Мистер Коллинз тычками и пинками гонит меня вверх по узкой винтовой лестнице без окон — все выше, выше и выше. Когда ноги мне почти отказывают, мы подходим к двери. Он открывает ее, заталкивает меня внутрь, а я валюсь на дощатый пол и со стоном перекатываюсь на бок — руки так занемели, что я даже не могу выставить их вперед и смягчить удар.

Открываю глаза и вижу перед собой тридцатиметровую пропасть.

Мистер Коллинз хохочет, наблюдая, как я пытаюсь отползти подальше от края. Я лежу на мостках шириной в досок пять, закрепленных вдоль стен квадратной комнаты. Посреди нее — огромная дыра с болтающимися внизу канатами. Я смотрю вдоль них и вижу гигантскую звонницу, в жизни таких огромных не видал: два колокола висят на одной балке, и в каждом из них, ей-богу, можно было бы жить. В стенах башни прорезаны арки, чтобы звон разносился на всю округу.

Я подскакиваю на месте: мистер Коллинз с грохотом захлопывает дверь и гремит ключом в замке — этот звук не допускает даже мысли о побеге.

Я кое-как встаю и прислоняюсь к стенке, пытаясь восстановить дыхание.

Закрываю глаза.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Я сын Киллиана Бойда u Бена Мура. Через четырнадцать дней мой день рождения, но я уже мужчина.

Меня зовут Тодд Хьюитт, и я мужчина.

(мужчина, который выболтал мэру ее имя)

— Прости, — шепчу я, — прости.

Через несколько секунд я все же открываю глаза и оглядываюсь. На уровне глаз в стенах проделаны небольшие прямоугольные отверстия, по три с каждой стороны, — сквозь них в комнату падает тусклый пыльный свет.

Я подхожу к ближайшему окошку. Я, как все уже поняли, нахожусь в колокольной башне собора, очень высоко над землей. Прямо передо мной расстилается площадь, где я был только севодня утром — а кажется, что прошла целая вечность. Спускаются сумерки: значит, я валялся без сознания почти весь день, а за это время с ней могли сделать что угодно, мэр мог…

(заткнись, просто заткнись)

Я осматриваю площадь. Она по-прежнему пуста и безлюдна, на ней царит тишина Бесшумного города, который просто взял и открыл ворота наступающему врагу.

Город, который даже не попытался дать отпор.

Мэр подошел, и они как миленькие вручили ему ключи. Иногда слухи об армии так же эффективны, как сама армия, говорил мне мэр, и кто теперь скажет, что он был неправ?

А мы все это время бежали, бежали из последних сил и как можно быстрее, стараясь не думать, каким будет Хейвен и что нас там ждет, но надеясь увидеть рай, надеясь на спасение.

Надежда есть всегда, говорил Бен.

Но он ошибался. Мы попали не в Хейвен.

Мы попали в Нью-Прентисстаун.

Я морщусь — в груди больно щемит — и смотрю на запад через площадь, поверх деревьев и молчаливых домов на водопад, который обрушивает свои воды в долину, и на зигзаг дороги, где я сражался с Дейви Прентиссом, а Виола…

Я разворачиваюсь.

Глаза начинают привыкать к темноте, но в комнате все равно ничего нет, кроме мостков и едва ощутимой вони. Канаты висят посреди дыры, примерно в двух метрах от любого края мостков. Я пытаюсь рассмотреть, крепко ли они привязаны к колоколам — зазвонят ли те в случае чего?.. Я вовсю щурюсь в дыру: что же там на дне? Но в темноте ничего не разобрать. Может быть, и голый кирпич.

С другой стороны, два метра — не такое уж большое расстояние. Можно запросто допрыгнуть и по канату спуститься вниз.

Но потом…

— Умно, ничего не скажешь, — доносится голос из дальнего угла комнаты.

Я отшатываюсь, вскидываю кулаки, мой Шум весь ощетинивается. Из темноты встает человек — еще один мужчина без Шума.

Вот только…

— Если ты попробуешь съехать вниз по канатам, которые так маняще болтаются прямо у нас под носом, об этом узнает каждый житель города.

— Вы кто? — В животе все бултыхается от страха, но кулаков я не разжимаю.

— Ну точно. Я сразу понял, что ты не из Хейвена.

Он подходит ближе, и свет выхватывает из темноты его лицо. Я вижу синяк под глазом и разбитую губу. Комперессов на него решили не переводить.

— Я и забыл, какой он громкий… Странно, — бормочет человек себе под нос.

Он невысокого роста, ниже меня — и куда толще, немного старше Бена, но гораздо слабее и мягче. Он весь мягкий, даже лицо какое-то мягкое… Если понадобится, я запросто его побью.

— Это ты верно подметил.

— Кто вы? — повторяю я.

— Кто я? — мягко повторяет он, а потом повышает голос и с достоинством произносит: — Перед тобой — Кон Леджер, мальчик. Мэр Хейвена. — Он задумчиво улыбается. — Но не Нью-Прентисстауна. — Глядя на меня, он немного качает головой. — Мы давали лекарство даже беженцам, когда они повалили в наш город.

А потом я вижу, что его улыбка — никакая не улыбка. Он морщится.

— Святый Боже, мальчик мой! — восклицает он. — Какой же ты шумный!

— Я не мальчик, — говорю я, все еще держа кулаки наготове.

— Совершенно не представляю, какое это может иметь значение.

Мне хочется сказать ему десять миллионов самых разных вещей, но любопытство берет верх.

— Так значит, вы действительно изобрели лекарство? От Шума?

— О да, — говорит он, снова морщась, как бутто пробует какую-то гадость. — Это растение местной фауны с естественным нейрохимическим действием… Мы смешали его экстракт с рядом синтетических веществ — и получилось! В Новом свете наконец воцарилась тишина.

— Не во всем Новом свете.

— Это да, — кивает он, поворачиваясь к одному из прямоугольных окошек в стене. Руки у него сцеплены за спиной. — Приготовление лекарства — весьма трудоемкий процесс. И очень долгий. Окончательный вариант удалось синтезировать только в прошлом году, и на это ушло двадцать лет. Однако мы уже изготовили достаточно лекарства для своих нужд и хотели начать производство на экспорт, но…

Он умолкает, решительно глядя на расстилающийся внизу город.

— Вы сдались врагу, — говорю я. Мой алый Шум рвет и мечет. — Как последние трусы.

Он оборачивается: улыбка-гримаса бесследно исчезла с его лица.

— И почему же, интересно, меня должно волновать мнение какого-то мальчишки?

— Я не мальчишка! — цежу я, — и неужто кулаки у меня до сих пор стиснуты? О да, еще как.

— Разумеется, мальчишка, — отвечает он. — Ведь мужчина знает, что перед лицом смерти люди порой вынуждены принимать не самые благородные решения.

Я сощуриваюсь:

— О смерти я знаю не меньше вашего, нечего меня поучать.

Он удивленно моргает, читая мой Шум и видя в нем ослепительные вспышки. В следующий миг он вешает голову и опускает плечи.

— Прости меня, — говорит он. — Я вапщето не такой. — Он кладет руку на лицо и растирает его, морщась от прикосновений к синяку под глазом. — Вчера я был добрым и милостивым мэром чудесного города. — Он словно смеется над какой-то шуткой, понятной только ему. — Но это было вчера.

— Сколько жителей в Хейвене? — спрашиваю я, не давая ему закрыть тему.

Он поднимает голову:

— Малыш…

— Меня зовут Тодд Хьюитт, — говорю я. — Можете называть меня мистер Хьюитт.

— Он обещал нам новую жизнь…

— Даже я знаю, что он все врет. Сколько здесь человек?

Он вздыхает:

— Включая беженцев, три тысячи триста.

— Армия Прентисстауна втрое меньше, — говорю я. — Вы могли победить.

— Васнавном это женщины и дети. Простые фермеры.

— В других городах женщины и дети тоже сражались. Женщины и дети умирали.

Он подходит ближе, его лицо искажено гневом.

— Да, а женщины и дети этого города умирать не будут! Потомушто я заключил с Прентиссом мир!

— Хорош мир! Этот мир вам лицо разукрасил и губу разбил.

Он смотрит на меня еще секунду, а потом обреченно фыркает:

— Слова мудреца из уст деревенщины. — И отворачивается к окошку.

Тут я замечаю какой-то низкий гул.

Вопросительные знаки наполняют мой Шум, и не успеваю я раскрыть рот, как мэр — да, мэр, прежний мэр, отвечает:

— Верно, ты слышишь меня.

— Вас? Но как же лекарство?

— А ты бы стал лечить поверженного врага?

Я облизываю губы.

— Так он возвращается? Шум?

— О да. — Мэр снова поворачивается ко мне. — Если не принимать лекарство ежедневно, он очень скоро вернется. — Он отходит в свой угол и медленно садится.

— Обращаю твое внимание, что туалета здесь нет. Примите наши извинения за неудобства…

Я смотрю на него, и мой Шум по-прежнему красный, разгневанный и полон вопросов.

— Это ведь ты, правильно я понимаю? — спрашивает он. — Ради тебя всех городских жителей разогнали по домам, чтобы новый президент мог встретить тебя верхом на коне?

Я не отвечаю, зато мой Шум все выдает.

— И кто же ты, Тодд Хьюитт? — спрашивает мэр. — Почему ты такой особенный?

А вот это, думаю я, очень хороший вопрос.

Ночь наступает быстро и как-то сразу. Мэр Леджер с каждой минутой говорит все меньше, а дергается все больше — и наконец, не выдержав, начинает расхаживать туда-сюда по мосткам. Все это время его гул становится громче, такшто в итоге, даже если бы мы захотели поговорить, нам бы пришлось кричать.

Я стою у стены и смотрю, как на небе появляются первые звезды и долину накрывает ночь.

Я думаю и одновременно стараюсь не думать, потомушто от мыслей все нутро скручивается, горло сдавливает и меня начинает тошнить. Или того хуже: на глаза наворачиваются слезы, а потом уж тошнит.

Потомушто она где-то там.

(пожалста будь там)

(пожалста пусть с тобой все будет хорошо)

(пожалста)

— Тебе обязательно все время так шуметь? — взрывается мэр Леджер. Я поворачиваюсь к нему и уже хочу сказать что-нибудь резкое в ответ, когда он вздыхает и извиняется: — Я не такой. — Он опять начинает теребить свои пальцы. — Неприятно, когда тебя так внезапно лишают лекарства.

Я снова смотрю на Нью-Прентисстаун: в домах начинают загораться огни. За весь день я не увидел на улицах ни единой живой души, все сидят по домам — наверное, это приказ мэра.

— Значит, и там сейчас то же происходит? Со всеми?

— Что ты, у жителей есть личные запасы, — отвечает мэр Леджер. — Правда, рано или поздно Прентисс все заграбастает.

— Да уж, когда придет армия, это не составит ему никакого труда.

Луны начинают свой неспешный путь по небосводу. В их ярком свете можно разглядеть весь Нью-Прентисстаун, и я вижу блестящую реку, пронзающую город насквозь, а дальше — пустые поля, за которыми поднимаются отвесные скалистые утесы: северная стена долины. Река и дорога уходят дальше на восток, к неизведанным горам и долам, а город постепенно сходит на нет. На юг устремляется другая дорога, почти не мощенная: она вьется между зданий и домов, потом скрывается в лесу и, наконец, поднимается на высокий холм с раздвоенной верхушкой.

Вот и весь Нью-Прентисстаун.

Приют для трех тысяч трехсот людей, которые попрятались по домам и сидят тихо как мышки. Словно их и нет вовсе.

Ни один не отважился поднять руку, чтобы попытаться спастись от наступающего врага. Они понадеялись, что чудовище их не сожрет, если они будут смирными и слабыми.

Вот куда мы бежали столько дней…

Я замечаю на площади какое-то движение, мелькнувшую тень — но это лишь собака. Домой, домой, домой, разбираю я едва слышный Шум. Домой, домой, домой.

Собакам неведомы людские заботы.

Собаки могут быть довольны жизнью даже в самые скверные времена.

Минуту я пытаюсь восстановить дыхание, проглотить слезы и ком в горле.

Не думать о своем псе.

А когда я снова поднимаю глаза, то вижу вовсе не собаку.

Он едва держит голову и идет через площадь рядом со своей лошадью, копыта цокают по мостовой, а когда он подходит ближе, даже сквозь громоподобный гул, исходящий от мэра Леджера, — не знаю, как я севодня буду спать, — я различаю это.

Шум.

В тишине затаившегося города разносится его Шум.

И он, несомненно, слышит мой.

Тодд Хьюитт? — думает он.

Чувствую: его лицо расползается в улыбке.

Я тут нашел одну вещицу, Тодд, громко думает он, поднимая голову к башне. Твою Вещицу.

Я ничего не говорю. И ни о чем не думаю.

Молча смотрю, как он тянется за спину, достает что-то и протягивает вверх.

Даже отсюдова, даже при свете лун, я понимаю, что это.

Дневник моей ма.

У Дейви Прентисса — дневник моей ма.

Наступило следующее утро, и у подножия колокольной башни быстро и шумно возвели дощатую сцену с микрофоном. Постепенно к ней подтягиваются мужчины Нью-Прентисстауна.

— Что происходит? — спрашиваю я, выглядывая наружу.

— А ты как думаешь? — говорит мэр Леджер, сидя в своем темном углу и растирая виски. Его раскаленный металлический Шум визжит, точно бензопила. — Будут знакомиться с новым вожаком.

Мужчины почти ничего не говорят, лица у них бледные и мрачные, но мыслей, конечно, не угадаешь — без Шума-то! Впрочем, выглядят они опрятнее, чем жители моего родного города: волосы подстрижены, подбородки гладко выбриты, да и одежда получше. Многие из них круглы и румяны, как мэр Леджер.

Хейвен, видать, был славным местечком. Людям тут не приходилось гнуть спины каждый день, чтобы выжить.

Может, это их и размягчило.

Мэр Леджер фыркает, услышав мои мысли, но ничего не говорит.

По периметру площади выстраиваются люди мэра Прентисса с винтовками наперевес — они будут поддерживать порядок. Я вижу мистера Тейта, мистера Моргана и мистера О’Хару — мужчин, с которыми я рос, которых видел каждый день и считал простыми фермерами. Пока они не стали кое-кем другим.

Дейви Прентисса нигде не видно, и мой Шум при мысли о нем опять начинает клокотать.

Видимо, придя в себя, он спустился в долину той же дорогой и случайно нашел по пути мой рюкзак. Внутри оказались только тряпки и книжка.

Дневник моей ма.

Слова, которые она писала спецально для меня.

Писала, когда я родился. Перед самой смертью.

Перед тем, как ее убили.

Мой ненаглядный сын… клянусь, ты своими глазами увидишь, как жизнь в нашем мире наладится.

Эти слова читала мне Виола, потомушто я сам не мог…

А теперь они у гаденыша Дейви Прентисса…

— Очень тебя прошу, — цедит мэр Леджер сквозь стиснутые зубы, — будь так любезен, хотя бы попытайся…

Он умолкает и виновато глядит на меня.

— Прости, — повторят он уже в миллионный раз после того, как мистер Коллинз принес нам завтрак.

Не успев и слова вымолвить, я внезапно ощущаю ужасную боль в сердце, такую невыносимую печаль, что от неожиданности охаю.

И снова смотрю в окно.

На площадь выходят женщины Нью-Прентисстауна.

Они идут группками, держась на расстоянии от мужчин — ближе не пускают конники мэра Прентисса.

Я чувствую их тишину так же ясно, как не чувствую Шума мужчин. Она похожа на огромную боль утраты, и группки женщин на дороге — словно островки невыразимой печали в общем мирском шуме. Я вытираю глаза и прижимаюсь к стенке, пытаясь рассмотреть каждую из идущих.

Пытаясь увидеть ее.

Но ее там нет.

Ее нет.

Они похожи на мужчин: большинство одеты в рабочие брюки и рубашки разного фасона, на некоторых длинные юбки, почти все выглядят опрятными и сытыми. Прически у всех разные: короткие и длинные стрижки, косы, хвосты, а блондинок среди них куда меньше, чем я видел в Шуме прентисстаунцев.

А еще многие из них шагают по улице со скрещенными на груди руками… и с подозрением на лице.

Гнева на этих лицах намного больше, чем на мужских.

— Хоть кто-нибудь пытался вам возражать? — спрашиваю я мэра Леджера. — Хоть один человек?

— У нас димакратия, Тодд, — вздыхает он. — Ты знаешь, что это значит?

— Понятия не имею, — отвечаю я, все еще глядя вниз и не находя искомого.

— Это значит, что к мнению меньшинства прислушиваются, — поясняет мэр, — но решает все мнение большинства.

Я смотрю на него:

— То есть все эти люди захотели сдаться?

— Президент сделал предложение Городскому совету, членов которого избрал народ, — говорит мэр Леджер, трогая разбитую губу, — что город останется невредим, если мы сдадимся.

— И вы поверили?

Его глаза вспыхивают.

— Ты или забыл, или не знаешь, что одна кровопролитная война на этом свете уже была. Война, которая должна была положить конец всем войнам. И если можно как-то избежать повторения тех событий…

— Тогда вы как миленькие сдадитесь на растерзание убийце.

Он снова вздыхает:

— Большинство членов Совета, включая меня, решили, что так нам удастся сохранить больше жизней. — Он опирается головой о кирпичную стенку. — Наш мир — не совсем черно-белый, Тодд. Верней, совсем не черно-белый.

— Но что если…

Лязгает дверной замок, и к нам заходит мистер Коллинз с пистолетом в руке.

Он опускает глаза на мэра Леджера:

— Подымайся.

Я недоуменно смотрю то на него, то на мэра:

— Что происходит?!

Мэр Леджер медленно встает.

— Похоже, пришел мой час, Тодд, — говорит он с напускной беззаботностью, но я слышу страх в его гуле. — Это был прекрасный город, — говорит он мне. — А я был хорошим человеком. Прошу тебя, помни об этом.

— Да о чем вы? — не понимаю я.

Мистер Коллинз берет его за руку и выталкивает за дверь.

— Эй! — ору я им вслед. — Куда вы его ведете?

Мистер Коллинз заносит кулак, чтобы ударить меня…

И я отшатываюсь.

(заткнись)

Он хохочет и запирает дверь.

Лязгает замок.

И я остаюсь один в башне.

А когда гул мэра Леджера потихоньку утихает, я начинаю различать…

Марш марш марш — из далекой дали.

Подхожу к окошку.

Это они.

Армия завоевателей входит в Хейвен.

Они спускаются по зигзагу дороги, бутто черная река — пыльный и грязный поток, прорвавший плотину. Они идут по четыре-пять человек в ряд, и первый такой ряд скрывается в зарослях у подножия холма, когда последний появляется на его вершине. За ними наблюдает толпа на городской площади: мужчины отворачиваются от помоста и смотрят на холм, женщины выглядывают из переулков.

Марш марш марш становится громче, эхом разносится по улицам города. Бутто тиканье огромных часов.

Толпа ждет. Я жду вместе с ними.

И вот, между деревьев, у поворота дороги…

Появляются они.

Армия.

Первым идем мистер Хаммар.

Мистер Хаммар, который жил на заправке, мистер Хаммар, который думал о всяких гнусностях, мистер Хаммар, который стрелял по бегущим жителям Фарбранча.

Мистер Хаммар ведет за собой армию.

Я уже слышу его: он выкрикивает слова военного марша, чтобы остальные не сбивались с ритма. «Нога!» — вопит он снова и снова.

Нога!

Нога!

Нога на шее!

Они входят на площадь и идут вдоль одного ее бока, оттесняя в сторону мужчин и женщин Хейвена. Мистер Хаммар проходит довольно близко к башне, и я вижу на его лице хорошо знакомую улыбку — улыбку, которая бьет, которая терзает, которая властвует.

И чем ближе он подходит, тем ясней я сознаю.

Эта улыбка — без Шума.

Кто-то выехал из города навстречу армии. Кто-то с большим запасом лекарства. Армия не издает ни звука, если не считать марша и топота.

Нога, нога, нога на шее!

Они идут вдоль площади к помосту. Мистер Хаммар останавливается на углу и начинает строить солдат за помостом: они встают спиной ко мне, лицом к собравшимся на площади горожанам.

Я начинаю понемногу узнавать солдат. Вот мистер Уоллас. Мистер Смит-младший. Мистер Фелпс, хозяин лавки. Люди Прентисстауна и бессчетное множество других.

Армия «шла и росла».

Я вижу Ивана, с которым работал в Фарбранче и который по секрету рассказал мне о сторонниках мэра Прентисса. Он стоит во главе одного из строев, и наглядные доказательства его слов стоят за ним, с винтовками наготове.

Наконец последний солдат входит на площадь и останавливается под последнее слово марша.

Нога на ШЕЕ!

Наступает полная тишина, обдувающая Нью-Прентисстаун, точно ветер.

Где-то подо мной раскрываются ворота собора.

И на помост выходит мэр Прентисс. Он хочет говорить со своим новым городом.

— Сейчас, — чеканит он в микрофон, отсалютовав мистеру Хаммару и поднявшись по ступеням на помост, — вы все напуганы.

Мужчины города тихо смотрят на него.

Женщины в переулках тоже молчат.

Армия стоит начеку, готовая ко всему.

Даже я, оказывается, затаил дыхание.

— Сейчас вы думаете, что вас завоевали. Что надежды нет. Вы думаете, что обречены.

Он стоит спиной ко мне, но благодаря динамикам, спрятанным по четырем углам площади, его голос гремит над городом — а может, и над всей долиной и за ее пределами. Потомушто здесь собрались все, кто может его услышать. Каждый житель Нового света теперь либо здесь, либо под землей.

Мэр Прентисс обращается к планете.

— И вы правы, — говорит он. Честное слово, я слышу его улыбку. — Вас завоевали. Вас победили. Вы обречены.

Его слова несколько секунд висят в воздухе. Мой Шум вскидывается, и несколько человек на площади поднимают головы к башне. Я пытаюсь утихомирить свои мысли, но кто эти люди? Кто эти чистенькие, сытые, довольные жизнью люди, так легко сдавшиеся врагу?

— Но завоевал вас не я, — продолжает мэр. — Не я побил вас и не я поработил.

Он умолкает и окидывает взглядом толпу. На нем белая одежда, белая шляпа, белые сапоги, а поскольку и помост накрыт белой тканью, в ярких солнечных лучах смотреть на него почти больно.

— Вы — рабы собственной лени, — говорит мэр. — Вы пали жертвами собственной беспечности и мягкотелости. Вас погубят… — на этом слове он резко повышает голос, такшто половина собравшихся на площади подскакивают на месте, — ваши собственные благие намерения! — К этому времени мэр расходится не на шутку и тяжело дышит в микрофон. — Вы слабы и беспомощны перед невзгодами этого мира, всего за одно поколение вы превратились в людей, которые легко сдаются даже не врагу, а СЛУХАМ о враге!

Он начинает расхаживать по помосту с микрофоном в руке. Каждый напуганный человек в толпе, каждый солдат, до единого, неотрывно следит за его движениями.

Я тоже.

Он продолжает расхаживать, постепенно повышая голос:

— Такшто теперь вы знаете, что я сделал. Я просто протянул руку и взял. Отобрал у вас свободу, город, будущее. — Мэр смеется, как бутто не может поверить своему везению. — Я-то готовился к войне.

Некоторые из собравшихся смотрят себе под ноги, пряча глаза от остальных.

Интересно, им стыдно? Очень надеюсь, что да.

— Но вместо войны меня встретили переговорами. Которые начались со слов «Умоляем, не делайте нам больно» и «Пожалста, берите что хотите».

Внезапно мэр останавливается посреди помоста.

— А я ждал ВОИНЫ! — снова кричит он, потрясая кулаком.

И все вздрагивают.

Если толпа вапще может вздрогнуть, она вздрагивает — именно так это выглядит сверху.

Что делают женщины, мне не видно.

— Но раз войны я не получил, — беззаботно продолжает мэр, — теперь вы за это ответите.

Я слышу, как открываются двери собора. Мистер Коллинз тычками ведет на помост мэра Леджера со связанными за спиной руками.

Мэр Прентисс, скрестив руки на груди, молча наблюдает за ними. Наконец в толпе мужчин поднимается ропот, среди женщин — громкое недовольное бормотание, и конники начинают размахивать винтовками, чтобы угомонить людей. Мэр даже ухом не поводит, словно и не замечает этих звуков. Он просто смотрит, как мистер Коллинз заводит мэра Леджера на помост.

На верхней ступеньке мэр Леджер останавливается и окидывает взглядом толпу. Люди молча смотрят на него, кто-то морщится от оглушительного гула его Шума, в котором начинают проступать первые слова и картинки. Все они пропитаны страхом. Вот мистер Коллинз подбивает ему глаз и расквашивает губу, вот мэр сдается, вот его запирают в башне.

— На колени, — говорит мэр Прентисс. И хотя он произносит это очень тихо, без микрофона, слово это колокольным звоном гремит у меня в голове. Судя по изумленному оху толпы, в остальных головах тоже.

Внезапно, не успев даже сообразить, что к чему, мэр Леджер падает на колени. На его лице написано искреннее удивление.

На него смотрит весь город.

Мэр Прентисс выжидает одну секунду.

А затем подходит ближе.

И достает нож.

Огромный смертоносный клинок, сверкающий на сонце.

Мэр Прентисс заносит его над головой.

И медленно поворачивается на месте, чтобы все увидели, что сейчас будет.

Чтобы все увидели нож. На секунду мое сердце уходит в пятки — да ведь это же… Нет, нет, не мой.

А потом кто-то кричит:

— Убийца!

Единственный голос взлетает над тишиной. Женский голос. Мое сердце уходит в пятки… Но нет, это не она.

И всетаки хоть кто-то осмелился, хоть один человек…

Мэр Прентисс спокойно подходит к микрофону.

— С вами говорит победитель, — почти вежливо произносит он, словно не слышал крика той женщины. — Ваши главари будут казнены — это неизбежное следствие поражения.

Он поворачивается к стоящему на коленях мэру Леджеру. Тот пытается напустить на себя невозмутимый вид, но все на площади слышат, как он не хочет умирать, какие детские желания и страхи его посещают, как громко брыжжет из него вернувшийся Шум.

— Сейчас вы узнаете, — говорит мэр Прентисс, поворачиваясь обратно к толпе, — что за человек — ваш новый президент. И что ему от вас нужно.

Тишина, по-прежнему тишина, если не считать жалкого мяуканья мэра Леджера.

