Глубокой осенью 1922 года пароход «Обер-бургомистр Хакен» увозил из России «цвет нации»: большую группу философов, ученых и литераторов в Германию. В числе прочих навсегда покидали родину Иван Александрович Ильин и его жена Наталья Николаевна. Они оказались не нужны новой России.

Понадобилось более 70 лет на то, чтобы Россия осознала глубину потери.

Третьего октября 2005 года в Свято-Донском монастыре завершилась Национальная акция примирения и согласия — освящение Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием II закладного камня на месте будущей часовни в память о жертвах гражданских смут и братоубийственных распрей в Отечестве. В некрополе монастыря были погребены останки генерала А.И.Деникина, философа И.А.Ильина и их супруг. В том же 2005 году в России было собрано и переиздано 23 сборника трудов Ильина и снят фильм «Завещание философа Ильина»[1].

В мае 2006 года в Россию вернулся архив великого русского философа XX века Ивана Ильина. Иван Александрович завещал хранить свой архив за рубежом до тех пор, пока в России не закончится большевистский режим. Отныне наследие русского мыслителя — 37 коробок с рукописями, машинописными черновиками, личными вещами, фотографиями, книгами, картинами — будет храниться в библиотеке МГУ.

Родился Иван Александрович 28 марта 1883 года в Москве в дворянской семье. Жили Ильины тогда на углу Ружейного переулка и Плющихи. Его родители: отец — Александр Иванович Ильин, присяжный поверенный округа Московской судебной палаты, губернский секретарь: мать — Екатерина Юльевна, урожденная Швейкерт. Ее отец врач Ю.Ш. фон Штадион (Ю.Швейкерт) эмигрировал в Россию из Германии в 1830 году. (Его имя Ильин возьмет в качестве псевдонима для публикации некоторых своих работ на немецком языке.) Дед по линии отца строил большой Кремлевский Дворец, затем был его смотрителем и комендантом. Он был довольно близок к царской семье, крестным его сына (будущего отца философа) был Александр II.

Родители И.А.Ильина были люди образованные и очень религиозные. Они стремились дать сыну хорошее воспитание и образование. Проучившись пять лет в Пятой Московской гимназии, Ильин перешел в Первую Московскую гимназию, среди учеников которой были П.Н.Милюков, Н.С.Тихонравов, Вл. Соловьев и др. По воспоминаниям одного из одноклассников, Ильин ничем особенным, кроме громкого голоса и широкой непринужденной жестикуляции, не выделялся. Никто и предположить не мог, что делом его жизни станет философия.

В 1901 году он закончил гимназию с золотой медалью. Получил прекрасное классическое образование — в частности, владел французским и немецким, а также изучил церковно-славянский и греческий — и возможность продолжить образование в Московском университете. Пятнадцатого июля того же года он подал прошение о зачислении его на юридический факультет (при том что, учась в гимназии, мечтал о филологическом). Естественно, был зачислен, и изучал право под руководством выдающегося философа- правоведа П.И.Новгородцева, который сумел пробудить у молодого Ильина интерес к философии.

Первые кандидатские сочинения Ильина были посвящены именно философии права: «Об идеальном государстве Платона», «Об учении Канта о „вещи в себе“ в теории познания». «О наукоучении Фихте Старшего издания 1794 года», «Идея конкретного и абстрактного в теории познания Гегеля», «Проблемы метода современной юриспруденции» и др. Особое внимание его привлекала философия Гегеля. Именно как специалист по творчеству Гегеля он приобрел известность в начале своей научной карьеры.

Окончил университет Ильин, так же как и гимназию, блестяще — был удостоен диплома первой степени. В сентябре того же 1906 года на заседании юридического факультета князь Е.Н.Трубецкой предложил оставить талантливого выпускника при университете для подготовки к профессорскому званию. Предложение было поддержано. Ильин остался на кафедре в научной школе П.И.Новгородцева, где вместе с ним трудились Марк Вишняк, в дальнейшем оставивший научную деятельность, и А.Н.Алексеев, ставший крупным правоведом и философом.

1906 год в жизни Ильина ознаменовался еще одним важным событием — женитьбой. Женился он на Наталье Николаевне Вокач. Она была образованной женщиной, близкой ему по духу: занималась философией, искусствоведением, историей. Молодая семья жила бедно. Зарабатывали только переводами: ни он, ни она не хотели жертвовать временем и силами, оставляя их для занятий философией. Семейный бюджет был расписан очень точно, вплоть до того, сколько денег в месяц они могут потратить на извозчика. Концерты и театр были для них непозволительной роскошью — при всей страстной любви Ильина к музыке и Художественному театру. По воспоминаниям родственницы Натальи Николаевны, Евгении Герцык: «…она нею жизнь делила симпатии мужа, немного ироничная к его горячности. Он же благоговел перед ее мудрым спокойствием»[2].

Первым серьезным совместным трудом Ивана Александровича и Натальи Николаевны стати перевод работы Г.Зиммеля «О социальной дифференциации» (1908), книги Эльцсбера «Анархизм» и двух трактатов Руссо, которые им не удалось издать. В дальнейшем Ильин посвящал жене все свои основные труды.

В 1909 году Ильин сдал экзамены на степень магистра государственного права, был утвержден в звании приват-доцента после нескольких пробных лекций и начал преподавание на кафедре своего учителя П.И.Новгородцева, кафедре энциклопедии права, истории философии права. В то же время он начал читать лекции на женских юридических курсах и вести там семинары.

В 1910 году стал членом Московского психологического общества, в «Вопросах психологии» была опубликована его первая научная работа «Понятия права и силы». В университете приступил к чтению нового курса. Началась серьезная авторская работа. Научные журналы публиковали его первые труды.

В то время молодые преподаватели российских университетов обыкновенно получали возможность поехать за границу на научные стажировки. Ильин вместе с женой провел два года в Германии, Италии и Франции. Он работал в университетах Гейдельберга, Фрейбурга, Геттингена, Парижа, выступал с докладами на семинарах Г.Риккерта, Г.Зиммеля, Д.Нельсона. Э.Гуссерля. В общении с этими выдающимися философами Ильин постигал феменологический метод. В Берлинском университете он начал работу над диссертацией о философии Гегеля. Работая над ней, вышел далеко за рамки обычных требований к такого рода текстам.

В письме к Л.Я.Гуревич от 13 августа 1911 года он признавался: «Не хочется подходить к ней как к академическому испытанию и отодвигать на второй план ее научно- творческий характер. Хочется, чтобы она была Leistung[3], а не смазанная магистерская компиляция. Мечтаю издать ее потом по-немецки, ибо знаю хорошо, что она так же, как моя последняя работа о Фихте, никому не будет нужна в России. А в Германии может кому-нибудь и сгодится».

Вернувшись в Москву, Ильин продолжил свою работу в Московском университете. Издаются и его философские работы: «Шлейрмахер и его „Речи о религии“» (1912), «О любезности. Социально-психологический опыт» (1912), «О возрождении гегелианства» (1912), «Философия Фихте как религия совести» (1914) и другие. Также опубликованы шесть его статей о философии Гегеля, вошедшие позднее в двухтомную монографию, ставшую его диссертацией.

Начавшаяся война с Германией и назревавшая революция в России не могли не затрагивать Ильина. Он обладал редким сочетанием абстрактного мышления, позволяющего распутывать сложнейшие периоды гегелевской, философии с обостренным чутьем социального мыслителя. Иван Александрович внимательно следил за политикой, за борьбой партий и группировок и активно участвовал и в политических событиях, и в размежевании в кругах российских интеллигентов, и в дискуссиях внутри философии.

Февральская революция 1917 года, воспринятая им поначалу как временные беспорядки, все же поставила его перед серьезной проблемой. В России рухнул привычный государственный строй. Свое отношение к произошедшему Ильин выразил в пяти небольших, но важных брошюрах, вышедших в издательстве «Народное право». В них он сформулировал свои взгляды на основы правового государства, на пути преодоления революции как временного общественного беспорядка в стремлении к новому, справедливому социальному строю: «Всякий порядок жизни имеет известные недостатки. И, по общему правилу, устранение этих недостатков достигается посредством отмены неудовлетворительных правовых норм и установления других, лучших. Каждый правовой строй должен непременно открывать людям эту возможность: совершенствовать законы по закону, то есть улучшать правовой порядок, не нарушая правового порядка. Правовой строй, который закрывает эту возможность для всех или для широких кругов народа, лишая их доступа к законодательству, готовит себе неизбежную революцию»[4].

Октябрьскую революцию Ильин воспринял уже как катастрофу и активно включился в борьбу с новым режимом. Он по-прежнему читал лекции на юридическом факультете Московского университета и в других высших учебных заведениях Москвы, активно отстаивая принципы академической свободы, подвергавшейся попранию со стороны новых властей. Даже в эти трагические годы Иван Александрович продолжает заниматься наукой. Восемнадцатого мая 1918 года Ильин защитил магистерскую диссертацию «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». В качестве оппонентов на защите выступили Е.Н.Трубецкой и П.И.Новгородцев, который участвовал и защите, рискуя собственной свободой. Накануне у него был обыск, за которым вполне мог следовать арест. Несмотря на столь трагические обстоятельства, защита прошла блестяще, ученый совет единогласно проголосовал за присвоение Ильину в качестве исключения сразу двух ученых степеней — магистра и доктора государственных наук; одновременно было присвоено и звание профессора.

Как ни странно, возможно именно этот труд — «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека» — помог предотвратить серьезные репрессии ЧК. Ленин был известен своей приверженностью к философии Гегеля. «Есть сведения, — пишет А.В.Гулыга, доктор философских наук, писатель и публицист, — что в 1920 году при очередном аресте Ильина только вмешательство самого Ленина, распорядившегося не применять к нему репрессивных мер, спасло Ильина от расстрела». По иронии судьбы первой опубликованной работой И.А.Ильина была резко критическая рецензия на книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (В.И.Ульянов подписал ее псевдонимом В.Ильин): «Нельзя не обратить внимание на тот удивительный тон, которым написано все сочинение; литературная развязность и некорректность доходят здесь поистине до геркулесовых столбов и иногда переходят в прямое издевательство над самыми элементарными требованиями приличия: словечки вроде „прихвостни“ (36), „безмозглый“ (41), „безбожно переврал“ (71), „лакей“ (254) попадаются буквально по нескольку раз на странице, а превращение фамилий своих противников в нарицательные клички является далеко не худшим приемом в полемике г. Вл. Ильина».

Неизвестно, знал ли об этой рецензии Ленин, помнил ли о ней, но большевистская власть пристально следила за общественной деятельностью философа. В первый раз он был арестован накануне защиты диссертации, в апреле 1918 года, по подозрению в участии в организации «Добровольческой армии», однако вскоре был амнистирован и отпущен на свободу — в его защиту выступили многие видные представители российской науки. Предъявленные философу обвинения эти были отчасти справедливые, но бездоказательные. Неопровержимо одно — Ильин был идеологом белого движения.

