В этом романе перемешаны исторические личности и вымышленные персонажи, поэтому мне кажется уместным облегчить задачу читателя следующими пояснениями.

Скрипачка Жинетт Невё (1919–1949) существовала на самом деле и погибла в авиакатастрофе на Азорских островах вместе с чемпионом по боксу Марселем Серданом, у которого в то время был в разгаре роман с Эдит Пиаф. Ее скрипка работы Страдивари так и не была найдена.

Никколо Паганини (1782–1840) — скрипач-виртуоз родом из Генуи, который до сих пор считается непревзойденным скрипачом всех времен. Его техника была поразительной, и большинство современников считали, что он заключил договор с дьяволом. Слухи о сатанинском договоре настолько укоренились в обществе, что церковь отказала Паганини в погребении в освященной земле.

Истории о проклятиях, и в частности о проклятых предметах, уходят во тьму времен, на их основе создано огромное число рассказов, от «Обезьяньей лапки» У. У. Джейкобса до «Семи хрустальных шаров» Эрже, если вспомнить самые популярные. Широко распространено поверье, будто проклятый предмет становится особенно опасным, если его крадут у законного владельца.

Жаклин Дю Пре (1945–1987) — всемирно известная английская виолончелистка, входившая в число величайших виртуозов виолончели. Ее карьера прервалась очень рано из-за рассеянного склероза, неизлечимой болезни, которая стала причиной долгих страданий и смерти виолончелистки.

Клаудио Агостини, прославленный дирижер миланского оркестра, дважды негромко постучал в дверь артистической уборной Ане Ларрасабаль, первой скрипки страны и одной из самых знаменитых скрипачек мира.

Оставался час до начала концерта, который они оба собирались представить публике в Симфоническом зале Аудиториума — Национального концертного зала в Мадриде.

В программу входила увертюра к «Свадьбе Фигаро», за ней следовал Концерт для скрипки си минор Паганини, затем, во втором отделении, концерт для оркестра Бартока. Агостини участвовал в концерте в качестве приглашенного дирижера Национального оркестра Испании; дирижер и солистка выступали совместно в первый раз.

Агостини, уже облаченный во фрак, отчетливо слышал из-за двери, как Ларрасабаль раз за разом повторяет наиболее трудные пассажи Концерта Паганини, известного как «Кампанелла», поскольку в финальном рондо с каждым новым вступлением скрипки слышится звук колокольчика.

Не дождавшись ответа, дирижер снова постучал в дверь, и на этот раз звуки скрипки оборвались.

После продолжительного молчания послышался раздраженный голос солистки, заставивший Агостини пожалеть, что он ей помешал.

— В чем дело? Я репетирую.

Маститому дирижеру мгновенно захотелось очутиться в своей уборной, так и не отозвавшись, но времени на это у него не было: Ларрасабаль распахнула дверь, не дожидаясь ответа. Когда она увидела дирижера, недовольная гримаска на ее лице сменилась открытой улыбкой.

— Ах, маэстро, это вы. Я думала, опять этот критик, Вела де Артеага. Каждый раз, когда я здесь выступаю, он заходит ко мне в уборную, якобы для того, чтобы подбодрить, хотя на самом деле хочет всего-навсего повесить свое пальто на плечики в моем гардеробе.

Семидесятидвухлетний Агостини обладал красивой седой шевелюрой, почти не поредевшей с годами, отличался статной фигурой и изысканными манерами, за что некоторые музыкальные критики называли его «денди». В неспокойном мире исполнителей классической музыки, где царит скрытое недоброжелательство и всегда надо остерегаться ударов исподтишка и подножек, Агостини был редкой птицей: никто с ним не враждовал и не питал к нему ненависти. Он был известен как человек скромный, отзывчивый и великодушный, никогда не сказавший дурного слова ни о своих коллегах, ни вообще о других музыкантах. Ответив улыбкой на улыбку скрипачки, он сказал на очень приличном испанском:

— Я пришел только сказать вам in bocca al lupo,[1] так мы желаем удачи.

— У нас в Испании удачи желают довольно грубо: «Побольше дерьма».

— Дерьма? Артисту? Не понимаю.

— В давние времена ходить на концерты могли себе позволить только состоятельные люди, которые приезжали в экипажах, запряженных лошадьми, и, если у дверей концертного зала оставалось много конского навоза, это значило, что театр был полон. Хотя для того, кто плохо провел ночь, ничего не может быть хуже битком набитого театра, вам не кажется, маэстро?

— Да, конечно. Позвольте мне сказать, что вы обворожительны.

Это не было простой любезностью. Скрипачка уже закончила макияж, и ее синие глаза в сочетании с пышной рыжей гривой казались такими огромными, что Агостини почудилось, что если он подойдет поближе, то может утонуть в них. Но больше всего бросалось в глаза черное бархатное платье, которое она выбрала, чтобы появиться на сцене, платье, оставлявшее открытой спину и с умопомрачительным v-образным декольте, скрепленным воротником.

Ане Ларрасабаль считалась изумительной скрипачкой с тех самых пор, как дебютировала в тринадцать лет в Германии Концертом для скрипки Бетховена, с дирижером Лорином Маазелем; а сейчас, в свои двадцать шесть, она была еще и в высшей степени привлекательной женщиной, не раз украшавшей обложки самых популярных журналов.

— Могу я задать вам вопрос, signorina[2] Ларрасабаль? Почему вы выбрали концерт Паганини для открытия фестиваля «Испамусика»?

Ларрасабаль, державшая в левой руке скрипку, а в правой смычок, взяла несколько нот пиццикато, прежде чем ответить. Агостини увидел в этом своего рода кокетство.

— Вы не любите Паганини, маэстро?

— Разумеется, люблю. Но мне кажется, не будет ничего обидного, если я скажу, что его нельзя отнести к первому ряду.

— Вам кажется, что это второразрядная музыка? Почему же вы тогда согласились дирижировать этим концертом?

— Потому что меня попросил Альфонсо Архона, директор «Испамусики» и уже тридцать лет как мой друг. А еще потому, что выступать вместе с вами для меня большая честь, signorina.

— Этот комплимент заслуживает моей откровенности, — сказала скрипачка с полуулыбкой, показавшейся Агостини несколько провокационной. — Пожалуйста, закройте дверь, если вам не трудно.

Дирижер выполнил ее просьбу, после чего она несколько минут молчала, словно приводя мысли в порядок, а потом сказала:

— Я всегда готова подписаться под словами моего обожаемого Иври Гитлиса: Паганини в истории скрипки — не просто этап эволюции, то есть не то чтобы сначала существовали Корелли, Тартини или Локателли, потом появился Паганини, внес свой вклад, и процесс продолжился вплоть до наших дней. Паганини — это разрыв, это пропасть, это прыжок в пустоту. Он — самое важное, что случилось со скрипкой за всю ее долгую историю. Это не эволюция, а революция. Так же как мир не мог оставаться прежним после Христофора Колумба, для нашего инструмента все изменилось из-за Паганини. Оба, кстати, родом из Генуи.

— Но в музыкальном отношении его концерты нельзя сравнить с концертами таких «священных чудовищ», как Мендельсон или Бетховен.

— Многие считают, что в рондо концерта Бетховена больше музыки, чем в шести концертах Паганини. Однако…

Ларрасабаль помолчала, как будто не решалась поделиться мыслями с Агостини.

— Вы можете говорить откровенно, — заверил дирижер, заметив ее колебания. — Обещаю вам: то, что вы мне сейчас скажете, не выйдет за пределы этой комнаты.

— Должна вам признаться, что мой выбор концерта Паганини, — сказала она в конце концов, — в большой мере связан с провалом Сантори в прошлом месяце в Карнеги-холле.

Ларрасабаль имела в виду Сантори Гото, японскую скрипачку из Осаки, на год моложе ее самой, которая благодаря своей изумительной технике и теплому звучанию инструмента считалась серьезной соперницей испанской скрипачки.

— Я что-то слышал. А что именно там произошло?

— Вы можете прочесть уничтожающую критику на сайте «Нью-Йорк таймс». Сантори несколько недель назад играла «Кампанеллу» в Карнеги-холле и в каденции начального аллегро взяла несколько фальшивых нот. Публика простила ей это, потому что — не знаю по какой причине — беззаветно предана этой японке. Но в конце ее попросили сыграть на бис, и Сантори, вместо того чтобы признать, что она не в лучшей форме, и выбрать вещь среднего уровня, решила взять реванш и начала играть Каприс № 24 Паганини, возможно самую трудную вещь, которая когда-либо была написана для скрипки.

— На мой взгляд, это безрассудство, — заметил Агостини мрачно. — Если к тому же принять во внимание, что Сантори только что оправилась от довольно серьезной травмы запястья, ведь так?

Ларрасабаль не могла удержаться от высокомерной гримаски:

— Травма запястья? Не верьте всему, что пишут в газетах, маэстро. Мои информаторы рассказывали, что у Сантори развился страх перед публикой, и это может положить конец ее карьере. Чтобы играть перед аудиторией, нужно быть сделанным из особого теста — по-итальянски это, кажется, «полента», — а этого ей и не хватает.

— А что случилось во время исполнения каприса?

— Судя по «Таймс», это был полный провал. Она играла параллельные октавы так, что они казались септимами, вместо глиссандо получался резкий переход, а вместо резкого перехода глиссандо, ноты пиццикато левой рукой были едва слышны в первом ряду, а разница в настройке доходила до четверти тона. После девятой вариации она сама решила прервать эту драматическую ситуацию и вернулась в свою артистическую при ледяном молчании публики. Никто не осмелился ошикать или освистать ее, потому что там она до сих пор неприкосновенна, но ее поклонники переживают страшнейшее за последние годы разочарование.

— Я не знал, что все так серьезно.

— В Америке, маэстро, с Сантори все кончено, и, судя по всему, она собирается продолжить свою карьеру в Европе. Ну так вот, я решила сегодня вечером сыграть на бис Каприс № 24 Паганини. Хочу, чтобы до этой японки дошло, что если она собирается отнять у меня рынок здесь, в моих краях, то это будет довольно сложно сделать.

Агостини улыбнулся, осознав, что, несмотря на хрупкий облик этой очаровательной женщины, она — одна из самых честолюбивых и неистовых в конкурентной борьбе личностей, которые встречались ему за долгую, уже полувековую, карьеру.

— У меня нет ни малейшего сомнения, — произнес Агостини, радуясь тому, что Ларрасабаль ни в каком отношении ему не соперница, — что Сантори придет в отчаяние, прочитав отчеты критиков об этом концерте, который обещает стать очередным вашим блестящим выступлением, signorina. Несколько дней назад, на репетиции, оркестр с трудом следовал за вами. Как вам удается исполнять такие головокружительные пассажи, не ошибившись ни в одной ноте?

— А это потому, что, как видите, — сказала она, поднося головку скрипки к лицу Агостини, — я тоже заключила свой маленький договор, наподобие Паганини.

Итальянец не без труда отвел взгляд от декольте скрипачки и посмотрел на необычный завиток скрипки, венчавший колковую коробку. Скрипка была уникальной, маэстро Агостини никогда в жизни не видел ничего подобного. Резной завиток, обычно имеющий вид свернутого свитка, заканчивался устрашающей головой.

Головой дьявола.

Меньше чем в километре от них инспектор отдела по расследованию убийств Рауль Пердомо из провинциального подразделения судебной полиции Мадрида безуспешно пытался найти место для стоянки автомобиля, в котором они с сыном, тринадцатилетним Грегорио, в свободное от школы время занимавшимся на четвертом курсе по классу скрипки в высшем музыкальном училище, подъехали к Национальному концертному залу на концерт Ларрасабаль.

Хуана, мать Грегорио и жена Пердомо, полтора года назад погибла в результате несчастного случая во время занятий подводным плаванием в Красном море, и, хотя самое страшное время для мальчика уже прошло, инспектор видел, что сын избегает говорить о ней, когда ее имя случайно всплывает в разговоре, и даже попросил сменить обои на мониторе, где была фотография улыбающейся матери. В первый раз отец с сыном вместе шли на концерт, в первый раз Пердомо оказывался лицом к лицу с торжественным и строгим миром классической музыки. Среди предков Хуаны был легендарный Пабло Сарасате, который во второй половине XIX века своей игрой на скрипке потряс меломанов всего мира, и она привила своему сыну любовь к классической музыке, но на концерты Грегорио всегда ходил в сопровождении самой Хуаны или ее родителей. После ее гибели мальчик не выражал желания слушать живую музыку, но десять дней тому назад — и для Пердомо это был знак явного улучшения состояния сына — Грегорио попросил отца достать билеты на концерт, чтобы послушать звезду современного исполнительского искусства, великую Ане Ларрасабаль, к которой мальчик питал явную слабость. Это обошлось инспектору в двести евро за билет.

Инспектор был озабочен тем, что может оказаться во время концерта не на высоте из-за того, что строгие правила поведения на симфонических вечерах ему совершенно неизвестны.

— Сегодня вечером я нуждаюсь в твоем руководстве, Грегорио. Ты должен будешь говорить мне, когда нужно аплодировать.

— Не беспокойся папа, я не допущу, чтобы ты выглядел смешным.

— Спасибо, сынок.

— Не за что, ведь я буду стараться не для тебя, а для себя. Ты не представляешь, какой это стыд, когда кто-то аплодирует не вовремя и на него все смотрят.

— Вот этого я и хотел бы избежать.

— Во-первых, тебе надо знать, что еще вначале, до того как начнется музыка, аплодируют дважды: первый раз, когда появляется концертмейстер.

— А кто это? — спросил Пердомо и тут же разразился проклятиями по адресу старушки, под носом у него занявшей свободное место на парковке. Собирался дождь, и, кажется, абсолютно все в этот вечер разъезжали на машинах.

— Вообще-то это первая скрипка, — объяснил ему Грегорио, немного обескураженный тем, каким несдержанным на язык становится отец за рулем. — В Испании говорят «концертмейстер», не спрашивай почему. Это в некотором роде помощник дирижера оркестра. Когда уже вошли все музыканты, появляется он или она, потому что очень часто это женщина, и мы встречаем ее аплодисментами.

— А дальше?

— Концертмейстер дает знак гобою взять ля, по которой настраивается весь оркестр. Эта нота тянется очень долго и звучит вот так: ля-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

— Тогда аплодируют гобою?

— Нет, папа. Гобою не аплодируют.

— Значит, концертмейстеру, который не играет, аплодируют, а гобоисту, который играет, нет? Ты уверен?

— Папа, послушай меня, — сказал мальчик, чтобы прекратить отцовские комментарии. — Второй раз аплодируют перед тем, как начнется музыка, когда появляется дирижер оркестра. Сегодня вечером он появится один, потому что сначала оркестр будет играть увертюру Моцарта. Он даст знак всему оркестру встать, чтобы музыканты разделили с ним аплодисменты, затем повернется к нам спиной, и музыка начнется.

— И сколько длится эта самая увертюра? — спросил Пердомо, боясь, что заскучает с первой минуты.

— Не волнуйся, тебе понравится. Это веселая музыка, как в комедии. Когда закончится увертюра, мы зааплодируем, и дирижер на минуту покинет сцену. Но тут же вернется с Ане Ларрасабаль для исполнения концерта Паганини. И тут раздадутся оглушительные аплодисменты, потому что Ане их заслуживает, она просто супер!

— Да уж, наверное, судя по тому, сколько стоили билеты.

— Это удачное вложение денег, папа. Мой преподаватель говорит, что мы здесь недостаточно ценим ее, но, если бы дело происходило во Франции или Германии, в ее честь уже давно назвали бы улицу.

— Что еще мне надо знать, чтобы не дать маху? Я прилично одет?

— Неплохо. Ты оставил ствол дома?

— Конечно. Ты принимаешь отца за Билли Кида?

— Кстати, мобильники выключают.

— Ну, этого ты мог бы и не говорить.

— Пока звучит музыка, не аплодируют. Даже если тебе очень понравится какой-то пассаж или ты проследишь развитие каденции, когда Ане будет играть сегодня, ты должен слушать затаив дыхание. Не подпрыгивать на месте и не отбивать ритм ногой.

— Что такое каденция, сын? Не пугай меня.

— Это часть, в которой оркестр дает скрипачу возможность щегольнуть самыми трудными пассажами. И не аплодируй в конце каденции, хоть бы ты был вне себя от восторга.

Пердомо минутку помолчал, пытаясь усвоить инструкции Грегорио, потом сказал:

— Не понимаю, как мой сын может так любить этот мир. А мне вот не нравится всегда наперед знать, что должно произойти. На концерте рок-музыки не знаешь, что будут играть музыканты, тебя все поражает, начиная с первой минуты.

— Папа, на многих концертах рок-групп ты даже не знаешь, что они играют и когда началась музыка.

Отец и сын снова помолчали, отчасти потому, что возможность найти место для парковки становилась все менее реальной, как вдруг Грегорио, вздрогнув, сказал:

— Поставь ее позади вот этого контейнера для стекла.

— Здесь стоянка запрещена. Лучше поехать на парковку.

— Парковка далеко, и начинается дождь. Поставь тут.

— Не могу, Грегорио. Тут меня обязательно оштрафуют.

— Нет, папа. Здесь не штрафуют.

— Откуда ты знаешь?

Мальчик не спешил с ответом. Пердомо отвел взгляд от улицы и, посмотрев на сына, заметил, что выражение его лица изменилось, а на глазах выступили слезы.

— Откуда ты знаешь, что здесь не штрафуют? — повторил он вопрос.

— Потому что здесь всегда ставила машину мама. Она называла это место «мое убежище».

Маэстро Агостини долго рассматривал голову дьявола, венчавшую гриф скрипки. Его не удивило, что завиток был резным — иногда скрипачи любили украсить инструмент каким-то личным мотивом, но он был поражен свирепым выражением дьявола, напомнившего дирижеру какое-то ассирийское божество, неукротимое в желании мстить вызвавшему его гнев человеку.

— Если бы у меня был такой дьявол на рукояти моей палочки, signorina, не думаю, что я смог бы спокойно спать по ночам. Как получилось, что на завитке вырезан такой «ангелочек»?

— Этот «ангелочек», как вы выразились, — Ваал, древний бог Малой Азии, который затем стал известен в иудаизме и христианстве как властитель ада. Считается, что ему служат шестьдесят шесть легионов демонов, что он может сделать невидимыми тех, кто его вызывает, и способен превратить человека в мудреца.

Есть люди, которым становится не по себе при одном упоминании князя тьмы. Агостини был из их числа, но постарался не показать этого, возможно, потому что рядом с ним была привлекательная женщина.

— Должен признаться, — заметил дирижер, стараясь, чтобы голос звучал естественно, — резьба превосходная. Это оригинал?

— Вы хотите сказать, что именно таким создал инструмент Страдивари? Нет, это украшение добавлено позже, мною.

— Кто его выполнил?

— Арсен Люпо, мой скрипичный мастер.

Агостини с трудом выдерживал взгляд маленького деревянного дьявола, он предпочел отойти от скрипачки на несколько шагов.

— Я слышал о Люпо. Некоторые оркестранты из «Ла Скала» доверяют ему свои инструменты.

— В данном случае, думаю, речь идет не о нем самом, а о ком-то из его помощников. Сам Арсен занимается только скрипками самого первого ряда: Гварнери дель Джезу и Страдивари.

Ларрасабаль упомянула величайших скрипичных мастеров всех времен. Цена на их инструменты могла достигать двух миллионов долларов, хотя те, которыми пользовались великие музыканты, например Иегуди Менухин или Яша Хейфец, поистине бесценны. Эксперты всего мира извели реки чернил, пытаясь объяснить, почему сегодняшние мастера, в распоряжении которых любые технологии XXI века, не могут добиться такой же звучности и такого же тембра, как у тех совершенных акустических устройств. Кто говорит, что секрет в лаке, другие считают, что все дело в плотности дерева, хотя наиболее правдоподобна теория относительно применения солей металлов при обработке корпуса скрипки, которые действительно придавали инструменту силу и богатство звучания.

— Удивительно, что вы играете на скрипке Страдивари, — сказал маэстро. — Ведь Паганини, к которому вы относитесь с таким благоговением, играл на скрипке Гварнери.

— Она называлась «Il cannone» — «Пушка», за свой мощный звук. Но, маэстро, у Паганини было много скрипок. После его смерти в тысяча восемьсот сороковом году его сын Акилле унаследовал потрясающую коллекцию, в которой было семь работ Страдивари. Мне нравится думать, что это одна из них.

— Как она к вам попала?

— Она оказалась в нашей семье благодаря моему деду по матери, кажется, она досталась ему на аукционе, который состоялся в Лиссабоне в тысяча девятьсот сорок девятом году. Поверьте мне, маэстро, я слышала, как звучит гварнери, принадлежавшая Паганини, которая хотя и хранится в муниципальном дворце в Генуе, все же периодически используется, и у этой Страдивари очень похожее звучание.

— Промышленный шпионаж был в ходу у двух великих кремонских мастеров? — спросил итальянец.

— Возможно. Хотя я убеждена, что звучание скрипки зависит от личности скрипача, а не от мастера, который ее создает. Например, величайший скрипач Давид Ойстрах играл на довольно посредственном инструменте.

— Это изображение, вырезанное на вашей скрипке… — начал Агостини, стараясь на него не смотреть, поскольку это злобное лицо пугало его. — Означает ли оно, что вы верите: чтобы играть, как Паганини, необходимо продать душу дьяволу, как, говорят, сделал этот генуэзец?

Поначалу казалось, что молодая скрипачка раздумывает над ответом, но, к удивлению итальянца, она сама задала ему вопрос:

— Вы знаете, маэстро, откуда пошла убежденность, что Паганини заключил договор с дьяволом?

— Как я слышал, современники не могли себе представить, что человек может достичь такого уровня виртуозности, и старались найти объяснение в сверхъестественных причинах.

— Да, конечно, но самую большую роль в создании этого мифа сыграла его внешность. У него была очень бледная кожа, угловатое изможденное лицо и тонкие губы, всегда изогнутые в сардонической усмешке. Но самым устрашающим, судя по свидетельству современников, был его горящий взгляд, словно в глазницах у него были раскаленные угли, а не глаза.

— Несколько напоминает изображение на вашей скрипке, — сказал дирижер, не решаясь посмотреть на это кошмарное лицо.

— Или актера Клауса Кински, воплотившего его облик в фильме.

Агостини взглянул на часы и понял, что до выхода на сцену остается всего полчаса. Нужно было еще поговорить с концертмейстером, дать последние указания, но он был настолько захвачен личностью Ларрасабаль и беседой с ней, что никак не мог уйти из ее артистической. В то же время, чувствуя себя виноватым, что отнял у скрипачки минуты, предназначенные для разогрева — в физическом смысле виртуоз не сильно отличается от высококлассного спортсмена, — он счел себя обязанным сказать:

— Не хочу отвлекать вас, signorina. Продолжайте свои упражнения.

— К дьяволу упражнения, — отозвалась Ларрасабаль. — В данном случае лучше не скажешь. Не беспокойтесь, маэстро, на скрипке играют не рукой, а вот этим. — Скрипачка стукнула себя два раза по голове головкой смычка и заметила: — Разговор с вами подстегивает меня, а это так нужно перед выходом на сцену. Кроме того, для разогрева у меня еще впереди целая увертюра Моцарта.

— В таком случае, прошу вас, докончите ваш рассказ.

— Паганини умер не в Италии, а в Ницце. Он совершенно потерял голос из-за болезни гортани, вызванной сифилисом, которым болел уже лет двадцать. Легенда гласит, что на рассвете двадцать седьмого мая, когда каноник Каффарелли собирался исповедовать его, Паганини отказался использовать дощечку, с помощью которой общался, потому что даже простая попытка написать что-либо причиняла ему сильную боль. Жестами он пытался изложить священнику свои последние мысли, но тот неверно их истолковал и представил епископу Ниццы монсеньору Гальвано совершенно уничтожающий отчет. Тогда епископ объявил, что Паганини умер в смертном грехе, и его запрещено хоронить в освященной земле. Такова, во всяком случае, официальная версия.

— Вы в нее не верите?

— Я не доверяю церкви и ее служителям.

— И к тому же вы не суеверны? Я спрашиваю, потому что сегодня как раз двадцать седьмое мая.

— Думаете, я не обратила на это внимания? Я просила Архону назначить концерт на сегодня, именно в годовщину смерти Паганини.

— Так где же в конце концов его похоронили? — спросил Агостини, которому все больше хотелось узнать конец истории.

— Его тело было набальзамировано и пролежало два месяца в его доме в Ницце. Санитарные власти в конце концов приказали убрать останки из дома, и тело перенесли на принадлежавшую Паганини маленькую виллу в окрестностях Генуи. Там оно пробыло больше тридцати лет, пока наконец в тысяча восемьсот семьдесят шестом году церковь не разрешила захоронить его на кладбище в Парме.

Агостини вдруг ощутил, что одновременно с окончанием рассказа воцарилась небывалая тишина. По ту сторону двери не слышалось ни шагов, ни голосов, ни звуков инструментов. Казалось, все здание опустело. Спустя несколько секунд за дверью раздался мужской голос, прервавший ход его мыслей:

— Ане! Я могу войти?

Это оказался Андреа Рескальо, солист-виолончелист Национального оркестра Испании. У него под началом было одиннадцать музыкантов, составлявших группу виолончелей оркестра, и он прекрасно сработался с Агостини во время репетиций. Войдя, он поцеловал Ане Ларрасабаль в губы, и несколько удивленный дирижер наконец понял, — хотя за прошедшие несколько дней тому было много свидетельств, — что его соотечественник и есть счастливый друг сердца солистки.

— Андреа, ты знаком с маэстро Клаудио Агостини. Маэстро, позвольте вам представить моего жениха — mio fidanzato, как у вас говорят, — Андреа Рескальо.

Молодой человек, которому на вид было около тридцати, был высок, нельзя сказать, что крепок, но жилист и хорошо сложен. Длинные волосы были собраны сзади в пучок, как у самурая. У него была небольшая, очень аккуратная бородка, тенью сбегавшая по щеке к острому кончику на подбородке.

Он явился в артистическую полуодетым, в рубашке и фрачных брюках. Увидев дирижера, он с почтением склонился перед маэстро в позе, напомнившей о японских воинах.

Обменявшись крепкими рукопожатиями, мужчины сказали друг другу, из какого города они родом. Рескальо тут же предупредил, что не собирается мешать, а зашел только пожелать удачи своей нареченной.

— Один из контрабасистов хотел бы получить твой автограф. Как ты смотришь на то, что я дам тебе листок бумаги и скажу, как его зовут?

Скрипачка перебила его с ноткой раздражения в голосе:

— Прямо сейчас?

— Нет, конечно, — мягко ответил итальянец. — Когда захочешь.

Он провел рукой по лбу, словно отирая пот, и спросил:

— Вам не кажется, что здесь дьявольски жарко?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к столику, заставленному множеством самых разных вещей, среди которых нашлось два стакана и бутылка минеральной воды, и утолил жажду. Воспользовавшись моментом, Агостини выразил восхищение превосходной игрой группы виолончелей во время репетиций.

— Ах, Андреа необыкновенно одарен, — заметила Ларрасабаль. И, чтобы фраза была понята надлежащим образом, уточнила: — Я хочу сказать, в смысле музыки.

Это замечание вызвало у дирижера нервную улыбку, а Рескальо заставило покраснеть и в смущении опустить голову. Кожа у виолончелиста была белой и тонкой, как рисовая бумага, от этого румянец был еще заметнее.

Итальянца отличала необыкновенная музыкальность в сочетании с очень чистой техникой, но он не чувствовал себя достойным похвал в присутствии такого невероятного чуда, как Ане Ларрасабаль. Она же нисколько не стеснялась хвалить его перед третьими лицами, как только предоставлялась такая возможность.

— Мы регулярно исполняем камерную музыку, — с жаром сказала скрипачка. — Вы должны как-нибудь нас послушать.

— Я бы с удовольствием, — ответил Агостини. — Но, так как прошел слух, что я собираюсь уйти на пенсию, в последнее время у меня расписание плотнее, чем у Берлинской филармонии. Я теперь нарасхват, и, к сожалению, у меня есть время только для того, чтобы исполнять музыку, но не слушать!

Рескальо понимал, что у Агостини вряд ли будет в ближайшие часы возможность поговорить с его невестой, и решил удалиться, чтобы солистка и маэстро могли еще какое-то время побыть наедине перед концертом.

Когда Ане улыбнулась на прощание своему жениху, произошло нечто странное. Правый глаз скрипачки стал непроизвольно и бесконтрольно подергиваться; Рескальо тут же оказался рядом с ней, нежно обнял ее и долго не выпускал из объятий. Агостини почувствовал себя неловко: даже такому непроницательному наблюдателю, как он, этот тест выдал множество эмоций — от сексуального желания до инстинктивного стремления защитить. В тот самый момент, когда маэстро направился к двери, Рескальо выпустил из объятий свою невесту, поцеловал ее в лоб и без единого слова покинул артистическую.

Усаживаясь на свои места в зале, инспектор Пердомо с сыном услышали передаваемое через динамики объявление о том, что до начала концерта осталось пять минут и что публику просят выключить мобильные телефоны. Пердомо, которого мучил ни на чем не основанный страх, что телефон зазвонит во время исполнения, проверил свой мобильник в третий раз.

Открыв программку, включавшую, кроме ученых комментариев к произведениям, которые им предстояло услышать, биографии Агостини и Ларрасабаль и их портреты, Пердомо молча рассматривал изумительную красоту солистки, решив воздержаться от комментариев, чтобы не рассердить сына. Судя по выражению лица мальчика, он, казалось, загрустил по матери, но через несколько минут пришел в себя и принялся объяснять отцу, как сидят музыканты в оркестре.

— Слева от нас сидят первые скрипки, справа виолончели. Прямо — вторые скрипки и альты, а позади виолончелей контрабасы.

— А зачем у дирижерского подиума барьерчик? Неужели дирижер когда-нибудь падал в партер?

— Пап, начинаешь задавать дурацкие вопросы?

— Просто хотел немного посмеяться вместе с тобой. Я здесь впервые и слегка волнуюсь. Знаешь что…

Пердомо не закончил фразу из-за приступа сухого кашля и несколько секунд содрогался от него в своем кресле под испуганным взглядом сына.

— Если ты так закашляешься во время концерта, это конец. Придется вставать и уходить.

— Я не виноват, Грегорио. Ты ведь знаешь, из-за аллергии весной у меня всегда бывают раздражены бронхи. Прояви сострадание к бедному отцу.

Мальчик полез в карман и достал пакетик пастилок от кашля:

— На, возьми одну.

Пердомо развернул карамельку и положил в рот. Видя, как сын прячет пакетик в карман, попросил:

— Дай мне еще на случай нового приступа.

Мальчик выполнил просьбу отца, но посоветовал ему:

— Разверни сразу. Больше всего раздражает на концерте, кроме кашля, шуршание бумажек.

Человек, сидевший позади Пердомо, похлопал его по плечу, чтобы привлечь внимание. Обернувшись, инспектор увидел журналиста из «Паис», который освещал в газете подробности тяжкого преступления, остававшегося нераскрытым в течение нескольких лет, пока к расследованию не подключился Пердомо.

— Не знал, что вы меломан, — сказал ему репортер.

— Я — нет. Просто пришел за компанию с сыном.

— Поздравляю вас с окончанием боальского дела. Замечательно, когда такие трудные случаи наконец раскрываются.

— Сказать по правде, просто повезло.

— В любом случае, мои искренние поздравления.

Журналист горячо пожал ему руку, и, когда Пердомо снова повернулся к сцене, Грегорио, которому польстило то, с каким уважением репортер разговаривал с его отцом, спросил:

— Что такое «боальское дело»?

— Не так давно я помог жандармерии закончить одно дело. Мы задержали убийцу в городке Эль-Боало, это в провинции Мадрид.

— И ты мне не расскажешь?

— Нет, это довольно жуткая история. Испортит нам концерт.

— Да ну, папа. Когда мы вернемся домой, я наберу в Гугле «преступление в Эль-Боало» и все узнаю. Лучше ты сам расскажи.

Пердомо покорно вздохнул, пробурчал себе под нос что-то нелестное по адресу Интернета и, стараясь не вдаваться в подробности, рассказал сыну о своем участии в деле так называемого убийцы-единорога, психопата, который в течение нескольких лет лишил жизни тринадцать женщин, используя как орудие убийства бивень нарвала-единорога.

— Неужели в Испании есть серийные убийцы, как в фильмах? — спросил Грегорио, когда отец кончил рассказывать. — Замечательно подойдет для кроссворда!

И, вытащив из кармана брюк записную книжку, что-то записал в нее затупившимся карандашом.

— Что это? — спросил отец.

— Моя тетрадка для записи мыслей. Я же говорил тебе, что в этом году отвечаю за раздел развлечений в школьном журнале, и то, что ты сейчас рассказал, подойдет мне для кроссворда. Убийца тринадцати женщин: Е-Д-И-Н-О-Р-О-Г.

— Ты говоришь, раздел развлечений? И ты должен их придумывать?

— Ну да. Поэтому и ношу с собой эту книжечку. И каждую мысль, которая приходит мне в голову, записываю, чтобы не забыть.

Оставались последние минуты перед выходом дирижера и солистки, и инспектор окинул взглядом зал, чтобы понять, какая публика пришла слушать великую скрипачку. Публика была самая разная, от подростков в джинсах до разодетых в пух и прах дам, которые оставляли в гардеробе норковые манто. Симфонический зал, вмещавший почти две с половиной тысячи человек, был заполнен до отказа. Большая часть слушателей располагалась, как и он сам, перед оркестром, но и места сбоку от сцены были заполнены, люди сидели даже сзади, по обе стороны органа. Огромный зал был построен с таким расчетом, что все элементы его конструкции способствовали наилучшей акустике: от потолка из древесины грецкого ореха до наклонных стен, препятствовавших образованию эха.

Наконец волшебная минута настала.

Не успел Пердомо заметить выход дирижера на сцену, как публика разразилась бурными аплодисментами, приветствуя появление старого — и необыкновенно любимого в Испании — маэстро Клаудио Агостини. Именно так, как объяснял инспектору сын, дирижер поднял на ноги весь оркестр и, стоя на подиуме, поклонился зрительному залу в благодарность за овацию. Затем повернулся, поднял палочку и начал дирижировать увертюрой к «Свадьбе Фигаро»: сначала шепот быстрых и шаловливых шестнадцатых, порученных фаготам, затем более мощное продолжение, ответ гобоев и труб и как бы в заключение — оркестровое тутти[3] с участием литавр и труб. Пердомо подумал, что в этой музыке столько оптимизма, что хочется вскочить с кресла или, по крайней мере, отбивать ритм ногой. И в самом деле, какой-то инвалид, которого прикатили в центральный проход в кресле на колесиках, вытащив из кармана партитуру, дирижировал концертом правой рукой, сжимая левой ноты. Хорошо еще, подумал полицейский, что настоящий дирижер стоит к нему спиной, потому что в противном случае эти судорожные жесты могли бы сильно отвлекать. Легким кивком Пердомо обратил внимание сына на доморощенного дирижера, и мальчик с соболезнующим видом прикрыл глаза, как бы произнося евангельскую фразу: «Прости им, Отче, ибо не ведают что творят».

На Пердомо, любителя музыки, хотя и другого рода — он оставался поклонником «Битлз», считая их не без основания величайшими песенными композиторами всех времен, — четыре с половиной минуты, которые длилась увертюра, произвели должное впечатление, и, когда публика, в восторге от мастерства, с каким Агостини управлял волнующим моцартовским крещендо последней минуты, начала аплодировать, он, поддавшись общему настроению, вскочил на ноги с криками «Браво! Браво!», чем заслужил укоризненный взгляд сына.

— Что-то не так? — спросил инспектор, растеряв весь свой пыл и снова сев в кресло.

— Не выкладывайся так по поводу дирижера. Побереги аплодисменты для Ане.

Получив заслуженную овацию, Агостини скрылся за корпусами инструментов и снова возник через полминуты, впереди него шла великолепная Ане Ларрасабаль. Публика приветствовала их бурно, как будто они уже дали концерт, все обменивались комментариями — в большинстве случаев восторженными — по поводу смелого декольте солистки. Казалось, концерт Паганини никогда не начнется.

Но вот зазвучала музыка.

Пердомо мог бы поклясться, что с самого начального аллегро скрипка Ларрасабаль действовала гипнотически на слушателей, следивших за ее виртуозными пируэтами с замиранием сердца, словно наблюдая за невероятными трюками акробатов на трапеции в цирке «Солей». Испанке удавалось извлекать неповторимые звуки из своей скрипки еще и потому, что она играла а-ля Паганини, то есть без подушечки для плеча и подбородка. Как удавалось Ларрасабаль достичь этих тончайших вибрато, которыми она приводила в восторг публику, было тайной, не разгаданной и по сей день. Подушечка для подбородка, изготовляемая в большинстве случаев из черного дерева, была придумана в 1820 году виртуозом-скрипачом Луи Шпором, серьезным соперником Паганини, и стала непременным атрибутом исполнителя, поскольку освобождала левую руку от неблагодарной задачи поддерживать инструмент, который с тех пор можно было удерживать на весу, опираясь на ключицу простым нажимом подбородка. Благодаря Шпору рука скрипача могла свободно двигаться по всему диапазону и придавать выразительность звукам с помощью быстрых колебаний пальца на прижатой струне: вибрато. Злые языки, каких немало среди любителей классической музыки, утверждали, что причина, по которой Ларрасабаль отказалась от подушечки, заключалась в кокетстве. Трение подушечки о кожу приводило к образованию некрасивого темного пятна под подбородком, известного под названием «мозоль скрипача». Чтобы избежать повреждений, вызываемых трением и потом, между подушечкой и подбородком обычно клали носовой платок, но и при этом музыканты часто страдали от довольно серьезных аллергических явлений. Многим приходилось периодически ставить на эту область горячие компрессы с алоэ.

Сплетники утверждали, однако, что Ане Ларрасабаль жертвовала выразительностью вибрато ради того, чтобы сохранить свою изящную шею безупречной, хотя на самом деле существовали причины музыкального свойства, чтобы отказаться от подушечки, гораздо более глубокие, чем простая механическая имитация манеры Паганини: прямой контакт корпуса скрипки с телом скрипача приводил к тому, что исполнитель интенсивнее ощущал вибрацию инструмента. И поскольку как плечевая подушечка, так и подбородник прикреплялись к корпусу скрипки двумя маленькими металлическими трубочками, по мнению многих, это негативно сказывалось на тембровых возможностях инструмента, не говоря о том, что таким образом повреждалось дерево.

Пердомо разбирался в музыке настолько, чтобы понять, что Ларрасабаль с изумительной легкостью исполняет самые сложные пассажи концерта Паганини и что играть на скрипке для нее так же естественно, как дышать. Когда она встречалась взглядом с Агостини — в случаях, когда ему нужно было облегчить ей вступление, — ее спокойное, сосредоточенное лицо освещалось восхитительной улыбкой, передававшей слушателям глубокое артистическое наслаждение, которое она испытывала от этой музыки. Из шести концертов для скрипки с оркестром Паганини этот был, возможно, самый вдохновенный, в нем генуэзца больше волновало образное развитие его идей, чем внешние эффекты. Из трех частей наибольшее впечатление на инспектора произвела третья — рондо. Многие музыканты, вплоть до композиторов уровня Ференца Листа, который переложил эту вещь для фортепиано, были околдованы волшебной повторяющейся мелодией. Пердомо привели в изумление тонкие, чуть слышные звуки, которые скрипачка извлекала из своего инструмента, он не мог удержаться от вопроса и прошептал на ухо сыну:

— Как это делается?

— Это называется гармонические обертоны, — тоже шепотом ответил мальчик. — Они получаются, когда касаются струны подушечками пальцев.

И тут инспектор едва не совершил страшную ошибку, поскольку ему показалось, что рондо кончается, и он чуть было не начал аплодировать как одержимый. Однако музыка продолжалась еще несколько минут, доставив ему множество приятных сюрпризов, вроде эпизода, в котором оркестр и солистка изображали звучание музыкальной шкатулки, что показалось инспектору восхитительным. Последние два ритмических периода рондо едва можно было расслышать, так как публика в совершенном восторге начала рукоплескать, не дожидаясь окончания концерта.

Дирижер и солистка отвечали на восторженную овацию поклонами, и Агостини, явно взволнованный, поцеловал Ларрасабаль и вручил ей такой огромный букет, что скрипачка едва могла удержать его свободной рукой — в другой у нее были смычок и скрипка.

Маэстро дал знак музыкантам подняться, чтобы и они стали участниками этого триумфа, а затем покинул сцену вместе со скрипачкой, хотя аплодисменты нисколько не ослабевали, напротив, они стали еще сильнее: зрители вызывали на сцену истинную звезду вечера, Ане Ларрасабаль, и скрипачка не замедлила появиться, на этот раз без Агостини. Она не заставила долго себя упрашивать и, попросив тишины, объявила, что будет играть на бис: Каприс № 24 для скрипки соло Паганини.

Раздались недолгие, но мощные аплодисменты, которыми публика выразила свое восхищение по поводу выбора вещи, и, когда они полностью затихли, Ане Ларрасабаль в благоговейной тишине начала играть потрясающую пьесу генуэзца.

Каприс № 24 не только самая известная вещь из всего цикла, она стала легендарной благодаря знаменитым композиторам — от Иоганнеса Брамса до Эндрю Ллойда Уэббера, включая Витольда Лютославского и Сергея Рахманинова, — создавшим новые произведения на основе его главной темы. Перечень музыкантов, отдавших дань этой беспримерной вещи, нескончаем. Основная тема сопровождается девятью вариациями, в каждой из которых Паганини применял различные скрипичные техники.

Ларрасабаль с присущим ей изяществом и вдохновенно справилась с непреодолимыми, казалось бы, препятствиями восьми первых вариаций. Когда она дошла до девятой, в которой музыкант должен левой рукой играть пиццикато, произошло нечто из ряда вон выходящее, то, что некоторые впоследствии объяснили ее своеобразной манерой держать скрипку: на середине вариации инструмент выскользнул из рук скрипачки и стал падать. В течение нескольких секунд, которые тянулись, как в замедленной съемке, драгоценная работа Страдивари плыла, словно невесомая, по воздуху, и за секунду до того, как она должна была разлететься вдребезги, ударившись об пол, ее проворно подхватил Андреа Рескальо, первая виолончель оркестра, сидевший справа от подиума дирижера.

Публика, не сразу понявшая, что случилось, замерла в изумлении, пока Рескальо с галантным поклоном вручал Ларрасабаль драгоценный инструмент. Тут раздались аплодисменты.

Пердомо обратился к сыну:

— Так-так, значит, до конца исполнения аплодировать нельзя?

Грегорио вместо ответа ограничился улыбкой, а скрипачка, явно расстроенная, но готовая продолжать, начала девятую вариацию заново.

Каприс продолжался без каких-либо помех вплоть до блестящего финала, и, хотя публика бешено рукоплескала, никто после этого удивительного происшествия не решился попросить сыграть еще что-нибудь на бис.

Во время антракта Пердомо с сыном, перекусив в баре, слушали комментарии присутствовавших на концерте по поводу эпизода с «летающей скрипкой».

— Руджеро Риччи, — сказал один господин, похожий на члена Верховного суда, — тоже не использовал подушечки, но понятно, что у мужчины в руках больше силы. У него бы скрипка никогда не выпала.

— Представляешь, что было бы, если бы этот виолончелист не подхватил инструмент в самый последний момент? — говорила увешанная драгоценностями девица, судя по всему возлюбленная этого господина. — Страдивари разлетелась бы на кусочки, если бы стукнулась об пол. Говорят, это одна из самых дорогих скрипок в мире!

За пять минут до возобновления концерта Пердомо поинтересовался у сына, что представляет собой вещь, которую будут играть во второй части: Концерт для оркестра Бартока.

— Признаюсь тебе, папа, что Барток меня не вдохновляет. Если хочешь поехать домой, я не возражаю.

— После того как я отдал такие деньжищи за билеты? Мы останемся здесь, пока не уйдет последний музыкант! — ответил ему отец, с нежностью потрепав по волосам.

Последние зрители возвращались в зал, и Пердомо увидел, что в партере появились свободные места, хотя общая приподнятая атмосфера не изменилась. Публика только ахнула, когда вместо Агостини по краю сцены прошел организатор концерта, директор «Испамусики» Альфонсо Архона с искаженным лицом. Он жестом прекратил овацию и с дрожью в голосе сказал:

— По форс-мажорным обстоятельствам второе отделение концерта не может состояться. Если среди вас есть сотрудники органов правопорядка, я попросил бы их немедленно пройти за сцену. Большое спасибо.

Париж, время концерта

Когда Пердомо услышал, как Альфонсо Архона обращается со сцены с призывом к представителям органов правопорядка, ему первым делом пришло в голову, что у Ларрасабаль украли скрипку. Инспектор не имел представления о том, идет ли речь об инструменте работы Страдивари или Гварнери, но знал как профессионал — за последнее время произошло несколько громких краж, — что рыночные цены на легендарные скрипки, сделанные в Кремоне в XVII–XVIII веках, на которых играют первоклассные солисты, поистине баснословны.

— Схожу посмотреть, что случилось, но не хочу оставлять тебя одного. Так что пойдем со мной, — обратился он к Грегорио. — Только ничего не делай и не говори без моего разрешения. Ты понял?

— Можешь положиться на меня, папа, — ответил мальчик, в глазах которого светился восторг. Ему очень хотелось участвовать вместе с отцом в расследовании таинственного происшествия.

Пердомо взял сына за руку и, шагая навстречу людскому потоку — публика, недоумевая, в чем дело, покидала зал в противоположном направлении, — двинулся к сцене, возвышавшейся на полтора метра над полом. На нее можно было попасть, поднявшись по боковым лесенкам, и он выбрал ту, что слева. Потом, толкнув боковую дверь, которая вела к артистическим уборным, начал выяснять, в чем дело.

В Симфоническом зале было две артистических для дирижеров оркестра, четыре для солистов и две раздевалки для оркестрантов, мужская и женская. Длинный и широкий коридор, по которому можно было в них попасть, украшали фотографии, по большей части черно-белые, великих артистов, которые выступали здесь с открытия Концертного зала в октябре 1988 года. Среди весьма популярных исполнителей Пердомо сумел узнать только тенора Альфредо Крауса.

В коридоре толпились музыканты, они двигались во всех направлениях, большинство разговаривали по мобильным. По отрывочным фразам Пердомо довольно скоро понял истинную причину отмены концерта: в этих самых стенах только что, буквально несколько минут назад, убили Ане Ларрасабаль. Полицейский вытащил свою бляху и показал ее первому человеку, с которым столкнулся лицом к лицу. Этим человеком оказалась тромбонистка Элена Кальдерон — высокая, атлетически сложенная девушка с очень темными и очень короткими волосами и челкой. Лучистый взгляд напомнил Пердомо Лайзу Миннелли в ее лучшие времена.

Лайзу ростом под метр семьдесят пять.

— Я полицейский инспектор, — сообщил он девушке. — Насколько я понял, произошло убийство. Вы можете отвести меня туда, где находится жертва?

Девушка некоторое время изучала его жетон, потом посмотрела на Грегорио, который стоял чуть позади отца, и спросила:

— А кто этот мальчик?

— Мой сын. Мы вместе пришли на концерт.

— Тело обнаружили в Хоровом зале, и, если хотите, я могу проводить вас туда, но мальчик…

— Мальчик, разумеется, останется здесь, — уточнил Пердомо, слегка раздосадованный тем, что кто-то мог подумать, будто он способен отвести подростка на место преступления. — Найдется какая-нибудь комната, где он мог бы меня подождать?

— Мне нетрудно побыть с ним, но тогда я не смогу вас проводить.

Тромбонистка подняла взгляд и различила среди множества музыкантов, толпившихся в коридоре, коллегу, который, судя по всему, пользовался ее особым доверием.

— Георгий, милый, я тебя ищу уже полчаса, где ты бродишь, да еще с тубой в руках? Отложи ее и займись этим пареньком… Кстати, тебя как зовут?

— Грегорио, — ответил мальчик.

— Ага, похоже на мое имя, — сказал русский с заметным акцентом.

Он был мощного телосложения, с густой копной прямых волос, усами и окладистой бородой, которая заканчивалась завитком, похожим на носок турецкой туфли. Гигант явно испугал мальчика, поскольку тот поначалу не выказал никакого желания остаться с ним. Он потянул отца за рукав и тихонько спросил:

— А нельзя пойти с тобой?

