— Перестройка перестройкой, но в отношении преступников установка прежняя: искать и карать! — рубанул воздух ладонью Шрамко, и этот резкий, несвойственный ему жест, и осуждающий тон фразы, после которой неожиданно возникла пауза, как бы определили собой строй мыслей, приводящих к одному-единственному выводу: да, правильно, людей надо принимать такими, какие они есть, и ничего за них не додумывать, но это в быту, а в угрозыске…

Речь шла о серии квартирных краж, точнее, о трех кражах, совершенных неизвестными лицами в жилищном кооперативе «Медик». Все произошло в течение одной недели, причем замки открывались не отмычками, а хорошо подобранными ключами. Грабители входили в квартиры, как к себе домой. Надо сказать, что профессор Озадовский, известный в городе психиатр, жил бобылем и практически все свое время проводил на кафедре, которой заведовал на протяжении доброй четверти века. Двое других пострадавших были женаты, но детей в этих семьях не было. Вот, пожалуй, и все, чем располагало следствие, если не считать того, что жена стоматолога Задереева, кстати, тоже работавшего в психбольнице, находилась на специализации в Москве, а соседка стоматолога по лестничной площадке в момент ограбления была на рынке.

Климова заинтересовало поведение стоматолога: тот сокрушался вслух о происшедшем, принял соболезнование от сослуживцев и на этом успокоился.

В милицию о краже сообщать не стал.

Он даже дверной замок не поменял, и это настораживало.

Об ограблении его квартиры Климов узнал случайно, из телефонного разговора с главврачом больницы. Тот интересовался ходом следствия. Видимо, по просьбе Озадовского. Из этого же разговора Климов узнал, что Задереев организовал стоматологический кооператив «Дантист».

Прикидывая таки этак, почему новоиспеченный кооператор не стал звонить в колокола, Шрамко высказал мысль, что умолчание, возможно, связано с тем, что люди стали зажиточней, многие научились пускать деньги в оборот. Да иначе и быть не могло: кто присматривается к экономике и социальным проблемам, от того не ускользнет сущность явлений, происходящих в стране. Перестройка побудила к действиям, и кое-кого не к тем, какие нужны честным гражданам. Шрамко имел в виду угонщиков, домушников и шулеров, чья беспримерная активность уже стала притчей во языцах.

Невольно заговорили о природе человеческих взаимоотношений.

Гульнов увлекся, начал сыпать афоризмами и неожиданно сказал, что когда что-то делаешь для себя, это не всегда лучше, чем когда работаешь на государство, и только песня, которую спел для души, становится лучшей из твоих песен.

Климов с ним не согласился. Тут Андрей с излишней романтичностью взглянул на милицейский сыск. Вот уж с чем нельзя сравнивать их службу, так это с песней. Изречение не прозвучало. Это как во время стрельбы: поразил короткими очередями три мишени, получи пятерочку. Завалил еще одну — отходи, три очка не сумма. Бери пистолет. Совмещай мишень и прорезь с мушкой.

Гульнов стал возражать, они заспорили и вот тогда-то и услышали про перестройку и преступников, которых надо искать и карать.

По мнению начальства, работники уголовного розыска должны понимать, какие идеи и чувства, применительно к обстоятельствам, стоит брать в расчет, а какие нет.

Климов молча проглотил пилюлю. Люди отдают предпочтение не тому, кто что-то делает, а тем, кто приставлен оценивать сделанное. Или, как любит повторять Шрамко, могущественный может быть беспечным, но беспечный никогда не станет могущественным. Да и вообще, лучший способ испортить человека — это хвалить его без устали, а главное, по пустякам.

Временно оказавшись на месте Шрамко, Климов целый месяц тяготился своим положением. Исполняющий обязанности… Есть еще одно такое понятие, звучащее не менее красиво и загадочно: неврастения.

Понимать сотрудников, подчиненных, сослуживцев и быть в свою очередь верно понятым — завидный удел человека, связанного служебными узами с различными людьми. Или найдешь себя, или окончательно потеряешь. Пан или пропал. Человек, способный управлять другими, управлять, а не командовать, — большая редкость. Нужно иметь очень много работающих извилин в голове. Климов себя таковым не считал. Со временем, быть может, из него начальник и получится, но пока и в майорах походит.

— Ладно, работайте, — вышел из-за стола Шрамко, и все встали. — Спешить не будем, а поторопиться надо.

«Наверно, так легче, когда жизнь не дает передышки, — думал Климов, спускаясь по лестнице на свой второй этаж. — Не успеешь одно скинуть, другое наваливается».

Следом за ним через ступеньку сбегал Андрей.

В коридоре Климова ждала пожилая женщина. Она была в темно-сером плаще и такого же цвета велюровой шляпке. Выражение обиды и покорности делали ее лицо несчастным. Так сидят под дверью стоматолога. В позе обреченного на муки человека.

«Похоже, это жена Задереева, — заметив посетительницу, ускорил шаг Климов. — Вернулась со специализации и обнаружила еще одну пропажу в обворованной квартире. А скорее всего, пришла с неординарным требованием: произвести дознание, где находился ее муж, когда обчистили квартиру. Для многих жен этот вопрос бывает главным, тем более, что из квартиры вынесли всего лишь семь видеокассет, мужскую кожаную куртку за пятьсот рублей и пыжиковую шапку. Для стоматолога, организовавшего кооператив, это не деньги».

— Здравствуйте, вы… — неуверенным тоном человека, нуждающегося в жалости и понимании, заговорила женщина и, прижимая к груди сумочку, просяще подалась к нему: — Мне нужен Климов, я по делу…

— По какому? — машинально спросил он и лишь затем ответил на приветствие. — Извините, здравствуйте.

— Вы Климов?

— Я.

— Юрий Васильевич?

— Он самый.

— Господи…

— Проходите, пожалуйста.

— Спасибо.

Пропустив нежданную просительницу в кабинет, Климов обернулся к шедшему следом Андрею и сказал, чтобы тот созвонился с администрацией психиатрической лечебницы.

— Возьми у них список сотрудников, а заодно и рабочие графики.

Женщина продолжала стоять посередине комнаты.

— Да вы садитесь.

Она повернулась к нему, и ее довольно миловидное лицо заметно побледнело. Большие серые глаза смотрели так, как смотрят на икону.

— Я не сумасшедшая…

Климов слегка пожал плечами и прошел к столу.

— Прошу вас, — и указал на стул. Но та продолжала стоять, вцепившись в сумочку из синего кожзаменителя.

— Я в своем уме…

Голос ее задрожал, сорвался, и она зажала рот рукой.

Испытывая замешательство, Климов, наверное, с минуту смотрел на нее молча, прикидывая в уме, на какой день и час пригласить ее для разговора, но потом ему стало совестно, и он почти насильно усадил ее в кресло.

— Успокойтесь, я вас слушаю.

Женщина посмотрела на него с тем особенным выражением боли и обиды, когда нет сил, чтоб не расплакаться.

— Я видела его! Вы понимаете, я видела.

На какое-то мгновение Климову сделалось не по себе. О ком это она?

Его заплакавшая собеседница уткнулась в носовой платок.

— Простите.

Отерев слезы, она открыла сумочку и вынула сложенный вдвое плотный лист бумаги. Передавая его Климову, она с трогательной робостью попробовала улыбнуться.

— Я вам верю.

Он заметил, что обращавшиеся в уголовный розыск последнее время зачастую высказывали одну просьбу: пусть в их конфликте разберется майор Климов. Как будто он был адвокат. Складывалось впечатление, что о нем уже ходят легенды, как о сыщике, способном найти вход и выход там, где нет дверей. Одним казалось, что он способен раскрывать загадочные преступления, не выходя из управления, другие, веря в его честность и принципиальность, просили наказать зарвавшегося карьериста и хапугу. Словом, есть такой, который…

Климов разгладил на столе врученный ему лист и, подперев ладонью подбородок, стал читать.

В заявлении на имя начальника милиции содержалась просьба разыскать Легостаева Игоря Валентиновича, 1962 года рождения, русского, пропавшего без вести в 1980 году, во время выполнения им интернационального долга в Афганистане.

Резолюция гласила, что заниматься этим поручено майору Климову. Старшему оперуполномоченному и все такое.

«Этого мне только не хватало», — в сердцах подумал он и отодвинул от себя текст заявления. Чувство было не из лучших. И так дел по горло…

— Извините, но с подобной просьбой надо обращаться в Министерство обороны.

Женщина еще раз заглянула в сумочку и вытащила новую бумагу.

— Понимаете, я все это прошла: и министерство, и госпиталя.

В ее глазах опять стояли слезы.

Взяв предложенный ему ответ из министерства, Климов убедился, что рядовой десантных войск Легостаев И. В. в списках погибших и раненых за период с тысяча девятьсот восьмидесятого по тысяча девятьсот восемьдесят первый год не значится, и аккуратненько сложил его по старым сгибам вчетверо.

Промокнув под глазами, просительница жалобно заговорила:

— Видите ли, я давно смирилась. А два дня назад… Нет, не могу!

Отвернувшись, она часто-часто заморгала, и щеки ее стали мокрыми. Так плачут в тайном горе, про себя, стараясь не выказывать мучительную боль.

Разглядывая странную особу, больше плачущую, нежели излагающую суть своего дела, Климов заметил у нее на виске багрово-черный кровоподтек и привычно решил, что это след семейной ссоры. Чтобы узнать причину ее слез, он озабоченно спросил:

— Вы замужем?

Она отрицательно мотнула головой: одна. Потом отерла щеки и уточнила вслух:

— Одна.

В голосе прозвучала такая тихая, такая неизбывная печаль, что он не стал касаться этой темы. Мало ли отчего она живет без мужа и мало ли причин для синяка. Может, мыла пол, ударилась о ножку стула, может… но не в этом закавыка. Главное, городской уголовный розыск не имеет отношения к делам в Афганистане. Не та епархия.

Воспользовавшись тем, что слезы обессиливают, если от души, Климов бережно сложил заявление, присоединил к нему ответ из министерства и протянул посетительнице:

— Извините, у меня другой немного профиль. Кражи, знаете, убийства… дел хватает.

— А мое?

Что-то вроде тихого помешательства тут же исказило ее облик.

— Я ведь видела его… позавчера.

Климов вздохнул. Волна внезапной жалости окатила сердце. Но что же ему делать? Он не солнце, всех не обогреет.

С мучительной неловкостью он все же возвратил ей заявление и, скорее машинально, чем осознанно, спросил:

— Кого вы видели?

— Своего сына.

— Когда?

— Позавчера.

Она уже владела собой, но продолжала смотреть так, точно Климов отличался от известных ей людей сверхъестественной силой или мог проходить сквозь стены, не говоря уже о таких пустяках, как розыск без вести пропавших.

«М-да, — сказал про себя Климов и придвинул телефон. Надо научиться любить свою работу с открытыми глазами».

— И где же вы, простите, его видели?

— О! — вытянула вперед руку с зажатым в ней платком просительница, суетливо выражал благодарность за желание понять и выслушать ее. — Я так испугалась, что сердце зашлось. Потом окликнула, но он не обернулся. Быстро- быстро пошел, как чужой.

- Где? Когда? В какое время?

Он хотел позвонить экспертам, узнать, нет ли чего новенького по его делам, но вынужден был положить трубку на место и отодвинуть телефон.

Та умоляющая беззащитность, с какой женщина вновь подалась к нему, окончательно смутила Климова, и он, неизвестно отчего пряча глаза, полез в ящик стола и достал бланк протокола.

Факты сильнее эмоций.

— Давайте но порядку. Имя, отчество, фамилия.

— С ним творится что-то непонятное. Пропадет он без меня.

Пришлось постучать шариковой ручкой по столу.

— Вы слышите меня?

— Да, да, — с поспешной угодливостью придвинулась к нему поближе посетительница и утвердительно кивнула головой. — Я слышу.

— Имя, отчество…

— Легостаев Игорь.

— Игорь…

— Валентинович.

Климов посмотрел на свою запись и недовольно поморщился. Черт возьми, испортил протокол! Скомкав никому теперь не нужный бланк, швырнул его в корзину, достал новый.

Уловив тень недовольства на его лице, женщина прижала к груди сумочку.

— Что-то не так?

Он не ответил. Разгладил лист, сосредоточился.

— Как вас зовут?

— Елена Константиновна.

— Фамилия?

— Как и у сына: Легостаева.

— Легостаева через «е»?

— Да, да, все верно.

— Фамилия ваша, девичья?

— Нет, мужа.

Где-то в глубине души он уже знал, что новый розыск будет не из легких.

Елена Остафийчук вышла замуж на спор, чтобы даром, как она тогда считала, заиметь туфли на шпильках. Пари она выиграла, туфли с подружек слупила, но счастье, замешанное на обмане, недолговечно. Рано или поздно ложь выходит наружу. Тайное сквозит в наших поступках, изменяет выражение глаз и даже интонацию, с какой мы говорим, когда не сознаем за собой греха. Да, в юности так хочется пройтись в фате, сплясать на собственной, самой чудесной свадьбе, урвать покрасивее парня. Выйти замуж. И Елена Остафийчук вышла. Но о ребенке, разумеется, и думать не хотела. Муж окончил Суриковский институт, считался живописцем, но картин его не покупали.