Прентисс подходит к нему, нож сверкает на сонце. В толпе снова поднимается ропот: до всех доходит, что сейчас произойдет. Мэр Прентисс встает позади мэра Леджера и воздевает нож к небу. Он смотрит на толпу, толпа смотрит на него, лица застыли в ожидании, люди слушают бывшего мэра, который пытается, но не может обуздать свой Шум.

— СМОТРИТЕ! — орет мэр Прентисс. — ВОТ ВАШЕ БУДУЩЕЕ!

Он заносит нож, словно хочет еще раз крикнуть: «Смотрите!»

Ропот становится громче…

Мэр Прентисс заносит нож…

Голос, женский голос, может тот же самый, кричит:

— Нет!

И я внезапно понимаю, что сейчас случится.

В том зале, когда я сидел привязанным к стулу, он довел меня до отчаяния, подвел к самому краю смерти, заставил бояться ее, а потом…

Исцелил мои раны.

Тогда-то я и сделал, что он хотел.

Нож со свистом пронзает воздух, и разрезанная веревка падает с рук мэра Леджера на помост.

Весь город охает. Нет, вся планета.

Секунду мэр Прентисс выжидает, потом тихо, без микрофона, говорит:

— Вот ваше будущее.

Но слова эти опять звенят прямо в голове. Он прячет нож за спину и возвращается к микрофону.

И начинает исцелять раны толпы.

— Я не тот, за кого вы меня принимаете, — говорит он. — Я не тиран и пришел не с тем, чтобы истребить вас. Я не безумец, который уничтожит собственную надежду на спасение. Я НЕ… — он смотрит на мэра Леджера, — ваш палач…

Толпа так затихла — и мужчины, и женщины, — что площадь кажется пустой.

— Война кончилась, — продолжает мэр. — Ей на смену пришла новая жизнь.

Он показывает пальцем на небо. Все с опаской смотрят наверх, словно оттуда может что-то упасть.

— Возможно, до вас уже дошел слух о новых переселенцах…

У меня сжимается нутро.

— Говорю вам как президент, — продолжает мэр Прентисс, — это истинная правда.

Откуда он знает? Черт, откуда?

В толпе снова поднимается ропот от этой вести. Мэр не призывает людей к тишине, только радостно перекрикивает:

— Мы встретим их с распростертыми объятиями! Мы создадим новое общество, которое с гордостью встретит новых жителей нового Эдема! — Он опять повышает голос: — Мы покажем им, что воистину оставили Старый свет позади и обрели РАЙ!!!

Опять разговоры в толпе, со всех сторон.

— Лекарство я у вас заберу, — говорит мэр. Боже, вот тут-то ропот замолкает. Мэр позволяет тишине утвердиться окончательно и добавляет: — На время.

Мужчины переглядываются между собой и снова поднимают глаза на мэра Прентисса.

— Мы стоим на пороге новой эры, — говорит тот. — Вы должны заслужить мое доверие, а для этого вместе со мной будете строить новое общество. Когда мы его построим, когда мы вместе начнем преодолевать трудности и праздновать первые успехи, тогда вы заслужите право вновь называться мужчинами. А значит, получите право и на лекарство. В этот славный день все мужчины воистину станут братьями!

На женщин он и не смотрит. Мужчины тоже. Женщинам ведь лекарство ни к чему, и добиваться его не нужно, так?

— Да, будет нелегко, — продолжает мэр Прентисс, — я не хочу вас обманывать и обнадеживать. Но это благодарный труд. — Он обводит рукой армию. — Мои заместители уже начали организовывать вас. Вы и дальше будете следовать их указаниям, но поверьте, никто не хочет обременять вас сверх меры. Скоро вы увидите, что я — не завоеватель. Я не желаю вам зла. — Он вновь умолкает. — Я вам не враг… — мэр Прентисс в последний раз поворачивается к толпе мужчин, — я ваш спаситель.

И хоть у них нет Шума, я вижу по лицам, как в них просыпается надежда: вдруг он говорит правду, вдруг все наладится, вдруг — несмотря на все ужасы — они обретут свободу?

Вот уж нет, думаю я. Даже не мечтайте.

Не успевает толпа разойтись, как дверной замок опять лязгает.

— Добрый вечер, Тодд, — говорит мэр Прентисс, входя в мою тюрьму и морщась от вони. — Понравилась моя речь?

— Откуда вы узнали про переселенцев? — спрашиваю я. — Вы разговаривали с ней? Как она?

Мэр Прентисс не отвечает, но и не бьет меня, а просто с улыбкой говорит:

— Всему свое время, Тодд.

По ступенькам за дверью поднимается Шум. ЖИВ!

Я ЖИВ! слышу я. ЖИВ, ЖИВ; ЖИВ, ЖИВ!

Мистер Коллинз заталкивает в комнату мэра Леджера.

И вытягивается по струнке, завидев начальника.

— Новую постель получите завтра, — говорит мэр Прентисс, все еще глядя на меня. — И удобства тоже.

Мэр Леджер раскрывает рот, но заговорить получается не с первой попытки.

— Господин Президент…

— Завтра же начнете работать, — перебивает его Прентисс, бутто и не слыша.

— Работать?

— Ну да, все должны трудиться, Тодд, — говорит он. — Труд — это прямой путь к свободе. Я тоже буду работать… и мэр Леджер.

— Правда? — спрашивает тот.

— Но мы же в тюрьме, — говорю я.

Он снова улыбается — еще веселей, чем прежде. Интересно, какую гадость он задумал?

— Выспись хорошенько, — говорит мэр Прентисс, делая шаг к двери и глядя мне прямо в глаза. — Рано утром за тобой придет мой сын.

Выясняется, что утром моим главным поводом для беспокойства становится вовсе не Дейви Прентисс. Я на него и не смотрю.

Это лошадь.

Жеребенок говорит она, переминаясь с ноги на ногу и глядя на меня блестящими безумными глазами — как бутто хочет хорошенько потоптать.

— Я ничего не смыслю в лошадях, — говорю я.

— Эта кобылка из моего личного стада, — говорит мэр Прентисс поверх Шума его собственного коня, Морпета. — Зовут ее Ангаррад, она очень славная и добрая лошадь.

Морпет смотрит на мою конягу, и в его Шуме читается только одно слово: сдавайся, сдавайся, сдавайся. От этого кобыла нервничает еще сильней. Ну и зверя мне дали, ничего не скажешь. Как ездить-то на эдаком клубке страхов?

— Что такое? — ухмыляется Дейви Прентисс, сидящий верхом на третьем коне. — Боишься?

— Что такое? — передразниваю его я. — Папочка до сих пор не угостил тебя лекарством?

Его Шум тут же вскидывается.

— Ах ты, маленький…

— Тише, тише, — осаживает его мэр. — И десяти слов друг другу не сказали, а уже поцапались.

— Он первый начал, — говорит Дейви.

— Держу пари, он и закончит. — Мэр многозначительно смотрит на меня, вглядываясь в алый растревоженный Шум, полный красных вопросительных знаков о Виоле и желания надрать задницу Дейви Прентиссу. — Поехали, Тодд, — говорит мэр Прентисс, беря поводья своего коня. — Готов стать вожаком?..

— Разделение очень простое, — говорит он, пока мы скачем рысью сквозь раннее утро — куда быстрей, чем мне бы хотелось. — Мужчины будут жить в западном конце долины, перед собором, а женщины — позади него, в восточной части.

Мы скачем на восток по главной улице Нью-Прентисстауна — той, что начинается с зигзага у водопада, пересекает городскую площадь, огибает собор и теперь устремляется в долину. По переулкам маршируют небольшие взводы солдат да шныряют туда-сюда нью-прентисстаунские мужчины — кто с чемоданами, кто с тюками.

— Что-то я женщин не вижу, — говорит Дейви.

— Ни единой женщины, — поправляет его отец. — Все верно, капитан Морган и капитан Тейт перевезли всех женщин еще минувшей ночью.

— Что вы с ними сделаете? — спрашиваю я, так крепко цепляясь за луку седла, что пальцы белеют.

Мэр смотрит на меня:

— Ничего, Тодд. Их окружат заботой и почтением, какие подобают строительницам нового мира. Ведь они внесут огромный вклад в будущее этого города. — Он отворачивается. — Но пока им лучше пожить отдельно.

— Правильно, пусть стервы знают свое место, — хмыкает Дейви.

— Я не разрешаю тебе выражаться в моем присутствии, Дэвид, — спокойным, но серьезным тоном произносит мэр Прентисс. — Женщины заслуживают уважения и всех возможных благ. Но по сути ты прав. У каждого из нас есть место. Мужчины Нового света забыли свое, и поэтому на какое-то время я отделю их от женщин, чтобы все горожане вспомнили свою роль и предназначение… — Тут он оживляется. — Люди это оценят. Раньше они жили в хаосе, а я подарю им порядок и ясность.

— Виола — с остальными женщинами? Как она? — спрашиваю я.

Мэр Прентисс снова смотрит на меня:

— Ты обещал, Тодд Хьюитт. Или тебе напомнить? Только спасите ее, и я сделаю что угодно. Именно так ты и сказал, слово в слово.

Я беспокойно облизываю губы:

— Откуда мне знать, что вы выполните свою часть уговора?

— Ниоткуда, — отвечает он, буравя меня взглядом — кажется, эти глаза могут разглядеть во мне любую ложь, даже самую мелкую. — Я хочу, чтобы ты верил мне, Тодд. А какая же это вера, если ей нужны доказательства?

Он снова переводит взгляд на дорогу, а Дейви мерзко хихикает у меня под боком, такшто мне остается только разговаривать со своей лошадью. У нее темно-коричневая шкура и белая полоска на носу, а грива так безупречно вычесана, что и трогать-то страшно. Жеребенок, думает она про меня.

Она, думаю я. Она. И тут мне приходит на ум вопрос, который раньше как-то не приходил. У овец на нашей ферме в Прентисстауне тоже был Шум, но ведь у женщин его нет, так почему…

— Потомушто женщины — не животные, Тодд, — отвечает мэр, прочитав мои мысли. — Как бы плохо ты обо мне не думал. Они бесшумны от природы. — И уже тише добавляет: — Что делает их особенными.

Вдоль дороги, по которой мы сейчас едем, стоят васнавном лавки и магазинчики, перемежаемые зелеными деревьями. Почти все лавки закрыты, и неизвестно, когда откроются. Дома тянутся от переулков к реке слева и холмам справа. Большинство зданий, если не все, стоят поодаль друг от друга — видать, только так и можно жить в большом городе, когда лекарство от Шума еще не найдено.

Мы проезжаем мимо солдат, марширующих по пять — десять человек в ряд, и мимо мужчин, бредущих с вещами на запад. Женщин по-прежнему нигде нет. Я вглядываюсь в лица прохожих, и большинство из них смиренно смотрят себе под ноги: где уж там биться за свободу?..

— Вперед, девочка, — шепчу я лошади. Оказывается, ездить верхом очень неприятно для кое-каких частей тела…

— Ну надо же! — говорит Дейви, нагоняя меня. — Не успел сесть в седло, а уже ноешь!

— Заткнись, Дейви.

— Вы должны называть друг друга мистер Хьюитт и мистер Прентисс-младший, — оглядываясь, кричит нам мэр.

— Что? — Шум Дейви вскидывается. — Да он даже не мужчина! Ему только…

Мэр одним взглядом заставляет его замолчать.

— На рассвете в реке нашли тело, — говорит он. — Тело со страшными ранами и огромным ножом в шее. Смерть наступила не позже чем два дня назад.

Мэр Прентисс снова буравит взглядом мой Шум. Я вызываю в уме картинки, которые он хочет увидеть, и представляю, как убивал Аарона. Вот такая штука этот Шум — в нем любые твои мысли, а не только правда. Если усердно думать, бутто ты что-то сделал, остальные тоже так подумают.

Дейви фыркает:

— Ты убил проповедника Аарона?! Ни за что не поверю.

Мэр молча пришпоривает Морпета. Дейви хихикает и пускается вдогонку за отцом.

За мной, храпит Морпет.

За тобой, ржет в ответ конь Дейви.

За тобой, думает моя кобыла, тоже прибавляя шагу. Прямо скажем, легче мне от этого не становится.

Но я все высматриваю…

(вдруг ей удалось сбежать…)

(вдруг она ищет меня…)

(вдруг она…)

А потом я слышу это.

Я — круг, круг — это я.

Отчетливый, словно колокольный звон, голос мэра сплетается у меня в голове с моим собственным голосом, он как бутто говорит прямо в моем Шуме. От неожиданности я чуть не падаю с лошади. Даже Дейви удивленно оглядывается, не понимая, на что это я так среагировал.

А мэр просто едет себе по дороге, словно ничего не случилось.

Чем дальше на восток и дальше от собора мы уезжаем, тем серее становится вокруг. Скоро под копытами лошадей оказывается гравий, а дома вокруг становятся все проще и проще — длинные деревянные бараки на большом расстоянии друг от друга: бутто кирпичи, разбросанные по лесу.

От этих домов исходит женская тишина.

— Верно подмечено! — говорит мэр. — Мы въезжаем в Женский квартал.

Мое сердце сжимается, тишина эта подобна стальной хватке.

Я пытаюсь выпрямиться и скакать ровнее.

Потомушто где-то здесь может быть она, где-то здесь ее лечат.

Дейви снова подъезжает ко мне, его жалкие недоусики изгибаются в гнусной улыбке.

Я скажу тебе, где твоя шлюшка, говорит его Шум.

Мэр Прентисс резко оборачивается.

От него исходит ужасно странный звук — как бутто крик, но беззвучный, неземной, словно вмещающий в себя тысячу слов одновременно. Он проносится мимо и даже взъерошивает мне волосы на затылке.

Но реагирует на него Дейви…

Его голова дергается назад, словно от удара, и он судорожно хватается за поводья, чтобы не выпасть из седла. Конь разворачивается, и я вижу глаза Дейви: ошарашенные и безумные, из разинутого рта тянется ниточка слюны.

Черт, это еще что такое?..

— Он ничего не знает, Тодд, — говорит мне мэр. — Все, что ты узнаешь о ней из Шума моего сына, — ложь от начала и до конца.

Я перевожу взгляд на Дейви, ошарашенного и часто моргающего от боли, потом опять на мэра:

— Это значит, что она цела и в безопасности?

— Это значит, что он не знает. Верно, Дэвид?

Да, па, отвечает Шум Дейви, все еще дрожащий от страха и боли.

Мэр Прентисс поднимает брови.

Дейви стискивает зубы.

— Да, па, — выдавливает он.

— Я знаю, что мой сын — лжец, — говорит мэр. — Что он невежа, хулиган и плевать хотел на мои принципы и убеждения. Но он всетаки мой сын. — Прентисс снова обращает взгляд на дорогу. — И я верю в искупление.

Шум Дейви становится тихим, но где-то в глубине его слышится алое шипение.

Нью-Прентисстаун постепенно тает вдали, вдоль дороги теперь почти нет построек. Между деревьев мелькают то красные, то зеленые фермерские поля — что-то из посаженного мне знакомо, что-то я вижу впервые. Тишина женщин постепенно сходит на нет, а местность вокруг дичает: в канавах растут цветы, восковые белки дразнят друг друга, ярко светит сонце и всюду царит мир и покой, как бутто ничего не случилось.

Река поворачивает, мы огибаем холм, и вдруг впереди вырастает огромная железная башня.

— Что это? — спрашиваю я.

— Тебе-то какая разница? — говорит Дейви, хотя ответа явно не знает. Мэр молчит.

Сразу за башней дорога опять поворачивает и идет вдоль длинной каменной стены. Чуть дальше в стене виднеется арка больших деревянных ворот. Больше за длинную — очень длинную — стену никак не попасть, а у ворот дорога заканчивается.

— Первый и последний монастырь Нового света, — говорит мэр, останавливаясь у ворот. — Он был построен для спокойной жизни наших святейших, когда мы еще верили, что сможем побороть Шум с помощью десцеплины и самоотречения. — Его голос твердеет. — Но монастырь забросили, не успев толком достроить.

Мэр Прентисс поворачивается к нам. В Шуме Дейви вдруг вспыхивает странная искорка радости. Мэр бросает на него предостерегающий взгляд.

— Тебе не дает покоя вопрос, — говорит он мне, — почему я назначил своего сына твоим надзирателем.

Я кошусь на Дейви: тот все еще улыбается.

— Тебе нужна твердая рука, Тодд, — говорит мэр. — Ты до сих пор раздумываешь, как бы отсюдова сбежать, и при первой возможности попытаешься это сделать. Чтобы найти свою драгоценную Виолу.

— Где она? — спрашиваю я, заранее зная, что ответа не получу.

— Я не сомневаюсь, что Дейви будет как раз такой твердой рукой.

Его сыночек ухмыляется.

— А взамен он поймет, что такое настоящая отвага. — Улыбка Дейви тут же меркнет. — Что такое благородство, что значит быть настоящим мужчиной. Другими словами, он поймет, что значит быть тобой, Тодд Хьюитт. — Он бросает на сына последний взгляд и разворачивает коня. — Мне не терпится узнать, как прошел ваш первый день вместе.

С этими словами он дергает поводья и уносится обратно в Нью-Прентисстаун. Зачем он вапще с нами ездил? Уж наверняка у него были дела и поважней.

— Разумеется! — кричит мэр, не оборачиваясь. — Но тебя нельзя недооценивать, Тодд Хьюитт!

Он скрывается из виду. Мы с Дейви дожидаемся, пока топот копыт не стихнет вдали.

Я заговариваю первым:

— Скажи, что случилось с Беном, или я выгрызу тебе глотку.

— Босс тут я, малыш, — говорит Дейви, опять ухмыляясь. Он спрыгивает на землю и бросает на землю свой рюкзак. — Лучше относись ко мне с уважением, не то т..

Я уже спешился, и мой кулак летит прямо в жалкое подобие его усов. Он не успевает увернуться от удара, но тут же бьет в ответ. Я тоже бью, не обращая внимания на боль, и мы валимся на землю в вихре кулаков, локтей и коленей. Дейви все еще покрупней меня будет, но не намного, такшто я почти не замечаю разницы. И все же в конце концов он прижимает меня к земле, заламывает мне руки за спину и утыкается локтем в горло.

Его разбитые губы кровоточат, нос тоже, да и мое лицо выглядит не лучше. Плевать! Дейви тянется за спину и достает из кобуры пистолет.

— Твой па ни за что не позволит меня пристрелить, — говорю я.

— Ага, — выплевывает Дейви. — Но все равно у меня пушка есть, а у тебя нет.

— Бен тебя побил, — хриплю я под его локтем. — Тогда, на дороге, он тебя остановил, и мы сбежали.

— Никто меня не останавливал, ясно? — ухмыляется Дейви. — Я взял его в плен! Отвел к па, и па разрешил мне его пытать. Я замучил его до смерти!

И тут в его Шуме…

Я…

Я не знаю, что возникает в его Шуме (он лжец, лжец!), но это придает мне сил, и я скидываю его с себя. Мы снова деремся, Дейви пытается отбиться прикладом пистолета, но в конце концов я сваливаю его и припечатываю локтем к земле.

— Помни это, сопляк, — выдавливает Дейви, кашляя, но пистолет из рук не выпуская. — Когда мой па опять начнет тебя расхваливать, помни — это он разрешил мне замучить Бена.

— Ты врешь, — говорю я. — Бен тебя побил.

— Да что ты? И где же он тогда? Идет на помощь?

Стиснув кулаки, я делаю шаг назад, потомушто он прав, так ведь? Мой Шум взрывается от горя, как бутто все происходит сейчас, как бутто он умирает у меня на глазах.

Дейви хохочет, отползая к огромным деревянным воротам.

— Мой па видит тебя насквозь! — кричит он, и его глаза радостно распахиваются. — Читает тебя, как книгу!

Мой Шум взвывает еще громче.

— Отдай мне книжку! Или клянусь, я убью тебя!!!

— Ничего ты мне не сделаешь, мистер Хьюитт, — говорит Дейви, прижавшись спиной к воротам и осторожно поднимаясь. — Ты не станешь рисковать жизнью своей возлюбленной сучки, забыл?

И все.

Больше я ничего не могу сделать.

И они это знают.

Потомушто я не стану подвергать ее опасности.

Мои руки хотят изувечить Дейви Прентисса — как тогда, на склоне, когда он выстрелил в нее…

Но теперь они ничего не сделают… Хотя и могли бы…

Потомушто он слаб.

И мы оба это знаем.

Улыбка Дейви меркнет.

— Думаешь, ты такой особенный, да? — выплевывает он. — Думаешь, па тебя приголубит?

Я стискиваю кулаки, разжимаю. Но с места не схожу.

— Па знает тебя, — говорит Дейви. — Видит насквозь.

— Ничего он не знает, — цежу я. — И ты тоже.

Дейви опять ухмыляется:

— Неужели? — Его рука тянется к железной ручке ворот. — Тогда познакомься со своим новым стадом, Тодд Хьюитт!

Он толкает ворота, открывает их и отходит в сторонку, чтобы я все увидел своими глазами.

Из загона на меня смотрят сто с лишним спэков.

Моя первая мысль — развернуться и убежать. Бежать, бежать и никогда не останавливаться.

— Хотел бы я на это посмотреть, — говорит Дейви, стоя в воротах и улыбаясь, бутто только что выиграл приз.

Их так много, господи, так много… вытянутые белые лица смотрят на меня, глаза огромные, рты маленькие и зубастые, уши вапще ни на что не похожи…

Но даже так — что-то человеческое в них есть, верно? Все равно у них есть лица — и на этих лицах такой же страх…

И боль.

Трудно отличить мужчин от женщин, потомушто на всех растет одинаковый лишайник вместо одежды, но ощущение такое, что они тут целыми семьями: большие спэки защищают маленьких, а спэки-мужья защищают жен: они обхватывают друг друга руками, склоняются и молча…

Молча.

— Вот именно! — восклицает Дейви. — Представляешь, эти идиоты дали лекарство даже животным!

Они переводят взгляд на Дейви, и в толпе поднимается странное щелканье. Спэки переглядываются и кивают. Дейви вскидывает пистолет и шагает на монастырскую землю.

— Что это вы удумали? — выплевывает он. — Попробуйте возразить! Ну? ВОЗРАЗИТЕ!

Спэки сбиваются в группы и пятятся.

— Поди сюда, Тодд, — приказывает Дейви. — У нас полно работы.

Я не сдвигаюсь с места.

— Сказал же: поди сюда!!! Это животные, ничего они тебе не сделают.

Я по-прежнему не шевелюсь.

— Он убил одного из вас, — говорит Дейви спэкам.

— Дейви! — ору я.

— Ножом башку ему оттяпал. Пилил и пилил…

— Заткнись! — Я кидаюсь вперед, чтобы заткнуть его поганый рот.

Спэки, стоящие ближе всего к воротам, пятятся еще дальше и как можно быстрей, глядя на меня испуганными глазами, пряча от меня детей. Я толкаю Дейви, но он только хохочет, а я вдруг понимаю, что оказался на монастырской земле.

Боже, сколько вокруг спэков.

Каменная стена монастыря опоясывает громадный участок земли, но здание на нем всего одно и очень небольшое, что-то вроде склада. Остальное пространство разделено на небольшие участки деревянными заборами с низкими воротами. Большинство таких загонов сильно заросло сорной травой. Дальняя каменная стена виднеется метрах в ста от нас.

Но васнавном я вижу только спэков.

Сотни, сотни спэков, занимающих все пространство.

Больше тысячи.

Они жмутся к монастырской стене, прячутся за гниющими заборами, сидят кружками или стоят шеренгами.

Но все не сводят глаз с меня, безмолвные, как могильные плиты. Зато мой Шум брыжжет во все стороны.

— Он врет! — кричу я. — Все было не так! Все было не так!

Но как же тогда было? Как мне все объяснить?

Ведь я в самом деле убил его, верно?

Не так, как сказал Дейви, но все равно ужасно, и картина эта настолько ясно встает у меня перед глазами, что спрятать ее за стеной лжи, не думать о ней нет никакой возможности: на меня обращены сотни взглядов. Сотни лиц.

— Это вышло случайно, — говорю я и умолкаю, переводя взгляд с одного странного лица на другое, не слыша их Шума, не понимая их щелканья, не зная что происходит. — Я не хотел.

Но они молчат. Ничего не говорят, просто смотрят на меня.

Раздается скрип: ворота за нашими спинами снова открываются. Мы оборачиваемся.

Там стоит Иван из Фарбранча, присоединившийся к армии после сражения с мэром.

И какой правильный выбор он сделал! На нем офицерская форма, за спиной толпятся охранники.

— Мистер Прентисс-младший, — говорит он Дейви и кивает. Тот кивает в ответ. Иван поворачивается ко мне, но Шума у него нет, а по взгляду ничего не поймешь. — Рад видеть вас в добром здравии, мистер Хьюитт.

— Вы знакомы?! — вопрошает Дейви.

— Да, было дело, — все еще не сводя с меня глаз, отвечает Иван.

Я не говорю ни слова.

Я слишком занят разглядыванием картинок в своем Шуме.

Перед глазами у меня Фарбранч. Хильди, Тэм и Франсиа. Страшная резня. В которой Иван выжил.

По его лицу пробегает тень раздражения.

— Я заодно с теми, за кем сила, — говорит он. — Только так и можно выжить.

Я представляю себе горящий Фарбранч, мужчин, женщин и детей в огне.

Иван хмурится еще сильней:

— Эти ребята останутся здесь и будут вас охранять. Ваша задача — распределить спэков по участкам, кормить их и поить.

Дейви закатывает глаза:

— Как бутто мы сами не знали…

Но Иван уже отвернулся и идет к воротам, оставляя с нами десять вооруженных солдат. Они занимают позиции на каменной стене монастыря и начинают разматывать мотки колючей проволоки.

— Десять солдат с винтовками да нас двое — а спэков вон сколько, — бормочу я едва слышно, но мой Шум слышно за милю.

— Да ладно, не бойся, — говорит Дейви. Он наводит пистолет на ближайшего спэка — кажется, это женщина, потомушто на руках у нее крошечный спэк. Она закрывает его своим телом. — Они не умеют драться, в них это не заложено.

Я вижу лицо спэка, защищающего свое дитя.

Это лицо поверженного, думаю я. Они все сдались. И знают это.

Я понимаю, каково им.

— Эй, ушлепок, смотри сюда! — Дейви воздевает руки к небу, привлекая к себе внимание спэков, и орет: — Вы обречены-ы-ы!!!

А потом ржет, не затыкаясь.

Дейви решил, что его задача — надзирать за работой спэков на участках. Это значит, что мне придется их кормить: сыпать корм и подливать воду в корыта.

Но я привык к такой работе и не возражаю. Я каждый день занимался этим на ферме. Да еще и вечно ныл, дурень неблагодарный.

