафе, подавленная светом дня и уличным движением, словно только что посмотрела потрясающий фильм. Хотя она находилась в двух шагах от дома, все равно взяла такси.

«Дуреха»! Это слово стучало у нее в голове, как удары пульсирующей крови. В этом конфликте, первопричины которого она не знала, ей хотелось встать на сторону Ролана, а не Симоны. Теперь она уже называла его Роланом, а не Жервеном. Он стал ей близким человеком. Они оба обмануты. Так что им будет легко договориться, теперь она готова встретиться с ним, довериться ему. Ведь они же родственники. И этот несчастный достаточно настрадался, поэтому он сможет понять, в какую она попала ситуацию. Она еще не знала определенно, о чем его попросит. Одно стало ясно: она больше его не боится. Кто он по профессии? Какой-то художник. Возможно, актер. Симона, вероятно, встретила его на каком-нибудь захватившем ее представлении и потеряла голову. Но актер в роли зятя Виктора Леу — это недопустимо. Какой чудовищный мезальянс! Все это может кончиться только разводом. И Ролан хорошо это понимает. Свою тревогу на этот счет в письмах он открыто не высказывал, но она сквозила в каждом слове. Поэтому, когда он узнает правду, у него не будет никаких причин отказаться от инсценировки развода. Именно этого следует добиться от него, ведя себя мягко и дружелюбно. Из мадам Жервен снова превратиться в мадам Оссель. Потом все станет проще.

Марилена посмотрела на часы. Ролан, может, еще не звонил. Она быстро вбежала в дом и уже с лестничной площадки позвала Марию.

— С отцом все в порядке?

— Да, мадемуазель.

— Никто не звонил?

— Звонил. Уже довольно давно. Мужчина, сказал, что перезвонит.

— Спасибо. Я…

Ее прервал телефонный звонок.

— Вероятно, опять он, — сказала Мария.

Марилена, как сомнамбула, прошла в гостиную.

У нее перехватило дыхание, и она не была уверена, что сможет ответить. Взяла трубку.

— Алло!.. Это ты, Симона?.. Алло…

— Прекрасно. Тогда вот что… Я прилетел сегодня утром, и все обстоит так, как я и предполагал. Маляры работу закончили, но в квартире царит такой беспорядок, какой ты даже не можешь себе представить. Консьержка скоро все приберет, но все равно досадно. Я надеялся, что ты сможешь прийти ко мне. Что ж, тем хуже…

Он замолчал. Шум дыхания, доносившийся до нее с другого конца провода, вызывал волнение.

— Тем хуже, — возобновил он разговор, — или, может, тем лучше. Я не знаю, в каком ты настроении… нет, ничего не говори… оставь мне надежду. В конечном счете я решил, что нам лучше встретиться на нейтральной территории… — (Он вымученно рассмеялся.) — В кафе, например… Кафе нам как раз подходит — ведь там мы поневоле должны следить за своими жестами и интонациями… а нам это сейчас пойдет на пользу… Можешь прийти в половине шестого в погребок «Мариньян»?.. Это на Елисейских Полях… Тебе это удобно?

— Люблю тебя.

Он повесил трубку. Марилена тоже медленно опустила трубку и откинула голову на спинку кресла. «Люблю тебя». Как хорошо Ролан сказал. С какой душевностью! Вот и Филипп говорил эти слова, но без такой нежной, многозначительной и слегка томительной проникновенности. Он, напротив, произносил их нарочито наигранным тоном, как будто извиняясь за проявление сентиментальности.

Бедный Ролан! Он ведь предвидел разрыв. Как он поведет себя, когда узнает, что стал вдовцом? От горя с трудом будет соображать. Она скажет: «Я вы-дала себя за Симону ради дяди, чтобы не доконать его». Он не сумеет разгадать их замысел. В сущности, бояться его нечего. Скорее можно пожалеть.

До встречи оставался час. Марилена прикинула, что раньше семи часов она не вернется. Филипп очень удивится. Черкнула короткую записку: «Вышла по делам. Возможно, задержусь. Не беспокойся». Отдала записку Марии. Старик дремал в кресле.

— Если он будет меня спрашивать, развлеките его как-нибудь.

— Со мной он всегда ведет себя спокойно, — заверила Мария. — Мадемуазель может не волноваться.

Теперь уже Марилене следовало поторопиться. Она надела другое платье, тщательно осмотрела себя со всех сторон, накинула сиреневый платок, чтобы хоть как-то оживить траурный костюм. Ей хотелось, чтобы Ролан нашел ее красивой, и она корила себя за это. «Неужели я действительно выгляжу как дуреха? — думала она, глядя на себя в зеркало ванной комнаты, — Я не красавица, но ведь и Симона не была особенно красивой, а ее любили… больше, чем когда-нибудь станут любить меня. Разве не естественно, что я хочу подчеркнуть свои достоинства? Разве я дурно поступаю?» Пожалела, что в катастрофе потеряла свои драгоценности. Не очень-то дорогие, но сейчас они могли бы помочь ей побороть робость. Решила купить новые, лучше прежних, вспомнила, что богата… пока остается Симоной. В голове пронеслась мысль, что это состояние могло бы принадлежать Ролану, если бы… Но ей уже не сиделось на месте, и она тихо выскользнула из квартиры, будто боялась, что ей начнут задавать вопросы.

На Елисейских Полях было полно народа. Марилена знала эту улицу только по почтовым открыткам. Выйдя из такси, она остановилась пораженная. Все выглядело слишком красиво. Солнце садилось за Триумфальной аркой. По тротуарам текла плотная толпа, и отблески света накладывали на лица отпечатки бурной жизни. Прохожие как будто бы шли на праздник, и Марилена устыдилась своего черного плаща. Никогда раньше она не чувствовала себя такой провинциалкой. У нее еще оставалось время, и, чтобы немного освоиться с обстановкой, она немного поглазела на витрины.

Ролан ее, конечно, не узнает. Он никогда не обращал на нее внимания. Он видел ее только на фотографии, которую ему послала Симона. Она выглядела там как статист, случайно попавший в кадр. Внезапно ее охватил страх. Вдруг они разминутся?

Она повернула назад и в каком-то полубредовом состоянии отыскала бар в подвальчике. Посетителей там было совсем немного: перед барменом сидело двое мужчин, третий читал газету, потом еще женщина, весьма элегантно одетая, она курила сигарету, явно кого-то ожидая. Марилена села в конце зала напротив входа. Читавший газету мужчина сложил ее и бросил на Марилену рассеянный взгляд. К Марилене подошел официант, и она вдруг испугалась, не зная, что заказать. Здесь, по-видимому, не принято пить пиво или лимонад. Наугад попросила:

— Стакан лимонного сока.

Началось ожидание. Часы показывали 5 часов 25 минут. Время от времени на лестнице, ведущей в бар, показывались ноги. Потом появлялось туловище. И наконец голова. Это он? Спустился молодой человек в темных очках, рассматривавший ее довольно долго. Но потом направился в бар, пожал руки друзьям и уселся перед стойкой. «Он сведет меня с ума, — подумала она. — Может, он опасается встречи со мной? Ожидает ссоры, тяжелой сцены. Ему не хватает силы воли».

Она допила сок, но ей еще больше хотелось пить. Опять ноги… серый костюм… пестрый галстук… усатый тип… А носит ли Ролан усы? Она ненавидела усы и очень бы расстроилась, если бы у Ролана… Она цеплялась за любой образ, лишь бы подавить свое все возрастающее смятение. Без четверти шесть. Телефон в баре звонил почти беспрерывно. Слышался звон бокалов, раздавалось все больше приглушенных голосов, по мере того как появились новые посетители. Без десяти… без пяти…

В зале появилась гардеробщица, она принялась обходить все столики, где сидели женщины. Наконец она подошла к Марилене.

— Мадам Жервен?

— Да… это я.

— Вас просят к телефону.

Кивком головы она показала на телефонную будку. Марилена поспешила туда, долго не могла закрыть дверцу. Никто не должен ее слышать, никто не должен знать… Взяла трубку, попыталась изменить голос:

— Алло!

Ее обожгло как будто потоком воздуха.

— Алло!

Почему он не отвечает? Аппарат работает нормально. На линии слышались обычные, едва уловимые шумы, которые присутствуют при любом разговоре. Это, без сомнения, Ролан, он здесь, рядом.

— Алло!

Послышались гудки. Повесили трубку. Марилена поняла, что делать больше нечего. Она вернулась к столику, где оставила свою сумочку. Что произошло? Может, просто случайно разъединили и он перезвонит? Да, обязательно перезвонит. Во всем теле, с головы до ног она почувствовала крайнее напряжение. Силы и мужество покидали ее. С каждой минутой надежда все больше улетучивалась. По какой-то неизвестной причине Ролан изменил решение. Может, догадался, что имеет дело не с женой? Нет. Это невозможно. Она произнесла одно слово. Сделав последнее усилие, небрежно подкрасилась, оставила на столике деньги и вышла. Ноги налились свинцовой тяжестью. Она больше ни о чем не думала. Она чувствовала себя покинутой женщиной, перед которой открывается долгий путь одиночества.

Свободных такси на улице не оказалось. Опять пришлось ждать. Над домами краснели отблески заката. Она возвращается к немощному старику, в атмосферу болезни, к тягостной банальности существования. Над входом в кинотеатры начали зажигаться огни. Марилена опустила голову. Почему вы не пришли, Ролан?

Когда Марилена вернулась домой, было начало восьмого. Во всех комнатах горел свет. Значит, Филипп дома — у него страсть зажигать всюду свет. Сейчас примется выяснять, где она так долго ходила, и она уже чувствовала себя виноватой, как будто чуть не изменила ему. Но вместо этого Филипп протянул ей телеграмму.

— Посмотри, что я получил… Прочитай.

«Просим приехать. Надо срочно решить вопрос оборудованием. Перелет оплачен. Беллем».

— Беллем, — пояснил Филипп, — это новый директор. Не понимаю, чего он от меня хочет. Все дела я оставил в полном порядке. Похоже, речь идет о запчастях, которые нам должны были поставить. Может, они затерялись. Такое случалось и раньше. Беллем — дотошный тип, но не очень расторопный.

— Ты полетишь?

— Вынужден. Я же все еще работаю в компании.

— А… если тебя станут расспрашивать?

— Ну и чем я рискую?.. Разумеется, я встречусь там со многими, но отвечать буду уклончиво… Подумай сама: с семьей Леу меня больше ничто не связывает… Начну с того, что официально уволюсь. Никто этому не удивится. Потом выставлю наш дом на продажу. После того, что произошло, это тоже естественно. Наконец скажу, что мне подвернулась работа, в Марселе например… Так что развяжусь полностью. Все решат, что я хочу идти своим путем, жить самостоятельно, ничем не быть обязанным твоему дяде.

— Тебе зададут вопросы о нем, обо мне.

— Ну и что? Мне не придется ничего придумывать. Он очень болен… ты за ним ухаживаешь… Я захожу к вам не часто, мешают дела… Нет, уверяю тебя, не возникнет никаких проблем… Постараюсь вернуться как можно скорее. Разберусь с делами в компании, зайду к нотариусу по поводу дома, покончу со всеми формальностями и сразу же обратно… Сколько это займет? Неделю, самое большее. Черт побери, старик же продержится неделю!

Марилена медленно раздевалась, сняла перчатки, пальто, туфли. Она прошла к себе в комнату, расстегнула кофточку, сбросила с себя юбку. Филипп последовал за ней.

— Не хочу, чтобы ты продавал дом, — сказала она.

— Но ведь мы все равно не сможем там жить… Послушай, Марилена, давай не будем начинать все сначала. Что сделано, то сделано.

Он подошел к двери, приоткрыл ее. С кухни доносился перезвон посуды. Затем вернулся, сел на край кровати.

— В Сен-Пьере для всех я вдовец. Ты это понимаешь?.. Так вот. Разве не естественно, что, оказавшись в таком положении, я все распродаю? Ты должна раз и навсегда твердо себе уяснить, что ты Симона.

Марилена вспомнила голос Ролана по телефону: «Люблю тебя» — и зажала уши руками.

— Вы все сведете меня с ума, — воскликнула она. — Там осталось столько дорогих для меня вещей.

— Купишь новые. У тебя есть на это деньги.

Она надела халат, зябко закуталась в него.

— Когда ты собираешься улетать?

— Дня через два, не раньше. Они же не могут распоряжаться мной.

Он подошел к жене и попытался обнять ее за талию.

— Оставь! — крикнула она. — Если б ты знал, как я устала, как вы все меня измучили… Хватит… Иди ужинать.

За ужином царила мрачная атмосфера. Марилену несколько раз охватывало искушение рассказать Филиппу о Ролане. Она получила воспитание в строгих правилах, и любая ложь была для нее невыносимой. А сейчас она лгала не переставая. Она сама превратилась в ходячую ложь. И чувствовала себя одинокой до мозга костей. И ничего тут не поделаешь. Нельзя даже довериться священнику, исповедаться, не выдав Филиппа. По крайней мере, этого нельзя делать до встречи с Роланом. Ролан сможет что-нибудь решить. Сама не знала что, но смутно надеялась, что он ей поможет. Она всегда кому-то подчинялась… дяде, духовнику, а сейчас потеряла все точки опоры.

Филипп доедал отбивную. У него спокойная совесть и крепкий аппетит. На него рассчитывать не стоит. Марилена отодвинула тарелку.

— Ты беспокоишься из-за этой поездки? — возобновил он прерванный разговор. — Зря. Рано или поздно мне все равно пришлось бы туда поехать, лучше уж покончить с этим сейчас. Я им объясню, почему ухожу со службы. Впрочем, я совершенно не волнуюсь. Удерживать меня они не станут. Кто я для них? Бывший дальний родственник Леу.

Он положил себе еще сыра. От него исходила уверенность в своем будущем.

— Извини, — сказала Марилена. — Болит голова. Заканчивай без меня.

Дружески похлопав его но руке, она ушла к себе в комнату и там заперлась. Вскоре издалека она услышала звук включенного телевизора. Сегодня он не торопится. Она приняла две таблетки и легла в кровать. Где сейчас Ролан? Может, с другой женщиной? «Интрижка» — как он сам писал. Он вращается в мире, который она не может себе представить, ведь она всю жизнь провела в своей тихой глуши. А в том мире музыка, праздники, женщины, ищущие приключений, дворцы и залы казино. Ролан, быть может, сжалится, увидев ее. Она была уверена, что он скоро перезвонит и назначит новую встречу, которой она уже ждала с нетерпением… Почему? Чтобы отомстить Филиппу за его чудовищную бесчувственность. Чтобы отомстить и Симоне, как Симона сама отомстила отцу, выйдя замуж за Ролана… Она начала засыпать и уже не слишком осознавала то, что шепчут ее губы. Они шевелились сами по себе. Наконец она впала в забытье.

Разбудил ее звонок во входную дверь. Так поздно она никогда не вставала. Раздвинула шторы и увидела низкие дождевые облака. В Сен-Пьере сейчас ночь с мерцающими звездами на небе.

В дверь постучала Мария. Марилена открыла.

— Принесли письмо… Пневматическая почта.

Марилена не знала, что такое «пневматическая почта», но догадалась, что это какой-то вид срочной доставки вроде телеграммы. Она вскрыла конверт. Ей сразу же бросилась в глаза шапка голубого цвета в верхней части листа.

«Ролан Жервен

Дом 17-а,

улица Библиотеки Мазарини,

VI округ

Моя дорогая Симона!

Извини меня. Вчера у меня возникли непредвиденные обстоятельства. Объясню потом. Но поскольку нам срочно надо встретиться, то я предлагаю тебе прийти ко мне сегодня же утром в половине одиннадцатого. У меня нет привычки напускать таинственность, но в письме не могу объяснить, почему я так тороплюсь тебя увидеть. Жду тебя с нетерпением. Если вдруг ты сейчас занята, не смогла бы ты прийти после четырех часов? Речь идет об очень важных вещах как для тебя, так и для меня. До скорой встречи.

Искренне твой

Ролан».

Мария все еще стояла на пороге двери.

— У меня нет времени заняться обедом, — сказала Марилена. — Мне надо уходить. Купите курицу и салат. Картошка еще есть. Вернусь к двенадцати часам.

— Хорошо, мадемуазель.

