Лет двадцать назад в северо-восточном Лондоне под крышей дома 73б, что на Оукмор-роуд, обретались три юные барышни. Через год они разлетелись кто куда, но на всю жизнь остались неразлучны.

Моника Каннингем вспоминала этот год с содроганием: горы немытых кастрюль на неубранной кухне, ссоры из-за телефонных счетов. Белинда же в ту пору беспечно, как бабочка, порхала по жизни, и никакие кухонные дрязги не могли испортить ей настроения. Мир, окружающий их, казался таким же юным, как и сами девушки. Белинду тогда звали Линдой, в ее голосе проскальзывали тягучие нотки Вулверхемптона.[1] Замужем она успела побывать к тому времени только раз; краски немыслимых расцветок еще не коснулись ее кудрей; а формами она напоминала угловатого подростка…

Сколько лет прошло! Белинда давно уже одевалась только на Слоун-стрит, славившейся роскошными магазинами модной одежды, но до сих пор считала Оукмор-роуд райским уголком, а к его бывшим обитателям относилась с такой трогательной восторженностью, что им порой становилось неловко.

Прошлое имеет свойство обрастать легендами. Ричелдис отзывалась о жизни в Оукерах с умилением. Для нее все, что касалось прошлого, было окутано дымкой идиллической пасторали. Рич обладала чудесным свойством не помнить плохого. Да и могло разве быть что-то плохое, если именно на Оукмор-роуд Ричелдис повстречала Мужчину своей Мечты?

Белинда (Линдой ее не называли уже давно, с тех пор как она перестала носить вызывающие мини-юбки и черную невообразимую хламиду, с которой никогда не расставалась) боготворила Ричелдис. Свадьба последней с Саймоном произвела на нее неизгладимое впечатление. Подумать только, ей выпала честь быть свидетельницей во время бракосочетания!

Каждая как-то устроила свою жизнь, у каждой случались какие-то свои радости и неурядицы, впрочем, к Монике это утверждение относится весьма условно, поскольку она почти всю жизнь прожила одна. Зато Саймону с Ричелдис можно было только позавидовать — в наши дни мало какой семейной паре удается сохранить подобную чистоту и трепетность в отношениях.

Моника Каннингем не тяготилась своим одиночеством. Вторжение посторонних в ее тихую, размеренную жизнь, даже если это были старые добрые друзья, кроме радости встречи, было чревато хлопотами и беспокойством.

Нет, мисс Каннингем вовсе не была злючкой-затворницей, просто последние пятнадцать лет старательно избегала любых привязанностей. Перебравшись в Париж, она сделала для себя удивительное открытие. Открытие, невероятно облегчившее ее дальнейшую жизнь. Оказывается, можно просто жить, плывя по течению, не прибиваясь ни к какому берегу, не принимая ничего близко к сердцу, ни в чем не участвуя. И от вас все отстанут, перестанут докучать. И коротеньким «нет» можно будет пресечь любые домогательства.

Страдания, пережитые в Лондоне, утихли, стоило осознать, что с Англией покончено навсегда. Они неслышно растворились в сером парижском воздухе, вобравшем в себя столько горя, что одним больше, одним меньше — какая, в сущности, разница.

Подруги и знакомые в один голос отговаривали от отъезда. Они были уверены, что Моника поехала в Париж развеяться, а оказалось, что она собралась купить там квартиру. Мадж, та просто рвала и метала.

— Ты же там пропадешь! — Она убеждала и осуждала одновременно. — В Лондоне у, тебя есть я, Ричелдис, друзья, в конце концов…

В друзьях-то и была загвоздка.

— …Ты не представляешь, как важно, чтобы рядом были люди, к которым можно в любой момент заглянуть на огонек.

Мадж знала, что говорила. По части «заглянуть на огонек» или на воскресный обед — особенно без приглашения — ей не было равных. Моника же к двадцати пяти годам пришла к выводу, что друзья и незваные гости приносят одно беспокойство. И что прелести одиночества с лихвой окупают его печали.

Взять, к примеру, такую прозаическую вещь, как еда. Живя одна, можешь есть что хочешь и когда хочешь. А если рядом толчется кто-то еще, то приходится считаться и с его вкусами и привычками. Посему гости в ее доме появлялись все реже, и она все больше и больше от них отвыкала.

В тот момент, когда Саймона Лонгворта тащили на автобус в Фонтенбло, в Патни, одном из западных лондонских пригородов у реки, проснулся его брат Бартл. Он жил у Мадж Круден, тещи Саймона. Инициатива его переселения принадлежала ей. Собственного дома он лишился из-за того, что был, по выражению Мадж, неисправимой тряпкой.

Впрочем, проблема была не совсем в нем самом. Проблема была в том, что за почти сорок лет Бартл так и не научился… чистить зубы. Поначалу это никого не заботило, а нашего героя тем более. Но если по молодости лет организм никак не сопротивлялся такому безобразию, то на четвертом десятке рот начал разваливаться буквально на глазах, издавая при этом непередаваемое зловоние. Жена Бартла Вера, женщина злая и глупая, мужа никогда не любила. «Вера замечательный человек», — твердил он, пока сам не поверил в свои слова. И не убедил окружающих. Включая саму Веру. Из ложных соображений о приличиях она не могла прямо сказать Бартлу, чтобы он наконец-то занялся своими зубами (к тому же ей было глубоко на них наплевать), но не замечать эту вонь было невозможно, вот она и придумывала всякие несуществующие поводы для очередной ссоры. Убедила себя, что их брак не сложился, даже немногие достоинства Бартла обратила в недостатки и постоянно его шпыняла. Она цеплялась к любой мелочи, устраивая скандалы из-за пустяков. Брак был обречен.

Кончилось тем, что она влюбилась в учителя физики в том же колледже, где преподавала музыку, и за пять лет до описываемых событий оставила Бартла. О том, что он холостяк, а его теперь уже бывшая супруга вышла замуж за Кейта, Бартл узнал от адвоката. Больше он с Верой не виделся, и она не будет играть какой-либо важной роли в нашем повествовании.

Поначалу он воспринял ее уход с облегчением, потом почувствовал себя униженным, а потом его начала грызть тоска. Бартл служил викарием в северном Лондоне. Работа не спасала, да и какая тут работа, когда тебя бросила жена и все валится из рук! Как на грех, в те дни в его приходе распалось на удивление много браков. Он все больше и больше погружался в депрессию, а потом и вовсе ударился в запой.

И тут новая напасть: у нашего страдальца вдруг жутко разболелся зуб. Оказывается, он не был у дантиста с тех пор, как его водили туда за руку в далеком детстве. Он не то чтобы боялся, просто в голову не приходило. На двери здания напротив прихода висела медная табличка «У. Гринхол, хирург-стоматолог», но Бартл как-то не обращал на нее внимания. С выпученными от боли глазами он заставил себя добраться до зубоврачебного кресла. Бартл думал, что ему дадут обезболивающее, быстренько выдернут источник мучений, и все. Ничего подобного. С 1959 года медицина сильно шагнула вперед.

Стоило Бартлу открыть рот, как на доктора пахнуло таким смрадом, что он отшатнулся и заявил, что палец о палец не ударит, пока пациент не пройдет курс гигиены полости рта. «Что за напасть?» — охал Бартл, держась за щеку и спускаясь по ковровой лестнице на нижний этаж. Он и не подозревал, что его ведет Провидение. Там, среди тропических рыбок и всяких непонятных эзотерических штучек, именно там он встретил Стефани Мосс. Она стала его ангелом-хранителем. Она заботилась о нем, учила, просвещала. От нее он узнал об опасности разрастания кариеса. Она поведала ему о зловредных скоплениях межзубного налета. Рассказала, чем может обернуться кровоточивость десен. Она чертовски хорошо все объясняла, эта Стефани. Она дала ему специальные таблетки. Пока он сосал их, губы приобрели ярко-голубой цвет. Оказывается, от заразы, оседающей на зубах, не спасает даже самая тщательная чистка.

С этого дня Бартл буквально помешался на чистке зубов. Было решено, что Стефани проведет десять сеансов оздоровительного курса. Ему не терпелось привести рот в порядок. Избавиться от этих мерзких, гниющих остатков обедов, завтраков и ужинов, застрявших между зубами. После трех сеансов до него дошло, чего ради он так старается со всеми этими зубочистками, щетками и нитками, — ради нее, ради Стефани он вскакивал по утрам и таращился в зеркало, изучая перемазанный ярко-голубым снадобьем рот. Ради Стефани мчался в ванную полоскать рот после каждого проглоченного куска, держа наготове нитку для зубов.

Стефани была прелестна: темно-рыжая, вся в кудряшках. У нее были белые руки и длинные пальцы. Бледные щеки покрывали еле заметные оспинки. Бартл понимал, что в почти пятьдесят лет не подобает испытывать такие чувства. На восьмом сеансе он, замирая от собственной храбрости, признался ей в любви. Но ничего страшного не произошло. Он так и не понял, как она отнеслась к его признанию, но, похоже, ей было приятно. Когда лечение подошло к концу, он благополучно забыл, что такое зубная боль.

Бартл всегда старался работать не за страх, а за совесть. Он был примерным священнослужителем, хотя служба никогда его особенно не привлекала. Ему бы не проповеди читать, а сидеть в каком-нибудь архиве, где редко появляется какая живая душа. Вместо того чтобы вселять веру в своих прихожан, он, наоборот, отпугивал их своим неприкаянным видом. К тому же Бартл Лонгворт стал частенько прикладываться к бутылке, приходил на службу всклокоченный, небритый, невыспавшийся. Прихожане клевали носом и уходили в другие церкви. Денег на жизнь не хватало. Из епископата слали гневные письма. Винить, кроме себя, было некого. Наступил кризис веры. Стефани Мосс возникла в этом беспроглядстве, как солнечный лучик.

Он по-прежнему верил в Бога, но верил как-то отстраненно. Он вдруг задумался, что означают для него слова молитв. И его вдруг осенило, что Бога-то он любит меньше, чем Стефани. Он попробовал объяснить это ей, пока они ели чудесную лапшу в полюбившемся обоим китайском ресторане «Добрые друзья». Она только улыбалась и поглаживала его руку. С чего он взял, что она его поймет? Стеф была еврейкой и не верила ни во что, кроме человеческого милосердия и желания быть счастливым. Странно? Возможно. Но почему бы и нет?

Все обошлось без скандала. Бартл Лонгворт был слишком аморфной личностью, чтобы из-за него могло разгореться нечто бурное. Какой-то не в меру ретивый прихожанин нажаловался епископу, отправив ему по почте живописание свидетельств нерадивости пастора, его несостоятельности как лица, принявшего сан, и прочая, и прочая, и прочая. Бартл не подозревал, что за ним водится столько провинностей, но отпираться не стал. «Паства разбегается. Пастырь живет во грехе. Замечен — свят-свят-свят! — каждый вечер в китайском ресторане в обществе молодой женщины. Без веры читает молитвы, путается в Священном писании, давеча на вечерней службе вместо положенного текста отбубнил „Освети нам тьму“, которую принято читать в десять утра…» Покаянно выслушав епископа, Бартл почел за лучшее подать в отставку. «ПРОЧЬ СВЯЩЕННИКА-ГРЕХОВОДНИКА!» — писали местные газеты.

По странному совпадению именно в этот момент Мадж Круден вдруг неожиданно состарилась. Старение — процесс не постепенный. Мы можем сколь угодно долго не замечать на себе дыхание времени, как вдруг начинается резкий спад или скачок в другую реальность. Молодая женщина однажды обнаруживает, что волосы потеряли блеск и наметился второй подбородок. Неумолимые метаморфозы происходят со зрелой матроной, полной жизни и энергии, — ее косит болезнь, а когда болезнь отступает, она выздоравливает старухой.

Сей прискорбный факт случился и с матерью Ричелдис, известной лондонской издательницей. Долгие годы она возглавляла небольшую фирму в Блумсбери. Среди ее авторов попадались весьма известные личности. Она была властной, энергичной, порой деспотичной личностью. Как и большинство известных фирм, «Розен и Стармер» обанкротилась и вынуждена была свернуть дело. Мадж демонстративно игнорировала современные методы ведения бизнеса. Ее интересы крутились вокруг книг — слушая ее, можно было подумать, что это она сама все написала. Любимыми авторами были те, кто позволял себя безжалостно кромсать и править. «Я учу их писать, разве вы не видите?» — с видом триумфатора говорила она о каком-нибудь средненьком прозаике. Издательство было для нее всем, она не мыслила своей жизни без него. Вокруг нее крутились и маститые писатели, и подающие надежды юные гении. Ее дом в Патни был как бы придатком к офису. Воскресные посиделки плавно переходили в редколлегии, на которых царила Мадж. Она вещала, наставляла, учила… Это было незабываемое время! Мадж, с сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой, вдохновенно рассказывала о последних литературных новостях и открытиях, а гости — агенты, авторы, издатели, журналисты — упивались бодрящим духом свободы и либерализма. Упрямство и непримиримость уживались в Мадж с невероятной терпимостью. Она была фанатично предана своему делу. Но увы! Издательство неумолимо превращалось в придаток обновленного и разросшегося издательского концерна. Силас Розен, ее мягкосердечный босс, не найдя в себе сил бороться, ушел в отставку и переехал в графство Кент. Она осталась один на один с вновь пришедшими сотрудниками, хваткими, цепкими, возглавляемыми «засланным» управляющим — креатурой главной компании. Выпестованных ею авторов теснили те, кто помоложе, более коммерчески выгодные, но не удостоенные чести быть приглашенными на ее вечера.

— Я издаю хорошие книги, которые чи-та-ют. Читают интеллигентные, приличные люди. А если собрать толпу юных гениев, будь они хоть семи пядей во лбу, и предоставить им полную свободу, они начнут гнать чернуху, литература умрет, погибнет. Неужели непонятно?

Очередной сердечный приступ уложил Мадж в клинику. А когда ее выписали, стало ясно, что с работой придется расстаться.

Ричелдис была в ужасе от произошедшей с матерью перемены. Ее характер стремительно менялся, и, как водится, не в лучшую сторону. Мадж стала обидчивой, беспомощной, истеричной — всего не перечесть. Всех друзей-приятелей-прихлебателей как ветром сдуло. Стоило прекратить устраивать вечера и водить авторов по ресторанам, как круг знакомых начал неумолимо сужаться. Когда кризис миновал, Мадж никто даже не удосужился навестить. Она не умела создавать уют, была совершенно недомашней, ее имя ассоциировалось у всех только с работой. Кроме того, она была из тех, о ком говорят «солдат в юбке», а такие остаются одни в самые трудные моменты жизни.

Отца Ричелдис не помнила. Запойный пьяница, он умер почти сразу после рождения дочери. Ричелдис было трудно представить мать замужней дамой. Об этом периоде своей жизни Мадж говорить не любила, а когда приходилось, рассказы больше походили на анекдоты, щедро пересыпанные громкими именами: например, где Эрик пьянствовал с Рональдом Ботралом и художником Майклом Айртоном, у кого в гостях подрался с Роем Кэмпбеллом и все в таком духе.

Рут Джолли одиноко маялась возле тронного зала. Она торчит тут уже больше часа. Мимо снуют группки экскурсантов, на разных языках вопрошая: «Сколько, ну сколько же весит этот канделябр?» Сначала ей было просто скучно, потом она начала дергаться (когда же он наконец появится? А вдруг что-то случилось? Что-то непоправимое…). Ну где же его носит?! Рут верноподданно несла вахту у места назначенной встречи. А вдруг Саймон ждет ее у входа во дворец? Но… тогда он бы заметил ее в окне с улицы.

Подошел служитель музея и попросил ее отойти от окна. Не понимая ни слова по-французски, она только пожала плечами в ответ. В ней поднималось тихое бешенство. Мало того, что любовник куда-то запропал, так еще и эти французы лопочут на какой-то тарабарщине. Могли бы и английский выучить.

Подумать только, еще час назад все было просто восхитительно! Прежде их торопливые свидания с Саймоном, который доводился ей ни кем иным как боссом, надо было держать в тайне. Слишком много любопытных глаз было в Данстейбле. Даже в Лондоне приходилось постоянно оглядываться по сторонам. Пару раз они встречались в квартирке у Саймона на Бейзуотер-роуд, но он при этом держался очень скованно. И только здесь не сводило лопатки от буравящих спину нескромных взглядов.

Узнав, что Саймон решил ее взять в Париж, Рут сначала опешила. Но возражать, понятное дело, не стала. Роскошный, по ее понятиям, отель принял их сдержанно. Делать вид, что они женаты, было глупо, поскольку пришлось показывать паспорта, поэтому они просто сняли номер, зарегистрировавшись как мисс Джолли и мистер Лонгворт. Слава Франции, смотрящей на вопросы морали сквозь пальцы! Двое суток они наслаждались друг другом, изредка прерываясь, чтобы перекусить и набраться сил. Рут и прежде бывала в Париже, но относилась к этому городу как к чему-то искусственному, он казался ей огромной декорацией к спектаклю. Но то было прежде.

В стоимость тура входили отель, билеты, какие-то проездные талоны, чтоб попасть в центр города, и одна экскурсия в Версаль или Фонтенбло — на выбор. В Версале Рут уже была, поэтому они решили поехать в Фонтенбло. Поездка оказалась утомительной, но это такие пустяки по сравнению с возможностью оказаться вдвоем с любимым — держаться за руки, целовать его, не боясь косых взглядов!.. Но стоило им перешагнуть порог Наполеоновского зала, как Саймон переменился в лице и начал хватать ртом воздух.

Когда он трагическим шепотом сообщил, что они нарвались на подружек его жены, Рут сначала перепугалась, но к испугу тут же примешалось некоторое облегчение. Наконец-то любовь, которую они скрывают уже семь (волшебных!) недель, перестанет быть тайной! Рут приободрилась. Наконец-то прекратятся ложь и недомолвки!

Но реакция Саймона ее поразила. Дрожа как осиновый лист, он еле слышно пролепетал что-то невнятное, мол, может, они нас не заметили. Бред какой-то! А если заметили? В конце концов, как-нибудь выкрутится. Скажет, что Рут — представитель шведской торговой палаты.

«Стой тут, никуда не уходи Я вернусь через десять минут», — пообещал он и помчался за этими тетками, которые неожиданно куда-то исчезли. Десять минут! Уже час прошел. Они могут опоздать на автобус, который отвезет их обратно в Париж.

На непослушных ногах Рут побрела к стоянке, поминутно озираясь по сторонам, — а вдруг Саймон ждет ее где-нибудь здесь. Увы! Она изо всех сил сдерживала слезы, но когда заурчал двигатель и стало ясно, что придется возвращаться в город одной, они полились ручьем.

Черт ее дернул влюбиться в женатого мужчину! Теперь-то ясно, что она проглотила крючок вместе с наживкой. Будучи неглупой и рассудительной особой, Рут придерживалась строгих правил во всем, что касалось отношений с противоположным полом. Ей всю жизнь претили двойственные отношения. Но когда мистер Лонгворт пригласил ее пообедать и признался в любви, она потеряла голову. В свои двадцать шесть она предпочитала мужчин старше себя. Прошлая влюбленность закончилась несколько месяцев назад. У Саймона она к тому историческому моменту проработала несколько недель.

Сейчас, сидя в автобусе и размышляя над тем, что случилось, Рут чувствовала себя обманутой и опозоренной. Ее бросили. Как надоевшую игрушку. А какие слова говорил! Мол, она спасла его, мол, его семейная жизнь не удалась, они с женой никогда не любили друг друга, спят в разных комнатах, и жена еле снисходит до разговоров с ним. А стоило увидеть подружек той, которая ничего для него не значила, как сразу спал с лица и начал мычать, как калека безъязыкий. И… помчался за ними. И бросил Рут.

Перестав плакать, она задумалась о своих дальнейших действиях: то ли переночевать в отеле, то ли собрать вещи и улететь первым же рейсом домой. Праздник любви — увы! — закончился, не успев толком начаться.

Рут долго плутала, прежде чем добралась до гостиницы, хоть та и находилась в самом центре города. Она не очень хорошо ориентировалась, ведь пока Саймон был рядом, ей ни к чему было запоминать дорогу от автобусной остановки. Она то и дело беспомощно сверялась с картой, несколько раз сворачивала не в ту сторону. Рут продрогла, устала, ей было немножко страшно и хотелось плакать. Она никогда не бывала за границей в одиночку и теперь чувствовала себя неуютно. Прохожие, не обращая на нее внимания, торопились по своим делам. В обычном состоянии они могли показаться Рут вполне милыми, но сейчас ей казалось, что все показывают на нее пальцем и смеются.

Она толкнула стеклянную гостиничную дверь, вошла и попросила у портье ключи от номера.

— Но месье только что поднялся наверх.

Рут не поверила своим ушам. Поднимаясь в лифте, она лихорадочно соображала, что делать. Она настолько смирилась с мыслью, что ее бросили, что сейчас пребывала в полной растерянности.

Дверь оказалась заперта. Она неуверенно постучала.

— Извини, дорогая, — с широкой улыбкой он появился на пороге. — Ну, наконец-то, я тебя совсем заждался! Я так и знал, что ты доберешься. Ты же у меня умненькая девочка.

Умненькая девочка? Что за пошлости?

— Я прождала тебя больше часа.

— Знала бы ты, как я влип.

— А я? А обо мне ты подумал? — У нее градом хлынули слезы из глаз.

— Вот только, Бога ради, не надо этого, ладно? Я же сказал тебе, эти дамы — лучшие подруги моей жены.

Саймон, как и все мужчины, не выносил женских слез.

— Ты не… тебе не надо было… бросать меня, — пролепетала Рут.

— Ну успокойся, пожалуйста. Ты же все понимаешь. Представляешь, какой кошмар начнется, если все раскроется…

— И какой же?

— Не прикидывайся дурочкой…

— Нет, Саймон, я не дурочка… Кошмар не в том, что все раскроется. Кошмар в том, что ты меня не любишь. И все твои слова — ложь. Как ты мог бросить меня в Фонтенбло?

У него округлились глаза.

— И нечего на меня так смотреть.

— Рут!

— Я только и слышу, что о твоей проклятой жене. А что, собственно, такого страшного случится, если она все узнает? Она же фригидна! Нет? Она же даже не разговаривает с тобой, я уж не говорю, что вы спите в разных комнатах, во всяком случае, ты так утверждаешь. Никто тебя за язык не тянул!

— Ну, хватит, хватит…

— Или ты действуешь по принципу: «Мое слово, хочу — даю, хочу — беру обратно»?