Я вытираю глаза и начинаю работать.

Спэки стараются ко мне не подходить. Я только «за», если честно.

Потомушто смотреть им в глаза невыносимо.

Мэр Прентисс сказал Дейви, что раньше спэки работали здесь слугами и поварами, но он первым делом приказал разогнать их по домам и запереть. Ночью, пока я спал, их всех перевезли сюда.

Одновременно с женщинами.

— Люди разрешали им жить у себя во дворе, представляешь? — говорит Дейви, наблюдая за тем, как я тружусь. Утро сменилось днем, и он приступил к обеду, который вапщето выдали на двоих. — Вот бред, а? Как бутто они члены семьи!

— Может, они и были членами семьи, — говорю я.

— Ну, а теперь перестали, — говорит Дейви, вставая и помахивая пистолетом. — Давай за работу.

Я высыпал в корыта уже почти весь корм со склада, но этого явно мало. К тому же несколько колонок с водой не работают, и до захода сонца мне удалось починить лишь одну.

— Нам пора, — говорит Дейви.

— Я не закончил.

— Прекрасно, — бросает он через плечо. — Тогда оставайся тут один.

Я оглядываюсь на спэков. Рабочий день на исходе, и они сгрудились у дальней стены, как можно дальше от ворот и солдат.

И от нас с Дейви.

Я лихорадочно перевожу взгляд с него на спэков и обратно. Им не хватает еды. И воды тоже. Им некуда ходить в туалет и совершенно негде спрятаться от непогоды.

Я развожу руками и показываю им пустые ладони, но разве делу этим поможешь? Они молча смотрят на меня, а я роняю руки и плетусь следом за Дейви.

— Так вот как ведут себя храбрецы, а? — говорит он, отвязывая своего коня, которого называет Ураганом, хотя откликается бедняга только на Желудя.

Я не обращаю на Дейви внимания, потомушто думаю только о спэках. Нет, о спэклах. О том, как хорошо я буду с ними обращаться. Честное слово! Я буду давать им вдоволь еды и воды, сделаю для них все что в моих силах.

Правда.

Я даю себе такое обещание.

Потомушто этого бы хотела она.

— О, я знаю, чего она хочет на самом деле, — ухмыляется Дейви.

И мы опять деремся.

К моему возвращению в башню там уже положили новую постель — матрас с простыней для меня и такой же для мэра Леджера. Он сидит на своем и жует мясо.

Вонь, кстати, исчезла.

— Ага, — говорит мэр Леджер. — И угадай — кому пришлось все тут мыть?

Оказывается, его назначили уборщиком.

— Честный труд, — говорит он мне, пожимая плечами. Но что-то в его Шуме подсказывает мне, что этот труд не кажется ему таким уж честным. — А что, весьма символично. Упал с самого верха на самое дно. Было бы смешно, если б не было так грустно.

У моей постели тоже стоит миска с едой, я беру ее, подхожу к окошку и смотрю на город.

Который начинает потихоньку жужжать.

Лекарство выводится из крови мужчин — и это слышно. Гул несется из домов и, построек, из переулков и садов.

В Нью-Прентисстаун возвращается Шум.

А теперь подумайте: я с трудом ходил даже по Прентисстауну, хотя там было всего сто сорок шесть жителей. В Нью-Прентисстауне их в десять раз больше.

Не представляю, как я это вынесу.

— Со временем привыкнешь, — говорит мэр Леджер, доев свое мясо. — Помни, я прожил здесь двадцать лет, пока не изобрели лекарство.

Я закрываю глаза и вижу перед собой только стадо спэков, буравящих меня взглядом.

Осуждающих меня.

Мэр Леджер хлопает меня по плечу и показывает на мою тарелку с мясом:

— Ты же больше не хочешь?

А ночью мне снится…

Она…

Сонце так ярко светит за ее спиной, что лица не видно. Мы стоим на склоне холма, и она что-то говорит, но через рев водопада ни слова не разобрать. Я все спрашиваю: «Что? Что?», а когда пытаюсь до нее дотронуться, ничего не выходит, и рука вся покрывается кровью…

— Виола! — кричу я и резко сажусь в кровати, тяжело дыша в темноту.

Кошусь на мэра Леджера. Он лежит на своем матрасе лицом к стенке, но Шум у него не спящий — такой же сероватый, как днем.

— Вы не спите.

— Ну и громкие сны тебе снятся, — бурчит мэр в стенку. — Она так тебе дорога?

— Вам-то какое дело?

— Надо просто перетерпеть, Тодд, — говорит он. — Больше ничего не остается. Только жить и терпеть.

Я отворачиваюсь к стене.

Я ничего не могу сделать. Пока она у них, не могу. Пока я не знаю, что с ней.

Пока они по-прежнему могут причинить ей боль. Жить и терпеть, думаю я.

А где-то там она…

И я шепчу, шепчу ей, где бы она ни была сейчас: «Только терпи и живи, прошу тебя».

Только живи.

Успокойся, дитя.

Голос…

Голос из света.

Я открываю глаза и часто-часто моргаю. Все вокруг такое ослепительно-белоснежное, что цвет почти переходит в звук. Из него доносится тихий голос, в голове у меня вязкая каша, бок болит, и вокруг слишком светло, слишком…

Погодите…

Стоп-стоп…

Он нес меня по холму…

Ведь это было только сейчас, мы спустились в Хейвен сразу после того как…

— Тодд? — хриплю я. В горло словно набили мокрой ваты, но я гоню это слово наружу, в яркий ослепительный свет: — ТОДД?!

— Я сказала: успокойся. Сейчас же.

Мне незнаком этот голос, женский голос…

Женский.

— Кто вы? — спрашиваю я, пытаясь встать, щупая руками вокруг себя, чувствуя свежесть и прохладу…

…постели?

Во мне поднимается паника.

— Где он?! — кричу я. — ТОДД!

— Я не знаю никакого Тодда, дитя мое, — говорит голос. Из яркого света постепенно начинают проступать контуры и силуэты. — Зато я знаю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы о чем-либо расспрашивать.

— В тебя стреляли? — поясняет второй голос, моложе первого, справа от меня.

— Закрой рот. Мадлен Пул, — говорит первая женщина.

— Слушаюсь, госпожа Койл…

Я продолжаю моргать, и наконец картинка перед глазами начинает проясняться: я лежу на узкой белой койке в узкой белой комнате. На мне тонкая белая рубаха с завязками на спине. Прямо передо мной стоит высокая пухлая женщина в белом халате с вышивкой; протянутая синяя рука. У женщины тонкие губы и серьезное выражение лица. Госпожа Койл. За ней, в дверях, стоит девушка чуть постарше меня, в руках у которой тазик с горячей водой.

— Меня зовут Мэдди, — говорит она, тайком посылая мне улыбку.

— Вон, — даже не оборачиваясь, приказывает госпожа Койл.

Мэдди переглядывается со мной и напоследок снова улыбается.

— Где я? — спрашиваю я строгую госпожу, все еще задыхаясь.

— Ты имеешь в виду здание? Или город? — Она не сводит с меня взгляда. — А может, планету?

— Пожалуйста, — выдавливаю я, и мои глаза вдруг наполняются слезами, я страшно злюсь на себя, но продолжаю говорить: — Со мной был мальчик…

Она вздыхает и на секунду отводит глаза, а потом поджимает губы и садится в кресло рядом с моей койкой. Лицо у нее строгое, а волосы убраны в такие тугие косы, что по ним впору лазать. Тело крепкое, большое — с ней шутки явно плохи.

— Прости, — почти с нежностью говорит госпожа Койл. Но только почти. — Я ничего не знаю о мальчике. — Она хмурится. — Боюсь, я вообще мало что знаю — тебя просто принесли в наш лечебный дом вчера утром. Ты была при смерти, и я не знала, сможем ли мы тебя выходить, хотя нам недвусмысленно намекнули, что от твоего выживания напрямую зависит наше.

Она умолкает и смотрит на мою реакцию.

А я понятия не имею, как реагировать.

Где он? Что с ним сделали?

Я отворачиваюсь и пытаюсь думать, но меня так крепко перетянули бинтами, что и сесть-то не получается.

Госпожа Койл проводит пальцами по лбу.

— Теперь ты очнулась, — говорит она, — но вряд ли станешь благодарить нас за мир, в который мы тебя вернули.

Она рассказывает мне, как на волне слухов об армии — огромной и сокрушительной армии, которой ничего не стоит смести их город с лица земли, да что там город — спалить целый мир, — в Хейвен прискакал мэр Прентисстауна. Мэр Леджер решил сдаться и обругал всех, кто призывал дать врагу бой. Жители Хейвена почти единодушно согласились вручить город Прентиссу на блюдечке с голубой каемочкой.

— А потом лечебные дома, — сказала госпожа Койл с неподдельной яростью в голосе, — вдруг превратились в женские тюрьмы!

— Выходит, вы доктор? — спрашиваю я, но в груди у меня все обрывается, меня словно придавливает сверху огромным валуном: мы проиграли, наше бегство от армии оказалось совершенно бессмысленным.

Губы госпожи Койл растягиваются в едва заметной улыбке — затаенной, как будто я о чем-то проболталась, но беззлобной. Я замечаю, что уже почти не боюсь ее, куда меньше боюсь за себя, но гораздо сильней боюсь за него.

— Нет, дитя мое, — говорит она, склонив голову набок. — А ведь ты должна знать, что в этом мире нет докторов женского пола. Я — целительница.

— Разве это не одно и то же?

Она снова проводит рукой по лбу:

— И впрямь. — Она кладет руки на колени и смотрит на них. — Хоть мы тут и взаперти сидим, кое-какие слухи до нас доходят. Слухи о разделении мужчин и женщин, об армии, которая явится сюда со дня на день, о резне, которую устроят солдаты, как бы мирно мы ни сдались… — Она переводит на меня решительный взгляд: — И вдруг появляешься ты, дитя мое.

Я отвожу глаза:

— И что? Я самая обычная девочка.

— Неужели? — Она явно мне не верит. — Девочка, ради прибытия которой очистили весь город? Девочка, чью жизнь мне приказали спасти ценой собственной? Девочка, — она подается вперед, чтобы лучше донести мысль, — прилетевшая из бескрайней черноты?

Я на миг затаиваю дыхание: надеюсь, госпожа Койл этого не заметила.

— Откуда вы все это взяли?

Она снова улыбается — по-прежнему беззлобно:

— Я целительница. Первым делом я всегда вижу кожу, а кожа способна рассказать о человеке очень многое — откуда он, кто он, чем питается. У тебя, дитя, вид потрепанный, но сама кожа мягкая и белая — на планете фермеров такой не встретишь. — Я все еще прячу от нее глаза. — Ну, и потом есть слухи — куда без них! Беженцы поговаривают, что на нашу планету скоро высадятся новые переселенцы. Тысячи людей!

— Прошу вас, — тихо говорю я, и глаза мои вновь наполняются слезами, как бы я ни пыталась взять себя в руки.

— К тому же ни одна здешняя девочка не назовет женщину доктором, — добавляет госпожа Койл.

Я проглатываю слезы. Закрываю рот ладонью. Где он? Плевать я хотела на все это, главное — где он?!

— Я знаю, что тебе страшно, — говорит госпожа Койл, — но мы все здесь объяты страхом, ничего не поделаешь. — Она кладет шершавую руку на мою ладонь. — А вот ты, вероятно, сможешь помочь нам.

Я опять проглатываю слезы, но молчу.

Только один человек на этом свете заслуживает моего доверия.

И его здесь нет.

Госпожа Койл снова откидывается в кресле.

— Все-таки мы спасли тебе жизнь, дитя, — говорит она. — Даже такое маленькое знание может принести большое утешение.

Я глубоко дышу и оглядываюсь по сторонам: из окна струится солнечный свет, а снаружи виднеются деревья и река, река — та самая, вдоль которой мы бежали навстречу надежде. Кажется, что в такой погожий день вообще не может происходить ничего плохого: за углами не таятся враги, и никакой армии нет на свете.

Но армия есть, и она близко.

Близко.

Для госпожи Койл они такие же враги, как для меня… В груди больно тянет.

Но я набираю побольше воздуха…

И начинаю говорить:

— Меня зовут Виола Ид.

Ведет его госпожа Койл. Лицо у нее еще суровей, чем всегда, лоб нахмурен, губы поджаты. Хоть мы виделись всего раз, я прекрасно понимаю, что она очень недовольна происходящим.

Мэр встает за ее спиной. Высокий, худой, но широкоплечий, весь в белом… и в шляпе, которую даже не потрудился снять.

Мне впервые удается рассмотреть его как следует. Когда он подошел к нам вплотную на площади, я истекала кровью и умирала.

Но это он.

Ошибки быть не может.

— Добрый вечер, Виола, — говорит мэр. — Я так давно мечтал с тобой познакомиться.

Госпожа Койл замечает, что я пыталась скинуть одеяло и что Мэдди тянется ко мне:

— Что случилось, Мадлен?

— Ей кошмар приснился, — отвечает Мэдди, переглянувшись со мной. — Боюсь, как бы шов не разошелся.

— Хорошо, позже посмотрим, — говорит госпожа Койл и серьезным тоном — так что Мэдди сразу настораживается — добавляет: — А пока дай ей четыреста единиц корня Джефферса.

— Четыреста? — удивленно переспрашивает Мэдди, но потом замечает выражение лица начальницы и тотчас кивает: — Хорошо, госпожа Койл.

Напоследок стиснув мою ладонь, она выходит из комнаты.

Оба долго смотрят на меня, потом мэр говорит:

— Спасибо, госпожа.

Она тоже выходит, бросив на меня молчаливый взгляд — то ли она хочет успокоить меня, то ли попросить о чем-то или предупредить, — но я слишком напугана, чтобы попытаться это выяснить. Она закрывает за собой дверь.

И я остаюсь наедине с мэром.

Он тянет время и молчит, пока мне не становится окончательно ясно: надо что-то сказать. Я кулаком прижимаю к животу простыню, все еще чувствуя резкую боль при каждом движении.

— Вы мэр Прентисс. — Мой голос дрожит, но я все-таки произношу это.

— Президент Прентисс, — поправляет меня он, — но ты меня знаешь как мэра, разумеется.

— Где Тодд? — Я смотрю ему в глаза. Не моргая. — Что вы с ним сделали?

Он опять улыбается:

— Твои первые слова были умными, вторые — храбрыми. Думаю, мы подружимся.

— Он ранен? — Я сглатываю поднимающуюся в груди боль. — Он жив?

Первую секунду мне кажется, что он и не подумает отвечать, даже не подаст виду, что услышал мой вопрос, однако в следующий миг я получаю исчерпывающий ответ:

— У Тодда все хорошо. Он жив, здоров и постоянно спрашивает о тебе.

Я вдруг понимаю, что все это время не дышала.

— Правда?

— Разумеется.

— Я хочу его увидеть.

— Он тоже хочет тебя видеть, — говорит мэр Прентисс, — но не торопись, всему свое время.

Мэр продолжает улыбаться, почти по-дружески.

Передо мной стоит человек, от которого мы бежали несколько недель подряд, он стоит рядом со мной, а я даже не могу толком пошевелиться.

И он улыбается.

Почти по-дружески.

Если он что-нибудь сделал Тодду, если он хоть пальцем его тронул…

— Мэр Прентисс…

— Президент Прентисс, — снова поправляет меня он, и вдруг его голос веселеет: — Впрочем, можешь звать меня Дэвид.

Я ничего не отвечаю, только еще сильней давлю на повязку, не обращая внимания на боль.

В мэре есть что-то странное. Что-то неуловимое…

— Конечно, если позволишь называть себя Виолой.

Раздается стук в дверь, и в палату входит Мэдди с каким-то пузырьком в руке.

— Корень Джефферса, — говорит она, глядя в пол. — От боли…

— Да-да, конечно. — Сложив руки за спиной, мэр отходит от кровати. — Делайте что нужно.

Мэдди наливает мне стакан воды и смотрит, как я проглатываю четыре желтые капсулы — на две больше, чем мне давали раньше. Потом она забирает стакан и, стоя спиной к мэру, бросает на меня многозначительный взгляд — без тени улыбки, зато очень решительный и храбрый, — так что мне сразу становится чуть спокойней, чуть легче.

— Она быстро утомится, — предупреждает Мэдди мэра Прентисса, все еще не глядя на него.

— Понимаю, — кивает тот.

Мэдди выходит, закрывает за собой дверь, и по моему животу тут же разливается приятное тепло. Однако боль и дрожь уходят не сразу.

— Ну, можно? — спрашивает мэр Прентисс.

— Что?

— Называть тебя Виолой?

— Я не в силах вам помешать, — говорю я. — Зовите как хотите.

— Хорошо, — отвечает мэр, не садясь и не шевелясь, с прежней улыбкой на лице. — Когда тебе станет лучше, я бы очень хотел с тобой побеседовать.

— О чем?

— Как же, о кораблях, разумеется. Которые с каждой минутой все ближе и ближе.

Я проглатываю слюну:

— О каких еще кораблях?

— О нет, нет, нет. — Он качает головой, хотя продолжает улыбаться. — В начале нашего знакомства ты проявила такую храбрость и ум… Прошу, не порть это впечатление. Страх не помешал тебе обратиться ко мне уверенным и спокойным голосом. Твое поведение достойно восхищения. — Он опускает голову. — И все же этого недостаточно. Мне нужна честность. Мы должны начать с честности, Виола, иначе как мы вообще можем чего-то добиться?

«Добиться чего?» — думаю я.

— Я сказал тебе, что у Тодда все хорошо, — говорит мэр Прентисс. — И это чистая правда. — Он кладет руку на спинку моей кровати. — С ним и дальше будет все хорошо, обещаю. — Он умолкает. — А ты будешь честна со мной.

Я начинаю понимать, что это ультиматум.

Тепло от живота расходится по телу, замедляя и сглаживая все вокруг. Молнии в животе утихают, но с облегчением приходит и сон. Зачем мне дали целых две дозы? Я так быстро усну, что даже не смогу поговорить с…

О…

О!

— Мы с Тоддом должны увидеться, иначе я вам не поверю, — говорю я.

— Скоро, — отвечает мэр Прентисс. — Сперва нам предстоит еще очень многое сделать в Нью-Прентисстауне. И переделать.

— Даже если никто этого не хочет. — Мои веки начинают смежаться. Я с трудом их разлепляю и только тогда до меня доходит, что я сказала это вслух.

Мэр вновь улыбается:

— Последнее время мне часто приходится это говорить, Виола. Война кончилась. Я тебе не враг.

Я поднимаю на него удивленный и сонный взгляд.

Я боюсь его. Честное слово.

Но…

— Вы были врагом женщин Прентисстауна, — говорю я. — И всех жителей Фарбранча.

Его лицо неуловимо каменеет, и ему явно не хочется, чтобы я это заметила.

— Сегодня утром в реке обнаружили труп, — говорит он. — Труп с ножом в горле.

Я изо всех сил стараюсь удержаться, чтобы не вытаращить глаза: не помогает даже корень Джефферса.

— Вероятно, смерть эта вполне объяснима. У жертвы определенно были враги.

Я вспоминаю, как сделала это…

Как вонзила нож…

И закрываю глаза.

— Что же до меня, — говорит мэр, — то война кончена. Моя военная служба подошла к концу, теперь моя задача — править и объединять людей.

Ну-ну, объединять, разлучая, думаю я, но дышу все медленней, а белый цвет стен вокруг становится все ярче и ярче — он не слепит, он мягкий и ласковый, в нем хочется утонуть и спать, спать, спать. Я еще глубже погружаюсь в подушку.

— Что ж, я пойду, — говорит мэр. — До скорых встреч.

Я начинаю дышать ртом. Со сном бороться уже невозможно.

Мэр видит, что я уплываю.

И делает ужасно странную вещь.

Он подходит ближе и почти заботливо накрывает меня простыней.

— У меня к тебе последняя просьба.

— Какая? — спрашиваю я, не открывая глаза.

— Зови меня Дэвид.

— Что? — Язык едва ворочается.

— Я хочу, чтобы ты сказала: «Спокойной ночи, Дэвид».

Из-за лекарства я совершенно не владею собой, и слова слетают с губ без моего ведома:

— Спокойной ночи, Дэвид.

Сквозь дымку наркотического сна я вижу, что мэр выглядит удивленным… и даже немного расстроенным.

Однако он быстро берет себя в руки:

— И тебе, Виола. — Он кивает и шагает к двери.

Тут до меня доходит, в чем дело, что именно в нем изменилось.

— Не слышу вас, — шепчу я.

Он замирает и оборачивается:

— Я сказал: «И тебе…»

— Нет, я про другое, — кое-как выдавливаю я. — Я не слышу ваших мыслей.

Мэр вскидывает брови:

— Ну еще бы.

Я засыпаю прежде, чем за ним закрывается дверь.

— Кораблей всего шесть, — говорю я, лежа в кровати. Говорю уже в третий раз за эти долгие-долгие дни — дни без Тодда, дни, когда я понятия не имею, что случилось с ним и вообще с миром снаружи.

Из окна моей палаты видны марширующие солдаты, но они только и делают, что маршируют. Обитатели лечебного дома, затаив дыхание, ждут, когда солдаты вломятся сюда и начнут творить ужасные вещи, как и полагается завоевателям.

Но ничего подобного они не делают. Каждый день кто-то приносит еду, и целительницы продолжают спокойно работать.

Да, мы сидим взаперти, но происходящее не очень-то похоже на конец света, которого все ждали. Госпожа Койл убеждена, что это только к худшему.

Я ничего не могу с собой поделать и тоже так думаю.

Она смотрит в блокнот и хмурится:

— Только шесть?

— По восемьсот спящих и по три семьи хранителей на каждом корабле, — добавляю я. Очень хочется есть, но я знаю, что о еде не может быть и речи, пока беседа не подойдет к концу. — Госпожа Койл…

— И ты совершенно уверена, что хранителей — ровно восемьдесят один?

— Мне ли не знать? Я ведь училась с их детьми.

Она поднимает голову:

— Понимаю, мои расспросы тебе наскучили, но знание — это сила. Очень важно предоставить мэру правильные сведения. И получить правильные сведения от него.

Я нетерпеливо вздыхаю:

— Не умею я шпионить!

— Никто тебя не просит, — говорит госпожа Койл, снова утыкаясь в свои заметки. — Ты просто должна кое-что разузнать. — Она что-то пишет в блокноте. — Четыре тысячи восемьсот восемьдесят один человек, — бормочет она себе под нос.

Я понимаю, о чем думает госпожа Койл. Это больше, чем население Нового света на сегодняшний день. Достаточно, чтобы все изменить.

Но какими будут эти перемены?

— Когда он снова придет тебя навестить, про корабли молчок, ясно? Пусть себе гадает. Он не должен знать точных цифр.

— Но при этом я должна выудить из него как можно больше сведений, — говорю я.

Она закрывает блокнот: беседа окончена.

— Знание — сила, — повторяет она.

Я сажусь. Как же надоело быть больной!

— Можно вопрос?

Госпожа Койл встает и уже тянется к пуговицам на своем плаще:

— Конечно.

— Почему вы мне доверяете?

— Видела бы ты свое лицо, когда он вошел в палату, — без промедлений отвечает госпожа Койл. — Ты как будто увидела заклятого врага.

Она застегивает плащ до самого подбородка. Я внимательно наблюдаю.

— Вот бы найти Тодда и добраться до радиобашни…

— Ты угодишь в лапы солдат. — Госпожа Койл не хмурится, но глаза ее сердито сверкают. — А мы потеряем наше единственное преимущество. — Она открывает дверь. — Нет уж, дитя мое, скоро к тебе придет президент, и ты должна выведать у него как можно больше — это нам поможет.

Госпожа Койл выходит, и я кричу ей вдогонку:

— «Нам» — это кому?!

Но ответа нет.

— Но ведь рабство — это очень плохо, — говорю я, складывая повязку пополам.

— Целительницы всегда были против. — Госпожа Койл ставит очередную галочку в своем списке. — Даже после войны мы считали такое обращение со спэклами бесчеловечным.

— Что же вы не вмешались?

— Если ты когда-нибудь попадешь на войну, — отвечает госпожа Койл, не отрываясь от блокнота, — ты поймешь, что она несет лишь разрушение. Война не щадит никого — даже тех, кто выжил. Ты молча сносишь все, что раньше тебя ужасало, просто потому, что жизнь на какое-то время теряет всякий смысл.

— Война превращает людей в чудовищ, — говорю я, вспоминая слова Бена той ночью, когда мы вышли на странное место, где жители Нового света хоронили мертвых.

— Да, и мужчин, и женщин, — добавляет госпожа Койл и пересчитывает коробки со шприцами.

— Но ведь война со спэклами закончилась давным-давно, разве нет?

— Тринадцать лет назад.

— За эти тринадцать лет вы все могли исправить.

Наконец госпожа Койл обращает взгляд на меня:

— Жизнь кажется простой только в детстве.

— Но ведь вы были у власти! — не унимаюсь я. — Вы могли хоть что-то изменить.

— А кто тебе сказал, что я была у власти?

— Коринн говорит…

— Ах, Коринн… — Госпожа Койл снова принимается за списки. — Девочка изо всех сил старается любить меня, несмотря ни на что.

Я открываю еще один пакет с покупками.

— Но раз вы были председателем этого… Совета, — продолжаю я, — вы могли что-то сделать для спэклов.

— Порой, дитя, — отвечает она с недовольством, — людей удается вести в нужном направлении, даже если они того не хотят. Но чаще — нет. Никто не согласился бы дать спэклам полную свободу — такая кровопролитная война, столько сил потрачено на то, чтобы все перестроить и восстановить… Нет, освободить мы их не могли, но обращаться с ними по-человечески можно было. Мы ограничили им рабочие часы, кормили, разрешили жить семьями. Все эти права отстаивала я, Виола.

Она все яростней строчит в блокноте. Секунду-другую я молча наблюдаю.

— Коринн говорит, вас выгнали из Совета за то, что вы спасли кому-то жизнь.

Она не отвечает, только откладывает блокнот и заглядывает на верхнюю полку. Тянется, достает оттуда халат с шапочкой ученицы и бросает их мне.

— Для кого они? — поймав, спрашиваю я.

— Хочешь узнать, каково управлять людьми? Тогда сделай первый шаг на этом пути.

Я смотрю ей в глаза.

Смотрю на шапочку и халат.

И с этой минуты у меня становится столько дел, что даже поесть некогда.

