Откуда берутся сказочники? Что заставляет людей придумывать самые невероятные истории? Особый склад ума? Избыток фантазии? Жизненные обстоятельства? Известный педагог Анатолий Цирульников убежден: сказочник живет в душе у каждого. И если дочка просит: «Папа, расскажи…», ей невозможно отказать.
«Бамс!» — это старая сказка, пересказанная на новый лад. Это книга о постепенном становлении маленького человека и об удивительных людях, сочинивших для нас самые лучшие сказки.
v.1.0 — fotoscan — monochka, OCR&conv. — Indigo
Это маленькая книжка сказок, рассказанных автором своей дочери, и увлекательных историй о том, как рождаются сказки и кто такие сказочники. Книжку можно читать и пересказывать ребенку, а можно придумать на ее основе собственные истории.
О ком не знаю ничего,
Ко дню рождения его.
Когда ты была маленькой, у тебя был повышенный тонус, и доктор, делавшая массаж, посоветовала домашним тоже гладить тебя по спинке. Я взял эту приятную обязанность на себя и каждый вечер гладил твою спинку, как мог, а поскольку делать это молча было невозможно, я что-то бормотал, разговаривал с тобой, еще не говорящей, рассказывал какие-то придумываемые на ходу истории. Так появились, вынырнули откуда-то герои сказки.
Про некоторых можно было точно сказать, кто они и откуда. Твоя постоянная подружка в сказочном действе — Маша — попала к нам из сказки про трех медведей, которую я читал и пересказывал тебе много раз — и басистым, и скрипучим, и тоненьким голосом. В конце концов сказка выполнила свое предназначение: Маша стала героиней новых историй. Пусть она была второстепенным персонажем, но тебе нравилось, когда, наряжаясь на бал, ты и Маша надевали разные платья, и ты поправляла меня: «Нет, мне голубое, а Маше розовое, а туфли мне золотые, а ей серебряные». В общем, даже молчаливая, бездействующая Маша для чего-то пригождалась.
Но некоторые герои были явно с характером и явились не для того, чтобы «играть мебель». Принц, например, или Зеленая — кто они такие? Ну, Зеленая (по-другому — Ёжка) — это внучка Бабы-яги, молоденькая хозяйка здешних болотистых мест. Ей всего-то пятьсот с чем-то лет — можно сказать, детсад. Хоть и говорит хриплым басом и командует лешим и водяным, но сама еще мало что умеет. Учится, как и ты, растет, но не взрослеет. Что касается другого персонажа — Принца, или «принцуши», постоянно присутствующего в этих историях, — то я вообще не понимаю, откуда он взялся и что делает у нас на болоте в то время как его мама — настоящая королева, а папа — истинный король. Ждут они не дождутся ненаглядное чадо, а оно тут прохлаждается, лазает по деревьям (очень любит мед и считает, что «пчелки» приносят его на верхушку березы — вот глупость-то). Забывает всё, волшебные слова путает — совсем зеленый. Голосок у него тонкий и в сочетании с басом Ёжки звучит особенно смешно. Эта сладкая парочка тебя развлекала бесконечно, ты так смеялась, что мне хотелось придумывать и придумывать. Хотя, признаюсь, я и тогда не понимал, и до сих пор не пойму, почему ты так полюбила мои незатейливые истории. Что тут играло роль: повторение знакомой сказки, которое так любят маленькие дети? Успокаивающее поглаживание спинки? Или то, что к тебе время от времени обращались говорящие разными голосами герои, так что ты не только слушала меня, но разговаривала со сказочными персонажами, поправляла их, вмешивалась в смешные сказочные события? Неподходящее занятие на ночь, с точки зрения домашних: «Ребенок смеется, а ему спать надо! К тому же полная чепуха, никакого развития, лучше бы почитал ей Брема». Ох, не знаю…
Могу сказать наверняка: мне бы не пришло в голову превратить эти легкомысленные выдумки в книжку, если бы не финский снег, не зимняя сказка за окном. А было так: я как-то поехал на Рождество в Финляндию к своей старинной (но вовсе не старой) подружке, и среди несчетного множества появлявшихся в ее доме внуков и внучек был один мальчик, который… скажем так, нуждался в сказке. И я рассказал ему одну свою историю — в тех же примерно выражениях, как рассказывал тебе. И уехал. А когда приехал снова на следующий год, оказалось, что мальчик все еще помнит ту сказку. Смешной человечек из нее почему-то удержался в его памяти… И что оставалось делать? Пришлось мне рассказывать ту историю вновь и вновь — и этому мальчику, и его сестренке, которая как-то пришла ночевать к бабушке — моей старинной, как я уже говорил, подружке, которая, кстати, известный педагог (поскольку ее зовут Лена, пусть будет бабушка Л.). Когда я уезжал домой, она спросила своего внука, с которым мы уже сдружились: тебе же нравятся эти истории? Ты же хочешь продолжения? Вот, Анатолий Маркович будет и дальше писать сказки и присылать сюда, а я буду их тебе рассказывать.
И этот умный мальчик, нуждавшийся в сказке, посмотрел на меня своими выразительными глазами и тихо произнес: «А ты что, не можешь книжку написать?» И этими словами и взглядом решил все.
Так что эта книжка, конечно же, в первую очередь для тебя, остающаяся для меня всегда маленькой дочка, и твоих будущих детей. Для твоих сестренок, и братишек, и племянницы, которая живет в городе Флоренция и знает пока одно слово. Когда ее спрашивают о чем-то, она отвечает: «С-с-с…» Попробуйте догадаться, что это? (Ладно, подскажу — «си», по-итальянски «да»). А еще эта книжка для мальчика, не наигравшегося, не наслушавшегося сказок на ночь, и для других детей (и родителей, для которых сказки будут перемежаться взрослыми историями). Впрочем, как получится.
Ведь когда сочиняешь сказку на ночь, заранее не знаешь, чем и даже когда все кончится. Может быть, этой ночью. А может, следующей…
— А можно, сегодня Зеленая будет Красной Шапочкой? — раздался тоненький голосок Принца.
— Почему это я? — пробасила Зеленая.
— Ну как же — Маша уже была, я был, Юля не хочет — остаешься ты.
— Нет, — заявила Зеленая, — сегодня пойдет Леший. Леший!
— Чего изволите?
— Пойдешь Красной Шапочкой работать.
— Слушаюсь, Ваше Болотное Высочество!
— Молодец, вот за что я тебя люблю. Значит, так, — наказывает Зеленая своему помощнику. — Вот тебе шапка красная, ну, рога спрячь, рога чего выставил. А это корзина с пирожками.
— С какими? — интересуется Принц.
— Этот с гнилой капустой, тот с пиявками на закуску, а самый главный — с лягушками.
— Ой, — пищит Принц, — вот Вэ-то испугается.
— Посмотрим — невозмутимо ответила Зеленая. — Леший!
— Ваше Высочество?
— Ты, говорю, когда в лес войдешь, в чащу, песенку какую-нибудь запой, повеселей. Я, мол, Красная Шапочка, к бабушке иду, пирожок несу.
— Слушаюсь.
— Да смотри, раньше времени не пугай. Мы с Принцем будем в кустах сидеть.
— И Маша с Юлей, — подсказывает Юля.
— Обязательно, — успокаивает ее рассказчик.
— А папа?
— Да возьмем мы твоего папу, не забудем, — твердо обещает Зеленая. — Все будем в кустах.
— И вот, — нормальным папиным голосом говорит рассказчик, — идет Красная Шапочка по полю, по дорожке, заходит в лес, идет в чащу, вдруг кто-то отделился от ствола…
— Волк… — с замиранием в голосе шепнула Юля.
— Тихо, тихо, — пробасила Зеленая, — не говори вслух. — Просто Вэ.
— А Принц где?
— Вот Принца-то как раз и нет. Ну что это такое, — обиделась Зеленая, — как доходит до дела, его нет. При-инц, ты где?
— А вон, точка на березе.
— Залез, что ли?
— Ага.
— А что он там делает?
— Мё-ода, мё-ода… — слышится сверху, как шум ветра.
Зеленая садится в ступу, быстренько поднимается к верхушке дерева и возвращает Принца на землю.
— Вот он, хорошенький, пчелок ждал.
— Принц, — говорит Маша, — и что ты все никак не поймешь, что меда на березе не бывает. Не бывает, ясно?
— Да! — восторженно пищит Принц.
— Так на чем мы остановились?
— Вэ… — подсказывает Юля.
— Ага. Отделился он от ствола и говорит: «Здравствуй, Красная Шапочка»…
— Нет, не так. Другим голосом, — поправляет Юля.
— А, извини, — исправляется рассказчик, которого клонит в сон. Но ничего не поделаешь, раз сказку начал, так заканчивай.
— Здравствуй, Красная Шапочка, — говорит Вэ. — Куда идешь?
— К бабушке, — отвечает ему Леший — Красная Шапочка.
— А что в корзинке несешь?
— Пирожки, Зеленая — елки-палки, то есть мама — напекла.
— Дай попробовать. Фу, гадость какая — капуста?
— А ты думал, заяц? — не может сдержать эмоций в кустах Зеленая.
Леший думает, что она подсказывает, и повторяет за ней:
— А ты думал, заяц?
— Ничего я не думал, — удивляется Вэ такому повороту сюжета, — давай дальше.
— Чего дальше? — спрашивает из кустов Зеленая.
— Чего дальше? — эхом повторяет за ней Леший — Красная Шапочка.
— Как «чего»? — недоумевает Вэ. — Ты что, сказки не знаешь? Пирожок давай пробовать. Что это такое, червяки? Тьфу…
— На, возьми самый вкусненький.
Вэ надкусывает пирожок, а оттуда лягушка — прыг! Ква-а! Ква-а!
Побледневший, напуганный Вэ кидается опрометью через чащу, ломая кусты, по лесу, по полю, и в болото — бух!
А там уж Леший:
— Добро пожаловать!
Юля сладко вздыхает и поворачивается на бок. Так бывает: сказка закрутится — ни до бабушки, ни до охотников не доберешься…
Днем сказка улетучивается, и мы, сказочники поневоле, вместе с нею. Днем мы обыкновенные взрослые. У нас свои дела. Лишь немногие живут в этом странном мире, и похожем на наш, и одновременно не похожем. Мир детства, как заметил Януш Корчак, — «бесконечно повторяющаяся сказка». У него своя грамматика — грамматика фантазии, изложенная сочинителем Джанни Родари. Свои геометрия и топология, описанные математиком Льюисом Кэрроллом, тоже сочинявшим сказки.
Сказочники делают мир ярче и даже вкуснее. Когда ты немного подросла, мы поехали в Финляндию. Наступил Новый год. В доме, где мы остановились, для нас положили под елку красивую коробочку с двумя пирожными, которых мы никогда раньше не пробовали. При ней была записка, где говорилось:
«Жил-был финский Поэт. Очень знаменитый, как Александр Пушкин. Его звали Йохан Людвиг Руненберг. И у него была любящая жена Фредерика.
Она верила, что талант может быть обогрет очагом. Каждый год в день рождения мужа в начале января она пекла ему его любимые пирожные. Всегда одни и те же.
А потом поэт Руненберг состарился и умер. Но Фредерика все равно сразу после Рождества пекла свои пирожные и ставила их на стол рядом с портретом мужа. Когда и ее не стало, во всей Финляндии установилась традиция один раз в год продавать во всех кондитерских магазинах пирожные Руненберга. По два в одной маленькой коробочке…»
Так что и в обыкновенной жизни всегда есть место сказке. А вы как думаете?
— Зелененькая?
— А?
— А можно я к тебе в избушку зайду?
— А волшебное слово знаешь?
— Дя, — говорит Принц (вообще-то он большой, но иногда буквы не выговаривает).
— Ну попробуй.
Пошел Принц в лес, шел-шел, видит, избушка стоит на курьих ножках. Подошел и говорит: «Избушка-избушка, стань ко мне передом…» И забыл, что дальше. Постоял, постоял, стал стучаться, просить: «Избушенька, стань ко мне передом… Откройся, пожалуйста!» А избушка ему таким скрипучим противным голосом отвечает: «Еще чего? Ты волшебное слово скажи». Принц думает. Что же это за слово? «Избушка-избушка, стань ко мне передом, а…» Никак вспомнить не может, что дальше. Стал стучать сильней: «Избушка, откройся». Та поднимает одну куриную ножку и говорит:
— Сейчас ка-ак дам, ка-ак полетишь вон куда…
— А куда? — спрашивает Принц.
— За кудыкины горы! — отвечает избушка. — Понял?
— Ага… — сказал Принц и вздохнул. Подождал чуть-чуть. — Избушечка, а ты не можешь намекнуть немножко?
— Ох, горе луковое, на что тебе намекнуть? Не положено!
— Да ты хоть словечко…
— Ну, надоел, хуже горькой редьки. К лесу.
— Что к лесу?
— Все, — насупилась избушка, — ничего больше не скажу. Если уж ты с подсказкой догадаться не можешь…
— А, понял! Понял! — радостно запищал Принц. — Избушка-избушка, стань ко мне передом, а к лесу…
— Ну? — не выдержала напряжения избушка.
— …П
Избушка чуть не рухнула со смеху.
— Какой еще попой?
— Не знаю, — опустил голову Принц.
— Ну, так ты пойди, узнай, — вздохнула избушка на курьих ножках. — О, господи, и кого только присылают. Баню им топи, скатерть-самобранку стели… А слов волшебных выучить не могут. Ты в каком классе учишься?
— Я пока не учусь, мне мама сказала, что еще рано.
— Гм… — хмыкнула избушка, у которой явно были педагогические наклонности. И проскрипела назидательным голосом: — Учиться никогда не рано. И не поздно, попа ты этакая… — И засмеялась добродушно. — Ладно. Только никому не говори, что подсказала. Не скажешь?
— Не…
— Ну, говори: «Избушка-избушка…»
— Избушка, избушка, встань ко мне передом, а к лесу…
— За…
Догадался Принц, выкрикнул волшебные слова, избушка выдохнула облегченно, заскрипела, повернулась к нему передом, а к лесу задом, распахнула настежь дверь, а там уж все прибрано, натоплено. Тут и дети вместе с Зеленой прибежали, в бане березовым веничком попарились, чая попили…
— С печеньем? — поинтересовалась внимательно слушавшая сказку Юля.