Жить на его скромный заработок становилось все труднее, и она возненавидела искусство. Потом позволила себе роман с Володькой Оболенцевым: давним приятелем мужа. Тот был добрым циником, умел и любил тратить деньги, страстно обещал жениться и постоянно намекал на свои связи с миром торгашей. Жениться он, конечно, не рискнул, а познакомить кое с кем счел своим долгом. У Валентина, ее мужа, сразу же приобрели с десятка два картин для строившегося в городе Дворца культуры, но там она их никогда не видела. Получив поддержку от отцов города, муж сутками простаивал возле мольберта, но, неожиданно узнав, что у жены есть тайная любовь, порезал все холсты, переломал подрамники и кисти, обнищал. Жизнь превратилась в ад. Скандалы, драки, ползание на коленях, обещания понять, простить, не помнить зла… Через тринадцать лет после замужества родился Игорь. К этому времени она разменяла четвертый десяток. Как ни странно, но с рождением ребенка в доме появился лад. Игрушки, пеленки, молочная кухня. Мужа было просто не узнать. Он уже больше не халтурил, не писал портреты передовиков, о выпивке и слышать не желал. Дружков отвадил, начал выставляться. Денег это, правда, не прибавило, но его приняли в Союз художников. Однажды даже у них в доме были иностранцы, кажется, из Западной Германии. Толклись возле его картин, прицокивали языками, говорили что-то лестное по поводу его таланта и его очаровательной жены. Но… покрутились, пошумели, пощелкали фотоаппаратами, оставили на память о себе коробку леденцов и… с тех пор она окончательно уверилась, что жизнь ее разбита. Муж нелюбимый и к тому же как мужчина… «Знаете, — покаянно теребя в руке платок, призналась Легостаева, — многие женщины бывают счастливы уже одним тем, что вызывают восхищение и замешательство в кругу мужчин. Это их удерживает от интима. Я, к сожалению, была иной».

Может, и не все в ее словах было понятно Климову, но все же кое-какие откровения помогли ему уяснить, что девушка становится женщиной не тогда, когда выходит замуж или рожает ребенка, она становится ею в полной мере, лишь полюбив мужское тело, без которого ей не прожить, — слепо, безрассудно, ненасытно. Оказывается, он многого еще не понимал, как не понимал и того, что втайне каждая женщина знает, что самая большая радость — это заставить мужчину помучиться. Из-за нее, конечно. Это в идеале. А нет, так из-за чего-нибудь другого, только помучиться. Ответная реакция на боль, испытанную в родах? Память крови, обусловленная опытом веков?

Как бы там ни было, но спустя десять лет после рождения сына, Елена Константиновна сумела убедить мужа в том, что он не человек, а слякоть. Неудачник. В полном смысле слова. И тот не выдержал. В каждом нормальном мужчине возникает протест против женщины, которой наплевать на святость его чувств, на жизнь его души. Собрав и уничтожив все, что он успел создать, отец Игоря покончил с собой в мастерской, открыв газ. Случайно уцелело несколько пейзажей. Недавно, говорят, прошел в Москве аукцион, и все работы Легостаева попали за границу. Советский авангард. Пейзажи были старые, студенческой поры. Но самое страшное, как теперь оценивала свое прошлое Елена Константиновна, заключалось в том, что подрастающий сын все уже начал понимать, мало того, ему все время приходилось быть громоотводом в атмосфере любви-ненависти.

Климов слушал запоздалую исповедь и чувствовал, что в каждом слове, обращенном к нему, прорывалась такая жгучая надежда на прощение, что для него ничего не оставалось, как сочувственно кивать. Былое намертво спеклось в ней и камнем легло на душу.

— Сын проживал с вами?

— После смерти мужа?

— Нет, он воспитывался у моей сестры.

Виновато-жалкая улыбка оттянула угол ее рта. Видя, что Климов недоуменно смотрит на нее, сочла нужным объяснить.

— Дело в том, что я вторично вышла замуж.

— За кого?

— Он был директор магазина. Армянин.

— Почему был?

— Погиб в Спитаке. При землетрясении.

— А сын воспитывался у сестры?

— Да, у нее.

— А ваши мать, отец?

— Отец разбился на машине, мать скончалась год спустя.

— Еще какие родственники есть?

— Была, сестра.

— Это она воспитывала Игоря?

— Она.

— Вы младшая в семье?

— Нет, младшая Марина. Но в восемьдесят первом у нее нашли лейкоз, рак крови…

Легостаева снова ушла в свою боль. Подрагивающий подбородок и горестная складка губ подчеркивали ее давнее, страдальчески осознанное одиночество с его сквозяще-мрачной пустотой, какая ощущается в словах и жестах рано постаревших и действительно скорбящих вдов и матерей.

— Расскажите о сестре, только подробней. Любая мелочь может пригодиться.

— Я понимаю.

Пока она рассказывала о Марине, Климов делал у себя в блокноте необходимые пометки. Если он правильно понял, единственная сестра Елены Константиновны жила в Ставрополе, или, как теперь говорили, на родине перестройки. Они все когда-то жили там, но после разменялись. Две комнаты оставили Марине, чтобы она могла удачно выйти замуж, а сами, то есть мать с отцом, уехали в Тольятти. Но Марина так и не смогла создать семью. Жила она одна, с людьми сходилась трудно, и когда ей привезли на воспитание племянника, была чрезмерно рада.

— Сын призывался в армию из Ставрополя?

— Нет, мы просили, чтобы он приехал к нам в Спитак.

— У вашего второго мужа дети были?

— Он не говорил, а я не спрашивала.

— Почему?

Легостаева замялась.

— У них это не принято.

— Расспрашивать?

— Ну да.

Климов снисходительно взглянул на собеседницу. Каждый живет, как на роду написано. Внешне она была похожа на приятельницу его жены, только старше на свои двадцать пять лет. Такие же большие серые глаза, классический овал лица.

— Фотографии сына у вас сохранились?

Легостаева сглотнула.

— Только моя память.

Это его озадачило.

— Так-таки и ни одной? А школьные? Он комсомолец? В военкомате были? Семейные альбомы, наконец…

— Военкомат не уцелел. Наш дом… он тоже был разрушен полностью.

Подбородок ее задрожал.

— Все альбомы погибли.

— Ну что ж, будем искать.

Климов склонился над столом. Есть же еще такал в жизни мука: составлять казенные бумаги.

— Еще один вопрос: а где вы сами были в день землетрясения?

— Я? В Ленинграде.

— По туристической путевке?

— Нет, командировка. Я экономист.

— Сын в армию пошел охотно?

Легостаева задумалась. Немного помолчала, но потом решительно сказала:

— Да! Он рад был, что попал в десантные войска.

— А как вы оказались в нашем городе?

— Я здесь когда-то отдыхала. Мне понравилось. К тому же, в исполкоме мне пошли навстречу. Выделили комнату…

Оставалось выяснить, где, при каких обстоятельствах она встретила сына? Она утверждала, что видела его два дня назад, но кто не слышал, что память штука ненадежная, а воображение умеет искажать реальность. Кто опрашивал свидетелей, тот знает. Тем более, когда землетрясение снесло с лица земли не только дом, не только погребло родных и близких под завалами, но еще и уничтожило следы их жизни.

Потерять единственного сына — не всякая психика выдержит.

Обдумывая свои вопросы и предстоящий ход беседы, Климов поймал себя на мысли, что, может статься, Легостаева зависла над бездной своего сиротства, как в лунатическом сне, но вот коснулось ее слуха имя сына, мог же кто- то выкрикнуть его на улице, и, потрясенная этим внезапным окриком, она резко открыла глаза и… оступилась, сорвалась в провал обмана, зрительного наваждения, приняв случайного прохожего за сына. Вообще, на всем протяжении их разговора, речь Легостаевой могла показаться унизительно- просящей, когда бы не устойчивый, самозабвенно-яркий блеск в глазах: я видела его! Вы понимаете, я видела. Казалось, бедный мозг ее был ослеплен еще одним конкретным отчуждением, в данном случае, отчуждением Климова. Откровенно говоря, он засиделся, спина затекла. Несколько раз он порывался встать, но продолжал сидеть, периодически меняя позу.

Боялся показаться нетактичным.

Где-то в середине разговора в кабинет заглянул Гульнов, положил на стол список сотрудников психиатрической больницы, скрепленный с графиком дежурств, и показал глазами, что подождет конца беседы наверху, на третьем этаже.

— Итак, — отодвигая от себя бумаги, принесенные Андреем, сказал Климов, — давайте вспомним, где вы увидели сына? В какое время дня? Во что он был одет? Не торопясь.

Собственный опыт давно подсказал ему, что лучший способ забыть невероятный сон — это попытаться записать его в деталях. Куда что девается!

Наверное, он посмотрел на нее так, как смотрят на больных, убогих и беспамятных, потому что Легостаева ответила с тем вдумчивым спокойствием, которое нередко оттеняет горечь и обиду.

— Вы думаете, это наваждение? Галлюцинация?

Климов сделал вид, что перечитывает протокол.

— Я слушаю, Елена Константиновна.

Легостаева потеребила сумочку и, словно собираясь вновь пережить то, что ею уже было пережито, прижала руку к сердцу.

Скрытый укор всегда больнее ранит.

Уловив этот жест, Климов подумал, что многие матери похожи. От вечного беспокойства за судьбу своих детей у них появляется эта привычка: держать руку у сердца, лишь только речь заходит об их чадах. А любовь к порядку в доме, оглядка на общественное мнение — ничто иное, как подспудное желание покоя, которого их дети зачастую не имели по родительскому недомыслию, как это было в семье Легостаевой. Но приходит время, когда жизнь вне семьи, без детей становится невыносимой. Она тогда скучна, обременительна, кошмарна. Все в зыбко без домашнего уклада. И как же холодеют в доме стены, когда в нем нет детей!

Климов невольно набрал своего домашнего телефона и, услышав ломающийся голосок младшего: «Пап, это ты? У меня полный порядок!», облегченно положил трубку. Все правильно: уголовный розыск — это самые смелые и волевые мужчины, но власть над собой, над своим сердцем дается ох как трудно.

— Итак, Елена Константиновна…

— Когда и где?

Она раскрыла сумочку, сунула в нее нервозно скомканный платок и тут же вытащила, должно быть, вспомнив, что он мокрый, а у нее там заявление и документы.

— Два дня назад. Возле театра.

— Днем?

— В одиннадцать часов.

Климов записал: седьмого октября, в одиннадцать ноль- ноль.

— Как был одет?

— Мне показалось, бедно. Как-то по-плебейски… Джинсы, куртка… А ведь ему двадцать семь лет. Первого мая исполнилось.

— Джинсы синие?

— Нет, черные. Вельветовые. Снизу забрызганы грязью.

— Куртка?

— Самая обычная: отечественная.

— Цвет?

— Зеленый. Что меня и поразило. Гнусного какого-то отлива, гнило-болотного. А у него всегда был вкус хороший, даже малышом капризничал, если не то одену. Он, знаете, в отца. Аристократ.

Она тоскливо посмотрела вверх, на потолок, и судорожно захватила носом воздух. Наверно, побоялась, что опять расплачется.

— Он был чудесным, его отец. А я, — она мотнула головой, стряхнула с ресниц слезы, — мразь.

Климов промолчал. Когда внутри человека звучит трагическая нота, сочувствием ему не поможешь, да он и не нуждается в нем. Помогают слабым, а не сломанным. И опять же, не каждый способен оценить себя, не говоря уже о том, что редкая женщина может сказать о себе правду.

— Знаете, самая отвратительная привычка, это привычка жить. Я ненавидела себя, хотела броситься под электричку, но… когда я встретила его…

— Во что он был обут? — отвлек ее от горестных откровений Климов и следом задал еще один вопрос: — На голове что-нибудь было?

Оглушенная собственным признанием, Легостаева ответила не сразу. Похоже, она припоминала, как был одет ее сын, не столько для Климова, сколько для себя.

— На голове… на голове мохеровая кепка. Темно-бурачная… отвратная. А туфли… трудно разобрать, все в глине.

— В глине?

— Да. Пока я шла за ним, я не могла взять в толк, где он работает? На стройке, что ли?

— Глина желтая, красная?

— Желтая.

Климов записал и подчеркнул цвет глины: желтый.

— А теперь, как вы его узнали? Сына? Отчего решили вдруг, что это он? Ведь он пропал в Афганистане, пропал много лет назад, не так ли?

— Тогда я не могу понять..: а вы… не обознались?

— Нет.

— Все это странно. Встретиться случайно с матерью, тотчас уйти… Откуда он мог появиться в нашем городе?

— Не знаю, — с тягостным недоумением заговорила Легостаева. — Мне никто не верит. Но разве сердце матери обманет? Я же видела его глаза! Они меня узнали. Понимаете? Узнали! Поэтому он так и заспешил, заторопился прочь, что наша встреча с ним произошла.

Климов не без иронии подумал, что в дебрях женской логики водятся и не такие химеры. После дневной «запарки» с разъездами по городу, после дотошных опросов «свидетелей», не являвшихся, по сути дела, таковыми, он погружался в мир, где властвовало лишь воображение, которое, когда его в избытке, делает любого человека чуточку ущербным.

— Успокойтесь, пожалуйста.

Казнясь и проклиная свою самую мужественную профессию, которая имела мало преимуществ, но зачастую делала его как бы сообщником беды, Климов налил в стакан воды и протянул его Елене Константиновне.

— Выпейте и не волнуйтесь. Я вам верю.

В такие минуты он ловил себя на том, что, привыкая к множеству людей, с которыми его сводила вечная необходимость что-то выяснять, отыскивать и спрашивать, к чередованию лиц, привычек, жестов, он начинал воспринимать свою работу, как некую игру, если не символов, то преходящих образов, почти бесплотных теней, устойчиво теснящихся в его мозгу, чему он всячески пытался воспротивиться. Истина всегда конкретна, и без четкости ощущения нет точности мысли.

Легостаева взяла стакан, но, подержав его у рта, поставила на стол.

— Спасибо. Я пойду.