На следующий день после того, как женщинам разрешили выходить из дома, в лечебный дом поступило восемнадцать новых пациентов — все женщины, все с серьезными заболеваниями и травмами: аппендицит, сердечные боли, недолеченный рак, переломы. Все они на много дней оказались взаперти, да еще без помощи мужей и сыновей. Через день поступило еще одиннадцать больных. Госпожа Лоусон умчалась в детский лечебный дом, как только представилась такая возможность, а госпожи Койл, Ваггонер и Надари носятся по палатам, выкрикивая распоряжения и спасая жизни. Все работают не покладая рук и почти без перерывов на сон и еду.

Разумеется, нам с Мэдди не до «подходящих моментов», я даже не успеваю беспокоиться, почему мэр так и не приходит меня навестить. Я ношусь по лечебному дому, путаясь под ногами целительниц, стараюсь хоть чем-то им помогать и успевать учиться.

А целительница из меня никудышная.

— Я никогда этому не научусь! — Мне в очередной раз не удалось измерить давление очаровательной старушки по имени миссис Фокс.

— Похоже на то, — говорит Коринн, поглядывая на часы.

— Терпение, девонька, — успокаивает меня миссис Фокс. — Если чему-то надо учиться, то учиться надо хорошо.

— Тут вы правы, миссис Фокс. — Коринн переводит взгляд на меня. — Попробуй еще.

Я накачиваю манжету воздухом и, глядя на стрелку манометра, внимательно прислушиваюсь к характерным звукам в стетоскопе.

— Шестьдесят на двадцать? — жалобно выдавливаю я.

— Что ж, давай проверим, — говорит Коринн. — Миссис Фокс, вы, случайно, утром не умерли?

— Ох, силы небесные, нет!

— Значит, не шестьдесят на двадцать.

— Я же всего три дня этим занимаюсь… — пытаюсь оправдаться я.

— Вот именно, а я шесть лет, — отрезает Коринн. — И тут вдруг явилась какая-то неумеха и сразу стала такой же ученицей, как я! Странно мир устроен…

— У тебя прекрасно получается, милая, — говорит мне миссис Фокс.

— Неправда, миссис Фокс, — возражает Коринн. — Вы уж простите, что я вам перечу, но для некоторых врачевание — святой долг.

— Для меня тоже, — почти машинально отвечаю я.

И напрасно.

— Врачевание — не просто работа, дитя, — говорит Коринн. Слово «дитя» она произносит таким ядовитым тоном, словно это самое страшное оскорбление. — Нет ничего важней на свете, чем спасать жизни. Мы делаем Божье дело. Не то что твой приятель тиран!

— Он не мой прия…

— Приносить страдания людям, да кому угодно — самый страшный грех!

— Коринн…

— Ты ничего не понимаешь! — в сердцах продолжает она. — Ты только притворяешься, а на самом деле тебе плевать!

Мы с миссис Фокс обе съеживаемся и едва не проваливаемся под землю.

Коринн переводит взгляд с меня на нее, поправляет шапочку и халат, разминает затекшую шею и делает глубокий вдох:

— Ну, давай еще раз.

— Севодня твоя очередь засыпать яму, — говорит Дейви, бросая мне канистру с известью.

При нас спэки никогда выгребной ямой не пользуются, но с каждым днем она растет и воняет все сильней — приходится засыпать ее известью, чтобы бороться с запахом и инфекцыями.

Надеюсь, с инфекцыями она борется лучше, чем с запахом.

— Когда уже будет твоя очередь? Почему опять я?

— Потомушто у па ты любимчик, но главным он все равно назначил меня! — Дейви мерзко ухмыляется.

Я плетусь к яме.

Дни проходят один за другим: двух недель уже как не бывало.

А я до сих пор живой и вапще все довольно сносно.

(а она?)

(как она?)

Мы с Дейви каждое утро ходим к монастырю, где он «следит» за работой спэклов — они сносят заборы и выпалывают кусты ежевики, а я целыми днями подсыпаю им корм, которого все равно недостаточно, без толку чиню колонки и заваливаю известью выгребную яму.

Спэклы молчат и ничего не делают, чтобы спастись. Их полторы тысячи — мы наконец пересчитали, — а в загоне, где они живут, не поместилось бы и двухсот овец. Охраны стало больше: солдаты стоят на каменной стене, целясь между рядами колючей проволоки, — но спэклы даже не думают устраивать бунт.

Они терпят. Они выживают.

Как и весь Нью-Прентисстаун.

Каждый день мэр Леджер рассказывает мне, что видит в городе, пока собирает мусор. Мужчины и женщины пока живут раздельно, налоги выросли, появились новые указы о том, как надо выглядеть, какие книги жители обязаны немедленно сдать и сжечь. В церковь теперь тоже ходить обязательно — но не в собор, понятное дело.

И всетаки жизнь в городе понемногу налаживается. Открылись магазины, по улицам снова ездят повозки и ядерные мопеды — я даже видел парочку ядерных автомобилей. Мужчины работают. Плотники плотничают, пекари пекут, фермеры вазделывают землю, дровосеки заготавливают лес, кто-то даже добровольно вступает в армию — новых солдат легко отличить по Шуму, потомушто им еще не дают лекарство.

— Знаешь… — сказал мэр Леджер однажды вечером, и я заранее увидел, о чем он думает — мне эта мысль раньше не приходила в голову, я попросту ее не допускал. — Все не так уж плохо. Я-то готовился к резне. Думал, меня убьют, а потом сожгут и весь город. Капитуляция — не самое благородное решение, но Прентисс, видать, не соврал. — Он встал и поглядел на Нью-Прентисстаун. — Быть может, война в самом деле закончилась.

— Ай!!!

Не успеваю я дойти до ямы, как раздается визг Дейви. Оборачиваюсь. К сынку мэра подошел спэкл.

Он тянет вверх длинные белые руки и начинает цокать, показывая на место, где его собратья только что снесли забор. Он цокает и цокает, показывая на пустые поилки, но понять его нельзя — Шума-то больше нет.

Дейви подходит ближе, тараща глаза и сочувственно кивая. Губы растянуты в зловещей улыбке.

— Да-да, понимаю, вы хорошо поработали и хотите пить. Конечно, конечно, спасибо, что обратили на это мое внимание, большое спасибо, весьма признателен. И вот мой ответ!

Он с размаху бьет спэкла в лицо прикладом пистолета. Слышится хруст костей, и спэкл падает на землю, держась за подбородок, суча длинными ногами в воздухе.

Вокруг нас поднимается волна цоканья, а Дейви вскидывает пистолет и наводит его на толпу. Охрана на заборе тоже поднимает винтовки. Спэклы шарахаются назад, а раненый все еще извивается на траве.

— Знаешь что, Тодд? — спрашивает Дейви.

— Что? — Я не свожу глаз с раненого спэкла, мой Шум дрожит, точно лист на ветру.

Он оборачивается ко мне с пистолетом наготове:

— Хорошо быть главным!

Каждый божий день я готовлюсь к концу света.

И каждый божий день он не наступает.

И каждый божий день я ищу ее.

Я высматриваю Виолу с колокольни, но вижу внизу только марширующих солдат и работающих людей — ни одного знакомого лица, ни одной знакомой тишины. Высматриваю ее на улицах — по дороге в монастырь и обратно, — разглядываю окна домов в женском квартале, но ее нигде нет.

Честно говоря, я даже надеюсь увидеть ее в толпе спэклов: представляю, как она выскочит из-за чьей-нибудь спины, наорет на Дейви за то, что он их бьет, а мне скажет как ни в чем не бывало: «Привет, вот и я!»

Но ее нет.

Ее нет.

Я спрашиваю о ней мэра Прентисса всякий раз, когда мы видимся, но он твердит одно и то же: я должен ему доверять, мы не враги, если я ему доверюсь, все будет хорошо.

Но я продолжаю высматривать.

И ее нигде нет.

— Привет, девочка моя, — шепчу я на ухо Ангаррад, седлая ее в конце дня. Мы с ней здорово ладим: я уже гораздо лучше езжу, лучше разговариваю с ней, лучше угадываю ее настроения. Мне больше не страшно сидеть в седле, а ей не страшно меня возить. Утром я угостил ее яблоком, а она в ответ потрепала зубами мои волосы — как бутто я тоже лошадь.

Жеребенок, говорит она, когда я сажусь в седло. Мы с Дейви отправляемся в обратный путь.

— Ангаррад, — говорю я, подаваясь вперед в седле, потомушто лошадям, как я уже понял, это важно: постоянно чувствовать, что все на месте, что стадо рядом.

Больше всего на свете лошади не любят одиночество.

Жеребенок, повторяет она.

— Ангаррад, — повторяю я.

— Эй, ушлепок, хватит уже! Может, еще женишься на… — Он умолкает, а потом вдруг переходит на шепот: — Черт подери! Ты только глянь!

Я поднимаю голову.

Из магазина выходят женщины.

Их четверо, они идут тесной группой. Мы знаем, что им недавно разрешили выходить на улицу, но они выходят только днем, пока мы с Дейви работаем в монастыре, поэтому возвращаемся мы всегда в город мужчин, где от женщин остаются лишь воспоминания и сплетни.

Я давнымдавно не видел их вблизи — только в окнах или с колокольни.

Они в кофтах с длинными рукавами и длинных юбках — раньше вроде были покороче, — и волосы у всех убраны в одинаковые пучки. Они с тревогой поглядывают на солдат, выстроившихся вдоль улицы, и на нас с Дейви тоже, — мы все внимательно смотрим, как они спускаются по ступенькам магазина.

Они по-прежнему излучают тишину, от которой щемит в груди, и, пока Дейви не смотрит, я быстренько вытираю глаза.

Потомушто ее среди них нет.

— Опаздывают, — очень тихо говорит Дейви. Похоже, он тоже давнымдавно не видел женщин. — Им полагается быть дома до захода сонца.

Они проходят мимо, крепко прижимая к себе свертки, и уходят в сторону женского квартала. В груди у меня все сжимается, горло сдавливает.

Потомушто среди них нет ее.

И тут я снова понимаю…

С новой силой осознаю, насколько…

И мой Шум мигом превращается в кашу.

Мэр Прентисс использует ее, чтобы держать меня в узде. Ну конечно, это любому идиоту ясно! Если я не буду выполнять его приказы, он убьет ее. Если я попытаюсь сбежать, он убьет ее. Если я сделаю что-нибудь с Дейви, он убьет ее.

Если уже не убил.

Мой Шум чернеет.

Нет, она жива, надо верить.

Она могла быть здесь, идти по этой самой улице вместе с другими женщинами.

Только живи, думаю я. Пожалста, пожалста, пожалста, только живи.

Мы с мэром Леджером ужинаем. Я стою у узкого окошка в колокольне и высматриваю внизу Виолу, стараясь не обращать внимания на РЁВ.

Мэр Леджер был прав. В городе столько мужчин, что, как только лекарство прекратило действовать, различить Шум отдельных людей в общем грохоте стало нельзя. Это все равно что попытаться услышать каплю воды в бурной реке. Шум мужчин превратился в единую стену звука, где все так смешалось, что ничего нельзя не разобрать. Это сплошной

Но вапщето терпеть можно, если привыкнуть. Слова, мысли и чувства мэра Леджера в его собственном сером Шуме почему-то даже больше отвлекают.

— Совершенно верно, — говорит он, поглаживая живот. — Человек способен мыслить. Толпа — нет.

— Армия тоже способна.

— Только если у нее есть голова.

С этими словами мэр Леджер выглядывает в соседнее окно. По площади едет на коне мэр Прентисс, а за ним, внимательно слушая приказы, — мистер Хаммар, мистер Тейт, мистер Морган и мистер О’Хара.

— Пособнички, — говорит мэр Леджер.

В его Шуме даже как бутто проскальзывает нотка зависти.

Мэр Прентисс спешивается, отдает поводья мистеру Тейту и скрывается в соборе.

Не проходит и двух минут, как нашу дверь отпирают.

— Тебя ждет президент, — говорит мистер Коллинз.

— Одну минуту, Тодд. — Мэр открывает ящик и заглядывает внутрь.

Мы в подвале собора, куда мистер Коллинз тычками спустил меня по лестнице за главным залом. Я молча стою, гадая, какую часть моего ужина успеет съесть мэр Леджер, пока мы тут разговариваем.

Мэр Прентисс вскрывает новый ящик.

— Президент Прентисс, — поправляет он меня, не поднимая глаз. — Постарайся уже запомнить. — Он выпрямляется. — Раньше здесь хранили вино. Куда больше, чем необходимо для причастия.

Я все молчу. Он с удивлением смотрит на меня:

— Что же ты не спрашиваешь?

— О чем? — не понимаю я.

— Как же, о лекарстве, Тодд! — восклицает он, ударив по одному из ящиков кулаком. — Мои люди изъяли у горожан все запасы — до последней пилюли. И все это теперь здесь. — Он вынимает из ящика пузырек, открывает крышку и достает маленькую белую пилюлю. — Разве тебе никогда не хотелось узнать, почему я не даю лекарство ни тебе, ни Дэвиду?

Я переступаю с ноги на ногу:

— Это наказание?

Мэр качает головой.

— Мистер Леджер все еще нервничает?

Я пожимаю плечами:

— Немного. Иногда.

— Они изобрели лекарство, — говорит мэр, — а потом стали от него зависеть. — Он указывает на бесконечные ряды ящиков. — И если я отберу у них все, в чем они так нуждаются…

Он кладет пилюлю в карман и поворачивается ко мне почти полностью, широко улыбаясь.

— Вы что-то хотели? — бормочу я.

— Ты что же, в самом деле, забыл?

— О чем?

Помолчав, мэр говорит:

— С днем рождения, Тодд!

От удивления я разеваю рот. Все шире и шире.

— Ты родился четыре дня назад, — продолжает мэр. — И ни словом об этом не обмолвился. Я, признаться, удивлен.

Поверить не могу. Я начисто забыл о собственном дне рождении!

— Праздновать незачем, — говорит мэр, — ведь мы оба знаем, что ты уже стал мужчиной, не так ли?

Я снова вызываю в памяти убийство Аарона.

— За последнее время ты прекрасно себя показал, — продолжает мэр, не обращая на мои картинки никакого внимания. — Я знаю, тебе было очень тяжело: ты не знал, что с Виолой и как себя следует вести, чтобы не причинить ей вред. — Его голос гудит у меня в голове, что-то выискивая. — Однако ты много работал. И даже успел благотворно повлиять на Дэвида.

Я ничего не могу с собой поделать: в голове невольно рисуется, как я превращаю Дейви Прентисса в кровавую кашу.

Мэр Прентисс невозмутимо говорит:

— В благодарность я решил сделать тебе два запоздалых подарка ко дню рождения.

Мой Шум радостно взметается.

— Встреча с Виолой?

Он улыбается, словно ожидал такой реакции:

— Нет, но вот что я тебе обещаю: в день, когда ты сможешь искренне мне поверить, Тодд, когда ты в самом деле поймешь, что я хочу только блага этому городу и блага тебе, в этот самый день ты убедишься, что мне в самом деле можно доверять.

Я слышу собственное частое дыхание. Что ж, он почти признался, что с Виолой все в порядке.

— Первый подарок ты заслужил сам, — говорит мэр Прентисс. — Начиная с завтрашнего дня у тебя будет новая работа. По-прежнему с нашими друзьями спэклами, но ответственности у тебя станет намного больше. — Он снова пристально смотрит мне в глаза. — Это очень перспективная работа, Тодд.

— Чтобы в будущем я мог вести за собой людей? — спрашиваю я чуть язвительней, чем ему бы хотелось.

— Вот именно.

— Ну, а второй подарок? — Я все еще надеюсь, что мне позволят увидеться с Виолой.

— Второй мой подарок, Тодд, заключается вот в чем: лекарство у тебя под носом, только руку протяни, — он показывает на ящики, — но ты не получишь ни одной пилюли.

Я кривлю губы:

— Чего?

Мэр Прентисс уже идет к двери, словно наш разговор окончен.

И в тот самый миг, когда он проходит мимо…

Я — круг, круг — это я.

Фраза звенит у меня в голове, доносится прямо из сердцевины моей души.

Я подпрыгиваю от неожиданности.

— Почему я вас слышу, вы ведь приняли лекарство? — вопрошаю я.

Он только хитро улыбается и исчезает за дверью, оставляя меня в одиночестве.

Вот вам и запоздалое поздравление.

Я — Тодд Хьюитт, думаю я, лежа ночью в кровати и глазея в темноту. Я — Тодд Хьюитт, четыре дня назад я стал мужчиной.

Но ничего не изменилось.

Столько шел к этой дате, столько мечтал, придавал ей столько значения, но вот этот день наступил — а я остался прежним клятым Тоддом Хьюиттом, беспомощным и никчемным. Даже себе помочь не могу, а Виоле и подавно.

Тодд Хьюитт, черт возьми.

Пока я так лежу, а рядом храпит мэр Леджер, где-то далеко в ночи раздается едва слышный хлопок: какой-нибудь солдат, наверно, сдуру выстрелил неизвестно во что (или в кого). И тут до меня доходит.

Тут-то я понимаю, что просто терпеть и выживать — недостаточно.

Мало существовать, надо жить.

Мною будут управлять до тех пор, пока я сам им разрешаю.

А она может быть где-то там…

Она там сейчас.

И я ее найду…

Как только мне представится такой шанс, я его не упущу…

И когда я найду Виолу…

Вдруг я замечаю, что мэр Леджер больше не храпит.

— Хотели что-то сказать? — громко спрашиваю я темноту.

Но храп раздается снова, и Шум у мэра по-прежнему серый и расплывчатый. Неужто мне почудилось?

— Это ужасно. Мою скорбь не передать словами.

Я отказываюсь принимать чашку корнеплодного кофе из его рук.

— Прошу тебя, Виола. — Он все равно протягивает ее мне.

Я беру. Руки у меня трясутся.

Трясутся со вчерашней ночи.

С той страшной секунды, когда она упала.

Сначала на колени, потом на бок — прямо на гравий, а глаза у нее были открыты.

Открыты, но уже ничего не видели.

Она умерла прямо у меня на глазах.

— Сержанта Хаммара ждет наказание. — Мэр садится напротив меня. — Поверь мне, я ни при каких обстоятельствах не мог отдать ему такой приказ, он действовал из личных побуждений.

— Он ее убил, — выдавливаю я едва слышно.

Сержант Хаммар притащил меня в лечебный дом, забарабанил в дверь прикладом винтовки, перебудил всех и велел забрать труп Мэдди.

Я не могла ни говорить, ни плакать.

Остальные ученицы и целительницы от меня отвернулись. Даже госпожа Койл не смотрела мне в глаза.

Что ты натворила и зачем? Куда ты ее потащила?

Сегодня утром мэр Прентисс пригласил меня в собор, в свой дом — и дом Божий.

Вот теперь меня точно будут сторониться.

— Прости, Виола, — говорит он. — У некоторых мужчин Прентисстауна — старого Прентисстауна — остались затаенные обиды на женщин. — Он замечает ужас в моих глазах. — То, что ты якобы знаешь об истории моего города, — неправда.

Я все еще глазею на него.

Он вздыхает:

— Война со спэклами коснулась и Прентисстауна, дитя. Это было страшное время, и люди — мужчины и женщины — вместе боролись за свои жизни. — Он сцепляет две ладони в треугольник. Голос у него по-прежнему спокойный и мягкий. — Но на нашем маленьком форпосте, хоть мы и одерживали победу, начались… разногласия. Между мужчинами и женщинами.

— Ну-ну.

— Они создали собственную армию, Виола. Они не доверяли мужчинам, чьи мысли могли читать, и потому откололись. Мы хотели их вразумить, но они требовали войны — и в конечном итоге ее получили. — Он выпрямляется и с грустью смотрит на меня. — Женская армия — это все-таки армия. Они были вооружены и хотели нас убить.

Я слышу собственное дыхание.

— Вы убили всех до единой.

— Я — нет. В сражениях погибло немало женщин, а остальные, увидев, что победы им не видать, распространили по Новому свету страшный слух о мужчинах Прентисстауна и покончили с собой. Выжившие мужчины были обречены.

— Я вам не верю. Бен рассказывал нам совсем другую версию событий. Все было не так.

— Виола, я видел это собственными глазами и помню все куда яснее, чем хотел бы. — Он ловит мой взгляд. — Я сделаю все возможное, чтобы история не повторилась. Ты меня понимаешь?

Мое сердце уходит в пятки, и я, не в состоянии взять себя в руки, начинаю плакать. Я вспоминаю, как принесли труп Мэдди и госпожа Койл настояла, чтобы я помогала готовить его к похоронам — так я должна была лучше усвоить, какую цену заплатил лечебный дом за мою попытку разыскать башню.

— Госпожа Койл… — выдавливаю я, пытаясь собраться, — госпожа Койл хотела знать, можно ли нам похоронить ее сегодня днем…

— Мой человек уже сообщил ей, что можно, — отвечает мэр. — Все пожелания и просьбы госпожи Койл выполняются без промедлений, даже пока мы с тобой разговариваем.

Я отставляю чашку на столик рядом с креслом. Мы сидим в огромном зале — таких больших помещений я еще не видела, если не считать ангара, в котором стоял мой корабль. Зал слишком велик для двух уютных кресел и деревянного столика. Единственный источник света здесь — круглое витражное окно с изображением планеты и двух ее спутников.

Все остальное тонет во мраке.

— Как она тебе? — спрашивает мэр Прентисс. — Госпожа Койл.

На меня вдруг наваливается страшная тяжесть — смерть Мэдди, разлука с Тоддом, все это так давит на меня, что я на какое-то время вообще забываю о существовании мэра.

— В каком смысле?

Он пожимает плечами:

— Как тебе с ней работается? Хороший ли она учитель?

Я проглатываю застрявший в горле ком:

— Она лучшая целительница в Хейвене.

— А теперь — в Нью-Прентисстауне, — поправляет он меня. — Говорят, раньше она имела весьма немалое влияние среди местных жителей. С ней считались.

Я прикусываю губу и опускаю глаза:

— Мэдди она спасти не смогла.

— Ну, это мы ей простим, правда? — Он говорит тихим, мягким, почти добрым голосом. — Никто не безупречен. — Он тоже отставляет чашку. — Мне очень больно за твою подругу, — повторяет он. — И прости, что я так долго не мог найти времени для разговора с тобой. Было много дел. Я прикладываю все усилия, чтобы прекратить людские страдания на этой планете, поэтому меня так печалит смерть твоей подруги. Это моя главная цель. Война окончена, Виола, это истинная правда. Пришло время залечивать раны.

Мне нечего ответить на это.

— Но у твоей госпожи другое мнение на этот счет, верно? — спрашивает мэр. — Она видит во мне врага.

Ранним утром, когда мы закутывали Мэдди в белый саван, госпожа Койл сказала мне: «Если он хочет войны, он ее получит. Мы еще даже не начинали бороться». Но когда меня позвали в собор, она велела помалкивать об этом и только спросить мэра насчет похорон.

Ну и, конечно, выведать как можно больше о его планах.

— Ты по-прежнему считаешь меня врагом, — говорит он, — и меня это очень огорчает. Вчерашнее происшествие еще больше подорвало мою репутацию.

В груди снова всколыхивается память о Мэдди. И о Тодде тоже. Несколько секунд я дышу одним ртом.

— Я понимаю, как заманчива сейчас мысль о вражде, как тебе хочется занять ее сторону, — говорит он. — Правда, понимаю. Я даже не спрашиваю о кораблях, потому что сегодня ты мне солжешь. Тебя попросила об этом госпожа Койл. На ее месте я бы сделал ровно то же самое: вынудил бы помогать мне, использовал как козырь.

— Она меня не использует, — тихо отвечаю я.

Ты можешь принести нам немало пользы, вспоминаю я ее слова. Если решишься.

Мэр подается вперед, ближе ко мне:

— Можно кое-что тебе рассказать, Виола?

— Что?

Он склоняет голову набок:

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты называла меня Дэвидом.

Я опять опускаю глаза:

— Ну так что, Дэвид?

— Спасибо, Виола. Для меня это очень важно. — Он ждет, пока я снова на него посмотрю. — Я встретился со всеми членами Городского совета бывшего Хейвена. Я поговорил с бывшим мэром, бывшим шерифом, главным врачом и главой комитета по образованию. Словом, я познакомился со всеми важными людьми этого города. Некоторые из них теперь работают на меня, другие не вписались в новую администрацию, но это ничего, в нашем городе очень много работы, Виола, ведь мы хотим сделать его раем для твоих людей — раем, о котором они так мечтали. — Он по-прежнему смотрит мне прямо в глаза. У него самого глаза темно-синие, точно вода, бегущая по черным камням. — Из всех моих новых знакомых в Нью-Прентисстауне госпожа Койл — единственный прирожденный лидер. Власть ведь не выращивают, Виола, ее забирают, и, вполне возможно, на всем Новом свете мы с госпожой Койл единственные, кому достанет воли это сделать.

Я все смотрю ему в глаза, и мне приходит в голову одна мысль.

Шума у него по-прежнему нет — там такая же пустая чернота, как и вокруг нас, ни звука, ни единой мысли не просачивается наружу. По лицу и глазам тоже ничего не понять.

Но я начинаю подумывать…

Уж не боится ли он ее?

— Как ты думаешь, почему я отдал тебя, смертельно раненную, госпоже Койл? — спрашивает мэр.

— Потому что она лучшая целительница в городе. Вы сами так говорили.

— Да, но все-таки не единственная. Основную работу делают повязки и лекарства, госпожа Койл лишь мастерски их применяет.

Я невольно тянусь к шраму:

— Дело не только в этом.

— Да, ты права. — Он пододвигается еще ближе. — Я хочу переманить ее на свою сторону, Виола. Она очень нужна мне, чтобы создать новое общество. Если мы с госпожой Койл будем работать вместе… — он откидывается обратно на спинку кресла, — о, какой прекрасный мир мы построим!

— Вы держали ее взаперти.

— Да, но недолго. Границы между мужчинами и женщинами слишком размыты, а восстановление этих границ — медленный и болезненный процесс. Формирование взаимного доверия требует времени, но тут главное помнить, Виола, что война окончена. Это правда. Мне не нужны новые сражения и кровопролития.

Чтобы чем-то себя занять, я беру в руки остывающую чашку. Подношу ее к губам, но не пью.

— С Тоддом все хорошо? — спрашиваю я, не глядя на мэра.

— Жив-здоров и работает на солнышке, — отвечает тот.

— Мы можем увидеться?

Мэр замолкает, словно обдумывая мою просьбу.

— У меня к тебе одна просьба, — наконец говорит он.

— Какая?

Снова молчание. В моей голове начинает брезжить новая мысль.

— Вы хотите, чтобы я за ней шпионила. Для вас.