И все-таки он продолжал издавать и свои философские работы, написал «Учение о правосознании», стал председателем Московского Психологического общества, придя на смену умершему к 1921 году Л.М.Лопатину: Продолжил публичные выступления. Весной 1922 года состоялось общее собрание Московского Юридического общества. На нем обсуждались основные задачи правоведения в России в свете революции (или, как тогда говорили, переворота) 1917 года, последовавшей за ней гражданской войны и победы большевиков. В своем выступлении (а это было его последнее публичное выступление в России). Иван Александрович утверждал, что правильно сформулировать задачи русского правоведения могут лишь те, кто от начала до конца наблюдал этот исторический процесс на месте, те, кто видел «…и старое со всеми его недугами и во всей его государственной силе, и безмерное испытание войны, и упадок инстинкта национального самосохранения, и неистовый аграрный и имущественный передел и деспотизм интернационалистов, и трехлетнюю гражданскую войну, и психоз жадности, и безволие лени, и хозяйственную опустошенность коммунизма, и разрушение национальной школы, и террор, и голод, и людоедство, и смерть… Конечно, опыт, полученный нами, не есть просто опыт правовой и политический: он глубже — до уровня нравственного и религиозного: он шире — до объема хозяйственного, исторического и духовного вообще»[5].

Четвертого сентября 1922 года Ильина арестовали в шестой раз. Его обвинили в том, что он «с момента октябрьского переворота до настоящего времени не только не примирился с существующей в России Рабоче-крестьянской властью, но ни на один момент не прекращал своей антисоветской деятельности»[6]. Смертную казнь решили заменить высылкой. Президиум ВЦИК постановил лишить Ильина гражданства и конфисковать все его имущество. Путь на родину для выдающегося русского был закрыт навсегда. В ноябре 1922 года он писал П.Б.Струве: «Я жил там, на родине, совсем не потому, что „нельзя было выехать“, а потому, что Наталья Николаевна и я считали это единственно верным, духовно-необходимым, хотя и очень опасным для жизни. Мы сами и теперь не уехали бы: ибо Россия в своем основном массиве — там; там она болеет, там же находит и найдет путь к исцелению. От постели больной матери… не уезжают, разве только — оторванные и брошенные»[7]. Начался новый этап жизни Ильина, продлившийся шестнадцать лет. Пришлось практически с нуля обустраивать жизнь, жизнь вдали от родины. Вместе с другими эмигрантами он занялся созданием философского общества, Религиозно- философской академии и журнала при ней. Открытие Русского научного института в Берлине состоялось в январе 1923 года. Ильин произнес речь, позднее изданную брошюрой. Он стал профессором этого института, читал в нем курсы энциклопедии права, истории этических учений, введения в философию и в эстетику на русском и немецком языках. С 1923 по 1924 год Иван Александрович являлся деканом юридического факультета Русского научного института, а в 1924 году был избран членом-корреспондентом Славянского института при Лондонском университете.

Одна из главных областей деятельности Ильина — исследование русской литературы, русской культуры и русской философии. За развитием литературы Иван Александрович следил всегда, отмечая ее влияние на развитие общей культуры нации. Писал полемические заметки против Л.Толстого, много писал о русской литературе начала XX века.

В период с 1926 по 1938 год он более 200 раз выступал с лекциями в Германии, Югославии, Латвии, Швейцарии, Бельгии, Чехии и Австрии. Тематика его лекций была самой разнообразной: о русских писателях, о русской культуре, об основах правосознания, о возрождении России, о религии и церкви, о советском режиме и др. Центральное же место в жизни Ильина по-прежнему занимали тесно связанные между собой политика и философское творчество. Он активно публиковался в эмигрантских изданиях: «Русском инвалиде», «Новом времени», «Новом пути». «России и славянстве» и т. п., входил в состав редакции парижской эмигрантской газеты «Возрождение» (под редакцией П.Б.Струве). В 1927–1930 годах Иван Александрович являлся создателем и редактором журнала «Русский колокол», целью которого было заявлено служение самобытной и великой России. В свет вышло всего девять номеров журнала.

Весной 1926 года Ильин принимал участие в работе Российского зарубежного съезда, поддерживая тесную связь с Русским общевоинским союзом (РОВС). В 1930 году Русская секция Международной лиги борьбы с III Интернационалом организовала Сент- Жюльенский съезд. Ильин принял в его работе самое активное участие. И все же, несмотря на такую активность в политической жизни эмиграции, в политической философии он основывался на принципах вне- и надпартийности. Сам никогда не состоял ни в каких политических партиях или организациях.

За рубежом были опубликованы многие крупные философские работы Ильина. В 1925 году вышли в свет: «Религиозный смысл философии. Три речи» и «О сопротивлении злу силою». (Эта своеобразная критика толстовского учения о непротивлении вызвала широкую полемику как на Западе, так и в России. Бердяев выступил со статьей «Кошмар злого добра», в которой писал: «Чека во имя Божье более отвратительно, чем Чека во имя дьявола».) Зинаида Гиппиус назвала Ильина «бывшим философом», а его книгу — «военно- полевое богословие». Поддержку Ильину оказали Струве и Лосский. В 1935 году выходит «Путь духовного обновления»; в 1937 — «Основы художества. О современном в искусстве». Тогда же завершается работа над книгой «О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин — Ремизов — Шмелев». (Возможность издать ее появилась только в 1959 году) Увидели свет и политико-философские труды: «Родина и мы» (1926), «Яд большевизма» (1931), «Основы борьбы за национальную Россию»(1938) и др.

С приходом фашистов к власти Ильин оказался в довольно сложном положении. В первое время репутация пламенного антикоммуниста обеспечивала ему благосклонность фашистских идеологов. Они полагали, что Ильин своей пропагандой антикоммунизма, своей идеологией порядка льет воду на мельницу фашизма. Его не трогали. Какое-то время Ильину и самому казалось, что фашистское движение в чем-то оправдано: люди, был убежден он, ищут волевого и государственного выхода из тупика безволия. В России такой выход, по его мнению, могло обеспечить Белое движение, а в других странах оно приняло иные формы, став движением другого цвета. Подлинный цвет фашистского движения Ильин определил не сразу. Однако, глубоко проанализировав гитлеровскую доктрину, он понял опасность фашизма. И заговорил о ней. Больше всего его, так же как и Шмелева, с которым он состоял в дружеской переписке, оттолкнули расизм и партийно-заговорщицкий характер гитлеровского фашизма, чреватые новой мировой войной. Вскоре за отказ вести преподавание в соответствии с партийной программой национал-социалистов Ильина удалили из института. В 1938 году гестапо наложило арест на все его печатные труды и запретило ему публичные выступления. Оставшись без средств к существованию, под угрозой ареста и заключения в концлагерь, Ильин вынужден был эмигрировать в Швейцарию. Это было непросто — на его выезд властями был наложен запрет. И только несколько счастливых случайностей, которые сам Ильин считал Божьим провидением, помогли получить визы для него и его верной спутницы жизни. Натальи Николаевны. В июле 1938 года Ильины уехала в Цюрих. Обосновались они в пригороде Цюриха Цолликоне. В третий раз им пришлось налаживать свою жизнь практически с нуля с помощью верных друзей и знакомых. Очень помогал, в том числе и материально, семье Ильиных С.В.Рахманинов.

В Швейцарии Ильину была запрещена политическая деятельность. Приходилось соблюдать конспирацию. Поэтому все 215 выпусков бюллетеней заочных чтений только для единомышленников, которые он писал для РОВСА в течение шести лет, были опубликованы без подписи. После его смерти они были изданы в двухтомнике «Наши задачи» в 1956 году. Там же, в Цолликоне, Иван Александрович завершил свой тридцатитрехлетний труд — «Аксиомы религиозного опыта», два тома исследований по религиозной антологии с обширными литературными добавлениями. Вышли в свет и его многочисленные работы на немецком языке. Для некоторых из них в качестве псевдонима Ильин взял имя деда по линии матери.

Самым ярким явлением среди этих работ был, пожалуй, триптих философско-художественной прозы — сочинения, связанные единым внутренним содержанием и замыслом:

1) Ich schaue ins Leben. Ein Buch der Besinnung(«Я вглядываюсь в жизнь. Книга раздумий»);

2) Das verschollene Herz. Ein Buch stiller Betrachtungen («Замирающее сердце. Книга тихих созерцаний»);

3) Blick in die Ferne. Ein Buch der Einsichten und der Hoffnungen («Взгляд вдаль. Книга размышлений и упований»).

Его ученик Зиле писал о триптихе: «Эти три книги представляют собой совершенно своеобразное литературное творчество: это как бы сборники не то философских эскизов, не то художественных медитаций, не то просветительно-углубленных наблюдений на самые разнообразные темы, проникнутые единым творческим писательским актом — „во всем видеть и показать божий луч“».

Для русского варианта Ильин взял другие на звания:

1) «Огни жизни. Книга утешений»:

2) «Поющее сердце. Книга тихих созерцаний»;

3) «О грядущей русской культуре».

Вторую книгу он полностью закончил, работая над третьей, но издателя при жизни найти не удалось. Его жена смогла издать «Поющее сердце» только в 1958 году.

Заканчивал Ильин и книгу «О монархии», готовил к изданию «Путь к очевидности». Редактировал другие свои работы и документы. Был полон планов и идей, осуществлять которые пришлось уже его жене. Двадцать первого декабря 1954 года после частых и продолжительных болезней Ильин умер. Похоронили Ивана Александровича в Цолликоне под Цюрихом, городе, волею судьбы ставшем его последним пристанищем. На плите, стоящей на могиле Ильина и его жены (она умерла 30 марта 1963 года) высечена эпитафия:

Наталья Николаевна, разделявшая все тяготы жизни Ильина, сделала все возможное для издания новых и переиздания старых трудов своего мужа — выдающегося русского философа. После ее смерти в 1963 году ученик Ильина Р.М.Зиле переправил архив Ивана Александровича в США. Другой ученик Ильина профессор Питтсбургского университета Н.П.Полторацкий в том же году создал архив И.А.Ильина в Мичиганском университете — библиотеку, содержащую 100 ящиков рукописей и документов. Согласно завещанию философа, его архив должен быть после его смерти передан родному Московскому университету. Это было исполнено лишь в мае 2006 года.

Иван Александрович Ильин являлся государственником-правоведом, философом, литературным критиком, публицистом. В его творчестве раскрываются все наиболее важные пласты русского философствования первой половины XX века. Он принадлежал к когорте философов, приверженных российской идее, российской почве, много размышляющих о ней, не отделяющих своей судьбы от судьбы родины.

Философия Ильина глубоко полемична, она обращена не только к читателю, с которым Ильин ведет своеобразный доверительный, просветляющий разговор, но и ко многим философам, мыслителям, с которыми он ведет страстную, серьезную и всегда обоснованную цитатами полемику. Все его творчество проникнуто идей Православия. В своих религиозно-философских работах он решающую роль отводил духовному в человеке и в обществе, сформулировав «закон духовного достоинства».