— Сейчас помогу встать отцу. А вы немедленно отправляйтесь за покупками. Его нельзя оставлять одного.

Старик проснулся уже давно. Брюки он натянул, но ему никак не удавалось надеть носки.

— Почему ты меня не подождал? — пожурила его Марилена. — Тебе плохо в постели?.. Дай ногу.

Старик промямлил несколько невнятных слов и попытался отодвинуть ногу.

— Что с тобой сегодня?.. Я тороплюсь.

Ему наконец удалось выговорить почти твердым голосом:

— Кто вы такая?

Марилена поднялась на ноги, перехватила взгляд с блеском в глазах, которого еще вчера не было.

— Я Симона… Ты меня не узнаешь?

Он отрицательно покачал головой. Он больше ничего не говорил, но не переставал вертеть головой, пока она краем мокрой салфетки пыталась умыть ему лицо.

— Сиди спокойно, в конце концов!

Ее сводило с ума это механическое покачивание головы, справа налево, слева направо, от которого морщины на шее сходились и расходились словно гармошка. Что он понял? Вернется ли к нему ясность ума?.. Она завязала ему галстук, надела халат. Потом отвела его в столовую, усадила перед стаканом молока. Казалось, ему доставляет удовольствие демонстрировать ей свое упрямое «нет», как ребенку, который забавы ради беспрестанно повторяет один и тот же жест. Он отказывался открывать рот. Марилена с ложкой в руке напрасно ждала момента, когда его заинтересует пища и он разомкнет губы. Но он упорствовал в своем отказе, а в глазах у него, казалось, мелькали вспышки гнева.

— Папа, прошу тебя… Мне пора уходить.

Ее охватили ярость и отчаяние. Отказавшись от своих попыток, она провела его в гостиную и усадила перед окном. Потом быстро оделась. Когда вернулась Мария, то ввела ее в курс дела.

— Отец сегодня плохо себя чувствует. Он отказался есть. Даже не узнал меня. Не разговаривайте с ним, не слушайте его, если он попытается что-нибудь сказать…

Мария вполне может начать расспросы, лаской и уговорами выудить у старика какие-нибудь слова, из которых она о чем-нибудь догадается. И тогда…

Марилена еще раз взвесила все «за» и «против». Желание встретиться с Роланом оказалось сильнее. Ролан представляет собой самую непосредственную опасность. Чтобы унять лихорадочную дрожь, колотившую ее, как перегруженную машину, перед уходом она выпила две таблетки аспирина. Почему Ролан рискнул написать ей домой, а не позвонил, как накануне? Содержание письма вызывало беспокойство. Почему подчеркнуто слово «срочно»? А что кроется за фразой: «Речь идет об очень важных делах как для тебя, так и для меня»? «Искренне твой» также выглядит странно. От письма веяло каким-то холодом. Казалось, Ролан принял тяжелое решение, и Марилена испытывала такую же тревогу, как если бы она действительно была Симоной.

— Везде пробки, — проворчал шофер. — Если не возражаете, высажу вас здесь, иначе вы потеряете много времени. Вам надо будет только пройти под аркой…

При всем своем волнении Марилена отметила, что квартал ей нравится. Она бы с удовольствием постояла перед витринами антикварных магазинов. Мимо прошла веселая компания длинноволосых юношей и девушек в джинсах. В воздухе висела мелкая изморось, оседавшая на одежде, как роса. Улица от нее казалась расплывчатой, витрины запотели, освещение внутри лавок стало более рельефным, выделяя, как на картинах прошлых веков, позолоченные грани старинной мебели или утонченные контуры экзотической вазы. Номер 17-а Марилена нашла между витриной букиниста и узким входом в крошечный ресторан. Наверх вела каменная лестница, где в полумраке пахло сыростью. Поднимаясь, Марилена останавливалась на лестничных площадках и читала имена жильцов на медных дощечках или на прикрепленных к дверям визитных карточках. В конце концов она оказалась у квартиры Ролана Жервена. Она уже не чувствовала под собой ног, не столько от усталости, сколько от волнения. Нажала на кнопку и где-то вдалеке услышала низкий звук звонка. За дверью послышались решительные шаги. Боже мой, лишь бы… Дверь открылась. В свете проема показался высокий мужчина. Он протянул руки, взял Марилену за запястье и нежно провел внутрь.

— Симона!

В голосе слышалась легкая ирония. Он провел ее в довольно странную комнату с низким потолком, где на стенах висели полки, заполненные кубками и медалями. Она наконец отважилась посмотреть ему в лицо. Блондин. С необычайно живыми голубыми глазами. Именно они выделялись на симпатичном лице с насмешливой улыбкой. Уши и затылок прикрывали золотистые, похожие на девичьи, слегка вьющиеся волосы. На нем были серые брюки, туго стянутые ремнем с большой пряжкой, и рубашка с маленьким зеленым крокодилом на левой стороне. Он был высоким и стройным, как греческая статуя. Положил руки на плечи Марилене.

— Нам бы следовало объясниться, — сказал он.

Движением руки он усадил ее на кожаный пуф. Вынул из бумажника фотографию и бросил ее на колени Марилене. Снимок был сделан на пляже два-три года назад. Кузины, обнявшись, смеялись перед объективом.

— Вас легко узнать, — продолжал он. — Вчера я столкнулся с вами прямо перед входом в «Мариньян». Мне показалось, что вы никак не решитесь туда войти. Я за вами наблюдал… Хотел удостовериться, понимаете… Я ведь думал, что вы погибли, а Симона жива… И увидел вас живой… значит, Симона мертва… Чтобы окончательно убедиться, через некоторое время я позвонил. В баре искали Симону Жервен, и вы ответили… Я ни в чем не ошибаюсь, правда?

— Нет.

— Значит, вы заняли ее место. Почему?.. Подождите! Я сам отвечу. Если ошибусь, я вам разрешаю отхлестать меня по щекам.

Он непринужденно уселся на ковер, поджав под себя ноги. Он находился настолько близко, что она чувствовала запах его туалетной воды.

— Виктор Леу очень богат, — продолжал он. — И у него одна-единственная наследница…

Он подставил ей щеку.

— Ну!.. Пока еще меня не бьете? Тогда продолжаю. Наследница погибла, состояние распыляется: племянница, сестра, налоги… Вполне естественное желание предотвратить такую катастрофу.

— Это Филипп… мой муж… — начала она.

— Разумеется.

— Мы не знали, что Симона замужем.

Он резко встал, взял на столике пачку «Кэмел».

— Курите?

— Нет, спасибо.

— А я, к сожалению, курю.

Зажег сигарету и встал перед ней, положив руки на бедра.

— Мы оба влипли, вам не кажется?.. Кому известно, что вы не Симона?

— Но ведь… никому. После катастрофы — когда я еще не пришла в себя — Филипп объявил властям, всем, что его жена погибла и что я Симона Леу.

— Хладнокровия ему не занимать.

— Все произошло почти помимо его воли. С головой у дяди уже было не все в порядке, и он решил, что я Симона… От пережитого потрясения в мозгах у него все перепуталось… И Филипп не стал говорить ему правду… Вот так я перестала быть Мариленой… Видя отношение ко мне дяди, никто не мог усомниться, что я не его дочь.

— Гм! И все-таки, если вас встретит кто-нибудь из Сен-Пьера, вас тут же разоблачат… Конечно, это маловероятно… Выпьете что-нибудь?.. Кажется, у меня есть портвейн.

Он вышел в соседнюю комнату. На стенах с новыми обоями Марилена заметила фотографии, на которые поначалу не обратила никакого внимания. На всех был изображен Ролан с махровым полотенцем на шее и с ракетками под мышкой. Ролан — теннисист. Вот, значит, почему Симона скрыла брак от отца!

Он вернулся.

В каждом его движении сквозила гибкость, ловкость и изящество. Он налил вино, протянул рюмку Марилене.

— Итак, — произнес он, — вы Симона!.. Даже перед лицом закона? Вот уж не думал, что это можно проделать так просто. У вас есть все необходимые документы? Они подлинные?

— Конечно. Доказательством служит то, что я получила на почте письма, адресованные вашей жене.

Она открыла сумочку и протянула Ролану три письма.

— Вы додумались и до этого… Оставьте их себе… В конце концов, они ваши, раз вы стали Симоной… Но вы меня поражаете.

В его голосе не прозвучало никакого укора. Марилена начала проникаться к нему доверием. Этого большого беспечного ребенка можно сделать союзником.

— Мне понадобилось свидетельство о рождении, — объяснила она. — Из него я узнала о браке Симоны. Потом… просто немного подумала… и логика привела меня на почту…

— Логика! Вы очаровательны!

Когда он улыбался, то обнажались его восхитительные зубы, а на щеках вырисовывались две ямочки. Юношеское лицо удивительной чистоты. Но он собрался, и в глазах погасли искорки лукавства.

— Ладно, — проговорил он, — я не сержусь, что вы прочитали письма. Вы ведь поняли, что между мной и Симоной не все складывалось гладко… Бедная Симона! У нее был ужасный характер. Вы, вероятно, ожидали увидеть потрясенного человека, который впал в отчаяние, узнав… Да, вчера вечером после нашей несостоявшейся встречи я не мог найти себе места. А ночью не спал… Но все это время я подводил итоги… Они неутешительны. С самого начала я понимал, что брак окончится неудачей.

Он опустился на пол, положил под спину подушку и облокотился на стол, поставив рюмку с одной стороны и пепельницу с другой.

— Я должен вам рассказать… да… именно должен… Мы встретились почти два года назад в Монте-Карло. Я участвовал в турнире. Она тоже очень любила теннис. После финала, а его выиграл я, организаторы устроили вечеринку… Кто-то нас представил… подробности я опускаю. Все, что могу сказать… абсолютно честно… она бросилась мне на шею. Уверяю вас, что я нисколько не преувеличиваю. Для меня это было обычным приключением, ведь при моем образе жизни возможностей хватает. А вот для нее! Удар молнии! Приступ безумия! Три недели мы жили как… психи. Другого слова не подберешь. Я должен был выступать в ответственных турнирах… Проиграл один, потом второй, потом третий… Как я мог к ним готовиться?.. С этого времени я начал терять форму. В газетах меня не жалели. Моментами я впадал в ярость. Ужасно злился на Симону. Начались ссоры…

Он откинул голову и закрыл глаза.

— И потом однажды вечером она мне сказала: «Так больше продолжаться не может. Давай поженимся. Мой отец богат. Ты будешь играть не ради денег, а для собственного удовольствия». Поставьте себя на мое место, Марилена. Мне уже стукнуло двадцать семь лет. Плохой возраст для игрока, не обладающего исключительными данными. Я мог продержаться еще четыре года или пять лет, а потом конец, все. Надо искать новое место в жизни. А это не просто… Ладно, не будем об этом. Мы по-женились в Каннах почти тайно. Я не хотел никакой огласки. Все бы подумали, что я ставлю крест на своей карьере. Симоне тоже не хотелось, чтобы об этом судачили на каждом углу…

Он резко поднялся, бросил сигарету, обжигавшую ему пальцы, закурил новую и нерешительно посмотрел на Марилену.

— Есть одна деталь, которая меня смущает… Да что уж там, раз я начал исповедоваться… Было бы разумно, если бы мы заключили брачный договор с раздельным владением имуществом. Но Симона не захотела. Помню ее слова: «Все мое — твое. Не хочу, чтобы наш союз начинался с какой-то торговли». На самом же деле она тем самым хотела держать меня в руках. Она сделала ловкий ход. Она меня просто купила. Рассуждала она очень просто: «Я привязываю Ролана к себе. Он становится только моим. Вернувшись, поставлю в известность отца и уеду жить во Францию с мужем». Только она не подумала, что, вернувшись, не посмеет ничего сказать отцу. Произошло то, что можно было предвидеть. Я снова стал играть, а она, что ж, думаю, она стала жить, как маленькая девочка, в страхе и ужасе от того, что натворила. Так начались недоразумения. Мы писали письма со взаимными упреками такого рода: «Раз ты не хочешь бросить играть, я ничего не скажу отцу… Раз ты не хочешь сказать отцу правду, я буду продолжать играть». Диалог глухих, за которым скрывалось то, в чем мы не хотели признаваться. Мы просто-напросто сожалели о содеянном. Когда улеглась страсть, мы увидели, что совершили глупость. Но самолюбие брало верх.

— И все же, — робко проговорила Марилена, — вы ведь после этого встречались?

— Да. Симона три или четыре раза приезжала во Францию.

— Почему вы не развелись?

— Почему?.. По глупейшей из причин. У меня не хватало свободного времени. Мне приходилось много ездить — я должен выполнять обязательства и, главное, зарабатывать на жизнь. И потом, ведь речь шла о моей репутации. Не знаю, понимаете ли вы это. Симона, во всяком случае, так и не поняла. Три года назад я входил в двадцатку лучших игроков мира. Я упорствовал, несмотря на ссоры, и какие ссоры! Однажды я ее ударил… Она довела меня до предела. Все это выглядит не слишком красиво. Но я вам рассказываю для того, чтобы вы простили мне, что я не проявляю приличествующей этому случаю печали. Печаль осталась позади, как тернистый путь. Он был долгим. И, видите ли, я испытываю почти облегчение оттого, что вышел из этой нелепой ситуации. По правде говоря, я уже просто обалдел от этой истории. Она, кстати, тоже.

Он налил себе полную рюмку и залпом выпил. Взгляд его смягчился.

— Вы пришли, Марилена, — продолжал он, — и я рад вскрыть нарыв. Если откровенно, ваш дядя действительно такой тяжелый человек, что Симона боялась даже подступиться к нему?

— До болезни он и правда не отличался легким характером. Если б узнал, что Симона вышла замуж, не спросив даже его мнения, не могу себе представить, что бы произошло. Симона для него — это все. Вот почему после катастрофы…

— Да. Теперь мне становится яснее.

Он подогнул под себя ноги, положил на них руки и с улыбкой наклонил голову.

— Ну а что с вашим мужем? Ведь в такой ситуации он вдовец. Как вы это уладили? Он живет с вами?

— Заходит к нам на обед и ужин, но живет в гостинице. Нашел хороший отель, рядом с нами, «Ментенон».

— Он знает о нашей встрече?

— Нет.

Наступило молчание, которое нарушил Ролан.

— Прошу прощения, Марилена. У меня нет намерения смеяться, но это выше моих сил. Никогда не видел чего-либо более абсурдного. Честное слово, мы все сошли с ума. Дядя не в себе. Вы стали его дочерью. Ваш муж превращается в вашего зятя. И в довершение всего я, овдовев на самом деле, становлюсь вашим мужем. Как в плохом водевиле. Нет… Извините… Может, это безумие, но не смешно. Я ставлю себя на ваше место… Хотите посмотреть мою обитель? Это вас отвлечет. Трагедии не в моем вкусе.

Он протянул ей руку, помогая подняться.

— Обожаю этот квартал, — продолжал он. — Обожаю все, что помогает мне думать, будто мне двадцать лет. Посмотрите мои трофеи. Но это одни побрякушки.

Он взял в руки что-то вроде амфоры из позолоченного металла.

— Мельбурн. Прекрасный финал, я выиграл его за три сета. Тогда ноги у меня были еще ничего.

Он начал медленно обводить полки пальцами.

— Кубок Галеа… Кубок короля Швеции… Чемпионат юниоров в Америке… Меня считали новым Розуоллом. А вот маленькие успехи: Боль, Монте-Карло, Виши — все-таки приятные воспоминания. И какие прекрасные места. Я как-нибудь расскажу вам обо всем, Марилена… думаю, мы будем часто встречаться… Да?.. Нет?..

Он совсем близко наклонился к ней, и в его голубых глазах она увидела как бы золотые огоньки — отражение медалей и кубков.

— Да, — прошептала она.

— Отлично. А вот моя комната… Как у студента.

На стенах там были развешаны ракетки, фотографии, возле кровати стоял проигрыватель, на стуле валялась одежда.

— А вот кухня. Осторожно, ступеньки. Дом очень старый. Меня уверяют, что здесь жил один из героев Бальзака. Я не проверял. И потом, романы меня… А вы любите читать? Между нами, я не очень умею готовить. Могу сделать яичницу, сварить рис, приготовить паштет… Но вокруг полно ресторанчиков, да вы сами увидите.