— Нет, — отвечает мэр, — не шпионила, что за глупости! Просто попробуй убедить госпожу Койл, что я не тиран, что у Прентисстауна была совсем другая история и что вместе мы сможем построить мир, о котором мечтали, много лет назад покидая Старый свет. Я не враг ей. И не враг тебе.

Мэр говорит так искренне. Честное слово, ему хочется верить.

(но правда ли это? или его искренность напускная?)

— Я прошу тебя о помощи, — говорит он.

— Вся власть в ваших руках, — отвечаю я. — Моя помощь вам не нужна.

— Неправда, — упорствует он. — Мы с госпожой Койл никогда не будем так близки, как вы.

«А мы разве близки?» — думаю я. И вспоминаю: «Это та самая девочка».

— И кстати, я знаю, что она нарочно усыпила тебя в тот вечер, когда я пришел с тобой поговорить.

Я отхлебываю холодный кофе:

— Разве вы не поступили бы точно так же?

Он улыбается:

— То есть ты согласна, что мы очень похожи?

— Как я могу вам доверять?

— А как ты можешь доверять человеку, который накачал тебя снотворным?

— Она спасла мне жизнь.

— После того, как я привез тебя в лечебный дом.

— Она не сажала меня под замок.

— Ты ведь пришла сюда одна, без сопровождения, не так ли? Я уже снимаю запреты.

— Она учит меня лечить людей.

— А зачем она встречалась с целительницами? — Он снова сцепляет пальцы в треугольник. — Что они задумали, как тебе кажется?

Я смотрю в чашку и делаю глоток, гадая, откуда он знает про целительниц.

— И какие планы у них на тебя? — спрашивает он.

Я все еще отказываюсь на него смотреть.

Мэр встает:

— Пойдем со мной, пожалуйста.

— Надо их пронумеровать, — говорит Дейви, вытаскивая с монастырского склада тяжелый мешок и швыряя его на землю. — Это наша новая работа.

Вчера вечером я разговаривал с мэром: он запоздало поздравил меня с днем рождения, а ночью я поклялся во что бы то ни стало отыскать Виолу.

Но ничего не изменилось.

— Пронумеровать? Зачем? — спрашиваю я, глядя на спэклов, все еще бессмысленно глазеющих на нас. Почему же лекарство до сих пор действует?

— Ты вапще когда-нибудь слушаешь, что тебе говорят? — Дейви достает из мешка какие-то инструменты. — Каждый должен знать свое место. Ну и потом, надо же как-то следить за поголовьем.

— Это не скот, Дейви, — говорю я почти спокойно — мы уже не раз вздорили по этому поводу. — Это местные жители.

— Да мне плевать, ушлепок! — Он вытаскивает огромный болторез, кладет его на траву и снова запускает руку в мешок. — На, держи. — Он протягивает мне несколько связанных между собой железных лент.

Я беру. И только тут понимаю, что у меня в руках.

— Нет!.. — выдавливаю я.

— О да! — Он поднимает в воздух еще одно приспасабление — его-то я ни с чем не перепутаю.

Так мы помечали овец на прентисстаунской ферме. Берешь щипцы, которые сейчас держит в руках Дейви, и оборачиваешь железную ленту вокруг овечьей ноги. Щипцами затягиваешь концы — очень туго, так туго, что металл до крови врезается в кожу, а рана потом начинает гнить. Но железо обработано спецальным лекарством от воспаления, поэтому со временем железная лента просто врастает, полностью заменяя собой полоску кожи.

Я снова поднимаю глаза на спэклов, которые смотрят на нас.

Вся штука в том, что снять такую ленту нельзя: рана никогда не затянется, овца истечет кровью и умрет. От такого клейма невозможно избавиться.

— Тебе всего лишь надо представить, что это овцы, — говорит Дейви, вставая и оглядывая спэклов. — Стройся!

Мэр Прентисс стоит на ступенях.

Властелин этого города, этого мира.

Стоит с широко раскинутыми руками.

Как будто это — плата.

Но смогу ли я ее заплатить?

Обниму всего раз, думаю я.

(да что ты?)

Я делаю шаг вперед…

(всего разочек)

И он обхватывает меня руками.

Я пытаюсь не окаменеть от его прикосновений.

— Я не успел тебе сказать, — шепчет он мне на ухо, — мы нашли на болоте твой разбившийся корабль. И твоих родителей.

С моих губ срывается всего один всхлип, но я тут же проглатываю слезы.

— Мы похоронили их как полагается. Бедная Виола! Я знаю, как тебе одиноко, и я буду очень рад, если в один прекрасный день смогу заменить тебе…

И тут над РЁВОМ города…

Одна особенно громкая мысль взмывает над всеми остальными, подобно стреле…

Стреле, запущенной в меня…

Виола! — кричит она, лишая мэра дара речи…

Я оборачиваюсь…

И там, в каких-то десяти метрах от меня, верхом на лошади…

— Ядерное топливо, сэр, смешивают с сухой глиной до абразования пасты…

— Я знаю, как сделать фугас, полковник Паркер, — говорит мэр, осматривая разрушения. — А вот чего я не понимаю, так это как группе невооруженных женщин удалось подложить его в магазин, охраняемый вашими солдатами?

Полковник Паркер с трудом проглатывает слюну — даже видно, как дергается его горло. Он не из Прентисстауна, стало быть, его подобрали где-то по пути. «Я заодно с теми, за кем сила», — говорил Иван. Но что делать, когда эта сила задает тебе вопросы, на которые ты не можешь ответить?

— Вероятно, то были не простые женщины, — выдавливает Паркер. — Ходят слухи о какой-то…

— Глянь сюда, ушлепок! — кричит мне Дейви. Он подъехал на своем Урагане — Желуде к поваленному дереву, неподалеку от которого мы стоим, через дорогу от взорванного магазина.

Здоровой рукой я дергаю поводья. Ангаррад легко переступает через обломки дерева, гипса, разбитое стекло и разбросанную повсюду еду — такое чувство, бутто магазин терпел-терпел и наконец чихнул. Мы подъезжаем к Дейви: тот показывает мне на светлые щепки, торчащие из ствола дерева.

— Смотри, какой был взрывище! Доски аж по деревьям раскидало, — говорит он. — Вот стервы.

— Они же поздно ночью взорвали, — говорю я, поправляя подвязанную руку. — Никто не пострадал.

— Стервы, — повторяет Дейви, качая головой.

— Севодня же сдайте свой запас лекарства, полковник, — слышим мы голос мэра. Он нарочно говорит громко, чтобы и остальные солдаты услышали про наказание. — На ваших людей это тоже распространяется. Право на личное пространство надо заслужить.

Мэр, не дослушав вялого бормотания полковника, поворачивается к мистеру Коллинзу и мистеру Моргану, что-то тихо им говорит, и они разъезжаются в разные стороны. Затем мэр направляется к нам, хмурый, как пощечина. Морпет тоже зловеще смотрит на наших лошадей. Сдавайся, читается в его Шуме. Сдавайся. Сдавайся. Ураган и Ангаррад опускают головы и пятятся.

Всетаки лошади — сумасшедшие твари.

— Давай я их найду, а, па? — предлагает Дейви. — Стерв, которые все это устроили?

— Следи за языком, — отвечает мэр. — У вас обоих есть работа.

Дейви косится на меня и приподнимает загипсованную левую ногу.

— Па? Ты, может, не заметил, что я еле хожу, а у ушлепка рука…

Он даже не успевает закончить, когда мимо меня проносится что-то странное: из головы мэра бутто вылетает пуля из Шума. Дейви морщится и ненароком дергает поводья, такшто Ураган под ним встает на дыбы и чуть не сбрасывает его на землю. Дейви долго приходит в себя, бессмысленно тараща глаза и отдуваюсь.

Это еще что такое?!

— По-твоему, севодня подходящий день для отдыха? — спрашивает мэр сына, обводя рукой руины вокруг нас.

Само здание местами еще дымится. Взорванное.

(я как могу пытаюсь скрыть эту мысль в своем Шуме…)

(но она бурлит почти у самой поверхности…)

(мысль о мосте, который мы однажды подорвали…)

Я оглядываюсь на мэра, который смотрит на меня так пристально, что я, не задумываясь, выпаливаю:

— Это не она! Честно, это не она!

Он все смотрит и смотрит.

— Я и не думал ее подозревать, Тодд.

Руку мою вчера подлатали довольно быстро: мэр оттащил меня в клинику рядом с главной площадью, где мужчины в белых халатах сделали мне два укола со сращивающим кости лекарством, боль от него была даже хуже, чем от самого перелома, но к тому времени мэр уже ушел, пообещав, что мы с Виолой непременно увидимся завтра вечером (то есть севодня), и я не успел задать ему миллион вопросов о том, почему они с Виолой на дружеской ноге, когда она успела стать лекарем… или как там это называется, и на какие похороны она ушла, и…

(и как мое сердце чуть не взорвалось, когда я ее увидел…)

(и как оно заболело снова, когда она ушла…)

Не успели мы и словом перемолвиться, а Виолы уже нет — ушла в свою жизнь, где больше нет меня, — а я остался один со сломанной рукой. Потом меня отвели в собор, дали болеутоляющее, и я свалился без чувств, еле успев добраться до своего матраса в колокольне.

Я не проснулся, когда мэр Леджер вернулся с работы со своим серым Шумом, полным жалоб о сборе мусора. Не проснулся я и к ужину: мэр слопал обе порции. Ночью я не услышал даже лязга запирающегося замка.

Зато меня разбудил оглушительный БУМ! сотрясший весь город.

И уже тогда, сидя в темноте и мучаясь тошнотой от болеутоляющих, даже не понимая, что значит этот БУМ! и откуда он взялся, уже тогда я понимал, что все снова поменялось, и мир — не тот, что раньше. Опять.

Ну и конечно, на рассвете мы с мэром и несколькими его людьми поехали осматривать место взрыва. Я гляжу на него, сидящего верхом на Морпете. За спиной у него светит утреннее сонце, и мы стоим в его тени.

— Наша встреча с Виолой не отменяется? — спрашиваю я.

Наступает долгий миг: мэр целую вечность смотрит на меня.

— Господин президент! — окликает его полковник Паркер, пока его солдаты снимают доски, прибитые взрывом к стволам деревьев.

На стволе что-то написано.

Хоть я и не умею…

Короче, я много чего не умею, но уж эту букву в состоянии прочитать.

Синей краской на стволе выведена единственная буква.

«О». Просто «О».

Солдаты ждут до середины дня и только потом забирают нас с Коринн. Ее приходится почти силком отрывать от оставшихся больных, а потом нас отводят в собор под конвоем из восьми человек. Солдаты на нас даже не смотрят, а тот, что марширует рядом со мной, совсем юный — не старше Тодда, и на шее у него огромный красный прыщ, от которого я почему-то не могу оторвать глаз.

И тут Коринн охает. Нас ведут мимо взорванного магазина: фасад полностью обрушился, — и солдаты оцепили руины. Наш конвой сбавляет шаг, чтобы получше рассмотреть.

Тогда-то все и случается.

БУМ!!!

— Я слышу снаружи чей-то Шум, — говорит миссис Фокс, когда я подливаю ей свежей воды на ночь.

— Было бы странно, если б не слышали, миссис Фокс.

— У самого окошка!

— Солдаты, наверно, курят.

— Нет-нет, это другое, я точно знаю…

— Миссис Фокс, я очень занята, правда.

Я поправляю ей подушки и выливаю судно. Она молчит до самого моего ухода.

— Все изменилось, — говорит старушка напоследок.

— Да уж, еще как.

— Раньше в Хейвене было лучше, — добавляет она. — Не идеально, но гораздо лучше.

Это звук и в то же время не звук, невозможно громкий — кажется, что барабанные перепонки лопнут, если слушать его ушами, а не просто чувствовать в голове. Все вокруг белеет — при этом ты не просто слепнешь, а заодно глохнешь, немеешь и превращаешься в льдинку. Боль идет откудато изнутри, такшто от нее не защититься — это как жгучая оплеуха прямо по самой твоей душе.

Так вот что чувствовал Дейви, получая затрещины от мэра…

Причем это слова.

Слова.

Как бутто все слова разом запихивают тебе в голову, и весь мир орет на тебя: ты ничтожество, ничтожество, ничтожество, и этот вопль вырывает из тебя твои собственные слова, точно волосы, а заодно и кожу сдирает…

Вспышка слов, и я — ничтожество.

Ничтожество.

Ты ничтожество.

Я падаю на землю, и мэр может делать со мной что угодно.

После того как мэр и его солдаты уводят Тодда, меня начинает бить такая истерика, что Коринн в итоге приходится вколоть мне успокоительное — правда, я почти не чувствую ни укола, ни ее рук на своей спине. Коринн не пытается приласкать меня или утешить, она просто крепко прижимает меня к земле.

Жаль, благодарности я не чувствую.

Когда я наконец прихожу в себя, за окном начинает брезжить рассвет — солнце еще не вышло из-за горизонта, и все тонет в утренних сумерках.

Рядом с кроватью сидит Коринн.

— Тебе сейчас лучше выспаться, — говорит она, — но я понимаю, что это невозможно.

Я сгибаюсь почти вдвое: в груди застрял такой тяжелый ком, что меня как будто тянет к земле.

— Да, — шепчу я, — да.

Я даже не знаю, почему Тодд упал. Он был не в себе, почти без сознания, изо рта шла пена… А потом солдаты подняли его и куда-то унесли.

— Они придут и за мной, — говорю я, пытаясь проглотить ком. — Когда закончат с Тоддом.

— Скорей всего, — просто отвечает Коринн, глядя на свои руки — пальцы в белесых мозолях и серую кожу, шелушащуюся от постоянных стирок и мытья посуды.

Утро выдалось удивительно морозное. Хотя окно закрыто, я все равно чувствую снаружи холод. Обхватываю себя руками.

Его нет.

Его нет.

И я понятия не имею, что будет дальше.

— Я выросла в деревушке под названием Кентишгейт, — вдруг заговаривает Коринн, не глядя на меня, — на краю огромного леса.

Я поднимаю голову:

— Что?

— Мой отец погиб на войне со спэклами, — продолжает она, — а мама выжила. Я стала работать с ней на огородах, как только научилась ходить: собирала яблоки, хохлатые ананасы и ройзин…

Я удивленно глазею на Коринн: к чему эта история?

— В награду за труд мама после сбора урожая брала меня с собой в поход: мы забирались далеко-далеко в лес, насколько отваживались, и разбивали там лагерь. — Она смотрит в окно на занимающуюся зарю. — На свете столько жизни, Виола. Она в каждом уголке каждого леса, в каждом ручье, в каждой реке, на каждой горе. Эта планета буквально гудит жизнью. — Она пробегает кончиком пальца по мозолям. — Последний раз, когда мы ходили в лес, мне было восемь. Мы шли на юг целых три дня — подарок в честь моего взросления. Бог знает, сколько миль мы прошагали, но главное, что мы были вдвоем, все остальное для меня не имело значения.

Коринн делает долгую паузу. Я не нарушаю тишины.

— Когда мама ополаскивала ноги в ручье, ее укусила красная полосатая змея. — Она снова растирает свои руки. — Укус красной полосатой смертелен, но смерть наступает очень медленно.

— Ах, Коринн! — еле слышно выдавливаю я.

Она вдруг встает, как будто мое сочувствие ее обижает. Подходит к окну.

— Мама умирала семнадцать часов, — продолжает она, не глядя на меня. — Это было ужасно, она мучилась от страшной боли и ослепла, а потом вцепилась в меня и стала умолять спасти ей жизнь.

Я молчу.

— А потом стало известно — ученые выяснили, — что я могла запросто спасти маме жизнь: надо было просто напоить ее отваром ксантуса. — Она скрещивает руки. — Его в лесу хоть отбавляй.

Вместе с солнцем начинает подниматься и РЁВ Нью-Прентисстауна. Из-за горизонта пробиваются первые лучи, но мы храним молчание.

— Какой ужас, Коринн, — говорю я. — Это так…

— Каждая пациентка нашего дома — чья-то дочь. Каждый солдат — чей-то сын. Единственное преступление — единственное, слышишь? — это отнять у человека жизнь. Все остальное — ерунда.

— Поэтому ты не борешься, — говорю я.

Коринн резко оборачивается:

— Жить — значит бороться. Спасать жизни — значит бороться со всем, что делает человек. — Она яростно фыркает. — А теперь еще эта, с бомбами! Я борюсь с ними всякий раз, когда перевязываю женщине подбитый глаз или вынимаю шрапнель из раны солдата. — Эти слова она произносит громко и с жаром, но потом опять переходит на шепот: — Вот моя война. Вот с чем я борюсь…

Коринн подходит к стулу и берет с пола лежащий рядом сверток.

— И потому, — говорит она, — ты должна надеть вот это.

— Слезьте с меня!

Она залепляет мне рот рукой и давит, придавливает меня к земле всем своим весом.

— Перестань орать, — шипит она.

Я кусаю ее за руку.

Она кривится от боли, она рассержена, но меня не отпускает, молча сносит укус.

— Орать и сопротивляться будешь позже, дитя мое, — говорит госпожа Койл, — но через две секунды здесь будет толпа солдат. По-твоему, они поверят, что ты просто проходила мимо?

Она молча ждет ответа. Я сверлю ее злобным взглядом, но в конце концов киваю. Она отнимает руку.

— Никогда не называйте меня «дитя»! — тихо, но яростно заявляю я. — Не смейте так меня называть!

— Стервы, — шипит мистер Хаммар, сидя верхом на коне.

— Вашего мнения никто не спрашивал, сержант, — осаживает его мэр, проезжая на Морпете сквозь дым и покореженный металл.

— Смотрите-ка, они оставили отметку, — говорит мистер Хаммар, показывая на ствол огромного дерева на краю поляны.

На нем намалевана синяя буква «О».

— Ваша забота о моем зрении похвальна, — язвительно отвечает мэр, такшто Хаммар в итоге затыкается.

Они приехали сюда прямо из монастыря и встретили эскадрон Хаммара, поднимавшийся на холм в полной боевой готовности. На вершине мы увидели Ивана и солдат, которым полагалось охранять башню. Когда всех спэклов заперли в одном месте, Ивана, видать, повысили. Но сейчас у него такое лицо, бутто он предпочел бы никогда не слышать о радиобашне.

Потомушто ее больше нет. Она превратилась в груду железок и лежит на земле, точно пьяница, который повалился на дорогу и решил прикорнуть прямо на месте.

(а я изо всех сил пытаюсь не думать о том, как она спрашивала дорогу до башни…)

(и говорила, что сюда надо наведаться первым делом…)

(ох, Виола, ты же не могла…)

— Если они способны взорвать такую громадину… — начинает Дейви, оглядывая поле. Но не договаривает, потомушто мы все думаем об одном и том же — одна мысль сквозит в Шуме каждого.

Каждого, у кого Шум есть. Хаммару явно повезло.

— Эй, малыш! — ухмыляется он. — Ты уже стал мужчиной?

— Вам разве никуда не надо, сержант? — спрашивает мэр, не глядя.

— Лечу, сэр! — Мистер Хаммар зловеще подмигивает мне, затем пришпоривает коня и велит своим солдатам следовать за ним. Они быстро спускаются с холма — в жизни не видел такого быстрого марша. Мы остаемся с Иваном и его людьми. Все они, как один, глубоко сожалеют, что бросились на звук взрыва, когда на монастырь упала трассирующая бомба.

Это ведь так просто и предсказуемо, если подумать. Взорвать маленькую бомбу, чтобы отвлечь внимание от того места, где надо взорвать большую.

Но с какой стати они бомбили монастырь?

Зачем ударили по спэклам?

Зачем ударили по мне?

— Рядовой Фарроу, — приветствует мэр Ивана.

— Вапще-то капрал Фарроу… — поправляет тот.

Мэр медленно поворачивается к нему, и Иван умолкает, сообразив, что значит это обращение.

— Рядовой Фарроу, — повторяет мэр, — вы соберете как можно больше металла и мусора, а затем сдадите командиру вашей воинской части весь запас лекарства…

Он умолкает. Шум Ивана четко и ясно звенит в воздухе. Мэр оглядывается. От каждого солдата в эскадроне Фарроу исходит Шум. Всех их уже покарали за какую-нибудь провинность.

— В таком случае обратитесь к командиру части, чтобы он назначил вам наказание.

Иван не отвечает, но Шум его бурлит.

— Вам что-то неясно, рядовой? — спрашивает мэр, зловеще чеканя слова. Он смотрит прямо в глаза Ивану. — Повторяю: командир части назначит вам наказание. — С его голосом что-то не так, от него исходят какие-то странные волны…

Глаза у Ивана затуманиваются, губы обвисают.

— Командир части назначит мне наказание, — повторяет он.

— Хорошо. — Мэр снова окидывает взглядом руины башни.

Иван чуть не падает, когда зрительный контакт обрывается, но тут же приходит в себя, словно только проснулся.

— Но сэр…

Мэр опять оборачивается, и вид у него очень удивленный.

— Сэр, мы ведь спешили на помощь… — не унимается Иван.

Мэр сверкает глазами:

— То есть действовали согласно плану «Ответа», чтобы они тем временем могли спокойненько взорвать мою башню?

— Но, сэр…

Ничуть не изменившись в лице, мэр выхватывает из кобуры пистолет и стреляет Ивану в ногу.

Тот со стоном валится на землю. Мэр оглядывает остальных солдат:

— Кто-то еще хочет со мной поспорить, прежде чем приступить к работе?

Я открываю глаза под звуки хлопающих крыльев из-за двери. За эти несколько дней я уже успела привыкнуть к ним: это значит, что летучие мыши вернулись в пещеру после ночной охоты и скоро взойдет солнце. То есть пора вставать.

Некоторые женщины тоже начинают ворочаться на своих койках. Остальные еще безразличны к миру: храпят, пускают газы, парят в пустоте снов.

В первую секунду мне тоже хочется туда.

Общая спальня представляет собой барак с выметенным земляным полом, дощатыми стенами, дощатой дверью и практически без окон. В центре стоит единственная печка, тепла которой на всех не хватает. Все пространство занимают койки со спящими на них женщинами.

Как новенькая, я лежу в самом конце.

И наблюдаю за хозяйкой другой койки — в противоположном конце спальни. Она садится, как штык, полностью владея своим телом, словно и не спала вовсе, а просто поставила себя на паузу, чтобы потом вновь приняться за работу.

Госпожа Койл опускает ноги на пол и смотрит поверх спящих прямо на меня.

Первым делом проверяет.

Мало ли, вдруг я среди ночи убежала к Тодду?

Я не верю, что он умер. И что сказал мэру про океан, тоже не верю.

Тут что-то другое.

Я вновь смотрю на неподвижную госпожу Койл.

До не сбежала я. Пока.

Но лишь потому, что еще не знаю, где нахожусь.

— Шевелитесь, клятые твари!

Четыре спэкла, стоящие ближе всего ко мне, шарахаются в стороны, хотя я даже не орал.

— Вперед!

И, как обычно, ни тебе Шума, ни мыслей, ни звуков.

Лекарство они могут получать только с кормом, который я рассыпаю по кормушкам, но зачем? Почему им можно, когда всем остальным нельзя? Это превращает их в море безгласных, тупо цокающих зверей: белые спины, которыми они загораживаются от ледяного ветра, белые рты, выпускающие облака пара, белые руки, таскающие землю… Поглядеть на них сверху, так все эти белые тела за работой жутко походят на стадо овец.

Хотя если приглядеться, то можно различить семьи: мужей, жен, отцов и сыновей. Старики загребают меньше земли и работают медленней. Те, что помоложе, им помогают, пытаясь скрыть от нас, что старики не годятся для тяжелого труда. Иногда можно увидеть младенца, привязанного платком к материнской груди. Один высокий самец подгоняет других, а одна маленькая самка обкладывает целебной грязью загноившуюся рану вокруг клейма другой самки, покрупней. Они работают в группах, не поднимая голов, стараясь не попадаться на глаза мне, Дейви и стражникам на стенах.

Все это можно увидеть, если приглядеться.

Но проще не приглядываться.

Лопат мы им дать не можем, понятное дело. Из лопат получается прекрасное оружие, а стражники на стенах начинают нервничать, стоит какому-нибудь спэклу слишком высоко поднять руку. Такшто они роют, носят камни и страдают молча — безгласные, как облака.

А у меня, кстати, есть оружие. Мне вернули винтовку.

Потомушто бежать-то мне теперь некуда.

Виолы нет.

— Живо, живо! — ору я на спэклов. Мой Шум краснеет при мысли о ней.

Я замечаю, что Дейви косится на меня с удивленной ухмылкой. Отворачиваюсь и иду на другой конец участка. На полпути меня останавливает громкое цоканье.

Оглядываюсь по сторонам.

Ну понятно, так я и думал.

Опять 1017-й, стоит и смотрит на меня странным взглядом. Смотрит на мои руки.

Я опускаю глаза и замечаю, что обеими руками крепко вцепился в винтовку.

Когда я вапще успел снять ее со спины?

— Насос как новенький. Хильди!

— Спасибо, Уилф. — Я вручаю ему поднос с горячим свежим хлебом, от него так и пышет жаром. — Отнесешь это Джейн? Она накрывает стол к завтраку.

Он берет поднос — в Шуме звучит незамысловатая мелодия — и выходит из кухни с криком:

— Жена!

— Почему он зовет тебя Хильди? — спрашивает Ли, возникая на пороге с полной корзиной муки. На нем рубашка без рукавов, а руки по самые локти покрыты мукой.

Секунду я смотрю на них и тут же отвожу взгляд.

С тех пор как Ли попался на глаза сержанту Хаммару и больше не может ездить в город, госпожа Койл ставит нас работать вместе.

Нет, я никогда ее не прощу.

— Так звали одну женщину, которая выручила нас из беды, — отвечаю я. — Для меня это большая честь.

— А под «нами» ты имеешь в виду…

— Нас с Тоддом, да. — Я забираю у него корзину и с грохотом ставлю на стол.

Наступает тишина — как всегда, стоит упомянуть Тодда.

— Никто его не видел, Виола, — осторожно говорит Ли. — Но наши-то в основном по ночам в городе бывают, так что…

— Даже если б она его увидела, мне бы все равно не сказала. — Я начинаю рассыпать муку по мискам. — А вообще она думает, что он давно умер.

Ли переступаете ноги на ногу:

— Но ты с ней не согласна.

Я смотрю на него. Он улыбается, и я ничего не могу с собой поделать — улыбаюсь в ответ:

— И ты мне веришь, так?

Он пожимает плечами:

— Уилф верит. А ты даже представить себе не можешь, какой вес тут имеет слово Уилфа.