Известность, как уже отмечалось, Ильину принесла его диссертация «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». В своем предисловии Ильин писал: «В преддверии новых исканий и достижений, в борьбе за духовную чистоту, за подлинность опыта и предметность познания — философии естественно обращаться к своему прошлому для того, чтобы находить и его лучших созданиях вдохновение и напутствие. Истинно великое и значительное всегда остается очагом духа, способным зажечь новые огни и дающим знак о новых, грядущих победах». Общую за дачу своего исследования он видел в том, чтобы «найти доступ к научному знанию о сущности Бога и человека», что совпадало, по его мнению, с главной целью современной ему философии. В этой работе Иван Александрович показал и великолепное знание и понимание текстов Гегеля, эрудицию, и оригинальность самостоятельного хода мысли. Он смог подвести определенные итоги «возрождения» гегельянства в западной и отечественной философской мысли, не будучи при этом гегельянцем. Воздав должное своим предшественникам. Ильин все же выказал некоторое недовольство качеством этих работ, страдающих, по его мнению, от поверхностных и беспомощных знаний философии Гегеля. Не будучи гегельянцем, он все же считал, что истолкование гегелевской философии должно стать частью «пересмотра духовных основ современной культуры, обусловленного кризисным состоянием человеческого общества».

Как известно, основа философии Гегеля — тождество бытия и мышления, которое раскрывается путем диалектического процесса. Гегель полагал, что в основании всего лежит духовный принцип, в котором все вещи должны найти свое окончательное объяснение. Это единство самосознания, универсальный абсолютный разум, определяющий собой как законы космические, так и законы человеческого общения. Абсолютное, по мнению Гегеля, представляет собой идеальный логический процесс своего последовательного самораскрытия, достигающего своей конечной ступени в разумном существе — в человеке. Философия является целью мирового процесса, она есть самопознание абсолютного разума в человеке, задача ее — познание этого абсолютного.

Специфика трактовки Ильиным философии Гегеля основана на попытке органичного объединения трех «измерений» гегелевской философии: философского учения о конкретно- всеобщем, философского осмысления и воплощения Бога, философского учения о человеке. Свою задачу он видел не столько в текстологической реконструкции гегелевского учения, сколько в доказательстве того, что философский анализ Гегеля имеет своей целью раскрытие понятия «Бог», чему служит «прохождение» через множество оттенков движения мысли к «конкретному», а значит, бесконечному, завершенному, положительному, внутреннему, живому (согласно терминологии самого Гегеля) и т. д. единству. Внимательное изучение трудов Гегеля, их анализ позволили Ильину сделать вывод: «И вот эта объективная мысль как творческая объективность; эта „безусловная конкретность“, завершенная и самостоятельная; эта „вполне конкретная“ истина, но всей своей величайшей власти и мощи; этот создавший сам себя абсолютный организм смысла — являет собой природу самого Божества». Смысл учения Гегеля он видит в том, что «понятие, открывающееся спекулятивной мысли, есть само Божество, и что оно и есть единственная реальность».

И все же Ильин не считал диалектику Гегеля самым главным и высшим достижением его философии. Он прекрасно видел все упущения великого философа. И прежде всего это панлогизм («панэпистемизм», в терминологии Ильина), то есть стремление разложить все по полочкам понятийного мышления, а также абсурдность метода постижения истины системой категорий. Мир, замечает он, — с его злом, относительностью, хаосом, — не поддался силе всеобщего, силе понятия. Цитируя тексты самого Гегеля, Ильин доказал растерянность великого мыслителя перед неодолимостью мира «неистинных, дурных предметов» и перед злоключениями Идеи, погруженной в «злосчастную бездну» конкретно- эмпирического. Отмечая все это, Ильин все же не соглашался с теми философами, которые видели в учении Гегеля одни лишь слабости. Он писал: «Гневные выпады Артура Шопенгауэра против Гегеля несправедливы, ибо в действительности Гегель был прямой противоположностью того, что видел в нем желчный франкфуртский философ: перед ним действительно была „голова“, а никакой не „шарлатан“. Всю жизнь он оставался мучеником своего сверхсложного сражающегося с самим собой созерцания. Он честно старался сохранить верность своей панлогической концепции, которая открылась ему в 1800–1810 годах. Он видел, как она рушится, и не желал принять ее крушения, ибо для него это означало бы крушение Бога. Ему приходилось перестраиваться „на ходу“. Перед ним вследствие этого обнаруживались новые „выси“ и „глубины“, он незаметно пересматривал основное свое понятие разума, переходил от „панлогизма“ к „пантелеологизму“ и полагал, что первоначальная его познавательная идея успешно обоснована. Кризис этой идеи и всей его системы был велик и поучителен. Может быть, он ушел из жизни, не осмыслив и не высказав этого. Но, — уточняет Ильин, — нельзя сомневаться в предметности его созерцательной способности»[9].

Существенно расходились взгляды Ильина и Гегеля и на один из главнейших вопросов философии — смысл жизни. Для Гегеля жизнь — всего лишь один из узлов саморазвития логической идеи. Поэтому проблема смысла жизни его не волновала. Для Ильина жизнь — смысловой центр бытия. Главная цель жизни у него «именуется делом божьим на земле», то есть делом «религиозно-осмысленной культуры», свободно создаваемой людьми. Для Гегеля было важно осознание свободы, для Ильина — ее реализация в жизни индивида. Сначала «быть», потом «действовать» и только за тем «философствовать».

Он соглашался с Гегелем, что философия — это наука, но был убежден, что наука эта тождественна религии. Вывод этот Ильин обосновал в своей статье «Философия как духовное делание» (1915). «Философия, — утверждает он в ней — это знание истины, религия — вера в нее». В этой же статье Ильин определил три разновидности неофилософствования, иронизируя над ними. Первая — «софистическая апология сильного», то есть подмена очевидности авторитетом. Вторая — превращение философии в тайноведение. Здесь он, в свою очередь, отметил два варианта: в первом из них «владеющий тайной» от души старается передать ее своим адептам, но усилия его напрасны, ибо тайны нет: другой вариант — тайна остается сокрытой, и тайновидец не спешит, а порой и не в состоянии раскрыть ее (бывает, что он просто морочит голову и себе и другим). Третья — формальная игра в дефиниции и силлогизмы.

Доктор философских наук, писатель и публицист А.В.Гулыга в своей статье об Ильине писал: «Все три отмеченные Ильиным умственных порока — авторитетопоклонство, тайноведение, понятийное мозгоблудие — живут и поныне. Сарказм Ильина не потерял актуальности, как и его твердое убеждение в том, что истина существует и надо жить ради нее»[10].

Продолжая традиции русской философии. Ильин создает собственное учение. Учение это отличает подлинная доступность (его труды не перегружены чисто теоретическими философскими выкладками, научными терминами). Его занимают темы, определяющие жизнь любого человека: любовь, вера, родина, смысл жизни, добро и зло… Ильину удалось совершить невозможное — рассказать о русской душе на языке философии. Он создал феноменологию души, особый категорийный строй: совестная интуиция, просветленная чувственность, предметная очевидность, философский акт и др. Свои задачи Ильин при этом определил так: «…я пытаюсь заткать ткань новой философии, насквозь христианской по духу и стилю, но совершенно свободной от псевдофилософского отвлеченного пустословия. Здесь нет совсем и интеллигентского „богословствования“ наподобие Бердяева — Булгакова — Карсавина и прочих дилетантствующих ересиархов… Это — философия простая, тихая, доступная каждому, рожденная главным органом Православного Христианства — созерцающим сердцем, но не подчеркивающая на каждом шагу своей „школы“. Евангельская совесть — вот ее источник»[11]. Ильин обращается к читателям статьи с вопросом: откуда известно, что изучаемый предмет систематичен и живет по законам человеческой логики (пусть и диалектической)? Неужели, пишет он, шапка определяет размер головы? Жалок и смешон, по его мнению, философ, воображающий себя бухгалтером, наводящим порядок в бумагах, или унтер-офицером, командующим шеренгой понятий. Он призывает честно и ответственно изучать предмет. Созерцание, утверждает он, — средство; очевидность — цель. Очевидность — вообще любимое слово, любимое понятие Ильина.

«Человек, никогда не переживший очевидности, не знающий, как слагается и проверяется это своеобразное переживание, и как оно внутренне „выглядит“ — создаст в теории познания только игру мертвыми понятиями и пустые конструкции… Акт очевидности требует от исследователя — дара созерцания и при том многообразного созерцания, способности к вчувствованию, глубокого чувства ответственности, искусства творческого сомнения и вопрошения, упорной воли к окончательному удостоверению и живой любви к предмету», — писал он в статье «Путь к очевидности».

Для Ильина очевидность — свет. В той же статье он уточняет: «…не всякая свеча дает нам очевидность. Бывают галлюцинации и миражи. Очевидность — это свет, исходящий из самого предмета, охватывающий нас предметной силой, покоряющий нас, к нему человек должен пробиться… Очевидность воодушевляет человека и просветляет душу. Она дает ему опору, позицию, характер. И вот он, здоровый и целостный. Любит то, чем живет, живет тем, что любит. За это борется до конца своих дней, и если он гибнет в борьбе, то гибнет как победитель».

Ильин никогда не признавал философии ради философии. Он писал только о том, что волновало его самого, чем жила русская общественность. Писал аргументированно и честно, не заискивая перед властями и мировыми авторитетами. Значительной интеллектуальной смелости потребовала от него работа, полемически направленная против толстовской философии непротивления «О сопротивлении злу силою». В ней он резко критиковал учение, оказавшее разлагающее воздействие на российскую интеллигенцию.

«Грозные судьбоносные события, постигшие нашу чудесную и несчастную Родину, опаляющим и очистительным огнем отозвались в наших душах. В этом огне горят все ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. На этих основах нельзя было строить Россию; эти предрассудки и заблуждения вели ее к разложению и гибели. В этом огне обновляется наше религиозное государственное служение, отверзаются наши духовные зеницы, закаляется наша любовь и воля. И первое, что возродится в нас через это, будет религиозная государственная мудрость восточного Православия и особенно русского Православия. Как обновившаяся икона являет царственные лики древнего письма, утраченные и забытые нами, но незримо присутствующие и не покидавшие нас, так в нашем новом видении и в волении да проглянет древняя мудрость и сила, которая вела наших предков и страну нашу святую Русь!» — этими словами он начал свою работу «О сопротивлении злу силою». Эти слова можно считать эпиграфом ко многим другим его сочинениям. Многие русские интеллигенты думали так же. И в то же время сама русская интеллигенция распространила в народе множество идеологических стереотипов и предрассудков, которые и привели Россию к глубочайшему кризису. Одним из таких серьезнейших предрассудков Ильин и считал толстовскую философию непротивления злу. Он решился написать научное исследование, в котором последовательно разобрал взгляды Толстого, подтверждая свои слова, свою критику цитатами из произведений самого Толстого.