— Да нет же!

Она хлопнула дверью ванной комнаты. Саймон умыло присел на краешек кровати. Больше всего ему хотелось оказаться дома, подальше от Рут с ее дурацкими обвинениями. По правде говоря, он уже некоторое время назад начал подумывать, как бы половчей отвязаться от этой недалекой дурочки.

Вот было бы здорово, если бы изобрели такой способ расставания, при котором ни одной из сторон не было мучительно больно и обидно. Сам Саймон, как ни старался, расставаться не умел. Должен существовать какой-то защитный механизм для человеческих особей. Ведь чтобы не захирел род человеческий, Природа должна заботиться о том, чтобы способные к оплодотворению мужчины могли наполнять своим семенем как можно больше женщин, в то время как роль женщины — рожать и воспитывать потомство. Но — увы! — эта теория имела свои слабые места. В жизни получалось так, что чем чаще женщина ложится в постель с одним и тем же мужчиной, тем сильнее она к нему привязывается и начинает строить планы на будущее, в котором другим женщинам места не предусмотрено. Ну ладно, это можно понять, когда речь идет о наиболее достойных экземплярах, но, черт подери, мы же не в каменном веке живем! Природа наделила женщин искусством всевозможных уловок и ухищрений для того, чтобы удержать возле себя мужчину! Почему мужчина вынужден барахтаться в них, увязая как муха в варенье? А все его попытки выполнить свое предназначение, как в этой истории с Рут Джолли, истолковываются превратно. Их отношения — лишь случайный штрих в стройной картине его жизни, где на первом плане семья и работа. До Саймона только сейчас дошло, какую глупость он совершил, затеяв эту поездку в Париж. Но Рут так радовалась, совсем как ребенок, которому пообещали большую конфету. Похоже, она решила, что ей Природой уготовано быть возле Саймона. Но если Природе простительно не вникать в какие-то тонкости, то мозги отдельно взятой особи вольно или невольно переваривают все, даже когда они надежно упрятаны под густыми белокурыми локонами, припудрены и подкрашены.

Только не подумайте, что Саймон был таким уж прожженным циником. Вовсе нет. Но в глубине души он был на стороне Природы. С одной стороны, нет ничего плохого в том, чтобы прожить всю жизнь с одним человеком до глубокой старости. Саймон не то чтобы был убежденно моногамен, но считал естественным испытывать нежность к одному сексуальному партнеру, хотеть от него детей, вить гнездо, в общем, вести спокойную, размеренную жизнь. Он прекрасно понимал, что ему несказанно повезло с Ричелдис, которая во всех отношениях была идеальной спутницей жизни. Но в то же время неведомая сила толкала его искать удовольствий на стороне. В поисках некоего идеала он растоптал нечто большее, чем отношения с женой. Приходилось признать, что с Рич ему было откровенно скучно. Отмахнуться от этого факта было невозможно. Но гораздо страшнее, что в какой-то момент Саймон вдруг понял, что разучился чувствовать. Он напоминал себе человека, у которого нёбо настолько огрубело от алкоголя и табака, что он перестал ощущать вкус хорошего вина. Мимолетные любовницы сменяли одна другую, оставляя после себя горечь разочарования и неудовлетворенности. Саймон стал бояться, что утратил способность любить.

Каждый раз ему казалось, что наконец-то он нашел свою Единственную Любовь. Эта романтическая игра в прятки с самим собой служила как бы оправданием его измен. Пусть он больше не любит Ричелдис, но ведь он любит Икс, Игрек или Зет… К сожалению, все его любови быстро прискучивали ему, и каждый раз все заканчивалось скандалом. Как сегодня.

Увы! Опыт ничему не учил этого романтика-переростка. Не вышло с одной — так вон их сколько ходит! Конечно, грустно сознавать, что ни одна женщина не могла завладеть его сердцем так, как, например, его дети. Начинаешь казаться себе духовным импотентом, моральным уродом. Или Ее вообще не существует? Тогда и расстраиваться нечего. А вдруг… А вдруг все же… Она есть?! Неужели Она пройдет мимо? Та, которая все понимает, Та, с которой он хотел бы прожить всю жизнь.

Шестое чувство и некоторый опыт подсказывали, что та, которая только что мышкой выглянула из ванной с покрасневшими заплаканными глазами, шмыгающим носом, тщетно пытающаяся придать лицу независимый вид, — вовсе не Та. «И лицо у нее какое-то глуповатое», — с презрением подумал он.

— Прости, — тихо произнесла она.

Только этого не хватало, она еще и извиняется!

— Я так испугалась… Я, наверно, вела себя, как дура.

— Есть немного.

Она легонько шлепнула его по руке. Он машинально привлек ее к себе.

Когда прошло первое смятение, леди Мейсон почувствовала угрызения совести. Смех смехом, но они все-таки перегнули палку. Она весь вечер прокручивала в голове сложившуюся ситуацию и пришла к выводу, что Моника вела себя возмутительно. Пусть сама и выкручивается. Поразмыслив, Белинда заявила, что участвовать в завтрашнем ланче отказывается. Ей совершенно не улыбается выслушивать оправдания неверного супруга, покаянные речи и прочую белиберду. Лишнее знание ни к чему. Она предпочитает остаться в неведении касательно причин, по которым он оказался в Париже.

— Ну и влип мужик, — проронила она за завтраком, откусив кусок горячего тоста.

— Ты его еще пожалей! — Моника зло выплюнула вишневую косточку. — Странные у тебя представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Лично мне его ничуть не жаль. Его поведение отвратительно.

Вчера они часа полтора провели, мучительно соображая, как относиться к случившемуся в Фонтенбло. Кстати, а куда делась его белобрысая спутница? На ее месте они послали бы его куда подальше и вернулись в Англию. И тут Монику потянуло на подвиги. Ей втемяшилось непременно разузнать все про спутницу Саймона.

Белинда чуть не поперхнулась от изумления. Вот уж чего она не предполагала в Монике, так это талантов сыщика. Правда, расследование оказалось делом трех минут.

— Сама посуди, — начала излагать свои соображения мисс Каннингем, — Саймон занятой человек. Жена, дети, работа. У него просто нет времени искать любовниц.

— У мужчин всегда находится на это время.

— И тем не менее, круг поисков у таких, как он, несколько сужен. Это явно не няня Маркуса.

— Миссис Тербот около шестидесяти. Да, Господи, он мог найти ее где угодно. Таких девочек пруд пруди — открой «Evening Standard» — там на каждой странице телефоны.

— Но таких не берут с собой за границу. Голову даю на отсечение, она его секретарша.

— Его новую секретаршу зовут мисс Мэрри. Это мне Ричелдис сказала. И никакая она не Мэрри.[21] Вечно ноет по любому поводу. То у нее нет мячей для гольфа, то подавайте ей оплаченные обеды… В общем, не секретарша, а тридцать три несчастья. Одна морока и никакой пользы.

— Мэрри так Мэрри. Чем мы, собственно, рискуем?

— С тех пор как семь месяцев назад от него ушла прежняя секретарша Магги, ему ни разу не удалось найти ничего приличного. Можешь поверить Ричелдис, она весьма ревностно за этим следит.

Моника уже набирала номер. Это же надо быть таким идиотом, чтобы проболтаться, где он остановился! Искорки торжества озаряли тонкие черты лица нашей парижанки. Звонким от волнения голосом она спросила, не остановился ли у них un home d’affaires[22] по фамилии Лонгворт.

— С помощницей, ее зовут мадемуазель Джолли? — уточнил портье.

— По-моему, Мэрри, но, может, вы правы… Действительно, Джолли, — Моника показала Белинде язык. Та напряженно вслушивалась в незнакомую речь, не понимая ни слова. — Да, если можно, попросите ее к телефону.

Белинда поморщилась. Вся эта затея отдавала весьма неприятным душком. Слишком уж рьяно Моника взялась за разоблачение неверного супруга. Неужели за эти годы она превратилась в законченную ханжу?

Прошло три недели. На рассвете, когда ночь уже ушла, уступив место солнцу, а оно еще не проснулось, воздух кажется серым, поэтому это время так и называется: «серый час». Ричелдис разбудило пение ранних птиц. Она прислушалась, пытаясь понять, кто сегодня славит новый день. Казалось, скворец передразнивает дрозда. Более музыкально одаренные ласточки давно улетели на юг, но Ричелдис никогда не была привередой и с удовольствием внимала утренней песне.

Она потянулась, задев рукой уютно посапывающего рядом мужа, коснулась губами его плеча, заботливо подоткнула теплое одеяло. Сон слетел с нее окончательно, она почувствовала себя бодрой и выспавшейся.

Как она любила краткие мгновения раннего утра! Домашние привыкли нежиться в постели подолгу, и это время принадлежало только ей. Ричелдис наслаждалась одиночеством, зная, что никто его не нарушит, не будет приставать, ныть, просить есть, пить — да мало ли что может прийти в голову ее многочисленному семейству, без которого она не мыслила своей жизни. Она не мыслила себя без Маркуса, без его зависимости от нее, она старалась во всем угождать любимому мужу. Ей нравилось быть женой, матерью, хлопотать по хозяйству, вести дом. В ее умелых руках все ладилось и спорилось, а дом был набит всевозможной техникой, призванной облегчить жизнь хранительницам очага.

Возмущенные рыдания Маркуса, потерявшего игрушечный поезд, капризное ворчание Саймона, беспричинно (всегда беспричинно!) пеняющего ей, что в шкафу нет ни одной чистой рубашки, — все это Ричелдис воспринимала как озвучивание потребности быть любимыми и всегда с готовностью на него откликалась: для каждого у нее было припасено ласковое слово, вкусная еда, развлечения в выходные дни. Но даже ей, так истово любившей свое гнездышко, необходим был какой-то автономный «источник энергии». Утренние часы тишины и покоя «заряжали» ее силами на весь день.

Встав с постели, она всей грудью вдохнула прохладный воздух. (Саймон не признавал жарко натопленных помещений, и они не включали центральное отопление до наступления ноября — якобы не могли себе позволить такое дорогое удовольствие. Такие вот мелкие семейные радости.) Взяв со спинки дивана розовый мохеровый свитер, она натянула его через голову. Поверх накинула махровый халат Саймона, который доходил ей до пят, и бесшумно выскользнула из комнаты.

Сэндиленд был вечно наполнен звуками. В закутке еле слышно брюзжала газовая колонка. Вентилятор в туалете начинал весело гудеть, как только выключался свет. Гудение длилось минут по пять. А что целыми днями творилось на кухне! Важно шуршала ворчливая посудомойка «Занусси», набитая тарелками и чашками, свирепо тарахтела сушилка-автомат. И только в этот ранний час электрические помощники молчали, затаившись до того момента, когда потребуются их умения.

В комнате для гостей спали Белинда с Жюлем. «Ужасно забавный тип, где она такого откопала?» — подумала, усмехнувшись про себя, Ричелдис, любуясь, как наливается утренним светом ее сад. Силуэты голубых елей молча покачивались на фоне акварельно розового неба.

Поставив чайник, она задумалась: кусок молодого барашка, остатки лукового пирога, малина, собранная ее руками… Твердые ягодки, похожие на красные камешки, были разложены по специальным целлофановым пакетикам и лежали в морозилке, дожидаясь своего часа. Достать один пакетик или два? Немного поколебавшись, она решила, что одного не хватит. Все-таки завтракать будет девять человек — трое детей, они с Саймоном, Белинда, Жюль, Бартл и Мадж.

Вот и начался новый день. Чайник бурлил вовсю. Ричелдис вдруг подумала о Бартле. У него всегда такое печальное лицо… Странно, братья так похожи и в то же время такие разные. Бартл вечно во всем сомневается, погруженный в одному ему понятный мистицизм, никогда нельзя понять, шутит он или говорит серьезно. Бедняга Бартл… И почему его все так называют? Она даже думала поначалу, что Беднягабартл — его настоящее имя, настолько прилепилось к нему это определение. Ричелдис выглянула в окно. Казалось, какой-то безумный художник трудится, расцвечивая небо разными оттенками красного — от алого до бледно-розового. Лужайки покрыты блестящими капельками росы, по стене вьется вирджинский плющ, топорщат свои мягкие иголочки яркие осенние астры и хризантемы, возле ограды поздние розы тянутся пышными головками к солнцу. Ричелдис иногда жалела, что не может, как Бартл, переводить свои чувства на язык слов. Тогда можно было бы рассказать или спеть переполнявшие ее чувства. Она ведь не просто любит своего мужа, детей, сад, дом. Она любит жизнь, саму жизнь.

Природа звуков, запахов, вкуса представляла для Ричелдис непостижимую чудесную тайну, вызывая чуть ли не священный трепет. Они были частью жизни, но не могли же они даваться просто так. Ее переполняла благодарность неведомому дарителю, но она не знала, как и кому ее выразить. Она бы тогда ежечасно возносила ему благодарственную молитву. Хорошо было бы, если б где-нибудь в Данстейбле или Лейтон-Баззарде стояла часовенка, куда можно прийти и возложить бесхитростные дары — молодое вино, фрукты, камешки малиновых ягод. Такой ритуал был ей понятен, ибо взятое у Природы всегда возвращается обратно.

Изредка она ходила в церковь с Бартлом, но чувствовала себя там чужой. Христианство навязывало, по ее мнению, совершенно ложные представления о том, что дурно, что нет. Ричелдис, конечно, знала, что мир полон грешников. Но себя таковой не считала. Какая несусветная чушь — считать человека грешником только за то, что он появился на свет. Какое отношение к нам имеет так называемый адамов грех? А эта чушь про искупление первородного греха кровью Христа? Бартл пытался объяснить ей, что под Искуплением на самом деле понимается совсем другое, но Ричелдис эти объяснения не убеждали. Ей вообще было глубоко безразлично, есть Бог или нет. Бог — это что-то непонятное, неопределенное. Вот Природа — совсем другое дело. Ее она любила. Но при чем тут Бог, который, как говорят, вездесущ и без которого никакой Природы не было бы вовсе? Деревья, цветы, солнце, небо — это понятно, этому можно радоваться, это можно увидеть, а при чем тут Бог — совершенно непонятно. Сама идея Божьего гнева казалась ей высосанной из пальца и отталкивала своей глупостью. Ну даже если Бог есть, то неужели ему нечем больше заняться, как подглядывать в замочные скважины чужих спален и вмешиваться в чужую жизнь? Какое ему дело, допустим, до Белинды с ее Жюлем? И по какому праву он берется их осуждать? Главное, чтобы их не осуждала Ричелдис, к которой они приехали погостить. Почему этот Бог настолько охоч до грязных сплетен? Лучше бы избавил человечество от войн, болезней и землетрясений!

В свой прошлый визит Бартл прочитал ей стихи:

Ричелдис любила эти строки. Хопкинс[26] был одним из любимых поэтов Мадж. Но почему-то все это напоминало ей проповеди, которые искушают исподволь, и в какой-то момент понимаешь, что поддался соблазну, но мышеловка захлопнулась и выйти поздно. Ричелдис считала, что стихи бессильны пролить свет на необъятные тайны, например, Космоса.

Бартл полагал день Его появления в Галилее фактом неоспоримой важности, принимая это как некую данность, но объяснить его значение он, пожалуй, затруднился бы даже себе самому. Да и имело ли это для него какое-нибудь значение? Ричелдис читала это в прищуре его глаз, безучастной, терпеливой улыбке. Однажды она осторожно, чтобы не оскорбить чувства верующих, заметила, что ни своим возникновением, ни существованием мир не может быть обязан одному-единственному существу, будь он хоть трижды Бог. Тогда Бартл ответил, что без Него не было бы ничего сущего. Какая чушь! Ужели Бартл действительно верит, что Галилеянин в ответе за то, что существуют небо, погода, деревья? Мысль о том, что человек Всемогущ, даже такой человек, как Христос, абсурдна. Бартл как-то нехотя признался, что его тоже многое смущает в христианском учении, но вера спасает его от одиночества. Может, и с Ричелдис происходит то же самое? Все эти вопросы, на которые не было и не могло быть ответов, притягивали и завораживали ее. Она постоянно спорила с Бартлом, а Саймон, который терпеть не мог всего, что связано с религией, всегда требовал, чтобы они прекратили свои религиозные разборки, ибо суть их скучна и туманна. Впрочем, до серьезных разногласий дело не доходило. Каждый пытался найти точки соприкосновения в поисках Истины. Обычно их неторопливые беседы велись на кухне, когда Бартл увлеченно помогал Ричелдис отчищать пригоревшую сковородку и прочую утварь, которая не помещалась в «Занусси». Чаще всего их занимала Божественная Троица — слишком уж правдоподобно звучал этот миф, согласно которому бесконечная сила Божья заключалась в его беспомощности, а Создатель всего и Владыка Духа пребывал в мире и согласии с голым беднягой, умиравшим на Голгофе.

«Нуждаться», «сознаваться», «сомневаться»… — на последнем слове Моника запнулась. Она забыла, что означает слово «сомневаться»… Вообще-то, на сегодня она норму уже перевыполнила. Ей хватило получаса, чтобы усвоить, как будет по-русски решать, настаивать, верить, превращаться во что-то, ворчать и производить впечатление. Список вполне внушительный, чтобы не убиваться из-за какого-то дурацкого слова. Но «сомневаться»… Что же это означает? Вспомнила! Она торжествующе хлопнула в ладоши.

Сможет ли она когда-нибудь одолеть этот диковинный язык, в котором, насколько ей известно, для одного глагола «идти» было семьдесят пять вариантов. Иногда она возвращалась от Агафьи Михайловны, глотая слезы и переживая из-за своей бестолковости. Может, она уже не в том возрасте, когда можно браться за учебу? Испанский и английский дались ей с лету, грамматика примитивная, лексика запоминалась сама собой — сказывалось гуманитарное образование. А здесь каждое новое слово будто затягивало в мрачную, безмолвную пучину, от которой веяло холодом. Казалось бы, вот он стимул принять брошенный вызов. Ее самолюбию льстило, когда непокорный текст обретал ясность. Времени, правда, на это уходило много, ну так все равно делать нечего. Вот Моника и корпела над учебниками, иногда устало уставившись на застекленную дверь, выходящую в маленький садик.

Целыми днями она штудировала дебри «Капитанской дочки», то и дело роясь в словаре и аккуратно выписывая в тетрадку незнакомые слова, коих было множество.

Она отложила учебник грамматики. Лужайка перед домом заросла хилыми кустарниками, сквозь которые виднелась замерзшая жизнь — серебряная трава, покрытая мертвыми, скрученными листьями, похожими на рассыпанные сигареты. Чугунные скамейки причудливой формы у подножия старого платана…

Под пальцами зашуршала пачка конвертов, которые она использовала как закладки для книг.

С подругами Моника переписывалась постоянно. Правда, послания леди Мейсон приходили чаще и были куда пространней. Пухлые конверты чуть не лопались, свидетельствуя о ее неукротимой энергии.

Ну как не любить Белинду! Белинду невозможно не любить! Конечно, она несколько иначе описала Жюля, нежели Ричелдис, но это и неудивительно. Ричелдис тоже была мастерица писать письма. Она на всю жизнь запомнила слова школьной учительницы, говорившей, что настоящая леди никогда не употребит местоимение «я» больше трех раз, независимо от объема письма. Рич оказалась настолько толковой ученицей, что «я» у нее не появлялось вообще ни разу. Ее забавный телеграфный стиль, выработанный за долгие годы, изобиловал множеством клише и эпитетами сорокалетней давности.

Оба письма пришли почти одновременно. Моника уже который раз бралась их перечитывать. Пресловутое одиночество позволяло ей предаваться совершенно никчемным, но таким приятным занятиям. Она обожала эпистолярный жанр и неустанно совершенствовалась в нем. После переезда в Париж у нее завязалась активная переписка с оставшимися в Лондоне подругами. Но сейчас, впервые за многие годы, она не знала, что отвечать. Все пошло наперекосяк. Русский не давался, к вышиванию душа не лежала. Аппетит пропал. Ей становилось все труднее держать себя в руках. Чтобы хоть немного отвлечься, она чуть ли не силком «выводила себя гулять». Походка утратила легкость и упругость, она еле волочила ноги. Каждый жест выдавал напряжение и неуверенность. Ей даже перестала идти любимая коричневая шубка. Сейчас она выглядела в ней просто неуклюжей немолодой теткой.

Остановившись на аллее Люксембургского сада, она раскрыла сумочку. И в который раз не смогла устоять перед искушением перечитать уже сто раз читаные открытки. Одна представляла собой старинную фотографию в стиле Пруста: мужчина в котелке, с нафабренными усами, и маленький мальчик, катящий впереди себя огромный обруч. На обороте надпись:

На другой открытке был изображен натюрморт Ванессы Белл,[36] висевший в какой-то английской провинциальной галерее. Три дня она тщетно пыталась отыскать в этих цветах скрытое послание. Зато на обратной стороне были слова:

— Ох, простите, — извинилась Моника перед парнем на роликах, который чуть не сбил ее с ног. Сложив открытки обратно в сумочку, она пошла дальше, в волосах у нее запутался порывистый ноябрьский ветер и, вырвавшись, помчался дальше, разбрасывая за собой, как конфетти, опавшую рыжую листву.

— Господи, это же не еда, а произведение искусства, — восхитился Саймон, когда им принесли заказанное блюдо. (Кофе они попросили принести, как только пришли.) На тарелках лежало нечто оригинальное, напоминающее швейцарские булочки с тюрбо[38] или лососем (отдельно подавался соус «нантуа»[39]). Здесь же красовалась куропатка, посыпанная тертой морковью и цикорием.

— У меня рука не поднимется на такую красоту.

— Почему?

— Не хочется портить. А еще потому, что мы сидим и смотрим друг на друга и боимся слово вымолвить.

— Почему боимся? Хотя… Пожалуй, нам обоим есть чего бояться.

Они успели поговорить о литературе, музыке, обсудили французов вообще и парижан в частности, уроки русского, не шпионка ли Агафья Михайловна. Моника старательно обходила все щекотливые темы. О Ричелдис и Белинде не было произнесено ни слова. Официанты сочувственно улыбались, словно понимали, что происходит между этими двумя. Оба, и Саймон и Моника, были взвинчены до предела. Еще не поздно все остановить. Еще остается шанс спастись. Перед ними стоит вкусная еда, и совершенно не обязательно переходить грань, можно остаться просто добрыми друзьями. Они шли по острию. Шли, замирая от страха, боясь оступиться, но… продолжали идти. Молчание становилось невыносимым.