Она слушала, расслабившись и соглашаясь на все, хотя твердо приняла решение больше сюда не возвращаться. Призвала все свое мужество и задала вопрос:

— Ну и что мы решим?

— Решим что?

— Мне нужна свобода.

— Свобода, Марилена? Позволь мне называть тебя на «ты». Мы ведь родственники! Супруги! Да, твоя свобода… Когда захочешь. Надо подумать. Пока нас ничто не торопит. Позволь мне немного насладиться Парижем. Я только что приехал.

Он взял ее за руку и привел снова в свой музей.

— Я тебя едва знаю, и мы уже говорим о разводе. А как твой муж? Не я, — он рассмеялся, — а Филипп?.. Он занимается спортом?

— Планеризмом.

— Черт возьми! Это интересно. Я не прочь с ним встретиться.

— Не надо, Ролан, прошу вас. Не надо с ним встречаться.

— Почему? Он что, меня съест?

— Это… неприлично.

— Но ведь, Марилена, ему все же нужно будет рассказать о моем существовании.

— Я сама скажу… потом. После того, как он вернется с Реюньона. Он уезжает завтра вечером… Когда приедет, введу его в курс дела. А мы пока начнем бракоразводный процесс… И все встанет на свои места.

Кончиком пальца он приподнял ей подбородок и посмотрел в глаза.

— Знаешь, Марилена, ты мне нравишься… Сделаю все, что хочешь. Ты ведь не такая, как другие. И ты полная противоположность Симоне. С такой женщиной, как ты, отдыхаешь. Ну-ка… хочу сделать тебе подарок… Выбери какую-нибудь медаль… Не отказывайся, сделай мне такое удовольствие… Не эту. Она безобразна… Лучше вот эту… Я ее завоевал в Руапане, давно уже. Это не липа. Чистое золото.

— Спасибо, — пробормотала Марилена, — но мне бы не хотелось.

— Ну-ну, не смеши меня. И не смотри все время на часы.

— Но мне нельзя долго задерживаться.

— Хорошо. Но не забудь позвонить мне, когда Филипп уедет… Обещаешь?

— Да.

— Смотри веселее. А то выглядишь как побитая собака.

Он нежно поцеловал ее в висок.

— До скорого, Марилена. Все устроится, не бойся.

Он постоял на лестничной клетке, пока она спускалась, а когда она подняла голову, то весело помахал рукой.

Филипп принимал душ, когда раздался телефонный звонок. Он набросил халат и, не вытираясь, с недовольным видом пошел к аппарату. Марилена могла бы выбрать и другое время. А может, старик… Это было бы слишком хорошо!

— Алло!

— Господин Филипп Оссель?

— Да.

— Извините. Возможно, я звоню немного рано… Ролан Жервен. Вы меня не знаете. Но нам крайне необходимо встретиться, и как можно скорее.

— Послушайте. Я собираюсь уезжать и…

— Знаю. Марилена мне сказала.

— Что? Марилена вам…

— Вот именно. О ней нам и надо поговорить.

— Объяснитесь.

— Не по телефону. Приезжайте немедленно. Мой адрес: улица Библиотеки Мазарини, дом семнадцать-а, пятый этаж, направо.

— Но, черт побери, в чем дело?

— Речь идет о жизненно важных вещах, поверьте. Жду вас.

Щелчок. Гудки. Таинственный собеседник повесил трубку. Сомнений нет никаких: Марилену узнали. Этот Жервен, видимо, жил на Реюньоне. Невероятное все же произошло. Рушится превосходный план.

Совершенно подавленный, Филипп дрожащими руками натянул одежду. Существует один шанс из ста тысяч, из миллиона, что Марилену могут узнать. Нет, это невозможно. Она выходит из дома так редко. Надо все выяснить, и как можно быстрей.

Такси на стоянке не оказалось, и Филипп побежал в метро. Если рассуждать здраво, этот Жервен все же не мог жить на Реюньоне, ведь у него квартира в Париже. Если бы он находился здесь проездом, то остановился в гостинице. Но как бы там ни было, это тяжелый удар. А эта идиотка Марилена, видимо, раскололась, во всем призналась. Отрицать бессмысленно. Филипп вышел на площади Одеон. Шел дождь. Город казался враждебным, жизнь — тяжкой ношей. Почему бы не повернуть назад, не запаковать чемоданы и не удрать подальше от Леу и от западни, в которую он вот-вот попадет самым глупейшим образом? Ведь ясно же, что все пропало.

Тем не менее он шел вперед, покрываясь холодным потом от страха, переполненный яростью и отчаянием. Нашел улицу Библиотеки Мазарини, выглядевшую мрачной под низким небом. Вот дом 17-а. Сейчас увидим. Позвонил. Дверь сразу открылась.

— Оссель.

— Жервен.

Они стояли лицом к лицу, и Филипп сразу же понял, что он сильнее противника, крупнее его и тренированнее. Никто не сможет им командовать, во всяком случае не этот блондин, казавшийся слишком красивым и слишком элегантным в своем черном халате с желтыми драконами.

— Входите… Садитесь… Рад с вами познакомиться, Филипп.

— Но я вам не позволю…

— Просто вы еще не в курсе. Сейчас поймете.

Ролан включил торшер, осветивший разложенные на полках трофеи. Филипп подозрительно осмотрел комнату. Значит, он имеет дело с теннисистом. Он презирал теннис, игру снобов и щелкоперов. В свое время в Каннах он на них насмотрелся. А этот своей ангельской рожей казался еще хуже остальных. Филипп отодвинул стул, как бы показывая, что у него нет времени на пустые разговоры. Ролан вынул из кармана что-то похожее на записную книжку.

— Свидетельство о браке, — сказал он. — Посмотрите.

Он открыл его на первой странице и протянул Филиппу.

Филипп прочитал, принял удар не дрогнув. Как боксер, нокаутированный стоя. Наступила смертельная тишина.

— Я ее муж, — тихо проговорил Ролан. — Марилена знает.

Из чувства такта, как бы щадя Филиппа, он отошел к окну, отодвинул штору и начал рассматривать мокрые крыши. Услышав, как затрещал стул, обернулся.

— Мне жаль вас, — сказал он. — Но я же не виноват, что Симона — моя жена… Только ведь я не обязан об этом рассказывать…

— Что вы имеете в виду? — пробормотал Филипп.

Ролан взял пачку «Кэмел», предложил Филиппу.

— Спасибо, предпочитаю свои. Объяснитесь.

— Все просто. Наши интересы отнюдь не противоречат друг другу, напротив.

— Ладно. Что вам надо?

— Подождите. Сейчас поймете… Но сначала давайте проясним один вопрос, совершенно откровенно. Вы женились на Марилене по любви?.. Не заключили ли вы одновременно и выгодную сделку?.. Подождите, я вам помогу. Женившись на Симоне, я думал о наследстве. Не боюсь в этом признаться. Это останется между нами. Я сидел на мели. Думаю, вы тоже. Нельзя же упускать такую возможность. Как и вам.

Филипп хотел встать. Ролан положил руку ему на плечо.

— Подождите, черт побери! Я же не сказал ничего оскорбительного. Погоня за наследством — обычное дело в любой семье. Только об этом открыто не говорят. Итак, я с радостью женился на Симоне. Мне удалось даже сделать так, что мы заключили брачный договор на условиях совместного пользования. Это значит, что все ее состояние принадлежит мне.

— Ясно, — сказал Филипп. — Я все понял. Можете не продолжать. Раз вы все знаете, то в вашей власти нас разоблачить. Но предупреждаю…

— Черт возьми, успокойтесь… Филипп, старина, успокойся… Мы — свои люди, и ты мне нужен. Понимаешь — ты мне нужен.

— Зачем? Мне кажется, что у вас в руках все карты…

— У меня ничего нет. Ну и тупица! Хочешь меня выслушать? Симона… Следишь за ходом моих мыслей?.. Симона, если бы она осталась жива, после смерти старика унаследовала бы все состояние. А я, в силу брачного договора, стал бы своего рода сонаследником. Но… есть «но», проклятое «но»… Симона умерла раньше отца, и теперь я для Леу ничто. Договор прекратил свое существование. Состояние перейдет к наследникам по прямой линии, иными словами, к Марилене и старой тетке, не помню ее имени…

— Ольга.

— Да, Ольга. Поэтому в моих интересах молчать. Марилена заняла место Симоны, тем лучше. Я уж не разболтаю, можешь мне поверить. Ты тоже, вас тогда ждут большие неприятности. Но главное — если будет установлена подлинная личность Марилены, она унаследует только часть, а остальное отойдет к тетке, кроме того, ей придется заплатить огромный налог…

Ролан с развязной непринужденностью щелкнул пальцами.

— Видишь теперь, что я неплохо разбираюсь в делах о наследовании. Я досконально изучил вопрос, консультировался даже с адвокатом. Так что это не байки. Отбрось сомнения, старина: твоя жена должна остаться Симоной. Это нас обоих устраивает. Хочешь выпить?

Он отправился на кухню. Ошеломленный Филипп испытывал огромное облегчение. Он по-прежнему не доверял этому субъекту, столь не похожему на него, раздражавшему своей слегка снисходительной самоуверенностью, но хотя бы одно стало ясно: они друг от друга зависят. Следовательно, заинтересованы в обоюдной безопасности.

Ролан вернулся с бутылкой виски, двумя стаканами и вазочкой, полной кубиков льда.

— Ну как, братец?.. Все-таки это для тебя удар, правда?.. О! Знаю, знаю. Денежные вопросы — это всегда трудно, поэтому их надо улаживать сразу. Потом чувствуешь себя спокойным… А как папаша Леу? Долго еще протянет?

— Не думаю.

— А сейчас вы на что живете?

Филипп почувствовал, как краска залила его лицо.

— У Симоны была доверенность. Так что…

— Понятно. Ну что ж, ты оказал бы мне чертовскую услугу, одолжив… скажем, тысячу франков. Нет, успокойся. Я не собираюсь выуживать у тебя деньги. Просто ты бы меня выручил.

Он поднял стакан.

— За наши надежды.

Потом, как будто ему в голову пришла неожиданная мысль, поставил стакан на стол, даже не отпив из него, пододвинул поближе к Филиппу кожаный пуф и сел на него.

— Давай договоримся. Я предлагаю все поделить поровну. Ты уже догадался? После смерти старика будет произведена общая переоценка наследства. А как ты думаешь, на сколько это потянет?

— Точно не знаю, — ответил Филипп. — По крайней мере тридцать миллионов новыми.

— Черт! Прилично! Примем это за основу. Разумеется, я не потребую от тебя пятнадцать миллионов наличными. А ты намереваешься куда-нибудь вложить деньги?

— У меня уже есть на этот счет небольшая идея, — отозвался Филипп.

— Очень хорошо. Себя я знаю. Если деньги перейдут полностью в мое распоряжение, я вполне способен спустить их за несколько лет. Лучше всего, если ты станешь моим банкиром. С ежемесячной выплатой сумм. Марилена об этом знать не должна, она только все испортит… А мы, увидишь, все устроим. Найдем подходящую схему… С этим проблем не возникнет… А пока мне нужна тысяча франков или даже… две тысячи, если тебе не трудно.

Филипп не без отвращения достал бумажник. Этот торг ему совсем не нравился. От него отдавало шантажом. Поделить поровну — это честно. Выплачивать частями — довольно противно. Он протянул Ролану четыре бумажки по пятьсот франков. Теперь у него оставалось совсем немного, и ему придется в свою очередь просить у Марилены денег на поездку. Все это становится откровенно унизительным. Но что поделаешь! Они теперь в руках этого неуемного плейбоя, с улыбкой на лице засовывавшего деньги в карман.

— Спасибо, — сказал Ролан. — Надеюсь, я не обездолил тебя. Значит, Марилена не сказала тебе о своем визите ко мне?

— Что? Она сюда приходила…

— Скрытная дама! Знаешь, она все проделала мастерски. Узнав из свидетельства о рождении о своем замужестве, она подумала, что я пишу ей до востребования. Умно, правда? Без труда заполучила мои письма и к тому времени, когда я ей написал, назначив свидание, уже успела составить план. Угадай какой.

— Не знаю.

— Предложила мне развестись.

Ролан засмеялся.

— Заявила это совершенно спокойно. Она великолепна! Но если я разведусь, она снова выйдет за тебя замуж, и я останусь с носом. Заметь, я мог бы продать ей развод… очень дорого. Но как бы я тогда выглядел? Нет, только не развод. Понимаю, что для тебя это не очень приятная ситуация. Мы составим как бы треугольник: я официальный муж, ты фактический, а Марилена — жена и того и другого. Но я совсем не буду вам мешать. Кроме того, я вернусь к тренировкам, стану ездить на соревнования. Обещаю не портить вам жизнь. Когда ты улетаешь?

— Сегодня вечером.

— Надолго?

— Дней на десять.

— Очень хорошо. Позволь мне встречаться с Мариленой и мало-помалу дать ей понять, что о разводе не может быть и речи. Пойми, если она начнет упорствовать, а ты ревновать, мы никогда из этого не выберемся.

Ролан бесцеремонно похлопал Филиппа по колену.

— Все будет в порядке, братец. Раз Марилена ничего тебе обо мне не сказала, значит, в ее маленькой головке происходит какая-то работа. К чему ей мешать? Уезжай и ничего ей не говори. Я тоже не пророню ни слова. Мы друг друга не знаем. Когда вернешься, соберемся на семейный совет и все решим. Согласен?

Филипп встал. Ему совсем не нравился этот слегка насмешливый тон.

— Согласен, — буркнул он.

— Ну что ж, счастливого пути. Веди себя там осторожно.

Филипп передернул плечами и поспешил к выходу, не пожав протянутой Роланом руки. У него сложилось впечатление, что его переиграли. На месте Жервена он, вероятно, действовал бы точно так же, но как ни странно, именно это и приводило его в бешенство. Сюда он шел со спокойной совестью, а теперь чувствовал себя почти что жуликом. Остановился на улице и быстро прикинул. Соглашаясь на эту сделку, он много теряет, но Ролан прав. Дело все равно выгодное. В сущности, внакладе остается только тетя Ольга. Но как далеко может зайти Ролан? Ведь не станет же он подписывать документ, устанавливающий, что они делят поровну… Как только начинаешь думать о деталях, то понимаешь, насколько все мерзко. Он спустился в метро, запутался с пересадками и потратил больше часа, чтобы добраться до бульвара Перейр.

* * *

Перед домом стояла машина транспортного агентства по перевозке мебели. Двери квартиры были широко открыты. На полу валялась солома. Марилена в гостиной разговаривала с какой-то старухой. Увидев Филиппа, она пошла ему навстречу.

— Привезли вещи, — вполголоса произнесла она.

— Какие вещи?

— Мебель из комнаты Симоны, безделушки, дорогие ей вещи, которые переправили оттуда… Не знаю, куда все это деть. Когда ты нужен, тебя никогда нет… Мебель подняли в пустую комнату на восьмом этаже. А ящики пока стоят в комнате для гостей. Разберу их потом. Идем, представлю тебя тете Ольге.

— Значит, это… Вовремя появилась!

— Филипп… Тетя Ольга.

Филипп пожал сухую руку. Тетя не купалась в роскоши, это видно сразу. Одета в черное, похожа на монашку со свойственным им рыскающим взглядом.

— Я испытала огромную боль, — сказала она, — узнав о бедной Марилене… Я очень любила это дитя… Она хоть иногда рассказывала вам обо мне?

— Очень часто, — выдавил из себя Филипп в ужасном смущении.

Ольга опустила глаза, сняла с рукава приставший к нему клок кошачьей шерсти.

— Извините меня, — продолжала она. — Я пришла проведать брата. Он все-таки мне брат. Не узнал меня. Неприятно видеть его в таком состоянии. А вы, Филипп, хоть немного начинаете оправляться от потрясения?

— От потрясения… Да… Хочу сказать… Тяжело, очень тяжело.

Ольга взяла сумочку, перчатки и направилась к двери, где столкнулась с рабочим, протянувшим Марилене какую-то бумагу.

— Вот счет, — сказал он. — Мы закончили.

— Сейчас выпишу чек, — ответила Марилена.

Филипп пошел вслед за ней, на пороге кабинета обернулся.

— Извините, тетя. Я на одну минуту.