— Нет, нет! — удержал ее за руку Климов. — Давайте ваше заявление. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

— Вы его найдете?

Климов подколол заявление к составленному протоколу и ничего не ответил. Отыскать человека в густо населенном городе, даже при самых благоприятных условиях, куда как сложно, не говоря уже о том, чтобы найти его на территории области или страны. Где гарантии, что тот, кого Легостаева сочла своим сыном, не транзитный пассажир и не залетный бомж?

— Будем искать, — достал новую папку из сейфа Климов и, как бы невзначай, спросил: — А синяк у вас откуда, на виске?

— Заметили?

Она потрогала ушибленное место.

— Профессия такая.

— Ничего серьезного. Ударилась, когда пыталась сесть в троллейбус. Вслед за сыном.

Голос прозвучал довольно твердо.

— Сели?

— Да.

— И что?

— Он выскочил на следующей остановке. Через водительскую дверь.

— А вы?

— Я не успела.

— Номер троллейбуса помните?

— Нет. В глазах круги поплыли, так расстроилась…

— Ну что ж, будем искать.

Климов записал на бумажке номер своего телефона и встал из-за стола.

— Вот вам мои координаты. Звоните, если что. Быть может, вы его еще раз встретите.

С неожиданной для ее подавленного состояния легкостью Легостаева одернула на себе плащ и протянула руку:

— До свидания. Надеюсь…

— Всего доброго.

— Кто это? — полюбопытствовал Гульнов, когда за Легостаевой закрылась дверь, вернее, это он прикрыл, дождавшись окончания беседы в коридоре.

— Да так, — прогнулся в спине Климов, — одна из тех несчастных матерей, чьи сыновья ушли и не вернулись.

— Откуда?

— Из Афганистана.

— А-а… — понимающе протянул Андрей, и Климову пришлось пересказать суть дела.

— Мистика! — загорячился Андрей.

— Не веришь?

— Нет!

Синие его глаза смотрели непреклонно.

Выбравшись из-за стола, Климов прошелся по кабинету, остановился у окна. Пора бы и домой, рабочий день кончался. Он посмотрел на улицу и, как бы размышляя вслух, сказал:

— Конечно, факт сам по себе дурак. Все зависит от того, кто и как его оценит.

Обернувшись и заметив тень недоумения в глазах Андрея, пояснил:

— Я говорю о мистике. И вот в связи с чем. Лет пять назад, да ты садись, исчез один мужик. Сообщила нам его жена, мы ее знали, поскольку не однажды возвращали в дом «ее защиту и опору». Вся прелесть в том, что драгоценнейший супруг имел обыкновение под этим делом, — Климов щелкнул себя согнутым пальцем по горлу, — цепляться на товарняки и ехать на край света. Память детства.

— Послевоенное сиротство?

— Безотцовщина! Мать скурвилась, попал в детдом, а там ведь хуже, чем на воле…

— Ясно: хуже.

— Ну, так вот. Мы всякий раз искали, находили, возвращали. Дважды принудительно лечили в ЛТП. И вот он исчез снова.

— В очередной раз.

— Само собой. Стали искать. Ни тпру, ни ну! Как заколодило. Был человек и нет. Учитывая, что бичей и так шатается без счета, розыск вынуждены были прекратить. И что ты думаешь? — сунув руки в карманы, Климов развел локти, так что хрустнуло между лопаток, и несколько раз резко мотнул головой взад-вперед. — Два года спустя безутешной жене на башку вспрыгнула кошка. И не чужая, не приблудная — своя.

— Как это вспрыгнула?

— А так, когда хозяйка нежилась в постели.

— Ну и что?

— А то, что стала драть ее когтями, грызть черепушку.

— Почему?

— Ну… я сообщаю факт.

— И все это, наверное, ночью?

— Разумеется.

— С ума сойти!

— И я о том. Тихо-мирно почивает человек, и вдруг такой кошмар! Понятно, что ее душераздирающие вопли разбудили весь квартал. А кошка — та просто зашлась от злобы и остервенения.

— Картинка…

— Жуть. Едва оборонили бедную от взбеленившегося зверя.

— А что дальше?

Гульнов с заинтересованным недоверием подался вперед, и его пальцы плотно обхватили подлокотники кресла. Предчувствие чего-то необычного сделало его нетерпеливым.

Не вынимая рук из карманов, Климов посмотрел на носки своих туфель и подумал, что, если где и много желтой глины, так это в районе новостроек, на месте бывшего рыбного рынка. Надо будет начать поиск Легостаева оттуда.

— Понимаешь, — вернулся он к описываемому событию, — после ночного ужаса та бабочка маненько тронулась, пошатнулась умишком. Начала нести какой-то вздор про мужа: дескать, тот вылазит по ночам из-под земли» Ее лечили, кстати, занимался ею сам профессор Озадовский, но она кричала про сарай, который душит ее Колю. Соседи что-то заподозрили, пришли ко мне. Когда проверили, все подтвердилось.

— Что?

— На глубине одного метра, под сараем, нашли разложившийся труп ее мужа. Вот тебе и мистика.

Андрей пораженно молчал. Брови чуть вскинуты: это же надо!

— Ладно, — махнул рукой Климов, — вернемся к нашим кражам.

Гульнов пружинисто поднялся, но глаза еще были отсутствующими. Он явно находился под гипнозом услышанного. На Климова в свое время эта история тоже произвела впечатление.

— Начнем с первой. Что мы по ней имеем?

Андрей стал загибать на руке пальцы:

— Значит, так. Второго октября или в ночь со второго на третье обворовали Звягинцевых.

— Соседей стоматолога?

— Ну, да. Правда, брать у них особо нечего, люди живут на зарплату, но все же… Похитили золотые серьги, десять облигаций по пятьдесят рублей каждая, и две небольшие картины.

— Размеры известны?

— Трудно сказать. Хозяева не знают.

— Хотя бы приблизительно.

Андрей развел перед собою руки и попытался показать величину картин.

— Одна примерно вот такая…

— Тридцать на сорок, — предположил Климов.

— А другая, — Андрей рывками развел руки на ширину плеч и выпрямил ладони, — может, чуть побольше.

— Ясно. Где-то девяносто пять на шестьдесят. Работы чьи?

— А бог их знает! Звягинцевы говорят, что приобрели эти картины двадцать лет назад, когда женились. И то лишь потому, что какой-то алкаш просил за них всего-то навсего червонец.

Климов усмехнулся.

— Если невежда платит за картину деньги, она должна быть или гениальной или пошлой. Что там, на картинах этих было изображено? Целующиеся голубки?

— Звягинцева говорит, что цветовые пятна.

— Уже веселее. Будем думать, что украдены шедевры.

Уловив в его голосе иронию, Гульнов сказал:

— А что? Плохую лошадь вор не уведет.

— Да, это верно. Есенин прав.

— Еще бы! Гениальный человек.

— Никто не спорит.

— Спорят, спорят! — запротестовал Андрей. — В газетах пишут, что его убили…

— Правильней сказать, предполагают.

— Теперь должны расследовать.

— Будем надеяться.

— Эх! покопался бы я в этом деле, — погрозил кому-то кулаком Андрей и как-то весь взъерошился. — Такого поэта… Помните, Юрий Васильевич?

— Что?

— Какую-то хреновину в сем мире…

— Большевики нарочно завели?

— Здорово, правда?

— Ну, мы отвлеклись. Давай о деле.

— Такого поэта…

— Кто Звягинцев по специальности?

— Оператор вычислительных машин.

— А кто она?

— Работает в аптеке.

— Круг друзей, знакомых?

— У Звягинцева, в основном, филателисты, а у его жены… трудно сказать. Со временем узнаю.

Климов постучал пальцами по подоконнику.

— А тебе не кажется, что человек, собирающий марки, должен понимать, по крайней мере, любить живопись? Филателисты — народ дотошный. Основательный.

— Я как-то не подумал. А действительно…

— Вот и копни. Лишним не будет. Кстати, — Климов подошел к столу, полистал протоколы, нашел нужный лист. В этом же доме, только в другом подъезде, живет бабка Звягинцева, Яшкина Мария Николаевна. Ты наводил о ней справки?

— Узнавал.

— И что о ней соседи говорят? Чем занимается?

Самому ему она показалась странной, запуганной и нелюдимой. Хотя, чего он от нее хотел? Бабке девятый десяток. Пережила две революции, три жуткие войны, всех дочерей, похоронила мужа… Такие всегда имеют странности, причуды… словом, малость не в себе.

Гульнов пожал плечами.

— Аптечные пузырьки собирает.

— Хм, — удивился Климов. — Она ведь на пенсии.

— И собирает пузырьки.

На ум пришла расхожая шутка: скупать пустую посуду выгоднее, чем торговать ею.

— Продолжай, я слушаю.

— А что продолжать? Собирает пузырьки. Обычные, из- под настоек. Всяких там пустырников, боярышника, эвкалипта. Тех, что на спирту.

— Доходный промысел?

— Наверное. Пьют ведь все подряд.

— А парфюмерные флаконы принимают? Например, из- под одеколона?

— Это у нее надо спросить.

— Понятно. Если верить древним, даже молодые вожди забываются быстрее, чем причуды стариков.

Ночью ему снилась какая-то чертовщина. Сначала большая черная кошка с женскими глазами не давала проникнуть в старый захламленный сарай, где застоялся запах плесени и гнили, потом он гонялся за убогой злобной старушонкой, прибегая к дешевым трюкам с переодеванием, пока не выбил у нее из рук дамский браунинг-шестерку, в рукоятке которого был спрятан список ее жертв. Что она с ними делала, он так и не узнал: зазвонил будильник. Сам Климов великолепно обходился без его помощи, вставал тогда, когда это было нужно, изредка сквозь сон поглядывая на светящиеся цифры электронных часов, но жена всякий раз накручивала пружину будильника до упора.

Стараясь не шуметь и не разбудить жену, которая после короткой и яростной схватки с будильником засыпала еще крепче, Климов выбрался из под одеяла, нашарил тапки.

Несмотря на то, что и спал он всего ничего, и снилось черт- те что, голова была ясной.

Зайдя на кухню, нацедил из трехлитрового баллона кваса, медленно выпил. Квас — его давняя слабость. Именно такой, какой готовила жена: кисловато-резкий, пахнущий ржаными сухарями, а не по-московски сладкий, продававшийся из бочек. Почему это провинция заглядывает в рот столице? Непонятно.

Побрившись, он разогрел приготовленный с вечера завтрак, поел и стал собираться на службу.

Жена еще спала, мальчишки тоже.

Сегодня надо было встретиться со стоматологом и побывать на кафедре у Озадовского. Мало того, что из профессорской квартиры вынесли редчайшей красоты сервиз, подаренный ему коллегами из Великобритании, в его книжном шкафу образовалась пустота: исчезла редкостная книга «Магия и медицина», изданная триста двадцать лет назад в одной из монастырских типографий Франции. Почему-то выпущена она была в свет на древнерусском языке. Озадовскому она досталась как семейная реликвия — все мужчины в их роду были врачами и философами. Книга состояла из двух тысяч сорока страниц убористого текста. Считалось, что ее перепечатали под страхом смертной казни: инквизиция давно уже гонялась за оригиналом одной из чудом уцелевших рукописей знаменитой Александрийской библиотеки. Переплетена она в черные доски, обтянутые кожей летучих мышей.

Выйдя из подъезда, Климов порадовался ясному, светлому утру, прозрачному небу, очистившемуся от вчерашней хмари, и подумал, что за весь октябрь это, в сущности, первый по-настоящему солнечный день. Время у него было, и он решил пройтись пешком. А то все больше бегаешь или сидишь. В машине, в кабинете, на оперативках…

Переулки, которые вели от его дома к управлению, были сплошь засажены орехами и липами. В начале июля, когда пчелиный гуд окутывал раскидистые кроны, курортники целыми ордами обрывали с веток медоносный цвет — верное средство от простуды и подагры. Работали они так споро, что через день-другой и пчелы оставались без нектара. В большинстве своем сборщиками липового цвета были северяне, с пузырями солнечных ожогов на плечах. Осенью они принимались сбивать палками орехи.

По пути, напротив городской аптеки, был разбит небольшой скверик, где порой маячила фигура старого, сутулого, как коромысло, садовника. Он толкал перед собой ярко- красную портативную сенокосилку с таким убито-подневольным видом, словно обречен на пожизненные каторжные работы и толкает перед собой не крохотную тарахтелку с бензиновым моторчиком, а беломорканальскую арестантскую тачку, доверху нагруженную камнем. К таким еще приковывали цепью. Сенокосилка чихала, постреливала синеватым чадом, подсигивала на кочках, но исправно подрезала, пережевывала листья спутанной травы.

За несколько лет Климов привык к понурому виду трудяги, зная наперед, что после очередного круга тот разорвет невидимые путы и, сбросив их к ногам, закурит. Курил он жадно, часто, глубоко затягиваясь и почти не выпускал дым. Где он там у него задерживался-скапливался, трудно сказать, но, когда сенокосилка снова превращалась в каторжную тачку, из ноздрей табакура еще долго выходил текучий дым. Однажды, глядя на него, Климов подумал, что в жизни многие хотят выглядеть преуспевающими людьми, за исключением вот таких работяг, да еще нищих. Те ребята открытые: все свое ношу с собой, или наоборот, ужасные хитрюги: спят на матрацах с зашитыми в них тысячами. Наверное, мать Звягинцева из их числа.

Пересекая скверик, он заметил, что садовника в привычном месте нет, и с непонятной грустью подумал, что, может, нет его уже вообще в живых.

Желтая, изъеденная ржавчиной листва забыто устилала землю.

Надо будет заглянуть на кладбище, подумал он у перекрестка. Там тоже почва глинистая, желтая.