— Да уж. — Я выглядываю в окно на улицу, куда недавно ушел Уилф. — Не могу.

— Неплохо, — говорит мэр, сидя верхом на Морпете, — особенно для неквалифицированной рабочей силы.

— Мы бы еще больше успели, — говорит Дейви, — если бы не дождь и грязь.

— Нет-нет, — успокаивает его мэр, окидывая взглядом участки, — вы прекрасно справились, вы оба. Столько всего сделали за какой-то месяц!

Мы дружно смотрим на то, с чем так прекрасно справились за месяц: полностью заложили фундамент для одного длинного здания, подготовили опалубку для остальных, а местами даже начали засыпать ее камнями из разобранных монастырских стен. Из брезента получилось что-то вроде крыши — наше творение уже похоже на настоящую постройку.

Он прав, мы прекрасно справились.

Мы и тысяча сто пятьдесят спэклов.

— Да, — кивает мэр, — я весьма рад.

Шум Дейви приобретает розоватое сияние — смотреть противно, ей-богу!

— Так что это такое? — спрашиваю я.

Мэр удивленно смотрит на меня:

— Что именно?

— Ну, все это. — Я показываю на здание. — Что мы строим?

— Как закончишь стройку, Тодд, я непременно приглашу тебя на торжественное открытие.

— Но ведь это не для спэклов?

Мэр хмурится:

— Нет, Тодд, не для спэклов.

Я тру лицо тыльной стороной ладони и слышу какой-то лязг в Шуме Дейви — лязг этот станет еще громче, если я окончательно испоганю ему момент славы.

— Да просто… морозы уже три ночи подряд бьют, и зима на носу.

Мэр разворачивает ко мне морду Морпета. Жеребенок думает тот. Жеребенок отходит.

Я пячусь, даже не задумываясь.

Мэр вскидывает брови:

— Ты просишь поставить обогреватели для рабочих?

— Ну… — Потупившись, я смотрю на землю, а потом на здание и спэклов, которые забились в самый дальний угол, насколько это вапще возможно в такой тесноте. — Может пойти снег. Я не знаю, выживут ли они.

— О, спэклы куда живучее, чем ты думаешь. — Голос у мэра тихий и полный какого-то неуловимого чувства. — Куда живучее.

Я снова опускаю глаза:

— Ну да. Наверно.

— Я попрошу рядового Фарроу привезти сюда маленькие ядерные обогреватели, если тебе станет от этого легче.

Я удивленно моргаю:

— Правда?

— Правда?! — вторит мне Дейви.

— Они хорошо поработали, — говорит мэр. — Под вашим руководством, конечно. Ты проявил настоящее усердие, Тодд. Настоящие лидерские качества. — Он улыбается — почти тепло. — Я знаю, как ты не любишь видеть страдания других. — Он все смотрит мне в глаза, прямо-таки подбивая меня нарушить зрительный контакт. — Твоя нежность похвальна.

— Нежность, — хихикает Дейви.

— Я горжусь тобой. — Мэр берется за поводья. — Я горжусь вами обоими. Скоро вас ждет награда за труды.

Шум Дейви снова вспыхивает от удовольствия, а мэр выезжает за монастырские ворота.

— Слыхал? — Он дергает бровями. — Нас ждет награда, мой нежный ушлепок!

— Заткнись, Дейви.

Я уже иду вдоль одной из дощатых стенок в дальний конец здания, где остались последние метры свободного пространства и где теперь толпятся спэклы. Они пятятся, когда я иду мимо.

— Скоро привезут обогреватели! — говорю я им, рисуя в Шуме картинки. — Станет потеплей.

Но спэклы продолжают забиваться в углы и шарахаться от меня.

— Я сказал, станет потеплей!

Ах вы тупые неблагодарные…

Я замолкаю. Набираю в легкие побольше воздуха. Иду дальше.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит госпожа Лоусон, стоя в дверях кухни.

Я показываю ей перепачканные мукой руки:

— Вообще-то я за…

— Госпожа Койл велела тебя привести.

Я хмурюсь. Не нравится мне это «привести».

— И кто будет печь завтрашний хлеб? Ли ушел за дровами…

— Госпожа Койл говорит, что у тебя есть опыт работы с лекарствами и перевязочными материалами, — перебивает меня госпожа Лоусон. — Пришла очень большая партия, и моя помощница не справляется.

Я вздыхаю. Все-таки это лучше, чем стряпня.

Выхожу за ней в сумерки. Мы забираемся в пещеру и, пропетляв несколько минут по переходам, выходим в большой гулкий зал, где хранятся самые ценные наши запасы.

— Это может занять много времени, — предупреждает меня госпожа Лоусон.

Весь оставшийся вечер и начало ночи я пересчитываю лекарства, пластыри, бинты, компрессы, постельное белье, бутылки с эфиром, жгуты, бандажи, рукава, стетоскопы, манжеты, халаты, таблетки для очистки воды, лонгеты, вату, зажимы, пилюли с корнем Джефферса и все остальное. Я раскладываю запасы на небольшие кучки и занимаю ими все свободное пространство вплоть до входа в пещеру.

Стираю со лба холодный пот.

— Может, начнем раскладывать все по коробкам?

— Пока не надо, — отвечает госпожа Лоусон. Она окидывает взглядом аккуратные кучки и потирает руки. Между бровей у нее появляется тревожная морщинка. — Надеюсь, этого хватит.

— Для чего? — Я слежу взглядом за госпожой Лоусон, перебегающей от одной кучки к другой. — Для чего хватит, госпожа Лоусон?

Она поднимает голову и прикусывает губу.

— Надеюсь, ты еще не забыла, чему научилась в лечебном доме?

Секунду я смотрю на нее, в груди поднимается страшная догадка. Я бросаюсь вон из пещеры.

— Стой! — кричит она мне вслед, но я уже в центральном туннеле, несусь к выходу на улицу, а оттуда — прямиком в лагерь.

Который совершенно пуст.

— О боже, — твердит мэр Леджер себе под нос, — о боже.

— А вы-то чего так расстроились? — не выдерживаю я.

Утром дверь так и не отперли. Про нас вапще все забыли. За городом до сих пор горит и грохочет, но отчасти — какой-то нехорошей своей частью — я убежден, что Леджер так нервничает из-за пропущенного завтрака.

— Хейвен сдался, чтобы на Новом свете воцарился мир, — отвечает он. — А эти клятые бабы все испортили!

Я смотрю на него с удивлением:

— Можно подумать, благодаря вам тут стало как в раю! А все эти комендантские часы, тюрьмы и…

Мэр Леджер уже трясет головой:

— До того как она начала свою гнусную кампанию, режим существенно смягчили. Ограничений становилось все меньше. Жизнь налаживалась.

Я встаю и смотрю на запад, где до сих пор валит дым, бушует пламя; по Шуму мужчин не скажешь, что это скоро закончится.

— Всегда нужно помнить о здравомыслии, — продолжает мэр, — даже перед лицом тирана.

— Так вот кем вы себя считаете? — спрашиваю я. — Здравомыслящим человеком?

Он щурится:

— Не понимаю, куда ты клонишь, мальчик.

Я сам не знаю, куда клоню, но я напуган, голоден и торчу в этой идиотской башне, пока весь остальной мир разваливается на части вокруг нас. Остается только наблюдать, потомушто изменить мы ничего не можем, и я понятия не имею, какую роль в этом сыграла Виола, где она и что вапще с нами будет, я не знаю, как это может закончиться хорошо, но разговоры о здравомыслии жутко меня бесят.

Ах да, и еще коечто.

— Я вам не «мальчик»!

Он делает шаг навстречу:

— Мужчина бы на твоем месте понимал, что все гораздо сложнее и что мир не черно-белый.

— Мужчина, который печется только о своей шкуре. — А в моем Шуме звучит: ну давай попробуй подойди.

Мэр Леджер стискивает кулаки.

— Ты койчего не знаешь, Тодд, — цедит он, раздувая ноздри. — Тебе коечто не объяснили.

— Что же? — спрашиваю я, но тут раздается лязг замка, и дверь отворяется.

В комнату врывается Дейви с винтовкой.

— Пошли, — говорит он мне. — Па зовет.

Я выхожу за ним, не сказав ни слова, а мэр кричит «Эй!» нам вдогонку. Дейви запирает дверь.

— Пятьдесят шесть наших убито, — говорит Дейви, пока мы спускаемся по винтовой лестнице. — Мы убили дюжину, еще столько же взяли в плен, но им удалось выкрасть почти две сотни заключенных.

— Две сотни?! — Я останавливаюсь как вкопанный. — Но сколько же тогда человек сидело в тюрьмах?

— Пошли, ушлепок, па ждет.

Я догоняю его. Мы проходим к главным воротам собора.

— Эти стервы… — Дейви качает головой. — Ты не поверишь, на что они способны. Они взорвали казарму! Казарму! Там живые люди спали!

Мы выходим из собора. На площади царит хаос. Небо на западе до сих пор дымится, отчего все вокруг погружено в дымку. Солдаты, кто в одиночку, кто отрядами, бегают туда-сюда: одни ведут пленных, другие охраняют группки перепуганных до смерти женщин и отдельные группки таких же перепуганных мужчин.

— Но мы им задали жару, — добавляет Дейви, мерзко гримасничая.

— Ты тоже там был?

— Нет. — Он смотрит на свою винтовку. — Но в следующий раз буду.

— Дэвид! — слышим мы. — Тодд!

К нам скачет мэр — так стремительно, что из-под копыт Морпета вылетают искры.

— Что-то стряслось в монастыре! — кричит он. — Живо туда!!!

— Это лишь затишье перед бурей, не давайте им себя одурачить, — говорит мэр, стоя на помосте.

Его голос гремит из динамиков, стоящих по углам площади — громкость прибавлена на всю, чтобы перебить РЁВ. Этим холодным утром на мэра смотрят все жители Нью-Прентисстауна: мужчины стоят у самого помоста, окруженного армией, женщины — в переулках.

Знакомая история.

Мы с Дейви сидим на лошадях позади помоста, прямо за спиной мэра.

Типа, почетный караул.

В новеньких формах.

У меня в голове стучит одна фраза: Я — круг, круг — это я.

Потомушто, когда я повторяю ее, других мыслей в голове нет. Совсем.

— Даже сейчас наш враг не дремлет и плетет козни, строит новые планы. У нас есть все основания полагать, что скоро последует очередной удар.

Мэр окидывает толпу долгим взглядом. Как-то не верится, что в городе еще осталось столько жителей и все они продолжают работать, пытаются что-то есть, как-то жить. У них изможденный вид, они голодают, почти не моются, но до сих пор смотрят, до сих пор слушают.

— «Ответ» может нанести удар по любому месту, в любое время, по кому угодно, — продолжает мэр, хотя «Ответ» уже месяц ничего такого не делал. Удар по тюрьмам был их последним шагом, а потом они просто испарились в лесах — солдат, которые могли бы за ними погнаться, убило во сне.

Но это значит только одно: они живы, радуются победе и планируют новые диверсии.

— Триста человек сбежало из тюрем, — говорит мэр. — Почти двести солдат и мирных жителей убиты.

— Опять заливает, — бормочет Дейви, имея в виду новые цифры. — Если так пойдет, скоро у него умрет весь город. — Он с надеждой косится на меня. Но я не смеюсь. Даже не смотрю на него. — Ладно, неважно.

— И я уже не говорю о геноциде, — продолжает мэр.

В толпе поднимается ропот, общий Шум становится громче и красней.

— Те спэклы, что мирно служили в ваших домах последние десять лет, чья выносливость вызывала наше восхищение и в ком мы научились видеть своих соратников и помощников… — Он ненадолго замолкает. — Все они умерли.

Шум толпы опять вскидывается. Смерть спэклов в самом деле потрясла мирных жителей — даже сильней, чем смерть солдат и горожан, случайно попавших под огонь. В армию стали записываться новые добровольцы. А потом мэр выпустил из тюрем часть женщин: некоторые даже вернулись в семьи, а не в общежития. Еще через несколько дней он увеличил всем паек.

И начал проводить вот такие митинги. Чтобы держать людей в курсе.

— «Ответ» говорит, что борется за свободу. Но разве можно доверять таким людям? Беспощадно уничтожившим целую популяцию невооруженных существ?

В груди поднимается мерзкая волна, но я опустошаю свой Шум, превращаю его в бесплодную пустыню, лишенную всяких чувств…

Я — круг, круг — это я.

— Да, последние несколько недель дались вам нелегко. Нехватка воды и еды, запреты, отключение электричества… особенно сложно было холодными ночами. Но сейчас без этого нельзя. Снимаю шляпу перед вашей несгибаемой волей. Единственный способ выжить для нас — это объединиться перед лицом общего врага, твердо решившего нас истребить.

И люди в самом деле объединились, верно? Они не высовываются из дома в комендантский час, пьют и едят ровно столько, сколько дают, и прилежно выключают свет в назначенное время, из последних сил борясь с холодом. Днем в городе открыты все лавки и магазины, у дверей которых выстраиваются большие очереди.

Люди терпеливо ждут, уперев взгляды в землю.

Вечером мэр Леджер рассказывает мне, что народ все еще недолюбливает мэра Прентисса, но куда больше недовольства вызывает теперь «Ответ»: зачем они взорвали котельную, электростанцию… и главное — зачем они убили спэклов?

Из двух зол выбирают меньшее, говорит мэр Леджер.

Мы по-прежнему живем вдвоем на вершине колокольни — почему, спросите Прентисса. Но теперь у меня есть ключ: уходя, я сам запираю мэра Леджера. Ему это не по нраву, конечно, но что он может поделать?

Из двух зол выбирают меньшее.

А вообще непонятно, почему выбирать надо только из двух зол.

— Я хочу также выразить признательность, — продолжает вещать мэр, — за вашу постоянную поддержку и готовность делиться сведениями. Лишь бдительность и неусыпное внимание приведут нас к свету. Пусть ваш сосед знает, что за ним смотрят. Только тогда мы будем в безопасности.

— Да когда он уже заткнется? — Дейви случайно пришпоривает Урагана — Желудя и потом долго пытается его унять.

Ангаррад подо мной нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Едем? — спрашивает ее Шум. Она тяжело дышит, выпуская облака густого белого пара.

— Потерпи еще чутьчуть, — говорю я, гладя ее по спине.

— Как ни эффективен комендантский час, мы решили сократить его на два часа, а время свиданий с женами и матерями увеличить на тридцать минут.

В толпе кивают, из переулков раздаются облегченные рыдания.

Они благодарны, думаю я. Благодарны мэру.

Ничего себе, а?

— И наконец, — подытоживает мэр, — с радостью сообщаем вам об окончании строительства здания для нового министерства, которое призвано обезопасить нас от происков «Ответа». В этом здании не место секретам и тайнам, а любой, кто попытается подорвать наш уклад жизни, будет немедленно перевоспитан и обучен нашим идеалам. Новое министерство позволит нам построить светлое будущее вопреки вражеским попыткам его у нас отнять… — Мэр умолкает — для пущего эффекта. — Сегодня мы открываем министерство Вопросов.

Дейви ловит мой взгляд и стучит пальцем по серебряному «В» на рукаве новенького бушлата.

Мы с Дейви теперь — офицеры Вопроса.

Я не разделяю его радости.

Потомушто вапще ничего не чувствую.

Я — круг, круг — это я.

— Тихо! — шепчет госпожа Койл, поднося палец к губам.

Ветер стих, и теперь слышно треск веток под нашими ногами. Мы замираем: не доносится ли откуда марш солдат?

Нет, ничего.

Ничего.

Госпожа Койл кивает и продолжает свой путь по склону холма, через деревья. Я иду следом. Нас только двое.

Она, я… да бомба, привязанная к моей спине.

Женщина привязана к железной раме: руки задраны вверх и чуть заведены назад.

Она как бутто собралась нырять.

Только на лице у нее разбавленная водой кровь.

— Щас она получит, — говорит Дейви.

Но голос у него на удивление тихий.

— Еще раз, моя дорогая, — говорит мистер Хаммар, обходя ее сзади. — Кто установил бомбу?

Вчера вечером прогремел первый взрыв после долгого затишья, уничтожив колодец и водяной насос одной фермы.

Началось.

— Я не знаю, — отвечает женщина, натужно кашляя. — Я ведь даже ни разу не выезжала из Хейвена после…

— Откуда ты не выезжала? — вопрошает мистер Хаммар. Он хватает раму за спецальную ручку и резко наклоняет вперед, погружая лицо женщины в бочку с водой. И держит, держит, пока та бьется в конвульсиях.

Я упираюсь взглядом в пол.

— Подними голову, Тодд, — говорит мэр, стоящий за нашими спинами. — А то ничему не научишься.

Поднимаю голову.

Мы стоим по другую сторону двустороннего зеркала, в маленькой наблюдательной комнате, выходящей зеркальной стороной на Арену Вопросов — обычный зал с высокими бетонными стенами и такими же зеркальными окнами со всех сторон. Мы с Дейви сидим рядом на коротенькой скамейке.

И наблюдаем.

Мистер Хаммар подымает раму. Женщина хватает губами воздух и пытается вырваться из пут.

— Где ты живешь? — Мистер Хаммар улыбается, гнусная ухмылка вапще никогда не сходит с его лица.

— В Нью-Прентисстауне, — выдавливает женщина. — В Нью-Прентисстауне.

— Верно.

Мистер Хаммар смотрит, как она кашляет снова и снова, пока ее не выташнивает прямо на грудь. Он берет полотенце и тщательно вытирает рвоту с ее лица.

Женщина все еще задыхается, но взгляд ее не сходит с мистера Хаммара.

Она перепугана до полусмерти.

— Зачем он так? — спрашивает Дейви.

— Как? — не понимает мэр.

Дейви пожимает плечами:

— Ну, типа, по-доброму.

Я молчу. И стараюсь выгнать из Шума воспоминания о компрессах, которые накладывал мне мэр во время допроса.

Как давно это было…

Я слышу, как мэр меняет позу и шуршит одеждой, чтобы Дейви не услышал моего Шума.

— Мы же не звери, Дэвид. Мы не ради удовольствия это делаем.

Я смотрю на мистера Хаммара, на его улыбку.

— Да, Тодд, — говорит мэр. — Капитан Хаммар, быть может, чересчур весел, и поведение его отчасти неуместно, однако признай: оно приносит плоды.

— Ну что, пришла в себя? — спрашивает мистер Хаммар женщину. Его голос доносится из динамиков в углах комнаты, но звук немного отстает от движений губ, отчего кажется, что мы смотрим передачу по визору. — Я сожалею, что мне приходиться задавать Вопросы, — говорит мистер Хаммар. — Но наша беседа может закончиться очень быстро. Тебе стоит только захотеть.

— Прошу вас, — шепчет женщина, — умоляю, отпустите меня, я ничего не знаю!

И она начинает плакать.

— Господи… — выдыхает Дейви.

— В арсенале врага множество уловок, чтобы вызвать в нас сочувствие, — говорит мэр.

— Так это уловка? — спрашивает его Дейви.

— Почти наверняка.

Я все наблюдаю за женщиной. На уловку что-то непохоже.

Я — круг, круг — это я.

— Вот именно, — говорит мэр.

— Решать вам, — продолжает мистер Хаммар, снова начиная кружить по залу. Женщина пытается не выпускать его из виду, но ее движения ограничены рамой. Он нарочно не показывается ей на глаза и стоит где-то за спиной. Чтобы ей было не по себе.

Потомушто Шума у мистера Хаммара нет.

Но у нас-то с Дейви он есть.

— Она слышит лишь невнятные помехи, Тодд, — говорит мэр, читая мой Шум. — Видите железные стрежни, торчащие из рамы с двух сторон от ее головы?

Он показывает на них пальцем. Мы с Дейви видим.

— Из них доносится постоянный свист, который приглушает любой Шум из наблюдательных комнат. Не дает отвлекаться от Вопросов.

— Ну да, иначе она может услышать, что нам уже известно! — догадывается Дейви.

— Вот именно, — отвечает мэр, слегка удивившись. — Ты совершенно прав, Дэвид.

Тот улыбается.

— На стене фермерского дома кто-то начертил синюю букву «О», — продолжает сержант Хаммар, все еще не показываясь на глаза женщине. — То есть бомбу подложили члены твоей группировки.

— Это не моя группировка! — говорит женщина, но мистер Хаммар ее бутто и не слышит.

— Нам также известно, что весь последний месяц ты работала на этом самом поле.

— И многие другие женщины! — вопит она все отчаянней и отчаянней. — Милла Прайс, Кассиа Макрэй, Марта Сатпен…

— Значит, они тоже в сговоре?

— Да нет же! Я только..

— Видите ли, миссис Прайс и миссис Сатпен уже ответили на наши Вопросы.

Женщина резко умолкает, в глазах — новый страх.

На сей раз Дейви хихикает:

— Попалась!

Но я слышу в его Шуме едва заметное облегчение.

Интересно, а мэр слышит?

— Что… — выдавливает женщина, потом умолкает ненадолго и с трудом заканчивает: — Что они сказали?

— Что вы просили у них помощи, — спокойно отвечает мистер Хаммар, — и хотели завербовать их в террористы, но они отказались, и тогда вы решили действовать в одиночку.

Женщина бледнеет, изумленно раскрывает рот и глаза.

— Но ведь это неправда? — спокойно спрашиваю я мэра. Я — круг, круг — это я. — Он вынуждает ее признаться, делая вид, что в признании уже нет нужды.

— Отлично, Тодд! — одобрительно восклицает мэр. — Чувствую, у тебя дар.

Дейви вопросительно смотрит на меня, потом на отца, потом снова на меня, но сказать не решается.

— Мы уже знаем, что вы виновны, — говорит мистер Хаммар. — Свидетельских показаний достаточно на пожизненный срок. — Он останавливается прямо перед ней. — Поверьте, я — ваш друг. Человек, в силах которого спасти вас от участи куда более страшной, чем тюремное заключение.

Женщина с трудом сглатывает — похоже, ее снова тошнит.

— Но я ничего не знаю, — слабо произносит она. — Правда, ничего.

Мистер Хаммар вздыхает:

— Что ж, должен сказать, я страшно разочарован.

Он снова обходит ее со спины, хватает раму и окунает женщину в воду.

И держит…

Держит…

Поднимает глаза на наше зеркало…

И улыбается…

И держит…

Вода бурлит от ее конвульсий…

Я — круг, круг — это я, думаю я, зажмуриваясь.

— Открой глаза, Тодд, — говорит мэр…

Открываю…

А мистер Хаммар все держит…

Она бьется что есть сил…

Такшто из-под веревок на запястьях проступает кровь…

— Господи… — выдыхает Дейви…

— Он ее убьет, — говорю я тем же тихим голосом… Это только визор…

Просто визор…

(а вот и нет)

(ничего не чувствую)

(потомушто я умер)

(умер)

Мэр протягивает руку к стенке и нажимает кнопку.

— Достаточно, капитан, — говорит он, и его голос оглашает стены Арены.

Мистер Хаммар подымает раму. Медленно.

Женщина висит на ней неподвижно, уронив подбородок на грудь. Из носа и рта льется вода.

— Он ее убил! — вскрикивает Дейви.

— Нет.

— Ответьте мне, — повторяет мистер Хаммар женщине, — и все закончится.

Наступает долгая тишина, очень долгая.

А потом в горле женщины что-то щелкает.

— Что вы сказали? — спрашивает мистер Хаммар.

— Я это сделала.

— Не может быть! — охает Дейви.

— Что вы сделали?

— Подложила бомбу, — отвечает женщина, не поднимая головы.

— И пыталась завербовать других в террористическую группировку? — добавляет мистер Хаммар.

— Да, да, — шепчет женщина, — как угодно.

— Ха! — кричит Дейви — опять с облегчением, которое он тщательно пытается скрыть. — Созналась! Созналась!

— А вот и нет, — говорю я, не шевелясь и не сводя глаз с женщины.

— Чего?!

— Она врет. — Я все гляжу и гляжу сквозь зеркало. — Чтобы он перестал ее мучить. — Я немного поворачиваю голову, показывая, что обращаюсь к мэру: — Так ведь?

Мэр немного выжидает. Хоть у него нет Шума, я вижу, как он поражен моей догадливостью. С тех пор как я начал упражняться, мне многое стало ясно.

Может, в этом и суть.

— Ну разумеется, она врет, — наконец произносит мэр. — Но зато теперь мы можем использовать ее признание против нее.

Взгляд Дейви бегает между мной и отцом.

— То есть он… он снова будет ее допрашивать?

— Все женщины — члены «Ответа», — говорит мэр, — если не на деле, так в душе. Мы должны выяснить, о чем она думает. И что знает.

Дейви переводит взгляд на задыхающуюся женщину:

— Не понимаю…

— Когда ее отправят обратно в тюрьму, — говорю я, — остальные женщины увидят, что с ней случилось.

— Верно. — Мэр кладет ладонь мне на плечо — почти ласково. Я не шевелюсь, и тогда он убирает руку. — Они поймут, что ждет непослушных. И постепенно мы выпытаем из них все нужные сведения. Вчерашняя бомба означала возобновление вражды и переход к решающим действиям. Нам необходимо выяснить, каким будет следующий шаг «Ответа».

Дейви все еще смотрит на женщину:

— А с ней что будет?

— Ее накажут за преступление, в котором она призналась, разумеется, — отвечает мэр, не давая Дейви вставить ни слова. — И как знать? Вдруг ей в самом деле что-то известно. — Он тоже бросает взгляд сквозь зеркало. — Есть лишь один способ это выяснить…

— Я хочу поблагодарить тебя за помощь, — говорит мистер Хаммар, беря женщину под подбородок и поднимая ее лицо. — Ты проявила редкую силу воли и отвагу, можешь собой гордиться. — Он улыбается, но она не смотрит ему в глаза. — Не каждый мужчина способен так храбро сносить наши Вопросы.

Мистер Хаммар отходит к столику в углу и снимает с него тряпку. В тусклом свете Арены вспыхивают какие-то блестящие железки. Мистер Хаммар берет одну.

— А теперь пришла пора для второй части нашей беседы, — говорит он, приближаясь к женщине.

И она начинает кричать.

Только я запустила таймер и повернулась к госпоже Брэтит — сказать, что все готово и можно уходить, — как из кустов за нашими спинами вываливается женщина.

— Помогите, — говорит она так тихо, словно и не видит нас, а просто умоляет Вселенную о помощи.

И падает наземь.

Дни тянутся один за другим. Каждый день — хуже предыдущего.

— Всех-всех? — спрашивает Дейви отца. В его Шуме звенит плохо скрываемая тревога. — До единой?