Он отпил кофе. С другого края стола (а ему показалось, с другого края земли) раздались слова:

— И что же?

Пауза.

— Может, мы говорим о разных вещах, хотя, — торопливо добавила она, — я так не думаю. Мы весь вечер их не касались. Зачем начинать сейчас?

— Потому что мы любим друг друга, — просто ответил он и потянулся к ее руке, которая нервно теребила подсвечник на столе.

— Зачем ты это сказал?

— Затем, что это правда.

— И ты уверен, что это взаимно?

Он всмотрелся в ее лицо. Обычно оно было слегка настороженным, словно его обладательница боялась, что ей причинят боль. (Ричелдис как-то обмолвилась, что Моника ей напоминает набросок портрета Джейн Остин, сделанный сестрой писательницы Кассандрой.) Оно словно несло на себе печать легкого превосходства над окружающими. Острого язычка Моники многие побаивались. Но сейчас в насмешливых зеленых глазах плясали веселые чертенята, резковатые черты смягчились, а на губах играла счастливая улыбка. Он чувствовал, что и сам выглядит примерно так же, сбросив привычный налет цинизма и усталости. Наверно, такими счастливыми и невинными были лица Адама и Евы.

— …Ну… Не знаю. И вообще я пошутил. А ты меня просто дразнишь.

Она бросила на него взгляд, полный муки. Взгляд существа, с которого сдирают заживо кожу. Это длилось миг, не дольше. Словно очнувшись, она вздернула подбородок, посмотрела на него с привычной насмешливостью и… отняла руку.

— Зря мы сюда пришли, но, черт подери, я рада, что мы это сделали.

— Почему зря?

— Саймон, ты сам все прекрасно понимаешь. Нельзя влюбляться в мужа лучшей подруги. И муж лучшей подруги не должен позволять в него влюбляться. Бог мой, у нас уже могли быть внуки.

— Не понял…

— А что бы сказала твоя жена, увидь она нас сейчас? Ты только представь.

— Порадовалась бы, что мы встретились в этом городе.

— А если бы она знала то, что знаем мы?

— Она бы не поверила.

— Я бы на ее месте тоже.

Саймон отпил вина и, помолчав, спросил:

— Ты когда-нибудь задумывалась о смерти?

— Разумеется.

— А я нет. А вот две недели назад почему-то задумался. После Фонтенбло. Я вдруг испугался, что мне и вспомнить-то перед смертью не о чем. Со стороны, наверно, кажется, что я хоть завтра могу сыграть в ящик с чувством выполненного долга — вроде бы уже всего достиг. Четверо детей. Преданная жена. Неплохой доход. Прекрасный дом, ну, во всяком случае, с общепринятой точки зрения. Хорошая работа, а в последнее время и дел-то никаких особо нет.

— Правда? Впрочем, ты прав, якобы деловые поездки в Париж, действительно, не считаются, — не удержалась от язвительного замечания Моника.

— Но по большому счету вспомнить-то нечего. Будто в трясине живу, пусто все, неинтересно. Жить не хочется. Вот и занимаюсь самоедством. Или того хуже, на Рич срываюсь. А на кого еще-то? Сам виноват. Думал, можно прожить жизнь без любви.

— А жена, дети? Разве ты их не любишь?

— Я не хочу сказать, что никогда не любил Ричелдис. Во всяком случае, мне казалось, что я люблю ее. Но если бы наша любовь была настоящей, то разве я смотрел бы на других женщин? — Он заметил, что Монику передернуло, но продолжил: — Это ведь правда. Наша прошлая встреча произошла при несколько… м-м-м… необычных обстоятельствах, поэтому я не считаю нужным обходить эту тему молчанием. Поначалу мне просто льстило женское внимание. Смешно, конечно. Знаешь, я был потрясен, обнаружив вокруг себя такое количество женщин, готовых на все — только руку протяни. Когда я был помоложе, думал, что для женщины главное — пристроиться к кому-нибудь под крылышко и свить гнездо. А оказалось, что многие леди просто любят…

— Я уловила твою мысль, избавь меня от подробностей.

— Удивление сменилось болезненным пристрастием, превратилось в своего рода марафон, который подхлестывало смешанное чувство вины и раскованности. В общем, душа неслась в рай, а попала в ледяную пустыню. Я не пытаюсь снять с себя вину. Ты меня понимаешь? Конечно понимаешь, ты всегда все понимаешь. Иначе я не решился бы сказать тебе все это. Можно хоть каждый день менять женщин, говоря, что «мне все равно, для меня это ничего не значит». Не значит, и точка. И я сломался. «Ничего не значит». А вокруг — пустота. Постепенно все потеряло смысл: работа, семья… Дети растут независимо от того, хорошо или дурно поступают их родители. Мои отец с матерью не навязывали мне своих взглядов. Так почему я должен давить на своих детей? Им не терпится поскорей стать взрослыми, чтобы стряхнуть с себя мою опеку. Моя жизнь? Не работа, не дом… а жизнь. Она жестока, она больно ранит… Я не боюсь старости… Я не склонен в каждом прыще видеть зародыш раковой опухоли. Ты помнишь стихотворение про арандельское надгробие?

— «От нас останется лишь любовь»…[40]

— Да… Я так и знал, что ты читала. Может, я сентиментален, как барышня из любовных романов «Миллз энд Бун»,[41] но мне кажется, что жизнь бессмысленна, если ты лишен внутренней свободы, если тебе не дано любить. Уютный дом, хорошие друзья, гольф-клуб, семья — это все чудесно, но этого мало. Счастье важнее покоя.

— И ты решил, что счастье можно найти, пригласив старую, ну о-очень старую знакомую в роскошный ресторан? Знакомую, которую связывают с твоей семьей долгие годы дружбы? Саймон, опомнись, мы же почти родственники!

— Прекрати издеваться.

— Разве я издеваюсь?

— Да. Прошу, не надо. Не смейся, даже если тебе претят мои слова… Я схожу с ума, Моника, но мне… мне нужна любовь!

Его пальцы потянулись к ее руке, но та проворно отодвинулась и обхватила бокал.

— Я хочу тебе кое-что рассказать… Одну историю. Когда-то давным-давно жили-были три девушки. Красотка, Милашка и Серая Мышка-тихоня. У Красотки и Милашки не было отбоя от поклонников, Мышка-тихоня…

— Это ты-то мышка? Ты никогда не была мышкой, что за дикость?

— Это хорошая история… Не перебивай. — Узкая, прохладная ладонь легла ему на губы. — Пусть не Мышка, пусть Простушка Джейн. Простушке Джейн не нужны были никакие поклонники, потому как она уже была влюблена. По образованию историк, Джейн занималась елизаветинской эпохой. С профессором она познакомилась, когда редактировала его книгу…

— Неужели ты и профессор Эллисон?..

— Он был старше ее, намного старше, и очень сильно ее любил. А она… она не говорила ни «да» ни «нет». Ей льстило его внимание, и она позволила случиться тому, что случилось. И не остановилась, боясь, что в ее жизни больше никогда ничего не будет. Ее немного пугало собственное отношение к нему… Он вызывал сострадание и жалость. Она знала, что он искренне любит ее, и если сейчас она его оттолкнет, он сломается. Поэтому она не отвергала его ухаживаний. Они не жили вместе. Она просто старалась скрасить его жизнь, не загадывая на будущее. Соседка Тихони собиралась замуж и готовилась к переезду. И тогда работодательница Тихони, ее звали Мадж, спросила, не найдется ли в Оукерах место для ее дочки Милашки. Примерно тогда же появилась и Красотка. Эта работала в глянцевых журналах и напропалую морочила голову своим многочисленным кавалерам. Ей Простушка Джейн не завидовала. Она завидовала Милашке. У той был потрясающий возлюбленный. Красивый, обеспеченный. Из тех, кого видят во снах, кого ждут всю жизнь, о ком можно только мечтать. При виде его у Простушки учащалось дыхание и подгибались колени.

— Скажи, что ты только что все это выдумала.

— …Простушка Джейн знала, что она ему не пара. Он никогда и не глядел в ее сторону. К тому же она продолжала нести свои крест в виде престарелого профессора. Когда Милашка вышла замуж за своего Принца, Простушка Джейн от души поздравила подругу, хотя сердце ее разрывалось…

— Я не знал…

— Через год мы с Джоном уехали. Мы прожили вместе четыре года. Но сердце мое осталось в Оукерах. Я не гналась за его деньгами. Он мне столько раз говорил, что после его смерти я стану богатой вдовой, а меня так раздражали эти разговоры, что говорить он перестал… Когда ему исполнилось шестьдесят два года, он умер. И все оставил мне. Я оказалась богатой невестой, ни гроша не смыслящей в вопросах любви. Я завидовала Ричелдис не потому, что она так чудесно устроила свою судьбу. Я не хотела для себя такого же мужа, как у нее, — прекрасного принца, благородного рыцаря, героя-любовника, обеспеченного и желанного. Мне нужен был именно ее муж. Увы! Во-первых, она была моей лучшей подругой. Во-вторых, они были по уши влюблены друг в друга. Казалось, они нашли секрет счастья, посягнуть на которое казалось кощунством: даже имей я хоть один шанс завлечь этого принца, я бы им не воспользовалась… Так я и оказалась в Париже. Просто сбежала куда глаза глядят, подальше от чужого счастья.

— Боже мой… Боже мой… Каким я был слепцом!

— Все почему-то считают своим долгом пожалеть меня за то, что я живу одна. Но никто не хочет поверить, что это одиночество мне не в тягость. Мадж пыталась удержать меня, когда узнала, что я увольняюсь. Она сыграла не последнюю роль в моем отъезде. Ее бы энергию да в мирных целях!.. Она, как асфальтовый каток, раздавит и не заметит. Я всю жизнь мечтала ни от кого не зависеть, делать то, что хочется именно мне, а не исполнять чужую волю. Хочу — читаю, хочу — гуляю, хочу — ем, хочу — сплю, причем тогда, когда этого хочу я, а не кто-то другой, пусть даже близкий и желанный! Париж — восхитительный город, по нему можно гулять бесконечно. Можно устроить праздник желудка, да мало ли что можно придумать! Друзья меня не забывают. Белинда частенько приезжает погостить. Коллеги по издательству звонят каждый раз, когда оказываются во Франции. Мне нравится такая жизнь. А всего-навсего надо было выбросить из головы все эти любовные томления и метания. Надеюсь, ты не думаешь, что я осталась старой девой, превратилась в синий чулок и прочие глупости. Мне нравится заниматься сексом. Но меня до ужаса пугает сама возможность того, что я могу к кому-то привязаться и потом измучить своей привязанностью и себя, и человека, которого полюблю.

— Ты об Эллисоне?

— О Джоне? Нет, что ты! Джон был изумительный человек. С ним было очень хорошо. Он был так нежен со мной… Он меня обожал, а я… я была слишком молода и не могла устоять против этого натиска. Ведь можно любить и при этом не подавлять того, кого любишь. Зачем кушать любимых? Ведь от них тогда ничего не останется. Вот Мадж просто не умела иначе. Ей обязательно надо было подмять под себя своих любимчиков. Это, конечно, сравнение немножко из «другой оперы», но суть та же. Да я по глупости и не подозревала, что можно жить как-то по-другому. Я, собственно, не очень-то и верила, что меня можно просто любить. Ничего не требуя взамен.

— Боже, но…

— Вот только не надо патетики… Я просто рассказываю, как все было. В Париже я поняла, что второго Джона у меня не будет. Но я этого и не хотела. Хотя мне до сих пор его очень не хватает. Я боготворила его. Но не любила. Только не вздумай вообразить, Саймон Лонгворт, что я тут в Париже только и делаю, что по тебе сохну! Вспомни, что было начертано на перстне царя Соломона.[42] Стоит только сказать себе: «этого не может быть, потому что не может быть никогда», как тут все и начинается. Я всю жизнь прожила с сознанием того, что я тебе не пара, что вы с Ричелдис созданы друг для друга, что у вас образцовая семья, что ты достойнейший супруг достойнейшей женщины в мире. Черт меня дернул поехать в Фонтенбло!

Официант принес счет.

Им обоим вдруг стало трудно дышать. Они вышли на улицу. Иссиня-черное небо над бульваром Сен-Мишель вызвездило бесчисленными огоньками. Моника спрятала руки в карманы синего твидового пальто (Белинда называла его «сиротская радость»), и Саймон понял, что сейчас ее лучше не трогать. Странно, вроде и выпили-то они всего ничего, но им казалось, что реальность немного изменилась и они смотрят фильм, в котором сами же и исполняют главные роли. В голове у обоих шумело, слова доносились будто сквозь туман.

— Знаешь, меня такая зависть обуяла, когда я увидела твою подружку. А потом я подумала: «Какая, в сущности, разница, эта или другая?» Меня-то ты все равно никогда не хотел.

— Но… но я хочу тебя…

— Саймон, я не могу быть одной из многих.

— Ты слышала, что я тебе только что сказал? — Он развернул ее за плечи, так, чтобы видеть ее глаза. — Я люблю тебя, Моника.

— Да, милый, конечно, да. Я знаю.

— Я люблю тебя так, как никогда никого не любил.

— Ты меня любишь две недели. А я тебя — двадцать лет. Думаю, это дает мне право отнять у тебя еще несколько минут для серьезного разговора. Только давай начистоту. Насколько это возможно, когда говоришь о любви. Мне не нужен роман-однодневка. Мне ненавистна мысль о тайных свиданиях по выходным, украдкой или когда выдастся удобный случай. Для меня это неприемлемо. Я не вижу в этом никакого смысла. Мне неинтересно переспать и разбежаться. Это унижает.

— Я тоже против таких отношений, Мона. Поверь мне. Я не хочу никого обманывать, не хочу прятаться. Ты и только ты можешь вернуть мне чистоту.

— Милый мой, милый. — Она мягко взяла его за руку. — Это самообман. Чистоту вернуть невозможно. Можно смыть грязь. Но нельзя дважды войти в одну реку.

— ???

— Если бы ты уехал сегодня и нам никогда больше не суждено было встретиться, я бы как-то пережила это. Люди и не такое переживают: они умирают, их жрут черви. С любовью иначе. Я бы жила свою жизнь, ты — свою, с женой и детьми. И мы бы выжили. И не было бы так больно. Потому что так — больно, милый. — Обычно ровный голос вдруг задрожал, по щекам заструились слезы. — Три недели назад все было хорошо. Не рай, конечно, но жить можно. А тут пара звонков, открыток, поход в ресторан — и все перевернулось. Почему так?

— Потому что.

— Но ведь ничего не изменилось. Мы можем это все сейчас остановить.

— Это? Да ты знаешь, что это? — Он вскинул руку к небу… — Это Любовь. Она движет солнцем и звездами. Жизнь дана не для того, чтобы прожить ее в серой обыденности, мы появились на свет не только для того, чтобы надрываться ради лишнего пенни. Всего не заработаешь и с собой не унесешь. Не только для того, чтобы есть, пить, ходить в сортир, стариться и в конце концов сдохнуть. Должно быть что-то еще. То, что я к тебе чувствую, слишком огромно, чтобы им пренебречь.

— Что «еще должно быть», Саймон? Ты рассуждаешь, как ребенок. У тебя жена, работа, дети… Как бы мы ни любили друг друга, от этого нельзя так просто отмахнуться. Они были, они есть, они будут. Как ты не понимаешь?

— Я тебе уже сказал, что я чувствую.

— А я пытаюсь объяснить то, что чувствую я. Я, конечно, не очень хорошо разбираюсь в этой тонкой материи. Опыта, видать, не хватает, но я тебе вот что хочу сказать. Если мы сейчас расстанемся и больше никогда не увидимся, я, наверно, смогу превозмочь свою любовь. Но если мы станем любовниками, я ни за что не смогу поручиться. Мне будет все равно, что кому-то плохо и больно, я тебя уже никуда не отпущу. Называй меня как угодно: хищницей, собственницей, но ты мне нужен весь. Все или ничего.

Они дошли до моста Сен-Мишель. Моника смотрела в сторону, чтобы он не заметил ее слез. Но ему хватило ее слов, чтобы вдруг ощутить, как соленая влага подступает к глазам — как будто из самого сердца. Они стояли, обнявшись на пронизываемом осенним ветром мосту, и плакали. Горько, как умеют плакать только дети.

Бартл проснулся в предрассветной темноте. В горле пересохло, все тело в испарине. Неужели грипп? Только не это, ведь сегодня он пригласил Стефани в «Добрые друзья». Они не виделись уже десять дней. Может, все-таки добраться до Хайбери? Нет, не пойдет. Вдруг она от него заразится?!

Через пару часов он снова проснулся и, если не считать того, что замерз, как собака, никаких признаков болезни у себя не обнаружил. Бартл благодарно осенил себя крестным знамением и встал с постели. В это время года он всегда ложился, предварительно утеплившись. Под пижамой была теплая водолазка, подштанники, носки (один синий, другой черный) и — как он с некоторым недоумением заметил — галстук. Ага, он вчера забыл снять рубашку.

Толком не проснувшись, он поплелся в туалет, по привычке прислушиваясь к знакомому похрапыванию. Подойдя к зеркалу, остановился: небритая развалина. Неужто именно таким его видят прихожане? Впрочем, вид не хуже, чем обычно. Левый глаз покраснел непонятно от чего, а может, так и было… Язык, по обыкновению, обложен. Лимфоузлы — он потрогал себя за ушами — к счастью, не увеличены. Болезнь — противнейшая штука. Бартл почистил зубы, педантично прошелся зубной нитью везде, где смог достать. Снова почистил, прополоскал рот. Дошел до кухни, включил чайник и вернулся в постель, решив полежать, пока вода не закипит. Включил маленький радиоприемник, передавали «Мысль дня». Передачу вел какой-то либеральный министр, он рассказывал про авиакатастрофу. Ни слова о религии. Бартлу нравился только один участник этой передачи — раввин, шутки которого неизменно отличались приятной остротой. Улыбнувшись своим мыслям, он пришел к выводу, что ужин со Стефани непременно состоится. Бартл сотворил кратенькую благодарственную молитву — попросив Господа оградить чад своих от грехов и соблазнов. Дошептав последние слова, он услышал бульканье воды и пошел делать чай для Мадж.

Клацая зубами от холода, они вскрыли банку сардин.

— И это пройдет, Мадж. Мне сегодня нужно съездить в Хайбери.

— Я и без тебя знаю, что и это пройдет, если только я не загнусь от воспаления легких в таком морозильнике. Надо же было так опростоволоситься с батареями. Какой дурак придумал, что от воды тепла больше, чем от огня? Как хорошо было с газовой колонкой!.. Дернул нас черт согласиться все поменять… Мерзни тут теперь…

— Да уж, у нас не жарко…

— Раньше включил посильнее газ, и в ус не дуешь, и никого звать не надо. Тем более, все равно не дозовешься…

— Это вы про инженеров?

— Я и без тебя знаю, как они называются, — вскинулась Мадж. — Так нет же, тебя зачем-то несет в Хайтон. Ко мне должна приехать Тэтти Корэм. Я хотела дома остаться, но ведь ее даже угостить нечем. Так что, скорее всего, мы пойдем в итальянский ресторанчик. Там очень мило и близко… Хорошее утро сегодня.

Она плеснула виски в свою чашку с кофе. Бартл не стал отказываться, когда она предложила ему сделать то же самое.

— А кто такая Тэтти Корэм?

В прежние времена Мадж славилась своим гостеприимством и потрясающим даром рассказчика. К ней и сейчас нередко заглядывали бывшие коллеги — то ли в память о прошлых встречах, то ли из-за неосознанного чувства вины здоровых перед увечными. Каждому она находила прозвище, удивительное по своей меткости. Но сейчас у нее в голове все настолько перепуталось, что понять, о ком идет речь, было невозможно. Почтальон, которого поначалу окрестили Благородным мавром, в один прекрасный день превратился в Почтенного-как-бишь-его…

— Мы с ней поужинаем, разопьем бутылочку «Вальполичеллы».[43]

За разговорами незаметно пролетело утро. Порядком замерзнув в нетопленом доме и так и не дождавшись появления таинственной Тэтти Корэм, они отправились за покупками — есть в доме действительно было нечего. Лазанья, выглядевшая на картинке очень аппетитно (и главное, абсолютно безопасно для вставной челюсти Мадж), рыбный пирог и яблочный торт перекочевали в корзинку Бартла. Поскольку вечером их ожидал более обильный ужин, чем обычно, они решили зайти перекусить в ближайшем пабе, взяв пару пакетиков чипсов и, само собой, виски. Со стороны их можно было принять за семейную пару. Миссис Круден, сохранившая следы былой красоты, в темно-зеленом пальто, отороченном черным бархатом, и маленькой меховой шапочке смотрелась куда авантажней, нежели Бартл, чьи ботинки, потертая куртка и усыпанный перхотью свитер производили удручающее впечатление. В углу зала надрывался музыкальный автомат. Наши герои остановили свой выбор на креветках в корзиночке, политых чесночным соусом.

— Пальчики оближешь… Знаешь, Тэтти Корэм подавала большие надежды.

— Да-да, конечно, — поспешил согласиться Бартл.

Вернувшись домой, они решили вздремнуть. Все-таки не каждый день начинался с виски.

Проснувшись, Бартл понял, что дело плохо. Его трясло как в лихорадке, тело было липким от пота. Пришлось идти в душ (тоже целая эпопея). Наскоро сполоснувшись, он обследовал шкаф в надежде найти чистую рубашку. Таковой не оказалось, зато в спальне нашлось нечто подходящее, в полосочку, при ближайшем рассмотрении оказавшееся относительно свежим.

— Похоже, я заболеваю, — сообщила Мадж за чаем. — Этот чертов Патни с его вечной сыростью и бронхитом сведет меня в могилу. Постель всегда волглая. Однажды я летела куда-то, не помню куда, и мне попался милейший попутчик, священник. Мне очень понравилась одна его фраза. Он сказал, что нормальные люди по утрам не летают. В самую точку попал. Раньше все сидели по углам и никто никуда не рыпался. Вот в России, там все правильно сделали. Многие осуждали Эрика за его левые взгляды, но он считал, что Сталин поступил мудро, запретив свободное передвижение. Вон Колумб допутешествовался. Весь мир теперь лечится.

Бартл вдруг спохватился, что забыл позвонить насчет батарей.

— Непременно позвоню после чая. — И тут же забыл о своих словах.