Войдя в управление, он задержался у доски приказов, пробежал глазами список очередников на получение квартиры, затем нашел свою фамилию в списке, прикнопленном прямо к стене. В нем перечислялись те, кто хотел бы купить холодильник.

1. Майор —! — Климов — «Зил».

2. Капитан —!! — Земелин — «Орск».

3. Лейтенант! — ! Антюпкин — «Минск».

4. Сержант — Игумнов — (какой достанется).

Что означают восклицательные знаки, стоящие между званием и фамилией, он так и не понял. Бюрократические символы какие-то. Но если продвижение очереди пойдет таким темпом — два месяца назад он стоял в списке пятым, — его очередь может пройти. Надо снимать деньги со сберкнижки.

Поднимаясь по лестнице, попытался мысленно втиснуть в кухню гарнитур и новый холодильник, но пришел к выводу, что кухня у него гораздо меньше, чем он думал. Видимо, придется холодильник устанавливать в прихожей.

Не успел он войти в кабинет — зазвонил телефон. Это была Легостаева.

— Еще не нашли?

— Пока нет.

— Извините.

Чувствовалось, что весь смысл ее жизни сосредоточился в поиске сына. Теперь теребить угрозыск будет постоянно. А это значит, что от извинений будет некуда деваться.

С приметами разыскиваемого был ознакомлен весь оперативный состав милиции, все участковые и дружинники. Оставалось терпеливо ждать. Человек не иголка, но и город не стог сена.

После утреннего совещания у Шрамко Климов созвонился со стоматологом, попросил его задержаться дома, чтобы можно было побеседовать наедине, предупредил Озадовского о скором своем визите, напомнил Гульнову о чете Звягинцевых, пусть о картинах еще раз поговорит, и, с досадой думая о том, что даже маленькая ложь способна изменить ход следствия, отправился в кооператив «Медик».

У перекрестка мимо него на большой скорости промчалась белая «шестерка», и он машинально бросил взгляд на ее номер. После «сячинского дела» все «Жигули» этой марки были ему подозрительны. К тому же белого цвета.

Когда Климов позвонил в квартиру тридцать семь, дверь открыл красавчик, супермен с широкой ослепительной улыбкой. Может быть, на год-два моложе Климова. Серебристый галстук с холодным металлическим отливом и такой же, стального цвета, отлично скроенный костюм, делали его похожим на движущийся манекен. Весь его облик словно говорил, что себя надо баловать. Другие об этом не позаботятся. На таких, как он, женщины сперва смотрят с опаской, затем с вожделением. Блеск для того и блеск, чтобы слепить.

Представившись, Климов прошел в указанную комнату. Хозяин любезно предложил располагаться в кресле.

— Кофе? Чай? А может, пиво баночное, а? Есть шведское…

— Спасибо, я по делу.

— Ну, — недовольно протянул блестящий манекен, и лицо его вновь озарила ясная улыбка. — В Европах пиво не считают алкоголем, грех отказываться, грех… Так я схожу?

Он уже двинулся было на кухню, но Климов жестом возразил: не надо.

— Тогда бананы?

Эта его насквозь фальшивая манера улыбаться, как ни странно, вынудила согласиться.

— Один, не больше.

Через минуту на журнальном столике стояло широкое блюдо из тонконарезанного лакированного камыша с горкой бананов. Кажется, хозяин был доволен. В его доме вышло так, как он хотел. И сел напротив гостя.

— К вашим услугам.

Климов перешел к делу. Он сказал, что ему стало известно об ограблении квартиры, в которой он сейчас находится, и положил свою дерматиновую папку на журнальный столик.

— Почему вы в милицию не обратились?

Задереев улыбнулся. Мягко. Снисходительно.

— Версий здесь гораздо меньше, чем это может показаться.

— А точнее?

— Банальное неверие в ваши возможности. Как говорится, полный расцвет общества: никто ни за что не отвечает. Вы — за меня, я — за себя.

— Зачем такие крайности?

— Простите. Я, кажется, сморозил глупость.

— Ничего. Я к этому привык.

— Нет, в самом деле, — оживился стоматолог. — Куды бедному хрестьянину податься? По статистике количество квартирных краж за этот год взлетело на сорок процентов! Вот я и решил, что в моем случае разумнее отреагировать как при семейной ссоре: кто-то должен уступить. Взять чужую вину на себя.

Климов возразил:

— Что хорошо в семейной жизни, не совсем подходит для общественной. Мало того, как вы сами должны догадываться, ваше умолчание делает вас как бы соучастником кражи. Понимаете?

— Слова! — вяло махнул Задереев. — Тот, кто меня обворовал, плебей: утащил шапку, куртку, семь видеокассет, а того не понял, идиот, что вот за эту махонькую статуэтку, — он поднялся с кресла и вынул из книжного шкафа изящную фигурку китаянки, нюхающей цветок, — любой советский толстосум отвалит кучу денег. Это же конец семнадцатого века, уникальная вещь, школа семи мастеров! Я уже не говорю о том, что статуэтка эта украшала спальню одного из полководцев маньчжурской династии Цин.

— Такая старинная вещь?

— О! Тот, кто понимает…

Задереев недоговорил и бережно прижал фарфоровую китаянку к покрасневшей от волнения щеке.

— Какое чудо!

Он еще понянчил у себя в руках блистательную статуэтку и так же бережно, как прижимал к щеке, поставил в нишу книжного шкафа.

Климову показалось, что хозяин в ослепительном своем костюме на какое-то мгновение превратился в старца, скупердяя и подагрика, с трясущейся плешивой головой.

Когда он вернулся в кресло и посмотрел увлажнившимися, умилительно блестевшими глазами, дескать, понимаете, о чем я говорю? — Климов счел неприличным выпытывать подробности того, как и откуда статуэтка очутилась в этом доме. Да у него и времени особо не было на экскурсы в историю. Он только спросил Задереева, что тот думает о Звягинцевых, о соседях по площадке.

— Их ограбили пять дней назад, ровно через двое суток…

— Знаю, — отмахнулся стоматолог. — Сперва ограбили меня, а после их.

— Так что вы о них скажете?

— Два сапога пара. Растяпы. У самой у нее — бзик, маниакальная страсть чистить зубы. Она имеет массу полотенец: для рук, для лица, для ушей, для… не будем уточнять для чего, махровые для родственников, марлевые для гостей… Когда к ним ни зайди, все время генеральная уборка. Страхолюдина, а мнит себя гранд-дамой. Отец ее — побочный сын Лаврентия…

— Берии? — изумился Климов.

— А то кого же? Любил, бродяга, комсомолок.

— Вы хотите сказать…

— Да, — не дал ему договорить хозяин дома. — Все женщины живут обидой. Моя дурища тоже.

— В каком смысле?

— А в таком. Будь сейчас у власти кто-нибудь из той когорты, из эмгэбэшной элиты, Звягинцева бы напомнила кое-кому, кто ее папочке дал вид на жительство. А так шипит и жалит мужа. Кобра. Впрочем, так ему и надо, размазне. Другой давно послал бы ее к маме, а этот нет… Он, видите ли, верный муж… и семьянин… А я гуляка, бонвиван, повеса… Да! Живу и радуюсь, не пропадать же деньгам попусту. Ведь кто такие мы, мужчины? — нарочито ироничным тоном спросил он и поднял палец. — Выгодные приживалы, безобидные авантюристы. Выгорит — хорошо, не выгорит — еще лучше. Никто не вечен под женой.

Он неожиданно подмигнул и так по-свойски растянул свой рот, что не улыбнуться в ответ было нельзя.

— Цены растут, жить веселее.

Климову показалось, что для демагога он слишком рассудочен, а для настоящего мужчины чрезмерно болтлив.

— Я слышал, у Звягинцева в этом доме проживает мать?

— Живет! — небрежно произнес хозяин и показал глазами на бананы. — Да вы ешьте! Я их как-то не люблю, держу для… — он прищелкнул пальцами, — исключительно дня дорогих гостей. Жена в отъезде, не пропадать же деньгам попусту.

Климов взял банан и начал очищать его от кожуры.

— И кто она, эта старушка?

— Груша моченая! — откинулся на спинку кресла Задереев. — Стерва, каких свет не видел.

Он поднял глаза к хрустальной люстре, помолчал, вздохнул.

— Между прочим, столбовая дворянка.

— В самом деле?

— Совершенно точно. Перетока-Рушницкая. Это она после лагерей и ссылок стала Яшкиной.

Есть банан расхотелось.

— Откуда вы все это знаете?

Задереев многозначительно прищурился.

— А у меня друзья. В соответствующем заведении. Лечу им зубки, — и не преминул добавить: — Плата информацией. Когда имеешь дело с людьми, трудно рассчитывать на благодарность, вот и довольствуюсь, чем бог послал.

— По принципу, чем хуже дела, тем шире улыбка? — не удержался от легкой подковырки Климов, и тот рассмеялся.

— Вот именно.

Климов положил заморский фрукт на блюдо и перехватил взгляд Задереева.

— Скажите, вы в картинах разбираетесь?

— В каких?

— В абстрактных.

— Надо посмотреть.

— Да вы их видели.

— Не понимаю.

— У Звягинцевых две висели.

Климов указал рукой на дверь.

— Обратили внимание?

— А, эти… Видел. Только я бы их абстрактными ни при какой, простите, перестройке не назвал. Это же послевоенный авангард. Работы ценные, особенно сейчас, когда все продается на корню.

— А кто их автор, вы не узнавали?

— Очень даже узнавал, иначе не могу. Так воспитали. Во всем мне хочется дойти до самой сути, до… э… как там у Бориса Леонидыча? — он взболтал перед собой воздух, отвел руку в сторону, облизнул губы. Впрочем, не важно. Одним словом, до сердцевины. Интеллигентный человек сначала знакомится с автором, а потом с его произведением.

— Если есть возможность.

— Разумеется.

— Звягинцевы автора картин не помнят.

Задереев развел руки.

— Я же говорил. Два сапога пара. Имя у него такое легкое, еще ассоциируется с птичьим… черт… совсем из головы… забыл!

Он хлопнул себя по колену и обиженно признался:

— Надо же! Склероз.

— Вы говорите, легкое?

— Да… будь оно неладно! Вертится в мозгу…

Подняв глаза к роскошной люстре, он зашевелил губами и с бесподобным приморским выговором, впитавшим в себя разноголосицу бродяг, торговцев и аристократов, врастяжку произнес:

— Чтобы я так жил, как помню. Хоть убей.

Он все никак не мог напасть на нужное ему слово.

— Черт!

Опустив глаза, он впервые нахмурился. Даже как-то сник, увял, пытаясь вспомнить автора похищенных картин; затем он перевел свой взгляд на большую напольную вазу, расписанную золотыми лотосами.

— Легкое, птичье…

Климов потянулся за бананом.

— Может, Легостаев?

— О!

Надо было видеть глаза ценителя и знатока китайского фарфора.

— Это бесподобно! Взять и угадать. Вы просто гений!

— Легостаев? — переспросил Климов, хотя и так было ясно: Легостаев.

Чтобы как-то скрыть охватившее его возбуждение, Климов дочистил сладко пахнущий банан и умял его за милую душу.

Искать — это прежде всего уметь слушать.

Странно, почему Звягинцевы утаили имя автора картин?

Распрощавшись с металлически-блестящим стоматологом, он на всякий случай решил заглянуть к бабке, которая собирала пузырьки, к матери Звягинцева. К столбовой дворянке Яшкиной, вернее, Перетоке-Рушницкой.

— Вы к кому? — предстала перед ним в дверях встревоженная старушенция. — Я никого не жду.

Ее на редкость ясные, в таком почтенном возрасте, глаза надменно сузились. Она даже не стала поправлять обвисший на груди халат.

— Як вам, Мария Николаевна.

— Из ЖЭКа?

— Из уголовного розыска.

— Надо же, какая честь.

Шелестяще-сухой голос понизился до неразборчивого шепота и, поскольку она отвернулась и пошла вглубь коридорчика, оставив дверь открытой, можно было считать, что незваному гостю, который, как известно, хуже татарина, оказана милость и соизволено пройти в господскую.

Сегодня Яшкина встречала его отнюдь не кротким выражением лица. Возможно, потому, что он пришел один, пришел не вовремя, а может быть, тому причиной давняя обида на милицию, НКВД. Если стоматолог прав и ей, действительно, пришлось хлебать на Соловках тюремную баланду, старческую раздражительность и неприязнь можно понять.

В комнате ему было указано на стул с расшатанными ножками.

Сама хозяйка примостилась на диванчике. Дряблая морщинистая кожа на ее лице по цвету походила на пыльный музейный пергамент, испещренный крапинками старческих веснушек, а волосы… Нет, это были не волосы, а пакля. Пепельно-серые, спутавшиеся на затылке, подоткнутые ржавой шпилькой. И этот клубок волосяной пакли напоминал серое осиное гнездо. Трудно было отделаться от опасения, что из него вот-вот не ринутся злобно зудящие твари.

Она продолжала бормотать себе под нос нечто неразборчивое, но вряд ли смысл бормотания был доброжелательным. Ее унылый нос, как остров, окруженный морем, омывался множеством морщин, и тень носа падала на губы, отчего казалось, что они в чернилах.

Климов осмотрелся.