— Это вопрос доверия, Дэвид, — отвечает мэр, стоя с нами у ворот конюшенного двора, пока наших лошадей готовят к рабочему дню. — Вы с Тоддом так прекрасно справились с клеймлением узниц, что поручить дальнейшие шаги в рамках этой программы я могу только вам.

Я ничего не говорю и даже не смотрю на Дейви, который то и дело косится на меня. Шум его сияет розовым светом от отцовской похвалы.

Но под этим сиянием — тревожные мысли о новой работе. Нам поручили клеймить всех женщин Нью-Прентисстауна.

Всех до единой.

Потомушто клеймить только тех, что побывали в министерстве Вопросов, оказалось бесполезно.

— Они продолжают убегать, — говорит мэр. — Среди ночи скрываются в лесу и уходят к террористам.

Дейви наблюдает за тем, как седлают Урагана, в Шуме — лица орущих от боли женщин.

Их слова.

— А раз кто-то убегает, — добавляет мэр, — другие проникают внутрь.

Он имеет в виду бомбы. Последние две недели они взрываются каждую ночь — за таким числом подрывниц должна стоять довольно сильная и многочисленная армия. Ни одну из женщин поймать не удалось; лишь одна взорвалась вместе с бомбой, которую устанавливала. Ее разорвало в клочья.

Вспоминая это, я закрываю глаза.

Я умер, мне плевать.

(это была она?)

Ничего не чувствую.

— Ты хочешь, чтобы мы заклеймили всех женщин?.. — тихо повторяет Дейви, не глядя на отца.

— Я ведь уже объяснял. — Мэр нетерпеливо вздыхает. — Каждая женщина — член «Ответа», пусть из одной только женской солидарности.

Конюхи выводят из загона Ангаррад. Она высовывает голову за ограду и ласково тычется в меня носом. Тодд, говорит она.

— Они будут сопротивляться, — говорю я, гладя ее по голове. — Да и мужчины не обрадуются.

— Ах да, — говорит мэр, — вы ведь пропустили вчерашний митинг!

Мы с Дейви переглядываемся. Вчера мы весь день работали и слыхом не слыхивали о митинге.

— Я поговорил с мужчинами Нью-Прентисстауна. По-мужски поговорил. Объяснил, чем нам грозит «Ответ» и как можно устранить эту угрозу. — Он гладит гриву Ангаррад. Я пытаюсь скрыть свое недовольство. — Они полностью со мной согласны.

— На митинге не было женщин, так? — спрашиваю я.

Он поворачивается ко мне:

— Конечно. Мы ведь не хотим раззадоривать врага, не так ли?

— Да их же тут тысячи! — взрывается Дейви. — Мы целую вечность будем их клеймить!

— У вас будут помощники, Дэвид, — спокойно отвечает мэр, следя за тем, чтобы все внимание сына было приковано к нему. — Но ваша команда, не сомневаюсь, будет работать быстрее всех.

Шум Дейви самодовольно всколыхивается от этих слов.

— А то!

Он снова смотрит на меня.

Ему не по себе.

Я снова глажу Ангаррад по морде. Конюхи выводят Морпета: только что смазанная маслом шкура лоснится на сонце. Сдавайся, говорит он.

— Если вам это не по душе, — говорит мэр, беря Морпета под уздцы, — задайте себе такой Вопрос. — Одним ловким движением он вскакивает на коня и бросает на нас последний взгляд. — Зачем невинная женщина станет противиться тому, чтобы ее личность было легко установить?

Я прячусь за деревом; сердце едва не выпрыгивает из груди.

В руке — пистолет.

Я прислушиваюсь к хрусту веток, звукам шагов, — словом, к любым признакам приближения солдата. Я знаю, что он рядом — слышу его Шум, но он такой плоский и размазанный, что направление толком не определишь.

А идет он за мной. В этом не может быть сомнений.

Шум становится все громче. Я прижимаюсь спиной к дереву и слышу его где-то слева от себя.

Надо точно рассчитать момент, когда выпрыгнуть из-за дерева.

Я поднимаю пистолет.

В Шуме солдата появляются деревья, растущие вокруг меня, и вопросительные знаки: где же я прячусь? Выбор постепенно останавливается на двух деревьях, за одним из которых действительно стою я.

Ох, пусть он выберет второе — в нескольких футах слева.

Наконец я слышу тихие шаги по мягкой лесной земле. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на Шуме солдата, походке и точном положении ног.

Какое же дерево он выбрал?

Шаг. Пауза. Еще шаг.

Он делает выбор…

Я тоже…

Выскакиваю из-за дерева, мгновенно приседаю, делаю подножку и сшибаю солдата с ног. Застигнутый врасплох, он падает, целясь в меня из винтовки, но я успеваю прижать дуло ногой к земле, навалиться на него всем своим весом и приставить к подбородку пистолет.

— Молодец, — с улыбкой крякает Ли.

— Очень хорошо. — Из темноты выходит госпожа Брэтит. — А теперь самый ответственный момент, Виола. Что ты сделаешь с врагом, попавшим тебе в руки?

Я смотрю на лицо Ли, который тяжело дышит подо мной, чувствую тепло его тела…

— Ну, что ты сделаешь? — настаивает госпожа Брэтит.

Я опускаю глаза на пистолет:

— То, что должна.

Я сделаю то, что должна, чтобы его спасти.

Чтобы спасти Тодда.

— Он не сказал тебе, чего хочет? — спрашивает Дейви.

— Мы с ним только при тебе разговариваем, не заметил?

— Да брось, ушлепок, вы же в одном здании живете!

Мы едем в министерство Вопросов, заходящее сонце освещает конец нашего рабочего дня. Мы заклеймили двести женщин. В городе работают еще две команды во главе с мистером Морганом и мистером О’Харой, и говорят, что не заклейменных женщин почти не осталось. Правда, раны заживают на людях куда медленней, чем на овцах и спэклах.

Я поднимаю глаза к сумеречному небу, и тут до меня доходит.

— А ты-хо где живешь?!

— Спросил, надо же! — Дейви подстегивает Урагана — Желудя. Тот на несколько секунд переходит на легкий галоп, но потом снова замедляет шаг. — Мы уже пять месяцев вместе работаем.

— Ну, а спрашиваю я сейчас.

Шум Дейви немного жужжит. Он не хочет отвечать, это ясно.

— Можешь не…

— Над конюшней, — говорит Дейви. — В малюсенькой каморке. На полу один матрас… и вечно конским дерьмом воняет.

Мы едем дальше.

— Вперед, — ржет Ангаррад.

— Вперед, — отвечает ей Ураган.

Тодд, думает Ангаррад.

— Ангаррад, — говорю я.

С тех пор как четыре дня назад Дейви принес мне дневник моей ма, мы с ним об этом не разговаривали. Ни словом не перекинулись. Если в его или моем Шуме случайно появляется какая-нибудь мысль о дневнике, мы оба делаем вид, что не обращаем внимания.

Но вапще разговаривать мы стали больше.

Я начинаю гадать, каким бы вырос я, если б моим отцом был мэр. А я — сыном, от которого одни разочарования. Тоже, наверно, спал бы в конюшне.

— Я очень стараюсь, — говорит Дейви, — но разве ему угодишь?

Я не знаю ответа и поэтому молчу.

— Оставьте нас, — велит Тодд мужчине, который меня впустил. При этом он не сводит с меня взгляда.

— Говорил же, хорошенькая! — усмехается тот и исчезает в смежной комнате.

Тодд стоит и смотрит.

— Ты, — говорит он.

Но ближе не подходит.

— Тодд… — Я делаю шаг навстречу.

Он делает шаг назад.

Я останавливаюсь.

— Кто это? — спрашивает он, глядя на Ли, который изо всех сил корчит из себя настоящего солдата.

— Ли, — отвечаю я. — Друг. Он пришел, чтобы…

— Что ты тут делаешь?

— Я вернулась за тобой… чтобы тебя спасти.

Тодд сглатывает слюну — я вижу, как дергается его горло.

— Виола, — наконец говорит он. И мое имя всюду в его шуме: Виола Виола Виола.

Тодд хватается за волосы — они стали длиннее и лохматее, чем раньше.

А сам он заметно вырос.

— Виола, — повторяет он.

— Да, это я. — Делаю еще шаг навстречу. Он не пятится, поэтому я иду дальше, не бегу, но подхожу ближе и ближе.

Когда я уже совсем рядом, он снова делает шаг назад.

— Тодд?

— Что ты тут делаешь?

— Я пришла за тобой. — У меня ёкает в груди. — Как обещала.

— Ты обещала меня не бросать, — говорит он, в Шуме — громкая досада на самого себя, на свои слова и голос. Тодд откашливается. — Но бросила.

— Меня забрали, я ничего не могла поделать.

Его Шум становится громче, и я слышу в нем не только радость, но и…

Ох, господи, Тодд… ты злишься.

— Да что я такого сделала? Нам надо бежать. «Ответ» скоро…

— Так ты заодно с «Ответом»? — рявкает он с неожиданной злостью в голосе. — Заодно с убийцами…

— А ты, значит, солдат? — спрашиваю я в отместку, дивясь самой себе. Меня тоже одолевает гнев, и я показываю пальцем на букву «В» у него на рукаве. — Только не говори мне про убийц…

— «Ответ» убил всех спэклов, — низким, яростным голосом проговаривает Тодд.

И в его Шуме — горы трупов.

Высокие кучи, похожие на мусорные.

На стене — наша синяя «О».

А посреди всего этого — Тодд.

— Лучше б и меня сразу убили, — говорит он.

И закрывает глаза.

Я — круг, круг — это я, твердит его Шум.

— Виола? — подает голос Ли за моей спиной.

Оборачиваюсь. Он прошел уже половину зала.

— Подожди снаружи.

— Виола…

— Снаружи.

У него такой озабоченный взгляд, он так готов вступиться за меня, что мое сердце на миг замирает. По дороге сюда он как можно громче думал, что я — его пленница. В итоге большинство встречных солдат решали, что он ведет меня насиловать, и радостно присвистывали, желая ему удачи. Потом мы спрятались возле собора и увидели отъезжающего Дейви Прентисса — все его гнусные мысли были о том, как они с Тоддом должны отпраздновать свое повышение.

И тогда мы притворились подарком.

Сработало.

Я даже немного разочарована, что все так легко прошло.

Ли переминается с ноги на ногу:

— Позови меня, если что.

— Позову, — отвечаю я.

Он ждет еще секунду, потом выходит за дверь, но оставляет ее открытой, чтобы присматривать за нами.

Глаза Тодда по-прежнему закрыты, и он все твердит про себя: «Я — круг, круг — это я». Должна сказать, это ужасно похоже на то, что я слышала раньше от мэра.

— Мы не убивали спэклов.

— «Мы»?! — открывая глаза, переспрашивает он.

— Я не знаю, кто это сделал, но не мы.

— Вы сбросили на них бомбу в тот же день, когда ты взорвала башню. — Он едва не выплевывает эти слова. — А потом вернулись за узниками и довели задуманное до конца.

— Бомбу? Какую еще бомбу?

Но потом я вспоминаю…

Первый взрыв, заставивший солдат убежать от радиобашни…

Нет.

Она не могла.

Даже госпожа Койл не могла на такое пойти. «За кого ты нас принимаешь?» — в гневе спросила она…

Но на вопрос так и не ответила.

Нет, нет, это неправда, и к тому же…

— Кто тебе это сказал? — выпаливаю я. — Дейви Прентисс?

Тодд удивленно моргает:

— Кто?

— Как это кто? — Мой голос стал уверенней и жестче. — Твой новый лучший друг! Негодяй, который хотел меня убить. Тодд, и с которым вы весело ездите на работу каждое утро!

Он стискивает кулаки.

— Так ты за мной шпионила? — вопрошает он. — Я не видел тебя три месяца, три месяца от тебя ни слуху ни духу, и все это время ты шпионила за мной — в свободное от бомбежек время!

— Конечно! — воплю я, чтобы его перекричать. — Три месяца я выгораживала тебя перед людьми, которые с удовольствием назвали бы тебя предателем и врагом. Тодд! Три месяца удивлялась, с какой стати ты работаешь на мэра и откуда он узнал про океан — на следующий же день после разговора с тобой! — Он морщится, но я не унимаюсь, задираю рукав и показываю ему руку: — Три месяца гадала, зачем ты клеймишь женщин этим!

Его лицо мигом меняется, и он едва сдерживает крик, словно это его только что клеймили железным обручем. Он прикрывает рот рукой, но его Шум на мгновение заливает черным. Другой рукой Тодд тянется ко мне, к железной ленте, от которой я уже никогда не избавлюсь. Кожа вокруг еще красная, под лентой с номером 1391 до сих пор пульсирует боль, хотя надо мной колдовали целых три целительницы.

— О, нет, — бормочет он. — Нет, нет.

Дверь открывается, и из нее высовывается мужчина, который нас впустил:

— Все нормально, лейтенант?

— Лейтенант? — спрашиваю я.

— Да, все хорошо, — отвечает Тодд, немного задыхаясь. — Все хорошо.

Мужчина немного выжидает, потом закрывает за собой дверь.

— Лейтенант? — повторяю я уже тише.

Тодд стоит, уперев руки в колени и свесив голову, глядя в пол.

— Это же не я, правда? — тихо-тихо говорит он. — Я не… — Он снова показывает на железную ленту. — Я ведь не мог это сделать, не узнав тебя, так?

— Нет, — говорю я, читая в его Шуме ужас, которым он так упорно пытался пренебрегать. — Это сделал «Ответ».

Он вскидывает голову, в Шуме — сплошь вопросительные знаки.

— Только так я могла спокойно войти в город, чтобы найти тебя, — говорю я. — Только так нам удалось пройти мимо солдат, марширующих по всему городу, — они думали, раз я заклеймена, опасаться нечего.

До него понемногу доходит, и он меняется в лице:

— О, Виола…

Я тяжело выдыхаю воздух:

— Тодд, прошу тебя, пойдем…

Глаза у него мокрые, но теперь я наконец вижу его, моего Тодда, — в лице, во взгляде, в руках, обреченно повисших по бокам.

— Слишком поздно, — говорит он, и голос его так полон печали, что у меня на глазах тоже выступают слезы. — Я умер, Виола. Я умер.

— Неправда! — говорю я, подходя еще ближе. — Просто сейчас такое время.

Он смотрит в пол невидящими глазами.

Ничего не чувствую, стучит в его Шуме. На все плевать.

Я — круг, круг — это я.

— Тодд? — Я уже могу протянуть руку и дотронуться до него. — Тодд, посмотри на меня.

Он поднимает голову, и горе утраты в его Шуме так велико, что я словно стою на краю пропасти: вот-вот я упаду в него, в черноту, такую пустую и одинокую, что выбраться из нее уже не смогу.

— Тодд, — говорю я дрогнувшим голосом, — помнишь, что ты сказал мне в пещере за водопадом? Помнишь, что ты сказал, чтобы меня спасти?

Он медленно качает головой:

— Я сделал очень много плохого, Виола. Столько ужасного…

— «Мы все падаем», — сказал ты тогда. — Я крепко хватаю его за руку. — «Мы все падаем, но главное — суметь подняться».

Тодд снова качает головой и отворачивается:

— Нет, нет, с тобой было иначе, с тобой было легче. Намного легче, когда ты…

— Тодд, я пришла за тобой…

— Нет! Я научился не думать, не чу…

— Еще не поздно.

— Поздно, — качая головой, твердит он свое. — Поздно!

И уходит.

Уходит от меня.

Я теряю его…

Но тут мне в голову приходит идея.

Опасная, очень опасная.

— «Ответ» нанесет последний удар завтра на закате, — говорю я.

Он удивленно моргает:

— Чего?

— Да, я узнала точное время, — говорю я, сглатывая и делая еще шаг вперед. — Мне наврали про время и место, но я выяснила правду. «Ответ» ударит с южного холма, который с раздвоенной вершиной, Тодд. Они придут прямо сюда, за мэром.

Он с тревогой косится на дверь в смежную комнату, но я говорю очень тихо:

— Их всего двести, Тодд, но зато у них есть винтовки, бомбы, четкий план и сумасшедшая предводительница, которой сам черт не брат.

— Виола…

— Они идут… — говорю я, подходя еще ближе. — Теперь ты знаешь когда и откуда. Если эти сведения попадут к мэру…

— Ты не должна была мне говорить! — Тодд не смотрит мне в глаза. — Что бы я ни прятал, он все находит, все узнает. Ты не должна была мне говорить!

Я делаю еще шаг и еще.

— Значит, тебе придется пойти со мной, так? Придется, иначе мэр победит и будет править этой планетой… и встретит новых переселенцев…

— С распростертыми объятиями, — говорит он неожиданно тихим голосом.

— Что?

Он молча протягивает руку в пустоту и смотрит туда невидящими глазами:

— А рядом будет стоять его сын.

— Верно, и мы этого не хотим, так? — Я тревожно кошусь на входную дверь. Ли поглядывает на нас, стараясь выглядеть как можно непринужденнее перед солдатами, марширующими по площади. — Времени совсем мало. Тодд!

Его рука все еще протянута в пустоту.

— Я тоже делала плохое, — говорю я. — Мне бы хотелось, чтобы все вышло иначе, но ведь не вышло. Есть только здесь и сейчас, Тодд! Ты должен пойти со мной, так у нас будет шанс хоть что-то исправить.

Он ничего не говорит, но по-прежнему тянет руку в пустоту и смотрит на нее, поэтому я делаю шаг вперед и беру ее в свою ладонь.

— Мы можем спасти мир, — говорю я, пытаясь улыбнуться. — Мы с тобой.

Он смотрит мне в глаза, ищет что-то, пытается прочесть мои мысли, убедиться, что я действительно здесь, что я говорю правду, ищет и ищет…

Но не находит.

О, Тодд…

— Уходите, стало быть? — спрашивает чей-то голос из другого конца комнаты.

Голос человека с пистолетом.

Это не тот человек, что пустил нас в собор, другой. Я его раньше не видела.

Только однажды — в Шуме Тодда.

— Как вы выбрались? — спрашивает его Тодд, обомлев.

— Ты ведь не мог уйти без этого, правда? — В свободной руке у него — книжка, дневник мамы Тодда.

— А ну отдайте! — кричит Тодд.

Незнакомец не обращает на него внимания и делает жест Ли, наводя дуло пистолета на Тодда.

— Иди сюда. Или я с удовольствием пристрелю нашего общего друга.

Я оглядываюсь. Ли отчаянно думает о побеге, но потом видит пистолет, нацеленный на Тодда, видит мое лицо и заходит в собор, так громко думая, что не бросит меня здесь одну, что я на секунду даже забываю о его собственном пистолете.

— Брось, — говорит незнакомец, имея в виду оружие Ли.

Пистолет с грохотом падает на пол.

— Ах вы лжец! — презрительно выплевывает Тодд. — И трус!

— Я стараюсь ради города, Тодд, — говорит незнакомец.

— Все это нытье и страдания, треп о том, как мэр рушит ваш город, — одно сплошное вранье! Вы просто очередной шпион Прентисса!

— Так было не всегда. Сначала я был таким, каким ты меня видел: бывшим мэром, оскорбленным и униженным. — Он проходит мимо Тодда ко мне, сунув дневник под мышку. — Давай сюда рюкзак.

— Что?! — недоуменно спрашиваю я.

— Давай живо. — Он снова прицеливается в Тодда. Я стаскиваю рюкзак с плеч и отдаю ему. Он сразу начинает щупать дно, где в секретном кармашке спрятан пистолет.

Улыбка.

— A-а… вот и он! «Ответ» совсем не меняется, правда?

— Тронете ее хоть пальцем, — говорит Тодд, — я вас убью.

— И я, — добавляет Ли.

Мужчина приподнимает брови:

— Похоже, у тебя появился соперник, Тодд!

— Вы кто такой? — спрашиваю я, раздосадованная чрезмерной опекой и потому осмелевшая.

— Кон Леджер, мэр Хейвена к твоим услугам, Виола. — Он едва заметно кланяется. — Ведь это ты, верно? — Он обходит Тодда по кругу. — О, президента очень интересовал твой спящий Шум, мальчик мой. Ему очень хотелось узнать, о чем ты думаешь во сне. Как ты скучаешь по Виоле и сделаешь все, чтобы ее найти…

Лицо Тодда вспыхивает красным.

— Он стал куда обходительней со мной, а я взамен должен был передавать ему определенные сведения о тебе. Чтобы понять, можно ли заставить тебя делать то, что он хочет. — Мэр Леджер выглядит ужасно нелепо с этим пистолетом в одной руке, рюкзаком в другой и дневником под мышкой, но все равно пытается напустить на себя зловещий вид. — Должен сказать, все получилось как нельзя лучше. — Он подмигивает. — Теперь я знаю, когда и откуда ударит «Ответ».

Шум Ли вскидывается, он в ярости шагает к мэру Леджеру.

Тот сразу наводит на него пистолет. Ли замирает.

— Нравится, а? — спрашивает мэр. — Президент подарил его мне вместе с ключом от комнаты. — Он снова улыбается, но потом замечает, с каким презрением мы все на него смотрим. — Ой, да хватит вам! Когда мэр уничтожит «Ответ», все закончится. Не будет никаких бомбежек, запретов и комендантских часов. — Его улыбка слегка меркнет. — Надо уметь сотрудничать с системой. Когда я стану помощником президента, я приложу все усилия, чтобы жизнь в Нью-Прентисстауне стала лучше для всех… — Он кивает в мою сторону: — И для женщин тоже.

— Лучше сразу меня убейте, — говорит Тодд. Его Шум горит красным пламенем. — Не советую вам опускать пистолет: ваша жизнь уже не в безопасности.

Мэр Леджер вздыхает:

— Я никого не хочу убивать. Тодд…

Вдруг боковая дверь открывается, и из нее выходит человек, который нас впустил. На его лице и в Шуме — удивление.

— Ты что тут твори…

Мэр Леджер прицеливается и трижды спускает курок. Человек отлетает обратно и скрывается в комнате: только ноги торчат наружу.

Мы все ошалело замираем на месте и слушаем эхо выстрелов, отдающееся в мраморных стенах.

В Шуме мэра Леджера появляется четкая картинка: он сам с разбитой губой и синяком под глазом, а человек, которого он только что застрелил, продолжает его бить.

Мэр Леджер оглядывается на нас:

— Что?!

— Мэру Прентиссу это не понравится, — говорит Тодд. — Они с мистером Коллинзом дружили с детства.

— Уверен, Виола и сведения о грядущей атаке с лихвой компенсируют любые недоразумения. — Мэр Леджер озирается по сторонам в поисках какого-нибудь стола или стула, чтобы освободить руки. В конце концов он просто бросает дневник Тодду, как надоевшую игрушку. Тодд от удивления перекидывает его с руки на руку, но потом ловит.

— Твоя мать была никудышным писателем, Тодд, — говорит мэр Леджер, открывая мой рюкзак освободившейся рукой. — Да и грамотность у нее хромала.

— Вы за это поплатитесь. — Тодд удивленно оглядывается на меня, и я вдруг сознаю, что эти слова сорвались с моих губ.

Мэр Леджер роется в рюкзаке.

— О, еда! — просияв, восклицает он, и тут же принимается жевать кусок ананаса, не переставая рыться в моих вещах и надкусывая все съедобное, что попадается под руку. — Да тут съестного на несколько дней. Надолго ты к нам? — спрашивает он с набитым ртом.

Я замечаю, что Тодд начинает понемногу двигаться в его сторону.

— Я тебя слышу, — говорит мэр Леджер, махнув пистолетом. Он добирается до дна рюкзака, что-то нащупывает и бросает на меня вопросительный взгляд. — Что это такое? — Ощупав предмет как следует, он вытаскивает его из рюкзака. Сначала я ошибочно принимаю его за пистолет, но потом рюкзак падает на землю…

Мэр Леджер встает…

И с любопытством рассматривает бомбу Трейс в своей руке.

Поначалу я ничего не понимаю и оттого вижу совсем не то, что вижу, хотя такую бомбу мне уже показывали. На протяжении этой секунды мэр Леджер держит в руках просто какой-то неизвестный предмет, который ничего не значит, совсем ничего.

Но вдруг Ли рядом со мной охает, и все становится ясно — ужасней и быть ничего не может.

— Нет, — выдавливаю я.

Тодд разворачивается:

— Что? Что это такое?

Время почти останавливается. Вот мэр Леджер вертит бомбу в руках, вот она начинает пикать — очевидно, ее запрограммировали на человеческий пульс. Кто бы ни нашел ее в моем рюкзаке, она убьет любого выпустившего ее из рук.

— Не может бы… — Мэр Леджер поднимает глаза…

Но Ли уже тянется ко мне…

Он хочет схватить меня за руку и потащить к выходу…

— Бежим! — кричит он…

Но я прыгаю вперед, а не назад…

И с размаху толкаю Тодда…

Падая вместе с ним в комнату с мертвецом…

Мэр Леджер не пытается нас застрелить…

Он вообще ничего не делает…

Просто стоит, медленно соображая…

А когда мы вваливаемся в комнату…

И перекатываемся через труп…

И вжимаемся друг в друга, чтобы защититься…

Мэр Леджер пытается отшвырнуть бомбу как можно дальше…

Выпускает ее из рук…

И…

…она разрывает его на тысячу кусков, снося стены за его спиной и большую часть стены комнаты, в которой мы лежим. Жар от взрыва опаливает нашу одежду и волосы, сверху валятся камни, и мы лезем под стол, но что-то с силой бьет Тодда в затылок, а мне на ноги падает длинная тяжелая балка, я слышу хруст собственных костей, но в голове, когда я кричу от невыносимой боли, стучит одна мысль: она меня предала предала предала. Задача была не спасти Тодда, а убить его и заодно мэра — если повезет…

Она предала меня…

Предала снова…

И я тону в черноте.

Позже сознание возвращается, и сквозь пыль и обломки в мою пульсирующую от боли голову проникают голоса…

Один голос.

Его голос.

Он стоит надо мной.

— Так-так, — говорит мэр. — Смотрите, кто к нам пришел.

— ОТПУСТИТЕ ЕЕ!!!

Я барабаню кулаками по стеклу, но оно все не бьется, как бы сильно я не колотил.

— ОТПУСТИТЕ ЕЕ!!!

Мой голос ломается от напряжения, но я кричу и кричу, пока не теряю его окончательно.

— ТРОНЕШЬ ЕЕ ХОТЬ ПАЛЬЦЕМ, Я ТЕБЯ УБЬЮ!!!

Виола привязана к раме на Арене Вопросов, руки задраны назад и вверх, кожа вокруг железного обруча горит красным, у головы — металлические стержни, перебивающие Шум непрерывным свистом.