Пердомо самым суровым тоном, на какой только был способен, глядя прямо в глаза мальчику, ответил:

— И не думай. Слышишь? Это не игрушки.

— Папа, прошу тебя, клянусь, я буду хорошо себя вести.

— Не торгуйся со мной, Грегорио, я сказал, что нельзя, и точка.

— Георгий может остаться с ним. Как видите, он играет на тубе в нашем оркестре. Зовут его Георгий Роскофф.

— Пойдем со мной, Грегорио, — сказал музыкант мальчику, состроив гримасу, которая, очевидно, должна была означать улыбку. — Посмотрим, знаешь ли ты, кто это, — добавил он, показав на одну из фотографий в коридоре.

— Иегуди Менухин, — тут же ответил Грегорио.

— Прекрасно, один-ноль в твою пользу. А это кто?

Пердомо понял, что музыкант, который держал свой тяжелый инструмент в одной руке, словно это был горн, умеет обращаться с детьми, и тут же переключился.

— Отведите меня к телу, — попросил он тромбонистку, в то время как Грегорио и музыкант потихоньку удалялись, продолжая угадывать, кто изображен на фотографиях.

— Пойдемте сюда, это в другой части здания, — отозвалась женщина.

И они направились туда, где был обнаружен труп Ане Ларрасабаль.

По дороге Элена Кальдерон назвала себя и объяснила инспектору, что такое Хоровой зал.

— В этом здании, кроме Симфонического и Камерного залов, есть зал для небольших собраний, конференций и показов. Он небольшой, человек на двести, и сегодня не использовался.

— Вы вызвали полицию?

— Да, конечно, как только нашли тело.

— Тогда они скоро прибудут, но раз уж я здесь, то лучше будет, если я взгляну на тело, хотя я и не на дежурстве. Надеюсь, там никто ничего не трогал.

— Не знаю, я не входила в зал и не видела тела. Мне кажется, его обнаружил маэстро Агостини.

Пердомо и тромбонистка дошли до двери Хорового зала, и полицейский увидел, что она закрыта. На полу, рядом со входом, сидел во фраке первый виолончелист оркестра Андреа Рескальо. Закрыв лицо руками, он горько плакал. Рядом с ним стоял маэстро Агостини, который, казалось, сразу постарел лет на десять, и еще мужчина лет сорока пяти, с маленькими глазками и очень тонкими губами, в пиджаке и черной рубашке, который оказался главным дирижером Национального оркестра Испании Жоаном Льедо. У него было заметное брюшко, а рот кривила постоянная презрительная усмешка, из-за чего Пердомо немедленно проникся к нему недоверием.

— Андреа, — позвала Элена Кальдерон и, наклонившись, тронула виолончелиста за плечо, — пришел полицейский.

Рескальо вздрогнул, словно его разбудили от страшного сна. Поднял голову и, увидев Пердомо, мгновенно собрался. Вытерев слезы платком, который держал в левой руке, правую он молча протянул Пердомо.

Полицейский еще раз продемонстрировал свой жетон, когда тромбонистка представила его дирижерам.

— Вот это скорость! — воскликнул Льедо. — Трех минут не прошло, как мы позвонили, чтобы сообщить о преступлении.

— Просто я был в партере, в числе слушателей, — любезно пояснил Пердомо. — Внутри кто-нибудь есть? — спросил он, показывая на дверь.

— Только труп.

— Кто его нашел?

— Я, — сообщил Агостини, сделав шаг вперед. — Я отошел подальше от артистических, потому что хотел, никого не беспокоя, выкурить сигару, а потом, как следует поблуждав по коридорам, понял, что не знаю, куда идти. Стал открывать разные двери в надежде, что через какую-нибудь попаду к артистическим, и вдруг случайно оказался в этом зале и увидел тело на фортепиано.

— Вы до чего-нибудь дотрагивались?

— Только до двери. Она была закрыта, я ее открыл и снова закрыл, когда пошел за помощью.

— Вы единственный, кто входил туда, с тех пор как нашли тело?

— Да, насколько мне известно.

— Расскажите, что именно вы делали, когда вошли в зал и обнаружили труп.

— Я открыл дверь и, так как свет был включен, тут же увидел тело, распростертое на фортепиано. Я подошел ближе и удостоверился, что она не дышит.

— Вы дотрагивались до тела? — встревоженно перебил Пердомо.

— Нет, сеньор, было ясно, что она не дышит: грудь не двигалась. Я тут же понял, что она убита.

— Как вы поняли, что она убита? — поинтересовался инспектор. — Это могла быть случайная смерть.

— Когда вы войдете и увидите труп, сами поймете, — чуть слышно проговорил старый дирижер.

Пердомо открыл находившуюся сбоку дверь зала и вошел.

Он увидел слева на некотором возвышении шесть рядов стульев, предназначенных для певцов. С другой стороны находились кресла для публики. В центре на большом подиуме стоял рояль с закрытой крышкой, а рядом с ним располагался подиум поменьше с пюпитром и высоким стулом для дирижера хора.

Бездыханная Ане Ларрасабаль лежала навзничь на рояле, раскинув руки; ноги ее были обращены в сторону клавиатуры.

Одна туфля спала у нее с ноги и валялась возле ножки стоявшей у рояля табуретки. Лицо, как обычно у задушенных, посинело, а глаза выкатились из орбит, что придавало лицу скрипачки жуткий вид. Красные губы запеклись, на нижней, почти в самом уголке рта, виднелась ссадина со следами двух зубов.

На груди, щедро обнаженной благодаря глубокому вырезу, кровью была сделана надпись арабскими буквами:

Несмотря на то что с первого взгляда не оставалось никаких сомнений в том, что Ларрасабаль не вернуть к жизни, инспектор все же хотел удостовериться в этом. У него не было с собой перчаток, и, чтобы не касаться тела, он, вытащив из кармана программку, свернул ее в трубку. Приставив один конец к груди жертвы, он приложил ухо к другому и убедился, что сердце не бьется. После этого Пердомо достал из внутреннего кармана пиджака авторучку и с ее помощью обследовал правую руку жертвы, на большом пальце которой убийца сделал глубокий надрез, чтобы получить кровь, которую использовал как краску.

Тромбонистка и оба дирижера вслед за инспектором подошли к самому роялю и наблюдали за каждым движением Пердомо в почтительном молчании, словно внимательные ученики на занятиях по анатомии. Пердомо видел, что Элена Кальдерон поднесла руку ко рту, как бы пытаясь подавить ужас, вызванный этим жутким зрелищем. Рескальо, напротив, оставался вдалеке, в проходе, что было для Пердомо вполне понятно, поскольку он уже знал, что это жених жертвы.

Кроме крови, на правой руке были остатки какого-то красноватого вещества, которое Пердомо тотчас идентифицировал как канифоль. Грегорио сто раз говорил ему, что смычок любого скрипача всегда должен быть натерт канифолью, чтобы конский волос не соскальзывал со струн.

Заметив, что в зале нет драгоценной скрипки, принадлежавшей Ларрасабаль, инспектор спросил про нее у дирижеров. Элена Кальдерон, которой хотелось поскорее уйти с места преступления, сказала:

— Наверное, она в артистической Ане. Хотите, я схожу взгляну?

— Да, будьте добры, — ответил Пердомо. — И заодно проверьте, как там мой сын.

Тромбонистка ушла, а Пердомо наклонился, чтобы рассмотреть шею жертвы вблизи, и оставался в этом положении полминуты. Затем выпрямился и сообщил дирижерам:

— На шее нет странгуляционной борозды, и это говорит нам о том, как действовал убийца.

— Борозды? — удивленно переспросил Льедо.

— При удушении с помощью веревки или скользящей петли на шее всегда образуется борозда, но здесь я могу отметить только гематому с левой стороны. Значит, ее задушили руками. Судебный врач сумеет все точнее определить после вскрытия, — объяснил Пердомо, — но, поскольку на шее нет ни отметин от пальцев, ни следов ногтей, я склоняюсь к мысли, что ее задушили предплечьем.

— А что написано у нее на груди? Вам известно, что это значит? — спросил маэстро Агостини.

— Года два назад я бы ответил «нет». Но поскольку в нашей стране фанатиками-исламистами совершается все больше преступлений, мы, сотрудники отдела убийств, познакомились с Кораном.

— Скажите же нам, что там написано! — нетерпеливо воскликнул Льедо.

— Собственное имя Иблис, это одно из имен, которыми мусульмане называют дьявола.

Агостини тут же вспомнил встревоживший его разговор с Ане Ларрасабаль перед концертом и пересказал его инспектору.

— Существует множество имен дьявола, — ответил инспектор. — Ваал, голову которого вы видели на скрипке, ханаанского происхождения. Греки пользовались словом diabolos, из него получился «дьявол», арабы употребляли слово iblis, происходящее от слова balasa, «безнадежный». В соответствии с Кораном, Аллах, создав Адама, приказал всем ангелам преклониться перед новым творением. Иблис отказался, поскольку был создан из огня, а не из глины, как человек, и считал себя выше. Тогда Аллах прогнал его, именно поэтому Иблис — Безнадежный, ведь он отвергнут Богом и винит человека в своем несчастье.

— Не знал, что мусульманский дьявол так похож на нашего, — заметил Агостини.

— Да, похож, вы верно сказали. Но не совсем такой же. Это не ангел, как Люцифер, а джинн, злой дух, созданный из огня. И он не пребывает в аду, как наш Сатана, потому что Аллах послал ему испытание, разрешив бродить по свету. Иблис воспользовался великодушием Аллаха, чтобы искушать людей греховными мыслями и фантасмагорическими иллюзиями. Хотя мусульмане верят, что в конце концов он неминуемо окажется в аду.

— Вы считаете, что преступление может быть связано с исламскими фундаменталистами? — испуганно спросил Агостини.

— Сейчас слишком рано выносить какое-либо суждение, — ответил полицейский.

— Но разве это убийство не может быть началом другой стратегии? — продолжил свою мысль итальянец. — До сих пор исламские террористы стремились убить как можно больше людей. Но поскольку благодаря принятым мерам безопасности им все труднее совершать новые теракты, возможно, теперь они пытаются привлечь к себе внимание путем выборочных убийств. Ане Ларрасабаль известна во всем мире, о ее убийстве будет сообщено в газетах и теленовостях всего мира.

— Могу вас заверить, что, как только прибудут мои коллеги из отдела убийств, мы обсудим с ними эту возможность.

— Скрипка всегда была связана с дьяволом, — вдруг сказал Льедо, который некоторое время не участвовал в разговоре. — Уже древние греки полагали, что каждое божество связано с каким-то инструментом. Например, примитивные флейты ассоциировались с Дионисом (в римской мифологии Бахус), Аристотель считал их безнравственными, потому что они приводили в возбуждение. Лира и кифара связаны с Аполлоном, богом солнца, поэтому им приписывалось целебное действие.

— А скрипка?

— Скрипка, инспектор, была изобретена только в шестнадцатом веке. Но она ведет свое происхождение от гораздо более древнего струнного инструмента, изобретенного арабами, rabalo, предшественника нашего рабеля.

— Похоже, вы знаете об этом инструменте все, — заметил Пердомо с нескрываемым восхищением.

— Да, я дирижер оркестра, но по профессии я скрипач, — объяснил Льедо, выпятив грудь. — В шестнадцатом веке крестьяне начали использовать скрипку во время танцев, которые деятели Контрреформации считали безнравственными и непристойными; с тех пор ее связывают с дьяволом. И истории об удивительном могуществе некоторых скрипачей начали распространяться задолго до Паганини.

— Например?

— Например, Томас Бальцар, немецкий виртуоз семнадцатого века. Говорят, что после какого-то особенно эффектного его выступления один учитель музыки из числа зрителей наклонился, чтобы потрогать ноги скрипача и убедиться, что у него нет копыт, как у дьявола, поскольку был не в состоянии поверить, что человек способен извлекать из инструмента такие звуки.

Маэстро Агостини почувствовал, что тоже должен внести в разговор определенный вклад, и стал рассказывать о своем соотечественнике Джузеппе Тартини.

— Это был скрипач восемнадцатого века, написавший сонату «Дьявольская трель», вещь невероятно сложную. Некоторые полагали, что Тартини может сыграть ее единственно потому, что у него на левой руке шесть пальцев.

В этот момент их беседа была прервана появлением полицейских из группы убийств УДЕВ — отдела по расследованию особо опасных преступлений, — элитного подразделения судебной полиции, занимавшегося самыми сложными случаями, которые, предположительно, могли иметь широкий общественный резонанс. Детективов, прибывших практически одновременно с патрульной машиной Национальной полиции, возглавлял инспектор Мануэль Сальвадор, который не так давно стал работать в группе убийств, перейдя из подразделения по борьбе с наркотиками, и уже имел стычку с Пердомо из-за своего задиристого поведения и властных манер.

Прибывшие немедленно выставили вокруг полицейское ограждение и дали знать о случившемся судебной комиссии, в которую входили следственный судья, судебный секретарь и судебный врач. Сальвадор, как обычно, в пиджаке, накинутом на плечи, подошел к Пердомо и спросил, как будто дирижеров здесь не было:

— Что эти люди тут делают?

Пердомо объяснил, кто эти музыканты, и рассказал, что присутствие на концерте позволило ему оказаться раньше всех на месте преступления, на что коллега ответил:

— Какого черта ты разрешил, чтобы на месте преступления оказались люди, оставляющие здесь следы?

— Никто ничего не трогал, уверяю тебя, — ответил Пердомо.

Инспектор Сальвадор в первый раз соизволил взглянуть на дирижеров и сухо и резко объявил:

— Сеньоры, я вынужден попросить вас немедленно покинуть зал. Мой помощник проводит вас и запишет ваши данные на случай, если нам понадобится побеседовать с вами позже.

Затем, повернувшись к своему коллеге, сказал:

— Я веду это расследование, Пердомо, и, если тебе нечего больше мне сказать, ты можешь закрыть дверь с той стороны и больше не мешать мне работать.

Пердомо решил не поддаваться на провокацию и направился к выходу. Но, выходя из зала, обернулся и спросил Сальвадора:

— Не хочешь узнать, что значит слово, написанное у нее на груди?

Сальвадор, в отличие от Пердомо не соприкасавшийся с арабской культурой, прежде чем ответить, сбросил пиджак, пошарил по карманам, вытащил пачку жвачки и бросил пастилку в рот.

— Знаю, знаю, что оно значит, Пердомо, — шлюха, которая путается с мусульманами, что, не так?

Дойдя до артистических, Пердомо увидел, что уборная Ане Ларрасабаль опечатана и ее охраняет полицейский в форме, так что никто не может проникнуть внутрь. В одной из уборных, предназначенных для солистов, Пердомо обнаружил Георгия Роскоффа, Элену Кальдерон и собственного сына, который горько плакал.

— Что случилось? — спросил Пердомо, подозрительно глядя на русского, словно считал Роскоффа виновным в том, что мальчик плачет.

Грегорио хотел ответить отцу, но сквозь рыдания не мог выговорить ни слова.

Элена обняла мальчика и объяснила за него:

— Он узнал, что Ане убили, и очень огорчился.

— Понятно, — ответил Пердомо, тут же почувствовав себя виноватым в том, что повел сына на концерт и таким образом втянул в эту начальную фазу расследования.

— Лучше всего, — предложила Элена, — уйти отсюда как можно скорее. Здесь полно полиции, и Грегорио совсем расклеился.

— Грегорио, подойди ко мне, — ласково позвал инспектор.

Его сын, рыдания которого сменились икотой, смотрел на отца покрасневшими глазами, но не двигался с места, как будто был не в силах покинуть материнские объятия тромбонистки.

— То, что случилось, Грегорио, ужасно. Но тот, кто сделал это, поплатится, ты слышишь меня? Расследование ведет мой друг, — солгал Пердомо, — инспектор Сальвадор, а он один из лучших детективов в нашей полиции.

Пердомо не кривил душой: он знал, что его коллега, несмотря на вздорный характер, человек опытный и не раз был отмечен, работая в подразделении по борьбе с наркотиками.

Мальчик спросил:

— За что, папа? За что ее убили?

— Мы это выясним, даю тебе слово.

Пердомо вспомнил о скрипке и о том, что Элена пошла разузнать о ней.

— Там был только футляр и смычок, — сообщила тромбонистка. — Скрипка пропала.

— Я так и предполагал. Кто-нибудь из вас знает, на какой скрипке играла Ларрасабаль?

— Страдивари, — отозвался Роскофф, сопроводив это слово жестом, означающим «большие деньги».

— Вы ведь не дотрагивались до футляра, правда?

— Он был открыт, — ответила Элена, — так что мне не нужно было ничего трогать. Я успела только бросить на него взгляд, потому что тут же появился полицейский и прогнал меня в коридор. Но артистическая была похожа на картину Матисса.

— Матисса? — переспросил Пердомо.

— «Интерьер со скрипичным футляром», — пояснила Элена. — Я собираю репродукции картин, на которых изображены музыкальные инструменты, и мне вспомнилась одна из картин Матисса, кажется, она находится в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Комната, в которой никого нет, а на кресле слева стоит пустой футляр от скрипки с откинутой крышкой.

Тут к ним подошел полицейский в форме и объявил:

— В эту зону доступ запрещен. Я вынужден попросить вас уйти отсюда.

— Не беспокойтесь, — сказал Пердомо. — Мы уже уходим. — Затем, обращаясь к Элене, спросил: — Нет ли здесь поблизости места, где мы могли бы поговорить немного, прежде чем разойдемся?

Элена назвала несколько кафе, потом сказала.

— Но погодите минутку, мне же надо найти тромбон. Увидишь, Грегорио, какой у него здоровый футляр, — сказала она мальчику. Затем повернулась к своему коллеге: — Георгий, пойдешь с нами?

Георгий кивнул и тоже пошел искать свой инструмент, еще более громоздкий, чем у Элены.

Тем временем в Париже…

Мадрид, час спустя

Когда инспектор Пердомо с сыном в этот вечер добрались до дома, мальчик был так измучен происшедшим, что отец предложил ему, если он хочет, лечь спать вместе. Грегорио с радостью принял это предложение.

Облачившись в пижамы, оба легли в постель, но инспектору не хотелось спать, и он решил дочитать при свете стоявшего на тумбочке ночника исторический роман — там оставалось до конца всего несколько страниц.

Хотя Пердомо и привык ежедневно сталкиваться со смертью, он тоже находился под впечатлением от убийства скрипачки и все время мысленно возвращался к событиям этого вечера. Следовало признать, что больше всего его тревожило предположение маэстро Агостини: возможно ли, что исламские радикалы сменили свой почерк, начав совершать покушения на знаменитостей, чтобы обеспечить освещение своих преступных действий в средствах массовой информации по всему миру. От радикального исламизма его мозг — не в силах сосредоточиться на книге, которую он держал в руках, — переключился по ассоциации на Красное море, где полтора года назад погибла его жена Хуана и где в июле 2005 года террористы «Аль-Каиды» лишили жизни 83 человек, подложив мощную бомбу в четырехзвездочный отель в египетском городе Шарм-эль-Шейхе. Место, где погибла его жена, Дахаб, тоже находилось на Синайском полуострове, но немного севернее, на левом берегу залива Акаба, и считалось раем для людей, занимающихся подводным плаванием.

Когда Пердомо более двадцати лет назад познакомился с Хуаной, она уже была опытным дайвером, и он всегда любил сопровождать жену в ее экспедициях, хотя никогда не мог пройти медицинское обследование. Из-за склонности к аллергическим реакциям с осложнениями на дыхательную систему Пердомо не рекомендовали подводное плавание с баллонами, поскольку на большой глубине простое соприкосновение с водорослями, с куском коралла или каким-нибудь жалящим морским животным могло дать такие тяжелые осложнения, что рисковать не стоило. Поэтому Пердомо не чувствовал себя виноватым в том, что не сопровождал жену в поездке, которая стоила ей жизни, но его уже давно мучило, правильно ли он ведет себя по отношению к сыну, тяжело пережившему потерю матери. Пердомо задавался, к примеру, вопросом, не стоит ли сменить квартиру, поскольку здесь все настолько было связано с жизнью втроем, что нельзя было сделать ни шагу без того, чтобы какой-то предмет не напомнил о Хуане. Еще у инспектора возникали сомнения относительно того, должен ли сын видеть его в компании других женщин, пусть просто знакомых, и не нуждается ли мальчик в каком-то религиозном утешении, тем более что он рос неверующим. Сам Пердомо в детстве верил в Бога и знал, как утешает ребенка мысль, что любимые люди продолжают существовать после смерти.

Голос Грегорио отвлек его от этих тяжелых дум. Было ясно по тону, что сын не собирался спать, охваченный почти таким же возбуждением, что и он сам.

— Папа, как умерла мама? — впрямую спросил он.

Второй раз за этот день его сын вдруг, неожиданно обращался к образу матери, но впервые с тех пор, как тело Хуаны было доставлено из Египта в мадридский морг для кремации, Грегорио спрашивал о подробностях этого несчастного случая.

— Не поздновато ли сейчас для таких разговоров, Грегорио? — спросил Пердомо с абсурдной надеждой, что этой фразой сможет закрыть тему, во всяком случае на сегодня. Но Грегорио явно собирался идти до конца.

— Я знаю, что она погибла во время погружения, но как это могло случиться? Дедушка говорит, что она была одним из лучших дайверов Испании.

Какую-то долю секунды Пердомо боролся с искушением избежать разговора, безапелляционно заявив: «Сделай мне одолжение, спи», но что-то в душе подсказало ему, что, раз сын просит, лучше для них обоих открыто поговорить о Хуане и обстоятельствах ее гибели.

— Твоя мать действительно была прекрасным дайвером. Поэтому она при первой же возможности вырывалась с какой-нибудь из подруг, чтобы погрузиться в воды Красного моря, а именно в Голубую Дыру, туда, где находится потрясающий морской грот, одно из самых завораживающих мест на планете.

— Это там случилось, в Голубой Дыре?

— Да. Голубая Дыра — это коралловая лагуна, по которой можно проплыть в открытое море через тоннель, расположенный на глубине шестидесяти метров. Это очень красивое место, но и очень опасное. По правде говоря, там каждый год гибнет кто-нибудь из аквалангистов. Испанский консул в Александрии, который помог мне привезти маму домой, сказал, что Голубую Дыру называют «кладбищем дайверов», потому что на дне впадины, на глубине больше ста метров, лежат останки более сотни несчастных, которые так и не проплыли через тоннель.

— А мама проплыла? — спросил мальчик, захваченный и испуганный рассказом отца.

— Она проплывала там много раз. И в последний раз ей это не удалось только потому, что она попыталась спасти жизнь аквалангистке, оказавшейся в беде.

— Почему людям разрешают погружаться под воду в таком опасном месте?

— Думаю, тут все дело в алчности, Грегорио. Консул рассказывал мне, что египетские власти, чтобы не распугать туристов, которые оставляют там большие деньги, скрывают истинные цифры. Говорят, что там погибло сорок человек, в то время как на самом деле вдвое больше.

— Но маме все-таки удалось спасти ту женщину, которая оказалась в беде?

— Да, — солгал Пердомо. Ему казалось, что для мальчика было бы слишком жестоким ударом узнать, что гибель матери была напрасной, поскольку женщина, которую она пыталась спасти, тоже оказалась на дне впадины.

— А что случилось с той женщиной?

— Как я тебе сказал, тоннель, по которому выплывают в открытое море из лагуны, находится на очень большой глубине. После сорока метров для любого дайвера существует опасность, что у него разовьется азотный наркоз.

— Что это?

— Баллоны наполнены смесью кислорода и азота. Если спускаешься на большую глубину, есть опасность, что через легкие в кровь попадет слишком много азота, который действует подобно алкоголю. Поэтому такое состояние еще называют «глубинным опьянением». Именно это случилось с девушкой, которую спасала мама, она слишком глубоко спустилась, возможно под действием первых признаков опьянения. В любом случае тоннель этот коварен: кажется, он длиной всего десять метров, а на самом деле — двадцать шесть. Кроме того, там существует очень мощное течение, направленное внутрь, поэтому тратишь больше времени на весь путь, чем предполагаешь. Но самое худшее не в этом. Ужасно то, что свет почти не проникает на такие глубины, а потому легко миновать вход в тоннель и продолжать спускаться во впадину. Это и произошло с той девушкой, но, на счастье, твоя мама увидела ее, нагнала и сумела показать ей вход в тоннель.

— Тогда почему мама не спаслась тоже?

— Потому что та, другая аквалангистка впала в панику и нечаянно ударила маму ногой по голове. Это видели другие аквалангисты, которые находились выше. Мама потеряла сознание и не могла спастись.

— Кто та женщина?

— Зачем это тебе?

— Я хочу знать, кто она. Вырасту, найду ее и убью за то, что она ударила маму.

— Грегорио, эта женщина не убивала маму. Это был несчастный случай.

— Ты только что сказал, что она ударила маму по голове.

— Это правда, но она не сознавала, что делает, она была пьяной от азота. Кроме того, как ты не понимаешь, Грегорио? Если ты выполнишь свою угрозу и убьешь эту женщину, жертва твоей матери окажется совершенно напрасной.

Грегорио должен был согласиться с отцом, и его желание отомстить потихоньку стало тускнеть. Но тут он снова задал отцу трудный вопрос:

— Как ты думаешь, где сейчас мама?

Пердомо чуть было не сказал «на небе», но хорошенько подумал и, возможно, под влиянием предков-галисийцев, ответил вопросом на вопрос:

— А как бы тебе хотелось?

— Мне бы хотелось, чтобы Бог был и чтобы мама была там, наверху, с ним, и могла бы видеть нас и знала бы, что мы разговариваем о ней и все время ее вспоминаем. Но дедушка мне сказал, что Бога нет.

— Тут я бы не стал спорить с дедушкой, Грегорио. Но это не значит, что мама оставила нас навсегда. Каждый раз, когда мы ее вспоминаем, она снова с нами.

— Но я хочу когда-нибудь поговорить с ней, папа. Не могу вынести мысли, что никогда больше не увижу маму.

Грегорио расплакался, он плакал горько и безутешно, никакие слова отца не могли успокоить его. Пердомо только обнимал сына, и так они пролежали долго, пока наконец, сраженный усталостью и переживаниями прошедшего дня, мальчик не уснул.

Пердомо показалось, что сегодня, спустя полтора года после несчастного случая, Грегорио сделал первый заметный шаг к тому, чтобы полностью принять смерть матери.

И тут он вспомнил о мобильнике Хуаны.

Египетские власти передали ему все ее личные вещи, включая телефон, и Пердомо до сих пор не вспоминал о нем. Аппарат лежал где-то в доме, конечно незаряженный, но Хуана оставалась клиентом оператора сотовой связи, и Пердомо вдруг ощутил настоятельную необходимость позвонить, чтобы услышать на автоответчике ее голос. Он набрал номер, и тут же отозвался автоответчик: «Привет, это Хуана. Не стесняйся, оставь сообщение. Если ты его не оставишь, я не буду знать, кто ты, и не смогу перезвонить тебе. Не забудь! Начинай говорить не раньше, чем услышишь сигнал! Пока».

Мадрид, день спустя

— Сеньор Рескальо, — начал инспектор Сальвадор, пытаясь придать голосу солидность, — думаю, нет нужды объяснять вам, насколько ценны ваши показания для выяснения обстоятельств, которые имели место накануне вечером в концертном зале. Вы не только один из последних людей, видевших жертву в живых, вы еще и один из первых, кто обнаружил ее тело. Я должен задать вам массу вопросов, которые…

— Задавайте, — перебил его итальянец. — Я всеми силами готов вам помочь. Хотя ясно, что Ане не вернуть к жизни, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы тот, кто ее убил, гнил бы в камере всю оставшуюся жизнь.

Сальвадор довольно улыбнулся, видя готовность итальянца, и задал вопрос:

— Где вы были, когда услышали, что вашу невесту задушили?

— В мужской раздевалке вместе с другими музыкантами. Я зашел туда после окончания первой части и не уходил до получения этого страшного известия.

— Сколько у вас человек в оркестре?

— Почти сто двадцать. Мужчин и женщин приблизительно поровну.

— Да, равенство сейчас в моде, — заметил Сальвадор. — И для вас это неплохо, потому что около шестидесяти свидетелей могут подтвердить ваши слова.

Эта мысль, высказанная с целью успокоить итальянца, была сформулирована Сальвадором так неуклюже, что возымела обратное действие на собеседника, заставив его защищаться.

— Я что, под подозрением? — Рескальо развернулся как пружина. — Инспектор, зачем мне лишать жизни женщину, с которой мы осенью собирались пожениться?

— Простите меня, — сказал Сальвадор. — Я вовсе не имел в виду того, что вам показалось. Вы свидетель, а не подозреваемый, и тем более не обвиняемый. Речь идет о том, что целый взвод может подтвердить, что вы ни на минуту не выходили из раздевалки с тех пор, как покинули сцену, и до того момента, как узнали о смерти своей невесты. Вы не представляете, от скольких неприятностей это вас избавит во время расследования. У вас не только нет, как вы сказали, никакого мотива для убийства, но если мы не докажем, что вы способны находиться в двух местах одновременно, то у вас не было и возможности совершить преступление даже при наличии мотива.

— Я подтверждаю то, что только что сказал, и мои коллеги-музыканты могут это засвидетельствовать, — торжественно заявил Рескальо. — Но хотел бы спросить, несмотря на всю свою готовность сотрудничать: чем может помочь полиции мое свидетельство, если я оставался все время в раздевалке и ничего не видел и не слышал?

— Это неизвестно. Иногда какая-то деталь, которая кажется несущественной, оказывается жизненно важной для расследования. Например, есть одна вещь, которая особенно привлекает мое внимание, — продолжал Сальвадор. — Судебный медик сказал мне, что у вашей невесты нет никаких отметин на теле, кроме тех, что связаны с удушением. Конечно, еще не сделано вскрытие, но при отсутствии ушибов, царапин и ссадин высока вероятность, что вашу невесту не затащили в Хоровой зал насильно, она пришла туда добровольно.

— Не имею об этом ни малейшего представления. Возможно, она искала кафетерий и заблудилась, как Агостини.

— Маловероятно. В конце концов, Агостини — приглашенный дирижер, ему не обязательно знать устройство этого здания. Но ваша невеста уже выступала здесь не один раз, правда?

— Да, это так.

— В таком случае ей трудно было заблудиться.

— Вы правы. А ее не могли убить в другом месте, а потом перенести тело в Хоровой зал?

Сальвадор махнул рукой, показав, что его не устраивает эта версия:

— С какой целью? В таком случае убийца рисковал бы, что его может увидеть кто-нибудь из служителей или проходящий мимо музыкант.

— Возможно, ей надоело ждать в артистической, и она решила пройтись. Или она направилась в Хоровой зал, потому что знала, что там есть рояль.

— Разве их нет в каждой артистической? — возразил инспектор.

— Это инструменты для репетиций, так называемые пианино. У них звук корейского пластика. В Хоровом зале настоящий рояль, «Ямаха», хорошего качества.

— Ваша невеста играла на фортепиано?

— Не так, чтобы давать концерты, разумеется, но довольно неплохо. Имейте в виду, что с музыкальной точки зрения она была очень одарена.

— Почему бы ей вдруг захотелось сыграть на фортепиано после концерта?

— Не знаю. Возможно, чтобы расслабиться. Одно дело играть перед публикой, другое — для себя.

Сальвадору казались неправдоподобными построения итальянца, и он не мог удержаться, чтобы не показать этого:

— Давайте рассуждать рационально: ваша невеста закончила выступление, поскольку ее игра во втором отделении не была предусмотрена. Какое ее поведение было бы наиболее логичным?

— Если предположить, что в поведении женщин можно найти какую-то логику, — сказал Рескальо, рассчитывая найти и находя отклик у собеседника, — то Ане имела обыкновение зайти в кафетерий и, как правило, выпить пива, которое она обожала.

— И все?

— Потом возвращалась в артистическую и дожидалась там своих поклонников, которые не могли попасть к ней до окончания концерта.

— Она всегда оставалась до окончания программы?

— Не всегда. Когда она знала, что на концерте нет друзей, знакомых или людей, с которыми ей хотелось увидеться, то иногда уходила сразу после первого отделения. Или же, наоборот, садилась в партере, чтобы насладиться музыкой во втором отделении вместе с остальными слушателями. Если это был концерт Бартока, как вчера, я думаю, она бы так и поступила, потому что очень любила эту музыку. Одним из наивысших достижений в ее карьере была запись его Концерта № 2, получившая два года назад «Grand Prix du Disque».[7]

— Вы собирались увидеться после концерта?

— Да, мы хотели пойти поужинать.

— Вдвоем?

— Да.

— Могу я узнать где?

— Да я и сам не знал. Места заказывала личная помощница Ане.

— Как зовут эту помощницу?

— Кармен Гарральде. Она тоже из Витории, как и Ане, и исполняет роль администратора, агента и делает еще массу вещей. Она обладает… Я хочу сказать, обладала большой властью.

— В каком смысле властью?

— Если Кармен решала, что Ане не будет играть в таком-то месте или с таким-то дирижером, та всегда ее слушалась.

— Почему ее не было в зале в день концерта?

— Думаю, потому что она знала, что я приду после концерта в артистическую, а меня она предпочитала избегать. Должно быть, в тот вечер она осталась дома.

— Но у вас нет подтверждения этому, верно?

— Нет.

— По какой причине вы держались на расстоянии друг от друга?

Немного помолчав, Рескальо сказал:

— Я полагал, что Ане должна сама заниматься своей карьерой и не перепоручать этого Кармен. И Кармен, естественно, воспринимала меня как угрозу своим отношениям с Ане. А кроме того… — Итальянец оборвал фразу, но Сальвадор заметил мелькнувшую на его лице гримасу отвращения.

— А кроме того…

— Кармен лесбиянка. И мне всегда казалось, что ее очень привлекает моя невеста.

— Понимаю. А ваша невеста сознавала, что так привлекательна для нее?

— Ане всегда мне говорила, чтобы я не выдумывал глупостей, что Кармен для нее как мать. Но я чувствовал, что в этих отношениях было нечто… нечто извращенное.

Сальвадор некоторое время назад вытащил из кармана пиджака небольшую книжечку и стал записывать в нее самые важные показания итальянца. Наступило продолжительное молчание, во время которого Сальвадор писал под внимательным взглядом Рескальо. Закончив, инспектор спросил, как ему найти Кармен Гарральде, и музыкант объяснил, что она живет в квартире на верхнем этаже, которую Ане купила в Мадриде в районе Лас-Вистильяс.

— Она чудесно расположена, оттуда видно полгорода, — заметил Рескальо.

Сальвадор, поняв, что ручка пишет еле-еле, несколько раз встряхнул ее, как градусник, потом даже подышал на кончик, прежде чем задать следующий вопрос:

— Сеньор Рескальо, вы не стали смотреть вчера вечером — и мне кажется, правильно, — на тело своей невесты. Я должен сказать вам, что на груди у нее было написано кровью одно слово по-арабски.

— Боже мой! — воскликнул музыкант, в ужасе закрывая лицо руками. — Значит, ее мучили?

— Не думаю. Судебный врач считает, что ее сначала задушили, а уже потом написали на теле арабскими буквами слово «Иблис». Вы знаете, что оно значит?

— Не представляю себе.

— Иблис — это мусульманский дьявол. У нас есть причины подозревать, что здесь замешана какая-то группа исламских фундаменталистов или, возможно, фанатик, действовавший в одиночку. Насколько мне известно, террористы «Аль-Каиды» настроены против испанцев, особенно после суда по поводу теракта одиннадцатого марта. Вы не знаете, получала ли Ане какие-нибудь угрозы в последние месяцы?

— Нет, она бы мне рассказала.

— И вы не знаете, у кого могли бы быть причины убить ее?

— Сантори Гота была ее серьезной соперницей на сцене. Но не настолько же, чтобы убивать?

— Японка! Таким образом, дело все больше приобретает международную окраску. Впрочем, не будем забывать о самом явном следе, исламском. Не могла ли ваша невеста совершить что-нибудь такое, что вызвало бы гнев мусульман-фанатиков? Не обязательно, чтобы она публично сжигала портрет Бен Ладена, достаточно нескольких неудачных фраз или неверно истолкованного газетного заголовка.

— Я ничего об этом не знаю. Хотя, раз мы коснулись этой темы… Да нет, это просто смешно.

— Сеньор Рескальо, любая подробность может оказаться важной для расследования. Что вы собирались рассказать?

— Я в приятельских отношениях с одним из четырех тромбонистов Национального оркестра Испании, шведом Уве Ларсоном. Ему очень нравится виолончель, и я немножко учу его игре. Так вот, пару месяцев назад он рассказал мне, что по шведскому телевидению показывали группу молодых исламских фундаменталистов в Гетеборге (это второй по значимости город в стране), которые пытались помешать шведским мусульманам — почти все они сомалийского происхождения — пойти на концерт. Уве также сказал мне, что на арабских женщин, живущих в Скандинавии, постоянно оказывается нажим, чтобы они не играли на музыкальных инструментах и не танцевали, потому что это запрещено.

— Что вы говорите! Неужели музыка тоже запрещена исламом? Я всегда считал, что их фанатизм ограничивается запретом изображать человека (помните знаменитые карикатуры, публиковавшиеся в газетах?) и упоминать всуе имя их пророка.

— Я думал так же, но Уле мне объяснил, что существует крайне традиционалистское движение среди мусульман-суннитов, так называемые салафиты, утверждающие, что музыка запрещена Кораном.

— Я понимаю, но какая здесь связь с вашей невестой? Вы говорите о Скандинавии.

— Ане в последние месяцы дала несколько концертов в Швеции: Стокгольм, Мальме, Гетеборг. И следующий диск она собиралась записать с совершенно особым оркестром. Вы что-нибудь слышали об оркестре «Западно-восточный диван»?

Рескальо достаточно было взглянуть на недоуменное выражение лица полицейского, чтобы понять, что знаменитый оркестр, основанный в 2002 году Даниэлем Баренбоймом, чтобы содействовать согласию между палестинцами и израильтянами, и состоящий из музыкантов обоих народов, совершенно ему неизвестен.

— Этот оркестр каждый год устраивает нечто вроде летней школы в Севилье. Ане была там в прошлый раз, дала несколько скрипичных мастер-классов, и Баренбойм пригласил ее записать с ними переложение для скрипки с оркестром «Шеломо», — Еврейской рапсодии композитора Эрнеста Блоха, еврея по происхождению.

— Где они собирались записывать этот диск?

— В Барселоне.

Сальвадор принялся постукивать авторучкой по обрезу записной книжки. Это не был беспокойный жест взволнованного человека, а ритмическое, почти музыкальное, постукивание, позволившее итальянцу прийти к выводу, что инспектор воспрянул духом.

— То, что вы рассказываете, имеет смысл, — признал наконец инспектор, несколько секунд подумав над показаниями итальянца. — Я не большой специалист по исламскому терроризму, но знаю, что самый известный в Европе район вербовки террористов, приверженцев джихада, находится ныне в окрестностях Барселоны: Бадалона, Санта-Колома и Сант-Адриа. Каждый месяц от трех до пяти мусульман, проживающих в этом треугольнике, едут в Ирак или Афганистан, чтобы пройти там курс подготовки террориста.

— Возможно ли, чтобы решение Ани записать там диск совместно с мусульманскими музыкантами вызвало гнев салафитов?

— Да, очень вероятно. Ваш приятель-швед не объяснил вам, почему, по мнению этих фанатиков, музыка запретна?

— В их понимании музыка — харам, это слово мусульмане употребляют для обозначения всего запретного. Кажется, слово «гарем» того же корня, ведь это запретная зона, где живет хозяйка дома.

— Все-таки не понимаю, почему же музыка — харам?

— В Коране запрета нет. Уве Ларсон уверил меня, что ни в одном стихе этой священной книги нет выраженного запрета музыки. Проблема заключена в Сунне, то есть во всей устной традиции, относящейся к высказываниям и действиям пророка. Именно потому, что речь идет о своде неписаных правил, даже сами мусульмане не могут прийти к согласию относительно роли, которую должна играть музыка в их культуре. Но кажется, те, кто настроен против музыки, так неуступчивы, что запрещают все, вплоть до рингтона в мобильнике. Обоснованием служит то, что пение и в еще большей степени инструментальная музыка развлекают людей и мешают им сосредоточиться на поклонении Аллаху, тем самым побуждая к неповиновению, и потому должны быть запрещены. Этот взгляд — полная противоположность тому, что полагает Даниэль Баренбойм, с которым Ане вскоре должна была вместе работать. Для этого дирижера музыка — один из важнейших катализаторов сосуществования, потому что, позволяя нам выразить самих себя, она заставляет нас слушать других.

Инспектор попытался записать эти последние слова виолончелиста, но ручка совершенно отказывалась служить и только рвала бумагу. Видимо, пора было заканчивать допрос, тем более что Сальвадор считал уже полученную от итальянца информацию достаточной, чтобы расследование могло продвинуться вперед.

— Сеньор Рескальо, вы оказали мне неоценимую помощь, но, боюсь, придется снова побеспокоить вас, если понадобится прояснить некоторые моменты расследования.

Они обменялись рукопожатиями, но, прежде чем закрыть за инспектором дверь и приступить к репетиции, музыкант спросил:

— Сеньор Сальвадор, вы сказали, что Ане не мучили. Но разве ее смерть не была сопряжена со страданиями?

— Судебный врач уверил меня, что нет. Ваша невеста должна была потерять сознание, когда убийца пережал ей шею. Это говорит о том, что он знал свое дело.

— То есть?

— Симе-вадза. Это японское выражение, которое употребляется в дзюдо для обозначения различных видов удушения с использованием предплечья. Весьма вероятно, что убийца занимается боевыми искусствами, и это подтверждает предположение о том, что это исламский террорист, прошедший неплохую подготовку в лагерях «Аль-Каиды» или другой подобной организации. Вашу невесту убили не пережимая ей трахею руками еще и потому, что убивать таким способом очень трудно, у убийцы должны быть очень сильные руки. Для нападающего существует опасность, что жертва, защищаясь, как кошка, оставит на его теле царапины и ссадины. Но еще более опасно для преступника то, что в результате этого сопротивления под ногтями жертвы останутся частицы кожи, слюны или волос, что даст возможность криминалистам сразу же определить группу крови и ДНК убийцы.

— Но если она умерла не от нехватки воздуха, то отчего?

Неожиданным движением руки инспектор Мануэль Сальвадор захватил шею итальянца — достаточно крепко, так что тот не мог освободиться, но не так сильно, чтобы причинить ему вред. Хотя Рескальо такое непосредственное доказательство показалось неуместным, он посчитал, что лучше не сопротивляться и не протестовать, а ждать, пока полицейский закончит свое объяснение.

— Мой локтевой сгиб находится напротив вашей гортани. Даже не сжимая его изо всех сил, я могу таким образом прервать доступ воздуха в ваши легкие. В то же время мое предплечье нажимает на шейную артерию, и этот нажим может спровоцировать аноксию в клетках головного мозга. Другими словами, вы потеряете сознание в считаные секунды, поскольку кровь не будет поступать в мозг, и, если я продолжу нажимать, вскоре умрете по той же причине. Чтобы быстро задушить кого-то, важна не гортань и не трахея, а сонная артерия, и убийца вашей невесты это знал. Любой полицейский тоже знает, как лишить возможности сопротивляться какого-нибудь скандалиста, которого не удается призвать к порядку методами, ну, скажем, менее действенными.

Рескальо ощутил приступ тошноты, но не из-за того, что полицейский сильно сдавил его, это был пустяк, его раздражал отвратительный запах дешевого одеколона, исходивший от кожи полицейского, — нос виолончелиста был прижат к щеке Сальвадора, — а еще вонь никотина, которым пропах рукав его плаща.

Явно обескураженный тем, что такая наглядная демонстрация не вызвала восторга у виолончелиста, Сальвадор освободил шею собеседника и сказал извиняющимся тоном:

— Надеюсь, вы на меня не в обиде. Я только хотел дать вам ясно понять: мы убеждены, что последние минуты жизни вашей невесты не были так ужасны, как могли бы, если бы ее убийца был менее опытен. Ну а все остальное в этом деле — пока сплошная неизвестность. Начать хотя бы с вопроса, ответ на который стоит два миллиона евро: где скрипка?

Париж, день спустя

Мадрид, 48 часов спустя

Начальником элитного отдела судебной полиции, в котором работал Сальвадор, был комиссар Анхель Луис Гальдон. Комиссар знал, что Пердомо — сотрудник провинциального подразделения судебной полиции Мадрида — был первым, кто видел труп Ане Ларрасабаль, потому что об этом ему рассказал Сальвадор на следующий день после убийства. Когда стало известно, что сам Сальвадор стал жертвой покушения, Гальдон позаботился о том, чтобы именно Пердомо вел дело задушенной скрипачки.

Инспектор появился в кабинете комиссара Гальдона с самого утра; прежде всего они обсудили смерть своего коллеги, сгоревшего в собственном автомобиле. У Гальдона был большой унылый рот человека, изнуряющего себя вегетарианской диетой, и говорил он монотонно.

— Криминалисты пока не сдали окончательного отчета, но мне сообщили предварительные данные по телефону, — объяснял комиссар. — Кто бы ни совершил преступление, он не пользовался дистанционным устройством, не подкладывал бомбу с часовым механизмом под сиденье, а применил гораздо более страшное взрывчатое вещество.

— Солидокс, да?

Комиссар занял свой пост скорее благодаря густой сети профессиональных связей, чем собственным детективным способностям, и поэтому всегда поражался верной интуиции кого-то из своих подчиненных или смелой догадке, которая потом подтверждалась.

— Откуда ты знаешь?

— Инструкции по изготовлению бомбы есть в учебном пособии, которое несложно найти в Интернете. Такой род взрывчатки становится модным.

— Наверное, я слишком много времени трачу на подписывание всех этих бумаг, потому что до сих пор ничего о нем не слышал. Мне сказали, что это вроде бы твердый кислород, что он находится в алюминиевой банке и что всего в ней шесть трубочек серого цвета, которые можно купить в хозяйственном магазине.

— Потому что он употребляется при сварке как окислитель. Самым активным компонентом здесь является хлорат калия.

— Криминалисты говорят, что самое легкое и самое быстрое — это растолочь все шесть частей солидокса в ступке, пока не получится очень тонкий порошок, смешать его с таким же количеством сахара, затем подсоединить небольшой таймер типа пятьсот пятьдесят пять и детонатор.

— Не нужно даже детонатора. Хватит лампочки в один вольт, подключенной к батарейке в тринадцать ватт. После этого останется только подкинуть такую штучку в бензобак автомобиля.

— По всей видимости, это сделали в мастерской, воспользовавшись тем, что машина была оставлена для осмотра. Один из механиков заболел и был срочно заменен другим. Вот он-то все и сделал.

— Его задержали?

— Нет, но у нас есть его словесный портрет. У него черты североафриканца, возможно, это связано с делом скрипачки, которое расследовал Сальвадор, потому что… Не ты ли мне говорил, что у нее на груди были написаны арабские буквы?

— В этой стране североафриканцев полмиллиона, так что здесь могло быть простое совпадение. Лучше не делать поспешных выводов, пока мы не получим достоверные данные.

— Самое ужасное, что в бензобаке у Сальвадора было очень мало горючего, и взрыв бомбы не вызвал большой детонации. Он мог бы погибнуть, даже не осознав этого, а так конец его был страшен, потому что у него заело пряжку ремня безопасности, и он сгорел заживо.

Пердомо молча опустил голову, раздумывая над жуткой смертью Сальвадора.

— У тебя с ним были не очень хорошие отношения, верно?

— Не очень.

— Я могу узнать почему?

— Ты считаешь, сейчас подходящее время для такого разговора?

Несмотря на то что они находились в общественном месте, где запрещено курить, комиссар достал серебряный портсигар, взял сигарету себе и предложил Пердомо.

— Спасибо, я не курю.

— Много теряешь. Так и так умирать придется, а ты отказываешься от чудеснейшей привычки.

Пердомо с неодобрением посмотрел на желтые от никотина пальцы комиссара.

— У меня нет оснований подозревать Сальвадора в нечестности, и между нами не было ничего личного. Я хочу сказать, никогда не было серьезных столкновений, если не считать, что он в ходе какого-то расследования несколько раз обращался ко мне так, словно он Шерлок Холмс, а я — только что кончивший академию полицейский. Другое дело, что он все время отравлял жизнь одному младшему инспектору, моему близкому другу. Он отвратительно вел себя с беднягой Вильчесом, я просто не мог этого выносить. Когда Сальвадор узнал, что его прозвище, которое было известно всем в управлении, придумал я, наши отношения стали весьма натянутыми.