Затворив дверь, он сказал тихим голосом:

— Раз уж ты здесь, выпиши мне чек на две тысячи франков.

— Как, еще?

— На предъявителя. У меня оказались непредвиденные расходы.

— Какие расходы?

— Ты отказываешься?

— Мне кажется, мы много тратим.

Она выписала два чека. Филипп со злостью посмотрел на нее. Раньше он давал деньги и требовал отчета. Как же он сумеет теперь оправдывать расходы? Если Марилена всегда будет вставать между ним и деньгами… В этом заключалось что-то невыносимое, о чем он раньше не думал. Надо непременно найти способ отстранить Марилену. Он раздраженно положил чек в бумажник и вернулся в гостиную, где медленно прохаживалась тетка, поедая глазами каждую деталь.

— Заходите ко мне, — пригласила она. — У Симоны есть мой адрес. От нее я узнала, что вы не собираетесь оставаться на Реюньоне. Это можно понять. В вашем возрасте жить среди воспоминаний! Поговорим о Марилене, о дорогой малышке. Симона… не хочу говорить о ней плохого, но…

Она замолчала. Проводив рабочего, к ним подошла Марилена.

— Вот еще одна забота, — вздохнула она. — Со всеми этими ящиками. Уж лучше бы я все оставила на месте… Тетя, не хотите с нами пообедать?

— Ты забыла, что у меня на руках целое семейство? Нет, спасибо, может быть, в другой раз. Если что-то случится, сразу дай знать. Боюсь, что долго он не протянет… Забыла спросить: где похоронили Марилену?

— В Джибути, — ответила Марилена.

— Вы ее оставили там… одну?

Резкими движениями натянула перчатки.

— Ладно, не буду вмешиваться в то, что меня не касается.

Филипп проводил ее до лестничной клетки. Тетя шепнула:

— В Джибути! Рядом с нефами! Такое могло прийти в голову только Симоне.

Она не поехала на лифте. На лестнице долго еще не смолкал стук ее каблуков.

Марилена сопротивлялась изо всех сил. С Роланом она встречалась каждый день. Он ждал ее в конце бульвара за рулем нового шикарного голубого автомобиля.

— Какая красивая машина!

— Она еще не моя. Пока я живу в кредит.

Он всегда разговаривал насмешливым тоном.

— Садись, принцесса. Куда поедем? Ты любишь дары моря? Тогда дело в шляпе.

Он знал все рестораны. Его повсюду приветствовали как хорошего знакомого.

— Отдыхаете, мсье Ролан?

— Показываю Париж своей кузине.

Всегда находился столик в стороне с цветами в вазе, словно их давно ждали. Ролан был полон предупредительности, извинялся за свое веселое настроение.

— Просто у меня такая натура, — говорил он. — И потом, мне нравится быть рядом с тобой, ведь ты сумела остаться девочкой. Хоть ненадолго можно вернуться в детство…

Он рассказывал увлекательные истории, изображал людей, с которыми встречался в разных уголках мира.

— Вот однажды, помню… Это произошло в Осло.

Его рассказы всегда казались забавными. Марилена смеялась. Не могла себя сдерживать. Иногда она думала: «Вот так он и покорил Симону». Но сразу же отгоняла эту мысль. В конце обеда он небрежно платил по счету, оставляя щедрые чаевые. У нее кружилась голова. А он брал ее за руку.

— Нам просто необходимо поехать в Булонский лес.

Потом они шли рядом под деревьями в великолепии свежей листвы. Или же он увозил ее в Версаль, выбирая там самые пустынные аллеи парка.

— Видишь ли, Марилена, мне следовало бы жениться на тебе… Порой я даже думаю, что ты действительно моя жена… Признайся, что этот идиот, твой муж, сам все для этого сделал.

— Замолчите.

Марилена боялась этих мгновений, когда они оставались наедине. Она ждала их, цепенея от страха. Чтобы не оступиться, она брала Ролана под руку. Краснела, бледнела от сумасшедших мыслей. «Если он попытается поцеловать меня, влеплю ему пощечину. Пусть знает, что…» Но она уже не понимала саму себя. Уже спускалась ночь, когда он подвозил ее к дому. Какое-то время не отпускал ее руку.

— До завтра, жена-кузина…

— Ролан… Обещайте мне, что мы еще поговорим о разводе.

— Конечно. Я над этим думаю. Но, знаешь, трудно решиться.

Открывал ей дверцу со все тем же нежным, почтительным и ироничным видом. Ноги едва доносили ее до лифта. Ей казалось, что она выплывает из чуть было не поглотивших ее вод, словно человек, потерпевший кораблекрушение. Мария пребывала в плохом настроении.

— Как он?

— Все так же. Скучает. Ждет мадемуазель.

Однажды Мария взорвалась.

— В мои обязанности не входит кормить господина. Господин мне не отец. У меня уже нет времени заниматься хозяйством.

Марилена вложила ей в руку две бумажки по десять франков.

— Потерпите еще немного, — проговорила она. — Я не виновата, мне надо уладить кое-какие щекотливые дела.

Старик дремал возле радиоприемника, из которого доносилась музыка. Марилена выключила радио, и он открыл глаза. На его лице появился испуг, как у ребенка, пытающегося отогнать кошмар. Здоровой половиной рта он произнес: «Симона». Марилена подумала с ужаснувшей ее радостью: «Он ничего такого не сказал. Сегодня этого не произойдет». Она поцеловала его в лоб. Потом пошла принять ванну, пытаясь унять радостную лихорадку, придававшую каждому ее движению что-то вроде преступного порыва. Ей хотелось отмыться от Ролана, избавиться от угрызений совести, которые обволакивали ее, словно грязь. Потом, обессилев, предалась мечтаниям, потеряв представление о времени. В дверь постучала Мария.

— Ужин готов.

Что? Ужин! Так быстро! Разбрызгав воду, она встала из ванны, наскоро вытерлась. Уже ужин! А потом спать. Надо будет принять три или даже четыре таблетки снотворного. Потом почти сразу же наступит утро. И опять Ролан будет ждать ее в конце улицы, в прекрасной, как грех, машине. И возобновится… настоящая жизнь… а может, это смерть. Она уже ничего не знала и не хотела знать. Откуда-то из живота поднималось желание петь. Надела халат. Семь часов. Через пятнадцать часов ей скажут, наклонившись к уху: «Здравствуй, девочка. Здравствуй, Марилена».

Ее сердце наполнилось радостью.

Ролан вел тонкую игру. Сам возвращался к вопросу о разводе, как будто серьезно и всесторонне взвешивая все «за» и «против».

— Обоюдное согласие пока еще не считается законным основанием, — говорил он, — не надо об этом забывать. Значит, кто-то из нас должен изменять другому. Мне кажется, что по логике изменяешь ты… Изменяешь мне с Филиппом.

— Как вы можете…

Марилена защищалась. Он же настаивал с притворной снисходительностью:

— Ты же ходишь в гостиницу к Филиппу. Это вполне естественно…

— Нет! Не в гостинице.

— Где же тогда?

— Нигде.

— Помилуй! Не хочешь же ты сказать… Ведь ты очень привлекательная женщина… Да. Не надо бояться слов. Видишь ли, я тоже не отказался бы… Вот так. Это не оскорбление. Это комплимент… Я хорошо понимаю, что Филипп…

— Нет.

— С ним что-то не так? Вы не ладите? Ответь, Марилу… Если вы не ладите, будь моей. О! Я вовсе не собирался доводить тебя до слез. Пошли…

Пройдя под арками Пале-Рояля, они медленно направились к свободным скамьям, вокруг которых порхали голуби.

— Я говорю: будь моей, — продолжал Ролан, — потому что выбора нет. Ты мне не изменяешь. Я тебе не изменяю. Так что нам придется остаться мужем и женой. Впрочем, для меня в этом ничего неприятного нет.

— Вы злой, Ролан.

Тем не менее она села рядом с ним и не стала сопротивляться, когда он обнял ее за плечи.

— Успокойся. Я просто подшучиваю над тобой. Но давай смотреть на вещи реально. Значит, я должен тебе изменить. Я предоставлю тебе компрометирующие письма. Это сделать легко. «Любимая! Едва выйдя из твоих объятий, я уже страдаю…» Надо будет постараться, чтобы убедить судью. «Как можно забыть твое пылкое тело, твои крики сладострастья…»

— Хватит, Ролан. Умоляю.

Он почувствовал, что ее охватила дрожь.

— Шучу, Марилу… Когда волнуюсь, всегда шучу. Тебя смущает мой стиль?

— И не только. Разве всерьез вы никогда такого не писали?

— Возможно. В молодости.

— У вас было много любовных приключений?

— Да нет, не очень.

— Вы не умеете лгать. Я не забыла, что вы писали Симоне.

— Ах да. Интрижки. Хочешь полной откровенности?.. Что ж, после матча, после трехчасовой борьбы, когда на тебя смотрят тысячи глаз, ощущаешь потребность в женщине. Вот так… Все предельно просто. Я тебя шокирую?

— Слегка.

Он привлек ее к себе.

— Нет, очень, до крайности. Я тебе противен. Ведь правда?

— Нет.

Он прижался своей головой к голове Марилены.

— А ты мне очень нравишься, знаешь. Подумать только, что мне придется взять вину на себя! И кроме того, я должен буду платить тебе алименты. А они устанавливаются в судебном порядке. От этого не уйдешь. Интересно, из каких денег я стану платить.

— Но я же ничего от тебя не потребую.

— Ну и ну! Ты начала называть меня на «ты». Очень мило. Это заслуживает награды.

Он поцеловал ее в ухо. Марилена чуть не застонала. Она покраснела от стыда, что это произошло у всех на виду.

В тот день он повез ее на берег Марны, в местечко, где когда-то собирались известные художники и названия которого она не знала. Марилена молчала, не зная, как к нему обращаться: на «ты» или на «вы». В то же время ее сковал страх показаться смешной из-за своей застенчивости. Он же вновь стал милым парнем, жизнерадостным, беззаботным, предупредительным. Они зашли пообедать в ресторанчик на берегу реки.

— Марилу… Тебя что-то волнует? В чем дело?

— Меня мучает мысль об алиментах. Это так несправедливо. Не сердитесь…

— Не сердись.

— Хорошо, не сердись. Но нам надо поговорить о денежных вопросах. Тогда я немного успокоюсь. Ты сказал, что ваш с Симоной брак был заключен на условиях совместного владения?

— Да. Полного совместного владения.

— После развода ты все потеряешь?

— Разумеется. Ну что ж! Пойду работать. Напишу мемуары. Ты же уже поняла, что я очень способный.

— Не смейся, прошу тебя. Вопрос слишком серьезный.

— Мне нравится, когда ты беспокоишься обо мне.

Он сидел напротив нее. Отодвинув в сторону бутылку и графин, он взял ее руки и начал нежно поглаживать их пальцами.

— Я просто дурачился, — сказал он. — Прости. Конечно, я не пропаду, если мы разведемся. Но хочу сделать тебе признание…

Посмотрел вокруг, потом наклонил голову над тарелкой.

— Я не тороплюсь с разводом, — прошептал он, — потому что влюбился… в тебя. И думаю, это серьезно, Марилу.

Она побледнела. Руки оцепенели.

— Марилу! Малышка! Не надо так волноваться… На, выпей. Стакан бордо будет в самый раз. Ну, тебе лучше? Ты все воспринимаешь в трагическом свете, честное слово.

— Ролан… Я не хочу больше есть… Отвезите меня домой… Мне очень жаль, но я плохо себя чувствую.

Тем не менее она сделала усилие, чтобы проглотить кусочек пирога. А он старался успокоить ее, привести в чувство.

— Зря я это сказал. Надо было молчать. Но ведь ты не очень счастлива с Филиппом. У меня с Симоной тоже дела шли не очень хорошо. Встретились два неудачника… ну и вот.

От кофе Марилена отказалась.

— Умоляю тебя, Ролан… Поехали.

Она села, отодвинувшись от него подальше. Ролан резкими движениями вел машину, размышляя с полной откровенностью: «Она действительно мне симпатична. Красотой, правда, не блещет, довольно бесхитростна. Но она как чистая вода. Порядочна, что в наши дни редкость. И если честно, меня это возбуждает… Наследство в любом случае от меня не уплывет. Почему бы к тому же не заполучить эту девицу?»

Неожиданно на дорогу выбежала кошка с прижатыми от страха ушами. Ролан чуть повернул руль. Он привык наносить удары уверенной рукой. Послышался легкий толчок. Марилена сидела в забытьи, подняв вверх глаза, и ничего не почувствовала. «Когда я чего-то хочу, — думал Ролан, — я этого добиваюсь. А я ее хочу, эту маленькую дуреху. Чем я рискую? Она же не побежит жаловаться мужу. Не такая уж она идиотка». При въезде на бульвар он остановился.

— Ты злишься?

— Нет… Нет.

— Увидимся завтра?.. Марилу, не отказывай мне в этом. Я буду хорошо себя вести, очень хорошо.

Он поцеловал ее в висок и открыл дверцу.

— До завтра. Жду тебя здесь в одиннадцать часов.

Послал ей воздушный поцелуй. Марилена витала в облаках и поэтому рассеянно прошла мимо дома, потом вернулась назад. Она повторяла: «Он меня любит». Но это не имело никакого смысла. Она испытывала огромную радость или огромную боль. Она уже не понимала своих чувств. Считала и пересчитывала дни… Филипп вернется через четыре или пять дней. Так скоро! А потом… Нет, не стоит думать, что будет потом…

Три часа. Она очень глупо поступила, что не использовала этот вечер, ведь времени остается так мало. Почему? Если бы он проявил настойчивость, она пошла бы с ним куда угодно: к нему домой… в отель… Ведь она же Симона Жервен! Его жена! Его жена! Жена-кузина! Он сам сказал. Ей никак не удавалось вставить ключ в замочную скважину. А ведь она не пила.

Мария в кухне чистила овощи.

— Мадемуазель больна? У мадемуазель такой вид, что мне становится страшно.

— Немного болит голова. Как отец?

— Лежит. Он очень плохо себя чувствует. Сестра сказала, что нужно позвать врача. Меня это не радует, потому что завтра — мой свободный день, а у меня дела. Если мадам уйдет, не будет никого.

У Марилены сразу промелькнула мысль: «Я обещала. Никто не может отнять у меня Ролана… Ну что ж, тем хуже. Я все равно не останусь».

— А ваша тетя, мадемуазель, — продолжала Мария, — та, что недавно приходила… Может, она согласится заменить меня на один день.

— Да! Конечно! Это наилучшее решение.

Ролан не будет понапрасну ждать ее в конце бульвара.

— Мария, я сейчас напишу ей письмо. Отправите его пневматической почтой.

Она быстро набросала записку, потом нашла в справочнике телефон врача, жившего неподалеку. Позвонила ему, попросила его прийти завтра утром, спросила, не может ли он заодно осмотреть и ее.

Она остановилась перед зеркалом в гостиной. Осунувшееся лицо, горящие глаза. Но она смотрела на свое лицо как бы издалека, как на отражение совсем другого человека. Она зашла в комнату дяди. Он спал с открытым ртом, но губы прикрывали зубы, и от этого он казался мертвым. Может, он скоро умрет. Но чем же заняться сейчас? Ах да! Ящиками, сложенными в комнате для гостей. Она колебалась. Пойти и начать вскрывать их или не стоит? Марилена никак не могла сосредоточиться. Ей хотелось одновременно действовать и ничего не делать. Она чувствовала себя возбужденной и опустошенной.

В конце концов она вернулась в гостиную и, совершенно обессилев, села у окна. С Филиппом… она пыталась вспомнить… все началось так хорошо. Они танцевали, оба неловко, на балу, устроенном префектом. У нее разболелась нога, от него пахло одеколоном. Потом они еще несколько раз встретились, и дядя решил, что они любят друг друга. Так прекрасно быть женой, говорить: это мой муж, идти под руку с мужчиной, обедать вместе с ним, спать рядом с ним. Она привыкла к его телу, испытывала удовольствие от его объятий. Но никогда не задумывалась о том, счастлива ли она…

Время от времени проходил поезд, пригородная электричка, стучавшая на рельсах и возбуждавшая ненасытное воображение… Она старалась не думать о Ролане, чтобы уж совсем не стало плохо. Хотелось спокойствия, тишины и покоя. И в то же время завтрашнего дня она ждала с каким-то диким нетерпением. Вернулась Мария. Письмо она отправила. В шесть часов пришла сестра делать уколы. Старик пришел в себя. Он молчал, но его глаза неотступно следили за Мариленой. Сестра ушла, и он отказался есть.