Бабушка Л. — моя знакомая, у которой мы иногда гостим в пригороде Хельсинки, — каждое утро, посмотрев в окно, говорит: какой страшный мороз, наверное, еще сильнее, чем вчера. А выходим — ничего подобного, никакого особенного мороза. Бабушка Л. смеется. Хоть она уже и бабушка с кучей внучат, смех у нее молодой, и вообще… Очень красиво свою жизнь выстраивает. Это ведь большое искусство — уметь так жить. Чтобы каждый день дарил радость тебе и окружающим.
Когда приходит зима, бабушка Л. в дом, где много белого, добавляет немножко красного — красную скатерть, занавески, налепляет на оконное стекло красных гномиков — это тут принято на Рождество. Горящие прямо на снегу и в окошках свечи, гномики — это все не для себя, а для окружающих — тех, кто мимо пройдет, увидит…
А весной все эти занавески, салфеточки в доме бабушки Л. станут зелеными. Дом меняется вместе с временем года. И опять не для себя только, но и для окружающих, особенно детей и внуков. Бабушка Л. считает, что если человек занимается детством, он достоин особого отношения.
Как она сама пришла к детству? О, это было давно, четверть века назад! Хотя и до этого что-то было — воспитывала своих детей, писала о педагогике, но та — главная, по ее мнению, — встреча еще не состоялась. И вот однажды она поехала с семьей первый раз в жизни за границу, в образовательное путешествие. Это было в конце восьмидесятых годов прошлого века. Уже было другое время. У бабушки Л. появились друзья в Европе, которые по очереди принимали у себя ее с семьей и детьми — «перебрасывали» друг другу, чтобы она побывала в самых разных учебных заведениях (между прочим, в России издавна именно так получали образование учителя и детские писатели — ездили и смотрели).
— И вот, — рассказывала бабушка Л., — мы с семьей поехали в Европу, потому что в Вечном герцогстве Люксембург появился странный человек. Назовем его господин 3. Он был собирателем культурных ценностей — покупал их по всей Европе и свозил к себе домой. У него был не просто дом, а замок, где имелись особые комнаты, посвященные культурам разных народов — китайская, индийская, скандинавская… Замок состоял из двух строений, находившихся по разные стороны дороги и соединенных подземным коридором. Мои дети обследовали его и сообщили: «Мама, там есть дверца…»
На следующий день к завтраку — а завтрак в этом доме происходил торжественно, с участием всех, кто в нем жил или гостил, — вышла старенькая женщина, которую хозяин представил так: «Это госпожа Клод В., она приехала из Парижа в аббатство молиться и будет тут жить несколько дней».
Потом оказалось, что госпоже Клод В. когда-то принадлежал весь этот замок: она унаследовала его от родителей. Но была женщиной легкомысленной и промотала наследство. Замок продала господину 3., который оказался хорошим хозяином. Вечером дети изучали подземелье и увидели свет в маленькой комнатке, выходящей в подземный коридор, в которой жила эта женщина.
И тем же вечером госпожа Клод В. сказала, что хочет поговорить со мной. Привела меня в эту комнату, похожую на келью, вытащила картонный ящик и сказала…
— А как ты ее поняла? — поинтересовался я.
— Не знаю, — ответила бабушка — я тогда плохо знала немецкий язык, но ее поняла. Так вот, госпожа Клод В. вытащила картонный ящик и сказала: «Я прожила жизнь так, что у меня не осталось ни одной дорогой моему сердцу вещи, кроме этой коробки. В ней лежит то, что тебе, может быть, будет непонятно. И я бы ни за что не никому отдала эту дорогую моему сердцу вещь. Но сегодня утром аббат сказал мне: „Я знаю, у тебя живут русские. Знаю и то, что в этом ящике лежит самое важное, что у тебя осталось. И все же он должен находиться в России. И раз русская женщина оказалась в доме, пусть она увезет его в Россию. Это воля не моя, а духовника моего, ты должна взять эту вещь…“»
И я взяла тот старый ящик и по всей Европе возила его с собой. Конечно, я посмотрела, что в нем. И моему разочарованию не было предела. Какая-то рамочка со шнуровкой. Какие-то карточки, полусломанный колокольчик. Рухлядь. На дне лежала старая книга на итальянском языке, целый фолиант. Я не понимала, к чему все это?
…Прошло немало лет, прежде чем моя знакомая, по стечению обстоятельств занявшаяся совершенно забытой в России педагогикой, открывшая первый в нашей стране непохожий на другие детский сад и обучившая многих воспитательниц, поняла, что старая госпожа Клод В. была ученицей одной из величайших на свете учительниц. А эти непонятные игрушки в ящике — не что иное, как материалы самой Марии Монтессори… Вот какое наследство было передано с рук на руки в той крохотной комнатке в подземном коридоре.
Так случилось, что наследницей стала моя знакомая (ладно, раскрою, ее зовут Елена Хилтунен). После почти столетнего перерыва она возродила в России эту удивительную педагогику. Перевела на родной язык фолиант 1916 года, который назывался «Мой метод. Начальное обучение» и был посвящен, как полагается в сказках, царствующей особе — «Ее Величеству Маргарите де Савуа, королеве Италии»..
— Крабле, бамбле, бух! — говорит Принц, взмахивая волшебной палочкой.
Ступа внучки Бабы-яги, в которую залез Принц, стоит на краю горы и даже не шелохнется.
— Крабле, бамбле, бум! — исправляется Принц. Напрасно. Ничего не происходит.
— Бум! Бух! Бим! Бам!
Ага, получилось! Полетел принц… кубарем вниз, вверх тормашками… Бух! Бах! Тар-ра-рах!!!
Тишина.
— Ну, — говорит басом Зеленая, — доигрался наш принцуша. Эй, Принц, ты где?
— Где ты, Принц? — кричат дети.
Тишина. Еле слышно снизу, как журчание крохотного ручейка меж камней, доносится: «Я тут…»
Зеленая с детьми садится в запасную ступу, взмахивает помелом, и все мчатся вытаскивать Принца из оврага. Вид у него еще тот. Синяк под глазом, коленки содраны в кровь, штанишки и футболка — сплошные лохмотья.
— Тоже мне, Гарри Поттер нашелся, — говорит, щеголяя знанием современных волшебных сказок, Зеленая. — Полетать, что ли, захотелось?
— Очень… — отвечает пришедший в себя после полета вверх тормашками Принц. — Зелененькая, а ты долго этому училась?
— А ты как думал? Тыщу лет…
— Но тебе же пятьсот?
— Ну и что?
— Получается, ты училась больше, чем живешь?
— А потому я и умная такая, — нашлась Зеленая. — И веселая, и богатая.
— Ой, а ты богатая?
— Ужасно.
— А что у тебя есть?
— А все, что ни пожелаешь. Я хозяйка нашего Болота, а оно знаешь какое?
— Какое?
— А вот такое, — сказала Зеленая, широко раскинув руки, как в русской народной пляске. Пробормотала что-то, и руки стали расти, расти и потянулись к дальнему лесу, накрытому туманом. — Вот какое наше родное болото. И еще больше… Лучше нашего болота нету. Тут все, что душе угодно, — и ягоды, и грибы, и птицы, и звери, и Леший, и Водяной с русалками… Знаешь Водяного?
— Не.
— Ну, смотри. Водяной!
— Буль-буль…
Из воды высовывается бородатая морда.
— Ой! — говорит Принц.
Морда исчезает.
— А русалочки где? Русалочки!
Из-под воды слышатся голоса, всплывают золотистые волосы, красивые девушки поют и кружатся в хороводе. Потом все исчезает.
— А водяной ушел?
— Да ты же с ним разговаривать не стал… Вот и ушел. Обидчивый очень.
— Водяной!
— Буль-буль-буль.
— Водяной!
— Буль-буль-буль-буль…
— А ты позови его как-нибудь по-хорошему, стихами.
— Водяной, водяной… приходи ко мне, родной!
Из воды высовывается улыбающаяся бородатая морда.
— Ну, — сказала Зеленая, — понял, как надо с ним обращаться? У нас тут народ обидчивый. Но трудолюбивый. Леший!
— Чего изволите?
— Да ничего, ступай, это я так, проверяла… Короче, у нас все есть.
— А солнце?
— Да все у нас есть, что надо! Болото — это наше, родное. Где-то, говорят, горы, море — не знаю, может, это все сказка, выдумка. А мы всегда жили в болоте и будем жить. Болото — наш мир. Даже песня такая есть: «Как прекрасен этот мир, посмотри-и…»
— А знаешь, — говорит своим обычным голосом папа, — болото — это кладовая солнца. Его тут много, только оно спрятано в торфе.
— Во! — отзывается Зеленая, — правильно папа говорит, слушай его!
— Это не папа, — говорит папа, — а писатель Михаил Пришвин так говорит. У него есть книжка замечательная про болото. Кстати, он считал себя детским писателем. Почти сказочником.
— Наш человек, значит, — делает вывод Зеленая. И зевает во весь рот. — Ох, спать охота… Пойду к себе на полати, лягу…
Туве Янссон рассказывала, как ей пришла в голову книжка про муми-троллей. Она рисовала комиксы и подписывала, тем и жила, это был ее хлеб. Однажды ей сказали: «Попробуй написать текст без картинок». И когда она легла спать, ей приснились новые герои — смешные человечки, «мумики» — и она написала про них.
— Может, и у Астрид Линдгрен есть что-то подобное про Карлсона? — сказала мне бабушка Л., подталкивая меня написать детскую книжку. — Можно посмотреть разные биографии, — предложила она. — Почему Маршак, Чуковский стали писать для детей? Что с ними произошло, когда — бамс! — они вдруг начали писать эти детские произведения? Отчего вдруг взрослые могут так «впасть в детство»?
Я слышал про летчика Сент-Экзюпери: он писал взрослые книжки, а потом — бамс! — потерпел аварию в пустыне Сахара, и в результате появился «Маленький принц».
А правда, как это происходит, почему?
И не только у детских писателей.
Сто лет назад педагог Станислав Шацкий вспоминал, что попал в педагогику из-за того, что ненавидел свою школу, где ему было плохо, и решил сделать другую, где детям стало бы хорошо. Мой старый друг Михаил Щетинин попытался опровергнуть вынесенный кем-то приговор человеческим способностям: «Не дано!» «Кем не дано? Почему не дано?» — спрашивал он и неутомимо помогал детям покорять недоступные им, казалось бы, высоты музыки, пения, хореографии… А недавно ушедшая из жизни Татьяна Бабушкина — «кочевой педагог», как она сама себя называла, — написала в своей книжке, изданной учениками и друзьями: «Я ухожу в детство за идеями». С нею мы виделись всего однажды, и она сказала мне: «Знаете, куда я ни приеду, мне говорят, что вы только что там были, вот странно».
Говоря, что уходит за идеями в детство, она имела в виду, что проблема детства шире, чем проблема ребенка…
Начало жизни, может быть, содержит в себе ответы на вопросы, которыми многие задаются в ее конце. Или посередине, когда поднимешься на горку и вдруг столько всего видишь… Может быть, здесь ключ к неожиданному, волшебному «бамс!», впаданию человека в детство?
— Ну, Принц, — сказала Зеленая, — сегодня Красной Шапочкой тебе идти.
— Ой, — пискнул Принц, — боюсь.
— Не бойся, — успокоила Зеленая, — поможем.
— Ты только по тропинке иди, в сторону не уходи, — напомнила Маша.
— Да, — сказал Принц не слишком уверенно.
— А может быть, заменим Принца, — предложил папа, — пусть Юля пойдет…
— Нет, — ответила из кровати Юля, — пусть Принц!
Что поделать… Бедный-бедный Принц. Дали ему пирожков для бабушки (один с кислой капустой, другой с волчьей ягодой пополам с мухомором, а третий, чтобы уж слишком Вэ не обижать, с курочкой). — Только ты смотри, — напутствовала Зеленая Принца, — сам не съешь.
Принц был уже готов идти. Но тут заметили, что шапка на нем не та — зимняя ушанка, белая с черными пятнами.
— О, — сказала Зеленая, — ты бы еще лыжи взял. Ты куда собрался?
— В лес, — пропищал Принц, — за медом…
— Да, — сказала Зеленая, — как все запущено. Тебе, Принц, доктор нужен.
— Айболит? — живо заинтересовался Принц.
— Ай тю-тю, — хмуро ответила Зеленая.
На бедную головку Принца натянули красную шапочку, разъяснили ему еще раз, что от него требуется, — и выпустили его в сказку.
Пошел Принц, напевая песенку: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля, пчелки вышли на поля…»
Спустя некоторое время маячившая за березой фигура Вэ отделилась от ствола. Ну, надо и этого героя обрисовать немножко. Один мальчик по имени С., которому я рассказывал историю о Красной Шапочке, предложил, чтобы Вэ был в черном плаще, с желтыми глазами и летал как призрак.
— Привидение? — уточнил я.
— Нет, призрак.
— Разве это не одно и то же?
— Абсолютно нет, — ответил он.
Ну, не знаю… Если существует летучая мышь и летучая лисица, почему бы не быть летучему Вэ? Но это другая сказка…
А в нашей Вэ отделился от ствола и стал вертеть головой. Только что вроде заходившая в лесок Красная Шапочка исчезла.
— А где Принц? — обеспокоенно спросила Зеленая.
— А вон, — сказала Маша и показала вверх.
На верхушке березы чернела какая-то точка.
— А что он там делает? — изумилась Зеленая.
— Известное дело, мед полез собирать. У него, разве ты не знаешь, бзик такой: он думает, что мед собирают на березе.
— Чего? — поразилась Зеленая.
— Слышишь? — спросила Маша.
— Пчелки, пчелки, летите ко мне… — донеслось откуда-то сверху.
— Ворона к нему только прилетит и каркнет, — подсказал Леший.
— Ну, это мы и без тебя знаем, — оборвала шуточки своего подчиненного Зеленая. — Ну-ка, давай его сюда.
Пока Принца возвращали в исходное положение, Вэ совсем умаялся.