— Инспектор Дурной Глаз? Твое словечко?

— Да. Сальвадор был человеком, приносящим несчастье.

— Ты веришь в такие вещи? Я-то как раз невезучий.

Пердомо только пожал плечами и оставил вопрос без ответа.

— Но он был хорошим полицейским, как ты считаешь?

— Говорят, в подразделении по борьбе с наркотиками он проявил себя очень неплохо. Но ты не представляешь, как он вел себя в тот вечер, увидев, что я раньше него оказался на месте преступления. Он решил, что я хочу отжать у него дело.

— И по иронии судьбы оно тебе в конце концов досталось. Бедняга Сальвадор, — подытожил комиссар, — в последнее время он ходил сам не свой из-за своего мальчонки. Ты в курсе?

Пердомо кивнул.

Гальдон помолчал несколько секунд, дожидаясь, не скажет ли Пердомо еще что-нибудь по поводу своих взаимоотношений с Сальвадором, но, видя, что разговор угасает, решил перейти к делу:

— Знаешь, почему за дело Ларрасабаль взялся УДЕВ?

Пердомо сразу понял, куда клонит комиссар. УДЕВ был центральным подразделением, находившимся в Мадриде и состоявшим из элитных кадров полиции, которые оказывали поддержку провинциальным подразделениям. В городах, где были крепкие и хорошо организованные группы по расследованию насильственных преступлений, таких как Барселона, Севилья, Малага, Валенсия и, разумеется, Мадрид, инспекторы УДЕВ всегда руководили расследованием. В городах, где полицейская инфраструктура была не так развита, люди из УДЕВ вступали в дело, только когда расследование шло трудно или когда об этом ходатайствовали подразделения, не обладающие достаточными возможностями. С самого начала брать на себя расследование, которое могли прекрасно довести до конца группы, приписанные к провинциальному отделению мадридской полиции, значило демонстрировать свое превосходство.

Пердомо хотелось узнать подробности этого решения, и Гальдон изложил их в нескольких словах:

— Официальный приказ сверху. И когда я говорю «сверху», то имею в виду «с самого верха». Ты ведь знаешь, что жена премьер-министра не только большая любительница музыки, она еще время от времени поет на профессиональной сцене. Из-за личности убитой это преступление наделало шуму, оно будет широко освещаться в прессе, в том числе и в международной. Мы не можем завалить это дело. Понятно, почему с самого начала его поручили нам. Но Сальвадор погиб, и я считаю тебя человеком наиболее подходящим, чтобы вести расследование, не только потому, что ты напрямую знаком с делом, но и потому, что у тебя потрясающий нюх. Или ты думаешь, мы не иззавидовались, когда ты схватил в Эль-Боало этого убийцу-единорога?

— Просто повезло. Этот тип заправлялся передо мной, и, когда открыл багажник, мое внимание привлекла необычная удочка, которая была видна только наполовину. На мой вопрос, где он ее купил, он ответил, что сделал ее сам, но я тут же разглядел, что это не удочка, а бивень нарвала. Моя жена очень любила море и иногда рассказывала Грегорио истории про морского единорога, в том числе и про то, что его бивень может достигать в длину почти двух метров.

— Твоя наблюдательность спасла жизнь не одной женщине, Пердомо. Этот психопат заколол тринадцать женщин и мог бы заниматься этим годами, потому что серийный убийца никогда не прекращает действовать. И ты знаешь, что, по данным жандармерии, следующей жертвой должна была стать жена алькальда. Так что ты отличился.

— Спасибо, но давай вернемся к делу, которым мы занимаемся, здесь есть для меня одна непонятная вещь. Что, УДЕВ приостанавливает расследование, чтобы его вел скромный инспектор из провинциального подразделения?

— Наверное, я не слишком хорошо объяснил. На время расследования тебя приписывают к моему подразделению. Я уже говорил с твоим комиссаром, он напишет нужные бумажки. Мы подготовили тебе кабинет в отделе по расследованию убийств и исчезновений. Когда ты раскроешь преступление — а я не сомневаюсь, что ты его раскроешь, — вся слава достанется УДЕВ.

— Ловко. Но с кем я буду его расследовать? Я привык работать с Вильчесом.

— Из всей провинциальной бригады меня интересуешь только ты. Вильчес останется на своем месте, а тебе придется работать с младшим инспектором Вильянуэвой, он был напарником Сальвадора.

Гальдон попробовал выпустить кольцо дыма, но у него не получилось. Увидев, что Пердомо помрачнел, комиссар спросил:

— О чем задумался? Тебе предстоит расследовать самое громкое убийство года, а я не вижу восторгов. Любой инспектор из убойного отдела сам дал бы убить себя, чтобы оказаться во главе такого расследования.

— В том-то и дело. Сколько у тебя людей в отделе убийств?

— Шестнадцать.

— И что они скажут, когда узнают, что ты доверил расследование человеку из провинциального подразделения, а не им?

— Вильянуэва из УДЕВ, а он будет участвовать вместе с тобой в расследовании.

— Но он будет выполнять мои приказы. Поверь мне, из-за этого будут проблемы.

— Это мое дело — решать их. Если кто-нибудь из моих людей осмелится мешать тебе, просто обратись ко мне, я это тотчас же прекращу. Начиная с Вильянуэвы. Ты его знаешь?

— Пару раз виделись.

— Он очень переживает, у него были прекрасные отношения с Сальвадором, и он рвется расследовать убийство своего напарника, а не скрипачки. Но толково работать он не сможет, потому что относится к происшедшему чересчур эмоционально. Кроме того, он должен ввести тебя в курс дела относительно того, чего мы успели добиться. А на дело Сальвадора я брошу четверых, вдвое больше обычного. Мы добудем сукиного сына, который это сделал, раньше, чем ты себе представляешь.

Комиссар Гальдон глубоко затянулся окурком сигареты, так что обжег пальцы, и добавил:

— Бедняга Сальвадор, мир его праху. Хочу тебе сказать, он был хорошим полицейским. Со своими штучками, как любой другой, но ведь мы простим их ему. Пойдешь на похороны завтра?

Пердомо сделал неопределенный жест, на что Гальдон тут же отреагировал:

— Надо, парень, надо. Что бы между вами ни было, пора про это забыть.

Он наконец погасил сигарету и переменил тему:

— А как у тебя дела?

— Не жалуюсь. Во всяком случае, получаю от всех поздравления по поводу того случая в Эль-Боало.

— Я имел в виду, у тебя кто-нибудь есть?

— Мне никого не надо.

— Ведь у тебя сын, верно?

— Да, Грегорио. Он уже большой. И я рад, что у него появляется желание говорить о матери. Не знаю, известно ли тебе, что моя жена…

— Известно. Но ты еще очень молод. Ты сумеешь наладить свою жизнь довольно скоро, поверь мне.

Инспектор Пердомо мимолетно вспомнил тромбонистку, с которой познакомился в ночь убийства, но тут же постарался изгнать из головы ее образ, словно даже простое воспоминание о ней было изменой жене.

— Где результаты вскрытия скрипачки?

— Они пока у судебного медика, потому что не готов токсикологический анализ. Но девушка умерла от удушения, я тебе точно говорю. Так что принимайся за работу.

Комиссар поднялся и изобразил то, что ему казалось дружеской улыбкой, хотя на взгляд Пердомо это была гримаса человека, провалившегося на телевизионном конкурсе. Он пожелал удачи и пожал Пердомо руку.

По дороге домой Пердомо раздумывал над своей ситуацией: обычно, когда расследование стопорилось, инспектор провинциального подразделения мог попросить помощи в УДЕВ. Но теперь, когда он работает на УДЕВ, к чьей помощи, черт подери, он сможет прибегнуть, когда припечет?

Роберто и Наталия решили отпраздновать приезд в Мадрид своего друга Арсена Люпо, отправившись ужинать в известный ресторан неподалеку от здания Сената, специализирующийся на мясных блюдах. Еще до того, как им начали приносить заказанные блюда, пока они дегустировали изысканное вино «рибера-дель-дуэро» урожая 2002 года, Арсен вручил Наталии купленные для нее диски.

— Один диск совершенно особенный, он только что появился. Его записали молодой человек и девушка, дуэт называется «Malin Plaisir». Можно перевести как «Зловредное наслаждение», так ведь, Роберто?

Тот не ответил, наблюдая за Наталией, которая безуспешно пыталась содрать целлофан, покрывавший диск:

— Хотя бы из-за того, сколько сил надо затратить, чтобы открыть компакт-диск, — сказала она, — следует издать закон, обязывающий вернуться к виниловым пластинкам.

Повозившись еще минуту, Наталия с помощью ножа для мяса в конце концов распечатала диск, после чего спросила:

— «Moi pour toi» — это название диска?

— И диска, и книги, которую я тоже тебе купил, потому что диск основан именно на ней, — объяснил Люпо. Он достал из кармана книжку небольшого формата, на обложке которой были фотографии певицы Эдит Пиаф и боксера Марселя Сердана. Под названием, таким же, как и у диска, стоял подзаголовок, поясняющий: «Любовные письма».

— «Moi pour toi» нельзя перевести буквально как «я для тебя», — объяснил Роберто. — Я склоняюсь к варианту «один для другого».

— Верно, — подтвердил француз. — Название этой антологии любовных писем отсылает к строке одной из самых известных песен Пиаф, «Жизнь в розовом цвете». Речь идет о строчках:

или: «В жизни он для меня, а я для него, так он мне сказал, поклялся на всю жизнь».

— Но какое отношение диск имеет к письмам? — спросила Наталия, рассматривая фотографии на обложке диска.

— Дуэт выбрал фразы из этих любовных писем и превратил их в песни. Я еще не слышал диск, хотя читал рецензии на сайте Фонда современного национального искусства, и все они восторженные.

Наталия сияла от счастья, было очевидно, что она даже не мечтала о таком подарке. Она так бурно расцеловала Люпо, что тому пришлось потом поправлять очки, и начала расспрашивать его про роман певицы с боксером, о котором знала весьма немного.

— Пиаф меня всегда завораживала, Роберто тебе подтвердит. Но если у меня собраны почти все ее диски, то книги о ней достать нелегко. Твой подарок поможет мне усовершенствовать мой французский, который, надо признаться, у меня в довольно плачевном состоянии.

— Не знал, что тебе так нравится Эдит Пиаф, — сказал Люпо. — Этот диск я привез только потому, что связал его с дьявольской скрипкой и убийством Ане Ларрасабаль.

— Каким образом ты их связываешь?

— Не знаю, насколько ты в курсе истории запретной любви Сердана и Пиаф. Они познакомились в сорок шестом году, когда у него было уже четверо детей, но любовь их вспыхнула два года спустя в Нью-Йорке. В сорок девятом, когда роман был в самом разгаре, произошла трагедия: Сердан разбился вместе с Жинетт Невё, обладательницей этой дьявольской скрипки. Самое печальное здесь то, что Сердан, которому нужно было ехать в Нью-Йорк на матч-реванш с Ламоттой, собирался плыть пароходом, но Пиаф, уже находившаяся в Америке, так хотела поскорее увидеть его, что уговорила лететь самолетом.

— Его убила спешка! — сказал Роберто.

— Его убила эта Пиаф! — возразил Люпо. — Эта женщина была словно самка богомола.

В этот момент разговор был прерван официантом, который поставил на стол три глиняные миски только что с огня. Хотя комментарий был излишен, поскольку содержимое мисок напоминало вулканическую магму, официант все же счел себя обязанным предупредить:

— Осторожнее, очень горячо.

— А мы-то и не заметили, — пошутил Роберто, кладя себе на тарелку два превосходных куска мяса.

Француз Люпо последовал его примеру и быстро проглотил кусочек, даже не воспользовавшись ножом.

— Кажется, я проголодалась, — сказала Наталия, слегка смущенная прожорливостью мужа, который мгновенно превратился в кроманьонца, пожирающего мясо мамонта.

— Я еще привез вам, — продолжал Люпо, — посмертный диск Ане Ларрасабаль. Не знаю, вышел ли он уже в Испании.

Он вручил диск друзьям, на них произвели большое впечатление как содержание, так и обложка диска. Рассмотрев вблизи скрипку, Роберто снова стал отстаивать свою теорию о том, что этот инструмент, должно быть, выделяет какую-то отрицательную энергию, и это навело француза на беспокойные размышления.

— Конечно, скрипка инструмент особенный, и музыканты это знают, как никто другой, верно? Если на скрипке какое-то время не играют, случается нечто необъяснимое: инструмент теряет звучность. Иногда требуется несколько месяцев, чтобы он зазвучал, как прежде. Иной раз кто-то из моих клиентов приходит и жалуется после настройки, что скрипка звучит не так, как когда ее покупали. А я всегда говорю им: все, что нужно, — это играть на ней, потому что инструмент ощущает, что на нем не играют, и мало-помалу теряет силу. Несмотря на то что я столько лет занимаюсь скрипками, я так и не знаю, как объяснить этот феномен. Создается впечатление, будто скрипка… живая.

— Не только это, — добавил Роберто. — Скрипка ощущает, что за музыкант ее владелец. Если скрипач предлагает мощное и открытое звучание, инструмент приспосабливается к его манере и дает интенсивный и яркий звук. Напротив, находясь в руках человека робкого, скрипка тоже звучит боязливо и мрачно.

Последовала нескончаемая дискуссия относительно того, какого вида энергию поглощают и выделяют предметы. Друзья долго и подробно обсуждали фэн-шуй, вид китайской геомантии, который восходит к 3000 году до нашей эры и в последнее время все больше распространяется по миру.

— Фэн-шуй, — сказал Роберто, — основывается на гармонизации энергии, которую излучают предметы и люди. Поэтому, если мы принимаем фэн-шуй, а сейчас его принимает пол-Европы, мы должны также признать, что существуют предметы, которые излучают отрицательную энергию. Я считаю, что эта скрипка из таких предметов.

— Сама мысль о том, что есть вещи, которые приносят несчастье, внушает крайнее беспокойство. Видимо, поэтому я отказываюсь принять ее.

— Но ты неправ, — с жаром возразила Наталия. — Я могла бы хоть сейчас назвать полдюжины проклятых предметов, от автомобилей до картин, в том числе бриллианты или вазы, которые, переходя из рук в руки, оставляют за собой множество разбитых жизней и мрачную череду трупов.

— Да и я тоже, — сказал Роберто. — Скажем, бриллиант «Надежда», автомобиль Джеймса Дина — знаменитого Супермена…

— Этого я не знала, — заметила его жена.

— Но ведь Джордж Ривз, который сыграл этого героя в пятидесятых годах, в один прекрасный день был найден в своем доме в Беверли-Хиллз с дырой в голове от пули тридцатого калибра. А позже, ну, все мы знаем, что случилось с Кристофером Ривом.

Они с минуту помолчали, вспоминая мучительный конец актера. Потом Люпо сказал:

— Но еще большее беспокойство вызывает мысль о событии, в результате которого какой-то неодушевленный предмет вдруг обретает энергию такого рода.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Наталия в некотором замешательстве, словно предчувствуя, что ответ ей не понравится.

Арсен рассказал им, как Ане Ларрасабаль хвасталась, что ее Страдивари в свое время принадлежала Паганини, и говорила о том, что скрипач умер в своем доме в Ницце без исповеди.

— Не представляю себе, что произошло в этом доме в ночь на двадцать седьмое мая тысяча восемьсот сорокового года, но могу вас заверить, что не хотел бы там оказаться.

— А я бы хотел, — оживился Роберто. — Мне всегда нравились сильные ощущения.

— Если кто-то украл скрипку из дома Паганини, — вмешалась в разговор Наталия, — с этого могло начаться проклятие.

— Возможно, это та самая Страдивари, струны которой якобы сделаны из кишок женщины, которую убил Паганини, — добавил Роберто. — Как бы то ни было, это ненормально, что из-за скрипки умерли уже двое скрипачей. Ане говорила тебе, что ее дед приобрел скрипку в Лиссабоне в тысяча девятьсот сорок девятом году, то есть в том году, когда на Азорских островах разбился самолет, на котором летела Невё. Должно быть, это та самая скрипка.

— Может быть, — признал Люпо. — Но она пробыла у меня в мастерской недели две, и со мной ничего не случилось. Хотя подождите! Нет, неправда! Кроме меня, с этой скрипкой имел дело мой помощник Этьен; он на днях сломал ногу. Совершенно неожиданно упал в мастерской.

— Ну, видишь? Всего две недели, и эта скрипка начала причинять неприятности, — заметил Роберто.

— А как ты, Арсен? С тобой ничего не случилось? — спросила Наталия.

Люпо не понравился вопрос:

— Со мной? Что может со мной случиться? Я считаю, подобные проклятия действуют только на тех, кто в них верит. Но я скептик.

Тема сверхъестественного, казалось, была исчерпана, француз перешел к интересовавшему его расследованию дела Ларрасабаль.

— Судья запретил обнародовать результаты предварительного следствия, и в прессу ничего не просочилось, — сообщил ему Роберто. — Что же касается того вечера, то должен тебе сказать, дорогой Арсен, что мы с Наталией сидели в первом боковом ряду, недалеко от сцены, и через каких-то пять кресел от нас, чуть дальше от оркестра, сидела японка, и Наталия считает, что это была Сантори.

— Не могу быть совершенно уверена, — пояснила его жена, — но скорее всего, она. И вела себя как-то странно. Весь концерт просидела, изучая Ане в бинокль.

— Скорее всего, она изучала аппликатуру, чтобы скопировать технику Ане, — объяснил Люпо. — И спорим на что хочешь, Ане отдавала себе отчет в том, что японка за ней шпионит.

— Почему ты так считаешь? — одновременно спросили его друзья.

— Разве не ты, Роберто, мне рассказывал, что у Ане выпала из рук скрипка, когда она играла Каприс № 24? Вполне можно предположить, что, если Ане Ларрасабаль во время исполнения самого трудного пассажа каприса понимала, что ее самая опасная соперница тщательно изучает ее малейшие движения, чтобы попытаться выведать тайны ее техники, она могла потерять над собой контроль. Сантори живет в Сан-Франциско, и увидеть ее в Мадриде, да еще с направленным на тебя биноклем, было полной неожиданностью и могло спровоцировать нервный срыв даже у более уравновешенной женщины. Ты ведь знаешь, какой поклонницей Паганини была Ларрасабаль, а он болезненно оберегал свою технику. Он не настраивал инструмент на публике, а когда репетировал с оркестром, не исполнял свою партию целиком, чтобы избежать подражания со стороны своих соперников. Его концерты для скрипки публиковались без партии скрипки!

— А что, если Сантори приехала не для этого? — сказала Наталия. — Она не удовлетворена своей гварнери и годами ищет Страдивари, но ни одна его скрипка не продается.

— Ты думаешь, она убила Ане, чтобы украсть скрипку?

— Для этого или просто потому, что ей надоело быть в тени Ане Ларрасабаль.

— Действительно, технически Сантори была в состоянии совершить убийство, — заметил Роберто. — Судя по прессе, Ане задушили в антракте. Вспомним, была ли японка постоянно в поле нашего зрения во время перерыва.

— Нет, — грустно сказала Наталия, словно чувствовала себя виноватой в том, что не взяла на себя труд наблюдать и тем самым помешать преступлению. — И вот что еще кажется мне очень подозрительным: когда мы возвратились на свои места перед началом второго отделения, Сантори уже и след простыл.

Друзья отдали должное мясу и картофелю, поданному в качестве гарнира, и по настоянию официанта обсудили, стоит ли взять десерт и какой именно. Наталия и Арсен выбрали профитроли в вине, а Роберто, который едва удержался, чтобы не заказать на десерт еще мяса, ограничился кофе.

Когда они закончили с десертом, официант, подошедший забрать тарелки, предложил им ликер на травах, и все трое с удовольствием согласились. Наталия заметила, что он хочет убрать со стола также и бутылочку с маслом, и попросила пока ее оставить.

— Я потом объясню вам, зачем она мне, — сказала она с таинственным видом.

— Вот уже и с десертом покончили, — сказал Роберто, обращаясь к французу, — а все еще не решили, будем ли мы обращаться в полицию и сообщать то, что нам известно.

Люпо, допив ликер, чуть слышно причмокнул губами от удовольствия.

— В полицию? Что касается меня, я должен подумать. Не хочу показаться смешным, или того хуже, чтобы меня приняли за сумасшедшего. Ведь о чем мы можем рассказать?

— О случившемся, Арсен! — воскликнул Роберто. — Во-первых, о том, что мы подозреваем, что скрипка Ане краденая, потому что твой друг Бернардель узнал ее по телевизору и сказал, что это скрипка, принадлежавшая Невё. Во-вторых, о том, что Ане поручила тебе изменить внешний вид своей скрипки с помощью этого завитка, возможно, понимая, что инструмент узнали. И Наталия и я, разумеется, пойдем с тобой и сообщим полиции, что самая явная соперница Ане, Сантори Гото, в тот вечер находилась среди публики. Возможно, это не пригодится, но ведь считается, что самая мелкая подробность при расследовании может оказаться решающей.

— Я приехал прочитать лекцию, а оказываюсь втянут в расследование преступления! — воскликнул Люпо. — Идти в полицию? И как это делается? Понятия не имею. Я представляю себе, что, если мы появимся в полицейском участке и заявим: «У нас имеется информация относительно преступления», нет никакой гарантии, что нас выслушают.

— А мы и не будем так рисковать, — сказал Роберто. — У меня есть приятель, журналист из «Паис», я позвоню ему, и он скажет, какой инспектор из убойного отдела ведет расследование, чтобы мы могли обратиться лично к нему.

Люпо поднял руку, привлекая внимание официанта, чтобы тот принес счет.

— Не спеши платить, — сказал Роберто с лукавой улыбкой.

— Это еще почему? — возмутился Люпо. — Вы уже десять лет везде за меня платите, это больше чем гостеприимство, это начинает походить на оскорбление.

— Я хочу сказать, еще рано платить, — объяснил испанец. — Ведь Наталия обещала сказать, зачем ей масло. Так в чем дело, Наталия?

— Когда мы разговаривали о Сантори и о том, как она шпионила за Ане, я вспомнила, как Адиле, наша домработница-турчанка, рассказывала мне, что существует безошибочный способ выяснить, страдает ли человек от сглаза. Нужно капнуть две капли масла в стакан с водой. Если они останутся на поверхности, не соединившись, нам ничто не угрожает. Но если они сольются в одну, следует подумать о заклинании, которое освободит нас от колдовства.

— Я предпочту, чтобы ты этого не делала, — сказал Люпо.

— Мне казалось, ты не суеверен, — насмешливо ответила Наталия.

— Но вы суеверны, а я соприкасался с этой скрипкой. Представь себе, что капли сольются. Мы будем нервничать, пока я здесь, и все из-за какой-то глупости.

— Думаю, что на этот раз Арсен прав, — согласился Роберто. — Лучше не искушать судьбу.

— Как хотите, — сказала Наталия, ставя на стол бутылочку с оливковым маслом.

Француз расплатился за ужин, и трое друзей вышли на улицу, где, несмотря на время года, стало заметно холоднее, так что изо рта шел пар.

— У нас машина стоит на Гран-Виа, — сообщил Роберто. — Мы можем сразу же вернуться домой или поискать место, чтобы выпить напоследок.

— Я за то, чтобы выпить, — сказала Наталия.

— Ты не устал с дороги, Арсен?

— Нисколько. У меня только одно пожелание — чтобы место было не очень шумным. Единственное, что мне не нравится в Испании, — это обычай собираться поболтать в местах, где физически невозможно расслышать друг друга.

— Хорошо, — сказал Роберто, — тогда давайте отправимся в сторону улицы Рейна. Идти недолго, а там есть два заведения, где музыка не очень громкая, а кроме того, бармен готовит потрясающие коктейли.

Они начали подниматься к площади Кальяо, но на полпути Наталия вдруг воскликнула:

— Черт возьми! Ведь я оставила пакет с дисками в ресторане.

— Тогда беги за ними, — ответил Роберто. — Мы будем ждать тебя на этом углу.

— Нет, сейчас слишком холодно, чтобы вы торчали, как два чучела. Идите в сторону Рейны, а я вас догоню через пару минут.

Наталия рысью пустилась к ресторану, где в дверях столкнулась с официантом, который протягивал ей пакет с дисками.

— Я собирался вас искать, — сказал он.

Наталия, заглянув через плечо официанта, увидела, что стол, за которым они сидели, только начинают убирать. Она спросила:

— Ничего, если я посмотрю, не забыла ли еще что?

— Чувствуйте себя как дома, — ответил он и посторонился, освобождая проход.

Наталия подошла к столу и, обернувшись к официанту, сказала:

— Простите, я задержусь не больше полминуты.

Он отошел, и Наталия, делая вид, что проверяет, не осталось ли чего на стульях, села за стол, взяла бутылочку с маслом и капнула две капли в единственный стакан, наполовину наполненный водой.

Капли не только мгновенно слились в одну, но и приняли вид вызывающего тревогу зеленовато-желтого глаза, из которого вырвали зрачок.

Стакан принадлежал Арсену Люпо.

В это самое время не так далеко оттуда инспектор Пердомо, сидя у себя дома в кабинете, просматривал на экране компьютера основные электронные газеты, пытаясь понять, не просочились ли в прессу какие-нибудь важные данные расследования. К его удивлению, прессе уже были известны все подробности.

гласило большинство заголовков. Упоминалось и о его переводе в центральный аппарат УДЕВ, хотя это произошло всего несколько часов назад; при этом приводился его краткий послужной список, завершавшийся хвалебным отзывом на дело, которое он вел в Эль-Боало.

«Во всяком случае, в этот раз обошлось без вранья», — сказал он себе, ища другие интересовавшие его новости, относившиеся к расследованию убийства Мануэля Сальвадора.

Квартира тонула в полумраке, единственным источником света был экран компьютера, но Пердомо вдруг почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит, и вздрогнул. Это оказался потихоньку пробравшийся в кабинет Грегорио, который подглядывал сзади, наполовину спрятавшись за оконными шторами.

— Грегорио! Как же ты меня напугал! Ты давно тут? Почему ты прокрался молчком?

— Мне хотелось узнать, насколько близко я могу подойти, чтобы ты меня не заметил, — ответил мальчик, очень довольный, что удивил отца.

Пердомо поманил его к себе и нежно обнял.

— Тебе интересно играть? В последнее время ты мало занимаешься музыкой, как я слышу.

— По правде говоря, играть одному иногда не так интересно, как играть вместе с кем-то.

— Разве у тебя нет приятеля, с которым ты мог бы играть? Пригласи его как-нибудь домой, и играйте дуэтом.

— Я иногда играю с Начо, но мне быстро надоедает, потому что он играет хуже меня.

— Тебе нужен кто-то, кто мог бы тебя стимулировать, верно? Например, если хочешь продвинуться в теннисе, то ищешь кого-то, кто играет лучше, хотя он заставит тебя побегать.

— Вроде того.

— А твой учитель? Ты не можешь играть с ним вдвоем?

— Могу, конечно, только он тоже играет на скрипке и всегда берет себе более трудную партию, ту самую, которую хотелось бы сыграть мне.

— И что тебе нравится играть вдвоем?

— Ты видел фильм «Хозяин морей»?

— Нет. Это о чем?

— Об одном корабле из британской армады, который преследует французских корсаров в эпоху Наполеона. Капитан судна, это Рассел Кроу, играет на скрипке, а корабельный врач, его друг, на виолончели, и они развлекаются вдвоем, играя квинтет Боккерини.

— Квинтет вдвоем? Как это может быть?

— Не знаю, но вот это мне нравится играть: «Квинтетино» Боккерини из «Хозяина морей».

Посомневавшись, стоит ли говорить, Пердомо все-таки решился:

— Твоему отцу поручено поймать человека, убившего Ане.

— Отлично! — радостно воскликнул мальчик, словно ему сообщили, что его любимая команда заключила контракт с лучшим футболистом сезона.

— Это значит, мне придется общаться со множеством музыкантов, вот я и смогу спросить их, не может ли кто аккомпанировать тебе в твоем «квинтете на двоих».

— Но сначала ты должен посмотреть одну вещь, папа. И пообещай, что не будешь сердиться.

Серьезное лицо Грегорио казалось совсем взрослым. Пердомо представил себя директором банка, который собирается сообщить клиенту, что отказывается предоставить ему кредит.

— Я не могу ничего обещать. Могу только сказать, что бы ты мне ни показал, я буду сердиться гораздо меньше, чем ты на меня, когда я отказываюсь выполнять твои капризы.

Грегорио повел отца в свою спальню и, достав из футляра скрипку, продемонстрировал гриф инструмента, отклеившийся от корпуса в результате удара, который пришелся точно по колковой коробке.

Пердомо несколько секунд стоял с открытым ртом, не в состоянии сказать ни слова.

— Но что случилось? Ты использовал скрипку как спортивный молот? Вот почему я тебя не слышал в последнее время!

— Значит, ты не сердишься, что я уронил ее на пол?

— С каждым может случиться. Ну и я думаю, ты ждешь, что я отдам ее в ремонт, верно?

— Да, конечно, — сказал мальчик не очень уверенно. — Но должен тебе сказать, папа, это недешево.

— Пусть это тебя не беспокоит.

Видя, что сын хочет еще что-то сказать, но не решается, Пердомо спросил:

— Скажи-ка, а это не уловка, чтобы я купил тебе новую скрипку?

— Нет, папа.

— Тогда почему у меня странное ощущение, что ты рассказал мне об этой поломке не все?

— Это произошло в метро.

— Я говорил тебе, что не против, чтобы ты ездил в метро, во всяком случае, когда ты не один. С кем ты ехал?

— Ты не понял, папа. Я не ехал в метро. Я играл.

Пердомо ответил не сразу, потому что не был уверен, что хорошо расслышал, и попросил Грегорио повторить, что он сказал.

— Погоди, погоди, мой сын тринадцати лет играл в мадридском метро, чтобы ему бросали монетки? Когда это было?

— Это было не ради денег, а на спор. Ты согласен, что когда Джошуа Белл…

— Кто?

— Скрипач-виртуоз из Штатов. У него Страдивари. И он решил сыграть в метро в Вашингтоне, чтобы выяснить, сколько народу остановится его послушать. Он только что три дня подряд собирал полный концертный зал в Бостоне, несмотря на то что билеты стоили по сотне евро. Но в метро около него почти никто не остановился.

— А что был за спор? С кем ты спорил?

— С двумя приятелями из колледжа. Я говорил им, что причина, по которой люди не останавливались, не в том, что они не любят скрипку. Они не останавливались, потому что Джошуа Белл выбрал пьесу Баха, в которой нет ни ритма, ни мелодии, — «Чакону». Если бы он сыграл «Размышление» из «Таис» или какую-то другую, более известную вещь, около него собрался бы народ, как около меня.

— Невероятно! Значит, ты преуспел там, где виртуоз потерпел неудачу? И это в Испании, где самая классическая музыка — это «Пакито-чоколатеро»!

— Если ты мне не веришь, посмотри на фотографию, которую сделал Дани моим мобильником.

Грегорио вытащил из кармана телефон и показал снимок, на котором был виден мальчик в окружении по меньшей мере тридцати человек.

— Погоди минутку. Твоим мобильником? Давно ли у тебя мобильник?

— В первый день нам удалось собрать шестьдесят семь евро. И мы вернулись в другой раз, и вот тогда у меня упала скрипка.

Пердомо чуть не расхохотался, но сдержался и напустил на себя серьезный вид.

— Все, что я вижу здесь, — это мальчик, но он очень далеко. Откуда мне знать, что это ты?

Грегорио заметно расстроился из-за того, что отец не поверил в его успешное выступление:

— Папа, ну посмотри на одежду! Ты эту куртку, красную с белым, видел на мне сотни раз!

Увидев вполне ожидаемую реакцию мальчика, Пердомо дал волю веселью:

— Скажи, какую вещь ты выбрал, чтобы превзойти этого скрипача?

— Я вспомнил, как ты всегда говорил, что «Битлз» были как Шуберт двадцатого века. А поскольку у нас в гостиной стоят все твои диски, я их прослушивал, чтобы найти привязчивую мелодию.

— Уже за одно то, что выбрал «Битлз», ты заслуживаешь награды!

— Я играл «Восемь дней в неделю», очень живо.

В ответ Пердомо начал напевать песню, отбивая ритм ладонями: «Ain’t got nothin’ but love, babe, eight days a week».[11]

Грегорио почувствовал себя неловко оттого, как мало изящества было в движениях отца:

— Довольно, папа.

Пердомо заверил мальчика, что на этой же неделе они решат вопрос со скрипкой, но сначала заставил его пообещать, что тот больше не станет демонстрировать свои музыкальные способности в метро.

— Несколько месяцев назад группа неонацистов убила мальчика в Легаспи. А кражи и нападения происходят каждый день.

— Но все время становится все больше камер, папа, — ответил ему сын. — И скоро начнут действовать патрули с собаками. Мне кажется, я в метро в большей безопасности, чем на улице.

— Тебе только тринадцать, Грегорио. Мальчик тринадцати лет в наше время не может чувствовать себя в безопасности нигде. Тем более со скрипкой, какую мы, возможно, тебе купим.

Мальчик пришел в восторг от мысли, что наконец станет обладателем хорошего инструмента. Пердомо не стал говорить, что теперь у него есть прекрасный повод позвонить Элене Кальдерон.

Результаты вскрытия тела Ане Ларрасабаль подтвердили первые предположения Пердомо, сделанные в тот вечер, когда он осматривал еще неостывшее тело скрипачки. Причиной смерти послужила церебральная аноксия, вызванная удушением с помощью предплечья, а токсикологические анализы не выявили ничего значимого. Однако изучение под микроскопом арабских букв, которые убийца написал кровью на груди жертвы, дало действительно интересные результаты, и криминалисты попросили инспектора зайти к ним, чтобы прокомментировать их ему лично.

— Как всем известно, — начал объяснять сотрудник отдела, вкладывая слайды размером со страницу в негатоскоп, — у арабов не только совершенно отличный от нашего алфавит, но они к тому же пишут справа налево. Это определяет общий характер письма и способ начертания каждой буквы. Всего существует восемнадцать основных форм букв, которые несколько варьируются в зависимости от того, связаны они с предыдущей буквой или последующей. В результате получается двадцать восемь букв алфавита, которые могут сочетаться с одной, двумя или даже тремя точками, расположенными над или под каждым знаком, но здесь нам важно, каким образом перемещается перо по бумаге.

Слайды уже были закреплены вертикально на белой матовой поверхности, и криминалист включил флуоресцентную лампу, чтобы просматривать изображения.

— Чтобы составить слово «Iblis», которое по-арабски значит «дьявол», убийца должен был употребить пять знаков. Вот слово целиком.

Оно состоит из букв:

На этом слайде мы видим увеличенную первую букву, «син»:

Араб написал бы ее следующим образом: начав с крайней правой точки двойного «v», затем вывел бы большое «U», не отрывая пера, одним движением.

Криминалист помогал объяснению, рисуя в воздухе указательным пальцем букву «син» так, как она должна быть написана. Пердомо заметил, что в этом странном окружении, создаваемом белым нереальным светом лампы, у криминалиста, в то время как он объясняет, голова слегка покачивается вверх и вниз, словно плавник дельфина. Так как он очень редко моргал, глаза его напоминали рыбьи, и это создавало впечатление, будто смотришь на какое-то существо в аквариуме.

— При изучении под микроскопом обнаружилось, что эти буквы написаны слева направо, как это сделал бы западный человек, — заключил эксперт.

Фосфоресцирующий свет негатоскопа начал мигать, несомненно, из-за плохого контакта, и криминалист наградил аппарат крепким ударом по верхней части.

— Могу я посмотреть изображения, полученные с помощью микроскопа? — спросил Пердомо, отметив, что удар подействовал. Примерно так же его отец в свое время награждал тумаком старенький черно-белый телевизор, когда у того сбивалась настройка.

Криминалист вручил ему несколько фотографий размером в страницу, на которых можно было различить текстуру крови.

— Видишь? — сказал криминалист. — Плотность краски (в данном случае это собственная кровь жертвы) уменьшается слева направо, а не наоборот. По мере того как обмакнутый в кровь палец движется по коже этой бедняжки, он мажется меньше, из-за того что кончается краска.

— Другими словами, убийца не араб, — в изумлении воскликнул инспектор.

— Мое личное мнение, что кто-то хотел нас надуть, заставить поверить в то, что убийство — дело рук фанатика-исламиста.

— Из этого же следует, что убийство не было спонтанным, а хладнокровно задумано хитрым преступным умом.

— Не таким уж хитрым. Убийца совершил ошибку, написав это слово слева направо.

— Это единственная его ошибка, потому что вы не нашли больше ни одной улики: ни волос, ни отпечатков пальцев, ни волокон одежды.

— Ошибаешься, инспектор, ведь он оставил след, который я тебе продемонстрировал, а именно свой образ действий. Очень немногие могут искусно задушить человека с помощью предплечья, — сказал криминалист, выключив свет в комнате и погасив лампу. — Я разговаривал с судебным врачом (еще до того, как ты включился в расследование), и он сказал мне, что неопытный душитель наверняка стал бы сжимать руками горло. Это не только причиняет жертве страшную боль, но всегда вызывает неистовое сопротивление с ее стороны и обычно заканчивается разрывом гортани и переломом подъязычной кости. Тогда бы у нас были частицы кожи и даже крови убийцы под ногтями скрипачки. Вместо этого убийца использует предплечье, чтобы пережать сонную артерию и яремную вену, не прекращая доступа воздуха, и провоцирует сначала церебральную ишемию, а затем смерть.

— Скажи мне, по мнению врача, можно понять, был убийца левшой или правшой?

— Нет, и нельзя узнать, мужчина это или женщина: чтобы пережать кровоток, не нужно обладать большой силой. Чтобы ты понял, скажу, что при удушении нужно нажать на гортань с силой более пятнадцати килограммов; чтобы блокировать яремную вену, достаточно двух килограммов давления, а чтобы проделать то же самое с сонной артерией, около пяти. Но несомненно, человек, которого ты ищешь, занимался боевыми искусствами и, возможно, уже убивал раньше тем же способом.

Вернувшись к себе в кабинет после визита к криминалистам, Пердомо обнаружил, что его дожидается младший инспектор, Вильянуэва. Сразу же после появления Пердомо в УДЕВ у них состоялась краткая напряженная беседа, и с тех пор они не обменялись ни словом. Вильянуэва был среднего роста, лет сорока пяти, с буйными, совершенно седыми волосами. Он всегда носил кричащие галстуки, словно восполняя этим отсутствие индивидуальности. Пердомо считал его законченным приспособленцем и был убежден, что, пока он пользуется покровительством комиссара Гальдона, Вильянуэва не только не осмелится ставить ему палки в колеса, но еще и попытается сделать вид, что готов служить инспектору верой и правдой.

Во всяком случае, на словах.

Бывший конфидент Сальвадора держал в руке папку с рабочими записями и уликами, которые группа убитого инспектора успела собрать до его трагической гибели.

— На днях я обещал тебе сотрудничество, Пердомо. К тому же меня вызывал Гальдон, — сказал он мелодичным голосом, в котором слышалась покорность.

— Я не просил Гальдона нажимать на тебя. Мне хватит, и даже с избытком, того, что ни ты, никто другой из людей Сальвадора не будете лезть и мешать мне.

Младший инспектор двинулся к дверям, но его задержал голос Пердомо, решительный и звучный, как молоток судьи при вынесении приговора:

— Минутку. Что за чертовщина на этом листе?

Инспектор достал из папки машинописную страницу с десятком фамилий, среди которых одна была женская, причем вписанная от руки.

— Это люди, которые были связаны с этим делом. От следователя до судебного врача и его помощников, включая людей моей группы.

— Ты хочешь сказать, группы Сальвадора? Или ты считаешь себя его преемником?

— Пердомо, черт возьми, давай кончим дело миром, нам еще столько работать вместе.

— Это мы еще посмотрим. Что это за женщина в конце списка? Ты написал только телефон, но непонятно, из какого она отдела.

— Милагрос Ордоньес, ясновидящая, — ответил Вильянуэва, поглаживая свой галстук фисташкового цвета, который не остался бы незамеченным даже в сельве Амазонки.

— Ты что, меня разыгрываешь? Сальвадор использовал экстрасенсов при расследовании?

— Я хочу, чтобы ты знал, что я играю с тобой честно. Я не обязан был тебе говорить, даже Гальдон об этом не знает.

Пердомо недоверчиво покрутил головой, не отводя взгляда от написанной фамилии.

— Этого только не хватало! Мало того что эти фрики, как чума, заполонили все средства коммуникации, теперь они еще пролезают к нам в полицию.

— Ордоньес нельзя отнести к фрикам, — возразил Вильянуэва. — Она не всегда может сообщить нужную информацию, но в тех случаях, когда она говорила, что у нее есть данные, они всегда оказывались надежными.

— Не морочь мне голову, Вильянуэва, я на таких вещах собаку съел!

— Я-то тут при чем? Это Сальвадор консультировался с ней, когда следствие заходило в тупик.

— Ты хочешь сказать, что эта сеньора была вовлечена еще в какие-то расследования? В какие же?

— Не могу тебе сказать, Сальвадор не распространялся по поводу своих отношений с ней. Он никогда не позволял никому из сотрудников УДЕВ присутствовать на своих встречах с этой сеньорой.

— Тогда откуда ты знаешь, что он обращался к ней в связи с делом Ларрасабаль?

— Потому что три дня назад у него сломалась машина, и он попросил меня отвезти его к дому ясновидящей. Но не дал мне ее увидеть. Оставил меня дожидаться его на улице, и это длилось около часа.

— У него не было с ней любовной связи?

— Не думаю. Он любил расфрантиться, когда собирался покорять кого-нибудь, а тут был небрит и в рубашке, на которую смотреть страшно.

Пердомо заглянул в папку, которую отдал ему Вильянуэва, и вытащил еще один документ: разорванную надвое и склеенную скотчем партитуру, вложенную в пластиковый файл, чтобы не повредить отпечатков. На ней были написаны от руки следующие ноты:

— А это что?

— Это обнаружили в артистической скрипачки, когда мы туда пришли.

— Где?

— В корзине для бумаг.

— Криминалисты видели?

— Да. Там нет отпечатков жертвы, ноты написаны пастой биковской авторучки, бумага обычная.

— А ноты? Из какой вещи?

— Откуда я знаю? Мне никто об этом не говорил. Я могу идти?

— Нет. Что ты выяснил относительно смерти Сальвадора?

— До сих пор явного подозреваемого нет, хотя случай не вызывает сомнений: если скрипачку убила какая-то исламистская группа, а тип из мастерской, подложивший бомбу Сальвадору, араб, то понятно, что с ним расправились, чтобы он не занимался расследованием.

— Эти два убийства не связаны. Я разговаривал с криминалистами, и они мне сказали, что исламский след в деле Ларрасабаль — фальшивка. Этого я тоже не обязан был тебе говорить.

— Спасибо за информацию, мы квиты. Могу идти?

— Да. Но меня беспокоит эта ясновидящая. Обычно эти шарлатаны просят, чтобы полиция предоставила им какую-то вещь, принадлежавшую жертве. Если Сальвадор консультировался с ней по делу Ларрасабаль, боюсь, как бы у нее не осталась какая-то улика.

— Знаешь, это довольно просто узнать. Почему бы тебе не позвонить ей?

Через минуту после того, как младший инспектор Вильянуэва вышел из кабинета, Пердомо набрал номер ясновидящей и попал на автоответчик. Он оставил сообщение, назвав свою фамилию, должность и номер телефона. Через полчаса женщина перезвонила, и они договорились встретиться у нее дома в два часа.

Милагрос Ордоньес жила в домике в пригороде Мадрида, Посуэло-де-Аларкон, там же она принимала посетителей. Когда открылась дверь, он увидел женщину совсем иного типа, чем ожидал, — возможно, потому что представлял себе гадалку на картах Таро, каких обычно показывают по телевизору. Ни накрашенных губ, ни цыганских серег, ни цветастой шали на плечах. Женщина была невысокого роста, лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, подчеркивавшими тонкие черты. Завитки на висках, как у подростка, обрамляли лицо. У нее были глаза цвета меда, умело подчеркнутые макияжем. Пердомо тут же отнес ее к разряду «зрелых красавиц».

— Добрый вечер, инспектор, — сказала она с едва заметной улыбкой, которая не сходила с ее губ в течение всего разговора. — Если вы дадите мне свой плащ, я его повешу в прихожей, и он не будет нам мешать.

Расставшись с плащом, инспектор принялся осматриваться, пытаясь понять, что представляет собой дом, куда он попал, и женщина, заметив это, сказала:

— Если вы ищете доску для спиритических сеансов, то напрасно теряете время.

Она говорила мягко, но в то же время совершенно определенно, что окончательно привело Пердомо в замешательство.

— Вы нисколько не похожи на практикующего парапсихолога, — заметил он.

— Я клинический психолог, специализируюсь на детях. И только время от времени по просьбе полиции применяю свои скромные экстрасенсорные способности при расследовании преступлений. Всегда бескорыстно, потому что на жизнь я зарабатываю, занимаясь интерпретацией бессознательного у детей с проблемами.

— Каких детей? — заинтересовался инспектор. — Как в «Шестом чувстве»?

Милагрос Ордоньес спокойно восприняла иронию инспектора и ответила:

— И даже еще более странных. Давайте пройдем в мой кабинет. В гостиной мы не сможем разговаривать, потому что там моя мама после обеда смотрит сериал. Хотите кофе?

— Да, спасибо. Черный, с сахаром. И немного.

— Значит, ристретто, — уточнила Ордоньес.

Она провела его в кабинет, где было очень немного вещей: большой лакированный стол, по виду старинный, переделанный в письменный, лампа на гнущейся ножке, кресло с подголовником, кушетка психоаналитика, игрушки на полу и фотография среднего размера на стене, на которой Пердомо, как ему показалось, немедленно узнал великую создательницу детективов Агату Кристи.

— Это Мелани Кляйн, — поправила его хозяйка. — Создательница английской школы психоанализа и одна из пионеров детского психоанализа.

Она ушла готовить кофе, и Пердомо в ожидании ее возвращения сел на кушетку. Так как дверь осталась открытой, до него издалека доносились диалоги мыльной оперы, которая шла по телевизору. Ему запомнилась совершенно невероятная реплика: «Я женщина, и боролась за тебя как женщина». Пердомо с горечью подумал, что на постановку подобной чуши уходят деньги налогоплательщиков, в том числе его собственные.

Через несколько минут вошла Ордоньес с небольшим подносом, на котором стояла одна чашка.

— Я не буду. Я достаточно нервничаю из-за детей, чтобы еще вливать в себя кофеин.

— Для чего эти игрушки? — спросил Пердомо, показывая на пол, где лежали детали «Лего», а также поезда, шарики и предметы, которые он не сумел опознать.

Ордоньес села в кресло психоаналитика, как будто собиралась начать сеанс, и объяснила:

— Детей нельзя положить на пресловутую кушетку, на которой сейчас сидите вы. Техника, которую разработала Мелани Кляйн, состоит в том, чтобы интерпретировать свободную игру ребенка.

— Понимаю. Тогда зачем вам кушетка?

— Время от времени мне приходится заниматься с кем-то из взрослых. Я это делаю, чтобы заработать себе на пропитание, когда мало работы с детьми.

Делая первый глоток кофе, Пердомо заметил, что Ордоньес внимательно изучает его взглядом, словно дает психологическую оценку, и почувствовал себя неловко. Психолог пояснила:

— Если бы мы проводили сеанс, мне бы пришлось интерпретировать тот факт, что вы по собственной воле сели на кушетку для пациентов.

— Вы хотите, чтобы я пересел? — спросил Пердомо, простодушие которого иногда граничило с глупостью.

— Нет, оставайтесь там, где сидите. Я только попыталась понять, не значит ли, что, сев на кушетку, вы таким образом бессознательно сделали выбор.

Пердомо помедлил несколько секунд, переваривая слова психолога, а когда в конце концов понял, озабоченно спросил:

— Вы считаете, что мне нужна терапия и я выразил это невербальным способом?

— Я говорила не всерьез. На самом деле бессознательные ошибки, сделанные вне психоаналитического контекста переноса и контрпереноса, не подлежат интерпретации. Достаточно сахара?

— Кофе замечательный, спасибо.

— У меня через полчаса пациент, лучше, если мы сразу перейдем к делу, — заметила психолог.