Комнатка была заставлена той мебелью, которую обычно свозят на дачи. Фанерный платяной шкаф с перекосившейся и плохо прикрытой дверцей, этажерка с книгами, диванчик, старый телевизор с явно выгоревшим кинескопом, на столе часы с остановившимися стрелками и множество журнальных репродукций, украшавших стены. Над диванчиком темнела фотография хозяйки. Эта комнатушка напомнила ему сундук его прабабки, с той лишь разницей, что сундук был оклеен изнутри портретами царствовавших особ и рекламными листками фирмы «Зингер». На одном из этих листков сияла пышногрудая девица за ножной швейной машинкой. «Кто шьет на дому — богатеет потому!» Из этих сундучных надписей ему запомнился только этот дурацкий стишок, да еще смеющийся рот барышни.

Пахло в комнате так, как пахнут вялые, прихваченные заморозками, хризантемы.

— Я не нахожу у вас иконы, — нарочито весело заметил Климов, не зная, как, с какого бока подступиться к столбовой дворянке. — Человек вы пожилой, обычно люди…

— Что? — довольно резко пресекла его дипломатическую вылазку старуха и неприятно ощерилась. — Теперь у вас две моды? На Христа и проституток? Новые святые, вместо тех, — она мотнула головой, и, проследив за ее взглядом, он усмотрел в пестрящей массе репродукций портрет Ленина. — Еще одна утопия. А Бога, как и физкультуру, выдумали старики, немощные телом и рассудком, а я себя еще пока не чувствую развалиной, вот так! — Она даже пристукнула ладонью по диванчику, отчего пружины под ней скрипнули.

Ого, поразился Климов. Шустрая дворянка.

Яшкина победно посмотрела на него, и в ее оживленно засверкавших глазах он уловил тень превосходства.

— Хотя я коммунистов понимаю. Даже никчемный пустой труд намывает слезные крупицы опыта.

Климов промолчал. Он был в достаточной мере самокритичен и не считал себя говоруном. Если он о чем и думал, так только о том, что старость никогда бы не сдавала своих позиций, когда бы в этом ей не помогала смерть.

Приняв молчание непрошенного гостя за согласие, Яшкина соскользнула с диванчика, заглянула на кухню, принесла оттуда пачку «Беломорканала» и заядло прикурила.

Климов понял, что она малость оттаяла. Так ведь всегда: если человек ворчит, но ворчит про себя, значит, у него покладистый характер. Это только действительность куда тяжелее, чем наши рассуждения о ней.

— А вы не курите? — полюбопытствовала Яшкина и с одобрением восприняла ответ. — Весьма похвально. Редко в наши дни. А то, что ищете и ловите грабителей, мне очень нравится: долг настоящего мужчины видеть зло.

Какую-то иронию и недоговоренность почувствовал он в ее тоне.

Она стряхнула пепел с папиросы прямо под ноги и лихо выпустила дым.

— Добросовестные всегда в меньшинстве. Поэтому и вам, милиции, работы с каждым годом будет прибывать. Не надо спорить, — она выставила руку с папиросой, отстраняясь от него. — Я пожила на свете, знаю.

«Никто спорить и не собирался», — мысленно ответил Климов, несколько уставший от ее сентенций, но делающий все, чтобы она разговорилась. Есть люди, которые думают, что рассуждать о жизни вообще — самое серьезное занятие. Они напичканы знаниями, никому из окружающих не нужными, впрочем, как и им самим, но коль уж природа не терпит пустоты и в ней ничего нет лишнего, человечество прощает любителей посуесловить и даже провоцирует, публикуя в своих воскресных приложениях к газетам неисчислимое количество курьезных случаев, кроссвордов и сообщений с места происшествия. Люди эти буквально лопаются от впитываемой ими информации и, наверное, умирали бы от разрыва сердца, если бы не испытывали физического удовлетворения и состояния блаженства от чтения журналов и еженедельников, — иначе чем объяснить их поразительное долголетие?

Один из углов комнаты был завален грудой бросовой литературы.

— Нет такой империи, — продолжала вещать Яшкина, — которая бы не задолжала перед своим народом, а значит, и перед его историей и будущим. Помните, что чем ревнивей власть, тем легче ее обмануть. Ревность сама по себе искажает смысл событий. Другой вопрос, что Бог всегда на стороне ревнивцев.

— Ревность по дому Твоему снедает меня? Вы это имели в виду?

Яшкина с изумлением отогнала от своего лица табачный дым.

— Читали Библию?

— Случилось.

— Превосходно! Просто замечательно! Но мы ведь с вами атеисты, правда?

— Несомненно, — утвердительно кивнул Климов, радуясь тому, что душевный контакт со столбовой дворянкой мало- помалу налаживается. Это при всем при том, что она была когда-то обижена властью.

Докурив папиросу, его философически настроенная собеседница загасила окурок в пустой консервной банке, стоявшей на полу, и с каким-то вдохновением закончила тревожившую ее мысль:

— Большевики ошиблись.

— Почему?

Она печально посмотрела на него.

— Да потому, что теперь человек больше всего злобы видит в своем доме.

Климов соглашательски кивнул, насторожился. Кажется, сейчас она заговорит о том, что ее больше всего мучит.

— Но ведь не нами сказано: «Домашние твои — враги твои».

— Все так, — завозилась на своем диванчике Яшкина, устраиваясь поудобнее. — Все так… и все же… Родные дети забывают матерей. Живем, считай, бок о бок и не знаемся. Моя невестка спит и видит, как бы укатать меня в дом престарелых. Ведьма! Муж должен восприниматься как друг, но ни в коем случае не как собственность, а она моего сына превратила в пылесос. Единственное, что он вправе делать без ее присмотра, это убирать квартиру. Масонка недобитая.

Климов еле удержался, чтоб не рассмеяться, В юморе ей не откажешь.

— А что, такие еще есть?

— Ведьмы?

— Нет…

— Масоны?

Зрачки ее глаз, и без того по-старчески глубокие, стали еще бездоннее, жутко расширившись.

— Конечно!

— Даже не верится.

— Представьте себе, есть! И, по всей видимости, еще долго будут.

Если говорить всерьез, он совсем не верил в байки про какие-то особо тайные и разрушающие государство силы, но это, по его убеждению, далекое от истины предположение, показалось ему интересным. Когда он еще сможет покалякать со столбовой дворянкой? Да и что он, в конце концов, знает о тех людях, что стояли у истоков мятежей и казней? Мысль Яшкиной, или, как там ее, Перетоки-Рушницкой о том, что молодости Господь Бог не нужен, поразила его своей неженской логикой. Зато все молодые бредят неформальными объединениями. Может быть, поэтому масоны и живучи?

— А кто они такие? В двух словах…

Яшкина с пронзительной пытливостью взглянула на него и снова закурила.

— Если вкратце… Государственная власть — вот горизонт, к которому стремятся честолюбцы. Все без исключения. Пока существует государство, разумеется. Как только исчезнет надобность в подневольном устройстве человеческой жизни, жизни наций, честолюбие станет атавизмом. Каждый человек будет приравнен к божеству. О чемвсегда и мечтал.

— Значит, масоны…

— Не перебивайте.

— Извините.

— Все-таки я пожила на свете.

Она помяла в пальцах мундштук папиросы, затянулась, сбила пепел.

— О чем я говорила?

— О том, что человек будет приравнен к божеству.

— Ну вот. Казалось бы, идея неплохая. И каменщики, как себя именовали некогда масоны, стремятся начисто разрушить все, что было сделано до них.

— До основания?

— Непременно.

— А зачем? Чего им надо?

— Завоевать весь мир.

— Любым путем?

— Любым.

— Под любым соусом?

— Вернее, лозунгом. Вода не крепче алмаза, но обкатывает и его.

— Алмаз — это народ?

— И он в какой-то мере.

Климов задумался. Все оказывается куда сложнее, чеммог предполагать. И когда взрывали храмы, знали, что творили…

— Но они ведь не в одной только России? — задалспасительный вопрос, надеясь, что еще есть страны, помнящие про масонов.

— Что вы! Нет, — дыхнула дымом Яшкина и угол ее рта приподняла усмешка. — Чем великодушнее народы, тем больше издевательств выпадает па их долю. Вы понимаете, о чем я говорю? Об историческом развитии… Завистливая мелкая душонка — вот бич Господень. Впивается клещом — не отдерешь.

— Все правильно, — поддакнул Климов и подумал, что тот, кто не прислушивается к словам людей, — неуязвим. А он по долгу службы вынужден выслушивать — и многое, и многих. Ведь каждый начинает говорить прежде всего о том, что его волнует, о себе, а уж потом, и то с великой неохотой, отвечает на казенные вопросы. Где, когда, в каком часу?

Яшкина запахнула на халат, огладила его на костлявых коленях, и глаза ее подернулись отчаянием.

— И вот, поверьте мне, со временем все люди на земле утратят свои цели, забудут свои сказки и мечты, национальные святыни, и тогда начнется вакханалия безумия, самопожирание друг друга, ибо равновесие — единственное из необходимых — будет нарушено: равновесие мира…

Последнюю фразу она проговорила тихо, разом севшим нервно-придушенным голосом, в каком-то провидческом трансе. А когда говорят зло, не повышал тона, смысл сказанною кажется зловещим, а последствия угрозы — леденящими душу.

Климов поежился. Ей-богу, с ней можно дойти до умопомрачения. Жуткая старуха. Теперь понятно, почему ее не жалует невестка. Особенно, если учесть, что они из разных социальных групп и поколений, а следовательно, и по духу и по мировоззрению они друг другу откровенно ненавистны. На этот счет он не питал иллюзий. Эмоции сильнее разума. Люди соглашаются любить себе подобных только при одном условии, когда от них они ничем не отличаются. А те, чей образ жизни непонятен, лишаются поддержки и сочувствия. А он еще гадал, зачем эта старуха собирает пузырьки? Сын целиком зависит от жены, хотя уж сам старик, деньгами ей не помогает, а пенсии, должно быть, кот наплакал.

Задумавшись, он потер веко, а она рассмеялась. Обнажив зубы и как-то бесшабашно запрокидывая голову.

— Подумать только! Не хотела, да придется.

— Вы о чем?

— Вот, подумаете, кляча сухоребрая, распетушилась…

— Нет, ну что вы…

— А того не знаете…

— Мария Николаевна, — впервые обратился он к ней по имени-отчеству, пытаясь вставить слово и оправдаться за свой, как ему показалось, обескураженный вид. — Я действительно…

— Да знаю, знаю! — замахала на него рукой Яшкина, и пепел с папиросы порошинками замельтешил перед ее лицом. — Ведь вы же сыщик, уголовный розыск, а я тут… — Она смахнула с глаз непрошенные слезы, — про масонов… Погодите.

Всунувшись в шлепанцы, пошлендала на кухню и вернулась…

Он глазам своим сначала не поверил.

…вернулась с пачкой облигаций и двумя картинами.

— Ведь вы, ха-ха, за этим приходили?

Если отвлечься от символики фактов, как пишут в учебниках, главное — не попасться на крючок излишне жесткой схемы поведения: пришел, увидел, нацепил наручники.

Не зная, что сказать, он потянулся к картинам.

— Это чьи?

— Масонки этой недобитой.

— Как? — не понял Климов, поднимаясь с шатко скрипнувшего иод ним стула. — Они здесь, у вас…

— Как очутились?

— Да.

— А это я их выкрала, взяла, на время… Есть люди просто жаждущие, чтобы их водили за нос.

Вряд ли это камешек в мой огород, подумал Климов и отошел к окну, чтобы лучше рассмотреть картины.

Яшкина потерянно уронила руки вдоль своего сухонького тела и горестно вздохнула:

— У меня нет денег, но я честный человек.

— Поэтому я к вам и заглянул, — успокаивающе произнес он первую пришедшую ему на ум фразу. На одной картине было что-то вроде цветущего луга, а на другой сквозь радугу просвечивало женское двоящееся тело в капельках дождя. Картины были написаны маслом. Автор — Легостаев. На картонной изнанке цветущего луга стояла дата: 1953 г.

Можно было и отложить изучение столь неожиданно нашедшихся картин, но так уж он привык: с самого начала следствия располагать максимумом сведений, а привычки, как известно, сильнее людей. В конце концов, чем бы человек не увлекался, он льстит прежде всего своему самолюбию.

— А как вы к ним попали, я хочу сказать…

— В квартиру сына?

— Обыкновенно, через дверь. Своим ключом.

— А я так понял, что невестка вам ключи не доверяла.

— Не знаю, что они вам говорили, но ключи у меня есть. Как только врезали замок, так сын мне и принес, да, видимо, забыл. Они меня и за живую не считают. Я для них что есть, что нет. Отброс общества. Вот я и доказала, что еще живу!

Бросив пачку облигаций на стол, она опустила руку в карман халата и вынула оттуда золотые серьги.

— Вот. И это тоже. Мой подарок к дню рожденья.

Ее глаза играли тайным смехом.

Климов придвинул стул к столу и, прежде чем позвать понятых и начать составлять опись добровольно сданных вещей, полюбопытствовал:

— А почему вы мне открылись?

Яшкина держала одну руку, согнутую в локте, за спиной и тылом кисти грела поясницу.

— Да потому что вкрадчивость — признак упорства. Умного упорства.

— По-вашему, я вкрадчивый?

— Ужасно! Таких захочешь, не обманешь. Да я и не хотела. В нашем дворянском гербе масонских знаков нет. Мои прародичи стали дворянами, служа Отечеству, служа царю!

Она встряхнула головой и гордо вскинула внезапно задрожавший подбородок.

Климов повертел в руках шариковую ручку, отложил ее и усмехнулся: выходит, он ужасно вкрадчивый… Вот уж не думал.

Яшкина засунула руки в карманы, и вся ее фигурка стала еще суше и беспомощнее.