— Безобразие, — бормотал он, топчась у березы в длинном плаще (ладно уж, пусть так будет). — То есть Красная Шапочка, то ее нет…
Принца запустили во второй раз. «Ля-ля-ля, ля-ля-ля, пчелки вышли на поля…»
— Смотри мне, — предупредила из кустов Зеленая, — никаких пчелок.
Но и в этот раз Принц пошел не туда.
Только с третьей попытки довели Принца до места, где его ждали.
— А, — раздраженно сказал Вэ, умаявшийся в ожидании партнера по сказочному действию, — Красная Шапочка? Куда идешь?
Принц остановился в оцепенении, как ребенок на сцене.
— Зябыл… — пробормотал Принц.
— Чего, — удивился Вэ, — куда идешь, забыл?
— Дя, — сказал Принц, — забыл.
— Ну, говорила же, — тихонечко пробасила спрятавшаяся с ребятами в кустах Зеленая, — куда вы его выпустили? Эй, Принц, — прошептала она. — Скажи: «К бабушке иду».
— Куда? — переспросил Принц, обращаясь к кустам.
— О, Кощеюшка, — вздохнула Зеленая, — сколько же надо терпения. К бабушке, говорю!
— К бабушке, говорю, — повторил Принц, обращаясь к кустам.
— Ты кому говоришь? — поинтересовался Вэ.
— «Тебе, тебе» скажи, дуралесина.
— Тебе, дуралесина, — повторил Принц.
— Чего-чего? — от обиды у Вэ на загривке встала шерсть дыбом.
— Молчи, дур… — прошептали из кустов и заткнулись.
Принц замолчал.
Вэ презрительно оглядел Красную Шапочку и сплюнул. «Тьфу, черт знает кого присылают в сказку». Но дело было к обеду, очень хотелось кушать. Поэтому он начал сам подсказывать.
— К бабушке, значит, идешь? А что в корзинке несешь, покажи. Пирожки мама напекла? С чем?
— Вот вкусненький, — сказал Принц и протянул ему первый, с кислой капустой.
Вэ выплюнул:
— Гадость какая-то. А это что?
Пирожок с мухомором оказался не лучше.
У Вэ глаза на лоб полезли… А с курочкой пирожка у Принца уже не было — он по дороге его сам съел.
Вэ был вне себя от злости.
— Ладно… — пробормотал он, думая про себя, что эту дурацкую Красную Шапочку съест позже. И пошел, как полагается, по тропинке, полетел к бабушке.
— Фу, — с облегчением вздохнула Зеленая, — вывернулись. Ну, дальше наша работенка, болотная…
Когда Вэ, держась за живот (пришлось от мухомора с кислой капустой несколько раз присаживаться в кустах) подошел к дому бабушки, все уже было подготовлено.
Вэ прочистил горло, откашлялся и постучал в дверь.
— Кто там? — спросили, как надо, из избушки.
— Это я, внучка твоя, Красная Шапочка, — сказал Вэ, — к тебе, бабуся, пришла, пирожки принесла.
— Дерни за веревочку, — предложили из дома.
Вэ дернул. Лучше бы он этого не делал. Тяжелое ведро с водой бахнуло его по башке — трах-тарарах!
У Вэ помутилось в голове, и вместо того, чтобы войти в дом, он вышел. Сел на травку.
Когда Вэ немного очухался, заглянул в комнату (дверь-то открытой оставил). Там тикали часы с кукушкой и стояла кровать, на которой кто-то лежал под одеялом и тихонько хихикал.
Ах, так… Собрав последние остатки сил, Вэ встал на цыпочки, медленно подкрался к кровати и сдернул одеяло, готовый съесть наконец, с костями проглотить эту несчастную старушку.
Но каково было его изумление! Вместо бабушки из-под одеяла на него ласково и строго смотрела известная всему болоту бабо-ёжкинская морда.
— Ну что, серый, — сказала Зеленая, весело потирая ладошки. — Съел?
Вэ с воем выскочил из избушки, взмыл в черном плаще в небо (как призрак), а папа прикрыл одеялом счастливо вздохнувшую и повернувшуюся на бочок Юлю.
И вот по совету финской бабушки Л. я стал изучать биографии сказочников. Разыскивать этот «бамс!», благодаря которому человек становится детским писателем, впадает в детство.
Начал с К. И. Чуковского и попал, как говорится, в десятку.
До тридцати пяти лет Корней Иванович, оказывается, не имел никакого отношения к детской литературе. В 1903 году он приехал из Одессы в Петербург с твердым намерением стать писателем (настоящим, не детским). Его нигде не печатали, но Чуковского это не останавливало. В нем, видимо, работал, крутился без устали такой внутренний моторчик, наподобие вечного двигателя. И в результате Чуковский стал корреспондентом газеты, поехал в Англию, познакомился с Артуром Конан-Дойлем и Гербертом Уэллсом. А вернувшись в Россию, организовал сатирический журнал, познакомился с поэтами и художниками Серебряного века. В советское время его пригласили редактировать детские книги, но… Сам он до тех пор не написал ни одной детской строчки.
Получив от Горького предложение написать что-нибудь в детский сборник, переживал, что не может.
Вот удивительно!
Человек ходит как будто рядом с детской литературой, даже записывает у себя в дневнике забавные обороты речи маленьких детей (так была заложена основа будущей знаменитой книжки «От двух до пяти»), а сам не пишет ничего детского!
Помог случай, о котором рассказывается во всех биографиях Чуковского.
…Возвращаясь на поезде в Петербург с заболевшим сыном, Корней Иванович рассказывал ему под стук колес
Так родилась сказка «Крокодил», а вместе с ней, как утверждают биографы, великий детский писатель Корней Иванович Чуковский.
…Наткнувшись на этот эпизод в биографии автора «Доктора Айболита», я сильно обрадовался, поскольку он очень напоминал мою собственную историю с «Зеленой». Пришла очередь следующего сказочника — Самуила Яковлевича Маршака, «Соломона Премудрого» отечественной детской литературы. Долго я рылся в биографиях и ничего такого не находил. Вундеркинд, произвел впечатление на В. В. Стасова, учился в университете в Лондоне… Не то.
Непонятно, когда произошел переход, качественный скачок, превращение Маршака в сказочника, детского поэта № 1. «Бамс!» спрятан. Намеки только. «А еще набрел я в этой библиотеке, — вспоминает Маршак тесную, заставленную шкафами комнату, откуда открывался вид на кишевшую баржами и пароходами Темзу, — на замечательный английский детский фольклор, полный причудливого юмора…» До этого писатель был знаком с русским детским фольклором. Который и соединился с английским в «Доме, который построил Джек»?
Неубедительно.
И вдруг… «…Интерес к детям возник у меня задолго до того, как я начал писать для них книжки. Безо всякой практической цели бывал я в петербургских начальных школах и приютах,
Играя с детьми, Маршак рассказывает им забавные истории. Теперь нужно счастливое стечение обстоятельств, толчок, чтобы побудить его перенести эти истории и игры на бумагу.
В начале 20-х годов XX в. Маршак был заведующим секцией детских домов и колоний Краснодарского отдела народного образования. В 1920 году он организовал в Краснодаре один из первых в России театров для детей.
Появился детский театр, значит, нужна пьеса. И Маршак ее сочиняет. Записывает фантастическую забавную историю, которую придумывал и рассказывал вслух детям. А потом и другие его истории публикуются в журнале «Новый Робинзон», детском и юношеском отделе Ленгосиздата, Детиздате, где работает Маршак и куда со своими первыми книгами приходят Аркадий Гайдар, Виталий Бианки, Даниил Хармс, Евгений Шварц, Алексей Толстой… Наваристый «бульон», не захочешь, а станешь писателем!
В болоте нашем много всякого народа, который сам на глаза не лезет, а появляется, когда попросят. Взять нашего знакомого Водяного, обитающего в болотце за еловым бором — если его по-хорошему позвать, обязательно появится. А нет — хоть криком кричи, не докричишься. Помните, раз ребята пришли к болоту и стали звать кружащихся в хороводе русалочек? А про Водяного забыли.
А он не забыл.
В другой раз пришли, зовут: «Водяной, водяной!» — из-под воды высовывается бородатая морда и говорит: «буль-буль».
— Нет, вот так, — говорит папа, высовывает язык и быстро-быстро катает его во рту, отчего звук получается еще более смешной: «Обль-бль-бль-бль…» Попробуйте сами.
Высунется морда из-под воды, пробулькает — и обратно.
— Водяной… — зовут ребята. Напрасно.
Только когда извинишься перед ним, дашь слово, что всегда будешь первым его звать, позовешь ласково, тогда он появится. Улыбнется своей бородатой мордой…
— Ну, Водяной, — сказала Зеленая, — сегодня ты пойдешь Красной Шапочкой.
— А как он пойдет, у него же хвост? — удивилась Маша.
— А ничего, в воде будет сидеть, — нашла выход Зеленая, — только шапочку ему наденьте.
Высунул Водяной голову из воды, отвернувшись от леса (чтобы бороду не было видно), натянули ему на голову резиновую шапочку, с какой обычно дети ходят в бассейн, — и вот выглядывает из-под воды Красная Шапочка (этакий видоизмененный вариант картины художника Васнецова — Аленушка, горюющая на камушке о братике Иванушке).
Сидит в воде Красная Шапочка и ждет милого дружка, приготовив пирожка. А пирожки в этот раз будут с рыбкой, большой красивой пиявкой и сердитым, давно не кормленным раком — хорошо?
Тут и наш герой появляется.
— Вэ?.. — спрашивает Юля, наперед зная, что он, кто же еще. Но так хочется спросить еще раз…
— Подходит Вэ к берегу, — продолжает рассказчик, — и спрашивает:
— Красная Шапочка?
Та кивает головкой.
— Хорошо, — говорит Вэ, облизываясь, — а чего ты в воде сидишь, в сказке так написано?
Ничего не отвечает Красная Шапочка.
— Молчаливая ты какая-то… — замечает Вэ и просит попробовать пирожков.
Сначала — с рыбкой. О, говорит Вэ, как вкусно. А еще что есть? Тут ему Красная Шапочка с большой красивой пиявкой протягивает. Вэ выплюнул: фу, гадость какая! Тогда третий подают пирожок. Надкусил его Вэ, а там давно не кормленный, необычайно сердитый рак — клешней за нос… хвать!
Взвыл Вэ… Ты что это, говорит, Красная Шапка, мне подсунула? Что на болото смотришь, а ну, повернись!
Лучше бы не просил. Повернулась к нему Красная Шапочка бородатой своей мордой и говорит: «Буль-буль…»
Вот такая неприятная история…
Маршак ввел в детскую литературу Александра Волкова, автора знаменитого «Волшебника изумрудного города». Тут с «бамсом» снова удача.
Волков — выпускник Ярославского пединститута. В сорок с лишним лет закончил математический факультет МГУ. Преподаватель математики московского вуза. Казалось бы, судьба определена. Ан нет, происходит неожиданный поворот!
Решив изучить английский язык (ох уж этот странный английский, кого только он не привел в литературу), Александр Мелентьевич пробует для практики перевести что-нибудь.
Под руку попадается сказка американского писателя Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз». Книжка Волкову понравилась.
А мудрец из страны Оз получил имя и титул: Великий и ужасный волшебник Гудвин… Когда этот пересказ-перевод был закончен, оказалось, что это уже совсем другая сказка! Прочитав ее, Маршак посоветовал Волкову писать дальше сказочные истории. И в 1939 году вышла в свет первая из серии книжек о девочке Элли и ее друзьях, благодаря которой Волков стал классиком детской литературы.
…Вот так я стал изучать биографии разных сказочников и находить первоначальный толчок, «взрыв», из которого вышла Вселенная, — устную историю, рассказанную будущим сказочником детям. Своим или соседским, на сон грядущий у детской кроватки или средь бела дня в окружении ватаги ребят… «О том, что стану детским писателем, я знал с пяти лет, — признался один сочинитель. — Но до двадцати ничего для этого не делал».
Иногда и гораздо дольше человек «ничего для этого не делает», а все равно становится детским писателем. Иногда вопреки собственному желанию.
Даниил Хармс — одна из самых удивительных и загадочных фигур на небосклоне детской литературы — опубликовал за всю свою жизнь лишь два «взрослых» стихотворения. Больше не удалось. Его стихи казались подозрительно странными, как и он сам. Даже одевался Хармс странно: гольфы, необычная шляпа, цепочка с массой загадочных брелоков, среди которых череп с костями. В те времена это было просто опасно, во всяком случае, причиняло писателю немало неприятностей — ему приходилось постоянно удостоверять свою личность. В начале войны его несколько раз задерживали, принимая за немецкого шпиона. Не делал его жизнь проще и странный, загадочный псевдоним, который, к тому же, поэт постоянно менял, будто жонглируя диковинными именами: Хармс, Хаармс, Чармс, Дандан, Шардан, Карл Иванович Шустер… И до сих пор литературоведы (среди них хармсоведы Владимир Глоцер, Александр Кобринский и Василий Басинский) разгадывают загадку имени, которое кого угодно может поставить в тупик. От какого слова оно образовано? От французского charm — «обаяние», английского harm — «вред», санскритского dharma— «благочестие»?..
Розыгрыш, игра, чудо были частью его дара. «Интересно только чудо, как нарушение физической структуры мира». Высказывание: «Меня интересует только „чушь“, только то, что не имеет никакого практического смысла», — визитная карточка Хармса. Его тоже можно истолковать по-разному. С одной стороны, эта фраза выражает суть целого направления в литературе: Хармс стал основоположником европейской литературы абсурда. С другой стороны, она многое говорит о характере этого уникального человека, который, по мнению одних биографов, был вечным ребенком по натуре, а с точки зрения других — напротив, человеком очень взрослым и прозорливым. Например, Евгений Евтушенко заметил: «Микропрививка абсурда являлась для Хармса иммунитетом от кремлевской паранойи». Чем же этот афоризм был для Хармса — творческим или жизненным кредо?
Мне кажется, загадка Хармса важнее разгадки, как иной вопрос интереснее ответа. Которого, кстати, не дает даже автобиография писателя, где есть, например, такие строки: «Все папины расчеты рухнули, потому что я оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока. Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез… Запихать-то запихали, да второпях не туда».
Даже в автобиографии он ерничает и насмехается.