Хотя она поторопила его, в том, как она это сделала, не чувствовалось никакой невежливости. Напротив, она произнесла фразу тоном, в котором можно было услышать: «Мне очень хочется поговорить с вами, и я хочу использовать для этого все время, которым располагаю, до последней минуты».

Ордоньес прекрасно выглядела в темном костюме в полоску, который имела обыкновение надевать, чтобы произвести хорошее впечатление на родителей, приводивших к ней своих детей. Родители не присутствовали на сеансах, но, как правило, обменивались с ней несколькими фразами, когда оставляли детей в кабинете и потом возвращались за ними.

К своему удивлению, Пердомо обнаружил, что ему вдруг стало интересно, вдова ли Ордоньес, как и он, или просто не выходила замуж или развелась, но он тут же прогнал эти и другие мысли, чтобы сосредоточиться на проблеме, о которой шла речь.

— Как я уже сказал по телефону, по причине смерти моего коллеги, инспектора Мануэля Сальвадора, расследование убийства Ане Ларрасабаль поручено мне.

Казалось, психолог, словно хороший игрок в шахматы, продумала несколько вариантов ходов, потому что сразу сказала:

— И вы хотите знать, насколько я, как говорится, замешана в деле?

— Буду совершенно откровенен, сеньора Ордоньес. Я с уважением отношусь к методам всех моих коллег, — разумеется, если они не идут вразрез с законом, но у меня нет намерения рассчитывать на сотрудничество с вами ни в этом расследовании, ни в каком другом.

— Я прекрасно понимаю это, инспектор. В таком случае чему я обязана удовольствием принимать вас?

«Удовольствием принимать вас?» Пердомо не мог понять, заключена ли в этой фразе ирония, и это совсем сбило его с толку.

— Мне нужно, чтобы вы сказали, располагаете ли вы конфиденциальной информацией по этому делу и не передали ли вам мои коллеги какую-то улику, относящуюся к убийству, с тем, чтобы вы могли изучить ее без помех в тишине своего дома. Я слышал, что некоторым ясновидящим необходимо подержать в руках связанные с преступлением предметы, чтобы включилось то, что вы называете сверхчувственным восприятием.

— И в таком случае?

В тоне психолога по-прежнему не было и тени вызова. Манерой общения и игрой интонаций женщина добилась того, что диалог не превратился в противостояние. Она видела, что полицейский с самого начала держался очень напряженно, и не собиралась подливать масла в огонь. Пердомо ответил с самым суровым видом, на какой только был способен:

— Это было бы самое худшее. У нас была бы улика, которую нельзя предъявить на суде.

Ордоньес заметила, что инспектор допил кофе, забрала у него чашку и, поставив ее на письменный стол, приступила к объяснениям:

— Хочу рассказать, чтобы успокоить вас, каким образом я стала сотрудничать с полицией и до какой степени вовлечена в это конкретное расследование. Имейте в виду, что у меня в данный момент нет никаких материальных улик, относящихся к этому убийству, и не было раньше.

Пердомо, до сих пор ни одним движением не позволявший себе расслабиться, с облегчением улыбнулся:

— Это хорошие новости.

— До настоящего времени меня привлекали к расследованию всего несколько раз, и работала я исключительно с инспектором Сальвадором, причем всегда по его просьбе.

— Каким образом он вступил в контакт с вами?

— Мы познакомились, потому что у сына его сестры были кое-какие проблемы, и я занималась с ним некоторое время. Во время нашей первой встречи — я всегда провожу такие встречи с родителями, прежде чем начать терапию ребенка, — я уловила несколько мелочей, причем сама не подозревала, что заметила их благодаря экстрасенсорному восприятию.

— Я могу узнать, что именно вы уловили? — прервал ее инспектор.

— Это запрещено. Я не имею права злоупотреблять доверием пациента.

— Но ведь пациентом был мальчик, а не родители.

— В обоих случаях то, что я видела, было связано с мальчиком и имело эмоциональную окраску.

— Я понял. Продолжайте, пожалуйста.

— Мать Томаса, так зовут мальчика, должно быть, рассказала обо мне инспектору Сальвадору, и он как-то раз пришел попросить моей помощи в расследовании дела, которое казалось безнадежным.

— Вы помните, что это было за дело?

— Прекрасно помню и тем не менее настаиваю на сохранении профессиональной тайны.

Пердомо посмотрел на нее в некотором замешательстве, а затем возразил:

— Какая профессиональная тайна? По-моему, вы только что сказали, что не зарабатываете на жизнь как парапсихолог. То есть это не ваша профессия.

— То, что я никогда не получала денег за свою работу, не означает, что мой этический кодекс не распространяется на эти консультации, назовем их… особыми.

— Вы можете мне сказать, по крайней мере, удавалось ли вам достичь несомненного успеха в расследовании?

— Ни несомненного, ни относительного. Должна вам признаться, что в первом случае, какой мне доверил инспектор Сальвадор, я не смогла сообщить ему никаких данных. Провал был полный.

Похоже было, что она хотела рассмеяться, но ограничилась улыбкой.

— Чем вы это объясняете?

— Возможно, исходная информация, которую мне сообщил инспектор, была недостаточной или вообще ошибочной, а может, для моих способностей характерны подъемы и провалы, связанные с менструальным или лунным циклом, вы должны знать о таких вещах. Известно, какими странными мы, женщины, иногда можем быть.

Пердомо позабавил комментарий Ордоньес относительно женского пола, но он решил не показать этого даже улыбкой. И продолжал задавать вопросы:

— Если вы в первый раз потерпели такое фиаско, как получилось, что вас продолжали приглашать?

— Боюсь, что вторая возможность — которой я никоим образом не добивалась, — была предоставлена мне благодаря настойчивости сестры Сальвадора, слепо верившей в мои способности. Это было дело об убийстве, и мне приятно сказать, что я дала полиции несколько зацепок, которые позволили определить торговца наркотиками, поскольку речь шла о вендетте из-за наркотиков.

Инспектор молчал, не зная, как отреагировать. Психолог удивила его следующим высказыванием:

— Ясно, что вы не верите в экстрасенсорное восприятие.

Пердомо не хотелось быть с ней невежливым, и он помедлил с ответом, подыскивая способ высказать свой скептицизм не слишком агрессивно. Она, казалось, понимала, о чем он думает, потому что сказала:

— В какой-то мере я оправдываюсь, ведь в этой области столько мошенников, что скептицизм можно не только понять, но и одобрить. В Испании не так много полицейских парапсихологов, но вы не представляете себе, сколько их в других странах; они обычно угадывают задним числом. Например, кто-то говорит: «Я вижу воду и число тринадцать». Когда расследование заканчивается — скажем, по делу о похищении, — полиция обнаруживает в окрестностях резервуар с водой и узнает, что искомая улица находится в округе под номером двадцать восемь ноль тринадцать. Сообщенные сведения в действительности не привели к дому похитителя, но никто не может отрицать, что у ясновидящего были основания так говорить.

— Но если бы вода находилась в муниципальном бассейне, а тринадцать было бы номером дома, парапсихолог ведь все равно учитывал бы это как свой успех, разве не так?

— Именно. Секрет этих людей в том, что они предоставляют неопределенную или неоднозначную информацию.

— Но если полиции знакомы эти штучки, почему она продолжает прибегать к помощи ясновидящих?

— Потому что их способы завоевать доверие очень разнообразны. Иногда самозваные медиумы получают надежную информацию обычными методами и выдают ее полиции как полученную с помощью экстрасенсорного восприятия. Были случаи, когда ясновидящие выдавали себя за следователей или подкупали какого-нибудь полицейского, чтобы заполучить информацию о результатах расследования.

— Не знал, что они доходят до такого бесстыдства.

— Это крайние случаи. Обычно парапсихолог получает информацию, используя тактику, применяемую в карточной игре. Способ состоит в том, чтобы получать данные по реакции другого человека. Например: «Вижу работу». — «Это невозможно, я сейчас без работы». — «Знаю. Но вижу, что ты очень скоро получишь работу».

— Должен признать, что вы потрясающе это изучили, — заметил полицейский, с удовольствием отмечая, с каким артистизмом его собеседница воспроизвела этот диалог.

— Когда я осознала, что приобрела некоторые способности (это произошло после того, как мне удалили опухоль головного мозга), я серьезно занялась изучением данного вопроса. Несомненно, существуют люди, наделенные необыкновенными способностями внушения. Вы слышали, скажем, об эксперименте Форера?

— Должен признаться, нет.

— В тысяча девятьсот сорок восьмом году психолог Бертрам Форер раздал своим студентам тест, а затем вручил каждому описание его личности и попросил оценить справедливость описания по шкале от нуля до пяти. Средняя оценка составила четыре и двадцать шесть сотых балла. Затем он сказал ученикам, что раздал им одну и ту же характеристику, а каждый считал, что она относится именно к нему. Представьте себе набор общих мест, изложенных в этой характеристике и целиком почерпнутых из гороскопа: «Вы испытываете сильную потребность в любви и уважении со стороны других людей. Вы склонны критично относиться к себе». И так далее.

Ее прервал старческий голос, звавший психолога по имени:

— Мила-а-а! Мила-а-а!

Ордоньес вскочила с кресла и сказала:

— Это моя мать. Я сейчас вернусь.

Когда она открыла дверь, Пердомо заметил, что телевизор по-прежнему включен, но не настроен ни на один канал. Из комнаты доносился белый шум, который ни с чем нельзя спутать и который вызывает смутное беспокойство. Последовал краткий диалог между матерью и дочерью, слов Пердомо не разобрал. Затем все стихло.

Инспектор встал с ощущением, что он здесь мешает. Вернувшаяся Ордоньес с удивлением взглянула на него:

— Вы уже уходите?

— Да. Вы сообщили мне то, что я хотел узнать: что у вас нет никакой улики, относящейся к этому преступлению, и это меня успокоило. Я прошу вас о максимальной конфиденциальности в отношении любой информации, которую сообщил вам Сальвадор.

Психолог улыбнулась, поняв, что Пердомо продолжает беспокоиться по поводу ее возможной неосторожности.

— Инспектор, я знаю о преступлении только то, что было опубликовано в прессе. Мы с инспектором Сальвадором так и не успели поговорить о деле Ларрасабаль, потому что он умер накануне нашей первой предполагаемой встречи.

Они прошли в прихожую, где женщина отдала Пердомо плащ.

Он спросил:

— Почему вы этим занимаетесь?

— Вы имеете в виду помощь полиции? Я уже говорила вам, что не из-за денег и не из-за рекламы, которую мне могла бы принести огласка. На самом деле мне приходится быть очень осторожной, чтобы не стало известно о моих экстрасенсорных способностях. Если родители детей, с которыми я занимаюсь, узнают, что я в некотором роде колдунья, я мгновенно останусь без клиентов.

— В таком случае почему?

— Потому что, когда я вижу, что кто-то страдает и нуждается в помощи, а я могу оказать ее, мне кажется жестоким и бесчеловечным этого не сделать.

— Вы кажетесь мне хорошим человеком, и мне бы хотелось вам верить. Расследование убийства иногда бывает настолько сложным и трудоемким, что человек рад любой помощи. И все же…

— Вы не должны ничего мне объяснять, инспектор. Хотя должна сказать, что, если бы вы изменили свое мнение, я была бы рада снова принимать вас у себя дома.

Она протянула ему руку, открыла дверь, и Пердомо вышел на улицу. Не услышав, как щелкнула дверь, он повернул голову и увидел, что Ордоньес осталась на пороге и смотрит, как он садится в машину.

— Предположим, — сказал Пердомо, приоткрыв дверцу автомобиля, — и, заметьте, это только предположение, что вы действительно обладаете этой редкой способностью и достигли определенного уровня сверхчувственного восприятия. Но все же чем вы это объясняете?

Милагрос Ордоньес помолчала минутку, затем стала объяснять инспектору, как, по ее мнению, она приобрела свой необычайный дар. Инспектор не мог не ощутить смущения: его глубокое недоверие к миру медиумов и паранормальных явлений начало улетучиваться.

Панихида по Ане Ларрасабаль состоялась в соборе Альмудены, и на ней присутствовали высшие представители мира политики и культуры во главе с королевой доньей Софией, большой поклонницей скрипачки. Арсен Люпо, пришедший на церемонию вместе со своими друзьями, Роберто и Наталией, смог воочию убедиться в том, как уважали и любили артистку в ее собственной стране. Родители Ане — уже пожилые, но очаровательные люди, оба небольшого роста, показавшиеся Люпо похожими на парочку хоббитов, — затерялись среди поклонников и знакомых, которых было около тысячи человек; еще почти триста не смогли уместиться в храме и в волнении ожидали снаружи у выхода, наверное, чтобы выразить свое соболезнование родителям. Люпо отметил присутствие множества музыкантов, от американской скрипачки Хилари Хан до британского виолончелиста Стивена Иссерлиса, включая дирижера Зубина Мету и тенора Пласидо Доминго. В соборе было так шумно, что пару раз пришлось призывать к тишине. Служители собора вынуждены были напомнить собравшимся о святости места, в котором они находятся, хотя, когда страсти немного улеглись, вся энергия, скопившаяся в атмосфере храма, способствовала проведению одной из самых трогательных церемоний, на которых когда-либо присутствовал старый скрипичный мастер. Панихиду служил настоятель собора, ему помогали еще два священника, которых родители Ане привезли с собой из Витории.

Было прочитано Послание к фессалоникийцам, затем отрывки из Евангелия от Иоанна. В проповеди настоятель ни разу не упомянул ни о том, что Ларрасабаль умерла насильственной смертью, ни о том, что убийца еще на свободе и мог бы присутствовать здесь, среди скорбящих, втихомолку злорадствуя по поводу горя, которое сумел причинить. Священник говорил, что для людей верующих, как Ане, смерть — это боль, но в то же время жизнь и что умереть означает жить вечно. Самой эмоциональной частью его выступления оказалась та, где он говорил об Ане Ларрасабаль как о человеке необычайно влиятельном, потому что своей музыкой она могла изменить жизнь тысяч людей в мире, перенося их в прекрасный мир волшебным звучанием своей скрипки. Упомянув о власти музыки, которая способна изменить сущность человека, он привел в пример Филиппа V, приказавшего построить в Мадриде неподалеку от собора королевский дворец.

— Филипп получил прозвище Решительный, под которым вошел в историю благодаря музыке, которая вывела его из глубокой депрессии. Король не желал выходить из своей спальни, не хотел вмешиваться в управление страной, и никакие уговоры королевы или вельмож не могли убедить его, что он должен снова вернуться к своим обязанностям монарха. Но, дорогие мои, в это время Мадрид посетил великий итальянский певец Фаринелли. Когда королева Изабелла Фарнезе услышала этот чудный голос и познакомилась с этим очаровательным человеком, ей пришла в голову мысль, оказавшаяся спасительной для будущего Испании. Певца отвели во дворец, где он начал петь в комнате, соседствующей с покоями Филиппа. Король пришел в волнение, услышав дивные арии, и приказал привести певца к нему. Понемногу музыка оказала свое целительное действие на впавшего в уныние правителя, который в течение нескольких месяцев черпал в голосе легендарного кастрата необходимую энергию, позволившую ему снова вернуться к государственным обязанностям. Я уверен, — заключил настоятель, — что Ане Ларрасабаль сыграла для тысяч людей ту же роль, что Фаринелли для Филиппа Пятого, и потому ее уход будут долгое время оплакивать не только ее друзья и знакомые, но и все те люди, для которых скрипка этой великолепной артистки в какой-то момент послужила духовным утешением.

Люпо не мог не подумать, слушая слова священника, о двойственной роли инструмента, ведь, хотя скрипка ассоциировалась с дьяволом, она в то же время символизировала нежность и романтическую любовь. В фильмах, когда двое влюбляются, музыкальным фоном всегда звучат скрипки.

Слова настоятеля произвели большое впечатление на инспектора Пердомо, который решил присутствовать на панихиде, чтобы понять, кто составлял ближний круг убитой.

Но, хотя проповедь глубоко тронула собравшихся в храме, ничто не могло сравниться с главным музыкальным событием этого вечера, когда отец Ане, профессор по классу скрипки в Консерватории Хесуса Гуриди в Витории, сыграл арию Баха «Erbarme dich», одну из самых скорбных и в то же время дающих силы мелодий из «Страстей по Матфею». Печаль, пронизывающая мелодию, настолько глубока, что каждый раз, слушая, не можешь не думать о самой трагичной потере, смерти ребенка. И Баху эта боль была известна лучше, чем другим, потому что почти половина из его двадцати детей умерли в раннем возрасте. Но в то же время эта музыка обладала целительной силой, потому что говорила тому, кто ее слушал, что даже великая печаль может быть выражена, может быть разделена с другими. «Erbarme dich, mein Gott», что значит «Сжалься надо мной, Господи», — это ария для скрипки и контральто, которая предваряется продолжительным вступлением скрипки и длится пять минут.

На фоне пульсирующего ритма басовых звуков дон Иньиго Ларрасабаль, отец Ане, с чрезвычайным изяществом и сдержанностью медленно выводил мучительную вступительную мелодию. Когда играют такие эмоционально окрашенные мелодии, думал Люпо, легко дать себя увлечь дешевому сентиментализму, злоупотреблению вибрато, этим волнообразным движением, которое скрипач производит пальцем на некоторых струнах, чтобы придать исполнению выразительности.

Но дон Иньиго не впал в эту ошибку, несмотря на то что переживал один из самых страшных моментов своей жизни, прилюдно и навсегда прощаясь с единственной, любимой дочерью, которую много лет назад научил игре на скрипке. Отец Ане не впал и в противоположность, то есть в привычное для некоторых музыкантов полное исключение вибрато на том основании, что без него игра становится ближе к критериям своего времени. Своей сдержанной манерой исполнения Иньиго Ларрасабаль покорил публику еще до вступления контральто, партию которого исполняла не женщина, как в большинстве случаев, а контртенор. И какой контртенор! Немец Андреас Шолль стал близким другом Ане во время записи прекрасного диска, который Люпо слушал довольно часто. Диск назывался «Salve Regina»,[12] и на нем певец с нежным голосом, в котором едва чувствовался фальцет, исполнял священную музыку Монтеверди и других венецианских композиторов того времени. Ане, которая тогда еще не была звездой мирового класса, в какую превратилась позже, согласилась аккомпанировать Шоллю в нескольких вещах, и хотя потом они не записали вместе ни одного диска, но оба принимали участие в различных благотворительных концертах, и между ними возникла крепкая дружба. Шолль доносил музыку до присутствующих на панихиде с таким чувством и чистотой, что не обязательно было знать немецкий, чтобы понять смысл этих простых слов.

Правда, Пердомо понял их значение благодаря тому, что сидевшая рядом с ним сеньора переводила текст своему мужу по мере того, как контртенор пел.

Ария закончилась, оставив публику в сдержанном молчании, в то время как отец Ане, не в силах справиться с переполнявшими его чувствами, вынужден был удалиться в ризницу. Пердомо узнал одного из тех, кто сопроводил дона Иньиго в заалтарную часть собора. Это был жених скрипачки Андреа Рескальо, которого он видел совершенно расклеившимся в тот вечер, когда было совершено преступление, и которого собирался допросить заново, несмотря на то что с ним уже беседовал Сальвадор. Оглянувшись назад, чтобы убедиться в том, что присутствующие начинают выходить из храма, потому что Бахом церемония завершилась, инспектор обратил внимание, что на дальних скамьях левого крыла сидело множество рок- и поп-музыкантов, чьего присутствия он до сих пор не замечал. На следующий день Пердомо, который нисколько не был искушен в музыке, узнал из прессы, что человек с рыжей гривой и небольшой бородкой в жилете и белой шляпе, которую он не снял даже в знак уважения к покойной, был Бек, калифорнийский музыкант, автор песни «Прическа дьявола», по которой был снят клип; очевидно, писали газеты, что скрипачку и рокера роднила симпатия по отношению к дьяволу, которую они оба выражали достаточно явно. Пердомо безрезультатно поискал взглядом Мика Джаггера или кого-нибудь другого из «Роллинг стоунз», вспомнив одну из самых популярных их сатанинских песен под названием «Симпатия к дьяволу». Она вошла в число пятисот самых значимых песен в истории, а за год до этого, в 1967 году, «Роллинг стоунз» выступили с песней «По желанию их Сатанинского Величества». Сатанинские корни рока восходят к шестидесятым годам, их можно отследить даже у «Битлз», несмотря на то что они, благодаря постоянной работе над их образом менеджера Брайана Эпстайна, следившего, чтобы они были одинаково одеты и причесаны как школьники, имели вид невинный и серьезный, что мало соответствовало действительности.

Выйдя из собора, Пердомо заметил вдалеке Элену Кальдерон, привлекательную тромбонистку, заинтересовавшую его с того момента, как она проводила его на место преступления в тот роковой вечер. Она шла в сопровождении Георгия Роскоффа и еще двух молодых людей, похожих на джазовых музыкантов. Они сели в такси и исчезли в сумерках. Инспектор вспомнил, что собирался позвонить ей, якобы для того, чтобы посоветоваться относительно новой скрипки Грегорио, но, увидев ее в такой теплой компании, решил отложить звонок. Разговор с личным секретарем убитой скрипачки, всемогущей Кармен Гарральде, которая, по словам Андреа Рескальо, была тайно влюблена в Ане Ларрасабаль, он, напротив, не собирался откладывать.

Пердомо договорился встретиться с Кармен Гарральде, личным секретарем и артистическим агентом покойной, вечером в квартире Ларрасабаль на улице Морерия. Погода была отличная, и близлежащие галереи в Лас-Вистильяс уже были заполнены людьми, пришедшими сюда полюбоваться красивейшим закатом солнца и насладиться легким бризом, словно приглашавшим прогуляться и поболтать. Инспектор вспомнил, сколько раз они с женой выпивали здесь по бокалу вина перед ужином в одном из мексиканских ресторанов, которых в этом районе было великое множество и которые так нравились им обоим, и почти ощутил аромат — смесь свежих цветов и цитрусовых — духов Шанель «Кристалл», какими обычно пользовалась жена. Он вдруг осознал, что впервые воспоминание о Хуане, всегда окрашенное грустью, не сопровождалось обидой на то, что она оставила его и Грегорио, что не была так осторожна, как следовало бы. На этот раз воспоминание сплеталось с бодрящей мыслью о том, что каждый раз, думая о ней и ощущая ее присутствие с такой внутренней силой, он как бы возвращает ее к жизни.

Кармен Гарральде предупредила его, что домофон сломан и ему нужно будет позвонить ей по мобильнику, когда он окажется перед подъездом, чтобы она могла спуститься и открыть дверь.

Пердомо звонил, пока не взяли трубку.

— Инспектор Пердомо, — лаконично сообщил он, услышав хриплый голос Гарральде.

— Послушайте, у меня уже давно ревматический артрит, и мне трудно спускаться и подниматься по лестнице. Дело в том, что лифт вышел из строя в тот же день, что и домофон… и с тех пор уже три недели! Вы не против, если я сброшу вам ключи?

Пердомо подошел к месту, которое указала ему женщина, и ждал там, пока она не бросит ключи, как ему показалось, бесконечно. От нечего делать он разглядывал людей, сидевших на галерее с бокалом вина, и думал о том, насколько изменился Мадрид за последние годы: довольно избитое выражение «мы — плавильный котел культур», которое так любили употреблять местные политики в своих речах, сейчас казалось верным, как никогда, поскольку на этой галерее сидели вперемежку латиноамериканцы и жители Центральной Африки, славяне и граждане Соединенных Штатов и, разумеется, выходцы из стран Магриба, которых Пердомо без труда отличал от остальных, потому что только у них на столах не было алкоголя. Затем он обратил внимание на разнообразие шумов вокруг и прикрыл глаза, чтобы лучше их определить. Помимо человеческих голосов, звучавших на несколько децибел громче, чем необходимо, — Испания, вспомнил он, вторая самая шумная страна в мире, вслед за Японией, — слышался лай собак, пение птиц, выхлопы мотоциклов, мелодия флейты из окна первого этажа, телевизоры на полную громкость, вплоть до перестука каблучков в ритме фламенко, доносившегося из полуподвала.

Из задумчивости его вывел металлический звон ключей, упавших в нескольких сантиметрах от того места, где он стоял. «Еще немножко, и они пробили бы мне череп», — подумал инспектор и поднял голову, чтобы посмотреть на Кармен Гарральде, но женщина уже исчезла, словно призрак.

Пердомо без труда одолел пять пролетов лестницы, которые привели его к верхнему этажу, хотя представил себе, какой мукой могут оказаться эти ступеньки для человека, у которого проблемы с суставами. Добравшись до последней лестничной площадки, он увидел, что женщина не встречает его, как можно было ожидать, а просто оставила дверь приоткрытой. Инспектор толкнул створку внутрь, и не успел он шагнуть в квартиру, как к нему подошла собачка, это была длинношерстная такса, и принялась разглядывать инспектора и обнюхивать его ноги, чтобы решить, заслуживает ли он доверия. Инспектор, почувствовав к собаке симпатию, не мешал ей. Послышался хриплый голос хозяйки, звавшей из глубины квартиры:

— Кокска! Кокска, иди сюда!

Собачка мгновенно исчезла, и Пердомо последовал за ней. Квартира, не очень большая, оказалась светлой и отделанной с изысканным вкусом. Керамическая плитка была из светлой терракоты — несомненно, скрипачка отдавала предпочтение спокойным тонам: белым, кремовым и нейтральным. Рустикальная мебель перемежалась с классическими вещами, например парой кресел в стиле ампир, привлекших внимание Пердомо новой обивкой. Специального упоминания заслуживала широкая галерея, с которой были видны сады Лас-Вистильяс, Кампо-дель-Моро, собор Альмудены и Каса-дель-Кампо. Войдя в гостиную, Пердомо услышал голос хозяйки:

— Я обуваюсь, сейчас выйду к вам.

Через несколько секунд открылась раздвижная деревянная дверь, и появилась женщина, которую он собирался допросить, — в брючном темно-синем костюме и необычных спортивных тапочках, коричневых с черным. Гарральде было около шестидесяти, и ее трудно было назвать привлекательной. Дело портили не только глаза навыкате и непропорционально большой рот, но прежде всего подбородок, выступавший вперед, словно бушприт корабля. В ее пользу говорил завидный рост — почти метр семьдесят пять — и открытая улыбка, правда несколько тревожная и в то же время язвительная. Волосы — Пердомо не сумел понять, крашеные они или натуральные, — были темно-рыжими, она причесывалась на косой пробор и заправляла передние пряди за уши. Они обменялись рукопожатиями, и Гарральда предложила ему сесть на белый диван, главенствовавший в комнате.

— Я же предпочту остаться на ногах, потому что, как только согну коленку, чувствую боль и должна идти прикладывать лед. Хотите минеральной воды или лимонада?

— Нет, большое спасибо, ничего не хочу.

Собака тут же устроилась на диване рядом с Пердомо и даже стала подсовывать мордочку под его руку, словно прося ласки.

— Если вам мешает собака, я отведу ее на галерею.

— Нет, вовсе нет. Ваша собака?

— Все, что вы видите в этом доме, принадлежало Ане, в том числе и эта собака. Но она пользовалась мадридской квартирой, только когда бывала в Испании, потому что, как вы уже наверняка знаете, местом ее проживания был Лондон.

— И вашим тоже?

— Нет, я живу в Мадриде, в этой квартире. Я снимала ее у Ане, и, хотя вообще это довольно дорогое удовольствие, так как подобные квартиры весьма высоко ценятся, с меня Ане брала гораздо меньше рыночной цены. Она говорила, что делает это, чтобы мне не захотелось никуда отсюда уезжать и что так квартира всегда будет в образцовом порядке.

— А как вы улаживали…

— Дела Ане на таком расстоянии? Сейчас, с Интернетом и видеоконференциями, это совсем нетрудно. К тому же она часто приезжала в Испанию повидаться с родителями и со своим женихом, Андреа Рескальо. Но основная часть работы совершалась здесь. Прежде всего, потому что Ане полностью доверяла мне и почти никогда не возражала против составленного мною календаря выступлений, который я ей показывала в конце года.

Внимание Пердомо привлек экран включенного телевизора, на котором беспрерывно менялась стоимость биржевых ценных бумаг.

— Вы играете на бирже?

— Уже тридцать лет. И в этом отношении Интернет тоже бесконечно облегчил мне многие вещи, ведь раньше я должна была вкладывать деньги с помощью третьих лиц, а сейчас могу сделать это сама одним нажатием на клавишу компьютера. За это время я нажила миллионы и потеряла миллионы, тем не менее баланс положительный. На самом деле я могла бы выкупить эту квартиру у родителей Ане, если они назначат разумную цену. Да, и квартиру, и все, что в ней находится, хотя это дорогие вещи. Видите это фортепиано?

Инспектор, которому было не слишком удобно смотреть снизу вверх на свою собеседницу, воспользовался случаем и встал, как бы для того, чтобы посмотреть на фортепиано. Собака, судя по всему, уже нагляделась на этот инструмент, поскольку и не подумала слезть с дивана, на котором так уютно устроилась.

— У Ане, — начала объяснять Кармен Гарральде, — была страсть к инструментам и вещам, связанным с музыкой. Это фортепиано — подлинное сокровище, оно датировано тысяча восемьсот семьдесят шестым годом, на нем когда-то играл Брамс, и его также использовал симфонический оркестр Би-би-си в своих первых записях.

Они склонились над крышкой фортепиано, и Пердомо вытащил из кармана авторучку и блокнот, чтобы дать понять своей собеседнице, что сейчас начинается настоящий допрос.

— Какой характер носили ваши отношения с Ане? — спросил он, как о чем-то не совсем приличном.

Вопрос, прозвучавший двусмысленно, встревожил Гарральде.

— Что вы имеете в виду?

— В профессиональном смысле, — продолжил Пердомо, словно не заметив реакции собеседницы. — Какого рода работу вы выполняли? Скажем, можно ли вас назвать агентом? Или, скорее, личным секретарем?

— Я была много больше, чем просто артистический агент, инспектор. Я говорю не только о глубоких эмоциональных связях, бесспорно существовавших между нами, потому что я знаю Ане с той поры, как она была подростком. Дело в том, что большинство артистов, как правило, не ограничиваются одним агентом.

— Да? И что собой представляет эта система?

Кармен Гарральде еще сильнее наклонилась к фортепиано, так что взору Пердомо представилось, что инструмент превратился в галеон XVII века с этой женщиной в качестве носовой фигуры. Прежде чем ответить на вопрос полицейского, фигура улыбнулась, но в ее улыбке не было сердечности, только самонадеянность.

— Вы лучше поймете, если взглянете на эту страницу.

Гарральде поставила на крышку фортепиано ноутбук и открыла страницу, которая называлась «Исполнители классической музыки: кто кого представляет». Слева в столбик были перечислены музыканты по категориям: композиторы, клавишники, скрипачи, виолончелисты, альтисты, контрабасисты, гитаристы, арфисты, флейтисты, кларнетисты, трубачи, саксофонисты, тромбонисты и так далее. Пердомо насчитал больше двадцати категорий. От названия каждой специальности можно было перейти к другому, гораздо более обширному списку, содержащему имена и фамилии артистов.

Справа в окне, где каждые несколько секунд изображение менялось, проходила нескончаемая вереница портретов, где незнакомые лица чередовались с подлинными звездами в этой сфере. В разделе скрипки любитель музыки непременно узнал бы лица Хилари Хан, Пинхаса Цукермана, Мидори и множества других «священных коров», беспрерывно сменявших друг друга.

Гарральде продолжала:

— Если мы кликнем, к примеру, на Сантори Гото, вы увидите, что в зависимости от страны, о которой идет речь, представители меняются: в Испании это агентство «Ибермелоди», в Италии «Джезиа», в остальной части Европы «Интермусика». Если какой-то концертный зал, боже упаси, захочет пригласить Сантори в Испанию, устроителям нужно будет только кликнуть на «Ибермелоди» и войти с ними в контакт по электронной почте, чтобы оговорить сроки и финансовые условия японки. В свою очередь, артистические агенты объединены в международную ассоциацию — IAMA. Так вот, практически единственной артисткой в мире вне этой системы была Ане Ларрасабаль: я представляла ее на мировом уровне и никогда не вступала в IAMA по той простой причине, что ни она, ни я в этом не нуждалась.

Кармен Гарральде энергичным жестом закрыла крышку компьютера, и он исчез с поверхности фортепиано с той же скоростью, с какой перед этим появился. Она заправила волосы за уши жестом, в котором сквозило кокетство, и продолжила:

— Помимо того что я вела ее график концертов, я занималась контрактами, связанными с записью дисков и рекламой.

Пердомо тут же вспомнил рекламу роскошных часов на программке концерта, где под фотографией Ане Ларрасабаль, играющей на скрипке, помещался слоган, гласивший: «Время великих артистов показывает „Клокерс“».

— Сеньора Гарральде…

— Сеньорита, — поправила она с улыбкой, полной самоиронии. — Я состарилась, но так и осталась сеньоритой.

— Хорошо, сеньорита, — повторил инспектор. — Поскольку вас не было в концертном зале, когда было совершено преступление, вы мало что можете мне сказать о событиях того вечера. Кстати, почему вас не было на концерте?

— У меня дико болели ноги, и я попросила Ане извинить меня.

Пердомо молчал. Женщина, проявив проницательность, поняла, что сейчас речь зайдет об алиби, и удивила инспектора тем, что предвосхитила его вопрос:

— И разумеется, вы захотите узнать, где я была в тот вечер, когда было совершено преступление, и, как вы, полицейские, любите выражаться, чем могу это подтвердить.

— Вы входите в ближайшее окружение жертвы. Мне не поздоровится от начальства, если в моем рапорте не будет точных сведений о том, где находились друзья и родственники погибшей во время антракта, то есть тогда, когда было совершено преступление.

— Я хотела бы, чтобы вы не думали, что меня задевают эти никчемные и рутинные вопросы. Боже мой, да они просто смешны, если сравнить все это с настоящим допросом в сериале о Макмиллане, которые я видала по телевизору в юности!

Инспектор улыбнулся непосредственности своей собеседницы и ощутил желание узнать, кто такой был этот Макмиллан, о чьих похождениях ему не приходилось слышать. Еще он задался вопросом, не скрываются ли под маской цинизма более глубокие чувства, тем более что она сама призналась, что была эмоционально тесно связана с жертвой.

— Я была в доме всю ночь, — заявила Гарральде, — и не могу доказать этого. Знаете почему? Потому что не имела ни малейшего представления о том, что мою девочку убьют. В другой раз, когда убьют кого-нибудь из моего… как вы сказали, инспектор? Ближайшего окружения? — я постараюсь разузнать о преступлении заранее, чтобы иметь возможность представить полиции алиби такое же крепкое, как это фортепиано.

Гарральде два раза стукнула костяшками пальцев по крышке инструмента в подтверждение своих слов, и фортепиано отозвалось густой, как козлиное блеяние, нотой.

— Это модератор, — объяснила она, словно извиняясь за участие инструмента в диалоге. — Он совсем не опускается, и струны остаются свободными, как будто нажимаешь на педаль. — Тут она изучающе посмотрела на инспектора и добавила: — Любопытно, инспектор, но, когда я наблюдала, как вы входите в эту дверь, у меня создалось странное впечатление, будто я вас видела раньше.

— Я присутствовал на панихиде, и наши взгляды встретились на секунду, хотя, может быть, вы этого не помните. Это была глубоко волнующая церемония, вы не находите?

— Да, да, верно.

— Проясните мне одну вещь. Хотя вы не присутствовали на концерте, я полагаю, вы знаете о странном инциденте, который произошел с Ане, когда она играла на бис. Вы знаете, что у Ане во время концерта выскользнула скрипка?

— Да, потому что на следующий день об этом писали в газетах.

— С ней когда-нибудь случалось что-то подобное?

— Нет, не припомню. Однажды у нее одновременно лопнули конские волосы на смычке. Получилось забавно: как будто ветер сдул с чьей-то головы парик, тем более что волосы смычка перепутались с ее собственными, и было непонятно, где чьи. Это было смешное происшествие, но без всяких последствий: Ане сменила смычок и начала сначала.

— Почему у нее мог упасть инструмент?

— Это случилось на девятой вариации, да? Левая рука, которая держит скрипку, должна произвести ряд очень быстрых пиццикато, то есть с силой дергать струны. Если предположить, что инструмент у Ане держался не так крепко, как если бы она пользовалась подушечкой, то возможно, скрипка выскользнула, потому что она увлеклась пиццикато.

— Она ни из-за чего не волновалась?

— Волновалась? Не думаю. Ведь Ане царила на сцене, один критик даже нашел это оскорбительным.

— Она ни с кем не ссорилась в тот день?

— Если и ссорилась, я ничего об этом не знаю. Но меня бы это очень удивило, потому что я говорила с ней за пару часов до концерта, и она была в прекрасной форме.

— По какому поводу вы с ней разговаривали?

— Чтобы сообщить, в каком ресторане ей заказан столик. Она собиралась поужинать со своим женихом и поручила мне найти для них хороший ресторан. Я сделала несколько звонков и заказала столик в итальянском ресторане «Тартини».

Пердомо слегка кивнул, подтверждая, что знает этот ресторан.

— Знаете, что я думаю, инспектор? Когда у нас из рук валятся вещи, то не потому, что мы волнуемся, нервничаем, а скорее от избытка уверенности. Ане настолько хорошо знала то, что играла, — своего Паганини! — что, возможно, слишком расслабилась.

— Держа в руках скрипку, которая стоит два миллиона евро? Мне трудно в это поверить.

— Одно дело — сколько она стоит, и другое — что может и не может случиться. Вы знаете, что произошло в прошлом году со скрипачом Дэвидом Гарретом?

Гарральде упомянула так называемого «Дэвида Бекхэма классической сцены», молодого немецкого чудо-скрипача, такого красавца, что он смог оплачивать свои занятия в Джуллиардской школе в Нью-Йорке, позируя для журнала «Вог» в костюмах «Армани».

— Дэвид упал, выходя из Барбикан-холла в Лондоне, когда сбегал по лестнице, довольно скользкой, забыв, что на нем концертные туфли. Он упал на спину, на футляр скрипки, что, вероятно, спасло ему жизнь, но его гваданини за миллион долларов приказала долго жить.

— Хорошо, но…

— А виолончелист Йо-Йо Ма? — продолжала Гарральде, которая не собиралась так скоро прекращать свой монолог. — По рассеянности он оставил в такси в Нью-Йорке виолончель работы Страдивари стоимостью не меньше, чем скрипка Ане.

Удовлетворившись этими двумя примерами, Пердомо решил сменить тему. Он помнил, что, судя по заметкам Сальвадора, Рескальо говорил, что его отношения с Гарральде нельзя назвать дружескими.

— Сеньор Рескальо на первом допросе, который проводил мой покойный коллега, сказал… — несколько секунд он искал в другой записной книжке, что именно сказал итальянец, — что вы сознательно старались избегать друг друга: там, где присутствовал один, другого не было, как в том фильме с Мишель Пфайфер.

— Он так сказал? — спросила заинтригованная Гарральде. — Он упомянул фильм «Леди-ястреб»?

— Нет-нет, это я добавил. Я любитель кино.

— Да, сказать так все же было бы большим преувеличением. Мы обычно не совпадали, но потому что… — Носовая фигура вдруг поднялась над фортепиано и, выпрямившись во весь рост, сказала, не пытаясь скрыть раздражения: — Чего ради я стану рассказывать вам, хороши или плохи были мои отношения с сеньором Рескальо? Какое это имеет отношение к убийству Ане? Ведь это она рассталась с жизнью, а не ее нареченный!

— Прошу вас, успокойтесь, — посоветовал ей инспектор. — Вы не обязаны отвечать на вопрос, если не хотите, но чем больше информации окажется в моем распоряжении, тем легче будет нам поймать виновного, вы согласны?

Кармен Гарральде принялась искать сигарету, и после первой же затяжки стало понятно, что табак успокаивающе действует на ее пылкий нрав, поскольку она тут же заговорила прежним тоном:

— Конечно, Андреа не испытывал ко мне особой симпатии, но я никогда не воспринимала это как нечто личное.

— Вам придется мне это объяснить.

— Я хочу сказать, что любой испытывал бы ревность к любому человеку, занимавшему мое место и осуществлявшему жесткий контроль над карьерой Ане, какой осуществляла я. Всем нам нравится влиять на людей, которых мы любим, и сеньор Рескальо знал, что в профессиональном отношении Ане считается единственно с моим мнением.

— Почему она так доверяла вам? Вы изучали музыку?

— Нет, но я изучала людей, инспектор. Старого воробья на мякине не проведешь. Андреа милый молодой человек и превосходный музыкант…

Она на мгновение замолчала и повторила, словно для того, чтобы Пердомо понял, что ее восхищение искренно:

— Превосходный. Он мог бы стать солистом, которого высоко ценят, если бы захотел. Ему не хватает честолюбия. Но с точки зрения чисто человеческой он простак. Он не выжил бы ни секунды в джунглях мира классической музыки. Вы не представляете, от скольких ударов кинжалом приходится уворачиваться в течение дня на моей работе.

— Кому выгодна смерть Ане Ларрасабаль, сеньорита Гарральде? — неожиданно спросил инспектор.

— Только не мне, — ответила женщина с горькой усмешкой. Казалось, она давно ждала этого вопроса, поскольку ответ был дан мгновенно. — С одной стороны, у артистов бывает много агентов, а с другой — агенты, как правило, работают не на одного клиента. За исключением моего случая: единственным моим источником доходов была Ане. С ее смертью умерла и курочка, которая несла золотые яйца.

«Но ведь существует скрипка», — чуть было не произнес инспектор. Однако удержался, потому что это значило бы причислить женщину, которая пока что служила важным источником информации, к подозреваемым.

Вместо этого он потянул за уже закинутую леску:

— Разумеется, я не имел в виду вас, сеньорита Гарральде. Но если бы вы знали, кто…

— Кому выгодно? — перебила его женщина, прекрасно понимавшая, какого вида помощи он от нее ожидает. — Конечно, тому, у кого сейчас находится скрипка. У вас есть какая-нибудь зацепка относительно того, где может находиться Страдивари?

— Ни малейшей, — признался Пердомо. — Мир музыкальных инструментов мне совершенно чужд, и я даже не представляю себе, с чего начинать поиски. Если предположить, что скрипку украли вы, то что вы могли бы с ней сделать?

Гарральде вдохнула дым сигареты, и у Пердомо создалось впечатление, что она просто проглотила его, поскольку прошла вечность, прежде чем она сделала выдох. Казалось, в своем стремлении сформулировать ответ она забыла о том, что надо дышать. Наконец, выпустив струю вонючего дыма, она заговорила:

— На рынке так мало Страдивари, что продать ее, не вызвав подозрений, сложно, потому что существующие скрипки легко идентифицируются. У многих из них даже есть имена, как у известных картин.

— Эти данные могут пригодиться. Какое имя носила скрипка вашей подопечной?

— У скрипки Ане не было конкретного имени, потому что невозможно было установить, кому она принадлежала до того, как дед Ане приобрел ее в Лиссабоне. Обычно имя скрипки Страдивари связано с ее историей. Приведу вам пример: «Виотти», одна из самых известных, вышла из мастерской Страдивари в тысяча семьсот девятом году. Она называется так по имени своего самого известного владельца, виртуоза Джованни Батисты Виотти, о котором говорят, что он получил ее в подарок от своей любовницы Екатерины Великой. В две тысячи пятом году скрипка была приобретена лондонской Королевской академией музыки более чем за пять миллионов евро.

— Вы сказали, пять миллионов? Мне казалось, что цена этих инструментов около миллиона-полутора евро.

— Но скрипка «Виотти» исключительный инструмент, не только потому, что она в прекрасном состоянии, но и потому, что она была собственностью русской императрицы. Кроме того, не все Страдивари одного и того же качества. У некоторых царапины на корпусе; скажем, на виолончели «Дюпор», говорят, имеется след от шпоры, который оставил сам Наполеон Бонапарт, когда намеревался на ней поиграть.

— Сколько всего сохранилось инструментов Страдивари?

— Шестьсот пятьдесят, но я включаю в это число шестьдесят виолончелей и четырнадцать альтов. Таким образом, самих скрипок осталось меньше шестисот.

— И Ане никогда не опасалась, что ее скрипка — подделка?

— Нет. По-моему, она сама рассказывала, что ее дед в шестидесятых годах показывал скрипку эксперту, и тот пришел к выводу, что это подлинный инструмент.

— Вы не помните имени эксперта?

— Нет, знаю только, что он подверг скрипку всем мыслимым проверкам. Одна из наиболее надежных — это анализ дерева, осуществленный дендрохронологом. Если число годовых колец не соответствует эпохе, в которую жил Страдивари, скрипка не может быть подлинной. Но этот анализ может только исключить поддельные инструменты, но не доказать подлинность данного. То, что древесина может быть датирована тысяча семьсот десятым годом, вовсе не означает, что инструмент изготовил Страдивари.

— И что тогда? Почему вы были так уверены в том, что это Страдивари?

— Потому что кроме этого существует то, что скрипичные мастера называют «рукой мастера». Следы, оставленные полукруглым долотом на корпусе или на завитке, безошибочно свидетельствуют об авторстве Антонио Страдивари. Мастер такого уровня использует стамеску или долото с таким же искусством, как Леонардо да Винчи кисть.

Гарральде сделала паузу, во время которой достала из серебряной коробочки, лежавшей у нее в кармане брюк, небольшую таблетку и приняла ее, запив водой. Пердомо заметил, что у нее сильно выражен кадык, как у мужчин.

— Анализы никогда не помешают, — продолжила она, — но музыкант такого таланта, как Ане, не нуждается в том, чтобы кто-то убеждал его в необычайных достоинствах принадлежащей ему скрипки.

— Вы хотите сказать, что можно узнать об авторстве Страдивари и без помощи эксперта? Каким образом?

— Ах, инспектор, — воскликнула Гарральде, как будто полное невежество полицейского в этой области вызывало у нее не презрение, а жалость, — для этого надо быть музыкантом и прежде играть на Страдивари, чтобы сравнить. Страдивари — это подлинная драгоценность для виртуоза, инструмент отвечает на малейший нажим смычка, как чистокровная лошадь, вдобавок всадник все время уверен, что животное послушно и никогда не сбросит его на землю. Ане не раз говорила, что ей никогда не приходилось форсировать звук, какой бы большой ни была аудитория, и что у нее, когда нужно, всегда был неисчерпаемый запас сил. Не знаю, насколько точна метафора с чистокровной лошадью, может быть, лучше было говорить о супер-спортивном автомобиле, способном в доли секунды отреагировать на малейший нажим ноги водителя.

— То есть время реакции инструмента — это самая характерная его черта? То, что мы можем назвать, следуя вашему примеру с автомобилем, разгоном от нуля до ста?

— Не так просто. Звук Страдивари неподражаем. Ане не думала, что ее инструмент может быть подделкой, поэтому ее никогда особо не заботило мнение экспертов. Ее скрипка обладала богатым изысканным звуком, как в самом высоком регистре, так и в самом низком, кроме этого она была невероятно отзывчива, то есть могла производить как глубокие, темные бархатистые звуки, похожие на звуки виолончели, так и ноты настолько резкие, что они напоминали звуки трубы. И всегда это были выразительные звуки, потому что одна из самых удивительных характеристик хорошей Страдивари состоит в том, что ее звуки, кажется, распространяются по залу, словно расцветая в воздухе, от маленького бутона, когда они извлекаются из инструмента, до потрясающей розы, в какую они превращаются, достигая слуха публики.

— Понимаю, — сказал инспектор, ошарашенный этой цветочной метафорой.

— Относительно скрипки Ане неизвестно не то, сделал ли ее Страдивари или нет, а то, о каком инструменте идет речь. Ане хотелось верить, что ее скрипка — одна из Страдивари, принадлежавших Паганини. Не знаю, известно ли вам, что этот итальянский виртуоз к концу жизни собрал действительно выдающуюся коллекцию инструментов.

Пердомо на минуту отвлекся, записывая в блокнот то, что только что сказала Кармен Гарральде, затем спросил:

— Вы не знаете, кто-нибудь хоть раз предлагал Ане продать скрипку, пусть и безуспешно?

— Никто бы не рискнул, инспектор. Одно дело купить инструмент у коллекционера или у скрипичного мастера, и совершенно другое — сделать такое предложение исполнителю, да еще такого уровня, как Ане Ларрасабаль. Словно предложить деньги в обмен на твое горло или голосовые связки, потому что Страдивари была голосом Ане. Другое дело, что некоторые втайне очень бы этого хотели.