— Мне кажется, он на нас обиделся, — сказала Мария.

Марилена так разнервничалась, что убежала к себе в комнату, чтобы дать волю слезам. Немного придя в себя, она начала размышлять, призвав на помощь все мужество, на которое была способна. Да, она должна увидеться с Роланом и уладить наконец этот вопрос с разводом. Это единственный правильный, честный выход. Она откровенно расскажет обо всем Филиппу. Он ей поможет. Это не только его долг, это и в его интересах. Надо вскрыть нарыв. Она уже видела ножи, лезвия, кровь. Она почувствовала, как ее убивают, видела, как ее зажимают в тисках, но сохраняла решимость. Она заставит Ролана позвонить при ней адвокату. Она тоже встретится с юристом. Предлога искать не надо, Симона его подсказала: беспрерывные поездки Ролана.

Она тщательно протерла глаза, подкрасилась и поужинала яйцом всмятку. Дабы показать Марии, что жизнь идет своим чередом, она заставила себя посмотреть телевизор. Когда начались политические дискуссии, задремала. Разбудили ее боли в ноге. Передача закончилась. Она выключила замолчавший телевизор и долго массировала ноги, чтобы восстановить кровообращение. «Вот что такое любовь, — подумала она. — Это какая-то мучительная тоска». Чтобы заснуть, она выпила две таблетки. «Если бы выпила целую упаковку, пришел бы конец». Но у нее оставалось всего лишь полдюжины таблеток, и это все равно ничего бы не решило. Она легла на кровать и погрузилась в сон, так и не найдя успокоения.

В восемь часов пришла тетя Ольга, и Мария быстро объяснила ей, что к чему. Ольга надела серый халат и принялась хлопотать, сначала в кухне, потом в комнате. Марилена открыла глаза, когда та пылесосила гостиную. Вскоре Ольга постучала ей в дверь.

— Симона, дорогая, не хочу тебе указывать, но пора посмотреть, не нужно ли чего брату. Покажи, как за ним ухаживать. Потом я сама разберусь.

— Тетя, а кто занимается твоими кошками?

— Никто. Еды у них достаточно… А что в этих ящиках в соседней комнате?

— Безделушки… сувениры с Реюньона.

— Ладно, вскрою их… Все приведу в порядок… А твой зять? От него есть вести?.. Я говорю о Филиппе. Ты как будто с неба…

— Ах да! Филипп… Нет… Должен вернуться на следующей неделе.

— Завтрак готов. Поторопись.

Они позавтракали на кухне, испытывая какую-то неловкость оттого, что сидят рядом, вместе пьют молоко, кофе и смотрят друг на друга, как через стеклянную перегородку.

— Спасибо, что пришла, — сказала Марилена.

— Когда я нужна, обо мне вспоминают.

Она никогда не успокоится. Прибежала сюда, чтобы окунуться в атмосферу беды, побыть рядом с умирающим братом, который хотел забыть о ее существовании. А ведь стоит только сказать: «Я не Симона…» Марилена смотрела на невзрачное лицо — морщины, зачесанные назад волосы, очки придавали ей сходство с мужчиной. Леу однолюбы. «И я тоже, — подумала она. — Я… Леу».

В дверь позвонили. Пришел врач. Действовал он быстро, оперативно, не говоря ни слова. Внимательно осмотрел больного, прочитал рекомендации профессора Меркантона, закрыл сумку и отошел от кровати.

— Меркантон — крупный специалист, — тихо сказал он. — Назначенный им курс лечения, безусловно, наилучший. Продолжайте его. Меня удивляет только состояние тревоги у вашего отца. Не испытал ли он недавно какое-нибудь потрясение? Разумеется, я не имею в виду катастрофу.

— Нет. Он ни с кем не встречается.

— И все же что-то его угнетает. Если б он мог говорить… но мне кажется, он окончательно потерял дар речи. Это довольно тревожный симптом. Думаю, рокового исхода можно ожидать очень скоро.

— Вы полагаете, что не стоит беспокоить профессора?

— Это совершенно бесполезно. Но если наступит ухудшение, сразу же вызывайте меня.

Ольга слушала, неподвижно стоя на пороге. Марилена провела врача в свою комнату и закрыла дверь.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Со мной тоже творится неладное.

Пока доктор прослушивал ее, измерял давление и маленьким молоточком проверял нервные рефлексы, она подробно рассказывала о катастрофе. Он кивал, хмурился.

— Пропал аппетит?

— Да

— Бессонница?

— Засыпаю только со снотворным.

— По утрам принимаете возбуждающие таблетки?

— Да, часто.

— Знаете, что вас ждет? Настоящая депрессия. После катастрофы вам следовало бы хорошенько отдохнуть. К тому же здоровье у вас не очень крепкое. С сегодняшнего дня вам надо изменить образ жизни. Немного гимнастики, в разумных пределах. Два часа послеобеденного отдыха. Никаких визитов. Никаких переживаний. Диета. — Он выписал длинный рецепт. — Медсестра будет делать вам уколы… Давление у вас просто смешное… Слабое успокоительное… Зайду проведать вас на следующей неделе. Поверьте мне, вы должны отнестись к этому серьезно. Черные мысли не лезут в голову?

— Иногда плачу почти без причины.

— Вот видите! Пора подлечиться. Мне хотелось бы оградить вас от потрясения неизбежной потери… Если несчастье произойдет в ближайшее время, я дам вам адрес лечебницы. Уверяю вас, это вам будет необходимо.

Краем глаза Марилена смотрела на часы, стоявшие на столике у изголовья. Без четверти одиннадцать. Может, Ролан уже ее ждет. От нетерпения руки покрылись потом. Да, она постарается строго следовать его предписаниям, да, она будет очень осторожна… да, да… но сейчас пусть он уйдет… пусть оставит ее в покое… Она чувствовала, что ее улыбка превращается в механическую гримасу, что она вот-вот взорвется.

— Что он тебе сказал? — спросила Ольга, когда врач ушел.

— О! Говорил что-то о депрессии… Извини, тетя, мне пора уходить. Пообедаю в городе.

Под ее тяжелым взглядом Марилена смутилась.

— Если тебе понадобятся ключи, они висят в прихожей. Пойдем покажу… Видишь? Есть даже лишние, можешь их взять. Так что, когда еще раз придешь…

Она тотчас пожалела об этой слабости. Ольга, конечно же, не преминет воспользоваться приглашением. А поощрять ее визиты никак нельзя, это очень опасно. Но у нее не оставалось времени для размышлений! Она уже не знала, что хорошо, а что плохо. Вдруг стало не хватать Ролана, как воздуха задыхающемуся человеку. Тщательнее, чем обычно, она подкрасила лицо, пытаясь скрыть бледность. «Что он находит во мне приятного? — подумала она. — Я ведь даже не очень-то хороша собой. Не могу поддержать разговор. Больше того, я как будто его отталкиваю. Потащу его даже к адвокату». Она так торопилась, что порвала перчатку.

— До вечера, тетя, — крикнула она, уже выбежав на лестничную клетку.

Скорее бы пришел лифт. Но он громыхал где-то далеко наверху, и она спустилась пешком. Окинула улицу взглядом и увидела Ролана. Он ходил взад-вперед с сигаретой во рту, и все остальное сразу же забылось. Ей хотелось бежать ему навстречу. Сердце, во всяком случае, уже бежало.

— Здравствуй, Ролан. Я опоздала.

Он совершенно непринужденно обнял ее.

— Поедем пообедаем у Липпа, — предложил он. — Там ты увидишь знаменитостей. Политиков и литераторов. Это поможет тебе стать настоящей парижанкой.

И вот машина уже летит, как ветер, как ковер из сказки «Тысяча и одна ночь».

— Как поживает малышка Марилу?

Она смотрела на его профиль. Он красив. Ей хотелось прижаться к нему головой.

— Немного устала, — ответила она.

— А мой тесть?

Ее это позабавило. Стоит принять игру, отбросить заботы, угрызения совести.

— Твой тесть все так же. Если бы он тебя слышал!

Они рассмеялись как заговорщики. Она забыла об адвокате, о разводе. Войдя в ресторан, она машинально взяла его под руку. Ролан обменялся рукопожатиями с метрдотелем.

— Не успел заказать столик. Но надеюсь на вас.

Метрдотель повел их в глубь зала. По дороге Ролан приветственно помахал кому-то рукой.

— Вот тот брюнет, — объяснил он Марилене, — это Мерлен, с радио. А на краю диванчика сидит Модюи из газеты «Экип»… Справа, не оборачивайся… крупный деятель социалистической партии. Забыл его имя. Закажем, конечно, рагу. Расскажешь мне новости.

Он излучал жизнерадостность. Может, действовало освещение? Но в глазах у него, казалось, блистала нежность.

— Ты на меня сердишься за вчерашнее, Марилу? Я и правда влюбился, но это не должно тебя пугать. Как хорошо быть влюбленным! Там, на твоем острове, ты не могла этого постигнуть. Ну а здесь попытайся представить себе. Повторяй за мной: люблю… Это ни к чему не обязывает… Это может означать: люблю жизнь, люблю цветы, драгоценности, все красивое, все дорогое. Скажи: люблю.

— Люблю.

— Неплохо. Правда, немного робко. Слишком сжаты зубы. Но я тебя научу… Как тебе нравится «Сент-Эмильон»?[3] Вино ведь тоже кое-что значит… Ах! Марилу, малышка, нам давно надо было встретиться.

Она много пила. Трепеща от волнения, она впервые испытала момент, когда минута блаженства вот-вот превратится в незабываемое воспоминание. Даже когда из ее жизни уйдет Ролан, по крайней мере, в памяти останется эта встреча, и она старалась запомнить как можно больше деталей. Надо открыть душу, причем открыть нараспашку для всех впечатлений, разговоров вокруг, надо все сохранить в памяти: телефонные звонки, раздававшиеся иногда в окружающем ее шуме, хождение метрдотеля, которого Ролан называет Морисом и который вот сейчас склонился над ней, предлагая зажигалку, и прежде всего самого Ролана, улыбающегося, с ямочками на щеках, как у девочки.

— Поедем в кино, — решил он. — Свадебное путешествие без этого не обходится. Допивай кофе. А я пока позвоню.

Он удалился, а Марилена из чувства противоречия закурила сигарету. Курить она не любила. Закашлялась. Но ей хотелось показать Ролану, что она начинает усваивать его уроки.

— Ты ведешь себя вызывающе, честное слово, — воскликнул он, вернувшись.

Он помог ей надеть пальто. Она уже выходила, когда к Ролану подошел мужчина, чтобы поприветствовать его.

— Разве вы не в Женеве? — спросил Ролан.

— Лечу растяжение связок.

Ролан лукаво улыбнулся. Повернулся к Марилене.

— Бьорн Ларссон, — представил он.

Обратился к шведу:

— Моя жена.

Швед сдержанно, на немецкий манер, поклонился ей.

— Ну что ж, — сказал Ролан, — желаю удачи. Возможно, встретимся на Уимблдоне. Извините… Где вы остановились?

— В Пон-Рояле.

— Я вам позвоню.

Он увлек за собой Марилену. Она покраснела от смущения.

— Это уж слишком, — пробормотала она.

— Надеюсь, что нет.

— Он всем твоим друзьям расскажет, что ты женат.

— Прежде всего, у меня нет друзей. Только противники. И потом, нам ведь наплевать на сплетни, правда, Марилу?

Они приехали на площадь Одеон. Ролан остановил машину возле кинотеатра.

— Ты забываешь, что мы носим траур, — прошептала она.

Но он уже покупал билеты. Она вошла вслед за ним. Сеанс начался. Она даже не знала, на какой фильм они отправились. На ощупь нашли места, сели рядом так близко, что их руки соприкасались. На экране разворачивалась непонятная история. Мужчина и женщина там так грубо ругались, что она шепотом спросила:

— Что это за фильм?

— Тихо!

Женщина разделась, показалась ее голая грудь. Ролан сжал руку Марилены. Мужчина, все еще ругаясь, сдернул галстук, снял пиджак. Толкнул женщину на кровать, склонился над ней. Последовали невыносимые картинки крупным планом: лица, искаженные в экстазе, бешеные глаза, впивающиеся друг в друга губы. Музыка смолкла. Слышались только стоны обнявшейся пары. Ролан все сильнее сжимал пальцы Марилены. У нее уже пропало желание вырваться. Возмущаясь и соглашаясь, она закрыла глаза. Его руки ласкали ее в ритме вздохов, усиленных динамиками. Она потеряла ощущение времени, места. Превратилась в алчную покорность. Не сопротивлялась, когда Ролан прошептал ей на ухо:

— Ну!.. Поехали ко мне.

Самолет прилетает через три часа… через два часа… Если она хочет встретить Филиппа в Орли, надо отправляться сейчас… немедленно… Она уже даже опаздывает… Филипп начнет ее искать, удивится… Нет. Она не может. Где она найдет силы, чтобы подойти к нему, улыбаться ему, поцеловать его, ведь она больше ему не принадлежит. Лучше подождать здесь, дома… Она расскажет ему все, не пытаясь оправдываться. Она твердо решила это еще вчера, в тот момент, когда Ролан, остановившись в конце бульвара, наклонился к ней, погладил ей щеку и прошептал:

— Не забудь позвонить мне, дорогая. Мы все уладим, как только появится возможность. И держись!.. Пусть он ни о чем не догадывается!

Он открыл дверцу, задержал ее руку.

— Не делай глупостей, Марилу!

Но она уже знала, что видит Ролана в последний раз. Обернулась. Боже… как трудно даются простые вещи… помахать рукой, сказать «до свидания», выдавить улыбку, когда в глазах темно и еле стоишь на ногах… Он не отъезжал. Послал воздушный поцелуй. Роман заканчивался здесь, среди прохожих, рядом со студентом, раздававшим какие-то розовые листочки выходившим из метро людям. Наконец его большая машина исчезла. Марилена не спеша направилась к себе в тюрьму. Перед ней ветер гнал листовки, на которых она машинально читала крупные заголовки: «Требуем освобождения…», «Все в Общество взаимопомощи…». Ролан! С ним все кончено. Теперь начнется медленное угасание с человеком, не способным простить. Сопротивляться она не станет. Только так можно уберечь искру надежды. Она грезила о болезни, о лечебнице, об одиночестве, о тишине… Филиппу нужны деньги? Пусть забирает. Но ей больше никогда не придется метаться между Филиппом и Роланом, между Роланом и Филиппом. Она выбросит из жизни обоих. Она не создана для таких сильных сердечных и плотских потрясений. Плоть! Она вспомнила, каким тоном произносил это слово старый священник в пансионе, с каким омерзением, а возможно, и сожалением в голосе. Знал бы он, какое помрачение…

Единственный выход избавиться от наваждения — во всем признаться. Бессонную ночь она провела в размышлениях, пытаясь найти какое-то еще решение. Проще всего прямо сказать Филиппу: «Я полюбила другого. Давай расстанемся. Я выплачу тебе отступные». Любая женщина поступила бы так без колебаний. Ведь любовь прежде всего! Все теперь считают, что она стоит на первом месте. Ну и что? Что ее удерживает? Непонятно. Но она не способна предложить такую сделку. И потом, ей так долго внушали, что нельзя лгать, что надо честно признаваться в своих ошибках. И к тому же… по натуре она была прямодушной. Ничего не поделаешь. Филипп поймет все с первого взгляда.

Она мучила себя бессмысленными вопросами: «Мне стыдно?» Нет, это не то. «Мне страшно?» Опять не то. Выпила виски, пытаясь остановить ужасный калейдоскоп картинок, мыслей, колебаний, угрызений совести, сомнений, мельтешивших у нее в голове. Внезапно ее осенила потрясающая мысль. Уж не хочет ли она рассказать мужу все просто из хвастовства? Чтобы доказать ему, что она именно та женщина, которая вызывает у мужчин страсть? Или из мести? «Я вполне могу обойтись без тебя». Или по расчету: «Ты не смеешь злиться». Эта мысль привела ее в ужас. Нет, Филипп не вынесет предательства. Он захочет выяснить, где живет Ролан, чтобы… отомстить ему, убить его… «Боже, сделай так, чтобы они никогда не встретились».