Хармс учился в привилегированной петербургской немецкой школе Петришуле. Среди друзей его юности были выпускники Санкт-Петербургского университета, отказавшиеся отречься от своего учителя — мыслителя И. О. Лосского, высланного Лениным на знаменитом «философском пароходе». Они развивали идеи самоценности личности и интуитивного знания. Для Хармса не прошло даром то, что он вращался в этой среде. Его влечение к странности и абсурду имело глубокие культурные корни. Составленный им список из шести наиболее повлиявших на него писателей начинается с Н. В. Гоголя и заканчивается Л. Кэрроллом. Хармс был новатором, экспериментатором в литературе. Членом «Ордена заумников» (поэтического объединения литераторов-авангардистов, созданного в 1925 году). Считался одним из основателей ОБЭРИУ — «Объединения реального искусства», творчество которого в 1930 году было объявлено «поэзией классового врага».
Тогда Хармс был арестован в первый раз и дал на допросе признание, что его сочинение «Иван Иваныч Самовар» (в конце прошлого и начале нынешнего века оно было, пожалуй, самым популярным из его детских произведений) «является антисоветским в силу своей абсолютной, сознательно проведенной… оторванности от конкретной советской действительности…»
Его арестовывали трижды. Отправляли в ссылку, где он голодал до обморока, в тюрьму, в лагерь… Он постоянно жил в атмосфере нужды и травли. Единственным убежищем оставалась детская литература, куда Хармса приютил необыкновенно высоко ценивший его Маршак. Все эти детские журнальчики, «Чижи» и «Ежи», были для Хармса буквально спасением. Ему не с кем было разговаривать во взрослой литературе (даже свои короткие, в полстраницы, дневниковые записи он никому не показывал).
В «Детгизе» наступило тяжелое, безысходное молчание… Хармса арестовали по доносу через несколько лет (с ним как будто играли в прятки). В 1942 году он умер в психиатрическом отделении больницы тюрьмы Кресты. Чемодан с его рукописями чудом удалось сохранить другу писателя Я. С. Друскину. Возможно, в биографии Даниила Ивановича Ювачева-Хармса не было того неожиданного, но очевидного «бамс!», в результате которого человек вдруг «впадает в детство». Но этот «бамс!» случился в нашей стране во время перестройки, когда спустя полвека после смерти писателя его книги вдруг стали печататься миллионными тиражами и жадно расхватываться читателями. Пришел «бум», «бом», «бамс» на Хармса…
— Принц, — говорит папа, — а может быть, мы навестим твоих маму с папой, а то ведь они давно тебя не видели, соскучились…
— Точно, пора бы посмотреть на твое болото королевское, — замечает Зеленая.
— А бал будет? — спрашивает Юля.
— А то! — пищит Принц. — Мама с папой будут так рады.
— Только в ступе все не поместятся, — предупреждает Зеленая. — Полетим я, Принц и Юля.
— А Маша? — спрашивает Юля. — А папа? А Леший? А Водяной?
— Нет, — говорит Зеленая, — Леший и Водяной — своим ходом.
— А Кхе-кхе?
А, вот про кого мы забыли сказать. Это тоже интересный персонаж. Сидит такой маленький, как гриб, на пеньке и кхекает. Чего ни спросишь — «кхе-кхе». А сам ух какой: если кхекнет по-настоящему — гром и молния!
— Не, — говорит Зеленая. — Ступа не резиновая! Только я с Принцем и Юля с папой.
Ну, сели в ступу — крабле, бабле, бамс! — и полетели над бескрайними болотами.
— Зелененькая, это все твое?
— А то чье же?
— И это?
— И это, и то — всё мои владения.
— А кроме болота что-нибудь еще есть?
— Соседнее болото.
— А кто в нем живет?
— Сестра моя двоюродная.
— Тоже Зелененькая?
— Нет, Синенькая.
Летели они так, летели, и вдруг болото кончилось. И пошли леса с блюдцами озер, а потом извилистые, как змейка, реки и горы — молодые, как будто новорожденные, и старые, как горб верблюда, — а потом равнины, поля без края. А потом блеснуло что-то и стало придвигаться все ближе, ближе, и оказалось, что оно тоже без края…
— О, какое болото красивое! — удивилась Зеленая.
— Что ты, это не болото, — сказала Маша, — это море…
— Ну да, — не согласилась Зеленая, — то же самое болото, просто воды много…
Тут все увидели большой остров и на нем Замок, состоящий из множества башен и теремков.
— Вот мое королевство! — закричал Принц.
— Ишь ты, — сказала Зеленая, и мы приземлились прямо у городских ворот.
Стали стучать. «Кто там?» — строго, как положено, спросила стража. Но узнав, что это сам Принц, подпрыгнула от радости и побежала докладывать королю с королевой.
Те, плача от счастья, заключили Принца в объятия и долго не отпускали.
Потом Принц представил своих друзей.
— Ну, Юлю и Машу я знаю, — сказал король этого королевства (давайте назовем его королевством свободы и самоопределения), очень добрый и любящий детей человек с седой шевелюрой, похожий на моего друга, знаменитого школьного директора Александра Тубельского. — А принцессу Зеленую со свитой (сзади стояли Леший с компанией, переместившиеся с помощью волшебной палочки) рад приветствовать. Будьте нашими дорогими гостями. — И король вежливо поклонился. А мама-королева перецеловалась со всеми и лично отвела каждого в приготовленные для него покои.
Посидели по-домашнему, с заморской икрой, диковинными фруктами и восточными сладостями. Король с королевой оставили гостей отдохнуть перед вечерним балом, который здесь очень любили.
— Да… — сказала Зеленая Принцу, — не ожидала я, что у тебя такое королевство. Что ж ты, дурачком, выходит, прикидывался?
— Конечно, — сказал Принц совершенно серьезным голосом, — тебе хотел подыграть.
— Так ты что, не дурак? И с Красной Шапочкой тоже нарочно дурака валял?
— Как тебе сказать… — неопределенно ответил Принц. (А может быть, Зеленой этот разговор приснился.)
Вечером давали салют из пушек. Небо над королевством было расцвечено изумительными волшебными узорами. Гремело десять оркестров, которые одновременно исполняли марш, вальс, мазурку, менуэт, польку, рок-н-ролл, танго, ча-ча-ча, танец маленьких лебедей и гимн королевства, но, как ни странно, не мешали друг другу. Они вели между собой разговор, играя то громче, словно приближаясь, то тише, как будто удаляясь. Мелодии сливались в какой-то фантастический гимн. Юля была в чудесном розовом платье.
— Нет, в голубом, — поправила рассказчика Юля.
— Хорошо, в голубом.
— Ив золотых туфельках, не забудь.
— Да, конечно, и в золотых туфельках. А Маша — в розовом и серебряных.
— А Зеленая?
— А Зеленая была в зеленом платье. Она распустила свои зеленые волосы, в которых так волшебно и удивительно мерцали болотные огоньки. И принцы из разных царств и королевств, приглашенные на бал, беспрерывно танцевали с Юлей, и с Машей, и с Зеленой… Ах, как это было замечательно!
Внимательно слушавшая сказку маленькая принцесса благосклонно улыбнулась, однако заметила: «Расскажи про принца, который танцевал с Юлей…»
Признаться, я сам не знаю, во что выльются эти истории, пришедшие неизвестно откуда. Куда направляются герои книжки?.. Одно утешение — идут, значит, живые. К тому же мы не первые, кто задается этим вопросом.
— Куда мне отсюда идти?
— А куда ты хочешь попасть?
— А мне все равно, только бы попасть куда-нибудь.
— Тогда все равно, куда идти. Куда-нибудь ты обязательно попадешь. Нужно только долго идти и никуда не сворачивать.
Светило математической науки и автор серьезных научных трудов Чарльз Лютвидж Доджсон не мог позволить себе публиковать под своим именем легкомысленные произведения. Поэтому появился Льюис Кэрролл.
Но как это случилось? Для ответа не нужны биографы, Чарльз обо всем рассказывает сам.
…1 июля 1862 года Доджсон прогуливался в верховьях Темзы с детьми своего коллеги Генри Джорджа Лидделла и по просьбе одной из его дочерей — девятилетней Элис Лидделл, любимицы писателя, —
Меня не оставляет в покое эта легкомысленная, простая до странности ситуация: стоит только изложить на бумаге выдумку, сорвавшуюся с языка, и сказка готова. Взрослая литература так, по-моему, не делается. Тут не обязателен живой контакт автора со слушателем. Во всяком случае, сочинитель обычно не рассказывает будущему читателю смешных и страшных историй, а тот не просит их записать. Между тем детская литература зачастую возникает из «абракадабры», устных историй, которые как бы ненароком, без далеко идущих творческих намерений, взрослый рассказывает совершенно конкретному ребенку. А тот дополняет, уточняет (и запоминает) услышанное от взрослого (обеспечивая «опытно-экспериментальную проверку»). А стечение обстоятельств заставляет рассказчика перенести выдумку на бумагу и стать писателем. Вот она, закономерность.
Ну, конечно, не всякий рассказчик через это проходит. И не всякая выдумка годится для сказки. Но все же, все же…
«Все любопытственнее и любопытственнее».
Что за человек был этот доктор Доджсон? У некоторых биографов он предстает совершеннейшим чудаком. Поселился в небольшом доме с башенками и стал достопримечательностью Оксфорда, где преподавал. Отличался странной внешностью: «легкая асимметрия лица, один глаз несколько выше другого, уголки рта подвернуты — один вниз, другой вверх». Говорили, что он левша, которого в детстве вынудили писать правой рукой. Точно известно, что Доджсон был глух на одно ухо и сильно заикался (но будто бы в компании детей заикание проходило). Знакомств избегал. Часами гулял в одиночестве. Тяготился преподавательской рутиной (читал лекции студентам отрывистым, ровным, безжизненным тоном). Страдал бессонницей. По ночам, чтобы чем-то занять себя, придумывал математические головоломки и решал их в темноте. Постоянно что-то изобретал. Шахматы для путешественников, где фигуры держались на доске с помощью маленьких выступов; приспособление, чтобы писать в темноте, названное им «никтограф»; бесчисленные игрушки и сюрпризы; заменитель клея; способы проверки деления чисел на 17 и 13 и прочее, прочее…
Страстным увлечением всей его жизни была фотография. Он снимал знаменитостей: поэта Теннисона, великую актрису Эллен Терри, физика Фарадея… Но больше всего Чарльз Лютвидж Доджсон любил запечатлевать на пленке детей, общество которых предпочитал компании взрослых. Недаром он признан лучшим из детских фотографов XIX века. Сохранились фотоснимки Элис-Алисы, по просьбе которой была написана ставшая бестселлером книга. На фотографии 1859 года мы видим золотистый июльский полдень. Алисе семь лет. Она, босая и в шутку одетая как попрошайка, стоит у стены, поставив одну ногу на ее выступ. В фотостудию Доджсона на верхнем этаже его дома вела дубовая лестница. Элис Лидделл на склоне лет вспомнила: «Гораздо интереснее, чем фотографироваться, было получить доступ в темную комнату и смотреть, как он проявляет большие стеклянные пластины…»
Профессор был холост, но все же трудно понять, как он столько всего успевал: читать лекции, писать математические труды, иные из которых опередили свое время, изобретать, фотографировать и сочинять, как бы между делом, свои ставшие классикой сказки…
После смерти Кэрролла обвешали сомнительными ярлыками. Чудак, предпочитавший общество детей. Прелестных девочек из своего круга. Минни, Луи, Эдит, Энни, Люси, Роза, Грейс. Из этого делали выводы, не имевшие ничего общего с действительностью. Доктор Доджсон был обыкновенным мужчиной, отнюдь не застенчивым и не замкнутым. День напролет мотался по Лондону, обедал с богемными друзьями, наслаждался компанией женщин. А дети… Он никогда и не скрывал своей привязанности к ним, напротив, был предельно откровенен. Дети вырастали, и привязанность пропадала. «Я думаю, наверное, в девяти случаях из десяти моя дружба с детьми терпела крушение в тот решающий момент, „когда ручеек вливается в реку“…»
А разве у нас с детьми не так?
— Зелененькая, а у тебя мама есть?
— Во дает! Ну как же я без мамы!
— А как ее зовут?
— Будто не знаешь. Баба-яга — костяная нога.
— А папу как зовут?
— Кощей Бессмертный.
— Ой, это твой папа? А где он сейчас?
— Улетел в командировку.
— А братика твоего как зовут?
— Кощейчик. Во-он на той горе живет.
Ребята попросились к нему в гости.
Стали мы собираться.
Принц сам хотел ступу поднять, но, как всегда, слова волшебные перепутал. Потом на березу полез, Кощейчику меда собрать, еле отговорили. Потом Дружка позвал, который тоже мед любит, — мохнатого такого, косолапого, такого большого, что в Ёжкину ступу не поместится. Пока лесные гостинцы собирали, солнце уже высоко встало над родным болотом, комарики зажужжали. Юля с Машей успели во все игры переиграть. Наконец, с волшебным словом «крабле-бабле-бумс», мы поднялись в воздух и полетели к братику Зеленой.
По дороге, у горы, сделали остановку — чая попить. «С печеньем», — уточнила Юля, которой уже годика четыре. А может, меньше? Нет, когда было меньше, мы в основном по лесу гуляли, по опушке, которую она называла «пушкой» (заходить в чащу в сказке она побаивалась). И мы гуляли по опушке-пушке и собирали грибы, узнавая, какие можно кушать, а какие нет:
— Вот этот очень вкусный, наверное, — говорил папа, — красивый такой: ножка у него тоненькая, а шляпка беленькая в красный горошек. Будем его кушать?
— Не, незя, — отвечала совсем маленькая еще Юля, — мухомол…
Ну, а теперь-то уж она большая, можно и к Кощейчику слетать, но только пока папа Кощей Бессмертный в командировке. «В вечной, — недавно заметила мне она. — Он уже 10 лет в командировке…»
Теперь-то «Зелененькую» я рассказываю ей время от времени, когда попросит. «Каждый день неохота, — сказала она мне однажды, и я вдруг понял, что она выросла, — а хорошо, когда устала, трудный день, тогда хорошо, с теплым молоком…» Я это понимаю так: сказка до определенного времени как грудное молоко. А потом ребенок переходит на обычное питание.