— Например, кто? — Пердомо не терпелось записать наконец какое-то имя в свой блокнот и тем самым продвинуть вперед расследование.

— Например, эта японка, Сантори Гото, серьезная соперница Ане. Мы знаем через третьих лиц, скажем, от агентов или администраторов концертных залов, что она приписывала успех Ане на пятьдесят процентов ее скрипке и отдала бы все, чтобы заполучить ее. Как будто она не знала, что Ане как музыкант лучше, вернее, была лучше, чем она!

— Но вы только что сказали, что эта Страдивари — необыкновенная.

— Да, в руках настоящего артиста. То, чего Сантори не понимает, — чтобы сравняться с Ане, ей нужно было бы две Страдивари!

— Но почему?

— Из-за пота.

— Из-за пота?

— Сантори Гото потеет на сцене, как если бы сидела в сауне, инспектор. Вы никогда ее не видели? Есть люди, которым это кажется настолько отталкивающим, что они перестали ходить на ее концерты, несмотря на то что, по правде говоря, японка очень привлекательна. Но когда она играет (должно быть, от страха сцены), то покрывается потом, как если бы таскала тяжести, а не исполняла музыку.

— И какое это имеет отношение к…

— Дайте мне докончить, пожалуйста, — хриплым голосом попросила женщина. — Влажность имеет катастрофические последствия для звучания любого инструмента, потому что дерево, впитывая влагу, теряет способность резонировать. Именно по этой причине в хорошие футляры для скрипки вделан гигрометр, прибор, измеряющий влажность. Если исполнитель потеет, как Сантори, за десять или пятнадцать минут он может превратить скрипку в нечто совершенно непригодное. Единственное решение — иметь под рукой две скрипки: пока одна сушится — а в той жаре, что стоит на сцене, на это уйдет несколько минут, — играешь на другой, и наоборот. Поэтому я и говорю, что для Сантори одной Страдивари недостаточно.

— Раз она была главной соперницей Ане, значит, теперь она первая звезда среди женщин-скрипачек, так?

— Да, инспектор, так, — обреченно вздохнув, призналась женщина. — Можно сказать, Сантори Гато теперь новый центр вселенной.

— Если мы разыщем скрипку, — Пердомо сменил тему, — законные наследники…

— Это родители Ане, — перебила его Гарральде, словно одно то, что кто-то ставит это под сомнение, было для нее невыносимо.

— Родители Ане? Почему вы так уверены?

— Ане не оставила завещания. Или вы хотите сказать, что обнаружили завещание?

— Нет-нет.

— Потому что никакого завещания не было. Поэтому, если закон не менялся, все отходит к родителям, включая эту квартиру и, разумеется, скрипку, если она когда-нибудь найдется. Все осталось бы ровно так же и после свадьбы. При отсутствии завещания сеньор Рескальо мог бы получить наследство только после смерти обоих родителей Ане.

В этот момент такса Кармен Гарральде принялась лаять, и женщина попросила инспектора перейти в кухню, где она откроет банку с кормом, чтобы дать собаке. Во время этого недолгого перехода Пердомо заметил маленькую скрипку, висевшую на стене одной из спален.

— А эта скрипка? — спросил инспектор, стараясь перекричать собачий лай.

— Это «восьмушка». Первая скрипка, которая появилась у Ане в четыре года. Дети в таком возрасте должны пользоваться уменьшенными инструментами, которые бывают даже еще меньше, потому что есть дети, которые начинают играть в год.

— Я могу взглянуть на нее?

Кармен Гарральде пересекла спальню и, сняв скрипку со стены, вручила ее инспектору.

Взяв инструмент в руки, Пердомо улыбнулся. Маленькая скрипка вызывала у него нежность. В воображении тут же возникали маленькие ручки, когда-то заставлявшие звучать эту скрипку. Он вспомнил, как начинал заниматься его сын Грегорио, как Хуана всегда провожала его в музыкальное училище, и глаза его увлажнились от тоски по тем безвозвратно ушедшим счастливым временам.

— Я должна накормить Кокску, а не то сосед снизу устроит мне скандал, — сказала Гарральде, прервав его печальные размышления. — Захватите скрипку в кухню, если хотите рассмотреть ее.

Пока хозяйка доставала собаке еду, Пердомо увидал сквозь небольшие отверстия в корпусе скрипки, что ко дну приклеена этикетка, но буковки были настолько малы, что он не мог ясно их рассмотреть, и, хотя вглядывался до боли в глазах, не сумел прочесть надписи на этикетке. В конце концов он сдался и, достав очки, которые из кокетства почти никогда не надевал, без труда рассмотрел этикетку.

Пердомо остолбенел:

— Что, это тоже Страдивари?

Гарральде, присев на корточки, вытряхивала содержимое банки в мисочку и ответила не поднимаясь:

— Только этого не хватало! Не обращайте внимания, скрипичные мастера любят наклеивать такую этикетку внутрь инструмента, чтобы он больше походил на подлинный. Здесь даже нельзя говорить о подделке, потому что в этом нет намерения обмануть. Просто это своеобразная дань уважения величайшему в истории мастеру струнных инструментов.

Пердомо обратил внимание, что все, кроме двух последних цифр надписи, было напечатано типографской краской.

— Послушайте, это же фальсификация.

— Это предназначено для тех, кто, как вы, не имеет ни малейшего понятия о музыке. На множестве современных скрипок (я говорю о скрипках четыре четверти, взрослых) есть этикетки, и тем не менее они фальшивы, как монета в три евро. Разумеется, существуют подлинные Страдивари и без этикеток. И, так как я знаю, о чем вы сейчас спросите, отвечаю заранее: на Страдивари Ане этикетки нет.

Хотя Пердомо не видел собаку, до него доносилось жадное чавканье, которое нельзя ни с чем спутать: животное с наслаждением поглощало неизвестно из чего состоящую влажную массу.

— Я уже давно хочу спросить вас: если бы родители Ане, теперь законные владельцы скрипки, захотели узнать, о какой Страдивари идет речь, с целью заново установить стоимость скрипки, какие шаги они должны были бы предпринять?

— Это было бы сложно. Большинство Страдивари — вне всякого подозрения, поскольку их владельцы знают происхождение своего инструмента. Например, Страдивари из собрания Мадридского королевского дворца. Про эти скрипки известно, когда они были отправлены из Кремоны и когда прибыли в Испанию. Проблема со скрипкой Ане в том, что первый известный владелец — это ее дед по отцу, инструмент достался ему на аукционе в Лиссабоне.

— Он тоже был скрипачом?

— Нет, дипломатом. Но, как рассказывают, неплохим любителем.

Пердомо чуть было не сказал с гордостью, что его жена, а значит, и сын Грегорио — потомки великого Пабло Сарасате, но счел, что сейчас неподходящее время демонстрировать знаменитых предков.

— Этот дед Ане до сих пор жив?

Гарральде резко выпрямилась, услышав вопрос, и Пердомо заметил, что ее лицо исказилось болью.

— Иногда, — объяснила она, растирая правое бедро, — я совсем не могу стоять, просто крестная мука. Пойдемте, я не хочу, чтобы из-за Кокски мы беседовали с вами здесь, оставим ее доедать и выйдем на галерею. Всегда, когда получается, я с удовольствием смотрю на закат солнца. Там, — сказала она, забирая маленькую скрипку, которую Пердомо оставил на столе, — я расскажу вам об ужасном конце дедушки Ане.

Выйдя на галерею, Пердомо увидел, что небо еще светлое, хотя солнце уже скрылось за горизонтом.

— Ах, пропустили! — с сожалением воскликнула Гарральде. — Застать или не застать — иногда это вопрос секунд, что ж тут поделаешь.

Инспектор в изумлении увидел, что окружающие дома уже погружены в полутьму, и, словно угадав, о чем он думает, Гарральде заметила:

— Меня восхищает этот контраст! Я называю его «мой эффект Магритта».

Тишина, наставшая после ее замечания, была прервана душераздирающим воплем уличного кота. По мнению Пердомо, эти пронзительные крики скорее подходили обезумевшей женщине, чем коту в любовном томлении, и явно обладали свойством вызывать мурашки по всему телу. Посмотрев на Гарральде в свете бумажного фонарика, который она зажгла на галерее, он обнаружил, что у нее освещена лишь верхняя часть головы, так что нельзя даже разобрать, открыты у нее глаза или закрыты.

— Дедушка Ане совершил самоубийство в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, — сказала женщина, нарушив повисшее молчание. — Он поднялся на мост, который теперь называется мостом Двадцать Пятого Апреля, а тогда звался мостом Салазара, и ночью двадцать седьмого мая бросился в воду. Возможно, он бы уцелел, если бы не попал под киль огромного буксира. Буксир искромсал его своими винтами, когда тело всплыло в районе кормы.

— Ужасная смерть, — заметил инспектор.

— И роковая дата, — добавила женщина. — Паганини тоже умер двадцать седьмого мая, и Ане тоже.

Пердомо минуту помолчал. Если это в самом деле случайное совпадение, то такая случайность способна потрясти. Но Пердомо не собирался устанавливать никакую сверхъестественную связь между этими событиями и потому обратился к Гарральде:

— Нет ли оснований считать, что эти три смерти могут быть связаны, как вы думаете?

Гарральде не ответила. Ее глаза казались двумя темными провалами, непроницаемыми и таинственными.

— Когда умер дед Ане, что произошло со скрипкой?

— Его сын, отец Ане, никогда не любил на ней играть. Он говорил, что в ее звучании ему слышится нечто неприятное, что скрипка его не любит, и продолжал играть на своей, работы Монтаньяны тысяча семьсот двадцать первого года. Это тоже превосходный инструмент, хотя, конечно, его не сравнить со Страдивари. Поэтому, как только Ане достаточно выросла, чтобы управляться с такой скрипкой, инструмент перешел к ней.

— Я могу взглянуть на фотографию скрипки?

— Конечно. Подождите меня здесь и насладитесь пока замечательным веласкесовским небом Мадрида.

Кармен Гарральде ушла с галереи и через минуту вернулась с черным кожаным портфелем, в котором было множество фотографий украденной скрипки. Положив портфель на широкие перила, она стала демонстрировать инспектору его содержимое. Здесь были фотографии скрипки спереди, сбоку и, наверное, с полдюжины тех, что изображали ее детали, такие как колковая коробка, завиток или подгрифок.

— Вот так выглядела скрипка до того, как Люпо изменил завиток, — сообщила Гарральде, показывая одну из фотографий. — На следующем снимке скрипка предстает уже в своем теперешнем виде, с головой, которую Люпо по просьбе Ане вырезал на завитке.

Неистовый взгляд дьявола источал злобу, и Пердомо тут же отвел глаза, словно для того, чтобы набраться храбрости.

— Зачем нужно было вырезать эту голову?

— Этот обычай был довольно распространен в прежние времена, тогда струнные инструменты заканчивали какой-то головой, почти всегда головой животного. Как я уже сказала, Ане была убеждена, что ее Страдивари принадлежала Паганини, и, поскольку великий генуэзец всегда ассоциировался с дьяволом, ей показалось, что эта голова — какой-то способ продемонстрировать всем происхождение инструмента.

— Эта голова пугает. Откуда Ане взяла образец?

— Она рассказывала мне, что это голова Ваала, которую она сфотографировала в Иерусалиме после концерта в тамошнем зале Генри Крауна. Если вы знаете этот город, вам должно быть известно, что в южной части, неподалеку от Яффских ворот, находится так называемая долина Хинон. В этой долине древние израильтяне поклонялись языческим богам, например Молоху и Ваалу, приносили им человеческие жертвы и даже сжигали живых младенцев. После возвращения из вавилонского плена израильтяне прониклись отвращением к долине и превратили ее в свалку: туда, скажем, бросали тела казненных, и смрад гниющей плоти людей и животных заставлял все время сжигать останки. В любое время днем и ночью можно было увидеть горящие в долине Хинон костры. Говорят, что и Иуда повесился на дереве именно там.

— Интересная легенда, — отозвался Пердомо, пытаясь скрыть свой скептицизм.

— Это вовсе не легенда, инспектор. Долина Хинон существовала на самом деле, со всеми ужасами, которые там случались. При переводе на греческий название «Хинон» впоследствии трансформировалось в «Геенну», что означает ад в иудаизме.

— То есть вы хотите сказать, что голова, которую Ане заказала вырезать на скрипке, происходит прямо из ада? — спросил инспектор, явно взволнованный только что услышанной от собеседницы информацией.

Не ответив, она некоторое время продолжала стоять опустив голову, с отсутствующим видом, пока инспектор не спросил, что ее заботит.

— Я просто думаю о человеке или людях, которые сейчас владеют скрипкой. Вы, кажется, довольно скептически относитесь к существованию сверхъестественных сил, но я-то из другого теста. Я задаю себе вопрос, знает ли вор и убийца Ане, что соприкоснуться с этой скрипкой означает затеять игру со смертью.

Рассказ Кармен Гарральде произвел на Пердомо впечатление, и на следующее утро он отправился на свидание с дирижером Национального оркестра Жоаном Льедо, проспав ночью не более часа. Если бы он работал в паре с Вильчесом, то непременно взял бы его с собой, потому что двое всегда увидят больше, чем один, но, поскольку отношения с Вильянуэвой были натянутыми, он предпочел пойти один. Кроме обязательных вопросов о вечере убийства — Льедо был одним из первых трех людей, появившихся на месте преступления, — инспектор собирался проконсультироваться у него относительно неизвестной партитуры, найденной в артистической скрипачки, и понаблюдать за тем, как он отреагирует.

Он также надеялся снова увидеть Элену Кальдерон, тромбонистку, которая произвела на него сильное впечатление в тот вечер, но, к своему разочарованию, не обнаружил ее среди музыкантов, несмотря на то, что, когда он приехал, оркестр проводил генеральную репетицию.

Причиной, по которой она отсутствовала, было то, что вещь, которую в этот момент репетировали, «Пляска ведьм» Паганини, написанная в 1813 году, — это вариации для скрипки в сопровождении оркестра струнных. Изначальная мелодия взята из балета, сочиненного Зюсмайером, третьеразрядным музыкантом, вошедшим в историю благодаря тому, что ему выпало завершить после смерти Моцарта знаменитый Реквием. Простую банальную тему Паганини украсил сложнейшим переплетением вариаций, усугубленных техническими трудностями: невероятными обертонами, коварными пиццикато, тройными и даже четверными аккордами и головокружительно быстрой сменой струн, так что говорили, что эта вещь, наряду с известнейшим Каприсом № 24, положила начало легенде о договоре легендарного скрипача с Сатаной.

Инспектор решил занять место в одном из кресел партера и наблюдать за репетицией, пока не настанет подходящий момент для того, чтобы обратиться к Льедо.

Дирижер дал знак прервать музыку и попытался всеми доступными ему средствами, включая пение, объяснить исполнителям, как именно, по его мнению, должно звучать начало концерта.

— Сеньоры, — начал говорить он, стоя на подиуме, — наше оркестровое вступление звучит приемлемо, но имейте в виду, когда вступит солист, мы не должны ударить в грязь лицом. Нам нужно сделать так, чтобы нас было слышно все время. Согласны?

Льедо в тишине стал отбивать такт палочкой, и оркестр начал разыгрывать торжественное вступление. Тремоло на басовых струнах, словно звучащие черные тучи, наполняли зал дурными предчувствиями. Как раз когда Пердомо показалось, что пора прекратить эту музыкальную муку, оркестр стал играть медленнее и замолк на доминантсептаккорде. И тогда вступила скрипка. Солист, небольшого роста, с усиками, казалось, побаивался властного дирижера. Он не сумел показать ничего, кроме начала темы, потому что Льедо тут же остановил оркестр.

— Хорошо-хорошо-хорошо, — иронически произнес он, а через секунду состроил гримасу и воскликнул: — Хорошо? Пло-о-о-охо!

Палочка Льедо взлетела над головами виолончелистов и нацелилась, как дротик, в первого контрабасиста.

— Пиццикато аккомпанемента звучит нерешительно, робко!

Чтобы объяснить более понятно, дирижер принялся напевать:

но делал это так напыщенно и высокопарно, что большинству музыкантов стало смешно. Было ясно, что этот человек отличается нездоровой склонностью к лицедейству, его жесты на подиуме были преувеличенны и театральны, как будто он любой ценой хочет оказаться в центре внимания. Одна из первых скрипок не сумела сдержать легкий смешок, что не прошло незамеченным.

— Если я сказал что-то забавное, объясните нам вслух, в чем дело, чтобы мы могли посмеяться все вместе.

Устыженная скрипачка склонила голову и попыталась закрыть лицо руками, чтобы остальным не было видно ее веселья. Испепеляя ее взглядом, Льедо обратился к остальным музыкантам оркестра:

— Сеньоры, мы играем Паганини, а не Боккерини. Девятнадцатый век, а не восемнадцатый. Я не хочу, чтобы получался менуэт, эта вещь не должна звучать как музыка галантная, церемонная и учтивая. Я хочу, чтобы ноты были звучными, вызывающими. Пусть контрабасы взвоют, как северный ветер!

Первая скрипка попросила разрешения высказаться, и Льедо с подиума дал согласие.

— Маэстро, вы не думаете, что если аккомпанемент будет звучать форте, то вступление солиста будет не так эффектно? Кроме того, я сомневаюсь, что его будет слышно.

Прежде чем ответить, дирижер холодно улыбнулся.

— Солист получит возможность блеснуть, когда начнутся эффектные моменты, — сказал он, словно солиста не было в зале. — Хотя «Ведьмы» называются «Вариациями для скрипки с оркестром», на самом деле это концерт. А слово «концерт» происходит от «concertare», что значит «сражаться». Это сражение, а сражение выигрывает тот, кто сильнее.

К подиуму подошел ассистент, сообщивший дирижеру, что в зале находится полицейский инспектор. Льедо обратился к Пердомо, даже не спустившись с подиума:

— У меня еще есть дела, инспектор. Почему бы вам пока не погулять, а потом мы увидимся прямо в моем кабинете. Мои музыканты ужасно отвлекаются, когда на репетиции присутствует кто-то посторонний.

Пердомо жестом выразил согласие и вышел из Симфонического зала, ощущая десятки взглядов, буравивших его затылок.

Выйдя из Симфонического зала, инспектор Пердомо решил воспользоваться случаем и снова посетить место преступления. Он не раз убеждался, что возвращение на место происшествия часто наводит на интересные мысли и способствует появлению какой-то идеи, дающей толчок новой линии расследования.

Ему не давал покоя вопрос, каким образом убийца или убийцы смогли вынести скрипку из помещения, несмотря на строгий полицейский кордон. Или преступник был настолько хитер, что спрятал бесценный инструмент в самом Хоровом зале, чтобы потом без помех забрать его, когда снимут оцепление? В конце концов, размеры скрипки невелики, ее можно спрятать в любом углу. Пердомо не знал точно, как пройти в Хоровой зал, и подошел к охраннику, который предложил проводить его, как только устранит неполадки с одной из камер наблюдения.

— А пока, — сказал он, — почему бы вам не сесть в одно из этих удобных кресел? Всего минут на пять.

Инспектор принял предложение охранника и опустился в кресло.

Посмотрев направо, он увидел длинный коридор, конец которого едва можно было различить в полумраке. В этот момент он ощутил дуновение холодного воздуха и решил, что кто-то оставил открытой дверь на улицу. Повинуясь странному побуждению, Пердомо зашагал в этом направлении и через несколько секунд услышал неприятный металлический звук, словно по полу тащили что-то тяжелое. И тут же увидел, как в одной из дверей, выходивших в этот бесконечный коридор, появилась невысокая нервная женщина, в которой он с непонятной тревогой узнал, как ему показалось, ясновидящую Милагрос Ордоньес. Еще не успев окликнуть ее, Пердомо понял, что она чувствует его присутствие, потому что поворачивается к нему лицом, и тут инспектор пожалел, что увидел ее.

Фигура и одежда были такими же, как у Милагрос, но глаза явно принадлежали его умершей жене: глаза, потерявшие естественный цвет и резко выделявшиеся жуткой желтизной на мертвом морщинистом лице, словно у утопленника, долго пробывшего в воде.

Инспектор вспомнил, что, когда он забирал тело жены, местный судебный врач сообщил ему, что лицо утонувшей представляет собой малоприятное зрелище, и поэтому он попросил подругу, приехавшую вместе с ней, произвести окончательную идентификацию тела. Пердомо попытался позвать ее по имени — он даже не понимал, было ли это имя ясновидящей или его утонувшей жены, — но понял, что это ужасающее зрелище просто лишило его возможности произнести хотя бы слово. Он хотел отступить от этого жуткого существа, сурово смотревшего на него из коридора, но боялся, что оно заметит охватившую его панику и сделает то, что было для Пердомо страшнее всего: приблизится к нему. Убедившись, что инспектор не изменился в лице и не отступил ни на сантиметр, существо стало удаляться, причем от его движения у Пердомо застыла в жилах кровь: казалось, оно не идет, а скользит по полу. Ошеломленный инспектор так и остался сидеть в кресле, когда услышал, что дверь закрывается, и тут же сквозняк, который он ощущал раньше, полностью прекратился.

Кабинет Жоана Льедо, расположенный на верхнем этаже здания, оказался приятным местом, хорошо освещенным, с уютным ковром светло-коричневого цвета, на котором стояло небольшое пианино с опущенной крышкой, заваленной партитурами. Видневшийся в глубине рабочий стол казался маленьким из-за книг и бумаг, громоздившихся на нем стопками такой высоты, что Пердомо показалось — только чихни, и все эти бумажные башни рухнут на пол. В одном углу стоял на подставке какой-то огромный рабочий блокнот, открытый на листке с расписанием репетиций и концертов на ближайшие дни. Кроме света, лившегося через широкие окна, обрамленные легкими шторами, Пердомо понравилась рабочая атмосфера, которой дышал кабинет, разительно непохожий на кабинеты нотариусов с безупречно чистыми столами, на которых все сложено аккуратнейшим образом и которыми их хозяева пользуются крайне редко, чтобы заверить какую-нибудь замысловатую подпись, за что, между прочим, берут неплохие деньги. Льедо сообщил, что ему нужно позвонить, и Пердомо воспользовался паузой, чтобы рассмотреть фотографии и дипломы, висевшие на одной из стен.

В большинстве случаев это были портреты самого дирижера в компании других музыкантов, главным образом солистов, которых Пердомо не знал. Разумеется, здесь присутствовала и обязательная фотография с королем, подобные фотографии инспектор видел в стольких рабочих кабинетах, что начал задаваться вопросом, не следует ли считать особым знаком отличия отсутствие портрета испанского монарха, который, со своей стороны, не демонстрировал особой любви к музыке.

Инспектор скользнул напоследок взглядом по этим изображениям, как вдруг его внимание привлекли две небольшие черно-белые фотографии, и благодушное спокойствие сменилось более чем обоснованной тревогой.

Это были фотографии Адольфа Гитлера.

На первой было не слишком хорошо видно лицо зловещего диктатора, стоявшего спиной среди других главарей Третьего рейха, во время концерта в гигантском зале, под мрачным штандартом со свастикой; зато на другой фотографии ясно различалась его фигура в момент, когда он приветствовал дирижера оркестра, наклонившегося со сцены, чтобы пожать ему руку.

Пердомо не заметил, что Льедо уже кончил говорить по телефону, и чуть не подскочил, услышав у себя за спиной его голос. Пахнуло сладковатым одеколоном, хотя марку он определить не сумел.

— Это Вильгельм Фуртвенглер, — объяснил Льедо, — один из самых великих дирижеров всех времен. Когда к власти пришли нацисты, многие его коллеги решили уехать. Он же остался, и впоследствии ему пришлось давать бессчетные показания союзникам во время процесса денацификации, начавшегося после войны. Посмотрите на фотографии повнимательнее: на этой мы видим, как он исполняет последнюю часть Девятой симфонии Бетховена в день рождения Гитлера. На другой диктатор по окончании концерта обращается к нему с нацистским приветствием, а Фуртвенглер в ответ протягивает руку, избегая официального приветствия. Как по-вашему, какая из них более ранняя? — спросил Льедо со злорадным выражением преподавателя, решившего во что бы то ни стало подловить невнимательного ученика.

— Понятия не имею. Я бы сказал, вот эта, — высказал догадку Пердомо, показывая на фотографию с празднования дня рождения Гитлера.

— Почему?

— Не знаю. Просто она показалась мне более старой.

— Большинство людей, которым я задавал этот вопрос, выбирают ту же фотографию, что и вы, поскольку предпочитают думать, что музыкант сначала заигрывал с нацистами, но потом, когда стали известны ужасы концентрационных лагерей и геноцида евреев, отошел от них и отказывался использовать приветствие «Хайль Гитлер».

— А на самом деле было не так?

— Как было на самом деле, мы никогда достоверно не узнаем. Если говорить об этих фотографиях, скорее верно обратное. Фотография, на которой Фуртвенглер отказывается вздымать руку, более ранняя, чем другая, на которой дирижер как миленький соглашается играть и желать «счастливого дня рождения» чудовищу, на чьей совести миллионы жертв. Возможно, он думал, что сможет противостоять политическому давлению, что сможет бороться с режимом изнутри. Если вам интересна эта тема, — сказал Льедо, беря со стола книгу и роняя при этом стопку бумаг, — рекомендую вам вот эту недавно вышедшую биографию Фуртвенглера, которая называется «Маэстро дьявола».

Пердомо не пытался скрыть удивления, вызванного названием книги.

— Дьявола?

— Гитлера. Как вы, несомненно, знаете, нет фигуры в истории, которая в людском понимании была бы больше связана с Сатаной, чем немецкий диктатор.

— Вы на самом деле считаете, что Гитлер был воплощением дьявола?

— Так считают те, кто знает об этом больше, чем мы, инспектор, ватиканские экзорцисты. Самый известный из них, падре Габриэле Аморт, говорил недавно, что дьявол не только существует, но что он способен овладевать целыми народами. Он утверждает, что нацисты действовали так дико и бесчеловечно, поскольку были одержимы дьяволом. Несомненно, их фюрер Адольф Гитлер шел в списке первым.

Пердомо задал Льедо пару вопросов о нацистах и холокосте, чтобы разобраться в его политических симпатиях, но дирижер отвечал уклончиво. Затем добавил:

— Сейчас, при расцвете демократии, очень легко говорить: я никогда не был соучастником диктатуры, никогда с ней не сотрудничал. Но представьте себе, что в Испании снова установится тоталитарный режим. Вы оставите работу в полиции, инспектор? Я знаю, что у вас есть сын, который был с вами на концерте. Поставите ли вы под угрозу его благополучие, его образование, да и саму жизнь ради того, чтобы избежать обвинения в коллаборационизме? Или продолжите выполнять свою работу самым достойным и профессиональным образом?

— На самом деле…

— На самом деле не существует способа это узнать, пока не придет время, — разрешил проблему музыкант. — Все мы, люди, способны и на худшее, и на лучшее, на самое мерзкое и самое возвышенное. Сама свастика, — сказал он, постучав пальцем по стеклу, закрывавшему фотографию, — превратилась в один из самых отвратительных символов в истории, хотя санскритское слово «свастика», означающее пожелание удачи, в ходе истории символизировало весьма возвышенные идеи, не имеющие ничего общего с идеологией наци. То же самое можно сказать и о скрипке: она может быть самым романтическим инструментом в мире, но в руках такого композитора, как, к примеру, Бернард Херрманн, — вы знаете, это тот, кто написал саундтрек к фильму «Психо», — превращается в инструмент смерти и разрушения.

Льедо придвинулся вплотную к фотографии, на которой Гитлера было лучше видно, так что от его дыхания на стекле осталось туманное пятно. Затем провел по стеклу рукавом и сказал:

— Вы знали, что Ватикан даже в сороковых годах был так убежден в одержимости Гитлера дьяволом, что Пий Двенадцатый пытался на расстоянии изгнать из него дьявола? Это не дало результата, но мы никогда не узнаем, в чем тут причина: то ли дьявол Гитлера был слишком мощным врагом для бедного Пия Двенадцатого, то ли изгнание дьявола нужно совершать, когда одержимый присутствует при этом во плоти. Но я полагаю, вы пришли сюда не для того, чтобы беседовать об одержимости дьяволом, а чтобы понять, не я ли тот человек, что вам нужен, разве не так?

— Я бы не формулировал это так категорично.

— Я читал в прессе, что человек, убивший Ане Ларрасабаль, хорошо знаком с боевыми искусствами. Могу я спросить, как вы пришли к такому интересному выводу?

— Это есть в отчете судебного медика, но мне не кажется, что нам сейчас следует комментировать эти детали.

Дирижер пригласил Пердомо сесть в кресло для посетителей, стоявшее в углу кабинета, и, взяв пульт дистанционного управления, лежавший на низком стеклянном столике, направил его в сторону стереосистемы. «Кампанелла» Паганини в исполнении Ане Ларрасабаль с Лейпцигским оркестром Гевандхауса зазвучала на полную громкость, и Льедо поспешил уменьшить звук до минимума.

— Знаете, каков мой девиз в жизни? Ненавидь спорт и сочувствуй спортсмену.

— Неплохо, — признал Пердомо.

— Я никогда не занимался в гимнастическом зале, не говоря уже о школе карате. Я не тот, кто вам нужен, инспектор, предлагаю вам проверить.

— Рад слышать. Вы были на первой части концерта Паганини?

— Конечно. Я сидел на балконе, мне больше нравится слушать концерт оттуда.

— Вы помните, что делали потом, во время антракта?

— Я направился прямо в артистическую Ане Ларрасабаль, чтобы поздравить ее. Но ее там не было.

— Откуда вы знаете? Дверь была открыта?

— Дверь была закрыта, но не на ключ. Я постучал несколько раз, потом, не получив ответа, вошел и увидел, что в комнате никого нет. Поэтому я решил, что она уже ушла.

— Вы не спрашивали у охранника?

— Спрашивал, но никто не мог сказать мне, ушла она или нет.

— Когда я вошел в Хоровой зал, вы уже стояли в дверях. Кто сообщил вам о том, что совершено преступление?

— Маэстро Агостини, это он обнаружил тело. Инспектор, не знаю, что за мысли бродят у вас в голове, но позвольте мне объяснить одну вещь: не знаю, до каких крайностей можно дойти, чтобы добыть такую Страдивари, как у Ане Ларрасабаль. Но поверьте мне, когда я говорю, что никогда, вы слышите, никогда не решился бы лишить жизни артиста такого масштаба. Послушайте, — сказал он, снова увеличивая громкость стереосистемы, — подумать только, сколько огня в этой каденции!

Послушав с минуту совершенно фантастическую запись концерта Паганини, Пердомо вытащил из кармана пиджака фотокопию нот, найденных в артистической скрипачки, и показал ее Льедо, который зажег стоявшую рядом лампу, надел очки для дальнозорких и тщательно изучил ноты.

— Это музыка для фортепиано. Откуда она?

Пердомо рассказал ему и добавил:

— Простите, я не умею читать нотную запись. Почему вы говорите, что она для фортепиано?

— Два нотных стана, видите? Верхний в скрипичном ключе, для правой руки, нижний, в басовом, для левой. Кажется, в ля минор или в до мажор.

— Вы слышали эту музыку?

— Никогда в жизни. Почему вы думаете, что она может навести на след преступника? Мне кажется, это просто музыкальный фрагмент, не представляющий большого интереса.

— Один мой коллега, инспектор Матеос, недавно расследовал дело, где ключом оказалось буквенно-цифровое сообщение, написанное на нотной странице.

— Ах да, дело, связанное с Десятой симфонией Бетховена. В прошлом году его широко комментировали. И вы думаете, здесь тоже может оказаться музыкальная головоломка, вроде той, какую разрешил музыковед Даниэль Паниагуа?

— Мы работаем над этой гипотезой. Я хочу, чтобы вы спокойно изучили эти ноты дома и сказали мне, может ли в них содержаться внемузыкальное послание.

Льедо аккуратно сложил листок и спрятал в карман.

— Если я что-то из этого извлеку, как я смогу связаться с вами?

Инспектор дал ему визитную карточку, и Льедо положил ее в карман пиджака, одновременно проведя языком по верхней десне. Возникший при этом влажный, вязкий звук показался инспектору необыкновенно противным.

Инспектор Пердомо прибыл в УДЕВ в таком возбуждении, что даже не стал въезжать во двор. Он бросил машину с ключами у защитного барьера и, несмотря на протесты сидевших в будке полицейских, направился к зданию, намереваясь еще раз серьезно поговорить с Вильянуэвой. Причина его раздражения крылась в следующем: после встречи с Льедо в Национальном концертном зале он развернул сегодняшнюю газету и прочел заголовок на первой полосе:

Когда Пердомо вошел в кабинет комиссара Гальдона, тот стоял уже в плаще.

— Ты уходишь? — спросил удивленный инспектор. — Мне сказали, ты хочешь меня видеть.

В глубине кабинета, на одном из двух стульев для посетителей, стоявших рядом с письменным столом начальника УДЕВ, сидел и что-то прослушивал младший инспектор Вильянуэва, неподвижный, словно притаившаяся рептилия.

— Почему ты до сих пор не побеседовал с родителями Ане? — упрекнул инспектора Гальдон.

Пердомо показалось, что жесткий тон комиссара вызвал на лице Вильянуэвы едва заметную довольную улыбку, но, возможно, это только показалось.

— Я собирался сделать это на похоронах, если представится возможность, но после того, как отец разрыдался в конце выступления, мне показалось, что лучше подождать до завтра, — стал оправдываться Пердомо.

— Очень плохо. Семья дает ключ к пониманию жертвы, ты можешь узнать, в какой среде она вращалась, не тревожило ли ее что-нибудь, были ли у нее враги. Сегодня же отправляйся в Виторию поговорить с родителями. Я уже предупредил отца по телефону. Вот его номер.

— Сегодня? Мне не на кого оставить сына.

— Не говори глупостей, кого-нибудь найдешь. Вперед! Можете идти.

Услышав глагол во множественном числе, Пердомо остановился в нерешительности.

— Я предпочитаю работать один. Пока я буду разговаривать с родителями, Вильянуэва может проверить аукционные дома, спросить, не поступало ли им предложений приобрести скрипку.

Гальдон отрицательно мотнул головой:

— Не знаю, как там принято у вас в провинциальном отделении, но у меня в УДЕВ ребята работают в паре. Я срочно отправляюсь в Бургос. Помнишь тройное убийство, которое там совершили несколько лет назад? Так вот, убили директора школы, в которой учился задержанный нами парень.

Комиссар жестом предложил Пердомо его пропустить, но тот не двинулся с места.

— Погоди, — сказал он, указав на пачку лежавших на столе газет. — Ты уже видел заголовки?

— Что тебе в них не нравится?

Инспектор пристально посмотрел на Вильянуэву, который за все это время ни разу не удостоил его взглядом.

— Мне это кажется чудовищной глупостью, — воскликнул Пердомо. — Кто-то пытается сорвать расследование.

У комиссара вырвался смешок.

— Не будь таким наивным, Пердомо. Как по-твоему, кто сделал так, чтобы эти сведения просочились в прессу?

При виде смутившегося Пердомо в глазах Вильянуэвы зажглись веселые искорки.

— Это сделали мы? Но для чего?

— Пусть убийца немного понервничает, — объяснил Гальдон. — Узнав, что мы не проглотили наживку с исламским следом, он попытается запутать полицию другим способом. Мы стараемся создать условия, при которых он допустит роковую ошибку. И это даст результат.

Гальдон вынул из кармана судебное решение, в котором судья, ведущий дело, давал санкцию на прослушивание телефонов Льедо, Рескальо и Гарральде, и передал бумагу Пердомо. Тот бросил на комиссара быстрый взгляд.

— Как тебе это удалось?

— Его честь кое-что мне должен.

— Наверное, что-то очень важное, потому что ты и сам знаешь, как трудно получить такое разрешение. У нас нет ничего против Льедо, Рескальо или Гарральде.

— Но и нет ничего в их пользу, — проворчал Гальдон. — Очень плохо, Пердомо, что дни идут, а ты ничего мне не приносишь. У нас в УДЕВ принято получать результаты с первой же минуты. Тем более под напором прессы. И не только испанской. Сегодня нам звонили из «Франкфуртер альгемайне», а вчера из «Нью-Йорк таймс». Мы испытываем постоянное давление.

Пердомо еще раз бросил взгляд на судебное решение и убедился, что оно составлено небрежно. Высшие суды во многих своих приговорах ясно давали понять, что для прослушивания телефонных разговоров необходимо иметь мотивированное заключение, то есть постановление суда. Тогда как судебные решения принимаются по процедурным вопросам и второстепенным исковым заявлениям, в постановлениях судьи высказывают суждение о том, надлежит ли одобрить ограничение основных прав гражданина, например тайны общения.

Документ, который он держал в руках, не только не был обоснован юридически, но и содержал орфографические ошибки, верный признак спешки.

— Не нравится мне этот документ, — сказал Пердомо, — совсем не нравится. Представь, что мы услышим нечто важное. Но так как у нас нет мотивированного постановления, то впоследствии мы не сможем предъявить суду никаких доказательств.

— Поменьше беспокойся о будущем, — утешил его Гальдон. — Мы действуем с разрешения суда, и, если кто-нибудь однажды попросит объяснений, их будем давать не мы, а его честь. Думай о настоящем. Тайну следствия никто не отменял, о результатах прослушивания будут знать только судья и прокурорша, а ей, как и нам, ужасно хочется иметь хотя бы одного подозреваемого. Ручаюсь, она даже не пикнет.

Пердомо снова загородил комиссару путь к двери:

— И что ты надеешься узнать из этих прослушиваний? У жениха есть алиби. Читал рапорт Сальвадора? Вдобавок я видел его в день преступления. Он был раздавлен горем.

— Дешевое притворство, — отпарировал Гальдон. — Попахивает убийством на почве ревности.

— Гарральде отпадает. Нет Ане — нет курицы, несущей золотые яйца.

— Она лесбиянка, верно? Она сделала это с отчаяния, чтобы Ане не выходила замуж за итальянца.

— Но Льедо? — простонал Пердомо. — Теоретически он мог это сделать, он находился в концертном зале, в антракте его никто не видел, но даже при всем желании он не мог задушить скрипачку с таким мастерством, он никогда не посещал школу боевых искусств.

— Ты это проверял?

— Мне было некогда, потому что утром я его допрашивал. Но он совсем не глуп, он не осмелится бессовестно лгать полиции в вещах, которые легко проверить.

— Ты удивишься, узнав, сколько глупостей совершают люди под давлением обстоятельств. Черт возьми, Пердомо, из-за тебя я опоздаю на поезд, но я хочу, чтобы ты послушал это. Вильянуэва, поставь ему запись.

Младший инспектор включил стоявшее на столе небольшое звукозаписывающее устройство, и Пердомо мгновенно узнал голос Жоана Льедо, которого он допрашивал у него в кабинете сегодня утром. Вильянуэва сообщил ему, что Льедо разговаривает с Альфонсо Архоной, директором агентства «Испамусика». Пердомо вспомнил, что это Архона вышел к публике, чтобы сообщить об отмене концерта после убийства Ане. Он был самым известным в Испании интернет-деятелем и поддерживал дружеские связи практически со всеми «священными коровами» классической музыки, начиная с Клаудио Аббадо и кончая Даниэлем Баренбоймом.

Менее чем в километре от полицейского комплекса Арсен Люпо и Наталия де Франсиско укрылись под навесом автобусной остановки, дожидаясь окончания ливня, тяжелые капли которого под ураганным ветром превратились в крошечные метательные снаряды. Чтобы скоротать время, они закурили. Казалось, встреча с инспектором Пердомо произвела на них благоприятное впечатление.

— Все было очень хорошо, — с воодушевлением воскликнул Люпо, — не считая боли в глазу, которая терзает меня с самого утра.

— Снаружи ничего не заметно, Арсен. Но кто знает? Может, у тебя синусит. Когда вернешься в Париж, покажись офтальмологу.

Наталия хотела рассказать французу о зловещих результатах своего эксперимента в ресторане с двумя каплями оливкового масла, но передумала, вспомнив, что ее друг менее чем через сутки уедет из города. Она, как радушная хозяйка, должна позаботиться о том, чтобы ничем не омрачить его пребывание в Мадриде.

— Смотри, небо уже проясняется, — сказала Наталия, выходя из-под навеса. Но внезапный порыв ветра и струи дождя, бессовестно хлестнувшие ее по лицу, убедили ее в том, что еще рано праздновать победу.

Люпо рассмеялся, увидев изумленное лицо своей подруги — оплеуха, полученная от ветра, застала ее врасплох, — но из чувства солидарности тоже решил покинуть убежище и, взяв Наталию за руку, зашагал по улице по направлению к машине.

Большинство прохожих, шедших им навстречу, прикидывали, закрыть им зонты или из предосторожности остаться под ними — хотя водяные потоки, обрушивавшиеся с неба, почти иссякли, ветер свирепствовал с прежней силой.

Метрах в пятидесяти от них Наталия заметила монаха-августинца в характерной черной рясе своего ордена, сражавшегося посреди тротуара с огромным зонтом цвета воронова крыла. Из-за предательского порыва ветра его спицы выгнулись наружу. Сцена была так живописна, что Наталия и Люпо, собиравшиеся перейти улицу, задержались на несколько секунд, чтобы дождаться развязки поединка между монахом и зонтом. Как раз в тот момент, когда августинцу удалось наконец-то справиться с противником, внезапный шквал вырвал зонт у него из рук и погнал по тротуару. Еще через несколько секунд боковой залп ветра швырнул зонт на кирпичную стену какой-то школы с такой силой, что пятнадцатисантиметровый стальной наконечник, сверкавший, словно лезвие мачете, с силой врезался в нее, высекая искры.

Казалось, зонт вдруг обрел собственную жизнь. Внезапно он отскочил от стены. Увидев, что он движется прямо к ним, а августинец знаками просит о помощи, Наталия, бросив вызов ветру, кинулась к беглецу, чтобы схватить его при встрече, как строптивую собаку, не желающую надевать ошейник. Вдруг зонт ни с того ни с сего остановился и ровно в ту секунду, когда Наталия приготовилась ухватить его за ручку, взвился в воздух. Перелетев через нее, он с дьявольской силой врезался в лицо Люпо, пронзив стальным наконечником его правый глаз.

Прежде чем отправиться в Виторию, Пердомо зашел в колледж, где учился Грегорио, чтобы предупредить, что едет в срочную командировку и сыну придется ночевать одному. Занятия кончались в пять, и колледж находился так близко, что мальчик мог вернуться домой пешком, единственной проблемой оставался ужин.

— Вот двадцать евро, зайдешь в «Телепиццу», — объяснил отец. — Можешь пригласить домой кого-нибудь из приятелей и попросить остаться на ночь, чтобы ты не чувствовал себя одиноко, хотя в любой момент ты можешь связаться со мной по мобильнику. Если тебе не нравится мой план, то я могу попросить бабушку с дедушкой забрать тебя к себе, хотя они живут у черта на куличках, и уж не знаю, как ты доберешься утром до школы.

Мальчик не хотел и слышать о втором плане. Из-за того что ему впервые предстояло остаться ночью одному, он неожиданно почувствовал себя взрослым.

В тот же день в Мадриде

Рескальо и мальчик вошли в гигантский магазин музыкальных инструментов, и, как всегда, оказавшись здесь, Грегорио испытал особое состояние из-за разнообразнейшего выбора музыкальных товаров, предлагаемых в «Скерцандо» любителям и профессионалам, от которого голова шла кругом. Так и хотелось вернуться сюда с огромным, как у Санта-Клауса, мешком, чтобы доверху набить его нотами, книгами и инструментами. Завораживающее действие бесчисленных витрин и прилавков магазина на покупателей объяснялось не только изобилием товаров — в «Скерцандо» можно было приобрести все, начиная с пластмассового медиатора для гитары и кончая клавесином XVII века, — но и утонченным вкусом, с каким все было расположено; хотя по своим размерам этот магазин мог сравниться с супермаркетом, его изысканную атмосферу уместнее было бы описать с помощью слова «бутик». Из динамиков лилась музыка Боккерини, и Рескальо указал на это Грегорио, отметив, как много сделал для виолончели этот итальянский композитор и исполнитель, скончавшийся в Мадриде.

Когда Рескальо заплатил за свою канифоль, Грегорио с удивлением заметил, что итальянец вдобавок купил ему комплект новых струн для скрипки.

— Но у меня нет денег, чтобы за них заплатить, — сказал, смутившись, мальчик.

— Разве я не говорил, что приглашаю тебя? Ты наверняка решил, что выпить кока-колы, верно? Эти струны — фирменное угощение от «Скерцандо» для твоего смычка, — произнес со своей меланхоличной улыбкой итальянец, — я заметил в переходе, что они очень старые. Впрочем, мой скромный бюджет это выдержит.

Благодарно кивнув, мальчик вспомнил, что каждый раз, когда приходилось покупать для скрипки новые струны — время от времени их полагается менять, иначе они порвутся на концах, — отец начинает пыхтеть, как паровой утюг, сетуя на непомерную цену, и спрашивать, нет ли более дешевых.

— Струны из нейлона или синтетического волоса годятся только для дешевых скрипок, папа. Для хорошего смычка требуется настоящий конский волос из хвоста жеребца, и только жеребца, потому что на хвост кобылы попадает моча, а мочевая кислота разъедает волос, делая его непригодным.

— Но все же это просто конский волос. Почему он так дорого стоит?

— Потому что его берут у жеребцов, живущих в холодных климатических зонах, чтобы волос был более крепким. Мой преподаватель покупает волос из Монголии.

Выйдя из магазина, они с радостью увидели, что дождь кончился. Грегорио, возможно еще опьяненный музыкальным ароматом этого места, вдруг неожиданно для самого себя предложил Рескальо на итальянском:

— Сыграем дуэтом?

— Прямо сейчас?

— Почему бы и нет?

— На улице?

— Можно у меня. Я живу в двух шагах отсюда.

Рескальо бросил взгляд на часы, чтобы придать себе веса в глазах мальчугана. Он хотел продемонстрировать, что у него сегодня много дел, хотя в действительности до десяти он был абсолютно свободен. Но даже в этом случае он предпочел немного поломаться.

— А не поздно?

— Еще нет восьми. Видишь ли, мой отец всегда говорит, что в музыке, как в теннисе, чтобы совершенствоваться, надо играть с теми, кто сильнее тебя. А я всегда играю с Начо, но он гораздо слабее, он сам так говорит.

— А мы не потревожим твоего отца, если свалимся ему как снег на голову? — все еще колебался итальянец, который тоже полагал, что камерная музыка необходима для прогресса инструменталиста.

— Я же тебе говорил. Моего отца нет в Мадриде, я остался один дома, как тот мальчик из фильма. Но если ты думаешь, что я настолько слаб, что тебе скучно будет играть со мной…

— Хватит разговоров! — воскликнул Рескальо. — К тому же я обещаю, что дома тебя ждет сюрприз.

Жилище Пердомо хотя и находилось почти в самом центре Мадрида, но, в отличие от роскошного пентхауса Ане Ларрасабаль, расположенного в том же районе, представляло собой крохотную, темную и непрезентабельную квартирку на первом этаже.

Если бы Рескальо не знал, что отец Грегорио инспектор полиции, он решил бы, что здесь ютится местный консьерж.

В квартире царил ужасный беспорядок: уборщица приходила всего раз в неделю, в то время как способность ее обитателей разбрасывать и пачкать все подряд была поистине безгранична.

Мальчик провел Рескальо в свою спальню. Там к одной из стен была приколота кнопками — как обычно у подростков — афиша с изображением Ане Ларрасабаль, играющей на скрипке.

Итальянец ни словом не обмолвился о покойной невесте, но, оценив тесноту помещения, сказал:

— Здесь мы не сможем играть. Тут повернуться негде! А что за бумаги валяются у тебя на полу?

— Номера школьного журнала, я привожу их в порядок. Мы выпускаем его сами, и в этом году мне достался самый интересный раздел: развлечения.

Вынув инструменты из футляров, они перешли в гостиную, где и решили устроить импровизированный концерт.

— Хочешь, я помогу тебе натянуть струны? — спросил Рескальо.

Мальчик мотнул головой.

— Дело в том, что эта скрипка не моя. Моя недавно вдребезги разбилась. На следующей неделе я должен буду вернуть ее преподавателю и не хочу, чтобы новые струны достались ему.