Ильин дал довольно резкую оценку толстовству: «…проповедовался наивно- идиллический взгляд на человеческое существо, а черные бездны истории и души обходились и замалчивались. Производилось неверное межевание добра и зла: герои относились к злодеям; натуры безвольные, робкие, ипохондрические патриотически мертвенные, противогражданские — превозносились как добродетельные. Искренние наивности чередовались с нарочитыми парадоксами, возражения отводились как софизмы: несогласные и непокорные объявлялись людьми порочными, подкупными, своекорыстными, лицемерами… Так случилось, что учение графа Льва Толстого и его последователей привлекло к себе слабых и простодушных людей и, придавая себе ложную видимость согласия с духом Христова учения, отравляло русскую религиозную и политическую культуру».

Конечно, он понимал и признавал, что ни Толстой, ни его последователи не призывают к полному непротивлению — это было бы равносильно добровольному нравственному самоуничтожению. Толстовцы предлагали перенести борьбу со злом во внутренний мир человека, притом именно того человека, который эту борьбу ведет. Таким образом, толстовцы считали непротивление особым видом сопротивления, но только некоторыми, допустимыми с их точки зрения способами. Идея эта, подчеркивал Ильин, наследует традиции христианства. Однако, продолжал Иван Александрович, призывая любить врагов, Христос призывал любить врагов самого человека, а не врагов Божьих, попирающих божественное. Истолковывать христианский призыв к кротости, как призыв к безвольному созерцанию насилий и несправедливости, по мнению Ильина, противоестественно. Он отмечал, что ценность толстовского учения в том, что борется против увеличения зла в мире, против того, чтобы на зло отвечали еще большим злом. Между тем вопрос о зле и насилии не так прост. Толстой и его последователи употребляли термины «насилие» и «ненасилие» расплывчато и неточно, смешивая самые различные виды насилия с формами принуждения и самопринуждения. Ильин дал четкое, философски точное определение сущности зла, подчеркивая при этом, что насилие как таковое и есть зло, против которого необходимо бороться. Всякий человек, подчеркивает он, подвергшийся насилию, заслуживает сочувствия и помощи. Характеризуя основные признаки зла, Ильин отмечает его внешнюю агрессивность, лукавство и многообразие. Только наивный человек, поясняет он, может не замечать лукавства зла и полагать, что ему присуще простодушие, прямота и рыцарская корректность, что с ним можно договариваться, ожидая от него верности, лояльности и чувства долга.

Ильин утверждал, что на протяжении всей истории человечества в разные эпохи и в разных общинах лучшие люди гибли от насилия худших, и продолжалось это до тех пор, пока лучшие не решались дать худшим организованный достойный отпор. «Прав будет тот, — писал он, — кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника, кто вырвет пузырек с ядом у ожесточившегося самоубийцы, кто вовремя ударит по руке прицеливающегося революционера, кто в последнюю минуту собьет с ног поджигателя, кто выгонит из храма кощунствующих бесстыдников, кто бросится с оружием на толпу солдат, насилующих девочку, кто свяжет невменяемого и укротит одержимого злодея».

И все же, оправдывая применение силы в защиту добра, Ильин предостерегает от возможности впасть в другую крайность — в признание допустимости любых средств для достижения благой цели. Нравственное достоинство цели ни в коем случае нельзя переносить на средства. Поэтому Ильин четко формулирует и условия, в которых применение силы оправданно. И прежде всего это определение зла по характеру совершаемых им поступков, а также волевое отношение к жизни, принятие ответственности за свое решение и действие и, наконец, последующее прижизненное нравственно- религиозное очищение. И все это при ясном осознании того, что в конкретных жизненных обстоятельствах бессильны мирные средства противления злу. «Сопротивляйтесь всегда любовию. — пишет он. — а) самосовершенствованием, в) духовным воспитанием других, с) мечом». Меч он поставил на третье место, после двух духовных факторов. Идею любви и меча Ильин связывал с древнерусскими традициями, с образами Михаила Архангела и Георгия Победоносца.

Есть у Ильина и еще одно важное возражение в адрес толстовства: «…когда моралист, отстаивающий идеи непротивления, — пишет он, — подходит к государственной, правовой и политической жизни, то здесь перед ним простирается сфера сплошного зла, насилия, грязи». Интерпретируя толстовцев, Ильин отмечает, что тут не может быть никакой сферы, где можно нести речь о правосознании, о различных нормальных, цивилизованных способах жизни. Духовная необходимость и духовная функция правосознания, по его мнению, от моралиста совершенно ускользают. Вместе с отвержением права отвергаются и «все оформленные правом установления, отношения или способы жизни: земельная собственность, наследование, деньги, которые „сами по себе суть зло“, иск, воинская повинность; суд и приговор — все это смывается потоком негодующего отрицания, иронического осмеяния, изобразительного опорочения. Все это заслуживает в глазах наивного и щеголяющего своей наивностью моралиста только осуждения, неприятия и стойкого пассивного сопротивления».

Это один из наиболее важных моментов в книге Ильина, действительно характеризующий российское моралистическое сознание. Для жизни российского общества испокон веков было характерно недоверие к правосознанию, к повседневной государственной жизни, к самозащите человека, к формам правозащитной и судебной деятельности. Ильин пишет: «Сентиментальный моралист не видит и не разумеет, что право есть не обходимый и священный атрибут человеческого духа; что каждое состояние человека есть видоизменение права и правоты; и что ограждать духовный расцвет человечества на земле невозможно вне принудительной общественной организации, вне закона, суда и меча. Здесь-то личный духовный опыт молчит, а сострадательная душа впадает в гнев и в „пророческое“ негодование. И в результате этого его учение окалывается разновидностью правового государственного и патриотического нигилизма». Сказано сильно, справедливо и, к сожалению, актуально до сих пор.

Абсолютно справедлива концепция Ильина и в отношении защиты правового государства и спокойствия граждан. Правовое государство вынуждено применять силу для того, чтобы противостоять тоталитаризму, фашизму; угрозе гражданской войны и т. п. Толстой и толстовцы, конечно же, правы — пока не уничтожена война, надо стремиться к ее преодолению. Но Ильин показывает губительную неравность положения наглого, авторитарного фашистского насилия, не знающего никаких препон и пределов, не ценящего человеческую жизнь, и либерального, мягкого правления, не связывающего себя установлениями права. Это одна из глубочайших дилемм и трагедий XX века. Оправданно ли, допустимо ли силой погасить небольшой очаг потенциальной гражданской войны, предотвращая его разрастание на всю страну, на мир? Спор философа Ильина и писателя Толстого так же актуален до сих пор, перейдя из XX в XXI век.

Через все эмигрантское творчество Ильина проходит одна тема — судьба России, ее потенциальное возрождение. Катастрофу семнадцатого года Ильин считал наиболее ярким проявлением кризиса всей мировой культуры. Судьба России — часть мировой судьбы. Потому все, что пишет Ильин о России и для России, приобретает общее, мировое значение.

В многочисленных статьях и лекциях он проповедовал мысль о том, что вынужденное пребывание на чужбине — наказание за содеянные грехи: «Ведь мы сами — живые куски нашей России, ведь это ее кровь тоскует в нас и скорбит; ведь это ее дух молится в нас и скорбит…» — писал он в статье «Родина и мы» в 1926 году. В этой же статье он писал, что нельзя оторваться от родины. «Можно жить на свете, не найдя своей родины, — мало ли их, безродных теперь; всюду они мутят, желая привить другим свое убожество. Но кто раз имел ее, тот никогда ее не потеряет, разве только предаст ее и не посмеет покаянно вернуться к ней… А нам всем Родина дала уже, дала раз навсегда, неумирающее и неистощающееся богатство, в нас самих укрытое, всюду нас сопровождающее — дар навеки…» Далее он анализирует причины гибели России, обозначает пути ее возрождения. По его мнению, Россию погубили бесчестие своекорыстие и смута, безрелигиозность и бесхарактерность. Возродиться же она может только честью, служением и верностью. «И какой бы строй ни установился в России, — пишет Ильин, — после перелома, какие бы люди ни оказались „во главе“, какие бы „программы“ ни восторжествовали. — Россия будет существовать, расти и цвести только тогда, если в ней воцарится дух чести, служения и верности; ибо дух бесчестия, жадности и предательства поведет ее опять по путям революции, распада, „переделов“, „социализма“ и „интернационализма“ — по путям позора и бесчестия».

Его вера в возрождение России была основана на твердой уверенности, что в основание русской истории, русского национального бытия положен Божий замысел. «Россия, — утверждал Ильин, — это прежде всего — живой сонм русских правдолюбцев, „прямых стоятелей“, верных Божьей правде». Россия, по его мнению, держалась и строилась памятью о Боге и пребыванием в Его живом и благодатном дуновении. Вот почему возрождение России Ильин непременно связывал с возрождением, прежде всего, духовности, православия.

Русская идея, по его мнению, выражает историческое своеобразие народа и в то же время — его историческое призвание. «Русская идея — есть идея сердца. Идея созерцающего сердца… Она утверждает, что главное в жизни есть любовь, и что именно любовью строится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа»[12]. Ильин полагал, что предрасположенность к чувству, сочувствию, доброте и есть живая сила русской души, русской истории. А путь духовного обновления — единственный путь спасения, вы ход из культурного кризиса человечества. Эти идеи он сформулировал в книге «Путь духовного обновления», выпушенной в Белграде в 1937 году.

Средствами духовного обновления Ильин считал веру, любовь, свободу, совесть, семью, родину, национализм, правосознание, государство и частную собственность. Каждому из этих понятий он посвятил отдельную главу книги.

Открывает книгу глава, о вере. Веру Ильин определяет как «главное и ведущее тяготение человека, определяющее его жизнь, его воззрения, его стремления и поступки». Без веры человек не может существовать. Ильин начинает разговор о вере с разбора проблемы истины и проблемы веры. Он констатирует: человек и человечество оперируют множеством истин. Мы знаем таблицу умножения, химические формулы, установленные законы логики, исторические факты. Мы исходим из того, что они верны, применяем их в жизни. И все же одно дело знать истину, другое — верить во что-то. Есть истины, не имеющие отношения к нашей душе. Но есть и такие, которые мы считаем самыми главными в своей жизни. И вот тогда мы и говорим, что обладаем верой. Здесь, пишет Ильин, реальный центр твоей жизни, тут твоя любовь, твое служение, тут ты идешь на жертвы. Вера, убежден он, живет в каждом человеке, просто иногда она дремлет в человеческой душе. Душа просыпается ото сна, когда случается жизненная буря, и жизнь человека меняется коренным образом. Он начинает понимать необходимость выбора, необходимость служения какой-то ценности.