— Итак, — говорит папа, — ребята приземлились у горы — проведать кое-кого по дороге к Кощейчику. Вылезли из ступы и пошли по тропинке в горку. Из пещеры клубами вырывался дым и слышался плачущий голос: «Опять!»
— Это мой троюродный брат Дракоша учится, — сказала Зеленая. — Маленький еще, у него вместо пламени изо рта дым идет, видите.
— Опять не получилось! Опять! — плакал Дракоша.
Увидев ребят, он обрадовался, предложил подымить вместе, а они угостили его самыми вкусными пирожками из всех тех, которые Красная Шапочка носила бабушке. И все было хорошо, но в это время на небе вдруг появилась большая темная туча и стала приближаться. Оказалось, что это не туча вовсе, а Дракошин родственник Змей Горыныч. В гости пожаловал. Спустился с шумом, огляделся вокруг и уставился на ребят тремя парами глаз. Первая голова была вежливой и доброжелательной.
— Здравствуйте, — сказала она, — как доехали?
Вторая была несколько скрытна.
— Привет, — процедила она сквозь зубы.
А у третьей головы Змея Горыныча оказались совершенно определенные намерения. Оглядев ребят, она облизнулась и произнесла:
— Лангет.
— Что-что?! — обиделась Зелененькая, — это я-то — лангет?!
— Да ладно, — сказала первая голова, — не обращай внимания, сами не знаем, куда от нее деваться, прожорливая такая. Я, например, сейчас совсем даже не хочу кушать.
— Хм, — промолвила вторая голова.
— Ланге-ет! — повторила третья, явно выбирая, с кого начать.
— Знаешь, — сказал Зелененькой папа, — раз такое дело, давай лучше продолжим путешествие, тем более, нас Кощейчик ждет…
— Ну, погоди, — погрозила Зеленая третьей голове, — я вот папе скажу, он тебя накажет.
— Правильно, — сказала первая голова, — не будет детей пугать.
— Ну, уж не знаю, — пробурчала вторая голова.
— Лангет, — грустно произнесла третья, сглотнув слюну…
Папа объяснил ребятам, что лангет — это продолговатый, обжаренный в сухарях кусок мяса, и рассказал им, что это блюдо упоминает герой сказки Василия Макаровича Шукшина «До третьих петухов». Потом мы полетели дальше.
И вот наконец высокая-высокая гора в шапке из вечных снегов. Когда нет тумана и сверкает солнце, кажется, что вершина парит в небе.
— Я, — говорит папа, — три раза в жизни видел такие вершины. Одну в Армении — она зовется Массис. Другую в Японии — ее называют Фудзияма. А третью — в Якутии, в Кислярских горах. Знаете, ребята, такие горы?
— Нет, — говорит Маша.
— И Юля не знает? Вам обязательно надо на них посмотреть! Когда подрастете немножко, я возьму вас в командировку…
— А Кощей Бессмертный не вернулся? — на всякий случай уточняет Юля по пути к Кощейчику. Всякое может случиться в сказке: планируешь одно, а выходит по-другому. Вон, к Дракоше заглянули, а там — Змей Горыныч.
— Не вернулся, — твердо обещает папа, — будьте спокойны, у него очень дальняя командировка, надолго.
И вот все вылезают из ступы и, поднявшись на вершину горы, входят в пещеру, полную чудес: с потолка свисают громадные сосульки, ледяные столбы, сталактитовые иголки. Вокруг тишина, шорохи, бульканье, многоголосие капели, как в заповеднике Шульган-Таш. Какое гулкое в пещере эхо! Крикнешь, а оно отзовется тысячью голосов: «Ю-у-у-у-у-у-ля-а-а-а-а…»
А наверху, под самым сводом, висит на железной цепи люлька, которую кто-то раскачивает, качает туда-сюда, как качели. И из этой люльки слышится звонкий голосок, поющий знакомую нам с детства песню: «Ой, цветет кали-и-на в поле у ручья-а!»
Одна из наших с Юлей любимых песен, как же ее не спеть Кощейчику?
Да, не забыть, знакомая рассказывала: были когда-то молодые ребята, играли на скрипочке, трубе, пели детские песенки. И почему-то этот ансамбль назывался «Последний шанс». Зрители спросили: «Почему такое странное название, а не „Кузнечик“, например»? Один из тех ребят ответил: «А потому, что каждый раз, когда мы выходим на сцену, у нас должно быть ощущение, что это в последний раз. Всякое может случиться, может, завтра этого не будет, но сейчас мы выходим и поем — как в последний раз».
Так вот серьезно назвали ансамбль, исполняющий детские песенки. Наверняка у тех ребят был «бамс!»…
Джанни Родари был страшно популярен в СССР не только из-за любимого всеми Чиполлино, но и благодаря принадлежности к компартии, которая, по-моему, шла ему не на пользу, политизируя его сказки. Но написанная Родари в зрелом возрасте «Грамматика фантазии» — вещь великолепная, сродни «Психологии творчества» Л. С. Выготского.
«…На ошибках учатся… фантазировать» — этот тезис Родари я бы повесил во всех средних школах.
Тем не менее совершенно непонятно, как он стал писать детские книжки. Рано оставшись без отца, который был простым булочником, Джанни прошел суровую школу жизни.
В семнадцать лет уже стал учителем начальных классов. «Будущему писателю нравится работать с детьми, придумывать для учеников забавные и поучительные истории…»
Эту цитату из биографии я не буду выделять курсивом, потому что за ней ничего интересующего нас не следует. За ней провал. Война. Участие в Сопротивлении. Газета «Унита». Только в 1950 году компартия назначила уже тридцатилетнего Родари редактором только что созданного в Риме еженедельного журнала «Pioniere» («Пионер»). Спустя год он опубликует «Книжку веселых стихов», а затем свои знаменитые «Приключения Чиполлино»…
Между семнадцатилетним педагогом, Сопротивлением и Чиполлино провал. Я прочитал все, какие нашел, биографии Родари — «бамса» не было.
Немного понятней с другим автором, которого в Финляндии признали лучшим в мире детским писателем. Он опередил по рейтингу даже скандинавских сказочников (надо же выдумать такое, сравнивать сказочников!). Это автор «Чебурашки» Эдуард Успенский!
Успенский закончил МАИ, работал инженером, но это явно было не его призванием. Найти занятие по душе ему помогло то, что еще в ранней юности он отучился в уже известной нам школе сказочников. То есть был вожатым в пионерском лагере, где, как известно, дети любят слушать перед сном страшные истории. Там вожатый Успенский, по его же словам,
Успенский уверяет, что детским писателем стал по недоразумению. Признанный юморист, он писал тексты для КВН, сценки для театра миниатюр, фельетоны для эстрады. А как сказочника его на дух не переносили некоторые авторитетные люди. Два классика детской советской литературы встали насмерть, не пуская Успенского с его легкомысленным Чебурашкой в Союз писателей. Ему «зарубали» все детские книжки. Редакторам «Детгиза» не нравилось, что Крокодил Гена повесил объявление: «Ищу друзей». «Это на Западе, — говорили незадачливому автору, — а у нас друзей находят в коллективе». Были и другие претензии. В Чебурашке не обнаружилось ничего пионерского (то же самое — «ничего пионерского» — не находили проверяющие в легендарном новаторском пионерском лагере «Маяк» Олега Газмана). А Шапокляк Успенского показалась одному цензору насмешкой над интеллигенцией.
Тогда Успенский придумал хитрый ход. Объявил, что бросил писать юмористические произведения. Ему звонили из редакций, просили какой-нибудь рассказик, на что он отвечал, что теперь у него есть только детские стихи. «Ну, неси их нам!» — отвечали редакторы.
А что им оставалось? С юмором в советское время было туго, приходилось соглашаться на публикацию хоть и детских, но все-таки по-успенски остроумных и веселых стихов. Так, под «прикрытием» смеха, сказочные истории Успенского проникли в «Литературную газету» и в популярную воскресную радиопередачу «С добрым утром». «Так, — вспоминает Успенский, — не издав ни одной книги, я стал знаменитым детским писателем…»
— А поехали в волшебный город, — предложил папа, — давно мы что-то в нем не были.
Волшебный город появился, когда Юле было года четыре, а может быть, и раньше. Теперь восстановить хронологию трудно, все перемешалось в сказочном времени.
— Итак, мы садимся в поезд, — начинает папа, — и мимо летят поля, леса, реки…
— Реки не летают, — спокойным и уверенным голосом сообщает четырехлетняя Юля, и папа, когда-то преподававший в школе физику, вынужден извиниться…
Дети набираются ума-разума быстрее, чем мы думаем. Относим их к одной возрастной группе, а они уже перешли в другую. Восьмилетний внук папиной старинной знакомой, финской бабушки Л., однажды утром сделал важное замечание по поводу Принца, опять забравшегося на березу за сладким.
— Знаешь что, — сказал он горе-сказочнику, — а ты не можешь сделать так, чтобы Принц нашел табличку, а там было написано все о меде, как он получается? Чтобы человек узнал. А то он все лазает да лазает у тебя на березу…
Сказал и пошел за коробкой, где лежали энциклопедии и таблички Монтессори. Я рассказал бабушке Л., как мальчик перенес ее любимую методику обучения на вечернюю сказку, и она замахала руками, делая вид, что не поверила. А на самом деле поверила и была очень довольна.
Дети самостоятельно переносят то, чему научились, из одной области в другую. И начинают критически относиться к сказкам, которыми их «кормят».
Это повергает сказочников в шок.
— Папа, а зачем старик послушался старуху? — спрашивает уже школьница Юля, имея в виду героев пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке».
— А что ему было делать? — удивляется папа.
— Отказать. Или развелся бы с ней, — высказывается Юля по поводу старухиных желаний.
Папа озадачен.
— А когда разводиться, — спрашивает он, — после какого ее желания?
— Да с самого начала!
— Гм… А если он ее, взбалмошную такую, любит?
— Как это? — удивилась Юля и задумалась.
Пушкинская сказка в интерпретации современных детей — круто?
Но до определенного времени дети принимают все как есть. И пока для нас не закончилось это сказочное время — Господи, как же оно отрадно! Дорожите каждой его минуткой! — мы отправляемся в волшебный город. Поезд бежит: «Пых-пых-пых!» — все быстрее, быстрее. Мимо за окном проносятся поля, леса, реки. И вот он, волшебный город!
Мы выходим из вагона и видим, что нас встречают с волшебным оркестром. Все кружатся, танцуют, радуются нашему приезду: «Юля! Юля! Юля!» — доносится со всех сторон. «Маша! Маша! Маша!» «Ёжка! Ёжка! Ёжка!..» В небе висят разноцветные шары… Мы идем по улице, и все прохожие нам улыбаются! Праздник!
Мы подходим к волшебному магазину. У его зеркальных дверей стоит медведь, одетый в ливрею швейцара. Он раскрывает перед нами двери и приглашает: «Пожалуйте…»
А на полках магазина чего только нет: волшебная палочка, ковер-самолет, шоколадный замок…
— Юля берет шоколадный… — подсказывает Юля.
— Ну, — разочарован папа, — в волшебном-то городе? Это мы и у нас можем купить, тут надо что-нибудь поволшебней…
— Хорошо, — поправляется она, — Юля возьмет волшебную палочку, взмахнет — и все станет шоколадным!
О-хо-хо, развивай после этого фантазию…
— А я, — говорит Зеленая, — возьму вон тот ковер-самолет, не век мне в ступе барахтаться, и скатерть-самобранку, а то моя вытерлась. А ты, Принц, что возьмешь? — посмеивается Зеленая над своим приятелем. — Опять меду, наверное? — Смех смехом, но относится она к принцуше с уважением: будущий король все же…
Отец великого и, возможно, самого известного в мире сказочника Г. Х. Андерсена был невезучим башмачником, которому больше всего нравилось мастерить детские игрушки «из чего подвернется». Он увлеченно распевал песни, читал сыну сказки и разыгрывал разные сценки. Повлиял на будущего писателя и его душевнобольной дед по материнской линии, вырезавший из дерева фигурки неведомых крылатых зверей и людей с птичьими головами и время от времени надолго уходивший в лес, откуда возвращался, обвешанный цветами и ветвями деревьев. Этот дедушка жил с женой в купленном ею ради него маленьком домике при больнице для умалишенных, в которой будущий сказочник проводил долгие часы, с увлечением прислушиваясь к скорбным разумом. Позже он напишет: «Меня сделали писателем песни отца и речи безумных».
Заветной мечтой отца будущего сказочника был маленький домик с палисадником и кустами роз, с такой любовью описанных позже Андерсеном в нескольких сказках. Возможно, именно эти мечтания башмачника-неудачника о лучшей участи преобразились в душе его сына в фантазии о близости к королю. В одной из своих автобиографий Андерсен утверждал, что в детстве у него был всего один друг — принц Фриц, будущий король Дании Фредерик VI. По словам сказочника, эта дружба продолжалась и во взрослом возрасте, до самой кончины Фредерика VI. Все это можно считать шуткой, но вот что странно: в самые трудные минуты, которых много было в непростой биографии Андерсена, на помощь к нему всегда приходит король. Никому не известный молодой человек, уволенный из театра, пишет на имя короля письмо с просьбой дать ему денег на издание книги, и книгу издают (правда, никто ее не покупает, и она идет на оберточную бумагу). Позже король дает денежное пособие для заграничного путешествия Андерсена по Швеции и Италии, благодаря которому начинающий писатель приобретает известность. Король явно почему-то благоволит к этому странному человеку. В чем причина? На этот вопрос нет ответа даже в автобиографии Андерсена «Сказка моей жизни».
Константин Паустовский в своем эссе «Сказочник (Г. Х. Андерсен)» отметил:
Уже тогда Андерсен находил утешение в сочинении сказок. Правда, они приносили ему не только радость, но и огорчения.
Когда же и, главное, как произошло превращение этого застенчивого долговязого подростка во всемирно известного писателя, короля сказок? Был ли сказочный «бамс!»?
Достоверно известно лишь одно: писать сказки Андерсен начал уже в зрелом возрасте. А до этого приобрел известность поэта (дети из самых разных семей засыпали под его колыбельные и распевали песенки на его стихи), путешественника, драматурга (правда, собственные пьесы он смотрел с галерки, с мест, предназначенных для простолюдинов).