Спускаясь по лестнице, он вдруг понял, что у него слипаются глаза. Краешком сознания отметил, что Мадж, скорее всего, и сама сочувствовала коммунистам. Впрочем, она права. Мы слишком много суетимся.

Он вспомнил, что давеча по дороге в Хайбери зачитался Рут Ренделл[44] и так увлекся, что проехал свою остановку и в результате на час опоздал в «Добрые друзья».

О чем они разговаривали со Стефани? Да ни о чем. Это вам не Босуэл с доктором Джонсоном.[45] Но спроси его кто-нибудь, не скучно ли ему с этой девушкой, Бартл бы страшно возмутился. Рядом с ней он отдыхал душой, легкая болтовня действовала на него умиротворяюще. Они заказали и съели жареные медальоны из свинины, шипящий бифштекс с рисом, приготовленный каким-то диковинным способом, огромную тарелку лапши по-кантонски и вяленые бананы. И зеленый чай — рядом со Стефани Бартлу не требовался алкоголь для бодрости.

Бартлу она казалась совершенством: приветливое бледное личико обрамляли рыжие кудри. За едой она рассказывала о событиях, которые успели произойти за то время, что они не виделись, и иногда позволяла Бартлу подержать ее за руку. Правда, все события касались либо работы, либо родственников. О своей личной жизни Стефани ни разу не проронила ни слова. Бартл изнывал от ревности, гадая, как она проводит вечера, но молчал. Он боялся, что в ответ на вопрос, что она делала, например, вчера после работы, услышит игривое (или смущенное): «Ах, мы ходили с моим другом в театр». Он был уверен, что друг есть, его просто не может не быть, и хорошо, если один, но предпочитал оставаться в неведении об этих счастливчиках. Лучше краткие встречи, чем никаких. Лучше быть добрыми друзьями, чем трагическими любовниками.

— Ну что мы все обо мне да обо мне, — спохватилась Стефани, так ничего о себе и не рассказав. Все больше про коллег по работе, о том, где кто отдыхал или где собирался провести выходные. Какая-то Сандра ездила на Ланзароте, что на Канарах, и вернулась дочерна загорелая. Черт, какое ему дело до какой-то Сандры! — А ты что поделывал? — вежливо поинтересовалась она.

— Как всегда. Мадж стало немного получше. Дай Бог, чтоб это продлилось подольше. А то ее заскоки сведут меня с ума.

— Тебе не позавидуешь!

— В позапрошлое воскресенье к моему брату съездили.

— Хорошо провели время?

— Да как тебе сказать…

Она рассмеялась.

— Ты такой чудной!

— Что же во мне чудного?

— Да так.

«Да так» было ее любимым выражением.

— Знаешь, а я ведь не люблю своего брата.

— Бартл!!!

— Завидую, наверно. Он по всем статьям обошел меня, и я сильно подозреваю, что братские чувства его не сильно одолевают.

— Бартл! Как ты можешь так говорить?!

— Легко. Главное — признаться в этом самому себе. Сразу легче становится. Я с детства чувствовал его превосходство. Теперь все гораздо проще.

— Вы похожи?

— Не очень.

Они умолкли, завороженные видом шкворчащего бифштекса, от которого поднимался восхитительный аромат. Удержаться было невозможно. Мгновенно опустевшие тарелки они, переглянувшись, промокнули хлебным мякишем, незамедлительно отправленным в рот.

— Наверно, я счастливая. Мне никогда не приходилось кого-то сильно не любить.

— Ты такая хорошая…

— Ты тоже очень симпатичный.

— Понимаешь, я не совсем это хотел сказать.

— Не понимаю.

— Некоторым легко быть хорошими. Вот, например, Ричелдис, жена моего брата, дочка Мадж…

— Она тебе нравится?

Стефани частенько отпускала шуточки на тему амурных похождений Бартла. Ей казалось, что мужчине льстит, когда другим кажется, что он ведет бурную личную жизнь. Правда, этот мужчина каждый раз повторял, что единственная девушка, кого он любит, — это она, Стефани, но она явно не собиралась воспринимать всерьез его слова.

— Как она может мне нравиться? Она же моя невестка.

— Ну и что? Разве это имеет значение? С мужчинами такое часто случается.

— Она милая, душевная, но…

— Ой, ты покраснел! — воскликнула Стефани.

— Вовсе нет.

— Правда, Бартл, покраснел.

Стефани опять хихикнула (казалось, она нарочно его провоцирует). Бартлу это хихиканье было неприятно, хотя он и понимал, что она смеется не над ним.

— Я хотел сказать, что Ричелдис просто очень хороший человек, что бы там ни говорила ее мать.

— Бог ты мой… А у них с матерью что, плохие отношения?

— Стефани, мне трудно судить Мадж. Мы с ней, можно сказать, родственные души. Ей тоже очень трудно быть хорошей. Так уж мы с ней устроены, может, это такой особый обмен веществ, трудно сказать. — Тут он замялся, будто школьник, пойманный за недостойной шалостью. — Да и личная… м-м-м… неустроенность не улучшает характер.

— И все-таки, мне кажется, вы с братом оба очень хорошие, — торопливо перебила его Стефани, пока разговор не перешел в более щекотливую плоскость. — Бывает, что абсолютно разные люди прекрасно уживаются вместе. Вот моя бабушка, которую тетя Рей всегда старается заткнуть, и дядя Ленни…

В ее словах не было ничего смешного, но почему-то упоминание о дяде Ленни всегда веселило обоих. Родители Стефани погибли в автокатастрофе, когда она была совсем маленькой, и она выросла в доме своего дядюшки, таксиста Леонарда Бернштейна.

— А кто присматривает за Мадж, когда тебя нет? — вежливо поинтересовалась она, когда на деревянном подносике не осталось ни единой рисинки и ни капли соуса. — Ричелдис?

— К ней приехала какая-то знакомая, она тоже вроде по издательской части. Мадж называет ее Тэтти Корэм. — Бартл запнулся, не зная, стоит ли говорить Стефани про чудаковатую привычку Мадж наделять всех прозвищами или лучше сразу пояснить, что Тэтти Корэм — персонаж из Диккенса. Он подозревал, что Стефани не только не читала Диккенса, но и едва ли слышала о нем.

— Странное имя.

Он кивнул.

— Тут поблизости есть итальянский ресторанчик.

— Италья-а-нский? — протянула Стефани. — Я больше люблю китайскую кухню.

— Ты и меня приучила к китайской. — Бартл почувствовал, что его лицо расплывается в блаженно-глуповатой улыбке.

— Ужасно люблю, когда много помидоров. Правда, эти вяленые бананы — просто объедение?

— А зубы от них не портятся? — притворно нахмурился Бартл.

— Ничего страшного, придешь домой, почистишь, — последовал деловитый ответ, и очередной ломтик вяленого банана исчез во влажно-алых губках.

Моника стояла в библиотеке университетского женского клуба, пытаясь сосредоточиться на какой-то статейке в «Литературном приложении» к «Таймс» и искоса поглядывая на старушку в углу, хихикающую над «Private Eye». Седая, в очках с роговой оправой, кожистая, как ящерица, живая, подвижная. Ей могло быть и семьдесят, и сто лет. Наверняка бывшая выпускница Оксфорда. Несмотря на разницу в возрасте, Мадж рядом с этим божьим одуванчиком казалась развалиной. Господи, что же с ней случилось?! Времени с их последней встречи прошло всего каких-то полгода. Они тогда заходили в этот самый клуб, и Мадж была бодра и энергична. И выпить могла немерено, но алкоголь ее не брал, и она полностью владела собой. Они в очередной раз повздыхали над бедственным положением, в котором оказались издательства, посплетничали немного, Мадж взахлеб рассказывала о любимых авторах: Энтони Хект,[48] Булгаков, Сен-Симон, Айви Комптон-Бернетт.[49] Но вчера! Моника просто ушам своим не верила. Мадж несла чудовищную чушь, путаясь в именах, названиях, событиях… В одной куче оказались Диккенс, де Галль, этика полов. Но при этом, как ни странно, с таймером центрального отопления она справилась довольно лихо. А какой у нее в доме бардак и запустение! Моника пришла в ужас. Может, действительно, надо было остаться прибрать квартиру?

Прежде она каждый раз предупреждала Мадж, что собирается в Лондон. На этот раз все было иначе. Моника, правда, попросила Мадж никому не говорить о своем приезде, но теперь ее одолевали сильные сомнения, что бывшая начальница сможет удержать язык за зубами. Ее нынешнее состояние не позволяло надеяться ни на что вообще. А учитывая, что она всегда была довольно словоохотлива и весьма бестрепетно относилась к чужим тайнам…

Стоя с Саймоном на мосту Сен-Мишель, Моника не сомневалась, что отныне судьба навеки связала их, что именно она, Моника, займет в его жизни место единственной и неповторимой, невзирая на сплетни и кривотолки. А тут ее одолели сомнения. Нечастые телефонные звонки (правда, как-то они проговорили целых два часа). Редкие встречи. Любовь. Любовь? Но ее негоже разменивать на случайные встречи. Если даже отбросить то, что они были слишком серьезными людьми для подобных отношений, — они к тому же еще и не молоды. У них попросту нет времени на подобные экзерсисы. Моника отчаянно мечтала — хотя это ни разу не произносилось вслух — родить от него ребенка. В общем, она пребывала в смятенных чувствах и не понимала, на каком она свете. Она казалась себе самой заброшенной комнатой, пыльной, захламленной, долгое время запертой. Комнатой, дверь которой неожиданно открылась, и в нее хлынул поток солнечного света.

Единственное, что приходило в голову, — это поехать в Англию и увидеть все своими глазами. Моника собиралась сначала навестить Мадж и прощупать почву. Отношения матери и дочери не обязательно предполагали, что миссис Круден вскинется на защиту Ричелдис только потому, что она ее мать.

Одной из излюбленных тем бывшей издательницы была, как она говорила, «идиотская прихоть» короля, который предпочел жениться по любви на этой хищнице Симпсон.[50] Мадж Саймона не слишком-то жаловала и не скрывала, что не одобряет выбор Ричелдис. Поэтому Моника вполне могла рассчитывать если не на понимание, то хотя бы на сочувствие. К тому же, решила она, обстановку лучше выяснять на месте.

И все-таки Моника переживала. Любовь к Саймону не настолько ожесточила ее сердце, чтобы она с легкостью могла нанести такой удар лучшей подруге. А других вариантов она не видела. Либо все, либо ничего.

Может, оно и к лучшему, что состояние Мадж не располагало к откровениям? Она ведь могла и в ярость прийти, узнав, что малышка Тэтти Корэм увела мужа у бедняжки Ричелдис. С другой стороны, мадам была столь непредсказуема, что запросто могла выдать нечто вроде: «Честно говоря, я всегда была против брака моей дочери и Саймона Лонгворта…»

А вдруг своей любовью к Саймону она разобьет сердце обитателям Патни или Сэндиленда? Монике действительно страстно захотелось повидать их прежде, чем все откроется. Ей просто необходимо было их увидеть. Это было бы все равно как ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. В Париже у нее друзей не было, посоветоваться было не с кем, и ее тянуло в Англию, словно магнитом. А вдруг ей все пригрезилось?

Еще один тяжелый разговор предстоял с леди Мейсон. Эта была не слишком щепетильна в вопросах морали, но к Ричелдис относилась, как к священной корове. Моника написала Белинде сбивчивое письмо, попросила о встрече. Любопытная подруга не заставила себя упрашивать.

Позвякивая браслетами и цепочками, в солнцезащитных очках (это в ноябре-то!), Бел возникла на пороге женского клуба и, отыскав глазами Монику, кинулась к ней со словами:

— Выкладывай, что у тебя стряслось, не томи! Умираю от любопытства.

Моника оглянулась, ища взглядом ящерицу с «Private Eye», но та уже ушла. Журнала на столике тоже не было видно. Кроме подруг, в уютном зале, оформленном в кофейных тонах, никого не было. Белинда всегда недоумевала, почему Моника выбрала именно это учебное заведение. Здесь все было слишком академично, и леди Мейсон тут смотрелась, как сорока, случайно залетевшая на лебединое озеро, — ее зеленый костюм и вытравленные волосы, крашенные «перьями», явно выбивались из аскетично сдержанной обстановки. Моника смотрелась куда более уместно: туфли без каблука, юбка в складку, строгий бордовый кардиган, аккуратненькая головка, не обезличенная боевой раскраской.

— А тут выпить дают?

— Ты про спиртное? Наверно. Тебе может показаться странным, но, проведя некоторое время вдали от Англии и снова попав в Лондон, так приятно оказаться в подобном заведении — в Париже иногда не хватает здешней чопорности, к тому же тут и цены вдвое ниже.

— Ох, подруга, ты совсем дошла, как я погляжу. Принесите мне, пожалуйста, водку с тоником, если здесь это есть.

Официантка в черном платье и накрахмаленном фартучке словно возникла со страниц комедий Бена Трейверса.[51] Моника попросила рюмку сухого черри, чтобы составить компанию Белинде.

— С утра шаталась по галерейкам на Бонд-стрит. Видела прелестного Вюйяра.[52] Чуть было не купила. Сто лет уже не возникало такого желания. Но я решила не отступать от своих правил.

— Вся эта чушь про то, чтобы не покупать ничего, что не влезет тебе в сумочку?

— Вот он-то как раз вполне мог туда поместиться.

— А как твои шторы?

— Бог с ними, вдруг когда-нибудь придется продавать квартиру.

— Душа моя, надеюсь, ты приехала в Лондон не затем, чтобы обсуждать квартирный вопрос?

— Само собой. Я вообще не уверена, что хочу что-то обсуждать. — Моника помолчала, потом добавила: — Не дави на меня, Лин, ладно? Я должна тебе кое-что сказать, но у меня духу не хватает.

— Никак замуж собралась?

— Не совсем.

— Бог ты мой, ты меня пугаешь, — Белинда сверкнула белоснежными зубами. Кусочки льда звякнули о стекло рюмки, когда она залпом осушила ее.

— Я сама боюсь. Ты же меня знаешь. Все так странно. Я так не привыкла. Я даже не очень верю, что со мной это происходит.

— Значит, я была права. Появился кто-то.

— Твой тон подразумевает «наконец-то». Уверяю тебя, я прекрасно обходилась без этого пятнадцать лет.

— Видимо, перестала обходиться. Так?

— Поэтому мы и здесь.

— Мона, — неожиданно встревоженно сказала леди Мейсон, подавшись вперед и коснувшись запястья Моники. — Надеюсь, это не Жюль? Мне неловко тебя спрашивать, но…

— Жюль? А кто это?

— Я же тебе писала про него…

— Прости… У меня совсем голова кругом идет.

— Уф-ф… Отлегло… Знаешь, я почему-то перепугалась, что ты хочешь со мной встретиться, чтобы сказать, что положила глаз на Жюля. Прости, — горькая усмешка мелькнула в голосе Белинды, — но тут бы нам было не о чем говорить. Единственное, чего не должна делать приличная барышня, — это уводить мужика у лучшей подруги.

— …

— Ну и? В чем проблемы?

— Именно это я, кажется, и сделала.

Вопреки трагизму момента, на губах Моники расцвела на миг торжествующая улыбка.

— Но ты же только что сказала, что нет.

— Я в глаза не видала твоего Жюля, Линда. И разговор не о нем.

— А о ком?

Воцарившуюся паузу расколол неожиданный ответ:

— Глупо, но я не могу назвать его имя. О Боже, Линда, прости меня.

Смотреть на это было невозможно. Всегда сдержанная и рассудительная Моника Каннингем еле сдерживала слезы.

— Но это хоть мужчина?

— Нет, все совсем не так.

— Только не говори, что ты влюбилась в бабу!

— Да нет же!

Они обе хихикнули.

— Прости, Бел…

Моника поднялась. Белинда решила, что она сейчас бросится бежать, не допив свой наперсток с оставшейся на донышке жидкостью. Но та просто отошла к окну, чтобы никто не видел ее слез.

— Скажи, ведь все эти годы ты считала меня холодной и бесчувственной, как рыба. У тебя такая бурная личная жизнь, такие страсти кипят, а у меня…

— Душа моя, да я же всю жизнь сама стараюсь на тебя равняться… Получается только плохо. Ты для меня просто скала. Твоей выдержки и самообладания хватит на десятерых! Ты самая лучшая жилетка в мире! Как мне очередной принц в рожу плюнет, я к тебе… Хотя, наверно, такие вещи лучше переживать в одиночку, уткнувшись в подушку. Жюль такой славный, я обязательно вас познакомлю. Сейчас он уехал в этот чертов Суиндон, может, удастся получить роль в пантомиме, это было бы так здорово!

— …Не то чтобы я не хотела любви, — словно не слыша, продолжала Моника, — просто я не умею очертя голову бросаться в омут, как ты. Попробовала один раз — не получилось… Сто лет не вспоминала об этом, а теперь…

— Это тот, о котором мы говорим? — бдительно уточнила Белинда.

— Да. Я, наверно, всегда любила его. Но сейчас все переменилось, потому что он…

— Боже!.. — ахнула Белинда… — Это же Саймон…

— Он любит меня, понимаешь? Вот поэтому все и изменилось.

— По-моему, мне надо срочно выпить, — произнесла Белинда, роясь в сумочке в поисках сигарет.

— То есть? А та рюмка тебе не понравилась? Ты так сказала…

— Это было чудесно, но я уже все выпила.

— А-а-а…

— А ты как думала?

Вошла и неслышно исчезла официантка.

— Вы уже переспали?

— Я же только что сказала.

— Вы стали любовниками до того, как мы поехали в Фонтенбло? — осенило Белинду. — Поэтому ты так себя и вела.

— Нет-нет. Все было потом.

— После Фонтенбло?

— Нет. А разве это имеет значение?

— А как же! Так он и есть твое «большое и светлое»? Я так и подумала, что между вами что-то есть.

— Мы будем ими, — убежденно произнесла Моника. — Любовниками, то есть. Мы любим друг друга. О Господи, Линда, что же делать?

— Ничего не понимаю. Ты что, хочешь сказать, что вы только собираетесь стать любовниками и обсуждаете, как половчей подступиться к этому деликатному занятию? По телефону планируете? Бред какой-то!

Моника удивленно вскинула полосочки бровей:

— Что ты так раскипятилась? Ты сердишься?

— Глупый вопрос.

— Вряд ли твое мнение может что-то изменить. Просто мне интересно, что ты думаешь.

— Душа моя…

— Нет, скажи!

— Господи, какие же вы несчастные — и ты, и Саймон, оба!

— Значит, ты против. Всем, значит, можно быть счастливыми, а мне нет.

— Тебе не идут эти слова.

— А я и не чувствую себя собой. — Вымученно улыбнувшись, Моника тряхнула головой. — Идут, не идут — какая разница! Пошли куда-нибудь, поедим по-человечески.

За завтраком Ричелдис сказала:

— Я подумала, что хорошо было бы пригласить Монику на Рождество.

Саймон чуть не поперхнулся. Вот в этом вся она. И ведь именно так и поступит! Неужто кто-то подложил ему свинью и донес жене про их встречи с Моникой, лихорадочно соображал он. (Откуда узнали? Кто? Какая-нибудь дрянь с работы могла подслушать, как он ворковал по телефону с Парижем.) Другая сейчас устроила бы скандал с метанием сковородки или побежала жаловаться своему адвокату… А эта решила сделать вид, что ничего не произошло, и собирается, как ни в чем не бывало, провести Рождество с любимой подругой.

— Нет, малыш, сначала доешь то, что у тебя на тарелке, — попросила она Маркуса, клянчившего сладкий десерт.

— А я хочу вот э-э-это.

— Конечно, дорогой, ты все получишь, но сначала покажи мне пустую тарелку.

Опять это вечное курлыканье — сладкое, невозмутимое. Вполуха слушая, Саймон решил, что рано запаниковал: ей просто неоткуда было узнать о нем и Монике, неоткуда!

— Нет, конечно, если ты против, милый, то не надо. Будут только мама и Бартл.

— О Боже!

— Я понимаю, что с мамой сейчас нелегко, но что ж теперь поделаешь?

— Я очень люблю бабушку, — встрял Маркус.

— Конечно, солнышко. — Ричелдис кивнула малышу. — Но Моника всегда ладила с ней. Все-таки они столько лет проработали вместе, им наверняка найдется, что вспомнить.

— Что-то многовато народу получается.

— Даниэль не приедет, будет только Маркус.

— То есть ты уже все заранее обдумала?

— Вовсе нет, дорогой.

Она удивленно взглянула на мужа. В последнее время он стал такой раздражительный, слова ему не скажи. Месяц прошел с того дня, как он назвал Белинду идиоткой. Не хватало еще, чтобы он накинулся на Монику. Она такая ранимая! Хотя и со странностями. Но ведь у Моники на самом деле всегда были хорошие отношения с Мадж.

— Что-то у меня душа не на месте, — сказала Ричелдис, намазывая маргарином «Флора» тонкий, как папиросная бумага, тост из белого хлеба. — Вчера Мадж была совершенно никакая.

Саймон зашелестел «Дейли Телеграф» и с преувеличенным интересом уставился на испещренные цифрами страницы. Потом бросил взгляд в чашку с остывающим кофе.

— Что за бурду ты мне дала? Отвратительное пойло.

— Обычный кофе, такой же, как всегда.

— Одно не исключает другого.

О Боже, ей так не хотелось затевать сейчас ссору. Она же любит его. Она любит, когда все дома, когда все счастливы. Саймона в последнее время будто подменили, он словно с цепи сорвался, цепляется к каждому слову.

— Не кофе, а помои.

— Ты к ужину успеешь, милый?

— Нет.

— Нет?

— Мне надо в Лондон, скорее всего, я там и заночую, у меня на утро назначена встреча.

— Но ты можешь пораньше выехать из дома. Я подвезу тебя до станции.

— Этого еще не хватало, — поморщился он и встал из-за стола.

Она вышла за ним в коридор.

— Что с тобой происходит?

— Ничего.

— Нам надо поговорить. Нельзя, чтобы…

— Ну, наконец-то и до тебя дошло.

— Что я такого сделала? В чем провинилась?

— Почему ты плачешь, мамочка?

— Я не плачу вовсе, детка.

— Ладно, я пошел.

Саймон был уже в пальто. Сумку он собрал заранее. Ричелдис понятия не имела о его планах на ближайшую ночь. Она смотрела на мужа в надежде увидеть на его лице хоть какой-то проблеск теплоты, но он упрямо ничего не замечал.

— Не уходи, Саймон. Не надо так…

— Я опаздываю.