— Тем лучше, — сказал итальянец. — Чтобы новые струны привыкли к натяжению, требуется по меньшей мере дня два. Если мы поставим их сейчас, тебе то и дело придется останавливаться, чтобы настроить скрипку. Ограничимся тем, что срежем излишек струн, свисающих с колка. Откуда взялись все эти проволочки, болтающиеся из стороны в сторону? От небрежности. Так можно выколоть себе глаз. Ну-ка, принеси мне кусачки.

— У нас их нет. Отец одолжил их кому-то из соседей.

— В таком случае я воспользуюсь собственным инструментом.

Итальянец исчез и вскоре появился с огромными ножницами из нержавеющей стали.

— Это японские, рекомендую. Я всегда ношу их в футляре и постоянно пускаю в дело, начиная со стрижки волос и бороды и кончая обрезкой струн. — Четырьмя ловкими движениями Рескальо укоротил струны на скрипке Грегорио, которая стала походить на только что обрезанный бонсай.

— Совсем как новая! — с удовлетворением воскликнул виолончелист. — И кроме того, предлагаю тебе испробовать на твоем смычке канифоль, которой пользуюсь я. Ты сразу заметишь разницу!

Пока Грегорио натирал смычок кусочком канифоли, которую дал ему итальянец, тот развлекался, наигрывая на виолончели нехитрую мелодию, привлекшую внимание мальчика.

— Что это? Китайская музыка, да?

Итальянец ответил не сразу и, будто пытаясь разжечь любопытство Грегорио, продолжал молча скользить пальцами по грифу. Наконец он произнес:

— Японская. Пьеса называется «Сакура». Это очень древняя мелодия. Я выучил ее в Осаке, когда был маленький. Тебе нравится?

— Да. Хотя она немного грустная.

— Вообще-то она не должна быть грустной, потому что это песня о весне и цветении вишен.

— Но она грустная.

— Это потому что японский пентатонический звукоряд отличен от китайского. Ты никогда не обращал внимания на то, что любая китайская музыка звучит весело, а японская — грустно?

Виолончелист сыграл китайскую мелодию, основанную на мажорном пентатоническом звукоряде; она, разумеется, прозвучала весело и даже немного комично. Затем он вернулся к «Сакуре», звучавшей словно похоронный марш, особенно по сравнению с предшествующей мелодией.

— Ты японец? — неожиданно спросил Грегорио.

Его слова вызвали взрыв смеха у Рескальо. Последний, поднеся к лицу руки, растянул себе уголки глаз, чтобы походить на уроженца Востока:

— Конечно. Посмотри на меня.

— Этот вопрос не кажется мне таким уж странным, — ответил мальчик, немного огорченный выходкой Рескальо. — Ты мог родиться в Японии от родителей-европейцев и быть японцем по рождению.

— Ты прав, Грегорио, прости, я просто пошутил. Так могло бы быть, но это не так. Я родился в Лукке, как Боккерини, но вскоре моего отца, который был большой шишкой в «Алиталии», послали в Токио, и я провел там все свое детство. У меня до сих пор остались там друзья, в том числе итальянцы, и я бываю там почти каждый год.

— Что будем играть? — Мальчик уже закончил натирать смычок канифолью и ерзал от нетерпения на стуле, как скаковая лошадь перед тем, как поднимут дверцу бокса. — Ты мне сказал, что у тебя есть для меня сюрприз!

— Проклятье! — воскликнул с досадой виолончелист, покопавшись перед этим в футляре виолончели. — Я думал, что захватил ноты, но их там нет. Должно быть, я выложил их на днях, чтобы уместить концерт Элгара. Не важно! У тебя великолепный слух, и ты схватишь мелодию в одну секунду.

Грегорио сгорал от любопытства, но это не помешало ему надуться как индюк от похвалы, отпущенной в его адрес собеседником.

— Посмотрим, знаком ли ты вот с этим, — наконец сказал итальянец.

И заиграл пиццикато, настойчивую и ритмичную мелодию в размере три четверти в верхнем регистре виолончели:

и на втором такте понял, что мальчик знает эту песню.

— «Хозяин морей. На краю земли»! — с энтузиазмом воскликнул он.

Пассакалья из саундтрека к фильму «Хозяин морей. На краю земли» была предпоследней частью знаменитого квинтета Боккерини, известного под названием «Квинтетино», маленький квинтет. Теперь же эта мелодия получила всемирную известность благодаря кинематографической версии романа «На краю земли».

— Так, значит, ты видел фильм?

— Ну конечно. Но если это квинтет, то как его могли играть двое — капитан и врач?

— Разве ты только что не играл песню «Битлз»? А ведь они были квартетом.

— Это совсем другое дело. Поп-музыка.

— Поп-музыка? А что такое поп-музыка? — весело спросил Рескальо.

Мальчик хотел ответить, но итальянец не предоставил ему этой возможности.

— Поп-музыки не существует, Грегорио! Как и классической музыки. Есть музыка плохая и хорошая, и все. И та и другая сделаны из одного и того же материала, и называть ее так или иначе мы можем лишь в зависимости от того, как сделана эта музыка, а не от того, на каких инструментах ее исполняют. Если мы играем Баха на синтезаторе, то это поп-музыка, а если мы перелагаем песню «Битлз» для квартета струнных, это классика. Так что оставим эти глупости.

Он говорил со смесью досады и раздражения, как будто много раз отстаивал эту позицию и уже устал проповедовать в пустыне. Грегорио слушал его как зачарованный.

— Возьмем, к примеру, эту пассакалью Боккерини. Знаешь, что это такое?

— Остинато.[16]

— Прекрасно, остинато. Вижу, что в училище вы не теряете времени зря. Пьеса Боккерини — это действительно остинато: басовая партия многократно повторяется в периодах из четырех тактов на протяжении уж не знаю скольких минут, созвучия так же просты, как в самых банальных произведениях поп-музыки: тоника, субдоминанта, доминанта, тоника. Согласен?

Мальчик кивнул головой, хотя и сдержанно, потому что пока не понимал, куда клонит итальянец.

— Существуют десятки поп- и рок-тем, сделанных точно так же. Помнишь «Smoke on the Water»?[17]

Держа виолончель, как гитару, Рескальо стал наигрывать неповторимую басовую тему группы «Deep Purple». Однако на этот раз по выражению лица мальчика было ясно: он не знает этой мелодии, и это заставило его собеседника схватиться за голову.

— Ты не знаешь «Smoke on the Water»? Возможно, это самая известная тема в тяжелом роке. Она построена точно так же, как пассакалья Боккерини: остинато, в данном случае басовая тема, которую я только что тебе сыграл, сменяется мелодией, которую ведет вокалист. Правда, рокеры называют остинато риффом,[18] но это абсолютно одно и то же. Басовая тема и мелодия, Грегорио, тогда зачем нужны четверо или пятеро музыкантов, чтобы играть два голоса? Капитана и врача вполне достаточно. А теперь попробуем это сыграть.

Грегорио меньше чем за полминуты выучил последовательность аккордов, с помощью которых он должен был аккомпанировать Рескальо, и, как только они трижды повторили остинато, итальянец с изяществом и напором сыграл мелодию из «Квинтетино». Вернувшись к остинато, по-прежнему перебирая струны, Рескальо произнес, немного повысив голос, чтобы Грегорио мог его слышать:

— А теперь возьмешься вести мелодию?

К его удивлению, мальчик не раздумывая повторил сложную мелодию Боккерини, сдобрив ее синкопами, триолями и форшлагами, и, хотя его исполнение не было абсолютно точным, он справлялся со всеми трудностями, словно читал партитуру с листа, а не играл ее на память. Рескальо не верил своим ушам:

— Ну и слух у тебя, mascalzone![19]

В течение нескольких минут подросток и взрослый продолжали обмениваться мелодией, и с каждым тактом их взаимопонимание росло. Незадолго до финала итальянец предложил:

— А теперь ритардандо.[20]

И оба музыканта взяли в унисон аккорд тоники с точностью, с какой работает скальпель нейрохирурга.

— Мы с тобой хорошо понимаем друг друга, — признал Рескальо, поднимая смычок. — Надеюсь, нам представится возможность вернуться к этой пьесе еще раз, но уже с партитурой.

— Ты уже уходишь?

— Да, я договорился встретиться с друзьями, — ответил итальянец, на этот раз не погрешив против истины. — Значит, я попробую найти песни «Битлз» в переложении для струнных, я купил эти ноты несколько лет назад в Токио. Тебе надо привыкать разучивать пьесы по нотам.

— Мой отец тоже в восторге от «Битлз».

— Твой отец мудрейший человек, — заметил Рескальо. — «Битлз» — классические музыканты. Классические музыканты, играющие на электроинструментах!

Итальянец поднял виолончель и ослабил винт, блокирующий металлический штырь внизу, чтобы уложить инструмент в футляр. Как только штырь исчез внутри виолончели, Рескальо еще раз затянул винт, но недостаточно: штырь с силой выскочил наружу, как лезвие выкидного ножа, едва не попав в правый глаз Грегорио, который, уклоняясь от удара, резко откинул голову назад.

— Прости! Я чуть тебя не убил! — воскликнул Рескальо.

Явно расстроенный, виолончелист снова стал убирать острый штырь внутрь инструмента, и на этот раз закрепил его винтом посильнее.

— Это металлическое острие опасная штука, — сокрушенно произнес итальянец. — Нужно надеть на него резиновый наконечник. Он у меня в чехле, но я всегда его снимаю, потому что, когда играю дома, штырь всегда скользит по паркету, и это очень неудобно.

Наконец Рескальо уложил виолончель в футляр и, попрощавшись с мальчиком, исчез в мадридской ночи.

Витория, на следующий день

После возвращения из Витории Пердомо опять стали мучить кошмары, и, как и прежде, в них постоянно появлялась то ли его покойная жена, то ли Милагрос Ордоньес, так что инспектор счел разумным обратиться к Хосе Карлосу Альберту, известному судебному психиатру и личному другу еще со школьных времен. Они виделись редко, но каждый раз, когда встречались, чтобы выпить чашку кофе, их разговоры, несмотря на краткость, оказывались в высшей степени полезными для обоих.

В последнее время Альберт работал в следственном суде Барселоны, но часто приезжал в Мадрид по приглашению различных телеканалов, решивших использовать его бесспорный талант ведущего, а также глубокие знания в области криминалистики и судебной медицины. Альберт был среднего роста, седовласый, с пронзительными черными глазами, которыми он гипнотизировал камеру. Они всегда напоминали Пердомо глаза художника Пабло Пикассо.

Они договорились встретиться в кафетерии на вокзале Аточа, куда прибывали скоростные поезда из Барселоны, потому что психиатр спешил на телевидение, да и сам Пердомо не хотел злоупотреблять его драгоценным временем.

— Как переносишь смерть жены? — спросил Альберт, пожимая ему руку.

— По-разному. Сейчас получше, потому что Грегорио понемногу начинает говорить о матери, хотя однажды я сам испугался своего поступка.

Я позвонил своей жене на мобильный, чтобы услышать ее голос на автоответчике.

— Всем нужно разное время, чтобы пережить утрату, Рауль. Не торопись. А теперь скажи: чем я могу тебе помочь?

Пердомо вкратце пересказал ему свои кошмары и в заключение упомянул о призраке, увиденном в Витории. Альберт слушал очень внимательно, не перебивая, и под конец поставил диагноз:

— Тому, что ты видел — или полагал, что видел, — в Витории, первыми дали имя немцы. Они выбрали для этого слово doppelgänger, буквально «идущий рядом». С сожалением должен сказать, что в нордических легендах такое появление — предвестник смерти. Мы же называем это «билокацией», то есть ощущением, что ты находишься одновременно в двух местах.

— Ощущением? — возмутился Пердомо. — Я знаю, что именно я видел в Витории, и это не сказки, сочиненные каким-нибудь мошенником парапсихологом. Я видел самого себя, слева, ровно в тот момент, когда я протягивал руку музыканту. Как это может быть?

— Стресс, — спокойно ответил судебный психиатр. — Когда мы очень расстроены или больны, с нами происходят весьма любопытные ментальные феномены, и, так как люди не умеют их объяснить, они сразу же вспоминают о привидениях.

— Но я в полном порядке, — возразил инспектор.

— Тебе доверили расследование года, ты находишься под мощным профессиональным давлением, в центре внимания прессы. К тому же ты только что сказал, что звонил покойной жене на мобильный. Ты тоскуешь по ней. Твоя рана еще кровоточит, Рауль.

Пердомо, подавленный разумными доводами друга, опустил голову. Затем спросил:

— Я видел призрак? Мне необходимо это знать.

— Будь это призрак, твои дела были бы совсем плохи. Фактически никто не может точно объяснить, почему возникают эти видения, но боюсь, они относятся к тому же классу, что и гипногогические галлюцинации.

— Гипно… что? — спросил, смутившись, полицейский.

— Гипногогические галлюцинации обычно возникают при переходе от бодрствования ко сну, когда мы еще не погрузились в сон. Иногда они вызывают страх. У тебя никогда не было такого чувства, что ты проснулся, но не можешь пошевелиться?

— Бывало такое, а как же.

— Советую тебе некоторое время принимать какой-нибудь хороший анксиолитик. Если через несколько недель кошмары не прекратятся или возобновятся галлюцинации, позвони мне, и я подыщу тебе специалиста.

Психиатр бросил взгляд на часы, и, заметив, что Пердомо стал подниматься со стула, успокоил его улыбкой:

— У меня есть еще пять минут. Кто эта женщина из твоих кошмаров?

— Милагрос Ордоньес, детский психолог. Она утверждает, что не раз успешно сотрудничала с полицией, потому что обладает сверхчувственным восприятием.

— Ты хочешь знать, можно ли ей доверять? Мой ответ: нет. Я незнаком с этой сеньорой лично, но поверь мне, все они вымогатели.

— Эта женщина сказала, что недавно ей удалили опухоль в мозгу, и сразу после операции у нее в голове что-то изменилось. С этого момента у нее появилось сверхчувственное восприятие. Возможно ли, что в ходе операции хирург активировал какую-нибудь зону ее мозга, которая обычно бездействует?

— Я не специалист в этой области, но самым распространенным мифом нашего времени является теория о том, что мы якобы используем всего одну десятую нашего мозга. Эту рекламную приманку обычно применяют шарлатаны всех мастей, открывающие платные курсы по улучшению памяти и внимания. Действительно, мы почти всегда используем не больше десяти процентов мозга в каждый определенный момент, но это не означает, что в течение дня мы не используем весь мозг целиком.

Подозвав официанта, чтобы заплатить по счету, психиатр обернулся к другу, который выглядел довольно разочарованным:

— Я сказал тебе что-то неприятное?

— Нет, просто эта женщина, Милагрос, показалась мне искренней. Но если она говорит неправду… Не могу понять, зачем ей меня обманывать.

— Что ты имеешь в виду?

— Обычно люди врут ради собственной выгоды: чтобы выманить деньги, избежать наказания. Зачем врать этой сеньоре?

— Возможно, она тебе не врет. Возможно, у нее психоз или помрачение рассудка, и когда она говорит, что обладает паранормальными способностями, то сама в это верит.

— Она не похожа на психопатку.

— Возможно, она просто хочет познакомиться с тобой поближе. Ты у нас еще мужчина хоть куда.

При этих словах Пердомо улыбнулся:

— Думаешь, она старается произвести на меня впечатление?

— Все может быть. Она привлекательна?

— Она старше меня.

— Не уходи от ответа. Я спрашиваю, она сексуальная?

— Она неплохо выглядит. И что из этого?

— Может, ты просто ищешь себе оправдание, чтобы увидеться с ней снова.

— Оправдание? Зачем мне оправдание?

— Возможно, если ты позвонишь ей просто потому, что тебе этого хочется, у тебя возникнет чувство вины, и ты ищешь менее эгоистичный и более профессиональный предлог, чтобы встретиться с ней еще раз.

— А ты препятствуешь этому, говоря, что она ломает комедию, так?

— А ты не верь мне на слово. Единственный способ проверить, так ли это, — ее испытать.

— В этом и состоит твой совет? Испытать ее?

— Да, и забудь об оправданиях. Позвони ей и спроси, чем она может тебе помочь.

— Я тебя знаю. Ты уверен, что у нее не может быть никаких особых способностей.

— Повторяю тебе, Рауль: то, что мы используем всего лишь десять процентов нашего мозга, неправда. Мы используем его почти целиком. Почти. Но я не сказал, что целиком. Как, ты говоришь, зовут эту женщину?

— Милагрос.

— Подходящее имя для экстрасенса.[24] Ты должен с ней встретиться, чтобы проверить, не обманщица ли она. Даже если она не поможет тебе в расследовании, то из твоих кошмаров она наверняка исчезнет.

Пердомо не стал дожидаться следующего дня, чтобы позвонить Милагрос Ордоньес. Он сказал ей, что, хотя расследование ведется в нескольких направлениях, раскрытие убийства Ане Ларрасабаль настолько важно для УДЕВ, что начальство посоветовало ему «не пренебрегать никаким видом помощи». Эта фраза, которой никогда не произносил Гальдон, была достаточно двусмысленна, чтобы дать понять Милагрос, что он выполняет чужое распоряжение. Так он мог сохранить лицо и по-прежнему демонстрировать скептицизм, но в то же время из его слов не следовало, что комиссар Гальдон распорядился привлечь ее к расследованию. Как и советовал ему Альберт, инспектор спросил, чем именно она может помочь полиции, и Милагрос ответила, что, судя по ее предшествующему опыту, наилучшие результаты может дать посещение места преступления.

Желая придать своему звонку сугубо профессиональный характер, Пердомо ничего не сказал о кошмарах и ни на секунду не позволил себе заигрывать с Милагрос. Прежде чем назначить ей встречу этим же вечером в Концертном зале, Пердомо подчеркнул необходимость сохранения тайны, но женщина ответила, что она первая заинтересована в том, чтобы сведения о ее паранормальных способностях не просочились в прессу.

Рауль Пердомо твердо решил не общаться с Милагрос Ордоньес, пока она не обработает то, что сама назвала «обонятельной вспышкой», однако жгучее желание раскрыть убийство и отсутствие хоть каких-нибудь значимых зацепок привели к тому, что ему захотелось позвонить ей уже назавтра.

Разумеется, возможность найти убийцу по запаху, на его взгляд, относилась к области научной фантастики. На следующий день после его визита в концертный зал приятель из отдела криминалистики сообщил ему, что в Испании не было прецедентов в этой области, однако в Англии уже давно разрабатывают систему, чтобы превратить индивидуальный запах человека в надежный метод установления личности преступника. Компания «Профайлер», работающая почти исключительно на министерство обороны Соединенного Королевства, в течение значительного времени исследовала нетрадиционные методы опознания личности, к примеру резонанс черепа, когда сквозь голову человека пропускают звуковые волны, чтобы получить результаты, аналогичные показаниям гидролокатора, или «динамику клавиатуры», позволяющую анализировать скорость печатания, а также количество совершаемых человеком ошибок. Но главное внимание в своем исследовании специалисты «Профайлера» уделили распознаванию запаха тела. По мнению экспертов, запах человека глубоко индивидуален и обладает уникальной химической формулой, к тому же тот или иной запах исходит от любого человека, хотя распознать его способен только специалист. Индивидуальный запах определяют два фактора: бактерии, находящиеся у нас на коже, и феромоны, то есть химические вещества, выделяемые всеми живыми существами с целью определенным образом воздействовать на представителей своего вида. Инспектор-криминалист объяснил Пердомо, что феромоны являются могучим средством общения между людьми. Огромным преимуществом идентификации по запаху, продолжал наставлять его коллега, является то, что, в отличие от отпечатков пальцев, которые можно уничтожить с помощью кислоты или хирургической операции, телесные выделения невозможно уничтожить полностью, сколько бы вы ни терли себя губкой и ни поливали дезодорантом. В «Профайлере» разработали прибор, который с помощью системы сложнейших алгоритмов идентифицирует запах человека, на ладонь которого помещен датчик. В будущем этот код, возможно, будет внесен в удостоверение личности или — почему бы и нет? — в кредитную карту.

— У тебя появились какие-то догадки? — спросил его криминалист перед тем, как закончить разговор.

— Я расскажу об этом, только если получу результат, — предусмотрительно ответил инспектор.

Чтобы поразмыслить над информацией, которую он получил от своего коллеги, Пердомо отправился в японский ресторан, находившийся поблизости от УДЕВ. Ресторан назывался «Бусидо» и работал по системе «кайтен суши» — вдоль стойки, за которой сидели посетители, по ленте конвейера двигались готовые блюда. Пердомо нравилась здесь еда и то, что с табурета можно наблюдать за тем, как шеф-повар Масахару Такамото готовит японские блюда, которые несколько минут спустя исчезнут в желудках клиентов.

Съев восемь порций суши и выпив три чашечки саке, инспектор почувствовал, что более не в силах противиться желанию позвонить Милагрос Ордоньес. С первых же секунд полицейский и ясновидящая не договариваясь перешли на «ты».

— Как ты? — спросил Пердомо, стараясь не казаться слишком озабоченным.

— Я бы с радостью сказала «замечательно», но на самом деле хуже некуда, — ответила Милагрос. Она говорила очень медленно, словно ей стоило труда связывать одно слово с другим. — Я очень плохо спала, у меня ужасная слабость, и только что меня вырвало. В довершение всего пять минут назад у меня случился провал памяти, когда позвонил пациент, чтобы перенести визит. Я ответила ему, что он ошибся номером, хотя на самом деле занимаюсь с ним два года!

— Не представляю, чем тебе помочь. Я виноват перед тобой.

— Не говори глупостей. — После слов инспектора Милагрос, похоже, несколько приободрилась. — Я пошла на это добровольно, потому что хотела помочь поймать этого типа. Я знала о последствиях, потому что каждый раз, когда я испытывала сверхчувственные ощущения, симптомы были очень похожими. Но так плохо я себя никогда не чувствовала. А ты? Как твое колено?

— Я уже проглотил пять таблеток необруфена, иначе на стенку лезть хочется. Послушай, я не хочу на тебя давить, но ты пришла к какому-нибудь выводу?

— Ты где сейчас находишься? — перебила его Милагрос. — Я слышу японскую музыку. — Не дожидаясь ответа, возможно потому что угадала его, она призналась: — Пока у меня нет ничего определенного, но уже можно сказать, что фотография постепенно проявляется. У меня в памяти отпечатался очень сильный запах. Так как мое восприятие впервые связано с обонянием, я позвонила знакомому ботанику, который много об этом знает, и он мне объяснил, как это происходит.

— Мороженое из зеленого чая, пожалуйста.

— Что ты сказал?

— Я не тебе, а официанту. И что тебе сообщил ботаник?

— Сообщил, что подобно тому, как существуют основные и дополнительные цвета, также существует семь основных, или первичных, запахов: камфарный, мускусный, эфирный и еще цветочный, мятный, едкий и гнилостный.

— Разве гнилостный — это запах?

— Не перебивай. Эти первичные запахи соответствуют семи типам обонятельных рецепторов, расположенных в клетках слизистой оболочки. У меня в памяти запечатлелся первичный запах, а именно запах цветов. Надеюсь, что через несколько часов он проявится полностью, как это уже происходило с моим зрением, слухом и осязанием. Ты меня слушаешь? — спросила Милагрос, так как инспектор хранил молчание.

— Да, слушаю, только по ходу дела у меня возникла куча вопросов, на которые я не знаю ответа. В тот раз, когда ты узнала голос убийцы, это тоже происходило постепенно?

— Да. Сначала был просто звук, потом этот звук стал более определенным и превратился в голос, через несколько часов этот голос стал мужским, и, наконец, проявились его конкретные отличительные особенности. Любопытно, что, хотя у меня в ушах звучал голос этого человека — которому потом предъявили обвинение, — я не разбирала, что он говорит. Знаешь, это как в типографских пробах: чтобы сконцентрировать внимание только на визуальных характеристиках текста, а не на его содержании, употребляют особые слова.

— «Lorem ipsum dolor…»[26] — уточнил полицейский. — Но это не придуманный язык, а латынь. Кажется, Цицерон.

— Верно. Когда этот голос стал звучать у меня в ушах совершенно отчетливо, Сальвадор дал мне прослушать несколько записей, и я смогла с легкостью сказать: «Вот этот».

— Хорошо, Милагрос, не буду больше тебе надоедать. Если появится что-нибудь конкретное, свяжись со мной в любое время дня и ночи. Когда речь идет об убийстве, дорога каждая секунда.

— Должно быть, на тебя оказывают сильное давление? Торопят завершить расследование?

— Не то слово. Видела вчерашнюю манифестацию?

— Нет, я почти не смотрю телевизор.

— Ты это заслужила. Оставайся на связи!

Пердомо повесил трубку, доел мороженое и вышел из ресторана. Он был настолько погружен в свои мысли, что ушел, не расплатившись, и официантка догнала его уже на другой стороне улицы. Покраснев от стыда, он вынул деньги и, несмотря на то что до УДЕВ было два шага, решил вернуться туда на такси — из-за сильной боли в колене. Перед его мысленным взором проходили картины субботнего митинга в Витории, собравшего двадцать тысяч человек, почти десять процентов населения города, участники которого предложили гражданское содействие в раскрытии преступления, но одновременно потребовали от полиции более энергичных мер, чтобы как можно скорее поймать и предать суду убийцу Ане Ларрасабаль. Как и на похоронах в Мадриде, здесь тоже были моменты большого эмоционального напряжения, особенно во время выступления доньи Эстер, матери убитой скрипачки, обнаружившей способность к публичным выступлениям, хотя под конец она не могла сдержать слез и ей пришлось отойти от микрофона. Мэр Витории, открывший митинг, зачитал петицию с предложением гражданской помощи, призванной по возможности расширить — как он выразился — направления расследования посредством предоставления любой информации, которая могла бы заинтересовать полицию. После того как мэр назвал номер телефона, по которому можно сообщить любую информацию, способствующую раскрытию преступления, выступил адвокат семьи, обратившийся за помощью к судьям, политикам и средствам массовой информации. В конце митинга мать Ане зачитала сообщение для прессы, проникновенное и жесткое одновременно: с одной стороны, она говорила о том, какой юной и полной надежд была ее дочь вплоть до ночи убийства, с другой же — подчеркивала, что столь ужасному преступлению нет оправдания, и она надеется, что остаток жизни убийца проведет в тюрьме.

«Что сказали бы все эти люди, — думал Пердомо, — если бы узнали, что инспектор, которому поручено поймать убийцу Ане, исчерпал все общепринятые направления расследования и теперь тратит время и силы на то, чтобы идти по следу, указанному какой-то сумасбродкой?» Он тут же раскаялся в том, что назвал сумасбродкой — пускай только в мыслях — бедную Милагрос. В голосе и поведении этой женщины было что-то внушающее доверие, хотя он не мог объяснить, что именно. Возможно, след, который она готова была указать, в конечном счете никуда не вел, но Пердомо не сомневался, что Мила — так он начал называть ее в мыслях после того, как они перешли на «ты», — действует искренне. Кроме того, что он теряет? Его беспокоило одно: как бы пресса — упаси бог — не пронюхала о том, что полицейский прибегает к услугам экстрасенса и поэтому отказался от опроса возможных свидетелей или от прослушивания звонков, которые уже стали поступать на недавно учрежденный телефон доверия.

Пердомо не раз думал о том, какие шаги ему придется сделать, как только Мила сообщит ему, что поняла, какой это запах. Поскольку она сказала, что этот запах из разряда «цветочных», он предположил, что речь идет не о запахе тела убийцы, то есть не о смеси бактерий и феромонов, а о каком-то коммерческом продукте, например одеколоне или лосьоне после бритья. Следовательно, он должен помочь Миле сопоставить этот запах с каким-нибудь конкретным продуктом. Сгорая от нетерпения, инспектор попросил таксиста доставить его не в УДЕВ, а в один из ближайших супермаркетов, куда он и направился, как только вылез из машины.

В отделе косметики и парфюмерии ему не сразу удалось привлечь внимание кого-нибудь из продавцов, потому что многочисленные покупатели, в основном женщины, обступили прилавки, привлеченные сезонными скидками на самые разнообразные товары, начиная с дешевой декоративной косметики и средств по уходу за кожей и кончая революционными системами против морщин с использованием светоотражающих частиц.

— Чем могу вам помочь? — спросил наконец какой-то тип, судя по табличке, заведующий секцией, именовавшийся сеньором Корралесом. Неужели все служащие крупных магазинов носят эту фамилию, или это только его фантазии?

— Недавно в лифте я почувствовал запах одеколона, который мне очень понравился, — солгал инспектор, — и мне хотелось бы узнать его название.

Продавец пожал плечами:

— Легче найти иголку в стоге сена, кабальеро. Знаете, сколько марок одеколона сегодня на рынке? И какое разнообразие изделий предлагает каждая марка? Вам надо было спросить того человека в лифте.

Бросив взгляд на витрину, где были выставлены новейшие марки одеколонов, Пердомо убедился в справедливости слов продавца. Только на букву А имелось не меньше десяти наименований: Адольфо Домингес, Алессандро Дель Аква, Алисса Эшли, Ангел Шлессер…

— Мне не повезло, — ответил инспектор. — Когда я вошел в лифт, кабина была пуста. Остался только аромат.

— Вы можете хотя бы мне сказать, был это мужской или женский парфюм? — спросил продавец, немного раздраженный неопределенностью описания.

Пердомо сообщил ему про цветочный запах, и его собеседник схватился за голову.

— Цветами пахнут все одеколоны, кабальеро. У моего, к примеру, основная нота жасмин. Если вы хотите попробовать, у нас есть много флаконов, которые…

— Здесь неподходящее место, — извинился полицейский. — Я хочу сказать, что парфюмерная секция насыщена запахами, и мне трудно будет выбрать. Давайте сделаем так: назовите мне десять самых продаваемых марок, и я возьму по одному флакону каждой.

— Вам нужен одеколон, духи или туалетная вода?

— Не имею представления. Заверните мне десять самых популярных продуктов вашей секции, и, может быть, мне повезет!

На следующее утро Пердомо явился к Милагрос с набором одеколонов и обнаружил, что она выглядит еще хуже, чем вчера вечером в концертном зале, когда ей стало плохо: бледная, с темными кругами под глазами. Казалось даже, что у нее поредели волосы, как у раковых больных после химиотерапии.

— Что случилось? — спросил Пердомо, не в силах скрыть тревоги.

— Всю ночь меня мучили кошмары. Я просыпалась четыре раза, и каждый раз мне снова снился этот сон.

— Может, ты мне его расскажешь? Или не хочешь возвращаться к этой теме?

— Мне снилось, что я мирно сплю в своей постели и вдруг понимаю, что в комнате кто-то есть. Я открываю глаза и думаю, что проснулась, но это продолжение кошмара. Какая-то мерзкая тварь, что-то среднее между привидением и дьяволом, сидит у меня на груди и не дает мне дышать. Она становится все тяжелее, пока наконец не раздавливает меня.

— Ты сказала, что это был… дьявол?

— Да, кто-то вроде дьявола.

— Ты знаешь, что на скрипке Ане была вырезана голова дьявола?

— Нет, не знаю.

Пердомо вытащил из кармана пиджака блокнот, куда были вложены бумаги, имеющие отношение к расследованию, в том числе таинственные ноты, найденные в артистической Ане, и фотография скрипки, которую он получил от Кармен Гарральде.

— Скажи, не это ли существо привиделось тебе в твоем кошмаре?

Милагрос бросила взгляд на фотографию и тут же в смятении отвела глаза.

— Прости за беспокойство, но мне хотелось подтвердить свои подозрения, — извинился инспектор, убедившись по реакции Милагрос, что речь идет об одном и том же персонаже.

— Я в жизни не видела этой скрипки! — заверила его женщина. — Более того, я поняла, почему я задыхалась в моем кошмаре. Не надо читать Пруста, чтобы знать, что запахи тесно связаны с памятью. Так вот, в том запахе, который я ощутила в концертном зале, есть оттенок лаванды, который вернул меня к одному из самых болезненных эпизодов моего детства. У моих родителей были друзья из Каталонии, довольно состоятельные, которые обычно снимали дом на Лазурном Берегу, и как-то раз они пригласили нас к себе на лето. Мы оказались в прелестном доме с садом, где росла лаванда. Однажды после обеда старший сын этих друзей, Ксавьер, которому, наверное, надоело, что я не обращаю на него внимания, решил надо мной подшутить и подкрался ко мне с пластиковым пакетом, в какие раньше клали долгоиграющие пластинки. Думая, что это очень смешно, он натянул пакет мне на голову и не давал его сорвать. В течение минуты мы боролись, и я едва не потеряла сознание. Наверное, никогда в жизни я не чувствовала такую близость смерти. Мне было всего четырнадцать лет!

— Звучит ужасно!

— Это и было ужасно. А тебе не кажется зловещим, что запах лаванды, который большинство людей связывают с мирными прогулками по французским полям, всегда вызывает в моей памяти это ужасное переживание?

После этого короткого рассказа Милагрос ненадолго покинула Пердомо, чтобы накормить мать, которая только что проснулась и громким возгласом известила о том, что готова позавтракать. Ожидая ее возвращения, Пердомо стал разглядывать стоявшие на стеллаже в гостиной книги, и обнаружил, что Милагрос собрала небольшую библиотеку о преступлениях и парапсихологии, хотя все заголовки были на английском, начиная с «Psychic Murder Hunters»[27] и кончая «Real Life Stories of Paranormal Detection».[28] Когда хозяйка вернулась, он перелистывал одну из книг.

— Поверь мне, почти все здесь ерунда, — сказала она. — Кроме книги одного англичанина, работавшего на Скотленд-Ярд, — она меня очень увлекла — и румынки, жившей в эпоху Чаушеску, которая так близко подошла к преступнику, что он ее задушил.

— Тебе приятно знать, что ты не одна на свете, — заметил Пердомо, возвращая книгу на полку.

— Но я знаю, что я одна, и это меня не радует. Я уже говорила тебе, что не хочу, чтобы о моих экстрасенсорных способностях стало известно. Я детский психолог, и мне как профессионалу сильно повредит, если станет известно, что время от времени я вхожу в контакт с… потусторонними силами, а потом испытываю кризис, как прошлой ночью.

— Теперь я спокоен, потому что мне тоже не поздоровится, если Гальдон узнает, что я обратился к парапсихологу, чтобы выйти на след убийцы, — задумчиво сказал инспектор.

Пердомо почувствовал, что ему с каждым разом все проще общаться с Милой. Он убедился в том, что их объединяет не только твердое намерение найти преступника, но и необходимость держать свои отношения в тайне. Заметив, что полицейский не снял плаща, Милагрос извинилась за свою невежливость, повесила плащ в шкаф и приготовила кофе, который они уселись пить за столом на кухне. Когда полицейский начал раскладывать свою коллекцию флаконов, Милагрос спросила:

— Сколько тебе пришлось выложить за эту роскошь? Это очень дорогие одеколоны.

— В сравнении с зарплатой полицейского — целое состояние, но я полагаюсь на теорию вероятности. Так вот, вероятность того, что в одном из этих пузырьков окажется запах убийцы, составляет двадцать процентов, а значит, инвестиция более чем оправданна.

Под внимательным взглядом инспектора Милагрос стала брызгать содержимым каждого флакона на запястье, и каждый раз отрицательно качала головой. Не прошло и пяти минут, как она убедилась в том, что искомого запаха здесь нет. Удрученный инспектор, поднявшись со стула, воскликнул:

— Это мне урок! Как будто я купил десяток лотерейных билетов и ни один из них не выиграл. Раскрытие убийства нельзя оставлять на волю случая. Придется хорошенько потрудиться. Ты сможешь отменить консультации на пару дней?

— Когда?

— Прямо завтра.

— Это невозможно. И дело тут не в экономических соображениях: родители бывают очень недовольны, когда я меняю время приема, ведь это им приходится привозить и увозить детей. К тому же я сейчас занимаюсь с одной девочкой, испытывающей постоянный страх, что ее все бросят, и не могу прерывать занятия.

— А в конце недели?

— Может быть, если только мне удастся найти, на кого оставить мать. А куда ты собираешься отправиться?

— Ты слышала о Рафаэле Ороско по прозвищу Алхимик?

— О парфюмере? Конечно. А где он живет?

— На Лазурном Берегу. Но ты можешь отказаться. Ведь я прошу тебя вернуться туда, где ты пережила самый страшный кошмар в своей жизни.

Рафаэль Ороско родился в Приего, в провинции Кордова, но, когда он был еще ребенком, его родителям пришлось уехать из страны, и он получил образование в одном из коллежей Ниццы. Кончив среднюю школу, он объявил родителям, что хочет стать или архитектором, или композитором. Плохие оценки помешали ему осуществить первое желание, а стремление заработать денег, чтобы поскорее покинуть родительский кров, пришло в противоречие со вторым. Отец одного из его приятелей предложил ему работу в соседнем Грасе, всемирном центре духов и эссенций, — в том самом месте, где происходят главные события романа Патрика Зюскинда «Парфюмер». Ни время, ни расстояние не заставили Рафаэля забыть свои корни, он выписал из своего родного города столетнюю оливу, которая благодаря хорошему климату прекрасно прижилась в его удивительном саду.

Во время продолжительного телефонного разговора, который Пердомо предпринял, чтобы убедиться, что Рафаэль Ороско готов сотрудничать с полицией, парфюмер проявил себя как человек необычайно общительный, а также подтвердил свою репутацию неисправимого бабника. Ороско сообщил, что в Грасе, городе с населением меньше пятидесяти тысяч человек, есть три парфюмерных музея: музеи Молинара, Фрагонара и Международный музей парфюмерии, где он начинал свою карьеру с должности экскурсовода.

— Теперь-то я старый хрыч, — объяснил он Пердомо, — но раньше, когда мне было лет восемнадцать-девятнадцать, передо мной не могла устоять ни одна женщина. Так что в первые годы жизни в Грасе я чуть ли не каждый день затаскивал в постель какую-нибудь туристку. А некоторые даже оставляли мне под подушкой чаевые!

Вскоре после поступления в музей Ороско испытал нечто вроде прозрения. Он понял, что все те духи, которые он ежедневно демонстрирует в музее, рождены не прихотливой фантазией матери-природы, но за каждым из этих ароматов стоит необычайно долгий, кропотливый труд человека. Он поступил учеником в фирму «Муленсар» и там, благодаря таланту и упорству, сумел за четыре года дослужиться до помощника парфюмера. Новичку улыбнулась судьба: его первое детище — женские духи под названием «Эвридика» — получило всемирное признание.

— В юности я мечтал сочинить оперу и с помощью своей «Эвридики» сумел воздать должное возлюбленной Орфея, именем которой названа первая в истории опера.

Узнав, что его участие может сыграть решающую роль в обнаружении опасного преступника, Ороско пришел в восторг — «Я чувствую себя персонажем романа Агаты Кристи!» — и стал настаивать, чтобы полицейский и ясновидящая остановились у него.

— Моя мастерская находится в Грасе, в глубине страны, — объяснил парфюмер, — но живу я в Ницце и поэтому вынужден каждый день проезжать шестьдесят километров. Но я и дня не могу прожить без моря.

Разумеется, Пердомо отклонил предложение и заказал два номера в скромном трехзвездочном отеле в Грасе, носящем весьма подходящее название «Les Parfums».[29] Отель был расположен на холме, откуда открывался восхитительный вид на средневековый город. Субботним утром, после того как Миле удалось уговорить свою мать остаться с сыном, они с Пердомо вылетели дешевым рейсом в Ниццу. Они рассчитывали добраться на автобусе до Граса, расположиться в гостинице, а затем позвонить Ороско, чтобы договориться с ним о встрече в его мастерской.

Во время полета Мила спросила, в чем будет состоять участие Алхимика, но инспектор признался, что пока сам этого не знает.

— Я объяснил, что он должен помочь нам узнать, каким одеколоном пользовался убийца, и он ответил, что я обратился точно по адресу. Но он не сказал мне, что именно он собирается делать и сколько времени на это понадобится. Наверное, это беспокоит тебя больше всего, потому что к понедельнику ты обязательно должна вернуться в Мадрид.

Так как в течение всего полета он больше не проронил ни слова, Мила при посадке осведомилась, все ли у него в порядке.

— А у тебя? — отозвался инспектор. — Ты мне кажешься сегодня более сосредоточенной, чем обычно. Ты думаешь об этой пациентке, о которой ты вчера рассказывала?

Послав ему улыбку, означавшую: «мне очень нравится, что ты способен уловить мое настроение», Мила объяснила, что в данный момент думает не о консультациях, а о стоящей перед ними задаче.

— Я все время пытаюсь понять, что мне сказать парфюмеру, но кроме аромата лаванды, о котором я тебе говорила, не могу придумать ничего нового. Описать запах сложнее, чем, например, лицо. Мне не хватает слов. Понимаешь? Это так же трудно, как описать слепому розовый цвет.

— Или глухому звук скрипки, — добавил полицейский. — Забудь об этом. Ороско — специалист высшей пробы, и он подскажет тебе какой-нибудь способ выразить запах в словах. Гораздо труднее ответить на вопрос, что делал убийца, спрятавшись за третьим рядом кресел.

— Что ты имеешь в виду?

Пердомо вытащил свой блокнот с протоколами допроса, где за время полета он схематически изобразил место преступления.

— Это чертеж Хорового зала, где убили Ане. Прости, я никогда не умел рисовать.

— Ты ощутила запах между третьим и четвертым рядом мест для зрителей, где и спрятался убийца, так?

— Да, верно.

— Преступник знал, в какую из четырех дверей войдет жертва — в ту, что ближе всего находилась к артистической Ане. Если он хотел застичь ее врасплох, то почему спрятался там? Логичнее было бы спрятаться за дверью или за помостом для хора. Чтобы подойти к своей жертве оттуда, где он решил укрыться, убийце пришлось бы спуститься по крутой лестнице (помнишь, той ночью мы едва не налетели друг на друга?) и обойти подмостки, на которых стоял рояль. К чему столько хлопот?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— С другой стороны, я уверен, что этот убийца…

— Или эта убийца, — уточнила Милагрос.

— Пусть так. Что убийце удалось вызвать Ане в Хоровой зал, потому что они были знакомы. Но в таком случае зачем было от нее прятаться?

— Не могу понять. И к какому выводу ты пришел?

На секунду Пердомо заколебался, стоит ли посвящать в свои догадки Милагрос. Но так как отступать было поздно, он поделился с ней тайными подозрениями:

— А что, если убийца прятался вовсе не от жертвы?

— Тогда от кого?

— От человека, заставшего его врасплох в тот момент, когда он душил Ане, — от Клаудио Агостини. Это он обнаружил тело, да так быстро, что убийца еще не успел покинуть зал!

— Ты говоришь ужасные вещи!

— Если Агостини невиновен — а это мы сможем утверждать лишь тогда, когда тебе удастся определить запах одеколона, — то объяснение может быть одним: преступник убил Ане, положил на рояль, кровью написал у нее на груди слово Иблис и бросился вверх по лестнице к одной из верхних дверей. В этот момент он услышал, что кто-то входит в зал, и единственное, что успел, — это пригнуться к полу и спрятаться между креслами.

— Если эта версия верна, Агостини в тот вечер тоже был на волосок от смерти. И это также объясняет высочайший уровень стресса, пережитого преступником, благодаря которому я смогла уловить его присутствие несколько дней спустя.

Но Пердомо уже ее не слушал. Через стекло, отделявшее полицейский контроль от выхода, он увидел Рафаэля Ороско, который лично пришел их встретить.

У парфюмера был «Ровер Р6 3500» с автоматической коробкой передач той же самой модели, на которой в 1982 году разбилась принцесса Монако Грейс. Ороско объяснил им, что очень суеверен и что он упорно искал эту машину — того же золотистого цвета — от Рима до Сантьяго, полагая, что по теории вероятности невозможно, чтобы та же модель потерпела аварию на том же участке шоссе, где погибла знаменитая актриса.

— Место, где она сорвалась со скалы, находится всего в двадцати километрах отсюда. Если хотите, я вам его покажу, — предложил Ороско таким тоном, словно хотел продемонстрировать гостям красивый вид.

Ясновидящая и полицейский объяснили парфюмеру, что ограничены во времени. Они приехали в Грас всего на сутки и хотят извлечь из своего пребывания максимальную пользу.

— Тогда пообедаем у меня дома, на вилле «Эвридика», а во второй половине дня отправимся в Международный музей парфюмерии, где я служил экскурсоводом. Мое феноменальное чувство обоняния просыпается после заката, и тогда мы постараемся определить этот загадочный аромат.

Судя по тому, как Алхимик управлял машиной, его гости пришли к заключению, что в глубине души он хочет повторить аварию, случившуюся с несчастной принцессой. Но так как он не закрывал рта, попросить его сбросить скорость было непросто.

— Тридцать пять лет я остаюсь номером один в мировой парфюмерии, вот почему меня прозвали Алхимиком. Никто с этим не спорит, и никто не может меня затмить. Поймите меня, среди парфюмеров есть очень способные люди, но они из другого поколения. Учение далось мне тяжело — без муки нет науки, — в юности я должен был запомнить более трех тысяч запахов, не зная наперед, преуспею ли когда-нибудь в этом деле.

Ороско стал уговаривать гостей остаться до понедельника, потому что хотел их познакомить с Джорджем Клуни, с которым разрабатывал новые духи.

Когда Пердомо и Милагрос окончательно решили, что аварии не миновать, Ороско резко затормозил и остановился у ворот великолепной виллы с садом, посреди которого величественно возвышалось пятнадцатиметровое оливковое дерево.

Гостей удивило отсутствие многочисленной прислуги на вилле столь внушительных размеров. К примеру, аперитивы подал сам Ороско, он мастерской рукой приготовил «джимлет» и «драй мартини», заказанные гостями, поднес к столу и поставил на подставки для стаканов. Сад, окружавший виллу, был, по словам хозяина, «садом для лентяев», где большую часть работы, включая защиту от вредителей и болезней, выполняют сами растения: внутренний дворик с кашпо и цветочными горшками, травяной газон с кустами и сезонными цветами — вот почти и все.

— Я люблю одиночество, — пояснил Ороско. — У меня почти нет слуг, нет собак, нет детей. Всего четверо старых друзей, а еще после последнего развода я зарекся жениться.

Ороско рассказал им во всех подробностях о своем последнем супружеском конфликте, хотя до этого дважды разводился. Его жена Лили обнаружила в Вильфранш, недалеко от Ниццы, дом своей мечты. Прежде он принадлежал бельгийскому королю, а впоследствии был превращен в госпиталь для инвалидов Первой мировой войны. За него просили триста миллионов евро.

Пердомо и Ордоньес, ошеломленные этой цифрой, переглянулись.

— Моя жена — дочь ливанского магната. Все свои деньги она получила по наследству. На следующий день после того, как она внесла задаток, я поехал вместе с ней взглянуть на дом и, вы мне не поверите, не смог туда зайти. Разумеется, из-за запаха, который показался мне невыносимым. Я точно знал, что мы никогда не проветрим дом настолько, чтобы запах совершенно выветрился. То было тошнотворное зловоние электрического ароматизатора воздуха, заполненного мандариновыми духами. Лили пришлось выбирать между домом стоимостью в триста миллионов евро и мужем с проблемами с эрекцией, и она, как и любая здравомыслящая женщина, выбрала дом.

После изысканного обеда на веранде, во время которого они отведали, среди прочих деликатесов, знаменитые пончики из цветов кабачка, Ороско захотел прогуляться с ними по окрестностям, чтобы показать местные достопримечательности, в том числе дом, в котором умерла певица Эдит Пиаф.

Хотя Пердомо отказался от «тура» по Ницце, он не мог не вспомнить, что любовник Эдит Пиаф погиб в той же самой катастрофе, что и Жинетт Невё, последняя, по словам Люпо, владелица скрипки дьявола.

Не успели они выйти на улицу, как инспектор заметил, что Ороско, который в течение всего дня был крайне весел и оживлен, внезапно помрачнел.

— Что-нибудь случилось? — спросил его Пердомо, когда они вошли в мастерскую.

Прежде чем ответить, Ороско закурил и, как бы извиняясь, заметил, что все парфюмеры курят. Он объяснил, что после долгих часов работы пресытившееся обоняние следует вернуть к так называемому «нулевому запаху». Это можно сделать с помощью табака, а затем прополоскать нос минеральной водой.

— На самом деле есть одна проблема, — произнес он наконец, обращаясь к полицейскому. — Когда мы разговаривали по телефону, вы мне сказали, что расследуете убийство и что идентификация запаха может оказаться решающей для поимки преступника.

— Да, это так.

— Но вы не захотели сообщить, кто жертва, а кто подозреваемый.

— А почему вас это беспокоит? Я попросил вас всего лишь помочь нам в определении запаха.