— Я для себя решила: придет лягаш, дубина, вертухай, пошлю к рябому Иоське. Что с меня возьмешь, с кикиморы болотной, пыли лагерной, а вы… — Она печально посмотрела мимо Климова, на улицу. — Вы очень благородный человек. Вы мне понравились, а это много значит. Ведь все когда-нибудь кончается. Умру и я. Практически нас никого уже на свете не осталось, и так отрадно знать, что честь и совесть не пустые звуки для таких, как вы, а эти… — она кивнула головой в сторону кухни, где говорило радио, — эти и понятия не имеют о жизни души.

По-видимому, она имела в виду свою невестку, а возможно, и сына.

Сказано это было с такой затаенной болью и страстью, что сомнений больше не было: перед ним исповедовалась, действительно, дворянка. Перетока-Рушницкая. Тут стоматолог оказался прав. А вот в том, что «груша моченая», — ошибся, и ошибся зло. Когда знакомишься с официальной справкой, а потом встречаешься с человеком, эффект бывает, как при рассматривании негатива: то, что казалось белым, на самом деле черное, и наоборот. Истинная сущность человека, его настоящая жизнь отличаются крайней светочувствительностью.

Все поступки человека поверяются добром.

Не трудно представить удивление Гульнова, когда Климов выложил на стол картины, пачку облигаций и золотые серьги.

Андрей недоверчиво потрогал все это руками и, знал, что честность и принципиальность советчики не ахти какие в делах, где нужен опыт, не без зависти спросил:

— Откуда, Юрий Васильевич? Прямо как в сказке…

— Оттуда, Андрюша, оттуда, — весело заговорил Климов и с ернической назидательностью провещал, что для того, чтобы справиться с работой, мало ее любить. Необходимы осо-о-бое направление мыслей и согласованность действий! И тогда, — он сделал жест рукой, изображая пафос и напыщенность, — не будет надобности чем-то жертвовать в противоборстве с подлыми людьми, например, своей жизнью или…

— …Жизнью своих подчиненных, — подыграл ему Гульнов, и заключительные слова: —… что так отличает профанов, — они произнесли одновременно.

Довольные друг другом, рассмеялись. Дело о кражах начинало проясняться.

— Звягинцевы были у тебя?

— Минут пятнадцать, как ушли, — меняя клоунское выражение лица на буднично-официальное, ответил Андрей и показал протоколы опроса. Жалкие какие-то людишки, мелковатые… Из тех, что за копейку продадут.

— Я такими их и представлял.

Климов сел за стол и позвонил Озадовскому, попросил перенести их встречу на вторую половину дня. Тот не возражал, но, сославшись на плохое самочувствие, предложил наведаться к нему домой, часикам к семи. Но можно и пораньше.

Договорились на восемнадцать тридцать.

Положив трубку, Климов продолжил прерванную мысль.

— Нет ничего страшнее, чем жить «как все». Мелочные всегда ничтожны. Это их неотъемлемое качество, которым они, судя по всему, втайне гордятся.

Гульнов согласно кивнул головой.

— Непонятно, что связывает этих людей? Детей у них нет…

— Благие намерения, — съязвил Климов и рассказал о столбовой дворянке Перетоке-Рушницкой.

— Значит, напомнила им о себе? Заставила поволноваться.

— Теперь их радости конца не будет.

— Или злобе, — засомневался Гульнов. Того гляди, притянут старую к ответу, затаскают по судам.

— А мы не скажем, — неожиданно для самого себя ответил Климов. — Возвратим украденное и шабаш! А где нашли, это уж наше дело. Может, мы эксперимент проводим…

— По профилактике квартирных краж?

— Вот именно. Секреты производства, одним словом.

А что, она действительно в масонов верит?

— О! — воскликнул Климов. — Целая теория. Оказывается, Пушкин…

— Александр Сергеевич?

— …был масоном.

— Не может быть. А где об этом говорится?

— Я не знаю. Тут свои бы мемуары одолеть.

Климов кивнул на груду папок.

— Вон их сколько.

Бумаг, действительно, скопилось многовато.

— А про Дантеса что она гутарит? — не унимался Андрей.

— Тоже масон. Даже в дворянском гербе Гончаровых были знаки темных сил.

— И что это за знаки?

— Пятиугольная звезда…

— Шести?

— Да, нет. Пяти. Еще какая-то хреновина и меч.

— Наверно, щит?

Климов задумался.

— Что-то другое. Это у нас эмблема со щитом, а там… ну, в общем, ерунда, Андрей.

Гульнов вздохнул.

— Дела…

Но Климов не видел причин для вздыханий. Пора спускаться с облаков на землю. Вот Звягинцевы до конца не прояснились… Особенно она. Утаивает что-то, но вот что?

— Я вот о чем подумал: а что как ограбление стоматолога тоже акция кого-то из родных? Смотри, сначала обворовывают его, причем замок открывался домашним ключом…

— Да, эксперты на этом настаивают.

— …а ровно через два дня, эта твоя пузырешница…

— Почему моя? — обиделся Гульнов. — Она…

— Ну, ладно, — поправил себя Климов. — Наша… проводит акт возмездия.

— Но почему не раньше и не позже?

— Да потому что старая сообразила: вина за ограбление падет не на нее, а на того, кто уже побывал у стоматолога. Согласен?

— Убедительно.

— И мы так думали сперва и продолжали бы считать, что коли почерк ограбления один, искать нужно кого-то одного. Ан нет! Из трех квартир одна уже отпала. Добровольное признание-

— Может быть, и стоматолога обчистил кто-то из своих?

— О чем я и толкую!

— Или знакомых, — обкусил на пальце заусеницу Андрей и сухо сплюнул.

— Вот-вот, или знакомых. — Климов оживился. — Чуешь? Там, где происходит скандал, вырастают уши. Я вот о чем: стоматолог обмолвился, что привык жить для себя и часто не ночует дома, пока супруга на специализации.

— Неравнодушен к женским чарам?

— Надо понимать. Попить-поесть к нему приходят, но спать он их не оставляет.

— Почему?

— Во-первых, он слишком рассудочен, а во-вторых, как утверждают опытные люди, женщину очень трудно залучить в спальню, но еще труднее оттуда выжить.

— А там, где происходит скандал…

— Усек?

— Еще бы!

— Там вырастают уши.

— И нашему повесе они не нужны.

— Ни на вот столько. Жена его имеет деньги, а главное, связи, без которых не прожить, не говоря уже о кооперативе.

— Так что ссориться ему с ней не резон, — уловил ход его мыслей Андрей, и Климов добавил: — А разводиться тем более.

— Сбил шабашку и в кусты!

— Он относится к тем, кто считает, что всю жизнь не проходишь с душой нараспашку. Это хорошо знают политики. А он политик.

— Бизнесмен.

— А такие допускают существование тайны лишь при одном условии, что она не станет достоянием гласности. Но мир тесен. Человек человека не оставит без внимания.

— И этим человеком, — глаза Андрея загорелись, — может быть соседка!

— Да, жена уехала…

— А ей доверила ключи!

— …и наказала: только муженек мой за порог, ты в дом. И все на карандаш.

— Что ел, с кем пил?

— Мало того, узнав о его ночных отлучках, жена стоматолога толкает Звягинцеву, соседки как-никак…

— А, может, и подруги…

— …на инсценировку кражи. Иначе он, подлец, придумает легенду и отвертится, а так все зафиксировано в милицейском протоколе: такого-то числа, между тем-то и тем-то часом ночи хозяина квартиры дома не было…

— А был он миленький-хорошенький у…

— …правильно, у нехорошей тети. Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не назвать.

— Вот почему он и в милицию не заявил.

— Само собой. А будь иная подоплека, он всех бы поднял на ноги, и прокурора в том числе. Он парень-хват.

Гульнову эта версия понравилась.

— А как мы сможем доказать?

— Надо подумать.

— И еще: куда она припрятала вещички? Куртку, шапку, видеокассеты…

— Мне кажется, что это плата за инсценировку. Ты заметил, что вещи исключительно мужские?

— Да, ни одной женской тряпки не забрали.

— Это-то и подозрительно.

— А что она с ключами сделала? — спросил Андрей. — Неужели выбросила как улику? Тогда мы не докажем. — Он заходил по кабинету и предложил сейчас же ехать к Звягинцевой. — Куй железо…

— Вряд ли, — засобирался Климов и сунул ворох бумаг в ящик стола. — На это она не пойдет. Одно дело воспользоваться ключом, другое дело им распорядиться. Выбрось она ключи, значит, соседке надо менять замки, а замки не абы какие, фирменные, в наших палестинах таких не найдешь. Что же ей, жене, когда она вернется из Москвы, двери выламывать? Или с работы увольняться, мебель сторожить? Вазы-статуэтки караулить?

— А запасные? Иностранные замки всегда с тремя ключами, а бывает, и с пятью.

— И дальше что? — подталкивая Андрея к выходу, в затылок ему сказал Климов. — Запасной на то и запасной, считай, что неприкосновенный. Я как вспомню китаяночку у них в шкафу…

Звягинцеву они «раскололи» без труда.

Когда та сообразила, что могла предстать перед судом за кражу, только откажись соседка от своих слов, она вернула ключи от задереевской квартиры и съездила к своей знакомой, привезла похищенные вещи. Куртку, шапку, видеокассеты.

Все это ей причиталось в виде платы за шпионско- подрывную деятельность.

Выполнив целый ряд необходимых в таких случаях формальностей, ей были возвращены картины, облигации и золотые серьги. Оказывается, автора картин она не называла из-за страха, что купленные по дешевке ценности у нее изымут. Тут она, конечно же, слукавила. Прошли те времена. А вот то, что на международном аукционе могли заплатить чистоганом, она знала и найти богатого купца явно мечтала. За две картины Легостаева могла свободно получить не менее восьмидесяти тысяч долларов. А это, брат ты мой, огромнейшее состояние.

После того, как найденные вещи были возвращены их владельцам, а дела по расследованию двух краж подшиты, пронумерованы и скреплены печатью, Климов решил заглянуть к Озадовскому, но до восемнадцати тридцати оставалось еще два часа сорок семь минут, и он предложил Андрею проехаться в сторону рыбного рынка, в район новостроек, где, по его мнению, почва была глинистая, вязкая, а сама глина желтая. Заодно неплохо было бы найти и поговорить с участковым, пусть присмотрится к своим подопечным.

День выдался солнечным, не по-осеннему теплым, и то обстоятельство, что чудная погода как нельзя лучше соответствовала их приподнятому настроению — что ни говори, а двух зайцев сегодня убили! — делало погожий ясный день еще более теплым и солнечным.

Всегда бы так.

И дни стояли ласковые, и работа спорилась.

Когда Андрей сел за руль, солнечный зайчик от его ручных часов скользнул по приборной доске, на миг ослепил Климова и вскоре заплясал у него на колене. Такой яркий, что видны были светящиеся стрелки. Как усы.

Климов по-мальчишески накрыл его рукой: ага! По тот уже исчез, как провалился, — Андрей переключил скорость.

— Через площадь?

— Давай по набережной. Потом свернем.

Трудно удержаться, чтобы не взглянуть на море в такой день.

Медленно прокатившись вдоль кромки берега и полюбовавшись величественной зыбью синих далей, они свернули на Передовую и вскоре оказались в новом квартале, где несколько домов-башен, поставленных «колодцем», горожане называли «домами на рынке». Старожилы уверяли, что когда-то здесь шумели рыбные ряды. Чего гут только не было! Креветки, крабы, золотистая кефаль… Но это, если верить старикам, а у тех всегда все в прошлом лучше: и снег теплей, и вода мокрей.

Четыре двенадцатиэтажки образовали тесный двор, в котором стайка малышей гонялась друг за другом на велосипедах, а ясельная мелкота сосредоточенно копалась в глинистом песке.

На первом этаже одного из домов располагался опорный пункт милиции.

Андрей коротко бибикнул, посигналил заболтавшейся на лавочке юной мамаше, и та подхватила выбежавшего на дорогу карапуза. С притворным гневом она шлепнула его под зад и тут же с ласковой свирепостью принялась целовать и тискать своего малыша.

Глядя на нее, Климов подумал, что матери чаще прижимают к себе детей из-за наглядной опасности, а отцы — страшась за их будущее.

Участкового они не застали, тот куда-то отлучился, надо было подождать, и Климов сел на освещенную солнцем скамью, приглашающе похлопав по ней и окликнув Андрея.

— Садись, не маячь.

— А стоит его ждать? — имея в виду участкового, спросил Гульнов и, откинувшись на спинку скамьи, вытянул ноги. Несмотря на то, что двор был заасфальтирован, желтая глина уже успела налипнуть на туфли. Несколько траншей, возле которых возились трубоукладчики, еще не были засыпаны, и доски, переброшенные через узкие прокопы, утопали в разъеложенной десятками подошв дворовой грязи.

На вопрос Андрея Климов не ответил. А куда им торопиться? Его внимание привлек пацан, свалившийся с велосипеда. Он едва не загудел в канаву и теперь срывал досаду на дружке, которого до этого катал на раме.

Что он там ему доказывал, было не слышно, но в ухо бедный пассажир получил с ходу. Еще и пинка напоследок.

— Негодяй бессовестный! — подхватилась со своего места одна из старушек, карауливших в песочнице, и замахнулась на драчливого подростка хворостиной. Я тебе… — Хотя была еще довольно далеко.

Бессовестный негодяй что-то ответил, должно быть, слишком дерзко, потому что она сразу же остановилась и, воздев к всевидящему небу руки, оглянулась: дескать, слышали? Так глухонемые открывают рот, пытаясь уловить смысл сказанного.

Ее товарки возмущенно закачали головами. Хам какой! На пожилого человека… Ни стыда, ни совести.

Климов потер веко.

Старуха с хворостиной ринулась в атаку.

За ней следом снялась с места и заковыляла группа подкрепления, бесхитростно используя обходы и охваты.