Ильин четко разграничивал понятия «вера» и «верование». Верить можно во что угодно: в карты, науку, в вождей, в астрологические гороскопы. «Веруют же — далеко не все, ибо верование предполагает в человеке способность прилепиться душою (сердцем и волею, и делами) к тому, что действительно заслуживает веры, что дается людям в духовном опыте, что открывает им некий „путь к спасению“ (по слову Феофана Затворника)», — пишет Ильин. Вера может разъединять людей, верование — объединяет.

Изучая проблему знания и веры, он приводит множество выписок из сочинений ученых различных времен и народов, показывая, что все они так или иначе веровали в Бога и надеялись найти Бога, выстраивая картину мира.

«Религиозность, — пишет Ильин, — не есть какая-то человеческая „точка зрения“, или „миросозерцание“, или „догматически-послушное мышление и познание“. Нет, религиозность есть жизнь, целостная жизнь и при том творческая жизнь. Она есть новая реальность, состоявшаяся в человеческом мире для того, чтобы творчески вложиться в остальной мир».

Источник веры и религиозности — любовь. Ильин полагал, что это определяющая форма духовности, но проводил тонкое различие между инстинктивной и духовной любовью. Любовь, писал он, рожденная инстинктом, субъективна и не объяснима. Иногда — ослепление, всегда — идеализация. В основе любви духовной лежит восприятие совершенства, объективного идеала. Именно такая любовь и заложена в основу религиозного чувства.

Веровать и молиться можно только тому, что по доброй воле и искренне идет из глубины человеческого существа: любить можно только самому — искрение, по доброй воле, из глубины свободной души, утверждает Ильин в главе о свободе. Он различает свободу внешнюю и внутреннюю. Свобода, безусловно, важна для жизни человека в обществе. Но не менее значимы для жизни человека и идущие извне предписания и запрещения, поддержанные угрозой. А иногда и подкрепленные силой и принуждением. Ильин убежден, что в определенных отношениях сила и принуждение необходимы и даже полезны для человеческого общества. Самое главное — сохранить связь между верой и слободой. Он считал положительной свободой свободу, связанную с мобилизацией внутренних сил человека. Свободен, считает Ильин, не тот человек, который предоставлен сам себе, которому нет ни я чем никаких препятствий, так что он может делать все, что придет ему в голову. Нет, свободен тот, кто приобрел внутреннюю способность созидать свой дух из материала страстей и талантов, а значит, прежде всего владеть собою; способность жить и творить в сфере духовного опыта, добровольно, искренне и целостно присутствовать в своей любви и в своей вере.

Разновидностью внешней свободы Ильин считал политическую свободу. Человек является полномочным участником, соучастником, соустроителем, сораспоряжающимся во всех делах общества, и его внутренняя свобода ограждается необходимостью думать о других людях, об их свободе или несвободе, об их жизни и их поведении. Ильин делает парадоксальное заявление: политическая свобода предполагает в человеке, которому она дается, гораздо большую зрелость, чем свобода духа. Ибо когда человек занимается своими внутренними делами, то он верит себе и распоряжается собой. В области же политики существует вопрос не только о собственной, но и о чужой свободе. Согласно Ильину, между внутренней свободой и политической существует внутренняя связь. Политическая свобода теряет смысл и становится разрушительным началом при отсутствии внутренней свободы человека. Если человек не осознает себя в качестве духовного субъекта, внутренне свободного и самоуправляющегося, он не сумеет сохранить права политической свободы. Особое значение придавал Ильин семье, патриотизму, родине, собственности.

Патриотизм по Ильину тесно связан с национализмом. Национализм он трактовал как позитивное проявление национального духа. «…Любовь к своему народу не есть неизбежно ненависть к другим народам; самоутверждение не есть непременно нападение; отстаивание своего совсем не означает завоевывание чужого. И таким образом национализм и патриотизм становятся явлениями высокого духа, а не порывами заносчивости, самомнения и кровопролитного варварства, как пытаются изобразить это иные современные публицисты, не помнящие родства и растерявшие национальный дух». Подобные мысли Ильин высказывал и в других своих работах. Так, в работе «Основы христианской культуры» он писал: «Истинный национализм есть не темная, антихристианская страсть, но духовный огонь, возводящий человека к жертвенному служению, а на род к духовному расцвету». Патриотизм в трактовке Ильина тесно связан с идеями православия. Он называл патриотизм высшей солидарностью, сплоченностью в духе любви к родине, творческим актом духовного самоопределения, верным перед лицом Божиим, утверждая, что только при таком понимании патриотизм и национализм могут раскрыться в их священном значении. Патриотизм, подчеркивал Ильин, живет лишь в той душе, для которой есть на земле нечто священное, и прежде всего святыни своего народа. Именно национальная духовная культура, по его мнению, есть то, за что и ради чего можно и должно любить свой народ, бороться и погибнуть за него. В ней сущность Родины, которую стоит любить больше себя.

Национализмом Ильин называл любовь к исторически-духовному облику своего народа, веру в его Богоблагодатную силу, волю к его творческому расцвету и созерцание своего народа перед лицом Божиим. Национализм же, полагал он, есть система поступков, вытекающих из этой любви, из этой веры, из этой воли и из этого созерцания.

Духовный творческий национализм, полагал Ильин, надо прививать с раннего детства. Большую роль в этом воспитании играет семья как священный союз, как часть общества, как первичное лоно человеческой культуры. Воспитанием в семье определяются в большей степени таланты и склонности человека, которые в будущем определят место этого человека в обществе. «Здесь пробуждаются и начинают развертываться дремлющие силы личной души; здесь ребенок научается любить (кого и как?), верить (во что?) и жертвовать (чему и чем?); здесь слагаются первые основы его характера; здесь открываются в душе ребенка главные источники его будущего счастья и несчастья; здесь ребенок становится маленьким человеком, из которого впоследствии развивается великая личность или, может быть, низкий проходимец». Поэтому Ильин подчеркивал, что воспитывать ребенка — значит заложить в нем основы духовного характера и довести его способности до самовоспитания. Основная же задача воспитания, по его мнению, состоит в том, чтобы ребенок получил доступ ко всем сферам духовного опыта; чтобы его духовное око открылось на все значительное и священное в жизни; чтобы сердце его, столь нежное и восприимчивое, научилось отзываться на всякое явление Божественного в мире и в людях. Душа ребенка, писал он, должна научиться воспринимать сквозь весь земной шум и сквозь всю неиссякаемую пошлость повседневной жизни священные следы и таинственные уроки Всевышнего, воспринимать их и следовать им, чтобы внемля им, всю жизнь «обновляться духом ума своего». Воспитание детей, уточнял Ильин, есть пробуждение их бессознательного чувствилища к национальному духовному опыту, укрепление их сердца, их воли, их воображения и их творческих замыслов: «…надо сделать так, чтобы все прекрасные предметы, впервые пробуждающие дух ребенка, вызывающие в нем умиление, восхищение, поклонение, чувство красоты, чувство чести, любознательность, великодушие, жажду подвига, волю к качеству — были национальными, у нас в России — национально-русскими; чтобы они почуяли в себе кровь и дух своих русских предков и приняли бы любовью и волею — всю историю, судьбу, путь и призвание своего народа, чтобы их душа отозвалась трепетом и умилением на дела и слова русских святых, героев, гениев и вождей». В особенности Ильин предлагал обогащать их следующими сокровищами: сокровищами родного языка, песни, молитвы, сказки, житиями святых и героев, поэзией, историей, гордостью за свою Армию как воплощение силы государства, храбрости народа, знанием территории своей страны как основы единения с родной землей, склонностью к добровольному творческому труду. Только таким образом, полагал Ильин, человечеству удастся соблюсти священное начало родины и в то же время одолеть соблазны — как больного национализма, так и всеразлагающего интернационализма.

Центральным вопросом для будущего возрождения России Ильин считал вопрос о собственности. И здесь он снова возвращался к духовному и недуховному пониманию человека. При духовном понимании человек — существо с бессмертной душой, творец. Он образует основу семьи, родины, нации, государства, сам становится источником духовной культуры. Бог, по мнению Ильина, возжигает на земле некий творческий очаг и возлагает на человека все функции сохранения мира и божественности как единого целого. Таким образом, основная задача духовного самосовершенствования человека — быть творческим огнем на земле. Но подобает ли творческому духовному центру иметь на земле прочное вещественное гнездо? Да, отвечает на этот вопрос Ильин, подобает, если это гнездо его жизни, любви, деторождения, труда и свободной инициативы. С его точки зрения частная собственность и есть живой очаг свободы, инициативы.

При недуховном понимании человека к нему относятся как к зверю, животному на том основании, что он, человек, работает с вещами, производит вещи, присваивает их себе. При таком подходе считается, что свобода, независимость совершенно не нужны, а частная собственность подлежит упразднению. Такие противоположные понимания человека приводят соответственно к противоположным выводам. В первом случае считается, что человек, обладающий частной собственностью, продолжает начинания Бога на земле. Во втором — полагают, что человека необходимо освободить от индивидуального способа жизни, от его личной отделенности, самодеятельности и самоценности. Ему придается статус лишь частички некоего большого целого, где он теряет свою уникальность, самостоятельность и самоценность. Такой подход был предложен коммунизмом.

Ильин, отвергая эти идеи, выдвигал аргументированные соображения, доказывающие историческую бесперспективность и ущербность коммунизма. Он выделяет шесть пунктов таких оснований.

1. «Коммунизм противоестественен», ибо коммунизм не приемлет индивидуального способа жизни, данного человеку от Бога. Он гасит личную инициативу на всех путях творчества человека.

2. «Коммунизм противообщественен», ибо в основе коммунизма лежит идея классовой ненависти, зависти, мести, идея вечной классовой борьбы пролетариата с непролетариями. И на этой идее коммунисты строят образование, воспитание, хозяйство, государство и армию. Идея всенародной солидарности и братства дискредитируется. Развивается преследование граждан, взаимное доносительство. Производится изъятие имущества, при котором недобросовестные грабят добросовестных.

Ильин вообще считал зависть основным источником бедствий. Он признает, что зависть не новое явление в истории, но только в XX веке зависть стала главным движущим фактором, руководящей лжеидеей мирового кризиса. «В наши дни, — пишет он в статье „Зависть как источник бедствий“, — зависть не только осознала себя, но и выговорила себя как доктрину, превратилась в мировой заговор (точнее — в несколько параллельных, мировых заговоров!) и она выработала программу, систему борьбы и организацию. Она становится основным побуждением народов или как бы тем отравленным воздухом, которым дышит современная масса». Ильин утверждает, что учение о противоположности и непримиримости социальных классов, желание перераспределения имущества, доктрина революционной мести в основании своем имеют все ту же человеческую зависть.

3. «Коммунизм осуществляет растрату сил». Человек, по мнению Ильина, изначально наделен творческой силой живого инстинкта, массой энергии, связанной с его внутренним сокровенным бытием. Коммунизм, вводя безнадежный способ хозяйствования и провозглашая его самым лучшим и продуктивным, подавляет и растрачивает реальную естественную жизненную энергию людей.

4. «Коммунизм, из-за его противоестественности, осуществим только при помощи системы террора».