Однако все это меркнет в сравнении с тем, насколько знаменитым он стал позже, благодаря своим сказкам. Их раскупали в пять минут и зачитывали до дыр. Хотя критики смеялись над этими чудесными историями, как когда-то в детстве мальчишки. Сказки Андерсена объявляли легкомысленными и недостаточно поучительными. Да и сам великий сказочник, тщетно пытавшийся прославиться как драматург и романист, не считал сказки своими лучшими произведениями. И все же почему-то продолжал их писать…
Последняя написана на Рождество 1872 года. В этом году больной Андерсен упал с кровати и сильно ушибся. Он умер в 1875 году.
В далекой России Лев Толстой, прочтя сказку Андерсена, отозвался о ней так: «Одной такой хватит, чтобы остаться в истории литературы…»
Утром Ёжка встала очень серьезная. Первым делом вымыла ступу, почистила метлу. Потом вытащила из огромного кованого сундука старую-престарую книгу, дунула на нее, подняв такое облако пыли, что все болото зачихало, и стала переворачивать страницы, что-то бормоча про себя. За этим занятием ее застали ребята.
— Ёженька, что ты делаешь? — поинтересовался Принц.
— Готовлюсь к экзамену, — хмуро ответила Зеленая.
— По какому предмету?
— По волшебной арифметике.
— Ой, как это?
— А так: сколько сосчитаешь, столько и будет.
— Хочешь, я тебе помогу? Сколько будет три плюс два?
Зеленая оторвалась от старинной книжки с волшебными картинками и задумалась.
— Три плюс два… А чего два?
— Да это все равно, — подсказала Юля.
— Нет, не все равно, — не согласилась Зеленая. — Если, допустим, три пиявки и две пиявки — это одно дело. А если…
— Ну, хорошо, складываем пиявок, — предложил папа. — Сколько тогда будет?
— Много!
— Как много?
— Леший! — позвала Зеленая своего верного помощника. — Скажи, как много?
— Оч-чень много, Ваше Высочество!
— Величество! — подправила Зеленая. — Раз много, велико, значит Величество. А вот поднимемся на ступе высоко — тогда будет Высочество. Понял?
— Так точно, Ваше…
— Ладно, иди, работай.
Зеленая взяла палочку и стала ею махать. Складывать болота. Махнула раз, и вместо одного болота появилось два. А потом три…
Но больше ничего у нее не получалось. Правда, на одном болоте вдруг возникла корова, черная в белых пятнах, с закрученными, как у снежного барана, рогами, посмотрела остолбенело, не понимая, как сюда попала, и замычала…
— А после экзаменов у нас праздник будет, — объявила Зеленая, — Прямо в полночь. Шабаш ведьм называется.
— Это вроде вечера выпускников? — предположил папа. — Соберутся разные ведьмы со всех болот?
— Ага, — сказала Зеленая. — Я в ведьмин-скую компанию первый раз приглашена, раньше меня не пускали, говорили, мала еще. А теперь вот дождалась.
— Ой, Зелененькая, а мне с тобой туда можно? — попросил Принц.
— Ага, — сказала Зеленая, — только тебя там и ждали, сразу превратят в корягу. Или в банку с медом — что тебе больше нравится?
Принц радостно запел:
— Меда, меда…
Но Маша и Юля тоже стали просить Зеленую, чтобы взяла их на сборище ведьм, и та скрепя сердце согласилась. При условии, что все будут тихо сидеть в ступе и не высовываться.
И вот пробили часы…
— Ну, пора спать, — сказал папа, — завтра дорасскажу.
Но Юля ни за что не хотела засыпать без окончания истории.
— Немедленно прекратите эту белиберду, ребенку спать надо! — громко сказала мама, преподаватель высшей школы, заглядывая в комнату. — Сколько еще это будет продолжаться?
— Пять минут, дорогая.
— Одну.
— Три с половиной.
— Чтобы через две минуты тут никого не было!
…А тут никого уже не было через пять секунд. Юля, и Маша, и Принц, и папа уже летели вместе с Зеленой на озеро, над которым проносились на разной высоте и с разной скоростью, со свистом прорезая пространство, молоденькие и старые Бабы-яги и приветливо махали друг другу метлами. Ступы были разной формы: в виде ящика, шкафа, большого ведра и даже медного таза. Одна ступа была супер: в форме неизвестного астрономам астероида, вспыхивающая, как звезда. Внизу, на берегу черного озера, разгорался костер. Оттуда раздавался смех, плеск. Праздник был в разгаре, всех кормили досыта малиной с молоком. И Юля не заметила, как уснула…
«Мне было очень плохо, и надо было чего-то достичь, — объяснила Джоан Роулинг[1], с чего это она стала детской писательницей. — Не бросив вызов, я бы сошла с ума».
Разведенная безработная учительница французского языка жила на пособие в маленькой квартире в Эдинбурге с маленькой дочкой. Пока та спала, урывками писала очередную книгу — третий в своей жизни роман (первые два, как она призналась позже в одном из интервью, были слишком плохи для публикации, да и книгу о Гарри Потере удалось пристроить в издательство не с первой попытки). Начинающая писательница едва ли могла предположить, что каждая строка приближает ее к богатству и славе. Кто теперь не знает Джоан Роулинг? Ее книги переведены на шестьдесят языков, изданы общим тиражом в полмиллиарда экземпляров. Принц Чарльз удостоил писательницу орденом Британской империи. А астероиду № 43844, по предложению открывшего его астронома из Чикаго, присвоено ее имя…
Но все это случилось потом. Сначала был «бамс!» Как он произошел? Как случилось то, что Джоан Роулинг прославила именно детская книга? Вот что сообщают биографы со слов писательницы.
…В девяностом году Джоан было 25 лет. Она жила в Лондоне и часто ездила на поезде (на котором, замечу в скобках, однажды прокатился и я, причем, что удивительно, примерно в это же время) к приятелю в Манчестер. Перед глазами мелькал однообразный английский пейзаж: поля, зеленые холмы, коровы. Но однажды, когда в поезде что-то сломалось и он надолго застрял посреди этой пасторали, с Джоан случилась странная история. Без всякой надежды увидеть что-то новое она выглянула в окно, и… в ее воображении возник образ черноволосого мальчишки в круглых очках и со шрамом на лбу. Она еще не знала, откуда этот шрам, но понимала, что мальчик — волшебник, что он и сам об этом не подозревает, но очень скоро его пригласят в школу волшебства, и тут все и начнется…
Получается, роль «бамса» сыграл возникший в воображении писательницы образ персонажа, который буквально просился в детскую книгу. Потому что это был ребенок. Потому что это был волшебник.
Почему случилось именно так? Почему Роулинг привиделся мальчик со способностями к магии, а не пожилой одноногий моряк или играющий на скрипке гениальный сыщик? Возможно, дело в том, что писательница еще в детстве полюбила рассказывать сочиненные на ходу истории. Адресованы они были сверстникам, значит, были детскими.
Из интервью:
— Откуда берутся идеи книг о Гарри Поттере?
— Понятия не имею, откуда они берутся, и надеюсь, что никогда этого не узнаю. Все веселье для меня оказалось бы испорченным, если бы вдруг выяснилось, что у меня просто есть маленькая извилина в мозгу, которая заставляет меня думать о невидимых платформах поездов.
— Почему вы решили стать писательницей и что бы вы посоветовали тем, кто хочет пойти по вашим стопам?
— Я думаю, что мечтающие стать писателями должны много читать и привыкнуть к мысли, что им придется извести немало деревьев, прежде чем у них получится то, что понравится им самим!
— Что обычно говорят дети, когда понимают, что вы автор книг о Поттере?
— Самые смешные — которые ничего не говорят, а просто стоят и смотрят на меня, а их матери пихают их сзади, подсказывая: «Давай! Скажи ей, как тебе понравилась ее книга!» Их я люблю больше всего.
У нашего Принца есть хороший приятель. Тоже любит мед и малину. Большой, косолапый. Бурчит: «Ы-ы-ы…» Как его назовем?
— Дружок, — предлагает Юля.
Превосходно.
Познакомился Принц с Дружком следующим образом. Однажды королевский отпрыск полез в дупло собирать липовый мед. После того как внук финской бабушки Л. попросил просветить Принца в пчеловодстве, тот по березам не лазает, а собирает мед, как все люди — в улье. Или в дупле дерева, где живут дикие пчелы, — это называется бортничество. Ну вот, полез он посмотреть, нет ли чего в дупле. Ни пчел, ни меда не обнаружил, но пока лазал, нюхал — уморился и уснул прямо на дереве, прислонившись спиной к стволу. Спит, видит сладкий сон: будто бы пчелки прилетели и сами насобирали ему меда в банку, да и в рот положить не забыли. Спит Принц, улыбается, губами чмокает: вкусно… А в это время к кустам неподалеку подошел сами-знаете-кто. Наелся сладкой лесной ягоды, разомлел под солнышком и улегся под тем самым деревом, на котором спал Принц.
В это время мимо пролетала ворона, увидела Принца и как каркнет! Принц от испуга потерял равновесие и полетел вниз, прямо на мохнатую попу. Попа зарычала, вот так: «Ы-ы-ы!..», Принц запищал: «Ой-ой-ой!», и они разбежались в разные стороны. Но потом посмотрели друг на друга издалека и решили познакомиться.
Принц угостил своего нового знакомого медом, который имелся у него про запас в маленькой баночке, а тот Принца — сладкой ягодой-малиной, и они стали друзьями. И мохнатая попа теперь зовется Дружком. Так?
— Да, — соглашается Юля. Она слышала, что лучше не называть этого косолапого приятеля по имени, а то всякое может случиться. В разных местах его называют по-своему, в Якутии — «дедушка», на Алтае — «синяя шуба». А у нас будет Дружок.
…Однажды Дружка уговорили поучаствовать в сказке, к которой пора вернуться. Не забыли Красную Шапочку? Натянули на голову Дружку, как смогли, шапочку, дали на дорожку пирожков с медом, с малиной… И еще с чем бы таким, специально для Вэ? Внук финской бабушки Л., например, предложил: «С шахматным конем!» Посадили Дружка под деревом, а сами спрятались в кустах — посмотреть, что будет.
Выходит из лесу Вэ… Смотрит с недоумением на Красную Шапочку (уж больно ростом велика) и говорит осторожно:
— Здравствуйте, Красная Шапочка.
— Ну, здравствуй, — отвечает ему из кустов Зеленая, — дальше что?
— А ты почему так разговариваешь? — обижается Вэ. — Вот не буду с тобой играть, тогда узнаешь.
— Ути-пути, какие мы нежные! Ладно, больше не буду, говори дальше, серый.
— Куда идешь?
— К бабуле, сам знаешь.
— Пирожки несешь?
— На, попробуй, голубок ты наш сизокрылый.
И шепчет из-за кустов Дружку: «Дай ему пирожок…»
Дружок протягивает Вэ пирожок, а оттуда конь деревянный как прыгнет буквой «г» — как на шахматной доске, — как лягнет копытом Вэ в бок! Тот как завоет!..
Поскакал бедный Вэ по дорожке к бабушке, думает: «Сейчас старуху съем, потом этого сумасшедшего коня с Красной Шапочкой, надоели все!» Дергает за веревочку, кидается к кровати, где лежит кто-то под одеялом… Заглянул и отскочил: видит, чья-то мохнатая морда оскалилась. Это Дружок смотрел на него с веселой улыбкой. Тут папа вспомнил, как воспитательница детского сада рассказывала детям: «Вот проснулся мишка весной, веселый и довольный». «Это голодный-то?» — ужаснулся знакомый работник заповедника, с которым папа поделился этим воспоминанием.
Так что извиняюсь, дети, пусть будет просто морда, без всякой улыбки.
…Выскочил с воем Вэ из дома бабушки и скрылся в лесу.
А мохнатый Дружок с ребятами еще крепче подружился…
Одни говорят, что в городе Стокгольме, где имеется теперь музей Карлсона (в прошлую зиму мы туда заглядывали), все началось с того, что выпал снег. И самая обыкновенная домохозяйка Астрид Линдгрен поскользнулась и повредила ногу. Лежать в постели было скучно, и Линдгрен решила написать сказку для своей дочки. Другие, якобы со слов самой фру Линдгрен, уверяют, что дело было совсем не так: заболела не Астрид, а ее дочка, и каждый вечер мама
В любом случае, сказки появились на свет благодаря семилетней Карин. Однажды девочка заказала историю про Пеппи Длинныйчулок — это имя она выдумала сама, на ходу. Так Линдгрен придумала девочку, которая не подчиняется никаким условностям (смелая идея в условиях теории и практики воспитания середины прошлого века). Первая сказка о ней полюбилась Карин, и Линдгрен три года подряд рассказывала ей другие вечерние сказки о рыжеволосой девочке. Накануне десятого дня рождения дочери Астрид Линдгрен изготовила для нее из этих сказок самодельную книжку, которую даже собственноручно проиллюстрировала. А потом взяла и отослала рукопись в издательство, и оно ее… отвергло (обратите, пожалуйста, внимание, будущие сказочники: ни у кого с первого раза не получается).
Но Астрид уже поняла, что сочинять для детей — ее призвание.
Сюжет сказки про Малыша и Карлсона, который живет на крыше тоже, говорят, подсказала дочка.
Я совершенно уверен, что так оно и было. Сюжеты для всех моих историй подсказывают дети. А когда я запинаюсь или не могу придумать, о чем будет следующая сказка, всегда обращаюсь за помощью к детям, и они меня выручают.
Как это у них получается? Мой товарищ из Якутии — известный филолог и педагог Б., — так же, как я, рассказывающий перед сном сказки своей дочке, предполагает, что дело в точке зрения. Нормальное состояние взрослого — смотреть, а ребенка — видеть. «Папа, смотри, цветы вспорхнули, как бабочки», — показывает дитя на разлетевшийся пух одуванчика.
— Вы смотрели, а ребенок увидел, — говорит мой якутский друг. — Вспомните начало «Маленького принца» Экзюпери: рисунок слона, проглоченного удавом, — это то же самое. «Глаза слепы. Искать надо сердцем», — говорит Маленький принц. Мы-то глазами смотрим, поэтому не видим.