Она вспомнила о медали, которую ей подарил Ролан. Она лежит в сумочке, вместе с ключами, пудреницей… А ведь Филипп там роется, когда ему нужны деньги. Надо немедленно избавиться от нее и от писем Ролана к Симоне… Она разорвала письма, подержала немного медаль в руке, не решаясь бросить ее в мусорное ведро, как ничтожный кусок обычного металла. Ладно, она отошлет ее Ролану почтой. Он поймет. Остался еще один час… Она мысленно строила фразы: «Филипп, я должна с тобой серьезно поговорить…»; «Филипп, ты совершил ошибку, оставив меня одну…»; «Филипп, случилось что-то ужасное…». Но ведь Филипп не знает о существовании Ролана. Ей придется рассказать ему все, начиная с посещения мэрии и кончая безуспешными попытками уговорить Ролана развестись. Но у нее никогда не хватит сил дойти до конца своей истории. А если отложить разговор на потом? Если остаться в постели? Ведь она больна. Недаром же врач выписал рецепт. Она выиграет несколько дней, подождет подходящего момента… Она садилась то в одно кресло, то в другое, привычно бросая взгляд на кровать, где дремал дядя. Марию она отпустила на весь день. Их ссору никто не услышит.

По мере того как шло время, ее возбуждение все возрастало. Она ходила от своей комнаты к прихожей и, стоя за дверью, прислушивалась к передвижению лифта. Еще рано, но если дорога свободна, то такси может приехать сюда с минуты на минуту, а она не приняла никакого решения. Она была уверена только в одном: она поговорит с ним! Филиппу тоже придется взять на себя ношу. И нести за двоих. Для этого он и существует.

Она наблюдала за улицей из окон гостиной, когда Филипп с шумом открыл входную дверь и бросил чемодан на пол.

— Эй! Это я!.. Симона! Ты дома?

В этот момент ее как будто озарило, что он стал чужим для нее человеком. Столько угрызений совести из-за ничего! Как все это глупо. Она подошла к нему, подставила щеку.

— Я ждал тебя в аэропорту, — сказал он. — Ты больна?

— Просто устала… Все хорошо?

— Прекрасно. Уладил там все дела… Как наш старик?

— Плохо. Приходил врач… Думает, что скоро конец.

— Ну ладно… Я бы чего-нибудь поел.

— Марии нет.

— Обойдемся без нее.

Он прошел в кухню, открыл холодильник, достал разрезанную на куски курицу и бутылку белого вина. Он производил обычные для мужчины шумы: передвигал посуду, мыл руки, наполнял комнату своим присутствием, и она уже не слушала, что он говорит… дом продан… он разругался с компанией… Она смотрела на его волосатые руки, широкую спину. Хотелось сделать ему больно. Он сел за стол. Он грыз куриную ножку, которую держал перед ртом, словно зубную щетку.

— Видела бы их рожи, когда я заявил об уходе.

Он не замечал, что глаза у нее покраснели от бессонницы, а лицо осунулось от отчаяния.

— Я хотела поговорить с тобой о Ролане, — тихо произнесла она.

— О Ролане?

— Да, о муже Симоны. Симона была замужем. Я узнала это из свидетельства о рождении.

Она думала, что эта новость сразит его. Но он просто удивился, не переставая жевать ни на минуту. Она нанесла новый удар.

— Я с ним встретилась.

На этот раз он положил ножку на тарелку и скрестил руки.

— Что все это значит?

Теперь уже она пришла в ярость, сжав руками спинку стула, как оградительный поручень.

— По твоей вине, — закричала она, — из-за этой дурацкой затеи я оказалась замужем!

Чтобы добить его, она добавила:

— Если хочешь знать, я переспала с ним. В конце концов, я имею на это право.

Ну вот! Дело сделано. Она освободилась, но все произошло не так, как она предполагала. Филипп долго вытирал рот полотенцем, и молчание становилось невыносимым.

— Я в курсе, — проговорил он наконец. — Я его знаю, нанес даже ему визит до отъезда. Не надо больше играть в прятки.

— Ты с ним встречался?.. Но… как…

— Он мне позвонил.

— И ты мне ничего не сказал?

— Ты тоже.

— Но у меня были на то причины… Я хотела… не знаю уже, чего хотела… Филипп, все это нелепо.

Она обессиленно опустилась на стул, закрыла руками лицо и разрыдалась. Филипп подошел к ней, провел по волосам своей шероховатой ладонью.

— Ты его любишь?.. Конечно любишь… У тебя не хватило сил… Я должен был об этом догадаться… Какая сволочь! Он ведь тебя охмурил, правда? Но не сказал тебе о том, что предложил мне… Мне он предложил разделить наследство старика… Поровну… В противном случае он нас разоблачит.

Марилена подняла голову и недоверчиво на него посмотрела.

— Да. Вот что он задумал, доблестный Ролан. И чтобы вывести меня из игры, взялся за тебя. Думаю, это ему далось легко. Встречи, рестораны, развлечения… Самое смешное, он тебя поимел за твои же деньги. Он ведь расплачивался из тех двух тысяч франков, которые вытянул из меня. Должен признать, что человек он расторопный.

У него осип голос. Он сильно ударил кулаком по столу.

— Я разобью ему морду. Если он думает, что…

— Филипп! Прошу тебя!

— А ты! Ты не лезь в это. Он хочет устроить драку. Он ее получит.

— Я больше не стану с ним встречаться.

— Надеюсь.

— Филипп! Прошу тебя, прости. Я осталась одна… Если бы ты был рядом…

— Теперь я рядом. И клянусь, он не замедлит это почувствовать.

— Вы оба меня убиваете, — простонала она. — Я больше не могу. Ты разве не видишь, что я еле стою. Филипп… успокойся… Мне жаль… Мне так жаль, если б ты только знал.

Он обхватил ее лицо руками, склонился над ней.

— Я такой, какой есть, — прокричал он. — Я тоже делал ошибки. Согласен. Но я не олух… Сейчас ты пойдешь со мной… Мы ему позвоним… прямо сейчас… пусть он знает, что мы договорились, ты и я, и что шутки кончились.

Она позволила отвести себя в гостиную и усадить в кресло. Филипп снял трубку.

— Какой у него номер?

— Медичи пятьдесят четыре — тридцать три.

Он набрал номер, протянул ей трубку, сам взял параллельную.

— Ты не хочешь поговорить сам? — пробормотала Марилена.

— Потом. Сначала ты.

— Алло, — ответил Ролан. — Жервен у телефона.

— Ну же, — прошептал Филипп. — Чего ты ждешь?

— Это я, — выдавила Марилена.

— А! Привет, дорогая… Рад тебя слышать… Как дела? Твой летчик вернулся?.. Все прошло нормально?

Марилена увидела, как у Филиппа побелели пальцы, сжимавшие трубку. Она беспомощно посмотрела на него.

— Не слишком к тебе приставал? — продолжал Ролан. — Еще бы! Десять дней без тебя! Мы не встречались только одни сутки… даже меньше… мне уже не хватает тебя. Хочу признаться в одной вещи, о которой не говорил ни одной женщине… Я в тебя втрескался. Звучит, может, грубо, но это так… Не могу больше обходиться без тебя.

Марилена положила трубку на колени, подняла к Филиппу несчастное, изможденное лицо, дала ему понять, что не в состоянии произнести ни слова. Филипп взял трубку, поднес ее к виску, как пистолет.

— Алло! — кричал Ролан. — Марилу… Я тебя не слышу… Алло, отвечай… Когда мы встретимся?.. Устроить несложно. Филиппа всегда можно перехитрить. Скажешь, что пошла по магазинам…

Филипп силой вложил трубку в руку Марилене.

— Черт побери! — прошептал он. — Не можешь говорить, так попытайся, по крайней мере, послушать, что тебе говорит он.

— Алло… Мне кажется, ты не одна. Скажи…

— Нет, — отрезал Филипп. — Она не одна. Я тоже здесь.

Наступило короткое молчание, затем в трубке раздался смех Ролана.

— Прелестно, — проговорил он. — Рогоносец и изменник! Признай, что это забавно. Значит, она тебе все рассказала? О, знаешь, не надо делать из этого трагедию.

— Мерзавец!

— Извини, извини. Кто все это начал? Кто задумал это милое маленькое жульничество? И не моя вина, что Марилена стала женой нам обоим. Согласен, возможно, мне не следовало бы… Но ты тоже не святой, старина. Поэтому советую заткнуть рот и все забыть. В противном случае сам знаешь, что нас ждет.

— Тем хуже. Ты не получишь ни гроша.

— О нет! Не надо угроз. Я ведь спокоен. А ты такой же, как я: дело прежде всего. Гнев ведь прошел, да?.. Конечно, все встанет на свои места. Вот еще что: не вымещай злость на Марилене. Она-то уж честна!

Он повесил трубку. Филипп со злостью отшвырнул телефонный аппарат. Прошелся по комнате, пиная ногой ковер. Потом остановился перед Мариленой и неожиданно встал перед ней на колени.

— Марилена… Ну…

Она лежала без сознания, перевалившись через подлокотник.

Через два дня умер Виктор Леу. Он вдруг резко почувствовал себя хуже. Срочно вызванный врач констатировал отек легких. Марилена не отходила от него, но думала больше о Ролане. Пыталась убедить себя, что ее самым гнусным образом обманули, и все же… «Мадемуазель скоро сама сляжет», — причитала Мария.

Изредка появлялся Филипп. Пытался казаться предупредительным, но Марилена чувствовала, что он затаил злобу. Он теперь навсегда останется оскорбленным и будет всячески выставлять это напоказ. Нет никакого решения, никакого выхода, никакой лазейки. Марилена держала руку старика, и ей казалось, что она умирает вместе с ним. К вечеру дыхание у него стало ровнее. Он повернул к ней голову, слабо улыбнулся, в мутных глазах появились проблески жизни. Слабо, но совершенно отчетливо произнес:

— Марилена!

Она не ответила, и он повторил:

— Марилена… Позови Симону.

Она не смогла удержаться от слез, и, возможно, именно поэтому он вдруг все понял. Приподнялся, опираясь на локоть, посмотрел на нее с каким-то ужасом, откинулся назад, как будто хотел исчезнуть.

— Она умерла, — проговорил он таким ясным голосом, что для нее он прозвучал как приговор. И больше не двигался. Слышалось только его хриплое дыхание. Марилена поняла: она только что убила его. Закричала:

— Филипп! Иди скорей!

— Мсье Филиппа нет дома. Что случилось?

Мария сразу обо всем догадалась, бесшумно подошла к постели и перекрестилась. Для нее встреча со смертью была привычным делом. Она медленно провела рукой по серому лицу и закрыла ему глаза. Потом помогла Марилене встать и увела ее из комнаты старика.

— Мы с мсье Филиппом все сделаем сами. Мадемуазель надо отдохнуть.

Марилена потеряла представление о времени. Она жила как будто во сне наяву. Филипп заходил к ней посоветоваться насчет гроба, цветов, места на кладбище, телеграмм, которые надо отправить на Реюньон, обо всем. Она отвечала: «Да», «Да» — и снова принималась плакать. С трудом сбросила с себя оцепенение, когда Филипп показал ей телеграмму, только что полученную из Сен-Пьера:

СКОРБЛЮ, УЗНАВ О СМЕРТИ. ИСКРЕННИЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ. ПРОШУ УКАЗАТЬ ПАРИЖСКОГО НОТАРИУСА ДЛЯ ПЕРЕСЫЛКИ ЗАВЕЩАНИЯ ВИКТОРА ЛЕУ. НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ. БРЕЖОН

— Это нотариус дяди, — пояснил Филипп. — Один из его друзей, я ему тоже сообщил. И правильно сделал — оказывается, у него хранится завещание… Марилена, проснись, черт возьми! Говорю же тебе, что существует завещание… Понимаешь? Что из этого следует? У старика была единственная дочь. Она наследует автоматически. Никакого завещания не надо. Что же еще состряпал этот старикан?

Марилена не пыталась даже задавать вопросы. В этот момент она думала о Ролане. Чем он сейчас занимается? Может, возит другую женщину в этой красивой машине? Придется ли ей еще с ним встретиться? Внезапно он предстал перед ней, улыбающийся, элегантный, более осязаемый, чем Филипп, перечитывавший телеграмму, и она поняла, до ка-кой степени он ей необходим. Только Ролан может ее успокоить, объяснить, что она ничуть не виновата в смерти дяди. Протерла глаза, пытаясь отогнать образ, на который она больше не имела никакого права.

— Есть же поблизости какой-нибудь нотариус, — сказала она. — Тот или другой, какая разница.

Филипп взорвался.

— Но боже мой, я же не Симона Леу. Это дело придется улаживать тебе.

— Тогда потом.

— Нет. Прямо сейчас. Хочу знать, что в этом завещании… И как можно быстрей.

Он принес телефонный справочник, пробежался по списку нотариусов.

— Вот! Мэтр Пюше… улица Ампер… В двух шагах отсюда. Сейчас позвоню ему.

— Как хочешь.

Он набрал номер.

— Мэтр Пюше? Не вешайте трубку.

Он протянул аппарат Марилене.

— Сама знаешь, что нужно сказать. Я пошел. Надо предупредить Ольгу. О ней-то я как раз забыл.

Он вышел из комнаты, а она начала объяснять ситуацию адвокату. Тот записал, просил уточнить некоторые детали. Утомительно до смерти.

— Вы замужем?

Как удар в сердце.

— Да.

— На каких условиях?

— Совместного владения.

— Фамилия мужа?

— Жервен.

Она повторила по буквам. Каждая из них олицетворила день счастья или мучений.

— Разумеется, вы вместе с мужем придете ко мне в контору. Я вас вызову, как только получу все необходимые документы.

Какая радость! Она с ним встретится!

— Я дам вам его адрес, — сказала она. — Сейчас я живу в квартире отца.

На пороге появился Филипп, жестом попросил не класть трубку. Подбежал на цыпочках и прошептал:

— Я тоже хочу присутствовать на встрече. Скажи ему…

Она прижала трубку к груди и совершенно растерялась.

— Там же будет Ролан… Вы же не можете… оба…

— Скажи ему.

— Алло… А мой зять… Филипп Оссель… вы разрешите ему тоже прийти?

— Если хотите, мадам, у меня возражений нет. Постараюсь все сделать как можно быстрее, но раньше чем через неделю не получится. Спасибо, и еще раз примите мои соболезнования.

Она положила трубку.

— Филипп… Мы с ним… вы оба… и я рядом… Нет.

Не надо.

— Боишься, что мы поскандалим? Не волнуйся. Мы объяснимся потом. Я уж найду способ прижать его. Деньги, за которыми он охотится, проходят через меня, ясно? И клянусь, ему придется ползать на коленях, вымаливая их… На коленях!

* * *

Ольга появилась в тот самый момент, когда принесли гроб. Посмотрела на него с отвращением.

— Сейф какой-то, — процедила она. — Он что, унесет с собой все свои деньги?

Кончиками губ она поцеловала Марилену, потом Филиппа.

— Могли бы сообщить мне пораньше. Тогда бы я не пришла с пустыми руками. У меня, правда, нет денег на цветы. Да ему это и ни к чему.

Она долго не выходила из комнаты. Шевелила губами. Молилась? Или пережевывала долгий список обид?

Хоронили на Пер-Лашез, где в большом склепе покоилась семья Леу. Они все трое стояли отрешенно, с сухими глазами. Ольга беспокойно озиралась вокруг, и лицо у нее передергивалось, когда среди могил мелькал силуэт голодной бездомной кошки. В какой-то момент она даже отошла на несколько шагов, чтобы поговорить с белой ангорской кошкой, сидевшей на мраморной урне. Распорядитель дал каждому по гвоздике, и они бросили цветы в могилу. Филипп взял Ольгу под руку.

— Пошли, тетя.

— Как грустно, — прошептала она.

— Хорошо хоть он не страдал перед смертью.

— Я не о том думаю.

Дома Марилена почувствовала себя плохо. Ей пришлось лечь.