5. «Коммунизм отнюдь не ведет к справедливости». Коммунисты полагают, что равенство означает справедливое устройство жизни. Однако на самом деле все люди от природы не равны, и уравнять их естественные свойства невозможно.

6. «Коммунизм отнюдь не освобождает людей. Он вводится принудительно и насильственно и для этого отменяет все жизненные права и свободы».

Ильин доказывает естественность частной собственности и безнадежность попытки освободиться от нее. Он прослеживает связь между индивидуальностью человека, частной собственностью и добротным трудом. Ильин утверждает, что только собственник обретает желание вложить в хозяйственный процесс свой труд, свои способности. Только частная собственность, ответственное к ней отношение приучает человека творчески любить труд, землю, свой очаг, родину. Государственный инстинкт человека, по мнению Ильина, тоже связан с развитием института частной собственности. Частная собственность породнена и с правосознанием, ибо только человек, приученный разделять «мое» и «твое», может строго следовать законам, определяющим их взаимоотношение. Кроме того, обогащаясь сам, собственник тем самым обогащает и свое окружение: богатеет народное хозяйство, возникает конкуренция собственников, которая, в конечном счете, идет на благо народа.

Ильин подчеркивает, что опасно не различие между богатым и бедным, а хозяйственная беспочвенность среди бедноты, творческая бесперспективность среди низшего имущественного слоя. Он предупреждал о порочности и пагубности коммунистического постулата, что ни «моего», ни «твоего» вообще не должно быть, что можно иметь только «общее», не имея «моего». «Если народы пойдут за этим зовом, то они скоро убедятся, что „общее“ без „моего“ есть „ничье“ и что до „ничьего“ — никому нет дела», — писал он.

Разрешение проблемы Ильин видел в построении такого строя, который бы сочетал строй частной собственности с «социальным» настроением души: свободное хозяйство с организованной братской справедливостью. Чувствовать и действовать социально, по Ильину, означает признавать на деле начало христианской любви и братства; руководиться не уравнивающей справедливостью («всем поровну»), а распределяющей («каждому — свое, кто чего заслужил»); это значит — оберегать слабых, нуждающихся, больных и беспомощных, связывать благополучие целого с благоденствием личности, и, наконец, будить и поощрять во всех слоях народа качественные, творческие силы человеческого инстинкта и духа.

Говоря о поисках нового социального понимания собственности. Ильин полагал, что оно будет исходить из древних христианских основ. Новые поколения, писал он, должны воспитываться в убеждении, что частная собственность не просто «право», а нравственно обязывающее право. Собственность, уточнял он, обязывает каждого к творческому использованию всех ее возможностей, к несению больших общественных тягот и государственных повинностей, к человеческому обхождению со всеми, кто так или иначе зависит от вечной власти собственника, к постоянной заботе о хозяйственно беспочвенных людях.

Частная собственность есть не только власть, но и свобода. Нельзя давать власть, не научив ею пользоваться, предупреждал Ильин: «Только сильный и духовно воспитанный дух сумеет верно разрешить проблему частной собственности и создать на ее основании цветущее и социальное хозяйство».

Ильин считал, что при решении вопроса о собственности огромную помощь может оказать борьба (сугубо лояльная, в пределах закона) за улучшение существующего законодательства. Сам он всегда был сторонником «естественного» права, которое дается человеку «от природы», связано с его совестью, сливается с моралью. Совестный акт для Ильина — важнейший компонент духовного обновления, В работе «О грядущей России» он писал: «От совестного акта не следует ожидать ни слов, ни суждений, ни изречений, ни формул. Совестный акт подобен скорее молнии, сверкающей из мрака, или мощному подземному толчку; как при землетрясении. Здесь нет по-человечески раскрытой разумности, но есть как бы некий ослепительный свет, озаряющий внутренние пространства души, от которого человек как бы мгновенно прозревает — ибо совесть есть состояние нравственной очевидности». Ильин называет европейское правосознание формальным, черствым и уравнительным, а русское — бесформенным, добродушным и справедливым. В уже упоминавшейся работе «Путь духовного обновления» он пишет: «Мало закона. Надо видеть живое событие. И далее, надо видеть сквозь закон: 1. Намерение законодателя и 2. Высшую цель права (свобода, мир, справедливость). Поэтому всякое применение закона предполагает в душе применяющего чиновника живое творческое правосознание». Закон формален, но его применение определено всей широтой духовной жизни: здесь и любовь, и вера, и чувство справедливости, и совестный акт.

Говоря о возрождении России. Ильин, безусловно, не мог обойти и такой важный вопрос, как государственное устройство, государственная форма возрожденной России. Государственной формой он называл «строй жизни и живую организацию народа». В статье «О государственной форме» Ильин подчеркивал, что народ должен сам понимать свой жизненный строй, чтобы уважать законы этого строя и вкладывать свою волю в эту организацию. Только «живое правосознание народа дает государственной форме осуществление, жизнь, силу»[13]. Именно от уровня народного правосознания, от исторически нажитого народом политического опыта, от силы и воли его национального характера, по мнению Ильина, и зависит государственная форма. При этом он подчеркивал, что каждому народу причитается своя, особая, соответствующая только ему государственная форма и конституция. И к решению этого вопроса Ильин призывал подходить очень осторожно, не навязывая всем народам какую-то одну, «наиболее прогрессивную» форму.

Какова бы ни была выбрана Россией государственная форма, по мнению Ильина, способность выстоять она обретала только в виде православной державы. Эти свои идеи он выразил и обосновал в статье «Что дало России Православное христианство?». В ней он утверждает, что православие привнесло в русский народ такое правосознание, которое срослось с сознанием нравственным. Потому и Государь воспринимался не как средоточие власти, а как исполнитель Божьей воли. В то же время сам монарх стремился служить Богу и народу, а не отдельным сословиям или группам людей, которые позднее стали именоваться партиями. Вот это взаимное нетягостное служение отличало монархию от разного рода демократических форм правления, закрепляющих фактическую власть меньшинства в виде удачливой или демагогической партии, группы, ибо партия — это часть, а не целое.

Оценивая положение России после революций 1917 года, анализируя их причины и последствия, он писал: «Пройдут годы национального опамятования, оседания, успокоения, уразумения, осведомления, восстановления элементарного правосознания, возврата к частной собственности, к началам чести и честности, к личной ответственности и лояльности, к чувству собственного достоинства, к неподкупности и самостоятельности мысли, прежде чем русский народ будет в состоянии произвести осмысленные и не погибельные политические выборы. А до тех пор его может повести только национальная, патриотическая, отнюдь не тоталитарная, но авторитарная — воспитывающая и возрождающая — диктатура» (статья «О государственной форме»).

Ильин был не только философом и правоведом. Высоко образованный, философ культуры, он не мог обойти вниманием художественное творчество. Его литературно- критические труды отличаются философской глубиной, острой наблюдательностью и независимостью. Отличительным качеством его критической манеры является сочетание эстетического анализа художественного произведения с духовно-религиозным анализом.

Особенностью духовного кризиса, достигшего в XX веке своего апогея, Ильин считал не просто утрату людьми веры в Бога, а активно отрицательное их отношение к самой идее Бога. Он утверждал, что «непросвещенные неверы» на протяжении нескольких последних веков всеми силами стремились не только скомпрометировать эту идею, но и одержать победу в борьбе с верующими. Все остальные разновидности кризиса (культурный, экономический, экологический и др.), по его мнению, являются лишь результатом духовного оскудения, начавшегося еще в эпоху Ренессанса, и широко развивающегося вследствие распространения в мире атеистических и материалистических доктрин, различных оккультных и теософских теорий.

Продолжением этих процессов Ильин считал начавшуюся в XIX веке эпоху оправдания дьявольского начала. Многие европейские писатели, композиторы в своем творчестве обратились к демонической теме, зачастую изображая демонов в привлекательном виде. Отчуждение от веры культуры и искусства в течение последних столетий привело к возникновению безбожного псевдоискусства с его похотливой разнузданностью, духовной бессодержательностью и нравственной пустотой. В подобном мнимоискусстве, создаваемом и распространяемом «беспочвенными людьми, забывшими о Боге», царит, по словам Ильина, безответственность и вседозволенность. По сути, это уже не искусство, а «чувственное марево», предназначенное для эротического возбуждения и праздного времяпрепровождения скучающих и сытых.

Между тем история европейской цивилизации есть великий поиск подлинно христианской культуры. Говоря о культуре. Ильин подчеркивает различие между культурой как явлением духовно-нравственным, затрагивающим глубины человеческой души, и цивилизацией как порождением материально-технического прогресса: «Народ может иметь древнюю и утонченную духовную культуру, но в вопросах внешней цивилизации (одежда, жилище, пути сообщения и т. д.) являть картину отсталости. И обратно, народ может стоять на последней высоте техники и цивилизации, а в вопросах духовной культуры (нравственность, наука, искусство, политика, хозяйство) переживать период упадка».

Истинная культура, по его мнению, всегда проникнута светом духовности и надежды, любви и устремленности к совершенству, когда художник обращен сердцем к Богом созданному миру, полному таинственных и неизъяснимых чудес, когда он понимает и всей душой ощущает, что все великое и гениальное, созданное человечеством, исходит из светлых пространств Божьего мира, из созерцающего и поющего сердца человеческого.

Истинная культура, по Ильину, заключает в себе ту самую духовность, которую часто отождествляют с идеологией, интеллектуальностью, образованностью и т. п. В своих трудах он показал сложность и неоднозначность понятия «духовность», включающего в себя не только веру в Бога и бессмертие души, но и любовь к родине, родной природе, ответственность за их судьбу. Духовность, по мнению Ильина, предполагает стремление к совершенству, к идеалу. В своей работе: «О тьме и просветлении» он писал: «Художество родится только тогда, когда предмет, ранивший и одаривший, берется духом и творчески переживается в его божественной значительности…»

Свою позицию в отношении к художественному творчеству Ильин раскрывает с помощью двух схем в книге «О тьме и просветлении». На одной схеме изображена структура реалистического произведения: широко раскрытый глаз читателя, непосредственно перед ним — авторский текст, поверхностный слой. За этим слоем — созданные автором образы, фабула и т. п. Далее — художественный предмет, из которого у автора и вырастают образы, слагается фабула. «Нехудожественное» произведение выглядит иначе. Художественный предмет (даже если и имеется) остается эстетически неосуществленным, незамеченным. Вместо художественной ткани возникает хаос зачаточных образов. На поверхности подобного произведения — «бесконечный сквозняк ненужного текста». Глаз читателя закрыт «от скуки и отвращения».