Но взрослый, который сочиняет для ребенка сказочную историю и рассказывает ее на ночь (в темноте или полумраке, размышляем мы, лучше работает фантазия) снова начинает
«У нас было две вещи, которые делали наше детство тем, чем оно было, — вспоминала в автобиографии Астрид Линдгрен. — Мы чувствовали себя защищенными с этими двумя [родителями], которые всегда были под рукой, когда мы нуждались в них, но при этом позволяли нам свободно и счастливо носиться по потрясающей детской площадке, месту, где мы росли…»
Теперь есть планета Линдгрен и музей Карлсона. Астрид Линдгрен — единственная женщина, которой при жизни был поставлен памятник. Он находится в центре Стокгольма, и она присутствовала на торжественной церемонии его открытия. Линдгрен — самая знаменитая писательница, сочинявшая только детские книжки.
«Я не хочу писать для взрослых», — говорила она всем и показывала язык перед объективами фотокамер.
Ёжка собралась навестить родных. Ну, вы знаете, что мама и бабушка у нее Бабы-яги, а папа — Кощей Бессмертный (в вечной командировке). Ребята попросили, чтобы она их с собой взяла. Почистили ступу, погрузили в нее гостинцы для Ёжкиных мамы и бабушки, потом сами забрались и полетели. Видят: внизу, неподалеку от Чертова болота, дымок струится. Ёжка махнула помелом, и ступа опустилась рядом с избушкой. Была она больше, чем у Ёжки, кряжистая, из бревен толстых и черных. Вместо двух куриных ножек — четыре.
Ёжка решила пошутить. Спряталась, а Принца и Юлю с Машей пустила вперед, и они стали стучаться в избушку. Баба-яга отворила дверь и, увидев ребят, затряслась от радости — еда сама в дом явилась. Как посадит ребят на лопату и уже готова была в печь сажать. Но Маша — девочка начитанная, хорошо знает сказки. Вот и сказала «гостеприимной» хозяйке:
— Ты сначала баню истопи, нас накорми, а потом уж…
Баба-яга всплеснула руками:
— И то правда, запамятовала. — И пошла, ковыляя, баню топить.
Ну, тут уж и Ёжка появилась с подарками ко дню рождения бабушки, которой исполнилось две тысячи лет.
— А что она Бабе-яге подарила? — поинтересовалась Юля.
— Сапоги-скороходы для плохой погоды и походную скатерть-самобранку. Она сворачивается, как носовой платок, очень удобно.
— В общем, — продолжает папа, — вернулась Баба-яга и обомлела, застыла на пороге. Бросились обниматься. Ну, тут уж совсем другое дело, друзья внучки — ее друзья.
— Баба-яга их не съест? — на всякий случай уточняет четырехлетняя Юля.
— Нет, какое там. Пошел дым коромыслом, пир на весь мир.
Юля, правда, не знает, что подают на стол во время пира. Ее любимая еда довольно проста — сырок «Дружба» да чай с печеньем, а ничего такого она еще не пробовала. Разве что на праздник бабушкины пирожки с капустой и яблоками. Поэтому на скатерти-самобранке появляется то, что она знает. И сказочник не уверен, правильно ли это. Может быть, надо будить фантазию дарами заморскими?
Впрочем, не это главное.
Главное, чтобы в избушке было тепло и весело и все пили чай с неизменными бабушкиными пирожками, а к вечеру и Мама-яга вернулась домой с работы (жаль, папа все никак не явится из командировки). А может, и он вернется когда-нибудь, и они усядутся вместе за одним столом — в лесу, на краю болота, в избушке у Бабы-яги… Что еще нужно для счастья? Вьется из трубы дымок, бежит, петляя, лесная дорожка, и скоро по ней, если только глазки не закроются и не уснут, пойдет неутомимая Красная Шапочка…
А знаете ли вы, кто сочинил эту сказку?
Имена первых сказочников покрыты туманом.
Сюжет о девочке, обманутой волком, был широко известен во Франции и Италии со Средних веков. Так утверждают Д. Зипс, Р. Дарнтон, Г. Гестнер. В первоначальных фольклорных записях история напоминает современный триллер, фильм ужасов. Мать посылает дочь (никакой красной шапочки у нее на голове еще нет) к бабушке, с молоком и хлебом. Девочка встречает Волка, рассказывает ему, куда идет. Волк обманывает ее. Убивает бабушку, затем (как говорится, детям до шестнадцати лет слушать не разрешается) приготавливает из ее тела еду, из крови — напиток, одевается в бабушкину одежду и ложится в ее постель. Когда девочка приходит, волк предлагает ей поесть. Бабушкина кошка пытается предупредить девочку, что та съедает останки бабушки, но волк кидает в кошку деревянным башмаком и убивает ее. Потом убеждает гостью раздеться и лечь рядом с ним, бросив свою одежду в огонь. Улегшись, рядом с волком, девочка спрашивает, почему у него такие широкие плечи, длинные ногти, большие зубы. На последний вопрос волк отвечает известно что и съедает девочку.
Никаких дровосеков, охотников, обеспечивающих счастливый финал, в средневековой сказке нет.
Конец страшен, как в жизни.
Хотя в некоторых редких версиях, утверждают исследователи, девочка при помощи хитрости убегает от волка.
Это замечание для нас очень важно. Из него следует, что в давней истории существует побочная линия, «культурное ответвление», по которому, сами того не зная, пошли мы с нашими наивными историями про Ёжку с ее дружной компанией и вечно обманутого волка. Справедливости ради, заметим, что он оказывался в дураках и в более известных публике произведениях: в голливудских комедийных короткометражках 40-х годов прошлого века, мультфильме «Петя и Красная Шапочка» (СССР, 1958), не говоря уж о легендарном «Ну, погоди!». Отсюда следует, что побочная линия, ответвление не менее плодотворна, чем прямая.
Но вернемся к стволу сказки.
Средневековую историю подправили несколько авторов.
Первым был Шарль Перро (1628–1703). Сын судьи Парижского парламента. В детстве и отрочестве — типичный отличник. За время учебы ни он, ни его братья не ни разу были биты розгами. Случай по тем временам совершенно исключительный. Колледж, частные уроки права, диплом юриста и весьма успешная карьера адвоката. Перро неуклонно продвигается вверх. Он и первый приказчик министра финансов Франции, и важный сановник, и член Французской академии, автор словаря французского языка и серьезных трудов, вроде поэмы «Век Людовика Великого»…
Серьезный человек.
Но у каждого свои слабости.
В 1697 году Перро неожиданно публикует под именем своего юного сына (П. Дарманкура) сборник под названием «Сказки матушки гусыни, или Истории и сказки былых времен с поучением». Там все известные нам с детства истории: «Золушка», «Кот в сапогах», «Синяя Борода»… Некоторые полагают, что обработанные им народные сказки Перро услышал от кормилицы сына, как Пушкин от своей няни Арины Родионовны.
Что толкнуло государственного мужа на столь несерьезные занятия? Был ли «бамс!», заставивший академика «впасть в детство», биографы не указывают. Но известно, что рождение Шарля Перро как сказочника произошло как раз в то время, когда в высшем французском обществе возникла
(Не так ли в реку детской литературы втекают речки и ручейки тех из нас, кто рассказывает сказки на ночь?)
Шарль Перро обрабатывает сюжет с девочкой и волком. Из сказки исчезают жуткие подробности. Героиня уже не просто девочка, одетая неизвестно во что, а маленькая крестьянка в красной шапочке, вернее, красном «шапероне» (оригинальное название сказки — «Le Petit Chaperon Rouge», то есть «Красный Шаперончик»). Шапероном в разное время называли разные головные уборы. С XII до XV в. это был капюшон с длинным шлыком («хвостом») и короткой пелериной, закрывающей плечи; носили его феодалы и горожане, и мужчины, и женщины. С XVI до первой половины XVII в. (то есть практически во времена Перро) так назывался особый чепчик, который носили обеспеченные горожанки. На момент написания сказки он уже вышел из моды, но все еще оставался чересчур роскошным для крестьянской девочки. Да и красный цвет в те времена считался слишком ярким для низших сословий. Все это делает невинный на наш взгляд головной убор просто вызывающим. И героиня сказки, которая не только не стеснялась его надевать, но и носила его, не снимая, современникам Перро должна была казаться как минимум нескромной. Так в сказку вводится нравоучительный смысл: девочка поплатилась за то, что нарушила приличия. Конечно, ношение «красного шаперончика» — не единственный ее проступок. Еще хуже то, что она решилась поддержать разговор с волком, а не бросилась от него наутек. Недопустимо вольное поведение, по тем временам. Неслучайно заключающая сказку стихотворная мораль наставляет юных девиц опасаться соблазнителей:
Вероятно, в том обществе это было актуально.
Следующее волшебное превращение сказки происходит сто лет спустя. На авансцене появляются братья Гримм, Якоб и Вильгельм. Универсальные умы своего времени, отцы и родоначальники немецкой филологии.
Почему среди сказочников так много образованных и даже ученых людей? Математики, филологи, интеллектуалы… Как это объяснить? Возможно, для сочинения на ходу, рассказывания ребенку увлекательной «абракадабры» нужно иметь недюжинную фантазию, хорошо развитую речь и немалую начитанность? А это, согласитесь, уже подразумевает некоторую образованность. Правда, и отец Андерсена, простой башмачник, увлеченно рассказывал сказки. Но все-таки настоящим сказочником стал не он, а его сын. Который, впрочем, как утверждают некоторые его биографы, до конца жизни делал грамматические ошибки.
Не получается измерить всех общим аршином.
Вернемся к братьям Гримм. Итак, они были учеными-филологами. Якоб — автор «Немецкой грамматики» и «Немецкой мифологии», работ, составивших эпоху в сравнительном языкознании. Вильгельм — кропотливый собиратель и комментатор народных преданий и героических саг, основатель сравнительной истории литературы. Как высок уровень, на котором работали братья Гримм, говорит уже то, что к сборнику их «Сказок» был издан отдельный том образцовых комментариев, дающий богатый материал для сравнения немецких сказочных сюжетов с французскими, итальянскими, испанскими, английскими, скандинавскими, славянскими…
Это были подлинные ученые-энциклопедисты. Братья-погодки, необычайно дружные. Когда один из них на время уехал в Париж, оба так тосковали, что решили никогда больше не разлучаться.
Судя по всему, они чувствовали свое предназначение. Творчество толкало их на странные, с точки зрения окружающих, поступки. Один из братьев Гримм предпочел должности профессора в Бонне место библиотекаря в Касселе. Так важна для него была возможность спокойно заниматься любимым делом. Правда, это не помешало братьям впоследствии стать профессорами и академиками.
Братья Гримм записали более современный вариант «Красной Шапочки».
В сказку был добавлен хороший конец, известный нам с детства: находившиеся поблизости дровосеки, услышав шум, приходят на помощь, убивают волка, разрезают ему живот и вытаскивают живыми и невредимыми бабушку и внучку. Исчезает тема взаимоотношения полов, Красная Шапочка нарушает не приличия, а волю матери, которая приказала ей как можно скорее отнести бабушке лекарство, нигде не задерживаясь. Мораль сказки — предупреждение непослушным детям, которые не слушаются родителей и уходят в сторону от большой дороги.
Несколько позже «Красную Шапочку» перескажет по-русски Иван Сергеевич Тургенев, который уберет и этот мотив нарушения запрета, а незнакомый его соотечественникам старинный головной убор заменит на девичью шапочку.
А дальше…
Прежде чем продолжить нашу историю, зададимся вопросом: зачем нужны превращения, так часто встречающиеся в сказках? Что такое вообще
Ну уж…
Поищем что-нибудь еще.
«Превращение» называется новелла Франца Кафки, написанная в 1912 году…
Превращением можно назвать замену пешки, достигшей последней горизонтали, на любую фигуру того же цвета…
Превращение жертвы в преступника (и наоборот). Незаметного в заметное. Мысли — в знание…
— Превращение курицы в суп, — иронично заметила Юля, наблюдая за папиными изысканиями.
«Обращать, изменять или делать, как бы чародейством, из одной вещи другую…»
«Преврати, Господь, грады…»
Гусеницу — в бабочку. Гадкого утенка — в прекрасного лебедя.
«Превратиться — перейти в другое состояние, стать чем-то иным». Вода превратилась в лед. Вчерашние мальчики — в мужчин.
А что такое
— А давай сегодня Красной Шапочкой пойдет Вэ… — высказала неожиданную идею Юля.
— Как это? — изумился папа. — А кого же он тогда в лесу встретит, себя самого?
Он решил, что у подростка 11 лет начался период экзистенциализма, внимания к своему «я».
Но все оказалось проще. По замыслу Юли, Вэ должен встретить не самого себя, а другого Вэ. И правда, что их в лесу, мало?
…В общем, пошли ребята. Зеленая натянула на себя красную шапочку. Но сдернула ее, как маску, когда Вэ, как всегда, отделился от ствола и вежливо поздоровался, и сказала:
— Слушай, Вэ, теперь ты будешь Красной Шапочкой.
Тот от удивления сел в крапиву.
— Что поделаешь, — сказала Зеленая, погладив Вэ по шерсти, как доброго пса. — Есть у тебя какой-нибудь Вэ знакомый?
— Ну, есть один, — хмуро сказал Вэ (ему уже было все равно: понял, что не отвертеться). — Ходит тут голодный, просится в сказку, но я его не пускаю — молодой еще.
— А ты пусти.
Вэ почесал лапой мохнатую голову.
— Его только пусти, потом не выкинешь.
— Ну, это уж не твоего ума дело, что-нибудь придумаем! — уверенно сказала Зеленая, поглядев на папу.
— А я что, — сказал папа, — это Юля предложила.
— Ладно… — пробасила Зеленая.
И началась сказка.
Идет Красная Шапочка по тропинке, стараясь смотреть в сторону. Шапочку для нее сшили большую-пребольшую, чтобы того, что под ней, было не видно. Одно плохо — уши не поместились, пришлось для них дырки сделать. И вот идет такая Красная Шапочка с торчащими ушами по тропинке, а навстречу ей…
— Здравствуй, Красная Шапочка, — бодрым голосом говорит новый Вэ старому. — Куда идешь?