Старые, хромые, а пути отхода пацану отрезали мгновенно.

Должно быть, оскорбленные до глубины души, они и впрямь возненавидели мальчишку. И это придало им еще больше ярости.

— Огрызок чертов! — подхватила своего увесистого карапуза юная мамаша и заспешила к месту бучи.

Туда же, от углового подъезда, находящегося в глубине двора, опираясь на суковатую палку, торопился дедок. Приземистый, кряжистый, с протяжно-зычным басом:

— Не замай!

Назревал скандал.

Климов решительно поднялся и зашагал к старухам, плотным кольцом обступившим парнишку.

Дедок, не поспевая, матерился на чем свет стоит, и Андрей бросился ему наперерез.

Пахло самосудом.

Злые чаще всего бывают отчаявшимися людьми, разуверившимися в своих силах и доверяющими лишь силе власти, подавляющей чужую волю. Иногда их ярость и жестокость кажутся со стороны ответной, спровоцированной, благородной реакцией, но это лишь со стороны. Болезнь безнаказанности выводит темные инстинкты из потаенных вместилищ человеческого «я».

Климов подоспел вовремя.

Одна старуха уже трепала «бессовестного негодяя» с таким остервенением, как будто есть еще негодяи совестливые.

— Прекратите! — Охладил он ее пыл и сам поразился суровой властности своего голоса.

Мальчишка тотчас вырвался из цепких рук.

— А вы, собственно, кто? — Взвинтилась юная мамаша с карапузом поперед себя. — Чего встреваете?

— Не в свое дело…

Бабки дружно зашумели, но примолкли, как только услышали негромкое гульновское:

— Мы из милиции.

— Ага.

— Ну, значит, вам и разбираться.

— Вовремя успели.

Запыхавшийся дед одной рукой пригреб к себе виновника скандала, а другой, опершись на внушительных размеров палку, нервно дернул в сторону горластой бабки:

— Не замай!

— Тоже мне, начальник! — шепеляво огрызнулась та, взглянув на Климова из-под платка. — Тут и другие есть.

Не глаза, а омуты с водяными-лешими.

Выслушав претензии старух — почаще забирать мальцов в колонию, чтоб знали страх, Климов заставил нарушителя покоя попросить прощения и, когда тот заробевшим голосом шепнул: «Я больше так не буду…» — обратился к удовлетворенно загомонившей общественности со своей просьбой. Не видел ли кто, не замечал ли в городе или же у них в микрорайоне парня в мохеровой кепке бурачного цвета, в черных вельветовых джинсах и куртке болотного цвета. Не зеленой, а именно болотной. Очень нужно его разыскать.

— Убивец? — испуганно воззрилась бабка в плюшевой тужурке и меленько перекрестилась. — Нет, не знам.

Отвечала она почему-то за всех.

Остальные промолчали.

Зато встрепенулся дедок. Он пригладил свои желтые прокуренные усы и многозначительно кхекнул. Он, видимо, еще не отошел от вспыхнувшей обиды на старух, трепавших его внука, и выступил вперед с таким видом, словно давно и бесповоротно решил: если его соблаговолят выслушать, он скажет, а просто так болтать не будет.

— Значит, так.

Видя заинтересованность Климова, он полез в пальто за сигаретой, вытащил ее из глубины нагрудного кармана, но прикуривать не стал. Должно быть, посчитал, что пускать дым в одиночку не шибко культурно. Он лишь понюхал ее и сказал, что есть резон подумать. Старики, они любят во всем искать смысл.

— Что они, фефелки тусклые, на свете видят? Задницы невесток да горшки внучат. Им уже один собес ночами снится…

Медленная, слегка скандированная речь окрашивалась глубоким гортанным смешком,

Климов не перебивал. Как ни странно, бабки тоже не перечили.

Дедок покхекивал, нюхал сигаретку, и тогда лицо его, особенно у глаз и вокруг рта, покрывалось складками морщин.

— А я вот, — хвастался дедок, и на Климова смотрели никотинно-желтые глаза, — могу по шляпе угадать характер. Например, все деловые любят шляпы с твердыми полями, а военные предпочитают козырьки. — При этом он многозначительно взглянул на Климова с Гульновым. — А художники, артисты, птахи вольные, носят береты, нечто этакое, несуразное и на особинку, хотя иной из них готов пройтись и в мягкой шляпе, по натуре, только где ее найдешь? Это и для дамочек проблема…

«Черт возьми, о чем мы с ним толкуем?» — мысленно подосадовал Климов и подумал, что болтать о всякой всячине, о пустяках могут одни лишь блаженные. О шляпах, о беретах… Но виду не подал. Хотя его и подмывало возразить, что не надо путать мягкий характер и мягкий берет, но опять же, болтать о всякой всячине могут одни лишь блаженные.

— А взять, к примеру, кепку, — толковал дедок и поднимал повыше подбородок, — кто ее приладил для себя? Рабочий человек. Где руки вытереть, а где воды черпнуть. Не без того. Опять же и под голову удобно. А всякий там мохер, верблюжью шерсть, шапчонки клоунские пялят на себя пижоны, вроде Витьки Пустовойта, что из пятого подъезда…

Бабки закивали: так и есть.

— К нему, — понюхал сигаретку дед, — такие ходят, из мохера. Могилками живут.

Климов не без иронии подумал: не хватает, чтобы дед начал травить байки про мертвецов и вурдалаков.

— На кладбище работают? — скорее для приличия, чем ради интереса, спросил Гульнов, и Климов глянул на часы. Участкового им, кажется, сегодня не дождаться. Надо ехать к Озадовскому.

Дед все-таки решился закурить и торопливо, видимо, боясь, что передумает, прижег сигарету.

— Все они там, — закашлявшись от жадно схваченного дыма, с сиплым клокотанием проговорил старик. — И этот ваш, в бурашной кепке… Севкой звать.

— В болотной куртке?

— В черных джинсах? — почти одновременно задали свои вопросы Климов и Андрей, и дед, мотая головой, не в силах справиться с удушьем, подтвердил, махнув рукой: он самый.

У Климова хватило выдержки смолчать, а вот Андрей вскипел:

— Так что же вы… ей-богу! В Тмутаракань через Париж!

Климов снова глянул на часы и, оставив Андрея выяснять, кто такой Витька Пустовойт и все его дружки, пошагал к остановке автобусов, решив, что за оставшиеся двадцать шесть минут до встречи с Озадовским успеет где-нибудь перекусить.

В какой-нибудь ближайшей блинной.

Как известно, человек привыкает ко всему, но к тому, что общепитовские точки закрываются на санитарный час, когда им вздумается, он привыкнуть не мог. Свойственная ему педантичность в этих случаях оказывала плохую услугу. Я вкалываю, значит, и другие не должны сачковать. Так думает человек, занятый делом, и глубоко ошибается, ибо, если следовать его рассуждениям, большая часть людей только тем и занимается, что увиливает от работы. Иными словами, так можно всех заподозрить в разгильдяйстве. А это вряд ли так. Ведь нельзя же всерьез считать, что чем лучше кто-то работает, тем ему меньше платят. Просто у каждого производства есть свои проблемы, свои трудности, вот и появляются замызганные трафаретки «САНИТАРНЫЙ ЧАС» или «ПРИЕМ ТОВАРОВ». Так что, не стоит идти на поводу у собственного раздражения, зачем? Зачем сурово дергать дверь и прижиматься носом к мутному стеклу, пытаясь заглянуть в тайное тайных, в тот незримый мир, где ждут санэпидемстанцию и яростно наводят марафет. Себе дороже. Дверь не откроется, и чувство голода не станет меньше. Зато гримаса саркастической усмешки невольно привлечет к вам хмурое внимание таких же необслуженных страдальцев и вам уже от них не отбояриться, не отвертеться. Стихийный митинг сделает из вас борца за справедливость и поведет по улице с бичующим призывом: «Хлеба, а не зрелищ!»

Но это не для Климова. Лучше один враг, чем десять советчиков. К тому же у него совсем не оставалось времени, и он не стал митинговать.

Будь он на машине, можно было проскочить в сторону Верхнего рынка, там есть хорошее кафе, но он оставил машину Андрею, которому еще придется колесить по городу, и, круто повернувшись от закрытой двери блинной, неожиданно столкнулся со своим давним знакомцем, кладбищенским воришкой Мухой. Тот перепродавал цветы, украденные на могилках.

— Ты-то мне и нужен, — скорее ощутил, чем осознал своевременность их встречи Климов, и придержал рванувшегося вбок Муху. — Погоди…

— Аха, — пытаясь высвободиться, заканючил тот. — Захомутать хотите.

Климов не дал ему договорить и вежливо притиснул к стене блинной.

— Есть вопрос. Постой.

— Аха.

— Не дергайся, сказал. Ты Витьку Пустовойта давно видел?

Муха засмотрелся на автобусную остановку. Костистое, остроносое личико мальчишки-перестарка выражало скуку и отчаяние. Вышел человек проветриться и на тебе! Сплошная невезуха.

— Повторить?

— Не знаю я такого.

— Врешь.

Глаза у Мухи сузились, зрачки забегали.

— Сегодня утром.

— Где?

— На кладбище, гля, где.

— Чем занимается?

— Все тем же.

— А точнее?

Муха дернулся бежать, но Климов наступил ему на ногу.

— Не дури.

Одного короткого взгляда было достаточно, чтоб тот притих.

— Камни жмурикам шлифует.

— С кем?

Лицо у Мухи стало темное, как икона новгородского письма.

— Что я, наседка?

— А? — Климов сделал вид, что не расслышал. Времени поесть не оставалось. — Кто его дружки?

Муха встретился с ним взглядом.

— Это между нами?

— Абсолютно.

— Шнырь и новенький.

— А как его зовут?

— Кликуха смачная: Червонец.

— А Севка? Севка, кто такой?

Муха вздохнул. Глаза его тоскливо заюлили.

— Новенький. Червонец.

— Это он в бурачной кепке?

— Он.

Климов отпустил его руку. Кажется, Муха сказал все, что знал. А тот дурашливо уставился на Климова. Он уже понял, что его персона уголовный розыск не интересует, и не думал убегать. Он явно радовался ощущению свободы. Вид у него при этом был самый что ни на есть блаженный. Что, мол, возьмешь с прохвоста и бродяжки? Гад буду, больше не буду. По тому, как он развязно и беспечно сплюнул, стало ясно, что Климов для него такой же славный человек, как и он сам.

— Мировой вы мужик, товарищ майор.

— Не лей сироп. Увижу еще раз на кладбище…

— Заметано! — чиркнул себя ребром ладони по кадыку Муха, и одного этого жеста было достаточно, чтобы понять его горячее желание остаться одному. По крайней мере, не видеть Климова еще лет пять.

Отпустив Муху, Климов глянул на часы и понял, что сегодняшняя встреча с Озадовским отменяется. Надо только старика предупредить, а то нехорошо получится, не по-джентльменски.

Дойдя скорым шагом до ближайшей телефонной будки, он набрал домашний номер профессора, но, кроме длинных гудков, ничего не услышал. Тогда он позвонил в управление, попросил связать его по рации с Гульновым.

Когда тот отозвался, Климов заторопил его.

— Срочно жми на угол Розы Люксембург, туда, где, блинная.

— Гоню.

Чем хорош Андрей, ему не надо повторять.

Покинув телефонную будку, где отвратно разило мочой, он стал прохаживаться возле остановки. Все его мысли сейчас были направлены лишь на одно: как можно скорее найти Севку-Червонца, личность для городского уголовного розыска, действительно, новую. По всем приметам он тот, кого Легостаева приняла за своего сына. Жаль, что у нее нет фотографии.

С тех пор, как в домах появились телевизоры, проблема, чем занять гостей, резко упростилась, и сам собой упал интерес к семейным альбомам, которые и заводились, в основном, в расчете на гостей. А уж если человек живет один, зачем ему альбом? Снялся на паспорт и хватит. И вот еще что примечательно: человек, наделенный воображением, вполне может обойтись без книг, но почему-то не обходится, а без фотографий живет и не тужит. И так почти все люди. И не потому, что бездушны, просто суетны. На многое хватает времени, а пойти к фотографу не соберешься. Взять ту же Легостаеву. Говорит, что, утратив сына, она утратила смысл жизни, а до этого и думать не додумалась носить с собою его фотографию. Вот и осталась с пустыми руками.

Климов вспомнил, что давно обещал жене увеличить ее маленький портрет, где она снята девятнадцатилетней, и дал себе слово, как только чуть освободится, выполнить обещанное. Власть над собой — единственная власть, которой стоит поклоняться»

Порассуждав таким образом, он облегченно вздохнул, словно нашел в себе силы сделать то, к чему давно стремился, и стал прикидывать, как лучше повести разговор с Червонцем. Можно вообще ничего не объяснять, потребовать признание и все. Сделать вид, что имеет доказательства, а посему ломать комедию не стоит. Никакой ты не Севка и тем паче не Червонец, а самый настоящий Игорь. Игорь Легостаев. И давай без дураков. Сейчас поедем и обрадуем убитую горем мать. А начнет темнить, можно вовсе ничего не говорить и ничего не объяснять, а посадить в предвариловку и дать бумагу. Пусть сидит и думает, за что его забрали. И сочиняет биографию. И отвечать на все его вопросы лишь одно: сам знаешь. Однако вряд ли такая линия оправдана. Трое суток истечет, он отмолчится, а ты потом моргай глазами перед прокурором. Подозрение еще не доказательство. И самое обидное, нет отпечатков пальцев Легостаева! С детства, с детства надо брать всех на учет! Тогда и малышей не станут воровать, да и вообще… многие вопросы сйимутся с повестки дня. А Червонец может быть обыкновенным гастролером, щипачем или домушником.