— Да, это меня беспокоит. Представьте, что я сумею определить этот запах. Вы схватите преступника, и тот узнает, что главную улику предоставил вам я.

— Сеньор Ороско, я вам гарантирую, что…

— Возможно, вы можете это утверждать, — с жаром перебил парфюмер, — потому что вы государственный служащий и связаны моральным кодексом и клятвой. Но она? Что я знаю об этой женщине? Кто мне гарантирует, что ради славы или наживы либо того и другого вместе она через несколько месяцев не расскажет обо всем в печати или на телевидении, и я ни с того ни с сего привлеку к себе внимание опасного преступника?

Пердомо с Ордоньес обменялись беспомощными взглядами, понимая, что доводы парфюмера трудно опровергнуть. Он был сильно напуган и превратился в совсем другого человека, абсолютно непохожего на откровенного и говорливого уроженца провинции Кордова, с которым они обедали.

— Если вы не расположены сотрудничать с полицией, почему вы не сказали об этом сразу, когда мы с вами говорили по телефону? Мы бы не приехали сюда.

— Я не отказываюсь сотрудничать… пока. Я просто говорю вам, что, поскольку на карту может быть поставлена моя жизнь, мне хотелось бы располагать большей информацией.

Инспектор хранил молчание. С одной стороны, он был уверен, что если кто-то и может определить интересующий их запах, так это человек, стоящий перед ними. С другой стороны, он опасался, что, если он посвятит Ороско в подробности дела, а тот проговорится, последствия подобного развития событий могут оказаться губительными не только для расследования преступления, но и для его до сих пор безупречного послужного списка. Пердомо не понаслышке знал, как может издеваться желтая пресса над незадачливыми служителями Фемиды, и даже представил такой заголовок:

Поэтому он начал яростно сопротивляться требованиям парфюмера.

— Сеньор Ороско, если благодаря вашей помощи мы поймаем преступника, он загремит в тюрьму по меньшей мере лет на двадцать. Вам не о чем беспокоиться.

— На двадцать лет? Предположим, он все их отсидит, но через двадцать лет я, надеюсь, еще буду жив. Как по-вашему, сколько мне лет? Всего пятьдесят с небольшим! К тому же в наше время ни один преступник не сидит до окончания срока, особенно в Испании! Досрочное освобождение сейчас не редкость. Вы думаете, я не читаю прессу своей страны?

— Это верно, — согласился инспектор, не понаслышке знавший, с какой легкостью освобождались из тюрьмы преступники, на поимку которых уходили годы. Он уже готов был уступить, но предпринял еще одну попытку: — Похоже, вы не сомневаетесь, что сможете определить этот запах. А вдруг я сообщу вам подробности убийства, а вы не сумеете помочь?

— Я предлагаю заключить договор, инспектор. Если у меня получится с одеколоном, вы сообщите мне все детали преступления. Только так я смогу понять, кого мне остерегаться.

Пердомо сделал вид, что обдумывает предложение, хотя на самом деле уже принял решение.

— Договорились, — произнес он, протягивая руку. — Но вы должны дать мне слово, что ни публично, ни в частной беседе не разгласите информацию, которую я вам предоставлю.

Пообещав хранить тайну, Ороско подвел их к святая святых любого парфюмера, к столу в виде пюпитра, называемому органом — по аналогии с музыкальным инструментом, — где в строгом порядке поднимались уступами сотни крошечных флаконов с различными эссенциями, или «нотами запаха».

Словно приступая к созданию новых духов, Ороско вооружился блокнотом, карандашом, mouillettes — полосками промокательной бумаги, чтобы увлажнять их находившимися перед ним экстрактами: продуктами растительного и животного происхождения, синтетическими веществами, жидкими и порошкообразными, свежими и выдержанными в течение нескольких лет. В центре стола стояли точные весы, чтобы отмерять необходимые дозы сырья.

— Опишите мне этот запах, — обратился он к Миле, даже не взглянув на нее.

— Пахло лавандой, — произнесла она дрожащим голосом, словно соискательница ученой степени перед лицом пяти профессоров.

— Это, несомненно, начальная нота духов, — уверенно сказал Алхимик. — Вот почему этот запах привлек ваше внимание. Смотрите, одеколон или духи состоят из нескольких веществ, или нот, которые мы подразделяем на три основные группы в зависимости от степени летучести сырья, входящего в их состав. Начальные ноты улетучиваются очень быстро, они нестойкие, но именно они бьют вам в нос, когда вы открываете флакон.

Мила вспомнила, как у нее пошла кровь носом, когда она экстрасенсорным образом почувствовала запах, но не стала перебивать эксперта.

— Лаванда — одна из этих начальных нот, но помимо нее существуют и другие: лимон, апельсин, бергамот и так далее. Затем идут сердцевинные ноты, они более стойкие, и, наконец, конечные, или базисные, ноты, их можно сравнить с послевкусием хорошего вина. Они держатся на коже несколько часов, а иногда и дней, и придают духам законченность, равновесие и гармонию. Что еще вы можете мне сказать об этом аромате?

Милагрос бросила умоляющий взгляд на Пердомо, словно прося о помощи, и Ороско догадался, в чем проблема.

— У вас этот запах в голове, но вы не можете разложить его на основные составляющие, верно? Pas de problème, madame Ordoñez,[30] для этого есть я. Зная, что главная начальная нота — лаванда, мы отмели сотни возможностей. Теперь попытаемся установить сердцевинные и конечные ноты. Скажите, присутствует ли в одеколоне, который мы ищем, это вещество?

Мила протянула руку, чтобы парфюмер мог брызнуть жидкостью на запястье, но тот отрицательно покачал головой:

— Вы должны понюхать ватную палочку, иначе химические элементы, имеющиеся на коже, вступят в реакцию с ароматическим веществом и изменят запах.

В течение нескольких часов путем проб и ошибок парфюмер и ясновидящая исключали из рассмотрения целые семейства запахов и их подвидов, в то время как Пердомо то и дело выходил из мастерской, чтобы проветрить голову. Его изумляла не только ловкость, с которой Ороско управлялся с пробирками своего органа, но и решительность Милы, жестом подтверждавшей или отвергавшей аромат, который парфюмер подносил к ее носу на полоске бумаги. Она не солгала, сказав, что запах прочно запечатлелся в ее памяти.

В четвертом часу утра у Пердомо начали слипаться веки, а в четверть шестого, когда начало светать, Милагрос разбудила его, тронув за плечо, чтобы сообщить, что парфюмеру удалось установить название одеколона.

— Это немецкий одеколон, который делают в Висбадене, — гордо сообщил Алхимик. — Начальные ноты: альпийская лаванда, лимон, мандарин, мессинский бергамот и базилик с Коморских островов. Ноты «сердца»: герань и ландыши. Конечные ноты: гаитянский ветивер, индийский сандал, амбра, мускус и дубовый мох. Он называется «Гартман». Хотите знать, как он пахнет?

В одной руке Ороско держал склянку с небольшим количеством одеколона, приготовленного на его органе, в другой — полоску промокательной бумаги, кончик которой он окунул в склянку и поднес к носу инспектора. Вдохнув предсказанный Милой аромат лаванды, Пердомо вздрогнул, подумав о том, что этот запах был последним, что почувствовала Ане перед смертью.

На вопросы инспектора парфюмер ответил, что речь идет об очень редком одеколоне, который трудно приобрести, поэтому он может служить основным элементом при идентификации преступника.

— Я выполнил свою часть договора, инспектор Пердомо, — заметил Ороско, — а теперь скажите мне, кого мы ищем.

Инспектор посвятил его в историю дела, сказал, что мотивы для убийства Ане Ларрасабаль имеются у нескольких человек, но обвинение против одного из них еще не выдвинуто, однако обошел молчанием главное: каким образом этот запах запечатлелся в памяти Милы. Парфюмер не удовлетворился урезанной версией и начал засыпать полицейского вопросами, пока не добился правды. Узнав, что Ордоньес обнаружила запах предполагаемого убийцы сверхчувственным путем, Ороско не стал иронизировать и не проявил ни малейшего скептицизма; напротив, он откровенно заинтересовался рассказом Милы и поделился собственным опытом.

— Обычно все отрицают существование этого вида восприятия: ведь если ты рассказываешь о подобных вещах на публике, тебя принимают за умалишенного и превращают в предмет насмешек. Но знаете, что я вам скажу? Мы, люди, имевшие экстрасенсорный опыт, не нуждаемся ни в каких доказательствах. Шесть лет назад в автомобильной катастрофе погиб мой младший брат. Он отдыхал в Мексике, а я в это время находился дома, в Ницце. Так вот, в момент катастрофы — в пять вечера по местному времени и в полночь по европейскому — я проснулся, крича от ужаса, и был вынужден вызвать скорую помощь, потому что находился в состоянии шока. Как еще объяснить этот феномен, если не тем, что я каким-то непонятным образом узнал о смерти моего единственного брата в тот миг, когда она произошла?

Мила и Пердомо были рады встрече с таким компетентным и надежным человеком, как Ороско, и пожалели о том, что не могут задержаться в Ницце хотя бы на день и отпраздновать вместе с ним успех их предприятия. Ороско настоял на том, чтобы подбросить их до отеля, и обещал заехать, чтобы отвезти в аэропорт.

— На прощание я привезу вам один подарок, — сказал он, подмигнув.

После обеда Ороско, как и обещал, отвез их на своем «ровере» до аэропорта. Подарок оказался, как и можно было предположить, 150-миллилитровым флаконом одеколона «Гартман», который Алхимик приобрел в самом известном парфюмерном магазине Граса. Инспектора поразило, что флакон был темно-красного цвета, как кровь, которую убийца использовал вместо чернил. Пердомо сделал попытку возместить стоимость флакона, но, как он и опасался, Ороско не захотел даже слышать об этом.

Так как до отлета еще оставалось время, Ороско, не забывший, что он в юности работал экскурсоводом, настоял на том, чтобы показать им — «вам даже не придется вылезать из машины» — знаменитые дома города. После отеля «Негреско» и музея Матисса он подвез их к дому, в котором умер — «якобы одержимый дьяволом и не получив соборования» — великий скрипач Никколо Паганини.

— Остановитесь! Остановитесь сейчас же! — раздался голос Милы с заднего сиденья «ровера».

Пердомо посмотрел на нее: она была бледна как полотно. Она опрометью выскочила из машины и лишь смогла произнести:

— Дом! В этом доме я чуть не задохнулась в детстве!

Днем в среду 27 мая 1840 года сын Никколо Паганини, Акилле Сиро, явился во дворец епископа в Ницце просить монсеньора Гальвано посетить его дом, чтобы исповедать и соборовать его отца, который, по словам врача, мог умереть в ближайшие часы. Гальвано, питавший глубокую неприязнь к музыканту — как душевную, так и чисто физическую, — во время краткой беседы с Акилле ничем не выдал себя и с ханжеской улыбкой пообещал прийти как можно скорее.

— Твой отец сам просил об исповеди или ты пришел от своего имени, сын мой? — спросил епископ в тот момент, когда сын Паганини опустился на колени, чтобы поцеловать кольцо у него на руке.

— Хотя он очень слаб и не может говорить, он общается с нами посредством грифельной дощечки, ваше преосвященство, — объяснил Акилле. — Этим же способом он попросил меня пойти за вами, чтобы он мог упокоиться с миром.

Жизнь в Ницце, в то время входившей в состав Королевства Сардиния, на протяжении многих лет была для монсеньора Гальвано и его правой руки в епископате, каноника Каффарелли, тихой и спокойной до приезда в ноябре 1839 года известного во всей Европе Никколо Паганини. Артист обосновался в городе отчасти вследствие ошибочной веры в то, что благодатный климат Лазурного Берега может облегчить его многочисленные недуги, а отчасти потому, что после банкротства так называемого «Казино Паганини», представлявшего собой нечто среднее между концертным залом и игорным притоном, его жизнь во Франции стала невыносимой.

По приезде в Ниццу вконец ослабевший Паганини не доставлял никаких неприятностей местным властям — ему было трудно даже говорить, — но его слава женолюбца, игрока и задиры шла впереди него, поэтому с момента его появления в Ницце Гальвано и его помощник находились в постоянном напряжении, как будто опасались, что скрипач внезапно обретет свою прежнюю энергию и погрузит тихий городок в демонический хаос и смуту.

Поговаривали — не без основания, — что Паганини, который был уже не в силах подняться на сцену, занялся торговлей музыкальными инструментами, хотя никто не мог сказать наверняка, продавал он подделки — фальсификация изделий Страдивари и Гварнери в то время была делом обычным и прибыльным — или подлинные инструменты из своей знаменитой коллекции.

Тени опустились на залив Ангелов, названный этим именем не в честь небесных существ, а потому что в его водах изобиловали рыбы-ангелы — на местном наречии anges, — любопытная разновидность акул, больше похожих на скатов. В тусклом свете убывающей луны Каффарелли едва различал вдали паруса судов, пришвартованных в гавани, которые казались морскими призраками, парившими над теплыми водами Ривьеры.

Каффарелли и его помощник за всю дорогу не обменялись ни словом, хотя каноник метнул испепеляющий взгляд в сторону Паоло, когда тот задержался на несколько секунд, чтобы полюбоваться пышной грудью проститутки, окликнувшей его, когда они проходили мимо.

Дом Паганини был довольно скромным и даже не имел дверного колокольчика, что послужило для Каффарелли лишним доказательством незавидного материального положения скрипача. Если музыкант и впрямь занялся куплей-продажей музыкальных инструментов, это занятие не принесло ему желаемых доходов.

После двух мощных ударов в дверь, произведенных могучим служкой, их пригласила войти пожилая женщина, судя по всему ключница. При этом Каффарелли не понял ни единого произнесенного ею слова, так как старуха говорила на самом непонятном варианте местного наречия, который слышал в своей жизни каноник.

— Да подавись ты свеклой, — хмуро прошептал Паоло на ухо Каффарелли, когда услышал выговор доброй женщины.

Услышав это оскорбительное выражение, которое приезжие обычно употребляли в отношении уроженцев Ниццы, поскольку самым известным блюдом местной кухни был омлет со свеклой, Каффарелли приложил палец к губам, призывая служку к молчанию.

Когда они начали тягостный подъем по лестнице, ведущей на верхний этаж, где лежал умирающий Паганини, — тягостный, потому что ключница, кряхтя, останавливалась на каждой ступеньке, — Каффарелли вдруг почувствовал приступ тошноты, вызванный зловонной атмосферой помещения. Это был даже не запах смерти, с которым каноник был прекрасно знаком, но смрад болезни, в особенности устрашающий для тех, кто боится заразиться. Каффарелли пришлось поднести платок ко рту, чтобы попытаться очистить этот отравленный воздух, и он ясно представил себе некоторые подробности жизни Паганини, о которых слышал раньше.

Потратив почти минуту на неспешный подъем на верхний этаж, Каффарелли со служкой наконец оказались в длинном коридоре, в глубине которого помещалась комната умирающего; дверь в нее была полуоткрыта. Прежде чем они успели в нее войти, появилась фигура крайне взволнованного Акилле, который, несомненно, слышал приближение процессии, так как деревянный пол под ними скрипел, как корпус старого галеона.

— Pax huic domui. Et omnibus habitantibus in ea,[31] — приветствовал его священник.

Но сын Паганини, не увидев епископа, даже не ответил на приветствие и мгновенно помрачнел.

— Его преосвященство почти ничего не видит, — извинился каноник, — и так как, прежде чем соборовать больного, нужно, чтобы он исповедался в письменной форме…

Не успел Каффарелли прямо на пороге спальни умирающего закончить свою пространную речь, как Акилле потребовал, чтобы служка немедленно отправился во дворец епископа сказать Гальвано, что его отец будет исповедоваться только у него.

— Если епископ не может читать, тогда мой отец сделает так, чтобы он его услышал. Но кавалера Золотой шпоры не может соборовать простой каноник!

«Простой каноник? — подумал Каффарелли. — Разве этот несдержанный невежа не знает, что я доктор канонического права и что меня все считают правой рукой епископа и его юридическим советником?»

Но он промолчал, чтобы не испортить дела.

Раздраженным тоном, хотя и немного успокоившись, Акилле объяснил, что заболевание горла — рак гортани, — которым страдал его отец, не помешало ему при других особо важных обстоятельствах — с его, Акилле, помощью — общаться с великим Гектором Берлиозом, когда тот дирижировал в Париже своей симфонией «Гарольд в Италии».

Каффарелли внимательно выслушал рассказ о встрече двух гениев, а затем самым дипломатичным тоном, чтобы еще больше не разозлить своего собеседника, объяснил, что исповедь не может происходить подобным образом, поскольку речь идет о конфиденциальном общении между верующим и священником.

Сын Паганини с неохотой признал свое поражение и позволил священнику с его помощником войти в спальню, где лежал легендарный скрипач.

Приблизившись к Паганини, Каффарелли осознал, что испытывает глубокое беспокойство только оттого, что больной в любую минуту может до него дотронуться. К тому же его привела в смятение одна деталь, разглядеть которую можно было лишь на близком расстоянии: кожа Паганини настолько истончилась, что все его поры казались открытыми. Музыкант обильно потел, и каноник с отвращением заметил, что при каждом вдохе и выдохе эти поры открываются и закрываются, словно множество микроскопических ртов, жаждущих всосать в себя болезнетворную жидкость.

Несмотря на то что Каффарелли находился всего в нескольких сантиметрах от больного, тот, казалось, не догадывался о его присутствии. Его голова покоилась на парчовой подушке, повернутое в сторону лицо оставалось в тени, сложенные на груди, как у покойника, руки поддерживали грифельную доску, которую вручил ему Акилле для исповеди. Решив удостовериться, что музыкант еще жив, Каффарелли легонько потряс доску, и это действие привело необычайно худые и длинные руки музыканта в движение. Как будто гигантский паук почувствовал близость добычи по дрожи паутины, в которой бьется жертва. В мертвой тишине, царившей в комнате, Каффарелли ясно услышал зловещий скрежет этих человеческих лап, движущихся вверх и вниз по доске. Это было больше, чем мог вынести каноник, решивший нарушить молчание и обратиться к умирающему со словами:

— Сын мой, приступим. Когда ты в последний раз был на исповеди?

Слова каноника произвели на больного неожиданный эффект: беспокойно двигавшиеся пальцы Паганини застыли, полная неподвижность его тела наводила на мысль о том, что он наконец-то перешел в лучший мир.

И тут случилось нечто ужасное.

Музыкант медленно повернул к Каффарелли лицо, вперил в него испепеляющий взгляд и послал ему коварную, жестокую, леденящую кровь улыбку, превратившись в само воплощение зла. В долю секунды его левая рука, костлявая и огромная, замкнулась на запястье каноника, как кольцо от кандалов, и тот скорчился от боли, ибо Паганини, еще совсем недавно казавшийся абсолютно беспомощным, с нечеловеческой, непонятно откуда взявшейся силой буквально ломал ему кости. Из его покрытого язвами рта вырвались резкие гортанные звуки, которые Каффарелли поначалу принял за звериный рев, но вскоре он сообразил, что это гнусное еврейское ругательство:

— Zayin al hakuss hamasrihah shel haima hamehoeret shelha!

Уразумев, что несчастный одержим злым духом, Каффарелли, запястье которого было сломано и вывернуто в сторону под немыслимым углом клешней Паганини, завопил благим матом, взывая о помощи.

На крики немедленно бросились все находившиеся в доме, и тут Каффарелли осенило, что его призыв о помощи был вызван не просто физическим нападением, но выражал отчаяние человека, увлекаемого в потусторонний мир.

Последним нечеловеческим усилием Паганини, прежде чем окончательно испустить дух, казалось, решил забрать его с собой в глубины ада, и Каффарелли понял, что всеми силами стремится не просто вырваться из когтей музыканта, но и не дать тому утащить его с собой в эту страшную бездну.

Был ли тут замешан знаменитый договор с дьяволом, о котором столько говорили при жизни музыканта? Одарил ли его Сатана редчайшим музыкальным талантом в обмен не только на собственную душу музыканта, но и на душу еще одного несчастного? Каффарелли не мог припомнить, когда он сам был в последний раз на исповеди, ибо разочаровался в этом таинстве. Несмотря на то что каноник едва ли не каждый день принимал чужую исповедь, он втайне пришел к убеждению, что исповедь придумана самой церковью, чтобы держать прихожан в повиновении. «В глубине души я скажу Господу, что раскаиваюсь, и Господь меня простит», — в последнее время убеждал себя священник. Разумеется, он понимал, что его отказ от исповеди чистая ересь: это испытание обязан проходить сам святой отец. Его глубокая неудовлетворенность своими последними исповедями отчасти объяснялась тем, что он не получал желанного духовного облегчения. Вот уже много лет он не испытывал покоя и блаженства, вызываемых глубокой верой в то, что все твои грехи прощены, вместо этого его преследовало постоянное чувство вины из-за того, что он дурно исповедовался, то есть постоянно утаивал или прикрывал какой-нибудь свой грех. Он ясно понимал, что роковая цепь лицемерных исповедей порождена его растущим нежеланием признаться в своем постыдном поведении тем, кто, хоть и был уполномочен церковью выслушать его и назначить соответствующее наказание, не заслуживал его уважения. Каффарелли понимал, что совершает смертный грех, но, пока его нежелание исповедаться было сильнее чувства вины, он предпочитал на неопределенное время отсрочить момент приобщения к таинству исповеди и возвращения блудного сына в лоно церкви.

Теперь же он, без сомнения, оказался в руках пособника дьявола, с нечеловеческой силой пытавшегося утянуть его к самому Люциферу, а в подобном положении различие между тем, пребываешь ты в смертном грехе или же чист душой как младенец, означало одно: спасение либо вечную погибель.

Все эти мысли пронеслись в голове каноника с такой же скоростью, с какой встревоженные Паоло, Акилле и ключница ворвались в комнату. Паоло отреагировал первым, он не раздумывая схватил первое, что подвернулось под руку, — лежавшее на столике серебряное распятие, — чтобы стукнуть Паганини по голове и тем самым вынудить его ослабить хватку. Разгадав его намерение, Акилле испустил крик, такой пронзительный, какого Каффарелли никогда не слышал, — так, вероятно, кричали жертвы инквизиции во время пытки, — и, обрушив на Паоло весь вес своего тела, изменил траекторию удара. Физическая мощь Паоло была так велика, что распятие, вибрируя, как томагавк, вонзилось в одну из колонн балдахина над постелью музыканта. С появлением сына ярость Паганини угасла, и Каффарелли, вырвавшись из безжалостных клешней музыканта, отполз на такое расстояние, чтобы обидчик больше не мог его схватить.

Из-за нестерпимой боли в сломанной руке он стал терять сознание, и Паоло попытался помочь ему встать. Не преуспев в этом деле, могучий юноша взвалил его на левое плечо, как мешок, и пулей кинулся вон из комнаты. Последнее, что увидел Каффарелли в этом бедламе, прежде чем окончательно потерять сознание, была стена со скрипками и виолончелями из знаменитой коллекции Паганини и рука служки, схватившая восхитительную скрипку Страдивари, которую он несколько минут назад пожирал глазами.

Пердомо был убежден, что запах послужит ключом к разгадке преступления: если он и не выведет их непосредственно на след убийцы, то хотя бы сузит круг подозреваемых. С чисто полицейской точки зрения в пользу одеколона «Гартман» говорило то, что, по словам Ороско, тот был редкой птицей в парфюмерном мире. «Иными словами, — рассуждал Пердомо, — если я обнаружу, что один из подозреваемых пользуется одеколоном „Гартман“, то он почти наверняка и будет убийцей Ане». Но против него говорило то, что разоблачительный одеколон был продуктом-унисекс. Сам Ороско сообщил ему об этом еще в Ницце, прибавив, что он сам разработал несколько подобных продуктов, которые с каждым разом все лучше принимались на рынке.

Подозрения у инспектора вызывала не только Кармен Гарральде, у которой не было алиби и которая, по словам Андреа Рескальо, была тайно влюблена в Ане; в преступлении можно было также обвинить и Льедо.

Но как на основании свидетельства экстрасенса-любителя получить в полиции законный ордер на обыск любой из этих квартир? Услышав его объяснение, судья откажет ему не только в этой просьбе, но во всех дальнейших.

В голове инспектора вертелся и другой вопрос: следует ли ему ограничиться проверкой только этих двух основных подозреваемых или же выяснить, не пользовался ли немецким одеколоном кто-нибудь из тех, кто был в Концертном зале в день убийства?

Инспектору Пердомо пришлось повторить про себя эту фразу, он был не в состоянии поверить в то, что только что услышал. Затем нетвердым голосом и совершенно убитый тем, что тромбонистка, возможно, и есть тот человек, которого он ищет, произнес:

— Ты же пользуешься не «Гартманом», а «Кристаллом» от Шанель. Во всяком случае, в тот день, когда мы встретились с тобой в Хоровом зале, от тебя пахло именно этими духами, да и сегодня тоже. Я говорю так, потому что ими душилась моя жена.

По голосу и резкой смене настроения Пердомо Элена сразу поняла, что происходит что-то странное, и постаралась успокоить инспектора:

— Что с тобой? Ты выглядишь так, как будто у тебя умер кто-то из близких. Мы говорим всего лишь об одеколоне.

Пердомо заметил, что у него вспотели ладони. Он постарался взять себя в руки и приготовился допросить Элену в такой форме, чтобы она не поняла, что оказалась на прицеле у инспектора из отдела убийств.

— Прости, но все, что связано с памятью о моей жене, выводит меня из равновесия. А ты давно пользуешься «Гартманом»?

— Последние несколько месяцев. Сейчас я пробую разные духи, потому что «Гартман» очень трудно достать, но ни одни мне не нравятся.

— В тот вечер, когда мы с тобой познакомились, ты душилась им?

— Ты разве не заметил? — кокетливо отозвалась Элена.

Грегорио ошарашенно смотрел на них. Он тоже не понимал, почему его отец придает значение такому пустяку.

— Папа, ужин стынет.

Чтобы не нарушить атмосферу непринужденности, Пердомо решил сесть за стол, хотя в этот момент ему больше всего хотелось отвезти девушку в управление и допросить по всей форме. Он заметил, что Элена почувствовала себя неловко, хотя тоже села за стол и принялась накладывать себе битки, пока Пердомо открывал бутылку вина.

— Мы так и будем весь вечер говорить о моем одеколоне? — наконец возмутилась она, когда Пердомо снова стал расспрашивать ее о том, чем она душилась в день убийства.

— Прости, я веду себя как зануда, — извинился полицейский, чтобы не будить у собеседницы подозрений.

Наступила тягостная пауза, которую прервала Элена:

— Я вспомнила, в тот вечер, когда мы познакомились, я надушилась «Гартманом». Я одолжила его у Георгия, который открыл мне этот одеколон.

Услышав эту новость, Пердомо поперхнулся вином. Он вытер скатерть салфеткой и, выпив немного воды, чтобы прочистить горло, спросил:

— Ты имеешь в виду русского, который играет на тубе? С которым я познакомился в вечер убийства Ане?

— Ну конечно, о каком еще Георгии может идти речь?

— А кто еще у вас в оркестре пользуется «Гартманом»? — осведомился полицейский как бы между прочим, стараясь не выдать своей озабоченности.

Но обладавшая тонкой интуицией Элена сразу поняла, куда клонит хозяин дома:

— Все эти вопросы имеют отношение к преступлению, верно? Вам удалось установить, каким одеколоном пользовался человек, который это сделал?

Пердомо, голова которого теперь работала со скоростью тысяча оборотов в минуту, не хотел делиться информацией с Эленой — особенно теперь за ужином, — так как хорошо запомнил, что в любом симфоническом оркестре тромбоны и тубы сидят рядом. К тому же в их первую встречу Элена сказала ему, что она и Георгий играют вместе не только в оркестре, но и в джаз-банде, название которого не сохранилось в его памяти. Наконец — и это самое главное — нельзя забывать о том, какой несдержанной может быть эта женщина — с другой стороны, это к ней и привлекает — в ситуации, требующей сохранения тайны. Любым неосторожным замечанием Элена может вызвать подозрения у Георгия, и тот сбежит еще до того, как его успеют допросить. Вместе с тем Пердомо вовсе не хотел валять дурака перед умной девушкой, притворяясь, будто он задает вопросы из чистого любопытства, и решил сыграть в открытую:

— Я не могу раскрывать информацию, Элена, но все, что ты сумеешь сообщить по этому вопросу, поможет следствию.

Тромбонистка, довольная тем, что, разгадав намерения Пердомо, овладела ситуацией, улыбнулась и начала рассказывать с большей непринужденностью:

— Насколько мне известно, из всех музыкантов оркестра только мы с Георгием пользуемся «Гартманом». Иногда мы у него репетируем, и вот однажды я увидела флакон на полочке у него в ванной. Я немного надушилась для пробы и пришла в восторг. Вот так я открыла этот одеколон.

Тем временем Грегорио, которого этот разговор, по-видимому, совершенно не интересовал, уплетал битки со стремительностью, которой не могли похвастать его сотрапезники. В другое время подобный приступ прожорливости был бы незамедлительно пресечен его отцом, но все пять чувств инспектора были обращены на того, кто, по счастливой случайности, превратился в подозреваемого номер один, и вопиющая распущенность сына осталась без внимания.

— А что за человек этот Георгий? — спросил Пердомо. Увидев, с какой непосредственностью девушка отвечала на вопросы, он снял с нее все подозрения.

— Он просто одержим… — начала объяснять Элена, но, заметив улыбку Грегорио, уточнила: — Я имею в виду — не сексом, а работой. Он, как говорится, трудоголик. И это при том, что музыканты, особенно джазисты, как правило, ведут богемный образ жизни. Георгий совсем не такой. Мы знакомы почти два года, но я ни разу не видела его без дела. Я думаю, это у него в генах. Он пошел в своих предков. Георгий — Wolgadeutsche, поволжский немец.

— Немец? Я думал, Роскофф русская фамилия.

— Нет, он немец, его семья происходит из старинного герцогства Гессен на востоке Рейнской области. Ты знаешь историю поволжских немцев? Что ж, я тоже не знала, — пояснила она, когда он отрицательно покачал головой, — пока мне ее не рассказал сам Георгий. Екатерина Великая, которая была немкой, пригласила своих соотечественников поселиться в России, на берегах Волги. Она посулила им златые горы: свободу вероисповедания, освобождение от воинской повинности, самоуправление, право говорить на своем языке и иметь свои школы. Короче, все, чтобы они юридически и этнически могли чувствовать себя немцами, пусть и живущими в России.

Грегорио, который справился с ужином гораздо быстрее своих сотрапезников, спросил отца, можно ли ему сходить за мороженым, но тот велел подождать, пока они не кончат. Элена вступилась за Грегорио, и отцу пришлось сдаться — скорее для того, чтобы доставить ей удовольствие.

— Все обещания, которые дала царица поволжским немцам, были выполнены, — продолжала Элена, — но это означало, что им пришлось стать крестьянами. Понимаешь? Туда прибыли люди разных профессий: аптекари, врачи, адвокаты, инженеры, учителя, сапожники, кузнецы, пекари и, разумеется, крестьяне. Но лишь немногим посчастливилось работать по своей специальности; вдобавок их заставили присягнуть на верность императрице и запретили покидать Поволжье. Поволжские немцы внезапно осознали, что будут жить лишь для того, чтобы работать! Многие поколения крестьян умирали, не подозревая о том, что передадут Георгию свое отношение к жизни: ни минуты праздности!

Быстро разделавшись с мороженым, Грегорио собрался идти спать, но отец напомнил, что они забыли о главном — показать скрипку. Мальчик принес инструмент, и, когда он положил его на руки Элене, та не могла удержаться от смеха.

— Полная катастрофа! — вынесла она свой приговор. — Что произошло с этой несчастной скрипкой? Лобовое столкновение с виолончелью? Даже и не думайте ее чинить, не имеет смысла, особенно такую дешевую. Если Грегорио захочет, я помогу ему купить новую скрипку. Сегодня чехи делают превосходные скрипки, которые стоят в два раза дешевле, чем у остальных производителей.

С того момента, как Элена сообщила, что Георгий Роскофф пользуется одеколоном «Гартман», инспектор Пердомо решил расставить русскому сети, хотя в конкретную форму его замысел облек младший инспектор Вильянуэва, с которым Пердомо пришлось поделиться информацией, так как он не мог осуществить свой план в одиночку.

Первое, что сделал Пердомо на следующее утро после ужина — после которого Элена распрощалась с ним многообещающим поцелуем в губы, — позвонил Миле, он не разговаривал с ней с тех пор, как они вернулись из Ниццы.

— Похоже, твои усилия очень скоро могут увенчаться успехом, — сказал он ей, не сообщив больше ничего.

— Я говорила тебе в первую нашу встречу, что иногда мне удается добиться успеха. — Ее голос теперь звучал гораздо веселее. — Вы кого-нибудь задержали?

— Возможно, задержим сегодня вечером. Как ты?

— Гораздо лучше. Хотя с тех пор, как мы вернулись, мне здорово достается от матери. Она упрекает меня, что я ее бросила. Некоторые пожилые люди обладают удивительной способностью внушать тебе чувство вины.

— Я буду информировать тебя по мере развития событий, — пообещал полицейский на прощание.

План Пердомо, в который он не посвятил комиссара Гальдона, чтобы не объяснять, что на след преступника вышла женщина-экстрасенс, сводился к следующему: младший инспектор Вильянуэва сыграет роль шантажиста. Он позвонит Роскоффу, скажет, что ему известно, что преступление совершил он, и в обмен на молчание потребует денег. Если русский придет на свидание с мнимым вымогателем, это будет означать, что скрипка у него и что Ане задушил он. Если не придет, то подозрение с него все равно не будет снято, потому что он мог просто испугаться или не поверить шантажисту. В этом случае придется воздействовать на него другими средствами. Конечно, возможен и другой вариант развития событий: русский может сбежать, что также, согласно всем правилам, будет равнозначно признанию вины. Пердомо не был горячим сторонником этих полицейских хитростей, но в данном случае он готов был сделать исключение по одной причине: судья никогда не выдаст ордер на задержание подозреваемого на основании свидетельства экстрасенса. Если русский и совершил убийство, то этого никто не видел, и подвергать его судебному преследованию можно было лишь в том случае, если он сам себя выдаст. Был еще один довод в пользу этого плана: в пятидесяти случаях из ста такая западня приводила к успеху. Вильянуэва напомнил ему, что не далее как в прошлом месяце агент бригады по охране исторического наследия задержал давно разыскиваемого преступника, занимавшегося подделкой картин, выдав себя за известного коллекционера Антонио Лопеса-Серрано, которому тот хотел продать картину.

Вильянуэва имел с Роскоффом краткую, но напряженную беседу. Пердомо слушал их с другого телефона, и весь диалог был записан на жесткий диск.

— Георгий Роскофф?

— Да. Кто говорит?

На другом конце провода слышались звуки духовых инструментов, которые настраивали перед репетицией. Пердомо прекрасно знал, где находится русский — в известном помещении для репетиций «Ла-Аталайя», сдававшем свои залы за почасовую плату. С раннего утра за предполагаемым убийцей следила пара агентов, чтобы тот не просочился у них между пальцами. При мысли о том, что среди музыкантов, возможно, находится Элена Кальдерон, полицейский вздрогнул.

— Не важно, как меня зовут, — ответил Вильянуэва. — Я знаю, это сделал ты, в ночь преступления ты выходил из Хорового зала.

В трубке раздался странный шум, знак того, что Роскофф перешел в другое место, стараясь уйти от какофонии, мешавшей продолжать диалог.

— Простите, — сказал русский, когда нашел место потише, откуда он мог говорить. — Я вас не расслышал. Как, вы сказали, вас зовут?

Младший инспектор слово в слово повторил заготовленную фразу, но русский абсолютно спокойно ответил:

— Не знаю, о чем вы говорите, сеньор. Что вам надо?

— Увидеться с вами обоими. С тобой и скрипкой. Ведь скрипка у тебя, так?

Русский не ответил. Должно быть, он полностью владел собой, его дыхание ничуть не участилось.

— Я жду тебя в полночь на площади, перед входом в Концертный зал, — продолжал полицейский. — Захвати с собой Страдивари. Эту цену ты должен будешь заплатить за то, что я не обращусь в полицию. Если ты все понял, повтори мне место и время встречи. Давай, я хочу тебя слышать.

Но русский, ничего не ответив, повесил трубку, пробормотав под нос: «Пошел ты на…» — русское ругательство, которое позднее им перевел переводчик из УДЕВ.

— По-твоему, он что-то знает? — спросил Пердомо после того, как разговор закончился.

— Трудно сказать, — ответил Вильянуэва. — Он скорее разозлился, чем испугался. К тому же он мог подумать, что кто-то его разыгрывает. Будем придерживаться разработанного плана?

— Ну конечно, — подтвердил Пердомо. — Представь себе, что русский придет, а мы останемся дома. Более смешного положения не придумаешь.

Когда младший инспектор собрался уходить, Пердомо сказал:

— Молодец, Вильянуэва, но смотри, не проговорись Гальдону.

— Будь спокоен. Я не менее честолюбив, чем остальные. Если наше дело выгорит, я получу медаль, а если нет, то ничего не потеряю, просто проведу пару часов на холоде.

— Ты понимаешь, что я могу подать на тебя докладную за то, что ты устроил вчера ночью на площади перед Концертным залом?

Комиссар Гальдон, хваставшийся тем, что контролирует малейшее движение каждого из более чем сотни своих подчиненных, работавших в четырех бригадах УДЕВ, приказал Пердомо лично явиться к нему в кабинет в восемь утра и подробно отчитаться о том, что произошло прошлой ночью. Усадив инспектора на стул для посетителей, он расхаживал у него за спиной вне себя от ярости. Казалось, он собрался не выслушать доклад своего подчиненного, а допросить подозреваемого в убийстве. Тот факт, что Пердомо провел столь масштабную операцию, не проинформировав его о том, что ей предшествовало, совершенно вывел его из себя.

— И к тому же погиб человек, черт возьми!

— И собака, — напомнил инспектор, не думая шутить, однако его комментарий вызвал еще большую ярость комиссара.

— Все это гораздо серьезнее, чем ты думаешь! Ты знаешь, что сегодня мне уже дважды звонил министр? Дважды! Первый раз в семь утра, после того как он услышал об этом по радио. И десять минут назад. Он просто помешался на том, чтобы выступить по телевидению и заявить о раскрытии преступления. Но тут приходишь ты и нагло заявляешь, что убийца Ане Ларрасабаль еще не найден!

— И найден, и не найден, — уточнил Пердомо. — Разумеется, непосредственным исполнителем преступления был Роскофф, иначе он не пришел бы на встречу. Но мы осмотрели вчера его квартиру и не нашли никаких следов скрипки.

— Это ничего не доказывает. Он мог ее продать или спрятать в другом месте.

— Верно. И кроме того, я, кажется, понял, как скрипку вынесли из помещения. Спрятали в раструбе тубы. Только Роскофф мог вынести Страдивари внутри своего инструмента.

— Не могу поверить! И полицейские не заглянули внутрь тубы?

— Чему ты удивляешься? Ты же знаешь, как в этой стране осуществляются меры безопасности. Тебя, к примеру, никогда не удивляло, что багаж на скоростных поездах тщательно осматривают с помощью сканера, а владельцев этих чемоданов вообще никак не проверяют? Кто угодно может сесть на поезд, имея при себе взрывчатку, ядовитый газ или автоматическое оружие, и никто ему слова не скажет.

Несмотря на то что в помещении УДЕВ курить было строжайше запрещено, комиссар Гальдон не выпускал сигареты изо рта. Валивший от него дым придавал ему еще большее сходство с готовым взорваться устройством.

— В час дня я должен звонить министру. И если к тому времени не смогу представить ему более или менее достоверное объяснение, боюсь, на следующей неделе я уже буду обыскивать арабов на таможне в Альхесирасе. Расскажи мне все, что тебе удалось узнать в результате расследования, которое ты проводил за моей спиной, абсолютно все.

Инспектор подробно рассказал Гальдону о сотрудничестве с Милагрос Ордоньес и о поездке на Лазурный Берег, в ходе которой им удалось определить название одеколона. Когда он закончил, комиссар схватился за голову:

— Это даже хуже того, что я предполагал! Полицейский обращается за помощью к ясновидящей!

— Разве Сальвадор никогда не говорил тебе о ней?

— Никогда. Иначе я бы тут же это пресек. Слушай, Рауль, одно дело, если к экстрасенсам обращаются родственники жертвы, и совсем другое, если это делаем мы. Родственники невыносимо страдают, и я никогда не подшучивал над ними и не считал ненормальным, что они прибегают к такому виду помощи. Они пытаются облегчить свою боль. Но мы — элитное подразделение уголовного розыска Испании, черт возьми!

Один из сотрудников появился в дверях, чтобы Гальдон подписал ему командировочное удостоверение, но был изгнан из кабинета.

— Но у меня самолет через два часа! — робко возразил он.

— Полетишь на другом, идиот!

Воспользовавшись паузой, Пердомо открыл окно. От сигаретного дыма трещала голова.

— Комиссар, — спросил он, — бывало так, чтобы кто-то из этих родственников, которые обращались к ясновидящим, потом приходил и рассказывал нашим следователям о том, что ему удалось узнать?

— Бывало иногда. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Чтобы ты не отрицал, что иногда подобные улики принимаются во внимание.

— Опять ты про это! Но я ведь с тобой не спорю. Что, по-твоему, я должен сказать? Что экстрасенсы всегда ошибаются? Но иногда они попадают в точку. Почему? Я не знаю. Но одно дело, когда они получают деньги от семьи, а другое — когда фигурируют в нашей ведомости. Во сколько обошлись ваши с Ордоньес шуточки?

— Налогоплательщикам это не стоило ни копейки.

— Никогда не поверю. А двухдневный отдых на Лазурном Берегу?

— Я оплатил его из своего кармана.

— А парфюмер? Он тоже ничего не стоил?

— Он сотрудничал с нами не ради денег. Думаешь, человек, у которого дом в Ницце, станет торговаться ради гонорара в тысячу или полторы тысячи евро?

— А ясновидящая? Тоже проявила бескорыстие? Или эту сеньору хлебом не корми, дай только обнюхать кресла в зале?

— Она не может брать плату за свои услуги. Во-первых, потому что ее дар может и не сработать. А во-вторых, она не хочет, чтобы о нем узнали.

Гальдон недоверчиво смотрел на него, хотя по мере того, как он узнавал новые подробности, его гнев понемногу утихал.

— А ты, случайно, не решил приударить за ней?

— Нет, но она привлекательная женщина, тебе бы понравилась.

— Чтобы я связался с ведьмой? Мне хватит моей жены. А откуда появилась собака?

— Понятия не имею. Но эта та же самая, что бросилась на меня. Русский боялся их до смерти, я сам был этому свидетелем в день преступления.

Гальдон потрогал пальцами передние зубы, затем с раздражением сказал:

— Завтра мне должны поставить два имплантата, и я с ума схожу от страха. Ты не впадаешь в панику в зубоврачебном кресле?

Пердомо пожал плечами, как бы говоря, что не разделяет страхов шефа. Ему пришлось выслушать старый анекдот про то, что дантисты причиняют тебе боль дважды: в первый раз — когда ты открываешь рот и во второй — когда ты открываешь кошелек, вкупе с жалобами на то, что за операцию ему придется выложить три тысячи евро.

— А теперь скажи, — продолжал комиссар Гальдон, дав выход чувствам, — что нам еще осталось выяснить?

— Если допустить, что Роскофф действовал в одиночку, тогда мотивом преступления было похищение скрипки. Но чтобы украсть Страдивари, не обязательно было убивать девушку. Человек столь могучего телосложения, как русский, мог бы справиться с ней одним пальцем; не забывай, что он владел боевыми искусствами. Роскофф имел намерение ее убить, но зачем? Мне кажется, что в преступлении замешан кто-то еще, тот, кому хотелось, чтобы Ане Ларрасабаль была мертва. Этот человек облегчил Роскоффу задачу, вызвав жертву запиской, которую нам до сих пор не удалось расшифровать, в уединенное место, в данном случае в Хоровой зал.

— О какой записке ты говоришь?

— О нотах, найденных в артистической Ане. Это, несомненно, какая-то шифровка.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что как музыка она лишена смысла. По словам отца Ане, эта нотная запись весьма напоминает почерк Рескальо, и я почти уверен, что послание составил он. Но итальянец вскоре должен был жениться на Ане. Тогда зачем ее убивать? Этого я тоже не могу объяснить. И потом, последние слова Роскоффа: «Она все равно должна была умереть».

— Что он хотел сказать?

— Не знаю. Возможно, он имел в виду проклятие, тяготеющее над скрипкой. Он как бы хотел сказать, что девушка все равно бы умерла, как умерли все предыдущие владельцы этой скрипки.

Грегорио уже год отвечал за отдел головоломок в школьном журнале и так полюбил их составлять, что, несмотря на то что учебный год закончился, продолжал изобретать различные загадки, чтобы подвергнуть испытанию сообразительность своих товарищей. «Они мне пригодятся в следующем году», — подумал он, пытаясь облечь в окончательную форму то, что называл «скрытой фразой». Идея головоломки пришла к нему, когда он увидел на рабочем столе отца фотографию таинственных нот для фортепиано.

Предполагая, что перед ним рабочий материал Пердомо, мальчик даже не прикоснулся к бумаге. Он просто взял нотную тетрадь и переписал в нее, нота за нотой, короткий загадочный фрагмент. Бросив взгляд на партитуру, Грегорио сразу же заметил, что в каждом такте ноты имеют определенную длительность. К примеру, в первом такте было четыре ноты, каждая последующая в два раза короче предыдущей: половинная, четверть, восьмая и шестнадцатая. Ни в одном из тактов не было одинаковых по длительности нот. Грегорио решил попробовать соединить головки нот в соответствии с их длительностью, в порядке убывания или возрастания, то есть с помощью карандаша и бумаги повторить во взрослом варианте детскую игру, когда изображение того или иного предмета получают, соединяя линией последовательность пронумерованных точек. В основе того и другого лежал один и тот же принцип, хотя в результате на бумаге должен был возникнуть не рисунок, а последовательность букв. Без особых проблем мальчику удалось составить следующие слова:[36]

В этот момент Грегорио вспомнил услышанное им в теленовостях: именно там, в Хоровом зале, задушили Ане Ларрасабаль. Мальчик осторожно сложил ноты и сунул их в карман, чтобы иметь под рукой, когда придет отец.

Когда около полудня раздался звонок в дверь, Грегорио решил, что это вряд ли кто-то из своих. Уборщица во вторник приходила не раньше четырех, а отец, хотя иногда и пользовался звонком из лени, чтобы не искать ключи, всегда давал два коротких сигнала, и поэтому длинный, почти бесконечный звонок внезапно его испугал.

— Кто там? — спросил он изнутри.

— Хозяин морей! — ответил голос с площадки.

Грегорио мгновенно узнал Андреа Рескальо, но захотел себя проверить:

— Андреа, это ты?

— Прибыл Боккерини! — весело ответил тот. — С виолончелью и всем остальным.

Грегорио показалось очень странным, что Рескальо вдруг явился к нему без всякого предупреждения, и он решил еще раз удостовериться, что это он, поглядев в дверной глазок. Перед ним действительно предстало лицо виолончелиста, искаженное линзой в форме рыбьего глаза. Рескальо, догадавшись, что его рассматривают, дважды помахал рукой.

Открыв дверь, Грегорио сразу же заподозрил неладное — в правой руке итальянец сжимал ножницы, те самые, которыми он несколько дней назад перерезал торчавшие на его виолончели струны.

— Бери свой паспорт, мы отправляемся в путешествие, — приказал он тоном, от которого у Грегорио все внутри похолодело.

Рескальо затолкал мальчика в квартиру, тихо затворил дверь и запер ее на задвижку и цепочку. Грегорио увидел, что кроме виолончели, висевшей за спиной итальянца на двух лямках, как рюкзак, в свободной руке у него была скрипка в футляре. Чтобы избавиться от охватившего его страха, Грегорио пошутил:

— А это что за скрипка? Ты принес ее мне в подарок?

Итальянец улыбнулся, положил футляр на стол и, не сказав ни слова, влепил ему пощечину. Хотя на щеке Грегорио отпечатались пальцы музыканта, он ощутил скорее возмущение, чем боль, однако, повинуясь инстинкту самосохранения, ничем не выдал ярости, охватывавшей его в подобные моменты.