Рядом столик с острыми железками и бочка с водой.

Мистер Хаммар стоит, молча дожидаясь приказов. Дейви тоже в комнате, нервно мнется у самой двери в дальнем конце.

А мэр спокойно нарезает круги вокруг Виолы.

Я помню только оглушительный БУМ и мэра Леджера, мигом исчезнувшего во вспышке света и дыма.

Очнулся я уже здесь. Голова раскалывалась, все тело было в копоти, пыли и запекшейся крови.

Я встал.

И увидел ее.

За стеклом.

На Арене Вопросов.

Я слышу, как Тодд входит в зал — впереди летит его Шум, — но головы не поднимаю.

— Виола? — говорит он.

Я не смотрю на него.

Все кончено.

Мы проиграли.

Я чувствую его пальцы на своем запястье, он тянет веревку, наконец развязывает ее, но моя рука так затекла, что опускать ее ужасно больно.

Мэр Прентисс победил. Госпожа Койл хотела принести меня в жертву. Ли — в тюрьме, если только мэр снова мне не наврал и не убил его сразу. Мэдди умерла зря. Коринн умерла зря.

А Тодд…

Он встает передо мной и начинает развязывать вторую руку. Я падаю прямо на него, он ловит меня и осторожно опускается на колени.

— Виола? — говорит он, прижимая меня к себе, мою голову к своей груди. Я вся мокрая, вода пропитывает его пыльную форму, а руки меня не слушаются и безвольно висят, кожа под железным обручем пульсирует от боли.

Я поднимаю глаза и вижу серебряную «В» у него на рукаве.

— Пусти, — говорю я.

Но он не отпускает, держит меня.

— Пусти!

— Не пущу.

Я пытаюсь оттолкнуть его бессильными руками, но я слишком устала, и поделать больше ничего нельзя… Все кончено.

Он меня обнимает.

И я опять начинаю плакать, он сжимает меня все крепче, и я плачу все громче, а когда силы немного возвращаются к рукам, я обвиваю ими Тодда и заливаюсь еще более горькими слезами, потому что чувствую его, вдыхаю его запах, слышу его Шум, полный тревоги, заботы, ласки, тоски…

До сих пор я не понимала, насколько по нему соскучилась.

Но он проболтался мэру…

Он проболтался…

Я снова пытаюсь его оттолкнуть, хотя душа моя этому противится…

— Ты ему сказал, — задыхаясь, говорю я.

— Прости, прости! — В его широко распахнутых глазах чистый ужас. — Он тебя топил, и я не мог, просто не мог ина…

Я смотрю на него, и вижу себя в его Шуме, как мистер Хаммар опускает меня в воду, а он барабанит кулаками по стеклу и истошно вопит, но что еще хуже, я вижу его чувства в ту минуту, его безнадежную ярость.

И у него такое лицо…

— Виола, прошу тебя, — взмаливается он. — Пожалуйста…

— Он их убьет, — говорю я. — Всех до единого. А там ведь Уилф, Тодд. Уилф.

Он в ужасе смотрит на меня:

— Уилф?!

— И Джейн. И многие другие. Он всех убьет, всех уничтожит. И тогда наступит конец. Конец всему. Тодд.

Его Шум чернеет и пустеет, Тодд съеживается на полу в лужице воды, собравшейся под нами.

— Нет, — выдавливает он. — О нет…

Я не хочу это говорить, но мои губы сами произносят слова:

— Ты сделал все в точности так, как он задумал. Он знал, как на тебя надавить.

Тодд поднимает на меня глаза:

— А что мне оставалось?

— Ты должен был молчать! Пусть бы меня убили!

Он смотрит мне в глаза, и я вижу в его Шуме, что он ищет меня, ищет настоящую Виолу, которая прячется где-то за страхом и болью, все ищет…

И на долю секунды мне хочется, чтобы он не нашел.

— Пусть бы меня убили, — тихо повторяю я.

Когда мы с Иваном уходим по коридору, я чувствую на своей спине взгляд Виолы. Она сомневается, можно ли ему доверять.

Я, если честно, тоже.

Потомушто доверять ему нельзя, верно? Иван вступил в армию добровольцем, чтобы спасти собственную шкуру, и я помню, как он тайком поведал мне о своем желании перейти на сторону Прентисстауна. Ему явно не терпелось стать военным, а за усердие его даже сделали капралом.

Но потом мэр Прентисс выстрелил ему в ногу.

Надо быть заодно с теми, за кем сила, говорил он. Только так и можно выжить.

Быть может, он решил, что нашел новую силу?

— Именно так, сэр, — говорит Иван, останавливаясь у двери. — Он здесь.

— Ходить может? — спрашиваю я, пока Иван открывает ключом дверь…

Но Ли уже вылетает из камеры с криком «ААААААААААА!!!», сшибает Ивана с ног и бьет его по лицу снова и снова, такшто мне приходится его оттаскивать. Он резко оборачивается с кулаками наготове и только тут видит меня.

— Тодд!.. — изумленно охает он.

— Надо как можно быстрее… — начинаю я.

— Где она?! — кричит он, уже озираясь по сторонам в поисках Виолы.

Мне приходится встать между ним и Иваном, чтобы тот не разбил ему голову прикладом винтовки.

— Она ранена, — говорю я. — Ей надо наложить шину. — Я поворачиваюсь к Ивану: — У вас тут есть перевязочные материалы?

— Есть набор для оказания первой помощи.

— Сгодится. Отдай его Ли, он позаботится о Виоле. Потом скажи стражникам, что я хочу с ними поговорить.

Иван злобно сверлит взглядом Ли.

— Это приказ, рядовой.

— Будет сделано, сэр, — язвительно отвечает Иван и скрывается в коридоре.

Ли таращит на меня глаза:

— Сэр?!

— Виола все объяснит. — Я толкаю его вслед за Иваном. — Скорей отнеси ей бинты и шину! Ей больно!

Это приводит его в чувство. Я разворачиваюсь и иду в сторону вестибюля мимо двух стражников.

— Что происходит? — спрашивает один из них.

— Что происходит, сэр, — отрезаю я, не оборачиваясь, и стремительно выхожу из министерства Вопросов на улицу, а там иду прямиком к воротам.

На улице — тишь и покой.

И Ангаррад.

Видимо, ее привел Дейви.

— Привет, девочка! — говорю я, медленно подходя к ней и гладя ее по носу.

Жеребенок Тодд? — слышится в ее Шуме.

— Все хорошо, девочка, — шепчу я. — Все в порядке.

Ее Шум все твердит без конца мое имя, Тодд, Тодд, Тодд. Я подхожу к седлу. На нем до сих пор висит моя винтовка.

И дневник моей мамы тоже там.

Дейви постарался.

Я отвязываю поводья Ангаррад от столба и вывожу ее на дорогу, так чтобы морда смотрела прямо на огромную серебряную «В» на воротах.

— Мне тут надо речь произнести, — говорю я. — Хорошо бы с твоей спины.

Жеребенок Тодд, говорит она.

— Ангаррад, — говорю я.

Ставлю ногу в стремя, запрыгиваю в седло и поднимаю глаза к небу. Темнеть еще не начало, но сонце уже начинает сползать к водопаду. День подходит к концу.

Время на исходе.

— Пожелай мне удачи, — говорю я.

— Вперед! — ржет Ангаррад. — Вперед.

— Ты это серьезно сказала? — спрашивает Тодд, затягивая седельные ремни. Он говорит очень тихо и смотрит только на свои руки. — Про то, что у мэра нет ни единого шанса?

Я пожимаю плечами:

— Но ведь помогло же.

Он улыбается:

— Мне надо поговорить со стражниками. — Он кивает на Ли, который стоит в сторонке и, сунув руки в карманы, с недовольным видом наблюдает за нами. — Ты с ним полегче, ладно?

Он машет Ли рукой и направляется к нашему конвою из семерых солдат, столпившихся у ворот. Ли подходит ко мне.

— Ты точно знаешь, что делаешь? — спрашивает он.

— Нет. Но я верю Тодду.

Он громко выдыхает воздух через нос, опускает голову и пытается выровнять свой Шум.

— Ты его любишь, — говорит он. Не вопросительно, а констатируя факт.

— Люблю, — отвечаю я. Тоже констатируя факт.

— Как друга… или?..

Мы оба смотрим на Тодда. Размахивая руками, он объясняет солдатам наш план и их дальнейшие действия.

Он выглядит как настоящий вожак.

— Виола?

Я оборачиваюсь:

— Ли, ты должен как можно скорее найти «Ответ».

Он хмурится:

— Они могут не поверить мне насчет госпожи Койл. Люди возлагают на нее большие надежды.

— А ты думай об этом так, — говорю я, осторожно берясь за поводья лошади. Жеребенок? спрашивает она, тоже не сводя глаз с Тодда. — Если ты сможешь их найти, а мы схватим мэра, сегодня весь этот ужас закончится.

Ли щурится на солнце:

— А если не схватите?

Я пытаюсь улыбнуться:

— Ну, тогда тебе придется нас спасать!

Он тоже кое-как выдавливает улыбку.

— Мы готовы, — объявляет Тодд, возвращаясь к нам.

— Ну, вперед, — говорю я.

Тодд протягивает руку Ли:

— Удачи.

— И вам, — говорит Ли, пожимая ему руку.

Но смотрит лишь на меня.

Над моим плечом пролетает первый Шумовой удар — в сторону вооруженных солдат проносится пуля из слов, звуков и картинок. Я отшатываюсь и мигом падаю на землю…

Потомушто солдаты начинают палить из всех ружей по мэру…

А я стою рядом с ним…

— Тодд! — кричит Виола, но выстрелы все гремят, а солдаты орут… я качусь по гравию, сдирая локти в кровь, и вижу: капрал Пузан стоит на коленях перед Ангаррад, схватившись за голову, вопит во все горло, а Виола смотрит на него недоумевающим взглядом. Еще один стражник упал на спину и впился пальцами в глаза, словно хочет их вырвать, а третий лежит без сознания лицом вниз. Двое других уже мчатся что есть духу по улице.

Шумовые пули летяг от мэра в разные стороны — они гораздо мощнее и громче, чем раньше.

Даже громче чем тогда, на Арене Вопросов.

Громче настолько, что разом укладывают пятерых.

Только Иван по-прежнему стоит на ногах, одной рукой схватившись за ухо, а второй пытаясь прицелиться в мэра. Но дуло опасно покачивается…

БАХ!

Пуля врезается в землю прямо у меня перед носом, засыпая глаза пылью и комьями земли…

БАХ!

Еще одна отлетает от камней и уходит вглубь собора…

— Иван! — ору я.

БАХ!

— Не стреляй! Ты нас всех убьешь!

БАХ!

Пуля пролетает мимо уха Ангаррад. Она встает на дыбы, а Виола изумленно хватается за поводья…

И тут я вижу, что мэр идет вперед…

Буравя взглядом тех, кого атакует…

Мимо меня…

А я, не успев даже подумать…

Вскакиваю и бросаюсь ему наперерез…

Он разворачивается и швыряет Шум прямо в меня…

Тодд мгновенно вскакивает со стула и встает между мной и мэром. Его Шум полыхает красным и белым — так громко и яростно, что мэр невольно пятится.

— Почувствовал в себе силу, мой мальчик? — спрашивает он. — Вот зачем я заставил тебя смотреть, как ее допрашивают. Страдания делают тебя сильнее. Я научу тебя управлять этой мощью, и вместе мы…

— Тронешь ее хоть пальцем, — медленно и четко произносит Тодд, — я тебя на куски порву.

Мэр улыбается:

— Верю, верю. — Он поднимает винтовку. — И тем не менее.

— Тодд… — говорю я.

Он оборачивается:

— Опять он с нами играет. Использует нас против друг друга, как ты и говорила! Что ж, с меня хва…

— Тодд… — Я пытаюсь встать. Щиколотки тут же простреливает боль, я оступаюсь, Тодд тянется ко мне…

Но не он, а Дейви…

…Дейви хватает меня под руку и помогает сесть обратно. Смотреть мне в глаза он боится, да и на Тодда с отцом не глядит. Его Шум вспыхивает желтым от стыда, он отпускает меня и торопливо отходит.

— Ну надо же, спасибо, Дэвид! — говорит мэр, не скрывая свое удивление. — А теперь, — он вновь поворачивается ко мне, — будь так любезна, Виола, расскажи нам об истинных планах «Ответа».

— Ничего им не говори, — отрезает Тодд.

— Да я ничего и не знаю! Ли, похоже, успел…

— Времени было слишком мало, и ты это знаешь, — перебивает меня мэр. — Все прекрасно понимают, что произошло, Виола. Твоя госпожа снова тебя обманула. Если бы бомба взорвалась вовремя, ты бы все равно умерла — и я тоже, — так зачем тебе знать правду? Но если бы тебя поймали раньше, тогда… Лучше всех врет тот, кто свято верит в свою ложь.

Я молчу. Как же госпожа Койл могла меня обмануть, если Ли случайно подслушал ее разговор…

И тут до меня доходит…

Она нарочно дала ему подслушать…

Она знала, что Ли не сможет утаить от меня правду.

— Ее план сработал как нельзя лучше, верно, Виола? — Солнце заходит за горизонт, и на лицо мэра падают черные тени. — Вранье на вранье и враньем погоняет. Она сыграла с тобой очень злую шутку…

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

— Она вас разобьет! Она такая же беспощадная и жестокая, как вы!

Он ухмыляется:

— О нет, куда беспощадней.

— Па? — снова подает голос Дейви.

Мэр удивленно моргает, словно забыл о его существовании:

— Что, Дэвид?

— Э-э… так что с армией-то делать? — Шум Дейви полон смятения и отчаяния — он пытается понять, что задумал его отец, но не находит ответа. — Куда нам идти? Капитан Хаммар ждет приказов.

Вокруг нас, из-за закрытых ставен и дверей сочится испуганный РЁВ Нью-Прентисстауна, но в окнах по-прежнему ни одного лица, а с южного холма начинает доноситься черный, едва уловимый гул армии. Ее по-прежнему видно на склоне холма: она похожа на вереницу черных блестящих жуков.

А мы сидим среди руин собора с мэром и его сыном, точно последние живые люди на планете.

Мэр вновь переводит взгляд на меня:

— Да, Виола, скажи нам. Что теперь делать?

— Терпеть поражение, — говорю я, не мигая глядя ему в глаза. — Проигрывать.

Он улыбается:

— Откуда они ударят, Виола? Ты ведь умная девочка, наверняка что-нибудь слышала и теперь догадываешься о ее истинных намерениях.

— Она ничего вам не скажет! — заявляет Тодд.

— Я не могу, потому что не знаю…

А сама думаю: ведь я в самом деле ничего не знаю…

Если не считать тех напутственных слов про восточную дорогу…

— Я жду, Виола, — говорит мэр и приставляет дуло к голове Тодда. — От тебя зависит его жизнь.

— Па? — Шум Дейви потрясенно вскидывается. — Ты чего делаешь?

— Не твое дело. Быстро в седло, ты должен передать капитану Хаммару мой приказ.

— Но ты угрожаешь Тодду, па.

Тодд удивленно поворачивается к нему. Я тоже. И мэр.

— Ты его не застрелишь, — говорит Дейви. — Так нельзя. — Щеки у него стали такими пунцовыми, что это видно даже в красных лучах заходящего солнца. — Он же тебе как сын, ты сам говорил!

Наступает неловкая тишина, и Дейви пытается спрятать свой Шум.

— Видишь, что я имел в виду под силой, Тодд? — спрашивает мэр. — Смотри, как ты повлиял на моего сына. У тебя появился сторонник.

Дейви оборачивается ко мне:

— Да скажи ты ему, где они! — В его голосе неприкрытая тревога и страх: он боится, чем все может закончиться. — Пожалуйста!

Я смотрю на Тодда.

Он смотрит на винтовку Дейви.

— Вот именно, Виола, скажи, — кивает мэр. — Поделись с нами своими соображениями. «Ответ» пойдет с запада? — Он поднимает глаза на водопад, самую высокую точку на горизонте: солнце садится за холм, по которому спускается зигзаг дороги. Мэр поворачивается: — Или с севера? Может, они придумали, как перейти реку? А может, с холма на востоке? Да-да, с того самого, на котором госпожа Койл взорвала радиобашню, раз и навсегда лишив тебя возможности связаться со своими.

Я стискиваю зубы.

— По-прежнему хранишь ей верность?

Молчу.

— Давай пошлем разведчиков, па, — предлагает Дейви. — В разные стороны. Должны же они прийти откуда-нибудь…

Мэр выжидает, сверля нас пристальным взглядом, а потом наконец поворачивается к Дейви и отдает приказ:

— Передай капитану Хаммару…

Тут вдалеке раздается БУМ.

— Это на востоке, — говорит Дейви, и мы все дружно поворачиваем головы на восток, хотя эта стена собора цела.

Стало быть, «Ответ» в самом деле ударит с востока.

Госпожа Койл сказала правду.

Но сделала так, чтобы я приняла ее за ложь, а ложь — за правду.

Если я все-таки выживу, нам с ней предстоит очень серьезный разговор.

— Министерство Вопросов, ну конечно, — говорит мэр. — Это же так оче…

Он умолкает и склоняет голову набок, прислушиваясь. Спустя несколько секунд мы тоже это слышим: Шум человека, бегущего к собору со всех ног — по дороге, по которой мы сюда пришли. Наконец он взлетает по ступеням и подбегает к нам, задыхаясь.

Это рыжий стражник, которому удалось скрыться. Пробираясь через завалы, он явно почти не понимает, кого видит вокруг.

— Они идут! — выкрикивает он. — «Ответ» близко!

Шумовой удар от мэра укладывает его на лопатки.

— Успокойся, рядовой, — говорит мэр ехидным, змеиным голосом. — Доложи как следует.

Стражник никак не может отдышаться.

— Они захватили министерство Вопросов! — Он смотрит на мэра и попадает в плен его взгляда. — Убили всю стражу!

— Разумеется. — Мэр не сводит с него глаз. — Сколько их?

— Двести человек! — Рыжий смотрит на мэра немигающим взглядом. — Но они освобождают узников.

— Оружие?

— Винтовки. Трассирующие бомбы. Гранатометы. Осадные орудия. — Все тот же пустой немигающий взгляд.

— Как проходит сражение?

— Они свирепы и беспощадны.

Мэр вскидывает бровь, но глаз с рыжего не сводит.

— Свирепы и беспощадны, сэр, — добавляет рыжий, по-прежнему не мигая и не в силах оторвать взгляд от мэра. Вдалеке раздается еще один БУМ, и все, кроме мэра, морщатся. — Они пришли воевать, сэр.

Мэр все смотрит.

— Разве ты не должен был попытаться их остановить?

— Сэр?

— Ты должен был взять винтовку и помешать «Ответу» рушить твой город.

На лице рыжего смятение, но он по-прежнему не мигает.

— Я должен…

— Ты должен быть на передовой, солдат. Город в опасности.

— Город в опасности, — бормочет рыжий, словно не слыша самого себя.

— Па? — подает голос Дейви, но мэр не обращает на него внимания.

— Чего ты ждешь, солдат? — вопрошает мэр. — Пора в бой.

— Пора в бой, — повторяет за ним рыжий.

— Вперед! — внезапно рявкает мэр, и стражник в тот же миг бросается обратно по дороге, которой прибежал сюда.

Мы ошалело смотрим ему вслед.

Мэр замечает на себе потрясенный взгляд Тодда:

— Да, мальчик мой, ты и в этом меня превзойдешь.

— Вы же отправили его на верную смерть! — говорю я. — Зачем…

— Я всего лишь напомнил солдату о его прямом долге, — перебивает меня мэр. — Не больше и не меньше. А теперь, как ни увлекательна наша беседа, я вынужден ее прекратить. Боюсь, Дейви придется вас связать.

— Па?! — испуганно переспрашивает Дейви.

Мэр обращает на него взгляд:

— Затем ты поедешь к капитану Хаммару и велишь ему как можно быстрее привести сюда армию. — Мэр бросает взгляд на склон южного холма, на котором стоит в ожидании приказов его армия. — Пора положить этому конец.

— Я не могу его связать, па, это же Тодд!

Мэр на него даже не смотрит:

— Хватит, Дэвид, мне надоело. Когда тебе отдают приказ…

Бум!

Он умолкает, и мы все поднимаем головы к небу.

Потому что звук на этот раз совсем другой. Мы слышим низкий свист, и воздух начинает наполняться рокотом, который становится громче с каждой секундой.

Тодд растерянно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами:

— Первый раз такое слышу!

Рокот наполняет темнеющее небо.

— Не похоже на бомбу, — говорит Дейви.

Мэр переводит взгляд на меня:

— Виола, у них…

Он умолкает и резко разворачивается.

И тут до всех доходит…

Что звук доносится не с востока.

Это корабль.

Клятый корабль, ей-богу.

— Твои люди, — говорю я Виоле.

Она качает головой — не возражая мне, а просто не веря своим глазам.

— Маловат для переселенцев, — замечает Дейви.

— И слишком рано прибыл, — говорит мэр, прицеливаясь, словно хочет подбить корабль издалека. — Им еще восемь недель лететь.

Но Виола, не слушая, смотрит на корабль, и лицо ее так озаряется надеждой, что смотреть больно.

— Это разведчики, — шепчет она тихо-тихо. Слышу ее только я. — Они прилетели за мной.

Я поднимаю глаза.

Корабль парит над рекой и водопадом.

Разведывательный корабль — точь-в-точь как тот, что миллион лет назад упал на болоте, убив ее родителей. Он размером с дом, и крылья кажутся слишком короткими, чтобы удержать такую махину в воздухе. Из хвоста вырываются языки пламени, и он все летит летит летит над рекой, как по дороге.

А мы молча смотрим.

— Дэвид, — говорит мэр, не сводя глаз с корабля. — Приведи моего коня.

Но Дейви смотрит на небо; его Шум полон удивления и восторга.

Я разделяю его чувства.

На Новом свете летают только птицы. У нас есть мопеды и несколько машин, но в основном лошади, быки, телеги и собственные ноги.

Крыльев у нас нет.

Корабль, не останавливаясь, летит к нам, затем проносится прямо над нашими головами, так что мы видим огоньки на дне и дрожащий от жара воздух… и устремляется на восток.

На восток, к «Ответу».

— Дэвид! — рявкает мэр.

— Помоги мне, — говорит Виола. — Мне надо к ним, слышишь? Надо!

Глаза у нее чуть не лезут из орбит, дыхание тяжелое и частое, и она смотрит на меня так пристально, что ее взгляд почти можно потрогать.

— О, Тодд тебе поможет, — говорит мэр, наводя на меня дуло винтовки. — Потомушто ты едешь со мной.

— Что?! — вскрикивает Виола.

— Это же твои люди. Они захотят узнать, что с тобой. Или я сразу покажу им тебя, или с прискорбием сообщу, что ты погибла в аварии. Какой вариант тебя больше устраивает?

— Никуда я с вами не поеду, — говорит Виола. — Мерзкий лгун и убийца!..

Мэр не дает ей договорить.

— Дэвид, ты останешься сторожить Тодда, а мы с Виолой отправимся навстречу ее людям. — Он переводит взгляд обратно на Виолу: — Думаю, ты лучше других знаешь, как он любит стрелять в непослушных.

Виола в ярости смотрит на Дейви. Я тоже. Он стоит с винтовкой в руке и переводит взгляд с меня на отца и обратно.

Его Шум кипит.

Его Шум отчетливо повторяет, что он никогда и ни за что меня не застрелит.

— Па? — выдавливает Дейви.

— Хватит, Дэвид. — Мэр хмурится, пытаясь поймать взгляд сына…

И в конце концов ловит.

— Ты выполнишь мой приказ, — говорит он ему. — Свяжешь Тодда вот этой веревкой, которую он так кстати сюда принес, и будешь сторожить его до тех, пока я не вернусь сюда с почетными гостями. Все будет мирно и славно. Мы заживем новой жизнью.

— Новой жизнью, — бормочет Дейви. Его глаза стекленеют, прямо как у рыжего солдата, а вопросительные знаки начинают понемногу исчезать из Шума.

Он прогибается под отцовой волей.

И тут мне приходит в голову идея.

Прости, Дейви.

— Ты что, позволишь ему так с собой разговаривать?

Он растерянно моргает:

— Чего?

И отворачивается от па.

— Позволишь ему угрожать нам с Виолой?

— Тодд, — предупреждает меня мэр.

— Всезнайка ты наш, — говорю я мэру, но смотрю на Дейви и не отпускаю его взгляд. — Вешаешь нам лапшу на уши, бутто умеешь читать самые сокровенные мысли, а сам и собственного сына толком не знаешь!

— Дэвид, — говорит мэр.

Но его взгляд теперь у меня.

— Опять позволишь ему тобой распоряжаться? — спрашиваю я Дейви. — Помыкать тобой, командовать, а он и спасибо не скажет?

Дейви с беспокойством смотрит на меня и часто моргает, пытаясь избавиться от каши в голове, которую устроил там мэр.

— Корабль все меняет, Дейви, — говорю я. — Сюда летит целая куча новых людей. Которые наверняка смогут сделать из этой вонючей дыры нормальный город.

— Дэвид, — говорит мэр и посылает в сына сгусток Шума.

Дейви морщится:

— Хватит, па!

— Так кто должен первым добраться до корабля, Дейви? — спрашиваю я. — Мы с Виолой — чтобы попросить переселенцев о помощи? Или твой па — чтобы получить власть и над ними?

— Молчать! — перебивает меня мэр. — Ты забыл, у кого здесь винтовка?

— У Дейви она тоже есть, — говорю я.

— Тодд! — Выстрел грохочет где-то слева от моего уха, стирая собой весь мир и оставляя в нем только страх за Тодда, только вопрос — жив он или нет? Ранен он или нет?

Но стреляют не в него…

Тодд все еще держит свою винтовку наготове…

Он так и не спустил курок…

А Дейви рядом с ним внезапно падает на колени…

Падает на пол, взметая два облачка пыли…

— Па? — тонко взмаливается он, точно крохотный котенок…

И кашляет, выплевывая кровь…

— Дейви? — вопрошает Тодд. Его Шум вздыбливается так, словно подстрелили его самого…

И тут я вижу…

Дырку в форменном бушлате Дейви, прямо под горлом…

Тодд бросается к нему, падает на колени…

— Дейви! — кричит он…

Но Шум Дейви целиком направлен на отца…

Вопросительные знаки летят во все стороны…

На лице потрясение…

Рука тянется к ране…

Он снова кашляет…

И судорожно глотает воздух…

Тодд поднимает глаза на мэра…

Его Шум бурлит…

— Что ты наделал?! — орет он…