Увидев приближавшиеся «Жигули», за рулем которых ссутулился Андрей, Климов стал на поребрик дороги и, как только передняя дверца оказалась под рукой, почти на ходу сел в машину.

— На кладбище. За Пустовойтом.

— А может быть, к нему домой?

— Уже и адрес знаешь?

— Знаю, — с легким самодовольством в голосе притормозил у перекрестка Андрей и посмотрел направо. — Так, куда?

— На кладбище. Домой всегда успеем.

— Тогда вперед.

Надгробных дел мастеров они застали в тот момент, когда те тихо-мирно выпивали и закусывали. В тесной подсобке, на газетной скатерти чин-чинарем торчала пол литровка водки в окружении железных кружек и стаканов, а сами мастера зажевывали выпитую влагу хлебом с колбасой. Все культурненько, все пристойненько. Было их пятеро, настороженно-дружно, с вызовом воззрившихся на неожиданных гостей. Кто тут из них свой, кто приблудный, Климов не знал, но Червонца выделил из тесного застолья мигом. Он сидел к нему бочком в своей бурачной кепке и наброшенной на плечи куртке болотного цвета. Худощавый, с угрюмым лицом и цепким взглядом.

— Какие люди, — приподнялся с деревянного чурбака широколицый крепыш в прожженной телогрейке, и уже по одному тому, как он без слов, одним лишь вялым жестом попросил дружков освободить местечко, было ясно, кто тут заправила.

Ишь ты, удивился Климов. Знает в лицо. А я вот тебя первый раз вижу.

— Виктор? — он в упор посмотрел на поднявшегося в полный рост здоровяка, и тот недовольно осклабился: — Ну?

— Пустовойт?

— А то кто же…

Климову показалось, что каждый, кто сидел за столом, сбитым из водочных ящиков, уже приготовился не только к длительному туру препирательств, но и к банальному «сматыванию удочек». Надо сказать, что больше всех занервничал Червонец. И без того тонкие его губы вытянулись в нитку. Не спуская с него глаз, Климов поманил к себе поближе Пустовойта и, когда тот, переступив через чурбак, приготовился слушать, весело спросил:

— Что же ты меня, хозяин, с новеньким не познакомил? Кто такой? Откуда? Как зовут?

— Ну, вы даете! — зябко пошевелил плечами Пустовойт и повернулся к столу. — Видали, как надо работать? Уже накололи.

Чувствуя на себе взгляд Климова, парень в бурачной кепке поднялся, упер руки в боки. Наброшенная на плечи куртка придавала ему вид нахохленного ястреба.

— Паспорт при себе? — официально спросил Климов и повернулся к выходу. — Поехали знакомиться.

Тот покорно шагнул следом.

Климов не мог сказать, от чего зависит удача, но думал, что зависит она прежде всего от веры в нее. Безмолвствуй, но помни, как учил один хороший китайский философ.

— Ой, да загулял, загулял, парень молодой, молодой, молодой… — Грянул сзади них нестройный хор, и чей-то задиристо взвинченный дискант горько запечалился: — В красной рубашоночке, хорошенький такой…

В машине Климов изучил паспорт задержанного.

Фамилия: Филипцов.

Имя: Всеволод.

Отчество: Юрьевич.

Год рождения: тысяча девятьсот шестидесятый.

Уроженец города Минеральные Воды. Прописан в станице Суворовской Ставропольского края. Женат. Дети в паспорт не вписаны. Военнообязанный.

В кабинете Климов предложил ему сесть, спросил: не курит ли? и, услышав, что нет, не имеет такой привычки, одобрительно кивнул и позвонил Легостаевой.

— Нужна ваша помощь. Кажется, нашли.

— Ой! — задохнувшимся голосом ответила она и прошептала, что сейчас подъедет.

Парень сидел насупившись, всем видом показывая, что он сам себе хозяин.

Андрей, прислонившись к стене, ждал возможных указаний Климова.

— Садись, будешь писать.

Освободив место, Климов выбрался из-за стола и пошел за понятыми. На улице уже стемнело, люди возвращались с работы, спешили домой, и никто не хотел «отвлекаться на пустяки». Наконец ему удалось уговорить двух девушек, имевших при себе студенческие билеты, поприсутствовать на процедуре опознания. Для пущей убедительности он показал им свое удостоверение.

Поднимаясь по лестнице, объяснил им роль, которую они будут играть: сидеть, молчать и ни во что не вмешиваться.

Девушки зарделись.

Кажется, теперь они не чувствовали себя дурочками, над которыми решили подшутить.

Косо глянув на Климова, пропускавшего студенток в кабинет, Червонец неприязненно спросил:

— За что забарыбилн, а?

Пришлось ответить.

— Может, ты не Филипцов, а Легостаев. Надо бы удостовериться.

— Чего-о?

Взгляд Червонца ошалело-зло переметнулся на Гульнова.

— Тюльку гоните! Решили в «крытую» упечь? Небось, концы не вяжутся опять?

Эта его манера изъясняться с помощью жаргона, лучше всякой анкеты говорила о том, что он уже успел «повкалывать на дядю», побывал в тюрьме.

Климову была понятна такая нервозность. Нет ничего страшнее неизвестности.

— Может быть, сразу сознаешься? — взял он один из пустующих стульев и сел возле стола, упираясь в крышку локтем. — В жизни всякое бывает. Мать простит…

— Какая еще мать? — скривился-дернулся Червонец.

— А такая… Легостаева Елена Константиновна.

Червонец ругнулся.

— Да вы что, в натуре, охренели?

Андрей постучал по столу, и тот понял. Оглянулся на притихших девушек, раскинул руки.

— Извиняюсь.

Он изобразил нечто вроде книксена на стуле и подмигнул одной из них. Та опустила глаза, а другая, с ярко нарумяненными скулами, презрительно скривила губы, дескать, получил? Вот и сиди, сморкайся.

У того аж зубы скрипнули. Я, мол, тебя, курва… Но смолчал.

Пока дожидались Легостаеву, Климов попытался дозвониться Озадовскому, но телефон молчал. И это было непонятно. Такой пунктуальный старик, договорились на восемнадцать тридцать, сейчас уже четверть восьмого…

Убедившись, что, кроме длинных гудков, он больше ничего не услышит, опустил трубку и вышел в коридор. Ему хотелось поговорить с Легостаевой наедине.

Как только она поднялась по лестнице, пожал протянутую узкую ладонь и взял ее под локоть.

— Даже если это Игорь и вы его узнаете, а он начнет отказываться, мало ли по какой причине, постарайтесь не сорваться, не вымаливать признания угрозами…

— Да, да.

— Ни в коем случае.

— Я понимаю.

— Мы его не выпустим из виду.

— Хорошо.

Она смотрела на Климова, как бы спеша проникнуть взглядом в кабинет, и он, пропуская ее в дверь, подумал, что если задержанный окажется ее сыном, он вздохнет свободно.

Сделав несколько коротких, неуверенно-робких шагов по направлению к парню, Легостаева остановилась и стала рассматривать его с той простодушной и вместе с тем серьезной внимательностью, которая и смущает, и обезоруживает одновременно.

Что творилось у нее в душе, можно было лишь догадываться.

Девушки вытянули шеи, у Червонца посерели губы.

Момент был чрезвычайно волнующим, поэтому неудивительно, что когда Легостаева заговорила, голос ее задрожал.

— Мне очень жаль… — в глазах ее изменчиво-неуловимо промелькнуло внутреннее колебание, — по-видимому, я ошиблась… То есть… как бы это вам сказать… Одежда та, но вот лицо… Это не Игорь.

Голос прозвучал убито, на одной, почти неслышной, ноте.

Она повернулась к Климову и, стоило ему встретиться с ней взглядом, как оглушающая тоска и горечь одиночества сквозящим холодом коснулись его сердца. Было ясно, что ее представление о возможностях уголовного розыска сильно преувеличено.

Червонец с лихой радостью вскочил со стула.

— Все?

Девушки зашевелились.

— Мы свободны?

Климов покачал головой и кивнул в сторону Андрея. Одну минуточку, подпишем протокол.

Легостаева поискала глазами незанятый стул и как-то по- старушечьи кротко опустилась на него. Филипцов Всеволод Юрьевич, он же Червонец, глянул на нее с презрительным сочувствием и подмигнул Климову, мол, понимаю: у старухи не все дома. Тараканы в башке завелись.

И его можно понять, он крепко перетрусил. А вот из-за чего? Допустим, обозналась Легостаева, сочла его за сына, ну и что? Это заблуждение легко было рассеять, стоило копнуть поглубже, да и все. По крайней мере, у него есть дети, мать с отцом, жена… Всегда бы доказали, кто есть кто.

Климов глянул на торопливо расписавшегося в протоколе Червонца и, чутьем угадывая страстное желание скорее вырваться на волю, придержал того у двери.

— Давно из-за колючки?

— А вам-то что? — закобенился тот. — Что вы мне под шкуру лезете?

— Ну что ж, — скучным голосом негромко сказал Климов. — Перенесем свидание на понедельник. А пятницу, субботу, воскресенье, — он последовательно, один за другим, загнул на руке три пальца и показал их Червонцу, — ты проведешь в КПЗ. Посидишь, подумаешь, как нужно разговаривать со старшими. А заодно напишешь, где и как провел эту неделю. Кстати, у кого ты здесь остановился?

Поежившись от перспективы, показанной ему на пальцах, Червонец хмыкнул:

— Это вы умеете.

И хотя замечание было сделано как бы с издевкой, лицо его приняло извиняющееся выражение.

— Умеем, — с неодобрением в голосе отозвался Гульнов и встал из-за стола. — Елена Константиновна, распишитесь.

Климов подтолкнул Червонца к свободному стулу: посиди, остынь, подумай, и подошел к Легостаевой.

— Вот видите, нет никаких надежд, — сожалеюще разводя руки, сказал он в свое оправдание, и ему показалось, что он смалодушничал. Еще и не искал толком, а уже: «Нет никаких надежд». Ему стало стыдно и он, вместо того, чтобы утешить ее, стал буровить что-то об особенностях розыска пропавших без вести, о том, что за любой случайностью кроется закономерность, но она подняла свои померкло- грустные глаза и дотронулась до него так, точно он был музейным экспонатом, хрупкой статуэткой из императорской гостиной династии Цин.

— Я думаю, что вы его найдете.

Улыбка вышла жалкой, неуверенной.

— Все-таки одежду я узнала.

Климову стало не по себе. Вот уж чего ему не хотелось, так это усложнять ситуацию, и он махнул рукой.

— Гадать не будем. До свиданья.

Проводив ее до двери, он повернулся к Червонцу.

— Ну, давно освободился?

— Пятого…

— Чего?

— …июля.

— И за что сидел?

— За хулиганку.

Червонец сцепил пальцы и в упор посмотрел на Климова, точно с каждой резкой фразой утверждаясь в собственных глазах.

Не давал ему времени для передышки и тем самым отгоняя от себя сомнения в целесообразности дотошного расспроса, Климов через полчаса узнал, что приехал Червонец в их город «разжиться капустой», — получить должок с Витяхи Пустовойта и, по возможности, найти не пыльную, но денежную работенку. Остановился у двоюродной сестры своей матери, Гарпенко Анны Наумовны.

— Почему не прописался?

— А кому я нужен?

Неразмыкаемо сжатые пальцы его зашевелились, хрустнули.

— В порту не хватает рабочих, — подсказал Гульнов и присел на краешек стола. — Заработок есть.

— Ага, — ухмыльнулся Червонец, — заработаешь. Две пригоршни мозолей.

— На кладбище лучше?

— Башляют будь-будь.

— И что же ты там делаешь? Ямы копаешь?

— Ну, да! Я не совок, мастер по камню, — с неизъяснимо сладостной обидой в голосе сказал Червонец. — Орнамент, шрифт, портрет — все, что хотите.

Климов удивленно поднял бровь: довольно любопытно.

— Пустовойт пристроил? Чтоб должок не отдавать?

Червонец не ответил. По-видимому, в нем еще не улеглась гордыня. Да оно и понятно: нет ничего унизительнее расхваливать самого себя, но скольким людям в жизни приходится это делать! И ведь не раз, не два, а по семь раз на дню!

— Живешь у тетки?

— У нее.

— Сколько ей лет?

— Да черт ее поймет! За сороковку.

— Дети есть?

— У кого?

— У тетки.

Левый глаз Червонца смешливо прищурился.

— Имеется. Дочурка.

— В школу ходит?

— Замужем, — Червонец как-то издевательски при цокнул языком.

— Так сколько же ей лет? — удивился Андрей. — Матери за сороковку…

Червонец закинул ногу на ногу, но пальцы не разжал.

— Валюхе тридцать два, а тетке, — он слегка наморщил лоб — она ее в пятнадцать лет состряпала… Ей сорок семь.

— Да, молодая мамочка была, — с неодобрительной улыбкой подытожил Климов и записал на всякий случай ее адрес: Пролетарская, 14.

— Дочка живет с ней?

Червонец помотал башкой, расхохотался.

— Ой, не могу! Дом сумасшедших! Клянусь. Галошу на веревочке таскать… — Он явно уходил от ответа, и это стало раздражать.

— Имя, фамилия, адрес! Валентина, как ее по мужу?

— У, — еще раз деланно прохохотал Червонец. — Вы бы всех, как бабочек, булавкой и под стеклышко!

Климов не выдержал.

— Да что я тут с тобой торгуюсь, как цыган с попом? Отправить в камеру?

Напоминание о КПЗ подействовало на Червонца, сбило с него спесь, он стал сговорчивей.

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—