— Я позабочусь о ней, — решила Ольга. — Мария мне поможет. Бедный Филипп, вы очень преданны, но ваше место не здесь. Есть вещи, которые вы не можете сделать для Симоны. Единственное, о чем я вас прошу, — два раза в день отвозить меня домой. Я должна кормить моих малюток.

У Марилены уже не было сил возражать. Под действием успокоительных она впала в дремотное состояние, перед глазами проплывали бессвязные картинки… голубой автомобиль… Ролан — ах да, Ролан… Он не проходимец, я его знаю… Он просто слабый… Не злой… Дядя, извини… Так хотел Филипп… Я тоже слабая…

Иногда она открывала глаза. Часто видела перед собой Филиппа. Тот ее успокаивал:

— Не волнуйся. Все устроится. Видишь, дядя умер, так ничего и не узнав. Как только уладим дело с наследством, уедем. Поедем в Лозанну. Начнем новую жизнь. Отдыхай.

Через неделю ей стало лучше. Но она все равно страшилась встречи у нотариуса. Когда он ее вызвал, чуть снова не слегла. Филипп обещал ей, что будет держать себя в руках.

Когда они пришли, Ролан сидел уже в приемной. Они холодно поприветствовали друг друга, потом Ролан подошел к ним.

— Не стройте из себя идиотов, — сказал он. — Нам надо разыграть спектакль. Так что давайте сыграем его прилично.

Лицо Марилены покрывала смертельная бледность. Она не могла без дрожи смотреть на Ролана.

— Ты войдешь первой, — шепнул ей Ролан. — Я за тобой, а потом Филипп. Извини, но по-другому нельзя.

Дверь открылась, и нотариус пригласил их в кабинет. Они ожидали увидеть настоящего нотариуса — чопорного, степенного. А перед ними стоял молодой человек спортивного вида, которому не терпелось перейти к сути дела. Поэтому процедура оказалась короткой. Они расселись полукругом перед его столом.

— Я получил завещание Виктора Леу, — сказал нотариус.

Он вынул из конверта документ.

— Текст короткий… «Вот мое завещание. После моей смерти все мое имущество, движимое и недвижимое, перейдет к дочери, Симоне. Если же она умрет раньше, моя племянница Марилена Оссель, урожденная Леу, становится моей единственной наследницей, дабы состояние, нажитое тяжелым трудом, не расползалось. Составлено в присутствии мэтра Брежона в Сен-Пьере на Реюньоне…» Я получил письмо от мэтра Брежона, где он пишет, что это завещание составлено за несколько часов до отлета Леу и что оно делает недействительным прежнее завещание, в котором не упоминалась мадам Оссель. Впрочем, теперь это не имеет значения, поскольку мадам Оссель погибла… Что касается общей суммы наследства, то она еще не подсчитана, но, по сведениям мэтра Брежона, она очень большая. Я все оформлю как можно быстрее. Если вы мне дадите ваше брачное свидетельство…

Ролан выложил его перед нотариусом. Голова у Филиппа пошла кругам. Он размышлял. Завещание меняет все. Марилена жива, и она единственная наследница. Это легко доказать. Достаточно вызвать мэтра Брежона и еще какого-нибудь другого свидетеля, они ее опознают. Вся эта история, конечно, наделает шума. Последует судебное разбирательство, наверняка их привлекут к ответственности. Ну и что! Марилена ведь официальная наследница, и Ролан уже не сможет кичиться своим брачным контрактом. Симона умерла раньше своего отца.

Ролан в этот самый момент подумал, видимо, о том же, ибо он повернулся к Филиппу. Они обменялись взглядами, полными смертельной ненависти. Филипп любезно улыбнулся. Адвокат встал, чтобы их проводить. Филипп открыл дверь перед Роланом.

— После тебя, прошу.

В тот вечер в гостиницу Филиппу позвонил Ролан.

— Извини, старина. Надеюсь, я тебя не отвлекаю от чего-нибудь важного? Так вот, я, видимо, приму приглашение участвовать в соревнованиях… Алло!

— Я слушаю, — ответил Филипп, размышляя. Наглости этому типу не занимать. Ладно, пусть говорит.

— Я должен дать ответ в течение суток. Если вы оба так настаиваете, я уеду… но мне надо помочь.

— Издеваешься?

— Нет же. Я хотел бы только с тобой встретиться. Потом приму решение. Ситуация изменилась, но мне не привыкать.

«Сдаешься все-таки, — подумал Филипп. — Ты у меня в руках, сволочь!»

— Сейчас десять часов, — продолжал Ролан, — где ты предпочел бы встретиться? У меня? Или в каком-нибудь кафе, на нейтральной территории?

Он рассмеялся. Филипп, почувствовав, как его переполняет презрение, чуть не начал хамить.

— Что, если на площади Терн, в «Ля Лоррен»? От тебя в двух шагах. Буду ждать внутри — на улице прохладно…

— Договорились.

— Тогда до встречи.

Филипп не мог прийти в себя.

Ведь должен же Ролан понимать, что проиграл окончательно. Причем сам виноват. Если бы не соблазнил Марилену, еще существовала возможность договориться. А теперь… Он не получит ни гроша. «Раздавлю его, — подумал Филипп. — Как червяка. Посмотришь, как я тебе помогу».

Через четверть часа он добрался до площади Терн. Дул ветер. Движения почти не было. Он пересек площадь и вошел в кафе. Ролан уже ждал его с дружеской и приветливой улыбкой на лице. Протянул Филиппу руку, и тот почти помимо воли пожал ее.

— Что будешь пить? Коньяк? Официант, два коньяка… Да, старина! Какое потрясение! До сих пор не могу опомниться после этой истории с завещанием… Сам понимаешь, поэтому я и попросил встретиться… Знаю, между нами произошла небольшая размолвка на сентиментальной почве… Ну и что? Не станем же мы делать из мухи слона… Думаю об этом с самого утра. У меня к тебе предложение.

— Бесполезно, — проговорил Филипп. — Я умываю руки. Завтра же напишу прокурору республики заявление, что Симона погибла в Джибути и что Марилена…

— Глупо. Ты посчитал, сколько потеряешь?

— Не собираюсь считать.

— Да? И все же… В одном случае ты получаешь все, разумеется при условии, что Марилена не воскреснет. В другом… подожди, дай мне закончить… наследство переходит к Марилене, но поскольку она племянница, то налоги съедят пятьдесят пять процентов общей суммы или что-то около этого… В конечном счете ты получишь не больше того, что отошло бы тебе по нашей договоренности.

— Мне все равно.

— Черт возьми! Ты зол на меня до такой степени?

Официант принес коньяк. Какое-то время они хранили молчание.

— Но, — проговорил наконец Ролан, — я ведь прошу необязательно половину…

Подождал, наблюдая за реакцией Филиппа, как за игроком в покер, взявшим новую карту.

— Все равно нет, — ответил Филипп.

Ролан притворился, что не слышит.

— Понимаю, — продолжал он, — половина — это много. Ведь в конце концов, заниматься всем придется тебе… вложение капитала, использование процентов, в общем, неблагодарный труд… Согласен на одну треть… В этом случае тебе достается приличная сумма.

— Нет.

— Ты меня разоряешь, — рассмеялся Ролан. — Ладно… Дай четверть. Я не привередлив.

— Не получишь ни трети, ни четверти.

— Это твое последнее слово? Надеюсь, ты знаешь, какие неприятности тебя ждут с правосудием. Присвоение чужой личности — это очень серьезно.

— Не твое дело.

Филипп наклонился к Ролану, он уже не мог сдерживать себя.

— Теперь я понимаю, почему Симоне так хотелось отделаться от тебя. Она очень быстро увидела, что ты… просто мелкий вымогатель.

— Не будем преувеличивать, — невозмутимо ответил Ролан. — Мое предложение остается в силе. Оно вполне разумно и дает вам возможность избежать судебного процесса. Прошу тебя, передай его жене. Решать ведь не тебе, а ей. Официант… Сколько с меня?

Небрежным жестом он отказался от сдачи.

— Тебя подвезти? Машина стоит у входа.

— Нет, лучше пройдусь.

Филипп встал. Ролан ухватил его за рукав.

— Помнишь поговорку? — сказал он. — Утро вечера мудренее. Позвони завтра утром. И не забудь: я прошу четверть. Это подарок.

Филипп резким движением освободил руку и вышел на улицу. Ролан закурил сигарету. Посмотрел в стоящее перед ним зеркало. «Да, парень, — пробормотал он, — вот ты и остался не у дел».

Филипп шел быстрым шагом. Он начал подводить итоги и остался доволен. Старик умер. Состояние само плывет в руки. Того, что останется после уплаты налогов, ему хватит с головой. Но главное… главное… С Роланом покончено — он уже не сможет сделать ничего, ничего. Слава богу. А если он еще посмеет приставать к Марилене, тогда что ж, он без колебаний набьет ему морду. И сделает это с огромным удовольствием.

Почти пустынная улица уходила в ночь. Лишь изредка проезжали машины. Сейчас парижане рано ложатся спать. Филипп вспомнил время, когда в этот час по тротуарам прогуливались толпы народа. Он дошел до улицы Ниель и, не глядя на светофор, начал переходить пустое шоссе. Шум двигателя, ревевшего на полных оборотах, заставил его вздрогнуть. Слева от него вдруг появилась машина. Ему захотелось броситься прочь, а в голове пронеслось: «Это он!» Внезапно зажглись фары, ослепившие Филиппа, как кролика, выбежавшего на проселочную дорогу. От удара правым крылом его бросило на капот, потом он скатился на мостовую и больше уже не шевелился, растянувшись в пыли осколков стекла, отсвечивавших то красным, то зеленым цветом, и так до бесконечности…

На следующее утро Марилене без особых церемоний сообщили о случившемся. Полиция провела чисто формальное расследование и пришла к выводу, что произошел несчастный случай. Для Симоны Леу Филипп Оссель был всего лишь зятем. Но ее первый припадок никого не удивил. Врач лично отвез Марилену в лечебницу, о которой говорил раньше.

В течение недели она пребывала вне окружающего ее мира, вне себя самой, в каком-то растительном состоянии. Потом мало-помалу к ней начала возвращаться память, и воспоминания, словно яд, просачивались в ее сознание. Она вспомнила о катастрофе, о Ролане, о гибели… и все это нахлынуло на нее сразу, но врач-невропатолог смягчил потрясение с помощью успокоительных средств, ненавязчивой заботы и дружеских бесед, внушая ей, что она не так уж несчастна, как ей кажется. Прежде всего, ей не надо беспокоиться о квартире — по счастью, у нее очень преданная служанка, которая следит за всем. И потом, она окружена вниманием… Женщина по имени Ольга, назвавшаяся ее теткой…

— Да, это моя тетя, — подтвердила Марилена.

Так вот, эта женщина звонит почти каждый день.

Она сделала все необходимое для похорон господина Осселя. В этом отношении все в порядке. Доктор продолжал доверительным тоном:

— Муж тоже думает о вас. Постоянно спрашивает о вашем здоровье. Мне показалось, что между вами произошла какая-то размолвка… Нет, не говорите ни слова… Меня это не касается… Но вам полезно знать, что он очень тревожится с тех пор, как вы здесь.

Марилена обдумывала эти слова. Ролан действительно ее любит или просто хочет воспользоваться ситуацией, складывавшейся теперь в его пользу?

— Мне очень жаль. Но я пока не могу разрешить вас посещать, — продолжал врач, — и вы должны понять, что это в ваших интересах. Сейчас вам намного лучше, но вы еще очень слабы. Думаю, вы никогда не отличались крепким здоровьем. Если я вас выпишу слишком рано, ваше состояние будет целиком зависеть от малейших волнений… Так что потерпите немного.

Сон, отдых, тишина постепенно возвращали Марилене силы и в то же время приводили мысли в порядок. Времени для размышлений у нее было предостаточно, и само собой возникало подозрение, что смерть Филиппа не случайна. Очень уж странно все совпало: утром нотариус вскрыл завещание, объявляющее ее наследницей, а вечером Филиппа сбивает какой-то лихач. Уж не сидел ли за рулем той машины Ролан?.. А зачем Ролану?.. Причин хватает. Ролан ненавидел Филиппа. В определенном смысле они обладали равными правами на одну и ту же женщину и на наследство. Ситуация сложилась противоестественная.

Марилена не спеша прогуливалась по аллеям парка. То там, то тут срывала цветок. Ролан — он сам в этом признался — живет в кредит. Ему очень нужны деньги. Не думал ли он — возможно не раз, — что стоит избавиться от опасного соперника? Марилена остановилась перед прудом, посмотрела на красных рыбок, ощупывающих поверхность воды толстыми губами. Мысленно прочертила две колонки. Слева Филипп. Справа Ролан. Посмотрим… Что двигало Филиппом, ведь он тоже не просто так старался. Прежде всего, им руководило желание отомстить Ролану. Значит, как можно быстрей порвать навязанную Роланом чудовищную договоренность. Значит, рассказать правду, ведь только правда позволила бы ему вернуть жену и состояние… Устремления Ролана были диаметрально противоположными… Помешать Филиппу рассказать правду и тем самым не дать ему возможности отомстить… ликвидировать его… и затем, по логике… Марилене пришлось сесть. Дальше идти уже не было сил. По логике… да, именно так… теперь он примется за нее. Для него она представляет почти такую же опасность, как и Филипп. Ведь в любой момент она может написать властям, объявив, что она не Симона… О, разумеется, с ней он покончит не сразу. Ведь ему известно, что он все еще имеет над ней большую власть. «Так ли это? Имеет ли он надо мной большую власть?.. Если представить, что он сейчас появится в конце аллеи…» Она повернула голову в сторону входа в парк и увидела его. Он шел к ней легким, непринужденным шагом. Сорвал розу, протянул ей цветок. Она уколола палец, а он принялся зализывать рану. Боль пронзила ее до самого сердца. Она побледнела и провела рукой по лицу, отгоняя видение.

Вечером сестра, видя ее взволнованное состояние, прочитала ей нотацию. Наконец Марилена задремала, повторяя во сне: «Нет-нет, не надо…» Неожиданно она проснулась, вытерла полотенцем потное лицо, снова откинулась на подушку…

«Когда-нибудь, — подумала она, — он убьет и меня…» Долго лежала с открытыми глазами. По вискам текли слезы, терявшиеся где-то в волосах. Что же делать? Рассказать все врачу? Но лечебница — неподходящее место для подобного рода безрассудных признаний. При первых же ее словах, как только она скажет: «Я не Симона Жервен, я Марилена Оссель», врач начнет жалостливо качать головой. Поэтому надо молчать. Улыбаться. С аппетитом есть… И потом, может, она ошибается. Нет никаких доказательств, что Ролан убил Филиппа. Возможно, это просто бредовая идея. Мало-помалу у нее укоренилась мысль, что сама она не в состоянии разобраться в этой истории, что она одновременно судья и подсудимый и что только совершенно беспристрастный посторонний человек — но не врач — способен принять какое-то решение.

Беспристрастный человек? А почему бы не Ольга? Она ухватилась за эту мысль, словно утопающий за соломинку. Ольга так обрадуется, узнав, что ее малышка Марилена жива! Возможно, обидится, что ее обманули, — надо сделать скидку на ее характер, — но быстро успокоится, когда поймет, что Марилена о ней всегда помнила. Да, Ольга! Ольга позаботится о ней. Ольга с мужской хваткой проведет бракоразводный процесс. Но в любом случае правду ни за что нельзя раскрывать. Иначе придется предстать перед судом, вся эта грязная история появится в газетах. Филипп решился все рассказать, видимо, только для того, чтобы уничтожить Ролана. Марилена же чувствовала, что у нее не хватит на это сил. Но… пусть Ольга выберет лучшее решение. Марилена понимала, что не может жить одна, что она постоянно нуждается в чьей-нибудь поддержке. Филиппа больше нет, остается Ольга. А если бы не было Ольги… Марилену охватил страх… Без тети Ольги один выход.

Доктор разрешил посещения. Но Марилена отказалась. Сказала ему, что между ней и мужем не все гладко. Ей не хочется с ним встречаться, пока она не почувствует себя достаточно окрепшей. Она примет решение, когда выйдет из лечебницы. Призналась, что думает о разводе.