Он нагнулся и чмокнул сына в макушку. Когда он закрывал дверь, вслед ему донеслось: «Ты плачешь, мамочка. Я же вижу, что ты плачешь».

Саймон метнулся к гаражу. Сердце бешено колотилось, он буквально слышал его стук через пальто, пиджак, жилетку и майку. Казалось, внутри у него сидит какое-то существо и изо всех сил пытается освободиться. Саймона трясло. Он взмок и вообще чувствовал себя отвратительно. Больше всего он мечтал оказаться сейчас в тысяче миль отсюда. Так и свихнуться недолго. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что вел себя, как последняя скотина. Как он говорил с Ричелдис! Правда, в глубине души ворочалась подленькая мыслишка, что, раз он вел себя, как скотина, значит, и его измена уже не совсем измена или, как минимум, ей можно найти оправдание. Раз его потянуло на сторону и он позволил себе туда потянуться, значит, брак обречен. А раз обречен, значит, ее вина тут тоже есть. Но при этом, наравне с чувством вины, Саймон ощущал некое удовлетворение: измену почему-то легче было оправдать, если с женой не ладится. Ничто не берется ниоткуда.

Он с усилием повернул мокрую и холодную ручку двери. Утром подморозило, а сейчас все начало таять. Сад резал глаз какой-то застывшей, безжизненной красотой. Коричневые розы, одиноко торчащие астры, серебристый газон — все покрывали сверкающие капельки росы.

Саймон открыл гараж, кинул портфель на заднее сиденье и завел «лендровер». Но, выехав из гаража, он увидел Ричелдис. Босая, в одной ночной рубашке, она стояла на гравиевой дорожке. Черты лица уродливо искажены страданием. Она умоляюще протянула руки. Пришлось остановиться, и это окончательно взбесило Саймона.

— Ну что еще? — чуть приоткрыв окно, сварливо спросил он.

Ее рука беспомощно заскользила по стеклу.

— Милый, хороший мой…

— Ну?

— Пожалуйста, не уезжай. Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Истерика. Похоже, эта глупая курица поняла, что произошло нечто ужасное — и окончательное. Было очевидно, что в таком состоянии говорить с ней бесполезно.

— Возвращайся в дом! Что подумает миссис Тербот, если застанет тебя в таком виде? Или если придет почтальон? Люди решат, что ты сошла с ума!

— Пожалуйста, — ее прерывистую, сдавленную речь было жутко слушать, — скажи… мне… что… я… сделала… не так.

— Возвращайся в дом.

— Скажи… что… не сердишься на меня.

— Я сержусь. Дай мне проехать. — Но, вопреки своим словам, он вышел из машины. — Вернись в дом. — Он взял ее за локоть и повел к крыльцу.

— Прости. Я вела себя очень глупо.

Саймон протянул ей платок.

— Мамочка, ты плачешь. Я же говорил, что ты плачешь. Мамочка, почему ты плачешь? — всхлипнул Маркус и тоже заревел.

У Саймона к горлу подступил комок.

— Прости. Я совсем замотался в последнее время. Сорвался. Извини.

— Ну что ты, мой родной…

Она обнимала его, уткнувшись мокрым лицом в плечо. Саймон не чувствовал ничего, кроме отвращения и презрения, но продолжал прижимать ее к себе, хотя понимал, что это будет истолковано превратно. В нем шевельнулась жалость. Он стиснул ее, чтобы только прекратить эти слезы. Ричелдис подняла на него припухшие глаза, и он поцеловал ее.

— Я так испугалась.

Они забыли о ребенке. Казалось, мир вымер.

— Не бойся ничего.

— Я так сильно люблю тебя!

— Да.

— И ты тоже любишь меня, правда ведь, милый? Ты ведь, правда, любишь меня?

Он отвел глаза.

— Иногда, когда ты злишься, я ужасно боюсь тебя. Ты так смотришь, будто хочешь, чтобы я умерла, и мне кажется, что ты совсем не любишь меня.

— Послушай, — сказал Саймон, — мне нужно ехать. Я заночую в квартире. Увидимся завтра, я тебе позвоню.

— Спасибо, — прошептала она. Ее слезы уже высохли.

Саймон не оборачивался, но слышал, как она взяла на руки ребенка и начала что-то нашептывать ему.

Сев в машину, он включил музыку. Знакомые страстные звуки органной симфонии Сен-Санса смягчали и успокаивали его взбаламученные чувства.

Не то чтобы Уигмор-Холл славился своими исполнителями, но Саймону здесь нравилось. В первом отделении звучали небольшие произведения, в том числе Чайковский и струнный квартет Равеля. Исполнение наводило на размышления — выходило, что композитор может трудиться не покладая рук, чтобы создать музыкальное произведение, но в конце концов публика услышит лишь профессионально извлекаемые звуки. Великие произведения рождаются в недрах сознания и касаются некоей струны в нашей душе. Во всяком случае, именно так казалось Саймону. Пока звучала музыка, он позволял рассудку отдыхать, но это не значило, что ему в голову не приходили никакие мысли. Напротив, самые разные идеи мелькали в его мозгу, переплетаясь причудливым образом. К примеру, он понимал, что необходимо как-то решать проблему с тещей. У него перед глазами все еще стояла сцена, которую Мадж устроила в Рокингем-кресент. В ухудшении состояния Мадж Саймон почему-то винил Бартла, как-то упуская из виду, что именно из-за этого ухудшения Бартл вообще с ней поселился. Чарующие звуки Чайковского отвлекли его от мрачных мыслей, но ненадолго. Он вдруг обозлился на жену. Это она предложила ему поехать в Патни, хотя он мог провести время с куда большей пользой. Почему он должен выполнять за Ричелдис ее противные обязанности? Мадж — ее мать! И нечего прикрываться Маркусом. Сын уже ходит в детский сад, кроме того, есть миссис Тербот. Но размышления о Бедфордшире также растаяли под звуками музыки. Он снова оказался в прошлом, когда Мадж еще находилась в зените славы. В первый раз Саймон увидел ее на одной из вечеринок, где собирались всякие знаменитости. Он ощущал себя невероятно странно: рожденный, как говаривала Мадж, «королем коммерции», он переступил порог комнаты и оказался среди тех, чьи имена были у всех на устах. Здесь были актеры, писатели и, конечно, обязательная часть любой вечеринки, центр сплетен и внимания — Тео Горманн, вечный паяц.

— Мистер Элиот, еще самогона?

Да, в те дни еще были живы гиганты. Он помнил, как Мадж наполняла стакан великого человека. Поэт казался очень хрупким и мало говорил.

Внезапно сердце Саймона, окутанное дымкой мечтательной задумчивости, пронзила невыносимая боль. Перед его мысленным взором предстала вдруг теперешняя Мадж — сигарета, стакан виски в руке, волосы с какой-то грязно-серой, а не благородно белой сединой. А рядом с ней Саймон снова увидел робкое и в то же время ироничное лицо женщины, которую так отчаянно любил.

Еще одно воспоминание: тот же офис Розена и Стармера в отсутствие гостей. Они с Ричелдис заехали пригласить Мадж на ланч, но попали не вовремя. Она метала громы и молнии, размахивая у них перед носом экземпляром какой-то книги, как мечом.

— Тэтти Корэм, ты абсолютно безнадежна!

Ба-бах! Стопка бумаги, тщательно скрепленная резиновой манжеткой, хлопнула о стол Моники.

— Все это нужно переделать! У тебя там четыре разных варианта написания имени Монтегю! Ты что, напрочь забыла правило Харта? Если ты считаешь, что это можно назвать пунктуацией, позволю себе сослаться на страницу сто семьдесят девять. Невероятно увлекательно! Но я, черт побери, не нахожу увлекательным то, что мне приходится читать каждую издаваемую нами книгу! Молодежь, что, совсем разучилась читать? Поколение наркоманов!

Так Мадж разговаривала со своими сотрудниками. Загадка состояла в том, что если человек выдерживал несколько дней, он умудрялся как-то к этому привыкнуть. В то утро, пока Мадж изливала свой гнев, Моника смотрела в сторону. И в какой-то момент она мельком взглянула на Саймона. Сегодня, отделенный от того дня расстоянием в двадцать лет, он вдруг понял смысл этого взгляда. Он помнил его с такой ясностью, будто это случилось вчера. Рядом с ним стояла молодая беременная Ричелдис. Мадж выглядела как карикатура на саму себя. Но Монике не было никакого дела до них обеих. Этот взгляд недвусмысленно говорил о любви. Как он умудрился этого не заметить? Почему был таким слепцом? Но даже если бы он понял все раньше, что бы это изменило? В то утро двадцатилетней давности он не любил Монику. Это сейчас, когда он был без памяти от любви к ней, все детали прошлого приобретали совершенно иной оттенок. Не то чтобы Саймон хотел сознательно переписать всю историю набело. Нет, казалось, она сама себя переписывала и дополняла — без всяких усилий тех, кто ее, историю, собственно, и создавал. И поэтому ранее забытые эпизоды вдруг высвечиваются неожиданно ярко.

Еще один штрих. Моника счастливо улыбается. Довольная Мадж обнимает ее за плечи. Этот вечер они провели в Патни все вместе.

— Тэтти Корэм, я тебя обожаю! — сказала тогда Мадж. По какому поводу, Саймон не помнил. Судя по виду Моники, она не имела ничего против подобного заявления.

Равель — в довольно средненьком исполнении — вызвал гром аплодисментов. Цепочка ассоциаций прервалась, и Саймон стал пробираться к буфету. Свежие воспоминания о Мадж, хлеставшей «завтрак» и «обед» из стакана с джином, вызвали у него неожиданное отвращение к алкоголю, и он заказал апельсиновый сок. Обычно Саймон чувствовал себя довольно неловко и потерянно среди людской толпы. Но сегодня он практически не замечал, что происходит вокруг. Он смотрел на незнакомые лица, и туман любви кружил ему голову. Он не мог думать ни о чем, кроме Моники. Ни одна привязанность, ни одно прошлое увлечение не было похоже на происходящее сейчас. На этот раз все зависело от нее. Это был не дешевый роман, когда женщину легко подкупить своим обаянием и внешностью, нет. С Саймоном происходило нечто огромное, столь же величественное и губительное, как сама смерть. И он действительно ни в малейшей степени не владел ситуацией.

Когда все направились обратно в холл, он последовал за толпой. На мгновение забыв номер своего места, полез в задний карман и обнаружил там второй билет. И сам себе показался смешным. Он сел, заглянул в программу, и в этот момент жизнь выкинула с ним самую невероятную шутку. В зале стоял приглушенный шум, обычно предшествующий появлению музыкантов. Когда раздались аплодисменты и оркестранты вышли на сцену, Саймон неожиданно увидел Монику, пробирающуюся к нему через зал. Она молча села на пустующее рядом с ним место.

Саймон был уверен, что она осталась в Париже. Кроме того, никому, кроме Мадж, он не рассказывал о своих планах на этот вечер. Появление Моники на концерте казалось, по меньшей мере, чудом. Он хотел что-то сказать, но она остановила его, запечатав его губы своим длинным тонким пальцем. Никогда еще Саймон не воспринимал музыку так, как в этот вечер. От вступительных тактов, исполненных ужаса, скорби и страха, по коже у него побежали мурашки и зашевелились волосы на голове. Когда звуки Брамса хлынули в зал, по его лицу заструились слезы. Печаль обращалась силой, страсть побеждала и с триумфом изгоняла отчаяние. Каждой клеточкой своего тела он ликовал, чувствуя присутствие любимой женщины. Они не держались за руки. Не касались друг друга, не переглядывались — разве что изредка искоса поглядывали друг на друга. Но Саймон ощущал ее всю — мрамор кожи, запах волос, лучистые глаза.

Казалось, весь зал потерялся в тишине, воцарившейся за последней нотой, вершиной неистового крещендо. Раздался гром аплодисментов.

— Как ты сюда попала? — попытался он спросить, перекрикивая рукоплескания.

— Давай выберемся отсюда, — ответила она.

Публика все еще кричала «Бис!», бездарный виолончелист сиял триумфальной улыбкой, утирая со лба пот. Моника и Саймон протиснулись к выходу на Уигмор-стрит.

— Я увидела рядом с тобой свободное место. Вот и все. Надеюсь, это было не слишком самонадеянно с моей стороны.

— Я думал, ты в Париже.

— Это сюрприз.

Они рассмеялись.

— Тебе Мадж сказала, что я здесь? Я больше никому этого не говорил.

— Я не знала, что ты здесь будешь. Я просто люблю Брамса. Саймон, ну откуда берутся такие музыканты?

Значит, пронизавшая зал магия не коснулась ее. Внутри у Саймона что-то надломилось.

— Зачем ты приехала?

— Ты сам знаешь.

— Я ничего не знаю. После нашей последней встречи я понял, что знаю меньше, чем ничего. Знаю только то, что чувствую.

— А что чувствую я? О, Саймон…

— Это не просто чувство. Что-то случилось, но я не знал, как это воспримешь ты.

Они стояли на углу площади Портман, глядя друг другу в глаза. Пути обратно уже не было. Саймон обнял ее и поцеловал. Раньше они часто чмокали друг друга в щеку. Но сейчас он, как в первый раз, смаковал манящую мягкость ее губ, млел в страстных объятиях маленьких рук. У него заныло и сжалось сердце, когда они оторвались друг от друга. Ее улыбка была исполнена такой полней, искренней радости… На обратном пути в такси они не могли ни о чем говорить и только крепко прижимались друг к другу. Ее голова лежала у него на груди, а он обнимал ее за плечи.

Произошедшее в следующие несколько часов было неотвратимо, как судьба. Не прозвучало никаких вопросов, никаких «Стоит ли?» и «Хорошо ли это?». Задернув шторы в квартире Саймона на Сен-Питсбург-плейс, они разделись и бросились в постель. Монику будто подменили. Чопорность и сдержанность были небрежно и нетерпеливо сброшены вместе с туфлями. Девичья одежда и девичье воспитание остались аккуратно сложенными на стуле. Моника оказалась дикой, ненасытной, словно ее страстная натура, дремавшая долгие годы, наконец-то прорвалась наружу, сбросив старинные оковы предрассудков. Она низвергалась на него Ниагарой, уносила к Млечному Пути… Между нею и Саймоном происходило нечто огромное, удивительное, совершенно невероятное.

Открыв глаза и оглядевшись вокруг, любовники испытали чувство, близкое к удивлению. Казалось, пережитое за эти несколько часов наслаждение должно было заставить пространство исказиться и перенести их тела далеко-далеко отсюда. Они ожидали увидеть Вавилон, Висячие сады Семирамиды, любое из чудес света… но за окнами была видна лишь знакомая Бейзуотер-роуд. Они лежали недвижно, любуясь друг другом. Странное алхимическое таинство за сто пятьдесят минут преобразило эти два нагие тела в самые прекрасные, самые притягательные друг для друга во всей Вселенной.

Моника прижалась лицом к груди Саймона и прошептала:

— Возлюбленный мой!

Он гладил ее по голове, прикасался к шее и плечам.

— Никогда в жизни я такого не испытывал, — шепнул он в ответ.

— Не будем говорить, не будем ничего раскладывать по полочкам. Мы ведь знаем, что случилось с нами. Боже мой, Саймон, я люблю тебя.

Еще через час любовники поднялись с пола и, взявшись за руки, подошли к окну. Отдернули шторы. И время исчезло. Время теперь не имело ни малейшего значения. Единственное, что сейчас было важно, — это просто стоять у окна, смотреть на ночное небо, на верхушки деревьев, на этот милый, такой родной мир. Они побывали в таинственных Висячих садах и вернулись оттуда уже другими. Теперь изменился и этот знакомый мир за окнами, и Саймон с Моникой завороженно наблюдали за рождением новой Земли.

— Молния?

— Давай посчитаем, — сказала она. Медленно и внятно Моника досчитала до восьми, когда где-то вдали громыхнуло. — Восемь миль.

— Больше, — ответил он. — Ты медленно считаешь.

Они оба безмолвно досчитали до сорока. Сорок миль отсюда до Сэндиленда. Слышит ли эту бурю Ричелдис? Вспыхнула еще одна молния, на этот раз гром грянул быстрее и громче.

— Иди сюда. — Саймон подошел к ней с одеялом в руках.

Укрывшись им, они обнялись, с детским восторгом любуясь грозой. Грохотало так, словно сейчас рухнет небо. Гроза билась в комнате, как огромная пойманная бабочка. Лондон со своими расползающимися улицами, заваленными мусором, был залит оранжевым светом. Стихия бесновалась над городом, будто празднуя свое долгожданное освобождение. Молнии и раскаты грома уже не расходились во времени; комната, освещенная электрическими вспышками, содрогалась от громовых раскатов.

— С тобой мне не страшно, — сказала Моника. — Пусть в нас ударит. Я хотела бы сейчас умереть.

— Я не могу передать словами свои чувства к тебе.

— И не надо.

— И все-таки я попробую. Хотя, наверно, буду очень глупо выглядеть. Как старый волокита.

— Ты и есть старый волокита.

— Нет, неправда. Моника, прошу тебя…

— Слова тут не нужны. — Ее голос звучал одновременно твердо, нежно и иронически. Сильнейший удар грома громыхнул прямо у них над головами. — Если бы слова что-то значили, я смогла бы рассказать тебе, каково это — после стольких лет понять, что я на самом деле всем сердцем люблю тебя. Когда в Фонтенбло я увидела, что ты всего лишь старый волокита, я такое пережила… Если бы слова что-то значили, я донесла бы до тебя и эту свою боль, и невероятную радость, когда узнала, что ты не любишь ту женщину.

— Не надо об этом.

— Почему же? Именно мисс Джолли мы обязаны тем, что сейчас мы вместе. — Она нашла его руку под одеялом, погладила ее. Потом звонко чмокнула его в ухо. — Когда мы расстались в Париже, я боялась, что ты исчезнешь. Я бы тебя не винила. Я сама хотела исчезнуть. До сегодняшнего вечера я, в общем-то, не хотела, чтобы все получилось так.

— Если бы ты знала, как я тосковал по тебе.

Она снисходительно улыбнулась.

— Я приехала в Лондон не для того, чтобы гоняться за тобой, Саймон Лонгворт. Я приехала, чтобы проверить свои чувства. Мне хотелось понять, каково это — быть в Англии, знать, что происходит с тобой, что творится со мной…

— Творилось немало. И как ты себя чувствовала?

— Саймон, я сказала Белинде.

— Зачем?

— Мне нужно было кому-то рассказать, чтобы все это стало реальностью. Понимаешь?

— Боже!

— Она никому… никому не расскажет. Она кажется сплетницей, но я-то знаю, она хороший, надежный друг. Она любит… — Моника заколебалась. — Она всех нас слишком любит, чтобы кому-то причинить вред.

— Мне все равно, знает кто-то или нет. Сейчас мне все равно, — сказал он.

— А мне нет. Я так боюсь того, что будет дальше.

Ее последние слова утонули в грозовых раскатах. Вспыхнула молния, и по оконному стеклу застучали крупные капли дождя.

Ричелдис понимала, что Мадж не вечна. Но сейчас она ощутила это с какой-то пугающей остротой. Ситуация не позволяла предаваться отчаянию. Ричелдис было необходимо взять себя в руки. От мужчин в таких случаях мало толку. Они впадают в прострацию и начинают распускать нюни. Добиться от Бартла чего-то вразумительного не удалось, он только твердил, что не может сейчас разговаривать, и умолял ее скорее приехать. Что ж, это ее долг. Она выполнит его, чего бы ей это не стоило. Чертов Саймон! Опять довел ее сегодня до слез по телефону! Хватит с нее! Ричелдис решила, что больше не позволит себе переживать из-за него. Пусть говорит и делает, что ему вздумается. Ей больше нет до него дела.

Она приехала в Рокингем-кресент без двадцати одиннадцать. «Очень неплохо», — прикинула Ричелдис. Она успела позвонить своему муженьку, пообщаться с миссис Тербот, дай ей Бог здоровья; отвела Маркуса в садик; заскочила в магазин купить что-нибудь на ужин, и маленький «рено» с ревом помчался по дороге в Лондон.

— Ты почему так долго? — Бартл открыл парадную дверь.

— Бартл, тебя не учили в детстве, что сначала надо поздороваться?

— Заходи, врач уже здесь.

— Он наверняка подумал, что попал на помойку. Неужели нельзя было хоть немного прибраться?

Коридор был завален газетами.

— Это бесплатная почта.

— И что? Раз бесплатная — значит, пусть валяется? Где мама?

— Наверху. У нее врач.

Ричелдис открыла дверь спальни и попятилась. В нос ударил резкий запах мочи. Боже!

Мадж встретила дочь не слишком приветливо:

— О черт, и ты тоже убирайся!

Она сидела на кровати в халате, с совершенно прямой спиной. Через плечо перекинута полураспущенная коса. Рядом расположился молодой индиец в зеленом вельветовом костюме.

— Мама, как ты себя чувствуешь?

— Ты не слишком торопилась это узнать, — огрызнулась Мадж.

— Не волнуйтесь, все не так страшно, как кажется, — проговорил индиец.

Эти слова звучали как насмешка. Одно из окон было разбито, по всему полу валялись вещи — книги, одежда, заварочный чайник.

— Мне нужна бумага, — Мадж потянулась за коробкой с бумажными носовыми платками.

— Сейчас дам, — сказала Ричелдис.

— Не дотрагивайся тут ни до чего! Господи, почему никто здесь не слушает меня?

— Все хорошо, миссис Круден, успокойтесь, — голос индийца звучал мягко, успокаивающе.

— Нет, все очень плохо. Если она прикоснется к коробке, комната взорвется.

Ричелдис застыла. Она колебалась. Она чувствовала, что, если коснется коробки, комната на самом деле вполне может взорваться. Голос ее матери звучал убедительно как никогда. Казалось, что она играет сумасшедшую. Волосы она раньше всегда закалывала в пучок, и теперь эта коса придавала ей совершенно безумный вид. Халат распахнулся, предоставив взору присутствующих давно увядшие, неаппетитные прелести. Исчез блеск в умных глазках-бусинках лондонского воробья, да и где тот воробей? Мадж метала пронзительные недоверчивые взгляды — то на доктора, то на Ричелдис, то куда-то в пустоту.

— Этот человек не доктор, — сказала она.

— Кто же я?