Чуткость Ильина к содержательной стороне искусства позволила обнаружить, первому из всех исследователей, философию в народной сказке. «Сказка есть дорелигиозная философия народа, его жизненная философия, изложенная в свободных мифических образах и художественной форме», — писал он в статье «Духовный смысл сказки». Интересны статьи Ильина о русской классической литературе. В лекции «Александр Пушкин как путеводная звезда русской культуры» (1943) Ильин называет Пушкина ренессансной личностью, гармонически поющим классиком, родоначальникам прекрасных художественных форм. Он подчеркивает, что Пушкин «обладал гениальным искусством прозревать сущность вещей — без аналитических подробностей, без диалектического педантизма и теоретических выкладок он лишь бросал взгляд на и точно, быстро схватывал самое главное — божественную сущность всего». Ильин утверждает, что с этой задачей «не справился ни Вольтер с его холодной версификацией и скептической улыбкой, ни лорд Байрон, с его отчаянием обрести самого себя. С этой задачей не справился и Гете… который жил, творил и умер вне связи с христианством, и последняя мудрость которого состояла в том, чтобы с благоговением относиться к непознаваемому».

Пушкин для Ильина представлял пример пророка, национального гения, для которого родина — глубоко духовное понятие, ибо тот, кто не живет духом, не имеет родины. Русское искусство, полагал он, прежде всего, умудряет, содержит в себе мудрость «вселенной», «дает или жизнеумудрение, как в былине или светской сказке, или богоумудрение, как в акафисте, житии и легенде. Тот, кто не заметит или недооценит эту национальную традицию, тот немного поймет в истории русского искусства». Именно эту традицию, по мнению Ильина, и продолжил Пушкин.

Основной идеей Пушкина и Гоголя Ильин считал стремление породить в России эпоху религиозного очищения, используя для этого художественное вдохновение и видение. Он писал, что этой эпохи мир ждет и по сей день. «И, следовательно, задача вразумления и очищения с тех пор так и не устарела, не сошла с повестки дня, а наоборот, стала более настоятельной и острой».

Ильин подвергал критическому анализу и произведения своих современников. Так, в творчестве Мережковского он подчеркивал атмосферу «больного искусства и больной мистики, некое духовное болото, испаряющее соблазн и смуту». По его мнению, Мережковский не только не любит своих героев, но постоянно и настойчиво их компрометирует.

Особое место в литературно-критическом наследии Ильина занимает уже упоминавшаяся книга «О тьме и просветлении. Книга художественной критики». В ней автор анализирует с точки зрения духовных ценностей Православия творчество Бунина, Ремизова. Шмелева. По его мнению, этих писателей объединяет единство предмета и единство национального опыта.

Бунина Ильин считает художником внешнего опыта, мастером внешнего зрения, мастером изображения русской природы и тайн чувственной любви. Критик дает ему такую характеристику: «Бунин учтет показать вещь через ее запах с такой яркостью и силой, что образ ее как бы вонзается в душу». Ильин отмечает также и умение Бунина изобразить вещь через ее звук: «Он видит телесным глазом — точно, остро, тонко, обычно в „фокусе“». Поэтому, но мнению Ильина, особенно хорошо у Бунина получаются изображения душевных переживаний, связанных с чувственным естеством человека, с его инстинктивной жизнью — охотничья страсть, половое влечение, жадность, свирепая мстительность и пр. Описание же душевных переживаний героев несколько тяжеловесно. Причиной этого Ильин считает невозможность чувственным актом, присущим Бунину, изобразить движения души, требующие раскрытия акта внутреннего опыта.

По мнению Ильина, Бунин сознательно сводит человека к природной сущности. Ему дано такое видение мира и героя, каков его художественный акт. При этом сам Бунин чувствует наличие в мире духовного и божественного, однако выявить его не может. То, что Бунин полагает Богом, заключает Ильин, есть начало страшное, темное, стихийное. Сущность его творчества — страсть и демоническая жажда наслаждения, не знающая путей к Богу.

Ремизов для Ильина — художник, проявляющий свой талант в мире фантазии, мифотворчества и словотворчества. В своем творчестве он опирается на сказки, легенды, христианские апокрифы, обряды, бытовые предания, поговорки, поверья, суеверия, заговоры.

Общая тональность произведений Ремизова — сострадание, ощущение братской вины за всех. Его героев характеризуют сострадание и любовь как выражение женского начала. «Ремизов вступил в жизнь с исключительно нежной сверхвпечатлительной душой, как бы от рождения обреченной на то, чтобы учиться в земной жизни, — долго, остро, всесторонне». Еще в детские годы обостренное чувствование обратило Ремизова внутрь себя, где он стал жить своей «затаенною» жизнью. И все же никакое отрешение от внешней жизни, никакое «затворничество» не избавляло Ремизова от боли и терзаний, возникавших по пустяковым поводам (с точки зрения подавляющего большинства людей). Художественная форма Ремизова при этом освобождена от каких-либо условностей и запретов.

Ильин назвал Ремизова юродивым в русской литературе. Особенностью художественного и человеческого видения Ремизова Ильин считал страдание. Многие его герои, как и сам автор, наделены как бы оголенной душой. Он испытывает чувство вины за страдания окружающего мира. И это чувство вины перед миром и жалость к нему неотделимы от страха и ужаса перед миром, ужаса восприимчивой души, увидевшей, как много зла на земле и в человеке. Писатель не приемлет безысходности, он начинает фантазировать в своем воображении, пытаясь поверить в им же самим сочиненную сказку. Однако иногда словотворчество Ремизова выходит из-под контроля, замечает Ильин, оно перестает служить средством изображения художественного предмета. И Ремизов начинает придумывать такие языковые обороты, за которыми трудно уловить что-то кроме «шалости» писателя. Ремизов, по словам Ильина, не упивается открывающимися ему темными глубинами человеческого существования, а мучается, и муки эти могли бы привести человека к свету. Однако Ремизов не открывает читателям путь просветления и очищения, путь, который помог бы животную муку человека превратить в страдание, духовное состояние, ведущее к Богу.

Высшим типом писателя Ильин считал И.Шмелева. Он называл его подлинно национальным и подлинно православным художником, сумевшим в своем творчестве выразить глубинную сущность русского человека, показать Россию в ее духовной устремленности как Святую Русь, а русского человека — простым и душевно открытым.

Герои Шмелева — люди, живущие с обнаженным сердцем, и потому чутко воспринимающие жизненную фальшь, холод, грубость. Они наделены жаждой правды и воплощают идею спасения души, мечту о совершенстве и жажду обретения его.

Ильин убежден, что за Россией земной живет, созерцает, молится и творит Россия духовная, сложившаяся в «суровой борьбе с прекрасной, но строгой русской природой, с ее пассивной терпеливостью, которая кажется слабостью, но которая перетерла и пережгла не одну исторически-стихийную силу». Особенностью русской поэзии Ильин считал естественность, безыскусность: «Она не есть продукт ума, ни продукт риторики. Она есть порождение и излияние русского сердца — но всей его созерцательности, страстной искренности, во всем его свободолюбии и дерзновенности, во всем его богоискательстве, по всей его непосредственной глубине». Русский поэт не описывает предметы, а перевоплощается в них, не рассказывает о них, а «поет из них». И вместе с тем русская поэзия, по мнению Ильина, своим вдохновенным языком выговаривает то, что у других народов уже давно стало достоянием публицистики. Самой же существенной особенностью русской поэзии он считал то, что для нее не существовало мелкого и ненужного. Она обладала способностью поэтизировать повседневность. Опоэтизированный мир и воспетый мир, по словам Ильина, становится ясновидческим и прозрачным, из него начинает сиять и лучиться сама Святая Русь. Наряду с этим Ильин отмечает и иные тенденции в русской поэзии, проявившиеся не без влияния «рассудочного прозаизма» Вольтера, мрачной и унылой «мировой скорби» Байрона. В русской поэзии того времени возникает и нарастает интерес к теме злого духа, оправдания его «непокорности».

Из скрещения демонической иронии и рассудочной полунауки, полагает Ильин, возникает тот «душевный уклад, который имел сначала вид светского разочарованного снобизма, потом позитивистского нигилизма, потом нигилистической революционности и, наконец, воинствующего безбожия, большевизма и сатанизма».

Особое место в литературно-критическом наследии Ильина занимает статья «Когда же возродится русская поэзия?». В ней философ связывает возрождение русской поэзии с грядущим духовно-религиозным возрождением России, с процессом «прикровенного, тайного возвращения к вере и молитве». По его словам, вся великая русская поэзия прошлого была «порождением чувства восторга, одушевления, вдохновения, света и огня — именно того, что мы называем сердцем и отчего душа человека начинает петь…» С изживанием «великого сердечного созерцания» началось измельчание содержания поэзии, прекращение ее в стихослагательство, в своеобразную лабораторию словесных фокусов. Поэтому первой задачей настоящего поэта Ильин считал углубление и оживление своего сердца, второй — очищение и облагораживание своего духовного опыта. В этом, по его мнению, и истинный путь к великой поэзии, которая всегда и во всем ищет возвышенное, Божественное. Именно ощущение этого начала породило поэтический огонь Пушкина, восторг Языкова, мировую скорбь Лермонтова, ощущение бездны Тютчева, любовь к Отечеству А.К.Толстого.

Высокоодаренной, духовно сильной личностью и пророком называл Ильина немецкий философ В.Офферманс, выпустивший в 1979 году книгу пол названием «Дело жизни русского религиозного философа Ивана Ильина — обновление духовных основ человечества». Он отметил глубокое знание Ильиным шедевров во всех областях мирового искусства, на которое и опираются его рассуждения о художественном творчестве. «Он был тонким и взыскательным знатоком искусства, для которого всегда самое главное заключалось в духовной глубине, в добротности и внутреннем содержании произведения, а творить художественно означает служить Богу и нести людям радость».

Духовным завещанием Ильина можно назвать его последнюю крупную работу «Наши задачи». Ильин писал и публиковал ее малыми выпусками под эгидой РОВС (об этом уже упоминалось в разделе «Жизнеописание»), Наиболее существенные статьи из этой книги собраны в сборнике «О грядущей России», выпушенном Н.Полторацким.

В статье «Основная задача грядущей России» Ильин писал, что после прекращения коммунистической революции основной задачей русского национального спасения и строительства будет «выделение кверху лучших людей, — людей, преданных России, национально чувствующих, государственно-мыслящих, волевых, идейно-творческих, несущих народу не месть и распад, а дух освобождения, справедливости, сверхклассового единения». Этот новый ведущий слой он называл новой русской интеллигенцией. К ней и обращался он в своей статье с тезисами, определяющими «разум истории».

Тезисы эти можно изложить следующим образом.

• Ведущий строй не есть ни замкнутая «каста», ни наследственное или потомственное «сословие». По своему составу он есть нечто живое, подвижное, всегда пополняющееся новыми способными людьми и всегда готовое освободить себя от неспособных.

• Принадлежность к ведущему слою — начиная от министра и кончая мировым судьей, начиная от епископа и кончая офицером, начиная от профессора и кончая народным учителем — есть не привилегия, а несение трудной и ответственной обязанности. Ранг в жизни необходим, неизбежен. Он обосновывается качеством и покрывается трудом и ответственностью. Рангу должна соответствовать строгость к себе у того, кто выше, и беззаветная почтительность у того, кто ниже.