— Будто не знаешь, — отвечает старый, — к бабушке.
— А что в корзинке несешь?
— Пирожки.
— С чем?
— С зайчатиной, хочешь попробовать? — злорадно спрашивает Красная Шапочка и протягивает начинающему Вэ гостинец.
Тот жадно хватает пирожок, запихивает в пасть, а в нем-то хлопушка, да не простая, а с ярко-зелеными чернилами (это уж Зеленая подготовила сюрприз). Хлоп! И морда молодого Вэ вся в зеленом!
— Ну, мне надо к бабушке спешить, — весело сказала Красная Шапочка, — ты тоже не забудь, приходи!
Когда новичок Вэ сыграл первую половину спектакля, то есть добрел до домика бабушки, дернул за веревочку, получил свою порцию ледяного душа и обнаружил вместо бабки завернутую в одеяло куклу, он уже проклинал себя за то, что ввязался в эту историю. Но делать нечего… Предстояла еще встреча с Красной Шапочкой. Вэ лег в кровать, надел чепчик и оставленные по рассеянности бабушкой очки. Когда в дверь постучали, ответил не очень уверенно: «Заходите».
За дверью раздался смех.
— Молодой еще, — прошептал кто-то, — зеленый…
Вошла Красная Шапочка, села на кровать и стала словно сама с собой разговаривать: «Даже не знаю, о чем спрашивать эту бабушку… Почему такие лопоухие уши? Так это всему лесу известно. Почему такие кривые руки? Почему…»
Бабушка молчала, но раздражалась все больше и больше.
Наконец Красная Шапочка подвела черту, хмыкнув:
— Так… Бабушка, а бабушка, а почему у тебя такие редкие молочные зубки?
Тут молодой Вэ не выдержал. Сбросил с себя старушечий чепчик и очки, ощетинился так, что шерсть на загривке встала дыбом. И, скинув маски, здоровенные Вэ бросились друг на друга, сцепились в клубок…
Папа воспользовался происходящим для расширения кругозора ребят.
— Получается такая картинка, — сказал он, накрывая Юлю одеялом, — змея ухватила сама себя за хвост. В древности был такой символ вечности…
— Вечной дружбы, — поправила папу Зеленая, разнимая распетушившихся Вэ. — Все, ребята, спектакль окончен, миритесь!
«1. Маленькие девочки могут ночевать в палатке в лесу, когда только захотят, и в гордом одиночестве.
2. Маленькие девочки имеют право рыскать ночью с фонарем по прибрежным скалам и пытаться перепрыгнуть на прибившийся айсберг, когда им только вздумается.
3. Маленькие девочки могут подкладывать своим родственникам под дверь записки: — „Я тебя ненавижу. С самыми теплыми пожеланиями, София“, и им ничего за это не будет.
4. Маленькие девочки могут утащить из дома все золото и немножко жемчуга и бросить его в волшебный ручей для красоты.
5. Нет лучше занятий летним вечером, нем написание трактата о червяках, разрезанных надвое».
Автор этих правил появилась на свет в Российской империи в начале прошлого столетия а умерла в Финляндии в начале нынешнего. Прожила без малого век… Надо полагать, Туве Янссон знала, какие утверждения чего стоят.
Творческая семья финских шведов: отец — скульптор, мать — художница, братья — фотограф и писатель. Детство Туве провела в Хельсинки. В молодости училась в художественных школах Стокгольма и Парижа, путешествовала по Италии, Франции и Германии. В 20-х годах публиковала комиксы, поселившись с подругой-художницей на островке в Финляндии. Там, по легенде, Янссон и приснились смешные и странные существа «мумики», о которых она написала свои замечательные книжки. Уже более полувека в мире продолжается «муми-бум». Сказочные существа смотрят на нас с наклеек, значков, карандашей, ластиков, пакетов из супермаркетов…
«Теперь все часы снова шли — Муми-Тролль завел их во всем доме, чтобы не чувствовать себя таким одиноким. Но так как счет времени он утратил, то поставил часы на разное время — может, какое-нибудь и окажется правильным».
Нужен дом, куда можно всегда вернуться, где тепло и тебя ждут. Туве Янссон так чудесно написала о доме в автобиографической книге:
«…В доме сидела бабушка в светло-сером шелковом платье и воспитывала детей. Вокруг нее летало так много пчел и шмелей, что жужжание их звучало словно слабые звуки органной музыки, днем сияло солнце, ночью шел дождь, а на альпийской горке с декоративными растениями обитал ангел, которого нельзя было тревожить…»
«Возможно, — замечала Туве Янссон, — я пишу больше для себя, возможно, для того, чтобы вернуть назад что-нибудь из того свободного, полного приключений и безопасного лета детства. Но, может быть, иногда я пишу и для такого ребенка, который чувствует себя обойденным вниманием и боязливым».
В мире детства, писала она, «есть место абсолютно для всего на свете». В нем нет невозможного. «Ребенок может с радостью воспринимать страх и одиночество, всю захватывающую атмосферу ужаса, но
Написано как будто прямо о нашей сказке.
И далее:
В непременной сказке на ночь. В одних и тех же героях, которые немножко меняют сюжет, или в одном и том же сюжете с немножко другими героями. «Вечерний чай на веранде, отец, который заводит часы, — это то, что неизменно. Отец всегда будет заводить часы, и поэтому мир не может быть разрушен».
И вот наступил час испытания. Кульминация нашей истории.
— Ну, — сказал папа, — вы, ребята, тут сами. Я сегодня ухожу на конференцию в Академию педагогических наук.
— А нам можно? — пропищал Принц.
— Нет, туда детей не пускают.
— И я тоже слетаю по делам, — сообщила Зеленая, — а то совсем болото запущено.
Машу с Юлей строгим голосом позвали доделывать уроки. Все, в общем, заняты, остался только Принц.
— Ну что, Принц, — сказал папа, — может, сегодня один сходишь Красной Шапочкой, ты ведь уже большой?
— Давно уж пора повзрослеть, — пробурчала Зеленая, оттирая стиральным порошком свою видавшую виды ступу.
Принц вздохнул… Ему очень не хотелось идти одному в темный лес. Одно дело, когда тебя поддерживают друзья, в любую минуту готовые прийти на помощь, а другое…
Но Принц, хоть и немного испугался, понял, что ему доверяют, что теперь он становится
В этот раз ему не хотелось меда. И птицы не пели. Лес был тих, как перед грозой. Принц мог бы пойти по любой дороге, но ноги сами понесли его в чащу. Там его уже ждали.
Привычного черного плаща и горящих желтых глаз не было. И не летал он, как привидение, а стоял, как положено, на четырех лапах.
— Здравствуй, Красная Шапочка, — сказал Вэ с какой-то даже печалью и усталостью, какая бывает, когда спектакль кончен, зрительный зал опустел и декорации, среди которых находишься, уже не имеют значения.
— Здравствуй, — ответил Принц…
Он помнил, что должно быть дальше.
Вэ превратится сами знаете в кого — в Волка, Воланда, Волан-де-Морта. И, как написано в книжке, пойдет к бабушке, дернет за веревочку… Но, успокоил себя Принц, конец должен быть хороший.
Вэ пошел исполнять свою страшную роль.
А Принц шел к бабушке и думал: «Ну, где же все, куда они делись? Как было хорошо раньше, смешно… Надо что-то смешное придумать, чтобы
Он добрел до знакомого домика, сделал вид, что узнал бабушкин голос, дернул за веревочку, вошел в открывшуюся дверь. Кровать стояла посреди комнаты, как плаха (пояснение для слушателей младшего возраста: это бревно, на котором в Средневековье и позднее отрубали головы, а также помост для совершения казни). Бабушка в чепчике и очках позвала его. Принц сел на кровать. Воцарилось молчание…
— Знаешь, — сказала бабушка хриплым голосом, — я так намучился от ваших шуток, всех этих передергиваний, переделываний сказки, что можно бы и без условностей. Финита ля комедия, — сказала бабушка-Вэ на итальянском языке, что означает «все кончено». — Но, в отличие от вас, сочинителей, я люблю порядок. Не будем его нарушать. У тебя три вопроса, не забыл? Если что, я напомню.
Когда Принц, холодея от ужаса, задал свой последний вопрос, он вдруг понял — по наступившей, какой-то неживой, тишине, — что зашел не в ту сказку. Ну да, такое возможно. Ведь у сказки, как мы знаем, есть много вариантов, ответвлений. Это как лабиринт: если точно не знаешь дороги, запросто можно заблудиться. И Принц заблудился, зашел не в ту сказку, а в другую, где никаких охотников-дровосеков нет, они не придут. А значит…
Бабушка откинула одеяло. Медленно, не торопясь, будто растягивая удовольствие, сняла очки, чепчик… Все маски сброшены. Перед Принцем теперь был тот, кто должен быть — разъяренный, страшный зверь с оскаленной пастью, из которой сейчас вырвется с шипением: «А для того, деточка, у меня такие зубы, чтоб…»
Пасть с дурманящим звериным запахом неумолимо надвигается, спасения нет.
— Знаешь, — сказал мне мой восьмилетний друг-изобретатель (он чуть не с пеленок изобретает, и я предсказываю ему будущее Эдисона), — надо все сделать по-другому. Главный герой умер. Например, замерз, в лед превратился. Все. Нет никого. А на следующий день просыпаешься, смотришь в окно, а там, как ни в чем не бывало, этот герой.
— И Красная Шапочка идет по тропинке?
— Да! Только должен быть секрет, доступный тому, кому эту книжку собираются подарить. Подпись какая-то, ключ. Секрет, который можно разгадать. Например, открывающийся, если мысленно переделать книжку.
Я почесал в затылке, соображая.
— Должна быть неожиданность, — подсказывал он мне. — И должен быть секрет. А ключ — смерть. Надо догадаться, как переделать историю. Потому что если главный герой исчез, исчезли все остальные. Значит, нужно переделать историю.
— Хитро очень, — сказал я.
— Чем сложнее, — ответил он, — тем интересней.
Тогда я взял лист бумаги, написал на нем большими буквами: «СЕКРЕТ! ПЕРЕДЕЛАЙ СКАЗКУ!» И стал записывать варианты, которые подсказывали дети.
Один мальчик предложил сделать бабушку горнолыжницей-экстремалкой, ставящей Вэ крутые ловушки, из которых он должен выбираться. Другой автор переделал историю таким образом, что все герои остались живы-здоровы и весело смеются, а Вэ оказался добрым репортером из газеты. Третья девочка, недолго думая, изобразила, что Принц в животе у Вэ бегает, прыгает, а тому это надоедает, и он Принца выплевывает. Еще в одном варианте довольный, насытившийся принцем — Красной Шапочкой, совершенно счастливый Вэ лежит на кровати, а потом включает компьютер — он любит компьютерные игры — и, к своему удивлению, видит, что на экране вместо картинки написано крупными буквами: «ПЕРЕДЕЛАЙ СКАЗКУ, ЧТОБЫ ВСЕ ВЕРНУЛОСЬ В НАЧАЛО».
Давайте и мы с вами так и сделаем…
Зеленая-зеленая, сочная трава. Зеленая Ёжка. Такой еще зеленый, наивный Принц…
Видите их? Они идут по тропинке и весело разговаривают.
— Зелененькая, а куда мы пойдем сегодня? А кто будет Красной Шапочкой? — пищит Принц.
— Кто-кто, — басит Зеленая. — Известно, кто…
Ну, пока не совсем.
Может, как предложил мальчик, в конце занавес раскроется, и на сцене появятся все герои в костюмах. А может, по совету девочки, сделаем вот как: лужайка, и на ней, как двенадцать месяцев у костра, все знаменитые сказочники мира: Самуил Яковлевич, Корней Иванович, Льюис, Джанни, Астрид, Шарль, Ганс Христиан…
И вы тоже, читатель! Почему бы нет? Вы можете оказаться в этой компании. Рассказывайте детям сказки — это такое веселое, благодарное занятие! И тогда у вас когда-нибудь появится шанс отбросить «раз», «однажды», освободившись от пут повседневности, из рассказчика превратиться в сказчика, сказочника, повелителя всех «жили-были» и «в некотором царстве, в некотором государстве».
Это замечательно, поверьте! Ведь наслаждение получает не только тот, кто слушает, но и тот, кто рассказывает.
Пожалуйста, рассказывайте сказки на ночь, папы и мамы, бабушки и дедушки. В этом вечная наша радость, и любовь, и утешение. Хотя учеными обнаружено бессмертное существо turritopsis nutricula — медуза, которая после размножения возвращается в раннюю стадию своего развития, в утро жизни, свое детство, — следует признать, что нам, увы, это недоступно. Выйдя из начала, прибудем в конец. Каждого из нас ожидает Ночь, такая темная и длинная…
Но пока она не наступила, эта ночь без зажженных фонариков на снегу, без золотого июля с жужжанием пчелы, — будьте веселы и мудры, принимая с благодарностью, как подарок, эту сказку на ночь…
Автор родился в Москве на Фрунзенской набережной и начал писать, когда ему было тринадцать лет. Не размениваясь по пустякам, он сразу написал повесть, которая еле уместилась в десяти тетрадках и называлась «Сквозь бездну Вселенной». Ее, как и последующие произведения, нигде не напечатали, но отец автора показал одно из них знакомому сценаристу, и тот, заметив, что автору надо еще расти и работать, через некоторое время использовал идею в своем сценарии (о чем родители юного дарования с возмущением и удовольствием рассказывали всем знакомым).
Это был первый шаг в литературу.
С тех пор автор немало поработал, попробовал себя в разных жанрах (стихи, рассказы, очерки, научная и ненаучная фантастика, докторская диссертация), но в результате пришел к выводу, что наиболее интересное произведение — дети. И те, что под боком. И другие, добираться к которым автору, пытающемуся с коллегами развивать образование, приходится порой на железном корыте, прицепленном к «Бурану», на оленях, на нартах…
Тоже своего рода детство.
Но что может быть интересней? Это произведение в нескольких томах пишется всю жизнь, и хотя никто не знает, что выйдет в итоге, автор все же надеется…
А. Цирульников
Вообще-то ее зовут Джоанна. Издательство опасалось, что мальчики будут неохотно покупать книгу, написанную женщиной, пришлось подправить имя.