— Сэр, у меня создается впечатление, что вас послал генерал де Голль. Так они называют его, хотя, конечно, он не настоящий генерал. О! — внезапно ее терпение кончилось. — Не спрашивай меня! Они говорят одно, а делают другое, да, и все это, чтобы сбить меня с толку! Я знала, что должен прийти мистер Барделл, чтобы позаботиться о моих ногах. Но он пришел не во вторник, а в какой-то другой день. Нет, меня не проведешь. Я сразу узнала почерк Умных Деток. Тогда-то я все поняла.

— Значит, миссис Круден, они говорили с вами через батареи?

— Да, и Тэтти Корэм с ними заодно.

— Она все время говорит об этой Тэтти Корэм, — объяснил доктор.

— Она установила в коридоре компьютер. Включить, выключить, включить, выключить.

— Тэтти Корэм не делала тебе ничего плохого, мама. Она в Париже.

— Конечно, конечно. Это другая Тэтти Корэм. Первую генерал отправил на гильотину. Во искупление. Но, видишь ли, в чем дело, никто не понимает, что я живу с разницей во времени, так что ей удалось прийти ко мне вчера вечером. И есть там еще один человек, муж Ричелдис.

— Мама, Ричелдис — это я.

— Мне пришлось раздеться, потому что моя одежда была до нитки пропитана ядом.

— Миссис Круден, вы устали, — сказал доктор. — Вам нужно отдохнуть. Мы сейчас поедем в больницу, там вам станет лучше.

— В какую больницу?

— Здесь недалеко. Всего на несколько дней, миссис Круден.

— Эрик никогда не умел вести хозяйство. Он, видите ли, очень много времени проводит у зубного. Или ловит утопленников в Темзе. Вы в курсе, что мой муж был похитителем трупов?

— Пока нет, — сказал доктор.

— Я не могу ехать без дипломатических бумаг и акций, — она понизила голос до шепота и подмигнула Ричелдис. Указав на доктора, она пояснила, на случай, если до дочери до сих пор не дошло: — Джонатан Мыс.

— Мама, Джонатан Мыс — это издатель.

— Он мой хороший друг. Милейшей души человек. Но он хочет провести меня. Меня так просто не возьмешь. Я еще всем покажу. Я буду бороться. Хартия вольностей гласит, что у человека нельзя отнимать то, чем он зарабатывает себе на хлеб. Ну так вот, я зарабатываю себе на хлеб акциями.

— Вы можете взять свои акции с собой, — сказал врач.

— Джонатан Мыс, — прошептала она снова, — мыс Доброй Надежды.

— Мама, Джонатан Мыс умер, — громко ответила Ричелдис. Глупо было продолжать шептаться.

— Знаю, — мать торжествующе подмигнула ей, давая понять, что спор решен. — Какой сегодня день?

— Вторник, — ответил доктор.

— Значит, если я добавлю пять?..

— Как вам будет угодно.

— Кто придумал, что в неделе семь дней?

— Это всего лишь условность, — сказал он.

— Как насчет восьмого дня? На восьмой день я восстала из мертвых и прибавила пять. Да, вот уж разозлились Умные Крошки и прочие проходимцы. Они считали, что установили в холле компьютер, но, как утверждает эта вот леди, Тэтти Корэм — в Париже. Тогда я решила созвониться через этот компьютер с Тэтти Корэм, позвонить ей в Париж…

Ричелдис с трудом сдерживала слезы.

— …и выяснилось, что там сейчас пять Тэтти Корэм, и все они катаются на… как его…

— На лошадях?

— На карусели! Все пятеро!

— Да, немало.

— Чересчур много, вот что я вам скажу. Но к тому времени уже раздавались взрывы.

— Была гроза, — кивнул доктор Ричелдис.

— Без вас знаю, мистер Всезнайка, — осадила его Мадж. — Я не дура!

— Никто не называл вас дурой, миссис Круден.

— Просто-напросто я единственный издатель в Лондоне, не печатающий всю эту порнографическую дрянь по заказу разных Умных Крошек. Говоришь, ты знаешь Хор-Белиша?

— Миссис Круден, нам пора ехать.

У Мадж стал озадаченный вид.

— Вы так думаете?

— Мама, я поеду с тобой.

— Я сама в состоянии доехать до больницы, — не допускающим возражений тоном заявила Мадж. — А ты помоги Роджеру-Разбойнику собрать мои документы, удостоверения, все мои бумаги.

— Моя машина к вашим услугам, миссис Круден, — сказал доктор.

— Очень любезно с вашей стороны. Ну, всем до свиданья. Думаю, вы не будете против, если леди соберет мои папки и документы. Видите ли, это моя дочь.

— Много вещей брать не будем, — сказал врач. — Вы пробудете у нас только несколько дней, просто чтобы отдохнуть.

Следующие полтора часа доктор провел в попытках убедить Мадж одеться. Большая часть одежды и все чемоданы были отравлены. В конце концов все вещи распихали по пакетам.

Ричелдис пребывала в смятении. У нее не укладывалось в голове, что все это происходит на самом деле. Ее мать не могла всерьез заявлять, что шайка бандитов установила какие-то подслушивающие устройства в радиаторах. Когда Мадж посоветовала доктору не покупать долю у Джонатана Мыса, Ричелдис застонала от истерического хохота. Потом начались слезы. Немного успокоившись, Ричелдис оставила мать на попечение доктора и отправилась на поиски Бартла.

— Как ты думаешь, мне поехать с ней?

— Ей будет лучше поехать с доктором. Навестим ее позже. Когда она успокоится.

— Мистер Бартл прав, — согласился доктор. — Будет лучше, если с миссис Круден поеду я один.

Он сел за руль, Мадж расположилась рядом и даже не возражала, когда он пристегнул ее ремнем безопасности. Придирчиво изучив собственный гардероб, она решила, что пестрое летнее платье (купленное во времена царя-гороха для бала в Букингемском дворце), некогда пушистый синий кардиган, желтая зюйдвестка и меховые башмачки наиболее соответствуют случаю. Сие душераздирающее зрелище дополняли распущенные волосы. При ее появлении заколыхались шторы соседних домов. Ричелдис и Бартл ободряюще помахали ей с порога.

Оба испытывали непреодолимое желание выговориться, поделиться каждой мелочью этих ужасных недель и месяцев.

— Ты замечала, что она все время перескакивает с темы на тему?

— А в тот день, когда вы приезжали в Сэндиленд, у нее был совершенно безумный вид. Она все бормотала и бормотала что-то…

Они не слушали друг друга. Каждому хотелось высказаться самому. Часа через полтора Ричелдис предложила все-таки немного прибраться в доме. В хаосе кладовки она умудрилась разыскать несколько ведер, швабры и щетки. Сначала они принялись за кухню. Бартл принес с улицы старый мусорный ящик. Туда полетели дюжины банок с остатками консервов, покрытые пушистой плесенью; кувшинчики из-под джема, пустые пластиковые бутылки из-под моющей жидкости, пакеты с остатками кукурузных хлопьев. В морозилке обитали просроченные пакеты неизвестного происхождения, больше напоминающие диковинные окаменелости, подозрительного цвета бекон и зеленоватая колбаса.

— На самом деле эта печень только выглядит такой старой, — сказал Бартл, когда Ричелдис бросила в ящик какую-то черную резиновую требуху, прилипшую к бумаге.

Когда все, что было можно, отскребли, отдраили и оттерли, Бартл и Ричелдис перемыли и перетерли гору посуды и убрали в шкаф. Потом, вооружившись тряпками и пылесосом, отправились в комнаты. Собрав целый мешок макулатуры — старые газеты, журналы, бумажные пакеты, — Ричелдис попросила Бартла сжечь их во дворе.

С ним было удивительно легко, не то что с Саймоном. Поведение мужа в последние несколько недель не укладывалось ни в какие рамки. То ли он так изменился, то ли она просто не замечала за ним подобного поведения. Неохотно пришло понимание того, что в этом есть и ее вина. Она сама испортила его, позволяя обращаться с собой, как с домработницей, угождая ему во всех желаниях, ловя каждое его слово. Ни ему, ни ей это не принесло ничего хорошего. Невозможно жить с человеком, который постоянно раздражается и всем своим видом демонстрирует, что каждая минута его времени драгоценная, тогда как жена просто мается от безделья. Червячок обиды и непонимания день изо дня подтачивал жизнь Ричелдис. Сейчас она была искренне счастлива, что рядом с ней Бартл.

— По-моему, пришло время отправить на костер и это, — сказал он, запихивая стопку «Церковного вестника» в мусорное ведро. — Они должны хорошо гореть.

Она улыбнулась. В надежде найти какую-нибудь работу деверь постоянно изучал газеты, где печатались объявления о вакансиях. «Центральному приходу требуется энергичный священник. Ризы выдаются. Имеются перспективы. Водительские права обязательны». Разумеется, его отовсюду отфутболивали.

— Сейчас разгорится, красиво будет, — кивнула она.

Бартл невольно позавидовал брату. Счастливец, ему досталась в жены такая удивительная женщина. Ему стало себя жалко. Ричелдис, с полными чувственными губами, приветливой улыбкой и изумительными глазами, явно выигрывала по сравнению с его бывшей супругой. От невестки не укрылось изменившееся выражение его лица, и она торопливо предложила:

— Подкинь еще дровишек, пожалуйста. Сейчас рано темнеет.

— Она ведь не знает?

— Она не может ничего знать, — сказал Саймон.

За два дня лучшая подруга утратила для Моники имя и стала называться «она». Та, что двадцать лет была где-то рядом и ни на что не претендовала, стала теперь соперницей, способной разрушить все ее счастье. Моника приписывала Ричелдис почти сверхъестественную интуицию. Двадцать лет она считала подругу весьма недалекой. Теперь, когда они оказались по разные стороны баррикад, она воображала ее блестяще-хитроумной и даже задавалась вопросом — не был ли нервный срыв Мадж на самом деле спланированной акцией, направленной на то, чтобы отобрать у нее, Моники, Саймона.

Моника знала, что преувеличивает. Просто тяжело мириться с тем, что кто-то занимает то время Саймона, которое он мог бы провести с ней. Их счастливую любовь прерывали телефонные звонки, которые тянули его обратно, в ту, другую жизнь. Совсем недавно известие о том, что Мадж забрали в дурдом, ужаснуло бы Монику. Но сейчас она спрашивала себя, не затеяла ли Ричелдис хитрую игру и не предлог ли это для того, чтобы застукать их с поличным? Моника провела кошмарный час, меняя постельное белье, наводя порядок в ванной и обследуя каждую ворсинку ковра в спальне: не завалялась ли там какая улика в виде заколки или сережки. С Ричелдис станется заявиться на Сен-Питсбург-плейс! Впрочем, она напрасно так старалась: Ричелдис и не собиралась в Лондон. Она осталась в Патни наводить порядок, благо, там было чем заняться. Ей предстояло выбить ковры, сдать в химчистку мебельные чехлы, вызвать уборщицу — одному человеку привести этот кошмар в божеский вид было невозможно.

Когда Саймон добрался до дома тещи, он обнаружил жену и брата в саду. Они смотрели на огромное пламя костра, в котором корчились какие-то листочки, пакеты… Судя по всему, родственники серьезно взялись за дело. Ему сказали, что его помощь не требуется, а если он сильно жаждет принести пользу, то пусть отправляется домой и поможет миссис Тербот с Маркусом. Саймон почувствовал, что он тут явно лишний. И с облегчением удалился.

Несчастье с Мадж перевернуло жизнь обитателей Сэндиленда. Всю неделю Ричелдис провела в Патни, прибирая там и бегая в больницу. Мысли о матери не оставляли ее ни на минуту. Ей было все равно, какое настроение у Саймона, как он относится к ее отсутствию, что происходит дома. Она как робот продолжала выполнять какие-то привычные действия, но думала о другом. Даже играя с Маркусом, она не могла отвлечься. Она часами говорила по телефону с Бартлом и с врачами. Те не скрывали своих опасений. Поначалу они полагали, что болезнь связана с алкоголем. Затем стали говорить, что у Мадж маниакальный синдром, но это не страшно, потому как им страдает пол-Лондона. Ричелдис и Бартлу казалось, что то ли медицина тут бессильна, то ли Мадж непостижимым образом удается противостоять всем попыткам разобраться в ее болезни. Хотя Бартл отзывался исключительно положительно о клинике и ее персонале, его отчеты о посещении Мадж каждый раз заставляли всех волноваться, потому что положение постоянно менялось. Иногда на нее нападало буйство, и тогда, чтобы уложить ее, требовались усилия двух медсестер. Порой она целыми днями лежала в постели, не в силах шевельнуть ни рукой ни ногой, и горько рыдала. Бывали дни, когда безумие, казалось, отступало, и она высказывала вполне здравые суждения о жизни, книгах, своем прошлом. А потом все возвращалось на круги своя и ей становилось еще хуже.

От Саймона помощи было мало. Его ничуть не трогали переживания жены, и даже если он пытался сделать заинтересованный вид, то получалось это более чем неубедительно. Ричелдис поначалу обижалась, но на нее столько навалилось, что отношения с мужем незаметно для нее самой отступили на задний план. Да, он иногда играл с Маркусом, безропотно оставался с ним, когда Ричелдис уезжала в Патни, но делал это весьма неохотно. Можно подумать, болезнь Мадж была выдумана специально, чтобы его позлить.

Ричелдис не хотела нарываться на очередной скандал и поэтому не вспоминала о своем предложении пригласить Монику на Рождество. И все-таки странно, что Моника не ответила на приглашение. Обычно она была довольно щепетильна и всегда откликалась; тем более что Ричелдис спрашивала, не больна ли подруга. Но это не было главным поводом для беспокойства. У Ричелдис в голове постоянно крутилась масса проблем. Если не мать, то Маркус, потом сам дом; и если не Сэндиленд, то Рождество, которое неотвратимо приближалось. К счастью, Ричелдис, как всегда, удавалось все хорошо спланировать. Местный мясник приберег для нее гуся, а пудинги госпожи Тербот удавались гораздо лучше, чем те, что продавались в «Хэрродс». Некоторые детские подарки — компьютерные игрушки, плейер с наушниками — были закуплены уже в сентябре. Открытки напечатаны. В один из редких вечеров, когда супруги были вместе, оба их подписали.

— Отправим одну старой перечнице Монике, хоть она и не соблаговолила даже на мое приглашение ответить, — сказала Ричелдис.

Саймон только хмыкнул в ответ. С уже привычным отсутствующим видом.

На следующий день они вместе поехали в Лондон. У Саймона были дела в Сити. А Ричелдис хотела походить по магазинам и встретиться с Белиндой.

Готовясь к рождественской исповеди, Бартл сидел в церкви и пытался читать молитвослов при свете тусклой одинокой лампочки. Последний из псалмов в сегодняшней вечерней службе — о милосердии и справедливости, сто первый… «Я войду в мой дом с чистым сердцем. Рука моя да не протянется ко злу. Я ненавижу грех маловерия: да не допущено будет во мне это раздвоение…» Слова звучали в голове. Он сидел с закрытым уже молитвенником и медитировал, и грех неверности казался неотделимым от него: слабость веры в Бога; измена — пусть воображаемая — любимой женщине; измена своему призванию… Все это были очень разные вещи.

Бартл ненавидел исповедоваться, но знал, что его жизнь распадется на куски, если он перестанет это делать. В молодые годы, будучи приходским священником, он ходил на исповедь каждый месяц, а то и каждую неделю. Теперь с трудом заставлял себя делать это только перед Пасхой, перед Троицей и перед Рождеством. Почему-то он всегда приходил в одно и то же место, в потемневшую кирпичную церковь в полумиле на север от вокзала «Кингс-Кросс». Знакомые окрестности помогали пройти через неприятную процедуру. Бартл терпеть не мог привлекать внимание окружающих, особенно тогда, когда ему приходилось сталкиваться с собственными недостатками, от которых по большей части не удавалось избавиться. Ничто, например, не могло бы примирить его с Верой. То есть, если обобщать — ничто не могло сделать его более сильной личностью. Он лучше любого своего недоброжелателя клял себя за способность путаться в трех соснах и создавать проблемы на пустом месте. Он судил себя значительно строже, чем любой другой — за исключением, возможно, лишь Бога. Перед этим Высшим судом он трепетал, потому что знал, что прощения не будет.

Чувство трепета и страха владело Бартлом два дня. За это время многое произошло. Ему всегда было неприятно видеть других в унизительном положении, но безумие Мадж потрясло его. Не сама болезнь, а именно безумные вещи, которые она говорила. Теперь она стала спокойней. Она все еще страдала от маний, но теперь они были вытеснены на задворки сознания. Она все еще пребывала в убеждении, что в систему центрального отопления проникли маленькие человечки, но этот факт интересовал ее не больше, чем личность премьер министра. С Бартлом она говорила в основном о Боге. Где он? Как Его узнать, услышать? В больнице она стала ходить на службы в часовню. Но она не могла найти Его, и Бартлу было больно, что он не в силах помочь ей в этих испытаниях.

Несмотря на то что, ощущая гнев Божий, Бартл тем самым ощущал Его присутствие, ему по-прежнему не удавалось разобраться в путанице своих ощущений, и на исповеди это проявилось еще острее. Ему хотелось вернуться домой очищенным. Но, если мерить мерою Христа, никто из людей не был совершенно чист. Еще в древние времена было сказано, что, разведясь с женой, можно жениться во второй раз. С формальной точки зрения, это Вера с ним развелась, а не он с ней. Но, согласно Новому Завету, мужчина, который развелся и вновь женился, совершает прелюбодеяние. И мужчина вожделеющий совершает прелюбодеяние в сердце своем.

О, шкворчащие отбивные и лапша по-кантонски! О бананы и карамельный соус! Как вы далеко!

С тех пор как Мадж заболела, Бартл не пытался связаться со Стефани. Может быть, теперь ему даны будут силы отказаться от нее. Когда он исповедовался, ему прощались все его проступки, даже то, что он считал прелюбодеянием. Но в этом и была его сложность отношений с Богом, с Законом Божьим, со всепрощением. Потому что когда он выходил с исповеди и его грехи должны были быть отпущены, легче на сердце не становилось, и никаким усилием воли нельзя было это изменить. Какой смысл стараться жить по высшим законам, если это все равно невозможно? И раз все равно ничего не получается, почему именно он должен был пытаться заслужить прощение? Как быть с тысячами и тысячами грешников, которые даже и не просят о прощении?

Такие мысли искушали Бартла и вводили в грех безверия. Его преследовало искушение усомниться в самом даре благодати. И здесь свою роль играла воля. Он не мог объяснить, как это произошло. Чувство вины, угрызения совести сыграли наименьшую роль в том, что он вновь, как уже было много раз, вернулся к таинству. Он только знал, что это его долг перед Богом. Он ощущал необходимость стремиться к совершенству: к абсолютному добру, абсолютной правде, чистой любви. «Сила моя является в слабости». Эти слова для Бартла были первым шагом на пути, который вел к той Любви, которая одна была полной и истинной.

— Великий Боже, — сказал он, и слова шли из самого сердца, — мое священство было даром, который я, как и другие Твои дары, растерял и растратил. Но и теперь позволь моему несовершенству считаться несовершенством священника. Я ничего не знаю о Тебе. Все мои попытки следовать за Тобой потерпели неудачу, снова и снова, и снова. Но все же — располагай мною. Пусть мои слабости тоже участвуют в искупительных трудах Христа. Пусть моя недостойная попытка раскаяния будет раскаянием не только моим, но и всех тех, кто лучше, чем я, но сомневается в Твоем милосердии или не понимает это так, как Ты дал мне это понять. Отпуская мне мои грехи, сделай так, чтобы прощение явилось также исцелением для Мадж, утешением для Ричелдис, просветлением для Саймона; сделай так, чтобы грехи Веры были прощены, так же как и мои грехи; и если у Стефани есть грехи, пусть они тоже будут прощены вместе с моими. О Господи, любящий нас равной и невзыскующей любовью, не отвергающий никого из нас, не дай им судить об Истине Твоей и Слове Твоем по моим глупым словам и недостойным поступкам. Но прошу Тебя, услышь мою молитву, позволь простереть к Тебе руки, принести Тебе жертву. Жизнь моя — не пример. Мои слова — тлен. Даже сейчас, когда я обещаю стать лучше, я знаю, что меня ждут впереди только неудачи и грехопадения. Но я обращаюсь к Тебе, Исцелитель. Я не дерзну стремиться к Твоему совершенству. Мне остается лишь упасть на колени перед Тобой во всей моей нечистоте и сомнениях и отдать себя Тебе. О святое дитя Вифлеема. Ты, друг всех грешников, Ты ведь тоже человек, прошу Тебя, прими это от меня.

Пока Бартл молился, зажгли свет. Он увидел, что собралось уже примерно полдюжины прихожан, ожидающих исповеди. Без двух минут шесть из ризницы появился священник. Поверх его сутаны была надета укороченная черная автомобильная куртка, и он дрожал от холода. Это был старый священник, который не раз принимал у Бартла исповедь. Когда он был в отпуске в Италии, Бартл иногда замещал его.

Священник преклонил колени, затем поднялся и надел поверх куртки накидку. Один за другим прихожане подходили к решетке. Бартла всегда глубоко трогал вид людей, ожидающих исповеди. Почти наверняка они считали, что их грехи — тайна для всех остальных, а ведь достаточно было на них посмотреть, чтобы понять, в чем они пришли покаяться. Молодой человек с напомаженными волосами и в тесных джинсах — гей; пожилая женщина с сеткой на волосах — зловредная мегера, которая портит жизнь своей безответной сестре; вот этот безукоризненного вида мужчина в пальто из верблюжьей шерсти поклоняется Мамоне. Он, вероятно, проводит не совсем четкую линию между частичным и полным уклонением от уплаты налогов и частенько соблазняется услугами «массажных кабинетов». А безобидная пожилая толстушка, которая сейчас как раз находится в исповедальне, вряд ли повинна в чем-либо, кроме обжорства, и пришла на исповедь в основном потому, что ей было одиноко и хотелось с кем-то поговорить. Она исповедовалась очень долго.

Бартл, приступая к исповеди, всегда испытывал сильное смущение. Он предпочел бы отпускать чужие грехи, чем каяться в собственных. За свои ему было очень стыдно. Может быть, они не были более серьезными, чем чьи-либо еще, но это-то и было самым постыдным. И все-таки, когда он опустился на колени перед решеткой и проговорил их, все сомнения отпали. Он знал, что находится лицом к лицу с истиной, со Всевидящим и Всепрощающим Судьей. И если всего несколькими минутами раньше он собирался о чем-то умолчать (глупо позволять старым грехам вцепиться в тебя еще раз), то теперь, когда он стоял на коленях, сама идея сокрытия показалась ему нелепой, поскольку он явственно ощутил присутствие Того, Кому ведомы все секреты.