• Новая русская элита должна «блюсти и крепить авторитет государственной власти… Новый русский отбор призван укоренить авторитет государства на совсем иных, благородных и правовых основаниях: на основе религиозного созерцания и уважения к духовной свободе, достоинства власти, ее силы и всеобщего доверия к ней».

• Новый русский отбор должен быть осуществлен творческой национальной идеей. Безыдейная интеллигенция «не нужна народу и государству и не может вести его… Но прежние идеи русской интеллигенции были ошибочны и сгорели в огне революции и войн. Ни идея „народничества“, ни идея „демократии“, ни идея „социализма“, ни идея „империализма“, ни идея „тоталитарности“ — ни одна из них не вдохновит новую русскую интеллигенцию и не поведет Россию к добру. Нужна новая идея — „религиозная по духу и национальная по духовному смыслу. Только такая идея может возродить и воссоздать грядущую Россию“». Эту идею Ильин определяет как идею русского Православного Христианства. Воспринятая Россией больше тысячи лет назад, она обязывает русский народ осуществить свою национальную земную культуру, проникнутую христианским духом любви и созерцания, свободы и предметности.

Ильин считал, что русский народ нуждается в покаянии и очищении, и те, кто уже очистился, «должны помочь неочистившимся восстановить в себе живую христианскую совесть, веру в силу добра, верное чутье к злу, чувство чести и способность к верности. Без этого Россию не возродить и величия не воссоздать. Без этого русское государство, после неминуемого падения большевизма, расползется в хлябь и в грязь».

Ильин прекрасно понимает не только необходимость прохождения очистительного процесса, но сложность его. Он уточняет, что все трудности покаянного очищения должны быть продуманы и преодолены: у религиозных людей — в порядке церковном (по исповеданиям), у нерелигиозных — в порядке светской литературы, достаточно искренней и глубокой, и затем в порядке личного совестного делания. Покаянное очищение — это всего лишь первый этап на пути к решению задачи по воспитанию нового русского человека. Ильин писал, что русские должны обновить в себе дух, утвердить свою русскость на новых, национально-исторически древних, но по содержанию и по творческому заряду обновленных основах. Для этого русские люди должны:

• Научиться веровать по-новому, созерцать сердцем — цельно, искренно, творчески.

• Научиться не разделять веру и знание, вносить веру не в состав и не в метод, а в процесс научного исследования и кренить веру силою научного знания.

• Научиться новой нравственности, религиозно крепкой, христианско-совестной, не боящейся ума, не стыдящейся мнимой «глупости», не ищущей «славы», но сильной истинным гражданским мужеством и волевой организацией.

• Воспитать в себе новое правосознание — религиозно и духовно укорененное, лояльное, справедливое, братское, верное чести и родине.

• Воспитать в себе новое чувство собственности — заряженное волею к качеству, облагороженное христианским чувством, осмысленное художественным инстинктом, социальное по духу и патриотическое по любви, воспитать в себе новый хозяйственный акт — в коем воля к труду и обилию будет сочетаться с добротою и щедростью, в коем зависть преобразится в соревнование, а личное обогащение станет источником всенародного богатства.

Пути спасения России Ильин видел не просто в обновлении экономики или идеологии, а в новом духовном опыте. Он полагал, что закон формализует жизнь человека, если нет благодати, то есть акта личностной встречи человека с Богом, в которой проявляются уже не внешние регулятивы жизни, а сокровенные духовно- нравственные качества личности. Для Ильина невозможна деятельность в сфере права, литературы, философии, педагогики без способности вчувствоваться в чужую душу, без совестной интуиции. Живая жизнь социальных предписаний (правовых, нравственных, эстетических) разрушается без укорененности их в чувственно-духовном мире человека.

Аксиомы религиозного опыта (1953).

Арфа царя Давида в русской поэзии (1960).

Всенощное бдение (1927).

Загадка жизни и происхождение живых существ (1929).

Кризис идей субъекта в наукоучении Фихте старшего (1925).

Наши задачи (1956).

О сопротивлении злу силою (1925).

О сущности правосознания (1956).

О тьме и просветлении. Книга художественной критики. Бунин — Ремизов — Шмелев (1959).

Основы борьбы за национальную Россию (1938).

Преподобный Серафим Саровский (1925).

Путь духовного обновления (1935).

Путь к очевидности (1993).

Религиозный смысл философии (1924).

Родина и мы (1926).

Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека (1918).

Шесть дней творения (1930).

Гулыга А.В. Путь к очевидности // Творцы русской идеи / А.В.Гулыга. М., 2006.

Евлампиев И.И. Философские и правовые взгляды Ивана Александровича Ильина // Изв. высш. учеб. заведений. Правоведение. М., 1992.

Евлампиев И.И. «Драма творящего духа»: Бог и человек в философии Ивана Ильина // Ступени. СПб., 1992.

Лисица Ю.Т. Иван Александрович Ильин как правовед и государствовед // ВФ, 1991.

Лисица Ю.Т. Иван Александрович Ильин. Историко-биографический очерк // Собрание сочинений: В 10 т. / И.А.Ильин. М, 1993. Т. 1.

Офферманс В. Дело жизни русского религиозного философа Ивана Ильина — обновление духовных основ человечества // Erlangen, 1979.

Полторацкий Н.П. Русские зарубежные писатели в литературно-философской критике Ивана Александровича Ильина //Рус. литература в эмиграции. Питтсбург, 1972.

Полторацкий К.П. Ильин Иван Александрович: жизнь, труды, мировоззрение. Нью- Йорк, 1989.

Бердяев Николай Александрович (1874–1948) — русский религиозный философ. В 1922 году выслан из Советской России. Во Франции издавал религиозно-философский журнал «Путь» (с 1920 г. по 1940 г.). Основа его учения: свобода, дух, личность, творчество противопоставлены необходимости, миру объектов, в котором царствует зло, страдание, рабство.

Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944) — религиозный философ, теолог, православный богослов, экономист. Развил учение о «премудрости Божьей», которая, проявляясь в мире и человеке, делает их причастными Богу.

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770–1831) — немецкий философ, создавший систематическую теорию диалектики.

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945) — русская писательница, поэт. Идеолог русского символизма — направления в искусстве, основанного на выражении посредством символа интуитивно постигаемых сущностей в идеи, смутных, часто изощренных чувств и видений.

Гуссерль Эдмунд (1859–1938) — немецкий философ, основатель феменологии. Основная задача учения: обнаружение изначального опыта сознания путем феменологической редукции, состоящей в исключении каких-либо утверждений о бытии и достижении последнего, неразложимого средства сознания — направленности на предмет.

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — военный деятель, генерал-лейтенант. В Первую мировую войну командовал бригадой, дивизией, корпусом; в 1917 году начальник штаба Верховного главнокомандующего, главнокомандующий Западным и Юго-Западным фронтами. Один из руководителей Белого движения. С апреля 1920 года и эмиграции.

Зиммель Георг (1853–1918) — немецкий философ, социолог, представитель философии жизни, учения, в основе которого лежит понятие «жизнь», трактуемое как некая интуитивно-постигаемая органичная целостность и творческая динамика бытия.

Кант Иммануил (1724–1804) — родоначальник немецкой классической философии.

Карсавин Лев Платонович (1882–1952) — российский религиозный философ, историк средневековой культуры. Разрабатывал целостную систему христианского миросозерцания. В 1922 году выслан из Советской России, преподавал в Каунасе и Вильнюсе. Репрессирован в 1948 году, умер в лагере.

Лосский Николай Онуфриевич (1870–1965) — философ, один из крупнейших представителей интуитивизма и персонализма в России. Главной задачей философии считал построение «теории о мире как едином целом» на основе прежде всего религиозного опыта.

Милюков Павел Николаевич (1859–1945) — российский политический деятель, историк, публицист, лидер партии кадетов.

Новгородцев Павел Иванович (1866–1924) — русский философ, правовед, профессор Московского университета.

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943) — композитор, пианист, дирижер. Наследник и продолжатель традиций русской музыкальной классики, народных традиций.

Риккерт Генрих (1863–1936) — немецкий философ, один из основателей школы неокантианства. В своем учении сводил бытие к человеческому сознанию. Философию трактовал как учение о ценностях души и разума.

Руссо Жан-Жак (1712–1778) — французский писатель и философ. Представитель сентиментализма. В основе его философских идей — культ природы и естественности, идеализация «прекрасной души», критика городской культуры и цивилизации, предпочтение сердца разуму.

Соловьев Владимир Сергеевич (1859–1900) — русский религиозный философ, поэт, публицист. Проповедовал идеал всемирной теократии.

Тихонравов Николай Саввич (1832–1893) — русский литературовед, археограф, автор работ по истории общественной мысли.

Трубецкой Евгений Николаевич (1863–1920) — князь, российский религиозный философ, правовед. Стремился согласовать учение Вл. Соловьева о «всеединении» с ортодоксальной христианской доктриной.

Фихте Старший Иоганн Готлиб (1762–1814) — немецкий философ, представитель школы классической философии. В основе его учения — понятие о науке как о деятельности безличного всеобщего «самосознания». «Я», полагающего своей противоположностью мир объектов, «не-Я».

Шлейермахер Фридрих (1768–1834) — немецкий протестантский богослов, философ. Определял религию как внутреннее переживание, чувство «зависимости» от бесконечного.

Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950) — русский писатель. Через все творчество Шмелева проходит тема русской религиозности, благочестия, неприятия нравственного распада и кровопролития — спутников революции.

Шопенгауэр Артур (1788–1860) — немецкий философ, представитель волюнтаризма. Сущность мира он понимал как неразумную волю, слепое, бесцельное влечение к жизни. «Освобождение» от мира достигается в состоянии, близком буддистской нирване путем сострадания, бескорыстного эстетического созерцания и аскетизма.

Особый вклад в возрождение идей Ильина и памяти о нем внес российский актер и кинорежиссер Никита Михалков.

Герцык Е. Воспоминания. Париж, 1973. С. 153.

Leistung (нем.) — строго, основательно выполненная работа.

Порядок или беспорядок? М.: Изд-во «Народное право». 1917, Сер. «Задачи момента». № 3. С. 4–5.

Основные задачи правоведения в России // Русская мысль. Кн. VIII–II. Прага. 1992. С, 162–188.

Центральный архив КГБ СССР, дело № 15778. Архив Н-1554, л.-15.

Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг.: Документы и материалы: Учебное пособие. М., 1999. С. 77.

Перевод А.Гулыги

Iljin I. Die Philosophie Hegels als kontenplative gotteslehre. Bern, 1946. S. 9/

Гулыга А.В. Творцы русской идеи. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 229.

Цит. по: Полторацкий Н. Иван Александрович Ильин. Тенефляй,1989.С.64

Цит. по: Полторацкий Н.Иван Александрович Ильин. Тенефляй, 1989. С. 64.

Ильин И.А. Почему мы верим в Россию. М., 2006.