— Я пришел не для того, чтобы заниматься ерундой, — сухо проговорил итальянец. Он по-прежнему не повышал голоса, и это еще больше пугало мальчика. — Немедленно отыщи свой паспорт, иначе, клянусь, тебе будет очень-очень плохо.

Рескальо не понадобилось размахивать перед лицом мальчика ножницами, чтобы тот догадался, каким образом словесные угрозы воплотятся в жизнь. Любой объективный наблюдатель счел бы ответ Грегорио в подобных обстоятельствах актом мужества.

— Я не знаю, где он.

Мальчик подозревал, что, если он не выполнит приказания Рескальо, скоро у него возникнут серьезные проблемы, но что он мог поделать? Он говорил правду. Два месяца назад его отец в рекордные сроки получил для него паспорт — благодаря своим связям в Главном полицейском управлении, — для так и не состоявшейся поездки в Нью-Йорк, и мальчик даже не знал, находится документ дома или до сих пор лежит в ящике отцовского письменного стола на работе.

Грегорио держал руки наготове, чтобы защититься от второй пощечины, но вместо того, чтобы влепить ему следующую оплеуху, Рескальо заговорил более приветливым тоном:

— Успокойся. Принеси свою скрипку.

Мальчик, мгновенно подчинившись, протянул ему инструмент.

— Думаешь, я храню свой паспорт в скрипке?

Но вместо ответа итальянец схватил инструмент за гриф и, несколько раз ударив им по стулу, разбил вдребезги.

— Ах ты сукин сын! — крикнул Грегорио, чувствуя, как от гнева и бессилия у него выступают слезы. — Эту скрипку мне недавно купил отец!

— Грегорио, я не хочу причинить тебе вред, — предупредил его Рескальо тем же ледяным тоном, что и вначале. — Но если ты не будешь меня слушаться, я поступлю с твоим домом так же, как поступил со скрипкой. Или еще лучше, я предам его огню. Ты хочешь этого? Чтобы я сжег твой дом? Чтобы все, что здесь есть, отправилось в геенну огненную? Посмотрим, — произнес он, перебирая вещи, стоявшие на серванте. — Что здесь у нас? Приз аквалангиста? — Рескальо взял в руки безобразную латунную скульптуру на увесистом мраморном пьедестале, изображавшую ныряльщика под волнистой поверхностью моря. Разумеется, на нашей планете встречаются и более уродливые вещи, но от этой волосы вставали дыбом даже при сравнении с изображениями Тайной вечери, продающимися на китайских рынках.

— «Хуана Сарасате. Первый приз в соревновании ныряльщиков. Шарм-эль-Шейх», — громко прочел Рескальо надпись на пьедестале. — Надо же, мамаша, оказывается, чемпионка по нырянию! Просто зависть берет! Это она? — спросил он, вернув приз на место и взяв в руки фотографию матери Грегорио, сидевшей на борту надувной лодки «Зодиак» в акваланге и неопреновом костюме и улыбавшейся в камеру перед тем, как погрузиться в море.

— Оставь в покое мою мать, козел! — На этот раз Грегорио не смог сдержаться и бросился на Рескальо, чтобы вырвать у него снимок.

Тот ограничился тем, что поднял фотографию вверх и оттолкнул Грегорио свободной рукой.

— Оставь в покое мою мать! — снова крикнул мальчик.

Ответом ему был ледяной взгляд виолончелиста, приказавшего не менее ледяным голосом:

— Немедленно неси сюда паспорт, или я превращу в золу все, что осталось от твоей матери! У тебя есть три секунды. Раз…

Так как мальчик не двинулся с места и, кажется, начал прикидывать, насколько серьезны угрозы итальянца, тот, ни на секунду не теряя самообладания, швырнул на пол фотографию матери Грегорио и принялся топтать ее ногами. Прежде чем мальчик успел отреагировать, он схватил его за волосы и начал таскать его за них то вверх, то вниз, так что Грегорио, чтобы не упасть, пришлось опуститься на колени.

— Два… — продолжал неумолимый отсчет итальянец.

Мальчик заметил расплывающееся пятно у себя на брюках, но сумел овладеть собой и крикнул:

— У меня есть удостоверение личности! Мы можем путешествовать с удостоверением личности!

— Три! Ты сам этого хотел, — сухо сказал Рескальо и, дернув его в последний раз за волосы, повалил на пол.

— Почему не годится удостоверение? — спросил Грегорио, сдержав готовый вырваться всхлип.

— Оно не годится, потому что ты будешь гарантировать мне безопасность до Токио, а чтобы поехать в Японию, нужен паспорт.

Грегорио беспомощно смотрел на него, не зная, что сказать своему обидчику.

— Найди его, и, когда мы прилетим в аэропорт Нарита, я тебя отпущу.

Мальчик не решался подняться на ноги, опасаясь, что итальянец снова схватит его за волосы, но, кажется, тому в голову пришла новая мысль, потому что он приказал Грегорио встать и подвести его к телефону.

— Ты хочешь, чтобы я кому-то позвонил?

— Ты? Нет, это я позвоню твоему отцу, чтобы он сказал мне, где лежит документ, который нам очень нужен. Набери его номер!

Мальчик подчинился, и, как только он набрал номер, Рескальо вырвал у него трубку.

— Если скажешь хоть слово, ты об этом пожалеешь.

Прошло полминуты, но на другом конце провода никто не отвечал. Однако Рескальо, казалось, ничто не могло вывести из себя.

— Надеюсь, что ты по глупости не дал мне неправильный номер. Назови мне номер отцовского мобильника. На этот раз набирать буду я.

Мальчик выполнил его пожелание, однако и на этот раз инспектор Пердомо не ответил. Тогда Рескальо, повесив трубку, спросил:

— Есть еще какой-нибудь номер, по которому можно его найти?

— Отец работает в полицейском управлении, но сейчас его направили в другое подразделение, и я не знаю, какой там телефон.

— В какое подразделение?

— Не знаю. Он всегда называл его «Черная рука».

— Фантастика! И что, черт возьми, означает «Черная рука»? Нам остается только самим искать паспорт. Сначала у тебя в комнате. Но предупреждаю, если я там его найду, ты будешь жалеть об этом всю жизнь.

Они направились в спальню мальчика и долго рылись в шкафах и ящиках, но паспорта не нашли. Рескальо заглядывал в каждую книгу, в каждый DVD-диск, в каждую видеоигру. Все напрасно. В конце концов ему пришлось сдаться.

— Очень хорошо, — сказал он, сдерживая кипевший внутри гнев. — Похоже, ты сказал правду. Теперь обыщем гостиную и спальню твоего отца. Ведь где-то этот паспорт должен быть!

Итальянец и Грегорио перевернули дом вверх дном, но не нашли документа.

— Покажи мне твое удостоверение личности! — приказал Рескальо не терпящим возражений тоном, по-прежнему не теряя самообладания.

Грегорио вытащил из кармана брюк маленький бумажник, в котором лежали купюра в пять евро, проездной билет, немного мелочи и удостоверение. Убедившись, что там больше ничего нет, итальянец с яростью отшвырнул бумажник в сторону.

— Знаешь что? Я передумал. Я не верю, что ты, прекрасно зная, где находится твое удостоверение личности, даже не подозреваешь, где находится твой паспорт. Посмотрим, удастся ли мне помочь тебе восстановить память.

Ровно в тот момент, когда Рескальо стал вынимать ножницы, свисавшие у него с пояса, как мачете, зазвонил телефон.

— Это отец, — сказал мальчик, увидев на дисплее номер телефона, с которого поступил звонок.

— Прекрасно, я сниму трубку. Я тебя уже предупредил, но повторю еще раз: ни слова без моего разрешения. Понял?

Грегорио кивнул.

Рескальо взял трубку и некоторое время хранил молчание, чтобы убедиться, что звонит действительно отец мальчика.

— Грегорио? — послышалось на другом конце провода. Голос звучал на фоне шума машин, хотя и не слишком громкого. Наверняка инспектор звонил сыну из машины.

— Грегорио здесь со мной, инспектор Пердомо, не волнуйтесь.

— Кто это? Кто вы такой?

— Мы знакомы, инспектор, я Андреа Рескальо. Позвольте мне поздравить вас с тем, как разрешилось дело Ане Ларрасабаль. Взамен, я надеюсь, вы также оцените мою способность с честью выйти из этой сложной ситуации.

— О чем вы говорите? — спросил пораженный Пердомо. Но не успел он закончить фразу, как понял, что Рескальо был интеллектуальным вдохновителем преступления, хотя пока не представлял его мотивов. И решил прикинуться простачком, не понимающим, о чем идет речь.

— Серьезно, я не понимаю, к чему ты клонишь.

На другом конце провода Рескальо молчал, оценивая тон и слова полицейского, и в результате решил им не верить.

— Бросьте, инспектор, отнеситесь с уважением к моим умственным способностям. Сразу после разговора с шантажистом Георгий со мной связался. Потому что поначалу мы оба думали, что это шантажист. Возможно, кто-то из музыкантов или служащих Концертного зала, который в ночь преступления что-то видел или думал, что видел. Когда сегодня утром по радио передали, что там была полицейская засада, я тут же смекнул, что тоже нахожусь в опасности. Я не знаю, что сказал вам Георгий перед смертью, но меня бы очень удивило, если бы он обо мне не упомянул. Я его не виню, я тоже попытался бы «отправиться в последний путь налегке», как говорится в одном стихотворении.

— Ты ошибаешься, Андреа. Единственными словами, слетевшими с его губ, были: «Она все равно бы умерла». Может быть, ты объяснишь, что он имел в виду?

— Я предпочитаю, чтобы вы сделали это сами, и лучше всего тогда, когда я уеду из страны. Потому что я собираюсь исчезнуть, инспектор. Когда я изложу вам весь план, уверен, он поразит вас своей гениальностью.

Пердомо почудилось, что его собеседник старается сдержать нервную улыбку — или то был приступ кашля?

— Как ты проник в мой дом, убийца? Как ты узнал, где я живу?

— Вижу, что Грегорио не проинформировал вас о нашей случайной встрече. Наверняка потому, что ему пришлось бы признаться в том, что, несмотря на ваш строгий запрет, он продолжает играть в мадридском метро.

Грегорио потупился, устыдившись беспринципности итальянца.

— Мне нужно срочно поговорить с моим сыном. Дай ему трубку.

— Сейчас приказы отдаю я, Пердомо. Я вкратце объясню вам ситуацию. Мы с Грегорио собираемся совершить небольшую прогулку в Токио, и для этого нам нужен его паспорт. Вы не поверите, мы перевернули вверх дном весь дом, но нигде его не нашли.

— Я требую, чтобы ты соединил меня с Грегорио и чтобы он сам мне сказал, что с ним все в порядке.

Рескальо, прикрыв ладонью трубку, обратился к мальчику со всей суровостью, на какую только был способен:

— Скажи ему, что ты в порядке и что я отпущу тебя в конце поездки, если вы оба будете со мной сотрудничать.

Мальчик протянул руку, чтобы взять трубку, но итальянец оставил ее у себя, знаками показав, что во время разговора будет держать ее сам.

— Папа! — Голос Грегорио слегка дрожал.

— Сынок, с тобой все в порядке?

— Да, но у него ножницы.

— И будет очень жаль, если ему придется пустить их в ход. Поэтому вы оба должны беспрекословно исполнять его приказы! — пригрозил итальянец, забрав у мальчика трубку. — Итак, где паспорт Грегорио?

Инспектор Пердомо со скоростью профессионального крупье перебирал в уме все комбинации возможного противодействия итальянцу. Он ясно понимал, что ни при каких условиях не должен подвергать угрозе жизнь и безопасность сына. Он был уверен, что Рескальо, совершив одно убийство, способен пойти на второе, и заключил, что самое лучшее — повиноваться ему, пока не наступит благоприятный момент.

— Паспорт в холодильнике, — сказал инспектор.

— Сеньор Пердомо, — проговорил итальянец с угрюмой улыбкой. — Вы полагаете, сейчас самое подходящее время шутить со мной? Разве вам не ясно, что вы вынуждаете меня причинить вред ребенку?

— Слушай меня внимательно, придурок, — взорвался полицейский, у которого все внутри оборвалось при мысли, что этот психопат может издеваться над бедным Грегорио. — Я говорю тебе правду! Мой паспорт и паспорт Грегорио лежат в холодильнике, в белом конверте вместе с пачкой долларов, которые я обменял, когда мы собирались ехать в Нью-Йорк. Я положил их туда, потому что не хотел оставлять деньги на виду и был уверен, что уборщица никогда не заглянет под подставку для яиц. Можешь проверить сам!

Рескальо, прикрыв ладонью трубку, приказал мальчику:

— Эй ты, посмотри в холодильнике, под штукой, в которой лежат яйца.

Пока мальчик ходил к холодильнику, Рескальо давал полицейскому последние указания:

— Мой план предельно прост, инспектор. У меня есть два заложника: один — это скрипка ценой в два миллиона евро, другой — мальчик тринадцати лет, который по воле случая оказался вашим единственным сыном. Если паспорт там, где вы сказали, Грегорио и я немедленно отправимся в аэропорт, и там у нас не должно возникнуть ни малейших осложнений.

— Я гарантирую тебе, что ты не встретишь ни малейших затруднений при выезде из страны, — заверил его полицейский самым убедительным тоном. — Никто, кроме меня, не знает, что Ане убил ты. Ты не находишься в розыске, и ордер на твой арест никто не выдавал. В аэропорту тебя никто не будет ждать, даю слово. Но мы должны договориться о том, как и когда я получу назад сына.

— Вы знаете аэропорт Нарита? Во втором терминале на третьем этаже есть знаменитое место встреч — Рандеву-плаза. Там вы сможете забрать своего сына завтра, от трех до четырех часов дня.

— Надеюсь, ты понимаешь, что, если с Грегорио что-нибудь случится, я вынужден буду забыть о том, что я полицейский, и посвятить остаток жизни тому, чтобы найти тебя и собственными руками вырвать у тебя кишки.

— Не будем понапрасну ссориться, инспектор. Я же сказал, для меня ваш сын не более чем залог безопасности. Его смерть мне совершенно ни к чему. Более того, я должен вам сказать, что начинаю испытывать к мальчику истинное уважение.

В этот момент вошел Грегорио с белым конвертом, о котором говорил Пердомо, и вручил его своему похитителю. Конверт был холоден, как мраморная плита. Чтобы освободить руку, Рескальо прижал трубку к уху плечом и открыл конверт, в котором действительно оказалось два паспорта и три тысячи долларов купюрами по десять, двадцать и сто долларов. Итальянец проверил срок действия документов и, увидев дату рождения инспектора, воскликнул:

— Да вы Телец, Пердомо! Как и я. Сердечно поздравляю. Хотя, как вам известно, если уж Телец бывает плох, то он всех заткнет за пояс: он жаден, упрям, вспыльчив, падок на легкий заработок, властолюбив. И фотография ваша никуда не годится, пускай вам выдадут новый паспорт.

С этими словами он взял ножницы и принялся кромсать паспорт полицейского, а затем швырнул на пол, где уже лежала фотография его жены.

— А теперь попрошу вас о последнем одолжении, signore poliziotto,[37] — проговорил Рескальо. — Я опять приглашу к телефону вашего сына, чтобы вы, его отец, сказали ему, как следует себя вести. Надеюсь, ваши наставления будут краткими и убедительными.

Виолончелист приблизил трубку к уху мальчика и дал знак говорить:

— Папа!

— Да, Грегорио. Если ты будешь делать то, что он скажет, с тобой ничего не случится, поверь мне.

— Договорились, папа.

— Ничего не предпринимай, не провоцируй его, пусть он чувствует полный контроль над ситуацией.

— Да, папа.

— Я позабочусь о том, чтобы завтра днем кто-нибудь забрал тебя с места встречи в Нарите. И последнее, ответь мне просто да или нет. У Рескальо скрипка с собой?

— Да, папа.

Решив, что беседа затянулась, итальянец взял трубку у Грегорио.

— Arrivederci,[38] инспектор. Если вы надумаете меня перехитрить и на моем долгом пути до Нариты я встречу хоть малейшее препятствие, за это заплатит ваш сын. Если вы появитесь в аэропорту, ваш сын умрет. Если я замечу там больше полицейских, чем обычно, или при посадке что-то вызовет у меня подозрение, ваш сын умрет. И родители Ане разорвут вас в клочки, потому что я уничтожу и скрипку. Это все.

Пердомо хотел ответить на садистский выпад итальянца, но не успел: тот уже повесил трубку.

— Очень хорошо, Грегорио, — объявил Рескальо, придя в хорошее расположение духа. — Мы отправляемся в путь. — Жесткое и холодное выражение его лица совершенно исчезло, и перед Грегорио стоял прежний виолончелист, очаровавший его во время исполнения дуэта Боккерини. — Твой отец обещал, что ты будешь хорошим мальчиком, так что насладимся чудесным путешествием. С этой секунды твоя жизнь в твоих собственных руках. Будешь хорошо себя вести? Через двадцать четыре часа все это станет для тебя всего лишь дурным сном. Зато ты сможешь увидеть Токио, рай электронных гаджетов! Но если ты решишь все испортить и попытаешься бежать, тогда… поверь, ты доставишь своему отцу самое большое огорчение в его жизни.

— Я выполню все, что обещал отцу, — мрачно ответил мальчик.

— Это я и хотел от тебя услышать. А теперь — внимание. В аэропорту мы столкнемся с довольно-таки затруднительной ситуацией: во время проверки багажа я не смогу пустить в ход свои ножницы. Возможно, именно в этот момент, когда ты увидишь вокруг полицейских и будешь знать, что я ничего не могу тебе сделать, у тебя возникнет искушение пуститься наутек.

В глубине души Грегорио согласился, что подобной возможностью глупо было бы не воспользоваться.

— Я хочу, чтобы ты знал, что произойдет, если ты решишь бежать, и потом не упрекал меня в том, что я тебя не предупредил.

Итальянец открыл мобильный и нашел в списке чей-то номер. Прежде чем его набрать, он сказал:

— Ты уже слышал, что, если твой отец попытается меня задержать, он поставит тебя в очень сложное положение. Таким же образом, если ты во время проверки багажа попытаешься бежать или выдать меня полиции, некий человек, который пользуется моим полным доверием, через пять минут убьет твоего отца.

Рескальо набрал номер и, услышав, что на том конце телефонной линии сняли трубку, сказал:

— Ренцо? Даю трубку мальчишке.

Рескальо передал телефон Грегорио, и тот поднес его к уху. Послышалось тяжелое дыхание, как будто трубку взял астматик или сексуальный маньяк, потом кто-то произнес:

— Если сделаешь хоть малейшую глупость, я займусь твоим отцом и всей твоей семьей. Hai capito? Понял? Я всем вам перережу глотку кухонным ножом!

Грегорио от страха зажмурился и заплакал, громко и безутешно, и в этом плаче не осталось ничего от прежней сдерживаемой ярости, в нем звучало полное отчаяние.

Мальчик не знал, что этот самый Ренцо — действительно, ближайший друг итальянца — никак не мог отомстить его отцу по той причине, что говорил он из Токио, где должен был позаботиться о том, чтобы Рескальо бесследно исчез.

Похититель не проявил ни капли сострадания к мальчику, которого еще совсем недавно расхваливал за музыкальность и блестящую технику, и, несмотря на то что у него в кармане лежал чистый носовой платок, даже не подумал дать его Грегорио, чтобы тот вытер слезы. Он решил осуществить свои угрозы до конца, если инспектор Пердомо нарушит слово, и для этого ему необходимо было эмоционально дистанцироваться от подростка, которого ему — возможно, очень скоро — придется убить. Оставив Грегорио всхлипывать в углу, он снова взял телефон и, сделав пару звонков, заказал такси до аэропорта.

Тем временем Пердомо, сидя в своей машине, разрабатывал стратегию освобождения Грегорио. Гарантировать полную безопасность его сыну мог только один человек, и этим человеком был он сам. Он должен ехать в аэропорт, это ясно, и, хотя ему вряд ли удастся освободить сына, он сможет убедиться в том, что с Грегорио все в порядке и мальчик не поставит под угрозу собственную безопасность, попытавшись убежать от своего похитителя. Полицейский полагал, что он способен проследить за похитителем и жертвой до самой посадки в самолет, оставшись незамеченным. Он также спрашивал себя, каким образом Рескальо сумеет контролировать своего пленника во время досмотра ручного багажа, ведь сканер мгновенно обнаружит ножницы, и их конфискуют. Список колющих и режущих предметов, запрещенных к провозу в самолетах, был угнетающе широк: топоры, стрелы, дротики, ножи, ланцеты, гарпуны, мотыги, даже коньки! и, разумеется, ножницы длиннее шести сантиметров. Но все эти орудия, с помощью которых можно не только угнать самолет, но и тяжело ранить ребенка, легко заметить, коль скоро они сделаны из металла. А если Рескальо спрятал в футляре скрипки какой-нибудь предмет из пластика или дерева, который может оказаться таким же смертоносным, как стальные ножницы? И все же Пердомо понимал, что итальянец наиболее уязвим во время проверки ручного багажа, когда ему придется, пусть всего на минуту, отойти от мальчика.

Первым делом полицейский позвонил в справочную службу аэропорта, чтобы узнать сегодняшнее расписание рейсов до Токио. Ему ответили, что могут предоставить информацию только о прямых рейсах, а так как все компании осуществляли перелет в Японию с посадкой, он позвонил в знакомое агентство путешествий, где ему предоставили данные обо всех сегодняшних полетах. Самолет компании «Свис Эйр» вылетал 9.50 утра с посадкой в Цюрихе, немного позже, в 10.20, вылетал самолет «Эр Франс» через Париж. За ними следовали рейс «Люфтганзы» в 16.50 через Франкфурт и еще один рейс «Эр Франс» в 19.30, тоже с посадкой в столице. По вторникам и четвергам в 16.00 выполнялись рейсы «Иберии» с посадкой в Амстердаме, где самолет принимал на борт пассажиров другого самолета этой же компании и приземлялся в Токио на следующий день в 14.30. Рескальо только что сказал ему, что Грегорио можно будет забрать на Рандеву-плаза где-то между тремя и четырьмя часами дня. Значит, итальянец неизбежно должен полететь этим рейсом.

План Пердомо был предельно прост. Он должен был прибыть в аэропорт Барахас на четвертый терминал, откуда самолеты «Иберии» отправлялись в Амстердам, представиться жандарму-таможеннику, спрятаться невдалеке от пункта проверки ручного багажа и перейти к действиям, как только Грегорио окажется под аркой металлоискателя, вне зоны досягаемости итальянца. Если он приедет вовремя, нейтрализовать Рескальо будет довольно легко. Но сможет ли он быть в аэропорту раньше похитителя его сына? От его дома в Мадриде до аэропорта около двадцати километров, то есть минут двадцать пять езды. Надо пересечь кольцевые, доехать до шоссе на Валенсию и свернуть на автостраду М-40, с которой есть съезд на Барахас. Но в данный момент, находясь в Эль-Боало, откуда до аэропорта не меньше часа, он сможет нагнать итальянца лишь в том случае, если очередь на проверку багажа окажется достаточно длинной. Он проклинал себя за то, что принял предложение журналистки с канала «Телемадрид» провести репортаж с того места, где он обнаружил убийцу Марраля. Он не ответил на звонок сына — или того, кого принял за сына, — потому что отключил сигнал, чтобы не прерывать интервью, и даже не слышал вызова. Закончив отвечать на вопросы журналистки, он увидел, что ему звонили из дома, но, когда ответил на звонок, трубку взял Рескальо.

Четвертый терминал аэропорта Барахас, более известный как Т4, за последние годы приобрел международную известность по двум очень серьезным, но абсолютно не связанным друг с другом причинам. Может показаться, что этот терминал преследуют несчастья: в 2007 году боевики террористической организации ЭТА сумели заложить в машину двести килограммов взрывчатки, и в результате взрыва погибли два эквадорца; к тому же совсем недавно здесь произошла одна из самых крупных авиационных катастроф XXI века, стоившая жизни ста пятидесяти трем пассажирам, летевшим на Канарские острова на самолете МД-82. Несмотря на эти печальные события, Пердомо нравился четвертый терминал с самого момента его торжественного открытия, на котором присутствовал премьер-министр. Недавно инспектор слушал по радио интервью с его создателем, английским архитектором Ричардом Роджерсом, в котором его попросили назвать три работы, которыми он особенно гордится. Роджерс назвал дом своих родителей в Уимблдоне, Центр Жоржа Помпиду в Париже и Т4 в мадридском аэропорту Барахас. По словам архитектора, это здание представляет собой некий синтез двух предшествующих построек. В проекте Т4 удалось гармонично сочетать высокую технологию и человеческую теплоту пространства.

Пердомо подъехал к терминалу в 15.20, после непродолжительной борьбы с овцой, залезшей в его машину. По дороге он позвонил в службу информации аэропорта, и ему ответили, что рейс «Иберии» № 3250 до Амстердама состоится вовремя. Это означало, что его сын и Рескальо уже находятся на борту самолета или даже что самолет уже отделился от «рукава» и направляется к взлетной полосе. Именно тогда, когда задержка рейса могла оказаться полезной, самолет собирался оторваться от земли с омерзительной точностью.

Пердомо, одетый в штатское, чтобы не привлекать к себе внимания, вышел из припаркованной машины и уже на эскалаторе, на котором спускались и поднимались пассажиры, принял решение: теперь, когда возможность вырвать сына из когтей похитителя практически свелась к нулю — он слишком задержался в дороге, — его задача состоит в том, чтобы убедиться, что сын его жив и здоров и без каких-либо осложнений поднялся на борт самолета, направлявшегося в Амстердам.

Прежде чем броситься вслед за Рескальо, инспектор спросил сына, из каких ворот назначена посадка в самолет, и, выслушав ответ, спросил:

— Ты видел у него оружие?

Отрицательно покачав головой, мальчик вынул из кармана ноты, которые он расшифровал сегодня утром, и вручил отцу.

Пердомо не мог скрыть изумления. Однако ему даже в голову не пришло, что Грегорио сумел разобрался в этой галиматье сам.

— Откуда ты это взял? — ошеломленно спросил он.

— Это просто головоломка, папа. «Соедини линией пронумерованные точки». Здесь точками служат головки нот: половинная нота — это один, четвертная — два и так далее.

Растроганно обняв сына, Пердомо положил ноты в карман, а затем объяснил сотрудникам, что теперь, когда подозреваемый больше не удерживает Грегорио, можно провести обычную полицейскую операцию по задержанию итальянца.

До открытия четвертого терминала в аэропорту работало триста шестьдесят пять сотрудников полиции. Затем число постоянных сотрудников увеличилось почти на двести человек, и в Т4 было открыто собственное отделение. Большинство агентов специализировались на таможенном контроле, но также имелись подразделения судебной полиции, безопасности граждан и группа поддержки. Единственная проблема сейчас состояла в том, что никто из работавших здесь полицейских не знал подозреваемого в лицо, поэтому им трудно было объяснить, кого они должны задержать. И все же Пердомо дал им следующие указания:

— Свяжитесь с посадочными воротами J40 и скажите, чтобы они не пропускали человека с двойным гражданством, итальянским и испанским, у которого с собой скрипка и виолончель. И возможно, повреждена нога. Предупредите также отделение терминала, чтобы они не выпускали из здания человека, отвечающего этому описанию. У вас есть план терминала?

Жандармский лейтенант мгновенно развернул подробный план всех трех этажей четвертого терминала. Пердомо был нужен первый этаж, план которого напоминал перевернутое Т.

— Рескальо должен пройти на посадку через ворота J40, первые из группы J, расположенной в южном крыле. Туда я направлюсь в первую очередь, но итальянец очень умен, он знает, что, упустив заложника, проиграл партию. Он понимает, что, даже если ему удастся сесть на самолет, летящий в Амстердам, его задержат, как только он приземлится в Скипхоле. Весьма вероятно, что в данных обстоятельствах он откажется от полета и попытается покинуть аэропорт любым способом, а это будет нелегко, так как ему придется снова пройти через полицейский контроль. Главное сейчас — заблокировать все выходы и, конечно, остановки такси и автобусов, если ему все же удастся вырваться наружу.

Лейтенант одним ухом слушал инструктаж Пердомо, а другим прильнул к телефонной трубке, по которой передавал указания инспектора различным пунктам контроля.

Увидев четкую и быструю работу лейтенанта, выгодно отличавшуюся от действий его подчиненного, Пердомо улыбнулся и, прежде чем отправиться на поиски Рескальо, сказал:

— Мой сын пока останется здесь на попечении агента, которая его нашла. Ни на секунду не выпускай его из виду. Не хватало только, чтобы, сбежав от итальянца, он снова попал ему в руки. Дайте мне в помощь кого-нибудь из ваших служащих. Хотя план терминала достаточно подробный, там нет всех укромных уголков, где может спрятаться тот, кого мы ищем.

Лейтенант сделал знак рукой одной из девушек в зеленом жакете, в обязанности которых входит помогать пассажирам ориентироваться внутри здания, и та, догадавшись, что речь идет о чем-то важном, поспешила к ним.

— Сеньорита, — сказал лейтенант, не обращая внимания на приколотую к отвороту жакета табличку с именем девушки, — этот сеньор — инспектор полиции. Выполняйте все его просьбы и отвечайте на все его вопросы.

По пути к воротам J40 девушка знакомила инспектора с особенностями зоны отлета.

— Здесь два крыла, северное и южное. Если мы будем читать план слева направо, то сначала окажемся в зоне H, где расположены ворота H1, H2 и так далее вплоть до ворот H37.

— Значит, ворота J находятся в конце этого ряда?

— Нет, они находятся в начале. Мы, девушки в зеленых жакетах, должны быть благодарны этой путанице, в противном случае в нас не было бы нужды. К тому же при нынешнем состоянии рынка труда эта работа прекрасно оплачивается.

Они спустились по эскалатору на первый этаж, и Пердомо остановился, чтобы сориентироваться.

— Ворота J40 находятся справа от нас, — объяснила девушка. — Если мы повернемся лицом туда, где кончается южное крыло, они окажутся слева.

Пердомо не мог в очередной раз не восхититься внутренним пространством аэропорта. Волнообразная крыша из бамбуковых пластин, двойные колонны, цвет которых менялся от холодных тонов до теплых, от синего до желтого. В северном крыле терминала, протянувшегося с севера на юг, преобладали холодные тона, начиная с синего. К югу цвет колонн постепенно теплел и в секции H, в конце южного крыла, становился ярко-желтым.

Инспектор догадался, что тревога уже объявлена: повсюду появились полицейские в форме, они патрулировали помещение и взяли под охрану основные выходы. Даже если реакция Рескальо оказалась молниеносной, ему было бы непросто покинуть аэропорт, особенно с больной ногой.

Посадочные ворота терминала Т4 располагались в шахматном порядке по всей длине двух огромных пролетов, отделенных друг от друга десятками центральных колонн, поддерживавших эффектный потолок из бамбука. Пердомо казалось, что он шагает по собору XXI века. Он и девушка в зеленом жакете решили подойти к воротам J40 по противоположному проходу, чтобы их не заметил Рескальо, если он все же попытается подняться на борт самолета. Но, как и предполагал инспектор, когда они наконец оказались поблизости от вышеупомянутых ворот, итальянца и след простыл. Посадка еще не началась, но уже выстроилась длиннющая очередь, в основном состоявшая из людей, одержимых неистовым желанием сесть побыстрее в самолет. С одной стороны, пассажиры, возможно, надеялись посредством длинной очереди приблизить момент посадки, оказывая давление на наземный персонал, который должен был запустить их в «рукав». С другой стороны, создавалось впечатление, что многие смертельно боятся остаться без места, номер которого был указан во время регистрации и, следовательно, гарантирован. Так как очередь практически сформировалась, Пердомо, приблизившись к посадочным воротам, двинулся вдоль нее, теперь в обратном направлении, чтобы удостовериться, что среди пассажиров Рескальо нет. Пока он оглядывал помещение, ему пришло в голову, что, вероятно, умнее было бы позволить итальянцу сесть в самолет, чтобы он оказался как бы в мышеловке, в которой невозможно спрятаться. После объявления тревоги преступник насторожился, а в этом гигантском терминале имелось множество мест, где можно было укрыться, и дверей, через которые можно было улизнуть. Но решение принято, и жалеть о нем бесполезно, подумал инспектор, услышав в сотый раз монотонный голос из громкоговорителя: «В целях собственной безопасности не оставляйте свой багаж без присмотра…»

И вдруг Пердомо понял, что слышит кое-что еще.

Музыку.

Внезапно Пердомо услышал музыку, нежную и далекую, она доносилась из глубины южного крыла, где начинались посадочные ворота секции H. Звуки были настолько тихими, что Пердомо, не полагаясь на собственный слух, спросил девушку в зеленом жакете, слышит ли она эту печальную мелодию. Получив утвердительный ответ, Пердомо стал напряженно вглядываться в даль, как будто в его глаза был встроен зум и он по своему желанию мог приблизить или удалить объект, на который был направлен его взгляд. Но ему удалось различить в конце прохода лишь белый, почти ослепительный свет, напоминавший сияние, которое, как говорят, видят в конце тоннеля умирающие. И тогда он понял, что должен направиться туда.

По мере того как они с девушкой продвигались вперед, пользуясь движущимися тротуарами — которых, по мнению Пердомо, могло быть и больше, так как в торговых зонах они отсутствовали, — музыка становилась все громче, и инспектор смог наконец понять, что звучит один инструмент, скрипка или виолончель.

Он мчался вперед с такой скоростью, что девушка в зеленом жакете едва поспевала за ним, и время от времени ей приходилось сокращать разрыв между ними с помощью коротких перебежек.

Вдруг музыка зазвучала громко и отчетливо, как будто через местный громкоговоритель, и, к удивлению Пердомо, девушка в зеленом жакете узнала мелодию.

— Это «Лебедь» Сен-Санса. В детстве я занималась балетом, и наша преподавательница часто ставила нам эту музыку.

Это была самая известная мелодия из сюиты «Карнавал животных» Камиля Сен-Санса. На концертах виолончелисты часто исполняют ее на бис. Ее звуки вызывали в памяти образ величественного лебедя, скользящего по водам озера или пруда. Неудивительно, что Пердомо издалека не разобрал, скрипка это или виолончель, — в этой пьесе виолончель звучит в верхнем регистре, — но вот чего полицейский не мог себе представить, так это того, что эту мелодию исполняет Рескальо.

По-видимому, итальянец отбросил мысль о побеге — отчасти из-за того, что лишился гаранта своей безопасности, а отчасти из-за огромного числа полицейских в терминале, появившихся здесь в считаные минуты. Он вынул свой инструмент из футляра и начал играть «Лебедя» без всякого аккомпанемента, из-за чего красота мелодии Сен-Санса ничуть не пострадала, но в целом музыка стала более статичной. Именно благодаря переливам фортепиано у слушателя возникает образ лебедя, плывущего по водной глади.

Казалось, Рескальо полностью погрузился в музыку, он сидел спиной к проходу, устремив взгляд к горизонту, словно отдыхал, наблюдая за взлетающими и идущими на посадку самолетами.

Некоторые пассажиры, ожидавшие посадки у соседних ворот, подошли поближе и окружили виолончелиста, словно тот был уличным музыкантом, выбравшим эту зону терминала, чтобы заработать несколько евро.

Первым побуждением Пердомо, как только он убедился в том, что перед ним действительно Рескальо, было прервать импровизированное выступление и доставить задержанного в полицейское отделение терминала Т4. Но так как по поведению музыканта было ясно, что он решил сдаться властям и в ожидании полицейских делал то, что умел лучше всего, — играл на виолончели, — инспектор счел за лучшее остаться в стороне и дослушать «Лебедя» до конца. Но прежде он отправил девушку в зеленом жакете за полицейским патрулем.

После выразительного ритардандо,[40] когда угасла нота соль, которой кончается «Лебедь», пассажиры, поаплодировав виолончелисту, вернулись к своим посадочным воротам.

Пердомо молча наблюдал за музыкантом. Блаженное выражение, присутствовавшее на его лице во время исполнения, теперь сменилось гораздо менее умиротворенным и более соответствующим той боли, которую причиняла ему рана на ноге. Один его носок пропитался кровью, а на лодыжке виднелось что-то вроде жгута, изготовленного из куска ткани, которым вытирают с виолончели пыль и канифоль. Пердомо также заметил, что рядом с музыкантом стоял футляр, в котором, вероятно, была злополучная скрипка.

Прислонив гриф инструмента к левому плечу, Рескальо посмотрел на полицейского. Пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре, он обратился к нему с полуулыбкой, скорее грустной, чем любезной:

— Добрый день, инспектор. Поскольку вы не сразу меня нашли, мне пришло в голову поиграть на виолончели, чтобы скоротать время. Знаете что? Пьеса, которую я только что играл…

— Я дал тебе закончить только потому, что с моим сыном все в порядке, — сухо перебил его полицейский. — Поэтому ты получишь возможность предстать перед справедливым судом. Случись с Грегорио что-нибудь, не представляю, что бы я с тобой сделал.

— У вашего сына большой музыкальный талант, инспектор Пердомо, — непринужденно сообщил итальянец, как будто был преподавателем музыки, беседующим с отцом ученика. — Он очень напоминает мне меня, когда я только начинал.

Рескальо замолчал. У Пердомо возникло впечатление, что больное сознание итальянца находится где-то далеко отсюда, и быть может, тот вспоминал сейчас выпускной концерт в консерватории Витории или то, с какой завистью подруги его матери говорили о ее одаренном сыне.

— Вас тронула эта вещь? — спросил Рескальо, внезапно очнувшись от глубокой задумчивости.

Пердомо слегка кивнул. То, что убийца с помощью музыки способен был взволновать его настолько, что у него мурашки побежали по коже, вызвало у него досаду сродни той, какую испытывают евреи, когда их волнует музыка Вагнера, несмотря на то, что тот был известным антисемитом и одним из любимых композиторов фюрера.

— Я рад, — продолжал итальянец. — С точки зрения техники «Лебедь» не слишком сложная вещь, но с точки зрения выразительности она действительно трудна. Я хочу сказать, что, играя эту музыку, очень трудно не впасть в сентиментальность. Одни виолончелисты обходятся без портаменто,[41] а другие нет.

В этот момент появилась девушка в зеленом жакете в сопровождении двух полицейских. Пердомо показалось комичным, что девушка была того же роста, что оба щуплых агента в форме. Он жестом попросил их подождать. Рескальо притворился, что их не видит, и продолжал говорить, как будто они с инспектором были наедине.

— Нескромно так говорить, но я считаю себя одним из лучших исполнителей «Лебедя», одним из немногих, кто не злоупотребляет портаменто. Не знаю, можно ли этому научить, но должен признаться, что если кто-то и научил меня не злоупотреблять выразительностью, играя романтический репертуар, так это отец Ане.

— Почему ты ее убил? — спросил в упор инспектор.

— Она страдала рассеянным склерозом, как Жаклин Дю Пре, — ответил Рескальо, его глаза увлажнились. — Вы ничего не читали о Дю Пре и не видели документов, которые есть у меня дома; вы даже представить себе не можете, что с ней происходило. Я не мог допустить, чтобы то же самое случилось с Ане. Я хотел, чтобы она ушла из жизни на пике своей карьеры, оставив по себе волшебную и неизгладимую память у всех, особенно у своих поклонников. И я безмерно счастлив, что мне это удалось!

— Ты совершенно рехнулся, понимаешь? — ответил Пердомо. — Но не настолько, чтобы твои адвокаты могли спасти тебя от тюрьмы, отправив в какую-нибудь психиатрическую лечебницу. Ты будешь гнить в самой строгой тюрьме не меньше двадцати лет. А относительно Дю Пре ты ошибаешься. Мне хорошо известно, что происходило с этой бедной женщиной. Жаклин Дю Пре прожила еще четырнадцать лет после того, как ей поставили диагноз. Ты не просто убил Ане, ты отнял у нее очень важную часть ее жизни.

— Что это за жизнь? — вдруг взорвался Рескальо. Он с такой силой взмахнул смычком, что полицейские, ожидавшие момента, чтобы надеть ему наручники, рванулись вперед, но инспектор остановил их легким движением руки. — Ане, — с горячностью продолжал Рескальо, — цеплялась бы за свою артистическую карьеру, пока не сделалась бы посмешищем, как это случилось в свое время с Жаклин. В семьдесят третьем году во время турне по Северной Америке отзывы о ее игре были просто уничижительным. В феврале того же года ей пришлось отменить свой последний концерт, где она должна была играть с Пинхасом Цукерманом: Двойной концерт для скрипки и виолончели Брамса. В последнюю минуту ее заменил Исаак Штерн с Концертом для скрипки Мендельсона. Это достойный конец для величайшей виолончелистки мира за последние пятьдесят лет?

— А если бы сегодня изобрели лекарство против рассеянного склероза?

— Я не любитель научной фантастики, сеньор полицейский, — ответил тот с отчаянием.

— Или хоть лекарство, которое пусть не излечивало бы сам недуг, позволяло бы больным вести сносную жизнь, как в случае со СПИДом, — настаивал Пердомо.

— Сносную жизнь? Вы знаете симптомы рассеянного склероза? Позвольте мне вам их напомнить: потеря равновесия, дрожь, головокружение, дурнота, ухудшение зрения, подергивание глазного яблока… я говорю о самых легких, Пердомо. В тот вечер, когда она умерла, у нее уже начались подергивания глаз. Я понял это в артистической. И в том, что она потом выронила скрипку, виноват склероз.

Пердомо смотрел на итальянца с глубоким презрением:

— У тебя даже не хватило мужества сделать это самому. Тебе пришлось воспользоваться услугами третьего лица.

— Добряка Георгия! Несколько месяцев назад на репетиции он рассказал мне, что в свое время изучал боевые искусства, потому что Москва превратилась в неуютное место для жизни. По данным международных организаций, это самый опасный город в Европе. — Рескальо помолчал. — Георгий хвастал — может, в шутку, а может, всерьез, — что способен лишить человека жизни за несколько секунд. Много месяцев спустя я рассказал ему о болезни Ане и объяснил, что смерть была бы для нее избавлением от нескончаемой агонии. Сначала он пришел в ужас и даже хотел на меня донести, но, когда я пообещал ему взамен скрипку Страдивари, он не мог устоять.

Собираясь уложить смычок в футляр, Рескальо уменьшил его натяжение, подкрутив соответствующий винт. Потом повернул винт в противоположном направлении, чтобы немного увеличить натяжение, но не настолько, чтобы струны пострадали. Казалось, он совсем забыл о боли, его движения были так размеренны и точны, что Пердомо стало не по себе.

— Что ж, инспектор, я вижу, вы не расположены продолжать наш приятный разговор. Вероятно, мне не позволят взять виолончель с собой.

Пердомо едва заметно покачал головой.

— Если придется отдать мою подругу на попечение этих полицейских, лучше мне самому убрать ее в футляр. Ваши люди могут провозиться с этим до вечера.

Итальянец положил инструмент на колени, чтобы убрать шпиль, который служит опорой при игре. Ослабляя винт, Рескальо лукаво взглянул на полицейского и вновь заговорил:

— Однажды я надумал повернуть виолончель, чтобы шпиль удобнее упирался в пол. Шпиль целиком ушел внутрь и не только повредил корпус, починка которого обошлась мне в целое состояние, но и заставил меня прервать концерт. Я не могу играть без шпиля, инспектор! Более того, я не уверен, что смог бы сыграть без этого конкретного шпиля. Хотите знать почему?

Вместо того чтобы убрать металлический стержень внутрь виолончели и закрепить его там, итальянец извлек его полностью, чтобы продемонстрировать инспектору круглую засечку, сделанную от руки и расположенную ближе к концу.

— Это мое расстояние. Мне удобно играть только при такой длине шпиля. У каждого это расстояние свое. К примеру, Ростропович выдвигал его почти до конца.

Закончив фразу, итальянец вынул из кармана большой носовой платок и начал протирать им шпиль, словно хотел придать ему блеск. Так как инструмент лежал у него на коленях, он взял его за гриф и, не вернув шпиль на место, убрал в футляр. Потом устремил загадочный взгляд на Пердомо и с той же спокойной улыбкой, с какой он исполнял «Лебедя», произнес:

— Arrivederci. Мне пора соединиться со своей любимой.

Рескальо крепко сжал шпиль обеими руками и, обернув носовым платком, упал на колени, резким движением вогнал острие в левую часть живота, а затем направил его вправо, чтобы разорвать себе внутренности, как это делали древние самураи. После этого он довел стержень до середины живота и, несмотря на то что его оружие было недостаточно острым, с душераздирающим криком попытался всадить шпиль еще глубже.

— Умоляю вас, — прошептал итальянец невнятно из-за крови, потому что изо рта у него струилась кровь, — теперь вы должны мне помочь!

На следующий день

Мадрид, год спустя

Я чувствую себя в долгу перед людьми, замечания и предложения которых помогли мне при работе над рукописью «Скрипки дьявола». Это сэр Альберт Фреймс, Давид Триас, мадемуазель Амели Эль, леди Божана Вескович, Джозеф М. Тауэрс, фрау Розенгартен, Карлиньос Л. Муро, Мигель Басельга, Элиза М. Л., Антонин Л. С. и Алехандро Герреро.

Также выражаю благодарность всем читателям «Десятой симфонии», отправившим электронные сообщения на адрес jgelinek@telefonica.net и вдохновившим меня на написание второй книги.

Под именем Йозеф Гелинек, позаимствованным у пианиста-виртуоза XVIII века, скрывается испанский музыковед, изучающий творчество Бетховена. Свои познания он использовал, чтобы написать захватывающий триллер «Десятая симфония». На Франкфуртской книжной ярмарке книга стала сенсацией, права на нее были проданы в десятки стран. Успех вдохновил автора на создание второго музыкального триллера — «Скрипка дьявола», сюжет которого связан со страшной тайной гениального Никколо Паганини. И по сей день многие верят, что он продал душу дьяволу…

Когда автор увлекая перипетиями сюжета, одновременно открывает перед вами прекрасный, дотоле неизвестней вам мир музыки, — это фантастика!

Разве не соблазнительна идея заключить договор с дьяволом, чтобы достичь вершин в искусстве? Триллер Йозефа Гелинека заставит вас поверить в существование проклятых предметов, способных навлечь беду на своего владельца…

Пронзительно чистая и яркая нота на современном рынке детективной литературы.

Букв.: в пасть волку (ит.).

Синьорина (ит.).

Тутти (ит.) — исполнение музыки полным составом оркестра.

Пошел в задницу, говнюк! (ит.)

Фантастика! (фр.)

Скордатура (ит.) — временное изменение настройки струнных музыкальных инструментов.

«Гран-при дю диск», французская премия за лучшую запись музыкального произведения, присуждаемая в нескольких категориях Академией имени поэта и изобретателя XIX в. Шарля Кро.

Пауэр пойнт (англ.), программа для презентаций.

Французская песня, шансон (фр.).

Дьявольский инструмент, «орудие дьявола» (фр.).

«Я жду от тебя лишь любви, детка, восемь дней в неделю» (англ.).

«Радуйся, Царица» (лат.).

Антонио Страдивари Кремонский изготовил в 1708 году (лат.).

«Мое солнце» (неаполитан.).

Название ресторана буквально означает «въездные ворота».

Остинато — в музыке многократно повторяющийся мелодический или ритмический оборот.

«Дым над водой» (англ).

Рифф — короткая, многократно повторяемая мелодическая фраза.

Стервец (ит.).

Замедляя (ит.) — в музыке обозначение постепенного замедления темпа.

Все громче (ит.).

Ускоряя темп (ит.).

В русской шахматной литературе этот дебют называется испанской партией.

Милагрос по-испански означает «чудеса».

От исп. cruz — крест и rayo — молния.

Искаженный фрагмент трактата Цицерона; бессмысленный текст, традиционно используемый дизайнерами при макетировании страниц.

«Охотники за убийцами-психопатами» (англ.).

«Подлинная история паранормальных явлений» (англ.).

«Духи» (фр.).

Нет проблем, мадам Ордоньес (фр.).

Мир этому дому. И вам, его обитателям (лат.).

Господи Боже, который через апостола Твоего Иакова… (лат.)

«В нежных тонах» (англ.).

Все эти одинокие люди (англ.).

«Летнее время» (англ.).

Sala del Coro — Хоровой зал (исп.).

Синьор полицейский (ит.).

До свидания (ит.).

Сукин сын! (ит.)

Обозначение постепенного замедления темпа.

Портаменто — в музыке скользящий переход от одного звука к другому.

Косидо — традиционное испанское блюдо — тушеное мясо с овощами.