Когда он закончил, старик священник сказал ему несколько слов.

— Мы постоянно твердим, что Бог любит нас, — сказал он, — но на самом деле это то, во что труднее всего поверить. На самом деле Он продолжает любить нас, что бы мы ни делали и даже если мы перестаем думать о Нем; мы иногда пытаемся отвергнуть любовь Бога, убежать от нее, как пытаетесь вы. И, — тихий смех донесся из-за решетки, — как все мы пытаемся. Мы все — Ионы, сбегающие из Ниневии, особенно священнослужители. Мы не делаем ничего, чтобы заслужить любовь Бога, и ее вымаливаем на исповеди. Это Его любовь нас сюда приводит и выводит отсюда в мир прощенными и исцеленными, чтобы строить Его Царство. И так должно быть.

— Но…

— Да?

— Но что если мы хотим того, что противно духу Писания, закону Христа, и в то же время знаем, что наша жизнь без этого не полна?

— Без чего?

Бартл сказал ему, и прибавил:

— Для меня это было бы благом. И все же это противно законам церкви.

— Помните, что всем нам дан свой Крест, — сказал священник. — Это привилегия, данная нам, христианам. Господь знает все наши желания. Он знает, что есть благо. Он дает нам знать, что нужно и правильно для каждого из нас, и иногда это не совпадает с тем, что мы сами для себя хотим.

— Да, так я и чувствую.

— Будьте терпеливы. Может быть, это ваш крестный путь. В этом случае это акт самопожертвования, и он послужит благим целям Господа. Но сам Господь трижды упал на пути к Кресту. И Он в полном одиночестве, распятый, держит ответ за все наши неудачи и падения. Мы не должны сами искать себе возмездия. Бремя наших грехов непосильно никому, кроме Него. И если вы поступаете неправильно, Господь все равно продолжает вас любить.

— Я так надеялся, что вы мне посоветуете, как жить дальше… Что же мне делать?

— Святой отец, но ведь на самом деле вам не нужен мой совет… Вы и сами все прекрасно знаете.

От того, что исповедник назвал его «отец», у Бартла перехватило дыхание.

— Может, это звучит кощунством, — продолжал священник, — но иногда я думаю, что Господь специально позволяет нам зайти в тупик, просто чтобы заставить нас задуматься. И тогда, понимая, что мы пали, мы понимаем также, что Он нас любит. И мы все — падшие, правда?

— Да, отец.

— Молитесь о покаянии.

Последовали слова об отпущении грехов и молитва, которая трогала Бартла более всех других: «Страданиями Господа нашего Иисуса Христа и Его Вечной Любовью, молитвами Святой Девы Марии и всех святых… да будет дано отпущение грехов, все блага и награда вечной жизни. И благословен будет…»

Выйдя из церкви, он зашагал по темным улицам мимо сверкающих витрин — туда, где небольшая толпа ждала, пока придет автобус. У Бартла было ощущение, что мир преобразился.

Саймон заехал к Белинде за Ричелдис. Нужно было ехать в больницу. Пробыв у Мадж минут двадцать, они пришли к выводу, что она стала значительно спокойней.

Обострение удалось снять, приступы безумия пока прекратились, но было очевидно, что прежней Мадж больше нет. Тем не менее, оставаться в палате «Круден» ей было уже нельзя. Соседи вызывали у нее дикий страх, и не мудрено. Молодая женщина из соседней палаты в самый неожиданный момент могла начать бегать по коридору нагишом с криками: «Слава! Благодать! Слава!». Она дралась, лягалась и визжала, и сестрам приходилось насильно укладывать ее в постель. В палате с другой стороны лежал огромный мужчина лет тридцати с Ямайки, он хранил гробовое молчание.

Куда еще могли бы поместить Мадж? И Саймон, и Ричелдис надеялись, что ее продержат в больнице еще какое-то время, пока они не подыщут другое место. Но когда они зашли сегодня проведать ее, симпатичный и с виду вполне вменяемый врач сказал, что лечение пошло пациентке на пользу и ей уже нет необходимости здесь оставаться. Коротко стриженные вьющиеся волосы, канадский акцент, кокетливое выражение лица выдавали в нем гея. Вердикт же психиатра-геронтолога гласил, что процесс необратим. Тот факт, что у Мадж было все в порядке с речью, не позволял сразу заметить, что она не в себе и дальше может быть только хуже. Но она стала более адекватна и уже не так несчастна. Врачи считали, что дальнейшее потребление алкоголя может обернуться для нее катастрофой, но они не готовы были сказать, был ли алкоголь причиной ее состояния или просто усугубил его. Вероятно, Мадж будет чувствовать себя лучше в специальной лечебнице с соответствующим обслуживанием: «Ведь вы не справитесь сами — я полагаю, у вас есть дети? Миссис Круден говорила про своих внуков».

Он произносил эти слова, а Саймон и Ричелдис слушали и никак не могли понять, что, собственно, пытается сказать им этот молодой человек. Ему пришлось выразиться предельно ясно. Мадж выпишут через неделю. Они не хотят оставлять ее на Рождество в больнице.

Ричелдис и Саймон шли обратно к стоянке в полной панике. Забрать Мадж в Сэндиленд в ее теперешнем состоянии было немыслимо. Они оба считали, что детям ни к чему видеть бабушку в таком состоянии. Да и перед соседями не хотелось выставлять свою беду. А те обычно приходили к ним на коктейль на следующий день после Рождества. К тому же Мадж теперь испытывала детскую гордость от своей способности испускать газы в любой момент, когда ей захочется: «Могу ли я что-нибудь для тебя сделать, дорогая? — спрашивала она дочь. — Хочешь, я пукну?» И делала это. Саймону вспомнилось, что, когда он учился в школе, мальчишки развлекались таким образом, доводя учителей до белого каления. Но то, что было предметом гордости для десятилетних сорванцов, вряд ли пришлось бы по вкусу тому, кому приходится представлять свою тещу приятелям, живущим по соседству. Вдобавок ко всему Мадж стала с упоением пускать слюни.

Саймон и Ричелдис около часа обсуждали это по пути домой, оставив на время собственные проблемы. И решили, что сейчас же должны поехать в Рокингем-кресент и сказать Бартлу, что его долг — присмотреть за Мадж.

— У нас ей будет неспокойно, — сказала Ричелдис. — Лучше, чтобы она оказалась в привычной обстановке.

— А после Рождества мы подыщем ей хороший пансионат, — подхватил Саймон. — Что ж, Бартлу придется немного потерпеть. Ничего с ним не случится. — Его тон недвусмысленно говорил, что в данных обстоятельствах Бартл обязан сделать хотя бы это.

— Только не кричи, хорошо? — попросила Ричелдис. Но когда они подошли к дому и он оказался пуст, именно она гневно воскликнула: — Нет, в самом деле, это уже слишком!

— Придется его дождаться, — сказал Саймон.

— Маме здесь будет гораздо лучше, — сказала Ричелдис. — Она и сама не захочет ехать в Сэндиленд.

И далее они повторили, почти слово в слово, все соображения, уже высказанные в машине. Саймон подумал, что Ричелдис стала какая-то странная. Еще днем она сказала, что говорила по телефону с Моникой, и он заподозрил, что ей все известно. Неужели, прожив с мужчиной двадцать лет, женщина может быть настолько глупа, чтобы не догадаться? Ему казалось, что разговоры о судьбе Мадж были средством избежать разговора о Монике. Несомненно, именно поэтому они оба так цеплялись за эту тему. Когда дошло до дела, им стало страшно обсуждать Большой Вопрос.

— Последние несколько недель были таким адом!.. — сказала Ричелдис. — Мы просто обязаны устроить детям хорошее Рождество.

В дверь позвонили, и она подскочила:

— Явился!

— А с чего бы он стал звонить? Он же не знает, что мы здесь.

— Наверное, увидел, что свет горит. Готова поспорить, что он забыл ключи.

Саймон, криво усмехнувшись, прошел в холл. Через замерзшее стекло входной двери он увидел очертания фигуры, ничем не напоминающей брата. Сантиметров на пятнадцать ниже, чем Бартл, и гораздо шире. Саймон не успел дойти до двери, как звонок раздался еще раз.

— Господин Лонгворт? — спросил гость.

— Да.

— Я могу войти?

— Да.

— Начнем, мистер Лонгворт, — сказал человек, проходя в холл. Он на секунду поднес руку к белой кепке для гольфа, как бы не решив, снять ее или не стоит. Потом явно передумал. — Начнем! Нам предстоит нелегкий разговор.

Ростом он был примерно пять футов шесть дюймов, в коричневой куртке с воротником из искусственного меха и когда-то синих мокасинах. Ему было лет пятьдесят. У него были большие уши, покрытые волосками на мочках и внутри. Такая же поросль на верхней части груди виднелась из открытого ворота рубашки. Лицо было честным, округлым, чисто выбритым, но щетина росла столь обильно, что нижняя часть лица отсвечивала синевой. Благородный нос. Карие глаза, сверкающие гневом.

— Послушайте, вы не можете просто так забавляться с женщинами.

Саймон ощутил прилив тошнотворного страха. Это было хуже, чем в дурном сне. «Это какой-то шантажист, который заметил нас с Моникой в мотеле, — пронеслось у него в голове, — какой-то сумасшедшим моралист, хуже — кто-то, желающей извлечь выгоду из случайной встречи». Ричелдис была где-то рядом и могла все слышать. Саймон спросил себя, помогут ли деньги быстро заткнуть рот этому человеку, и стал искать в карманах чековую книжку.

— Что вы себе позволяете? Неужели у вас нет ни капли совести, господин Лонгворт?

— Думаю, мы сможем договориться, — сказал Саймон. — Уверяю вас, что я понятия не имею, о чем вы говорите, и если вы еще раз сюда придете или осмелитесь меня побеспокоить, я вызову полицию.

— Нет, вы поглядите, каков наглец! — Вошедший чуть не задохнулся от возмущения.

— Неизвестно, кто из нас наглец. К тому же вы забыли представиться.

— Не пытайтесь умничать, мистер Лонгворт. Если вы считаете, что здесь требуется чековая книжка, вы не знаете Леонарда Бернштейна.

— Я не знаю Леонарда Бернштейна.

— Очень, очень умно.

— Послушайте, я в полном неведении.

— И мы тоже, мистер Лонгворт, и мы тоже. Но позвольте сказать, если вы думаете, что можете поиграть чувствами юной девушки и потом просто отшвырнуть ее в сторону, как старый носок…

— Я так не думаю, — сказал Саймон. Он вдруг догадался, кто этот человек. Отец Рут Джолли. О Господи!

— Я вам серьезно говорю, речь идет о девушке, которая ждет ребенка. Вашего ребенка, мистер Лонгворт.

О Боже! Саймон спешно считал недели, прошедшие после отпуска в Париже, проведенного с Рут Джолли. Семь недель. Для аборта слишком поздно. Ах она маленькая дрянь!

— Послушайте, — сказал он, переходя на шепот в надежде, что незнакомец тоже понизит голос. — Я уверен, что если мы разумно все обсудим, господин…

— Бернштейн, я назвал вам свое имя, не так ли?

— Прошу прощения, я не расслышал.

— Вы многого не расслышали, мистер Лонгворт. И не разглядели. Например, человеческих чувств. Вы задумывались, каково для девушки влюбиться в человека старше себя, — вы понимаете, о чем я, — на что-то надеяться?..

— Да-да, я понимаю, о чем вы говорите…

— И потом вы поворачиваетесь и говорите, что знать ее не хотите, или точнее, вы вообще ничего не говорите. И это самое ужасное, мистер Лонгворт, — вы просто уходите от этой ситуации.

Широкое искреннее лицо Бернштейна еще не утратило гневного выражения, но теперь это был гнев, смешанный с печалью и горечью.

— Многим вы, наверно, успели жизнь попортить. — Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос.

— Нет.

— Если бы только вы видели ее сейчас, господин Лонгворт, если бы видели… Это такая жалость. Другого слова нет. Тоска, тоска, тоска. «Сходи погуляй, — говорил я ей. — Повидайся с друзьями. Можешь фильм какой-нибудь посмотреть. Купи себе что-нибудь вкусное». И если уж я высказался, господин Лонгворт, то извиняться не стану. Вы повели себя подло.

— Что случилось, дорогой? — В холл вышла Ричелдис.

— Ничего, — сказал Саймон. Он чувствовал, как покрывается гусиной кожей. Не раз в последнее время он пытался представить, как скажет жене, что с их браком покончено. Знал, что придется объяснять про Монику, но этот момент был неизбежен — по-своему великий и трагический момент в их жизни. Однако то, что происходило сейчас, смахивало на грязный фарс. Рут Джолли, Бог мой! Он уже давно забыл о ее существовании.

— У нее хорошая работа, и она порядочная девушка, мистер Лонгворт. Ничего подобного с ней никогда не было, если вы понимаете, о чем я говорю.

Саймон подумал, что он-то знает, что имеет в виду Бернштейн, и в этом случае было бы странно делать вид, что Рут ведет безупречную жизнь с точки зрения высоких моральных принципов этого джентльмена. Он хотел сказать, что девушка не слишком точно обрисовала ситуацию, но не смог. Невозможно было говорить об этом, когда Ричелдис находилась где-то рядом.

— Добрый вечер, — сказала Ричелдис, приветливо улыбнувшись.

Бернштейн приподнял кепку, обнажив сияющую лысую голову с двумя щетками черных курчавых волос по бокам. Учтиво, совсем другим тоном, чем до этого с Саймоном, он произнес:

— С кем имею честь говорить?

— Это моя жена, — сказал Саймон невозмутимо.

Повисла долгая пауза. Глаза господина Бернштейна, казалось, сейчас вылезут из орбит.

— Простите, я не ослышался?

— Боюсь, что да.

— Боюсь?.. — эхом откликнулась Ричелдис. — С чего это вдруг…

— Простите, госпожа Лонгворт, мне необходимо было поговорить с вашим мужем, но и поскольку меня заранее не проинформировали о вашем существовании, я не ожидал, что мне придется делать это в вашем присутствии. Но если бы я знал, что вы женаты, — он повернулся к Саймону, — и если бы она знала, что вы женаты…

— Кто? — спросила Ричелдис.

— Наплели ей, что вы в разводе. Душещипательная история, да? Сказка, господин Лонгворт? А? Что скажете?

— Саймон! — воскликнула Ричелдис.

— Это какая-то ужасная ошибка.

— Совершенно верно — это ошибка. Это самая большая ошибка, которую человек только может совершить в жизни. — С этими словами Бернштейн подошел к Саймону и схватил его за лацканы пиджака.

Ричелдис слабо вскрикнула. Старик пробормотал:

— Был бы я помоложе…

— Ну, мы оба не молоды.

— Видите ли, миссис Лонгворт… Знаете, что он годится этой девушке в отцы?

— Саймон, тебе лучше все объяснить, — сказала Ричелдис.

— И вас еще называют «преподобием»! — презрительно прибавил Бернштейн.

— Но я не… — начал Саймон. Его лицо, на котором отразились облегчение и изумление, тут же приняло привычное напряженное выражение, поскольку его снова охватила досада, ставшая уже привычной по отношению к злополучному брату. — «Преподобие» — это мой брат.

— То есть вы не Бартл Лонгворт?

— Нет-нет, я Саймон Лонгворт.

Это окончательно сбило Бернштейна с толку. Он начал потерянно и сбивчиво бормотать слова извинения.

— Я прекрасно вас понимаю, — сказал Саймон с видом праведника. — И могу заверить, что если мой брат виновен в… том, о чем вы говорите, то мы сделаем все возможное, чтобы как-то исправить положение. Но вы уверены, что отец именно он?

— Я уже сказал вам, господин Лонгворт, Стефани хорошая, честная девушка. Не знаю, что вам еще сказать, просто не знаю. Надо же, угораздило меня прийти сюда вот так и обвинять. Говорила же моя старуха: «Ленни, ты выставишь себя дураком, обращаясь к людям, которых не знаешь». И вот…

— Это какая-то чудовищная ошибка! — горячо воскликнула Ричелдис. — Бартл… Я о том, что… Не хотите же вы серьезно сказать, что Бартл и ваша дочь…

— Моя племянница, мадам. Моя племянница Стефани. У нас с женой нет детей, а сестра жены и ее муж отошли в мир иной, когда Стефани было шесть с половиной лет. Она нам как родная дочь.

— Но не думаете же вы, что Бартл…

— Давайте спросим его самого, — сказал Саймон, и тут раздался звук поворачивающегося в двери ключа.

Саймон купил елку, Ричелдис разморозила гуся и запекла его в духовке, они обменялись подарками, хлопнули шампанским и залпом осушили бокалы, посидели со скучными соседями. Сэндиленд погрузился в тишину. На следующий день все провалялись полдня в постели. Правда, кто-то неосмотрительно подарил Маркусу свисток, и время от времени дом оглашался пронзительными звуками, но в остальном все прошло без приключений.

Все эти дни Саймон чувствовал, что развязка неотвратимо приближается. Ему придется сказать Ричелдис, сказать ей все. Эти дурацкие праздничные хлопоты только усиливали ощущение конца. Он взрывал хлопушки, открывал бутылки, играл в какие-то глупые игры, вместе со всеми отгадывал какие-то шарады, но все это было в каком-то тумане. Когда играли в «Монополию», то и дело раздавалось: «Ну папа!»

— Прошу прощения, это разве мой ход?

Он рассеянно бросал кубик. Тяжело было думать, что придется оставить детей, все разорвать. Итак, это его последнее Рождество в Сэндиленде. Только он это знал. Последний раз они наконец-то собрались все вместе. Или почти все. К сожалению, Даниэл не приехал, решив провести каникулы в Канаде. Конечно, старшие дети справятся. А малыш просто не поймет, что происходит. Да и как повлияет разрыв родителей на Томаса, третьего ребенка, кудрявого мальчугана, интересы которого пока ограничиваются пикающими компьютерными играми, — предугадать невозможно. Учителя из Оллхоллоуз, где он учился, говорили, что ребенок потихоньку осваивается. Но слишком уж затянулся процесс «осваивания», так что радоваться было рано. А уж надеяться на то, что с его отметками он попадет в Пэнхам, как Даниэл, просто бессмысленно… Томас с рождения был несколько странноватым, замкнутым, и понять, какие мысли бродят в его детской головке, было невозможно. Например, в разгар рождественского ужина, когда все сидели в бумажных колпаках, он вдруг сказал: «Я соскучился по бабушке».

Ричелдис и сама чувствовала себя неуютно, оставив Мадж с Бартлом, но что ей еще оставалось? Она обзвонила все пансионаты, куда брали пациентов на время, но это стоило восемьсот фунтов в неделю. А Бартл, позвонив поздравить их с Рождеством, сказал, что прекрасно справится с ее матерью сам. Ближайший от него итальянский ресторан на Рождество закрывался, но он нашел индийский, который доставляет еду на дом, что, учитывая состояние Мадж, было очень кстати.

Мать Ричелдис для всех была сейчас как кость в горле. Только маленький Томас произнес человечные, добрые слова в ее адрес. В какой-то момент Саймон испугался, что ребенок разрыдается. Малыш весь покраснел и стал тереть покрывающийся пятнами лоб тыльной стороной руки, в которой продолжал держать вилку с нанизанной на нее сосиской.

Далеко от Лондона, в Лидсе, начинался новый день. Нынешняя жизнь Веры Мак-Манус не шла ни в какое сравнение с безалаберным существованием в доме Бартла. В семь утра Кейт, ее второй муж, приносил ей в постель чай, и они вместе слушали утренние новости по радио. Затем, облачившись в спортивные костюмы, они выходили на тридцатиминутную пробежку: по тропинке, в парк, мимо детской площадки, и потом обратно домой. Затем душ, затем завтрак — мюсли и хлеб грубого помола. С тех пор как Вера узнала, что у нее повышено кровяное давление, они оба помешались на здоровом образе жизни.

Кейт был маленький жилистый мужчина в очках. Злые языки говорили, что он немного похож на Бартла, но Вера, разумеется, утверждала обратное. Во всяком случае, Кейт был не такой тюфяк, как Бартл, который не смог бы пробежать десять ярдов даже для спасения собственной жизни.

В одинаковых спортивных костюмах — ярко-зеленых, с белыми лампасами, одинаковых белых махровых носках (даже кроссовки были одинаковыми, разве что размером отличались: Кейт носил девятый размер, а Вера пятый), супруги даже внешне были немного похожи — оба в очках, оба подчеркнуто аккуратные. Спустившись по лестнице, они с удовлетворением окинули взглядом гостиную: бежеватый ковер без единой пылинки, голые, словно в больнице, стены, не знавшие картинных рам и прочих украшательств. Здесь была строгая мебель. В углу — стереосистема, стеклянный столик с аккуратными стопками журналов «Which» и «New Society». В углу за диваном скромно притулилась Верина виолончель.

Двор перед домом они тоже любили — опрятный, усыпанный гравием участок. В общем, они были довольны своим обиталищем.

— Ключ у тебя? — спросила Вера резко.

Она всегда говорила резко. Возможно, это было следствием лет, прожитых с Бартлом. Она обращалась к Кейту так, будто допрашивала его. И испытывала особое удовольствие, когда получала нужный ей ответ.

— У меня в кармане, дорогая.

Если Бартла спросить, взял ли он ключ, он скажет «да», а потом, через полчаса, признается, что на самом деле ключ в другой паре брюк, которые висят на кресле в спальне. Или выйдет из себя и начнет спрашивать, почему он должен думать о ключах. Для таких, как Бартл, подобное поведение — норма, и изменить это невозможно. В моменты, связанные с закрыванием дверей, Вера всегда вспоминала о нем, и всегда с раздражением. И на этого психа она потратила свои лучшие годы!

Кейт и Вера возвращались с пробежки немного вспотевшие, но это не страшно, ведь сейчас они пойдут в душ.

По дороге они обычно болтали — либо о вчерашнем дне, либо о дне грядущем. Потом умолкали, чтобы не сбить дыхание. Сегодня они говорили о том, что, возможно, приедет газовщик — посмотреть котел центрального отопления.

— Просто прислали открытку, — сказала Вера, — что придут сегодня.

— И даже, — ввернул Кейт, — не сказали, в первой половине дня или во второй.

— Они считают, что все женщины не работают, — сказала Вера.