— Я вам не советую разводиться, — сказал врач. — Во всяком случае сейчас. Вы только что оправились от депрессии. Не стоит рисковать вновь. Через несколько дней я вас выпишу, но не стану скрывать, что вас еще долго будут подстерегать опасности. А развод — как раз такая вещь, которая может окончательно вас сразить. Хотите, я поговорю с вашим мужем?

— Ни в коем случае. Мне нужна помощь тети. Она подбирает бездомных кошек. Может и меня приютить. Одной кошкой больше, одной меньше!

Они рассмеялись, и проблема вроде бы решилась. Наконец Марилену выписали. На такси она доехала до дома, где ее встретила шумными проявлениями радости Мария. Но в этой слишком большой и безмолвной квартире ей сделалось не по себе. Она сразу же приняла решение, сказала Марии, что предоставляет ей недельный отпуск, а сама временно поживет в гостинице, в другом квартале… Может, она снова поселится в «Паласе». Изменив образ жизни, она надеялась изменить свои мысли.

Пока Мария одевалась и собирала чемодан, она бродила из комнаты в комнату, как по музею. Она стала сиротой, вдовой, ее все покинули, у нее нет имени и своего очага, на ней грузом висит богатство, с которым она не знает, что делать. Возможно, ей больше ничего не остается, как переезжать из одной гостиницы в другую, словно праздной и неврастеничной американской старухе. Мария пришла попрощаться с ней.

— Надеюсь, мадемуазель хорошо о себе позаботится. Оставшиеся деньги на кухне.

— Возьмите их себе, Мария. Спасибо вам.

Марилена услышала звук закрывающейся двери, спускавшегося лифта. Зачем ждать? Надо немедленно идти к Ольге. Она вышла из дома, на ходу репетируя исповедь. С чего начать? С рассказа о катастрофе? Да, вероятно. Это проще всего. Но у нее нет ни малейшего доказательства, удостоверяющего, что она действительно Марилена. Она взяла такси и всю дорогу безуспешно пыталась разрешить проблему. А если Ольга скажет: «Хватит врать. Чего ты добиваешься?», как она сможет ее переубедить? Такси остановилось, и она чуть было не попросила водителя ехать дальше. Но все-таки она вышла из машины — желание покончить со всем этим оказалось сильнее. Она пережила уже столько испытаний! А это не самое страшное!

В садике прогуливались пять или шесть кошек. Они подозрительно на нее посмотрели.

— Тетя! — крикнула Марилена, перед тем как войти в дом. — Тетя! Это я.

Она остановилась в прихожей. Вокруг нее засверкали глаза. Кошки рассматривали чужака, оторвавшего их от своих дел или ото сна.

Две из них убежали в сторону кухни.

— Тетя!

В комнате никого, если не считать растянувшегося на столе огромного котища. Ольгу Марилена нашла на кухне.

— Тише! — прошептала Ольга.

Она сидела в старом кресле и гладила серого кота, неподвижно лежавшего у нее на коленях.

— Он умирает, — проговорила она. — Ты пришла некстати… Такие вещи должны происходить без свидетелей.

Она пыталась говорить твердым голосом и как бы отрешенно, но голос звучал хрипло, как у заядлого курильщика. Марилена почувствовала себя лишней. Кот лежал с закрытыми глазами, с поднятой над зубами губой. Время от времени резкими движениями он подергивал задними лапами.

— Ну, ну, — шептала Ольга. — Я здесь… Не бойся.

Ее склонившееся лицо излучало нежность.

— Теперь уже недолго, — устало произнесла она. — Садись, Симона. Видишь, я не могу встать… Тебе лучше?

Вопрос она задала с вежливым безразличием. Марилена отвечать не стала. Она ошиблась… выбрала не тот день, не тот час, не того человека. Ольга — совершенно чужой человек. Теперь Марилена смотрела на нее с каким-то отвращением. На этажерке глухо тикал старый будильник. Из клапана скороварки с грязными краями вылетала струя пара. Стоял запах супа и аптеки.

— Ты сделала ему укол? — спросила Марилена, нарушив наконец ставшую невыносимой тишину.

— Нет, — ответила Ольга. — Мужества мне не занимать, но только не это. Я пользуюсь препаратом, который мне дал ветеринар.

Она жестом показала на тюбик с таблетками, наполовину вылезший из картонного футляра.

— Это одновременно яд и снотворное. Совершенно безвкусные таблетки и очень быстро растворяются. Добавляю в молоко, и они пьют. Действует очень быстро.

Она еле заметно пошевелила ногами, как будто укачивая животное, ощупала голову, бока.

— Ну что ж, — проговорила она, пытаясь скрыть волнение, — кажется, конец.

Поднесла кота к лицу. Прижалась лбом к его голове. Марилена сделала шаг назад.

— Куда ты? — спросила Ольга, не отрывая лба от головы кота. — Останься. В конце концов, может, ты пришла как раз вовремя. Так тяжело их убивать… Даже если знаешь, что им не выжить…

Она опустила кота на колени, на несколько секунд задумалась, потом, положив его в картонную коробку, стоящую наготове под столом, с усилием поднялась. Закрыла коробку, перевязала ее, как ценный груз.

— Могила уже вырыта, — сказала она. — Хочешь, пойдем со мной?.. Нет?.. И не надо. Ты что-то не блестяще выглядишь.

Клейкой лентой она закрепила узлы и края крышки.

— Кстати! Тебе надо показать место, где похоронен твой зять. Это довольно сложно объяснить. Одной тебе не найти. Я тебя провожу.

— Тетя… Я хотела…

— Да, конечно. Поблагодаришь меня потом. Видишь, как они меня сторонятся… Чувствуют смерть. Не подходят.

— Тетя… я не об этом…

— Возьми вон там букетик… Я обычно кладу цветы… Может, выглядит смешно, но это уж мое дело.

Марилена пошла за Ольгой на крошечное кладбище. Цветы, могила, коробка… эта нелепая старуха… а вокруг подъемные краны, стены домов, враждебное небо… Не с кем обменяться не то что словом, а просто взглядом… Ольга забросала землей узенькую траншею, утрамбовала ее лопатой, положила букетик, молча постояла.

— Видишь, Симона…

Обернулась. Рядом никого не было.

«Никакого характера, — подумала она. — Брат ее слишком избаловал».

Вернулась в дом в сопровождении двух мяукавших кошек. На кухне никого, в комнате никого. Почему она сбежала? Ну и ладно. Никуда не денется… Ольга выключила газ, поискала упаковку с таблетками. Они исчезли. Сомнений не оставалось. Их унесла эта идиотка. Зачем они ей? Может, упали на пол? Поискала, но не нашла. Ей стало страшно. Она знала, какой это яд. Симона только что вернулась из лечебницы. И вполне способна… Она унесла все, не только таблетки, но и картонный футляр с фамилией и адресом ветеринара. А это может навлечь на Ольгу большие неприятности. Быстро оделась. Она выложит ей всю правду, этой Симоне… поговорит с ней так, как она того заслуживает. Дурочка!.. «Дочь стоит своего отца, — подумала она. — Они приносят мне сплошные неприятности!»

— Так вот, господин Жервен, — сказал судебный следователь, — вы избрали совершенно абсурдную линию защиты. Изложим вкратце суть дела, и вы сами убедитесь, если трезво взглянете на вещи, что все говорит против вас. Вы женились на Симоне Жервен, наследнице значительного состояния, в то время как сами имели доход только от игры в теннис, и не хочу вас оскорблять, но…

— Согласен, — сказал Ролан. — Я зарабатываю все меньше и меньше. Ну и что?..

— Не перебивайте меня, прошу вас. В контракте записано, что ваш брак заключен на особых условиях, называемых совместным владением. А это означает, что все принадлежавшее жене отходит вам. И что же происходит? Вашу жену находят мертвой. Она отравилась? Согласно протоколу вскрытия, она приняла около дюжины таблеток, содержащих довольно редкий компонент, что само по себе уже странно. Не оставила записки, как обычно поступают самоубийцы. И еще любопытная деталь — стакан, из которого она пила, тщательно вымыт. Не логично ли сделать вывод, что это не самоубийство, а убийство? В таком случае кто дал ей выпить содержимое стакана? Разумеется, кто-то из очень близких людей. Из тех, кто имел право заботиться о ее здоровье, ухаживать за ней… кого она принимала…

— Клянусь…

— Допустим… Это не вы… Но вот что мы узнали от Марии, служанки покойной. Мадам Жервен, судя по всему, была любовницей Филиппа Осселя, вашего свояка…

— Совершенная нелепость!

— Об этом говорят факты. Мария не раз видела их обнимающимися. Кроме того, манера разговоров, поведения — все это не оставляет ни тени сомнения. Если бы господин Оссель не стал жертвой прискорбного несчастного случая, он бы смог это подтвердить и тем самым показать, что ваша жена отнюдь не намеревалась покончить с собой. Но вот ведь как: господин Оссель очень кстати исчезает. И крайне любопытное совпадение — на вашей машине следы недавнего столкновения. Правая фара разбита, правое крыло помято…

— Но, — возразил Ролан, — вы сами должны понимать, что если бы я был виновен, то немедленно бы ее починил. В таком состоянии я обнаружил ее на улице. Кто-то задел ее, маневрируя. Такое случается каждый день.

— Если бы вы сразу же ее починили, то полиция очень быстро вышла бы на вас, ведь она наводила справки в ремонтных мастерских, и вам это прекрасно известно. Вывод: вы убили соперника, который мог бы стать опасным свидетелем, а потом отравили жену, чтобы завладеть состоянием.

— Неправда! — воскликнул Ролан. — Моя жена только что вышла из лечебницы. Вы забываете, что за несколько недель она потеряла кузину, отца, зятя Филиппа… Она находилась еще в состоянии нервного потрясения и вполне могла…

— Нет, господин Жервен, нет. Все это дело являет собой единое целое. Вы убили Осселя, потом жену. Для вас это стало необходимостью. Признайтесь. От этого вы только выиграете. Если будете продолжать запираться, получите по максимуму… а это может увести вас далеко… Хорошенько подумайте, господин Жервен.

— Подумайте, — сказал мэтр Бодуэн. — Следователь прав. Если начнете отрицать, тогда как все говорит против вас, присяжные решат, что вы совершили два убийства ради денег. В этом случае я ни за что не отвечаю. Вы рискуете головой… Если же признаетесь, но объясните это ревностью… появляется шанс, большой шанс. Судите сами, вот несчастный, из любви согласившийся жить вдалеке от жены, скрывать свой брак как что-то постыдное, всячески унижаемый, и вдруг он узнает, что жена, ради которой он жертвует карьерой, изменяет ему. И с кем?.. С мужем своей кузины, погибшей меньше месяца назад! Господа присяжные! Могу утверждать, что любой мужчина на его месте… и т. д. и т. п. Схватываете? Эту тему легко развить… У нас появятся смягчающие обстоятельства, и вас осудят, скорее всего, на минимальный срок… Наследства, разумеется, вы не получите. От жертвы не наследуют, вы должны это знать. Но по крайней мере, сохраните жизнь, даю слово.

У Ролана раскалывалась голова. Он устал все время думать. Слишком уж глупо признаваться в преступлении, которого не совершал. Марилена покончила с собой. Ему это хорошо известно, поскольку он ее не убивал. Но если он скажет правду, если докажет, что Симона погибла в Джибути, а Марилена выдала себя за нее, будет еще хуже! Филипп станет самим собой: мужем Марилены, а не ее любовником. И он уже не сможет играть на чувствах, строить из себя обманутого мужа. И опять встанет вопрос о мотиве убийства, о единственном, о подлинном: о деньгах. А выдавать одного человека за другого — вообще какая-то темная история! Общественное мнение явно ополчится против него. Почему он принял участие в этом мерзком жульничестве? Разумеется, из корысти. Прокурору не составит труда доказать, что все дело — просто сведение счетов между соучастниками. Поэтому лучше представить себя благородным человеком и заявить: «Да, я потерял голову. Хотел отомстить!»

Ролан устал. Он отказался от борьбы.

— Ладно, — сказал он мэтру Бодуэну. — Признаюсь. Это до крайности несправедливо, но признаюсь. — Ему хватило сил, чтобы улыбнуться. — Проиграл в финальной партии, — добавил он. — Пора выходить из игры… И надолго…

Ольге нравится бывать на Пер-Лашез. Она часто туда ходит. Теперь она там обрела свою семью. И потом, она обнаружила, что на этом кладбище соединены все прелести природы. Оно утопает в цветах, как парк, и непостижимо, как лес, где, бродя по полным таинственности тропинкам, неожиданно выходишь на солнечные и безмолвные поляны. На деревьях щебечут птицы. Время от времени из-за какого-нибудь надгробия появляется гибкая тень, проскальзывает между деревьями, останавливается, выжидая. Тихим голосом, стараясь не нарушать покой мертвых, Ольга подзывает: «Кис-кис-кис…» Она нашла стоявший немного в стороне и потихоньку разрушавшийся памятник — ржавый, замшелый, забытый. Толкнешь обветшалую дверь склепа и оказываешься в глубокой нише, недосягаемой для посторонних взглядов. Можно осторожно сесть на трухлявую скамеечку. Ольга приносит с собой корзинку с кусочками мяса, поджаренными рыбками. Теперь ей можно тратить столько, сколько захочется. Она богата. Очень богата, но образ жизни пока менять не осмеливается. Ей немного страшно. Кошки хорошо ее знают. Они сбегаются отовсюду, одним прыжком перемахивая через аллею, трутся о ее ноги. Мурлычат так громко, что от ног как будто отражается какой-то странный шум, как приглушенный шепот, наполненный благодарностью. Пищу она раздает поровну, самых настырных шлепает по носу, подзывает самых робких и только что подбежавших, в нерешительности стоящих у входа, вытянув шеи.

Когда запасы кончаются, она вытирает руки тряпкой, лежащей на дне сумки. Потом встает и долго прогуливается, время от времени пытаясь разобрать надписи, напоминающие, что вокруг нее лежат поэты, ученые, знаменитые военачальники. Но она не поддается игре воображения. Ее собственная история дает гораздо больше пищи для размышлений. Она вспоминает Симону. До чего же скрытная особа! Сумасшедшая! Настоящая Леу! Скрывала от всех, что замужем. Этого Ольга простить ей не может. Какое лицемерие! Какая недоверчивость! Ольга не раскаивается, нет. Когда она пришла на бульвар Перейр — ключи у нее, по счастью, были, — Симона уже приняла яд. Она тяжело дышала, лицо покрылось потом. Лежала без сознания. Что ей оставалось делать? Вызвать врача? Может, Симону успели бы спасти? Ольга не хочет об этом думать. Зачем копаться, выискивать побудительные мотивы? Какие мотивы? Она забрала картонную упаковку, где был указан адрес ветеринара. Протерла стакан, до которого нечаянно дотронулась. В последний раз посмотрела на Симону. Если ей так хочется умереть, в конце концов, это ее дело. Ольга удалилась, как тень. Себя она оправдывает тем, что тогда многого не знала, о чем ей стало известно впоследствии. Ею двигала не просто корысть. Она не отдавала себе отчет, что становится наследницей племянницы или, вернее… Если быть до конца честной, она об этом догадывалась — ведь она… она остается последней из рода Леу. Конечно, в глубине души она все прекрасно понимала. Не случайно ее охватила с головы до ног дрожь при известии о замужестве Симоны. Дура! И к тому же на условиях совместного владения… Она отреагировала точно так же, как отреагировал бы брат, если бы узнал… Вероятно, в этом-то и кроется истина. Ольга не может не признать, что, несмотря на все обиды, она повела себя как настоящая Леу. Она сохранила фамильное достояние. Эта мысль ее умиротворяет. Все становится на свои места.

По дороге она останавливается у некоторых могил, усыпанных цветами, как алтарь. То тут, то там поправляет цветочные горшки, осыпающиеся букеты. Она возвращается на аллею, ведущую к фамильному склепу. Когда-то, еще не скоро, она тоже будет лежать здесь. Она останавливается. Она не читает молитву, но дает брату обещание использовать наилучшим образом эту кучу денег, из которой она может черпать, сколько ей вздумается. Ведь на свете столько несчастных животных! Потом думает о Симоне. Почему именно она избежала смерти в катастрофе! Если бы Марилена осталась жива… Как счастливо они зажили бы вдвоем! С чувством, идущим из глубины сердца, шепчет:

— Как жаль, что ты была не Марилена!