— Или что кто-то будет целый день сидеть дома. Просто ради них, — сказал Кейт. — И все же, — добавил он, — я продолжаю придерживаться мнения, что газ является наиболее эффективным и экономичным средством для отопления такого дома, как наш.

— Определенно, — согласилась Вера.

— А помню, когда еще не поднялись цены на нефть… С тобой все в порядке, дорогая?

— Мне что-то нехорошо, — пробормотала Вера, схватившись за бок.

Ее лицо исказилось от боли. Она подняла на Кейта расширившиеся от страха глаза. Лицо ее из мертвенно-бледного стало бордовым.

— Тебе нехорошо. Так часто бывает. Бегать на голодный желудок…

Кейт не успел договорить. Вера упала замертво у фонарного столба. Рука ткнулась в собачье дерьмо. Эта деталь навсегда врезалась Кейту в память.

Бартл не узнал о ней. Это был секрет Кейта. Бартл не узнал даже, что Вера умерла, пока несколько месяцев спустя не получил письмо от своего поверенного.

В середине января выпал снег. Эмма и Томас вернулись в школу. Маркус пошел в детский сад. Саймон и Моника стали общаться немного чаще. В основном в письмах. Моника писала каждый день. Иногда только пару фраз: «Хочу сказать тебе, любимый, что люблю тебя, и буду любить тебя всегда, как говорят русские». Иногда — несколько страниц — о прочитанных книгах, об одиноких прогулках по обледенелым улицам и пустынным паркам. Саймон отвечал на большинство этих писем, приходивших в офис в конвертах с адресом, отпечатанным на машинке, и пометкой «Личное». Он с неудовольствием отмечал, что переписка набирала силу. Казалось, они с Моникой пишут роман друг о друге. Это отдавало чем-то потусторонним. Между ними было и осталось глубокое духовное сходство. Оно существовало уже много лет, и расцвет их любви просто подвел итог этим годам: им смешны были одни и те же шутки, нравилась одна и та же музыка. Находясь в эмоциональном потрясении оттого, что его застали в Фонтенбло с Рут Джолли, он влюбился в Монику, но теперь, после нескольких недель разлуки, проза будней сковала его сердце. Да, он любил Монику — но что будет дальше? Ему теперь казалось невероятным, что он всерьез рассматривал возможность оставить работу и уехать жить с ней в Париже. Чем бы он там занимался целыми днями? И — нет нужды отрицать важность этих уз — что будет с Сэндилендом, с детьми, не говоря уж о жене?

«Я понимаю твои чувства: то, что ты не сможешь смотреть в глаза Ричелдис, пока я ей все не расскажу, — писал он в одном письме. — Меня восхищает, что ты не хочешь делать что-то, что будет подло и нечестно, но…»

В этом «но» заключалось самое трудное. Он собирался написать, что «не надо торопить события». Но знал, что на самом деле желает оттягивать эти самые «события» до бесконечности. Поэтому он написал: «но на работе сейчас все очень сложно. Я обсудил возможность ухода со своим помощником Броджи, и тот сказал, что об этом не может быть и речи как минимум до конца года».

Переход на деловой тон помогал ему лгать. Саймон ничего не обсуждал — ни с Броджи, ни с кем-либо другим. Однажды за обедом он пошутил, что, мол, так устал, что готов хоть сейчас уйти на пенсию, на что Броджи засмеялся и сказал: «Не делай этого, Саймон. Что бы ни случилось». Вот и все. А правда состояла в том, что, начав отношения с Моникой, он как бы откусил кусок, который был ему не по зубам. После Фонтенбло ему было стыдно: не за свою неверность, а за свое непостоянство. Ему самому не нравилось, что Рут Джолли так мало значила для него — так же мало, как ее случайные предшественницы. После «странного и фатального» разговора с Моникой он влюбился в саму мысль о том, что, возможно, наконец сможет любить сильно и долго. Но теперь, когда он просыпался по утрам рядом с Ричелдис в Сэндиленде, ему приходилось заставлять себя вспоминать о Монике. Он говорил себе, что тоскует о ней, но это было не так. Разлука убивает любовь.

Он предал свой Идеал. Поэтому, когда он занимался любовью с женой, его преследовало чувство вины. Он не любил Ричелдис. Ей удалось его удержать, до унизительности ясно дав при этом понять, что и она его не любит. Он и сейчас огрызался, обшаривая шкаф в поисках рубашек, и зевал, когда она заводила речь о домашних делах. Если даже она замечала, что не очень нравится ему, то и это ее уже не трогало. Более того, он понял, что просто не способен оставить эту женщину, несмотря на то что она нередко раздражала его, что ему было не о чем с ней разговаривать. Проза и скука: ему сорок восемь лет, он отец, муж и директор песчаного карьера. Долгие годы ему казалось, что все это мешает настоящей жизни. (Как истинный романтик, он полагал что Жизнь — это когда он слушает Брамса или крутит романы с секретаршами.) Теперь он понял, что работа и семья — это и есть жизнь. Ну какая радость обсуждать с Ричелдис новую обстановку для второй спальни или больное горло Эмминой учительницы? Но ведь жизнь и состоит из таких мелочей. И в этом не было ничего плохого. Попытка ухода к Монике символизировала его желание оторваться от его собственной, настоящей жизни. Он думал о себе исключительно как о сексуальном объекте, без всякой привязки к обычной будничной жизни. Ему хотелось заменить жизнь такую, как она есть, улучшенной версией. Он не мог оправдаться тем, что ему тяжело живется. У него был теплый дом, квартира в городе, деньги. Что еще нужно? И нужно ли? Об этом таинственном «еще» пела музыка Брамса, музыка сирен. Он подумал о Белинде, которую терпеть не мог. О жене Бартла Вере, о смерти которой еще не знал. О сотнях и тысячах разведенных пар. Большинство из тех, кто решался на это, безусловно, гнались за Романтикой. Но жизнь, пресная, как овсяная каша, старуха Жизнь неумолимо брала свое. И в новых браках появлялась необходимость точно так же брать кредиты, выбирать обои, планировать отпуск, хлопотать о школе для детей. Можно годами жить вместе и при этом оставаться чужими людьми. Но в один прекрасный день жизнь становится настолько невыносимой, что хочется выть волком. И тогда распадаются эти неблагополучные образования под названием «семья», и новоиспеченные одиночки бросаются в погоню за неуловимой бабочкой, зовущейся «счастье». Счастливчики превращаются в Данте и Беатриче, в Конни Чаттерли и Меллорса,[69] кому повезет — на месяцы, более удачливые — на годы. А потом все — увы! — вернется на круги своя, и снова потянется череда дней, похожих как две капли воды, возвратятся отчужденные утренние пробуждения, однообразные походы по магазинам, ставшие в одночасье безвкусными обеды… Саймон был не настолько циничен, чтобы считать, что и привязанность проходит. Счастливы те, у кого она остается. Но ощущение чуда проходит неминуемо и безвозвратно, ибо чудо — субстанция изменчивая и непостоянная.

Он не любил размышлять на эту тему. Это было похоже на сомнения благочестивого церковника. Романтика, как Религия, умоляла не выбрасывать ее из жизни. Поэтому он писал Монике: «Я люблю тебя и скучаю по тебе». Он не лгал, когда писал эти слова. Он когда-то говорил их серьезно и все еще хотел, чтобы это было правдой.

Вернувшись к привычному одиночеству, Моника Каннингем поняла, что постоянно злится. И хотя трудно злиться безадресно, у нее это почему-то получалось. Она несколько раз в ярости возвращалась на маленький уличный рынок около своего дома. Ее вопрошающий голос звучал все более визгливо и резко: она спрашивала зеленщика, как может он называть «это» артишоком. «Но, мадемуазель, вы же его сами выбрали», — оправдывался продавец. В ответ она протягивала ему артишок, который, прежде чем решить, что он никуда не годен, успевала сварить и очистить от листьев. Приходя на почту, она неожиданно для себя принималась расталкивать толпившихся пенсионеров, шипя при этом: «Иждивенцы! Нахлебники!»

Она с трудом могла сосредоточиться даже на гобеленах. Монику все чаще охватывало глухое раздражение против русских. А что вы хотели? События последних тридцати лет могли бы кого угодно настроить против них: вторжение в Венгрию, Чехословакию, Афганистан; преследование евреев; вранье в Хельсинки и на переговорах по ядерным вооружениям. Мисс Каннингем находила любой повод, чтобы выразить свои эмоции. Почему у них такой глупый язык? «Я пойду в магазин. Я хожу в магазин каждый день. Я выхожу из комнаты. Каждый год я езжу в Одессу». Другие народы прекрасно обходятся одним словом для всего этого. У русских же десятки слов, заменяющих «идти», в зависимости от того, каким способом они передвигаются и собираются ли возвращаться. Кретины! И Агафья Михайловна стала действовать Монике на нервы: уроки всегда начинались на двадцать минут позже, потому что та ставила чайник, накрывала на стол, выкладывала ломтики лимона, печенье, книжки… Вернее, чайничек, лимончики, печеньице, книжечки. Ох уж эти жеманные уменьшительные формы. Не успеешь выучить, как у них называется окно, как Агафья тебе говорит, что более по-русски (с какой любовью произносит она это дурацкое слово!) говорить «окошко, столик, мамочка»… Поначалу Моника Агафьей восхищалась, просто потому, что та приехала из такой громадной, далекой страны. Монику привлекала не современная Россия, а та русскость, которая была в литературе: выбеленные дачи, ветер, шумящий в березовых аллеях; верные старики-слуги, ставящие самовар; мерцание огоньков перед обрамленными в серебро иконами Богоматери; огромные ровные пространства земли; миллионы крестьян, живописных в своем рабском труде; тройки лошадей, мчащиеся по снегу; монастыри с золотыми луковками куполов, озаренные зимним солнцем; быстрые реки и большие города, религиозные фанатики, маленькие лошадки, везущие санки, анархисты; бескрайние дворцы, где жили русские цари. Все это манило ее, когда она начинала учить русский язык в надежде читать в подлиннике русскую классику. Она собиралась наслаждаться рассказами о затянутых в военную форму героях с бакенбардами, вернувшихся с Кавказа, влюбляющихся в девушек с округлыми плечами и бьющихся в поисках Смысла Жизни. Теперь же ее все это бесило. Ночь за ночью она писала Саймону про то, как плохи русские писатели. Про то, что в Достоевском ее отталкивает слащавый культ невинности и нелепое исступление, которым проникнуты его книги, — то, какие там все немытые, дурно пахнущие, безумные: убогое жилище Раскольникова, пьяные дебоши Карамазова, жуткие сумасшедшие в «Бесах» — это вовсе не те люди, о которых хочется читать. Как бы их описала Джейн Остин? В следующем письме Моника обращалась к Чехову. Ну почему, скажите на милость, эти три сестры так цепляются за насиженное место? Неужели, имея в наличии сто пятьдесят разных слов, означающих движение, нельзя собраться и уехать в Москву? Почему они должны быть нам интересны? Их положение ничуть не хуже, чем у сестер Бенетт в «Гордости и предубеждении»[70] (снова напрашивались сравнения). Разница только в том, что эти русские — жуткие зануды. Если драматург придумывает мир, в котором ничего не происходит, то ожидаешь, по крайней мере, что он забавно пишет. Если же нет, господин Антон Чехов, то о ваших пьесах можно сказать то же, что и об артишоках: «Верните нам, пожалуйста, деньги!» Следующей была очередь Толстого. Значит, «Анна Каренина» — лучший роман в европейской литературе? Хм!!! Моника вспомнила фильм с Гарбо, где Анна металась между любовником и сыном. А у Толстого она просто-напросто плюнула на Сереженьку и укатила со своим Вронским в Италию. Тоже мне мать называется! И что это за беспорядочная книга: все эти скучные поездки в деревню, где Левин (худший из разрушителей в литературе) рассуждает о смысле жизни, вороша сено и ссорясь с местным земством.

Критика великого романа, причем вполне аргументированная, заняла пять страниц. Моника даже положила письмо в конверт. Но она все равно не собиралась отправлять его Саймону, как и другие подобные. Он теперь редко писал ей — так, открытку, и то изредка.

В свой последний приезд в Лондон Моника поняла, что дела плохи. Сначала она разозлилась на себя, решив, что ей не дают покоя лавры Карениной. Не Саймон ли просил ее приехать в Лондон? Говорил, что любит ее? Что еще ей нужно? Голова Ричелдис в качестве трофея? О, она знала, что ей нужно, и было очевидно, что она этого не получит. Уже месяц назад Саймон мог бы поставить Ричелдис в известность. Не поставил. И, похоже, не собирался. А Моника попалась на его удочку. Раньше она удивлялась глупости женщин, которые связываются с женатыми мужчинами. «Если он такая размазня, брось его!» — сколько раз она давала этот совет леди Мейсон, когда у той бывали подобные трудности. Происходит то, что происходит. И будет то, чему суждено быть. Так зачем стремиться быть обманутой? Но на протяжении всех трех дней на Сен-Питсбург-плейс, наполненных любовными объятиями, она желала быть обманутой. И все было бы хорошо, если бы она не влюбилась так сильно. Впрочем, глупо так говорить. Все было хорошо. Никому в мире — теперь она это понимала — не было так хорошо, как ей в октябре, когда все в ее жизни было на своем месте. Ей не терпелось получить хоть немного счастья. И она была счастлива тогда. Тело ее было в совершенном блаженстве в те одинокие дни. Она его кормила, мыла, одевала в приятные ему одежды. Кормить ей нравилось больше всего. Теперь же она вздрагивала от каждого шороха, потеряла аппетит, начала курить, и в ее прелестном гнездышке по утрам пахло лежалыми окурками «Голуаз». Ее гастрономические привычки настолько были нарушены, что она чувствовала развитие язвы. Для профилактики она пыталась пить противное французское молоко. Глотала прямо из пакета, который стоял под морозилкой. Зубы ломило от холода. Куда ушли дни приятных перекусов, обедов в ресторане в счастливом одиночестве, милой болтовни со знакомыми официантами?

Ну почему нельзя — движением мысли — вернуть себя в те дни счастья? Уже двадцать лет Моника жила, с тоской думая о том, что, пожалуй, любит Саймона Лонгворта. Эта любовь придавала особую горечь ее поездкам в Англию, завтракам в «Хэрродс» с Ричелдис, уикэндам в Сэндиленде. И вот Моника решила, что с этим чувством надо покончить. Неужели она не в состоянии выбросить его из головы? Она любила этого человека с безумной, всепоглощающей страстью, как девчонка. Нежась в последнюю встречу в его объятиях, она думала, что он совершенно не разбирается в отношениях людей, если не понимает, как легко может причинить ей боль, какую власть имеет над ней. Такое знание только навредило бы мужчине, морально развратило бы его. Но рациональное начало в ней требовало объяснения. Что она понимала под любовью, говоря, что любит его? Если дело было только в сексе, тогда она вполне может выйти из этой ситуации и найти себе другого. Но дело не в этом. Безусловно, любовник он роскошный. Такого удовольствия, как с ним, Моника не получала ни с кем. Но любила она не только прекрасное сильное тело Саймона Лонгворта. И, конечно, не только сходство вкусов вызывало в ней такую слабость, такое обожание.

Беда была в том, что, чем больше Моника думала и беспокоилась, тем чаще приятные размышления в одиночестве превращались просто в тоску по любовнику. То, что началось как, казалось бы, спокойное раздумье: «Я его люблю за то, что он красивый?» — превращалось в медитацию на тему его красоты. Попытка анализа — почему тот или иной разговор запал в память — растворялась в воспоминаниях о сказанных словах.

Известный английский писатель Эндрю Норман Уилсон родился в 1950 году в Стаффорде. Он получил образование в Оксфорде, затем преподавал там английский язык и литературу. С конца 1970-х был литературным редактором журнала «Spectator», в 1981-м стал членом Королевского литературного общества.

Э. Н. Уилсон известен как автор веселых комедий, продолжатель традиций нравоописательного сатирического романа в духе Ивлина Во.

Его произведения не раз удостаивались престижных литературных наград, в частности, роман «The Healthing Art» (1980) получил премию имени Сомерсета Моэма.

Перу Э. Н. Уилсона также принадлежат биографии Джона Мильтона, Вальтера Скотта, Хилари Беллока, Льва Толстого.

Роман «Love Unknown» (в настоящем переводе «Любовь в отсутствие любви», 1986) на русском языке публикуется впервые. Это одно из лучших произведений писателя — умное, тонкое, смешное и трогательное.

Вулверхемптон (Wolverhampton) — город в Великобритании, пригород Бирмингема (графство Стаффордшир). (Здесь и далее прим. переводчика.)

«Лоренс Аравийский» («Lawrence of Arabia», 1962) — фильм реж. Дэвида Лина, в главной роли — Питер О’Тул (род. 1932).

Шариф Омар, настоящее имя Мишель Шалхуб (род.1931) — голливудский актер, по происхождению египтянин.

Прозвище героини романа Чарльза Диккенса «Крошка Доррит».

Мэнсфилд Кэтрин, псевдоним; настоящее имя и фамилия — Кэтлин Бичем (1888–1923) — английская писательница.

Я не знаю, что (фр.).

Тем хуже (фр.).

Конец дня (фр.).

Яблочное пюре (фр.).

Карлайл Джейн (1801–1866) — шотландская писательница.

Руссо Анри Жюльен Феликс (1844–1910) — французский художник-примитивист, самоучка. Прозвищем «Таможенник» Руссо обязан службе на парижской таможне.

Знаменитый лондонский универмаг.

Период правления императора Наполеона III.

Алкогольный напиток.

Потрясена (фр.).

Уильямс Чарльз (1886–1945) — английский писатель, поэт и теолог, близкий друг и единомышленник Д. Толкина и К. С. Льюиса; Фрай Кристофер (род. 1907) — английский драматург и театральный деятель; Бетжемен Джон (1906–1984) — английский поэт; Элиот Томас Стернз (1888–1965) — англо-американский поэт и критик, издатель, лауреат Нобелевской премии (1948 г.).

Бейлис Лилиан Мэри (1874–1937) — театральный деятель и антрепренер.

В 1920-е годы англиканский священник Уолсингема Альфред Хоуп-Паттен вознамерился восстановить средневековую святыню.

Макалей Роуз (1881–1958) — английская писательница.

Повторяю. С вами говорит Лонгворт.

Игра слов, построенная на буквальном переводе фамилии: Джолли (jolly) и Мэрри (merry) — в английском языке синонимы, означающие «веселый, радостный».

Предприниматель из Лондона (фр.).

Deux Magots (досл. «Две макаки» — фр.) — знаменитое кафе на площади Сен-Жермен.

Сладкое белое крепленое вино из мускатного сорта винограда.

Боэций Аниций Манлий Северин (ок.480–524) — христианский философ и римский государственный деятель.

Хопкинс Джеральд Мэнли (1844–1889) — английский поэт.

Моррис Уильям (1834–1896) — английский художник, писатель, теоретик искусства, общественный деятель.

Стиль, получивший распространение в Европе и США в 1890–1905, в русской традиции — стиль модерн.

Эшли Лора (1925–1985) — модельер.

Гилгуд Джон Артур (1904–2000) — английский актер и режиссер.

Баньян — название нескольких видов деревьев рода фикус семейства тутовых.

Барток Бела (1881–1945) — венгерский композитор.

Элгар Эдуард (1857–1934) — английский композитор и дирижер.

Окборн Алан (род. 1939) — английский драматург, известный комедийный автор, сценарист, поэт.

Город в графстве Уилтшир, расположен между Лондоном и Бристолем.

Белл Ванесса (1879–1961) — английская художница-авангардистка, сестра Вирджинии Вулф.

Пруст Марсель (1871–1922) — французский писатель.

Разновидность черноморской камбалы.

Соус с раками и свежими помидорами.

Песня «An Arundel Tomb» (1964) из репертуара известного шотландского актера, комика, барда Гарри Лаудера (1870–1950).

Английское издательство, выпускающее любовные романы.

«Все проходит. Пройдет и это».

Красное итальянское вино.

Ренделл Рут (пишет также под псевдонимом Барбара Вайн, настоящая фамилия Граземан, род. 1930) — современная английская писательница, признанный мастер психологического триллера.

Босуэл Джеймс (1740–1795) — друг и биограф Сэмюела Джонсона (1709–1784), писателя, журналиста и лексикографа.

Марка шотландского виски.

Букеровская премия ежегодно присуждается в Великобритании за лучший англоязычный роман.

Хект Энтони (род. 1923) — американский поэт, переводчик и критик.

Комптон-Бернетт Айви (1884–1969) — английская романистка.

Эдуард VIII (1894–1972) — принц Уэльский, король Англии с 20 января по 10 декабря 1936 г.; отрекся от трона, чтобы жениться на миссис Симпсон, в девичестве Уоллис Уорфилд.

Трейверс Бенджамин (1886–1980) — английский драматург комедийного плана.

Вюйяр Эдуар (1868–1940) — французский живописец.

Либреттист Швенк Гилберт и композитор сэр Артур Салливан создали множество комических оперетт — европейский масскульт конца XIX в.

Дю Пре Жаклин Мари (1945–1987) — английская виолончелистка.

Резиденция лорд-мэра.

Ежегодный церковный справочник всех священнослужителей англиканской церкви.

Графический символ, выражающий идею пацифизма; напоминает след голубиной лапки, помещенный в круг.

Совокупность религиозных представлений раннехристианской церкви.

Кейп Джонатан (1879–1960) — основатель и глава весьма почтенного издательства, носящего его имя и существующего по сей день.

Крупное английское издательство.

«Вперед, граждане!» (фр.)

Это правда, граждане (фр.).

Лорд Лесли Хор-Белиша, барон (1895–1957) — британский военный министр в кабинете Чемберлена с 1937 по 1940 г.

Пирог с мясом и луком.

Сеть дорогих супермаркетов.

Универмаг на Кингс-роуд.

Перьевые ручки «Монблан» — символ престижа и благополучия.

Шоколадно-молочный диетический растворимый напиток.

Роман Дэвида Герберта Лоренса «Любовник леди Чаттерли» — история любви жены аристократа Констанции Чаттерли и егеря Меллорса.

Роман английской писательницы Джейн Остин (1775–1817).

Речь идет о романе Джейн Остин «Убеждение».

Между нами (фр.).

Доктрина Чарльза Уильямса заключалась в том, что христиане должны «носить бремена друг друга» в самом буквальном смысле — брать на себя чужую боль, чужой страх, чужие испытания.

Частная средняя школа в Эдинбурге (Шотландия).