Танечке едва исполнилось тринадцать, когда это произошло…

Дом Танечкиных родителей на два километра отстоял от станционного поселка, где имелись магазин, почта и школа. Танечкин путь к школе пролегал сперва по тропке мимо покосившегося реденького забора соседнего участка, мимо раскидистой узловатой рябины, густо увешенной в эту осень оранжево-красными гроздьями, затем – маленький отрезок – вдоль ручья с темной, цвета чая, водой, несущей первые опавшие листья. А дальше, уже до самой станции, Танечка шагала по железнодорожной насыпи, с двух сторон которой тянулся тощий кустарник, переходящий глубже в сырой мшистый еловый бор, где летом можно было за час набрать трехлитровый бидончик черники.

Обратно домой Танечка чаще шла не одна, а в небольшой веренице людей, прибывших на вечерней электричке. Однако два раза неделю, после занятий в группе аэробики, ей приходилось проделывать свой маршрут в одиночестве. Примерно в этот же час следовал товарный состав. Рельсы начинали нервно дрожать, спереди нарастал тяжелый ритмичный гул невидимого поезда. Танечка продолжала идти навстречу этому гулу и сходила с путей, лишь когда из-за плавного поворота железной дороги показывалась зеленая набыченная голова локомотива и звучал длинный сердитый гудок. Громадные колеса, черные, с зеркальным ободом, одно за одним катились мимо, обдавая Танечку ветром, запахом металла и смазки. И всякий раз с леденящим и в то же время каким-то упоительным ужасом ей воображалось, будто она оказывается под этими страшными неумолимыми колесами. Губы ее бледнели и начинали слегка подрагивать, глаза застывали, широко раскрытые. Танечка безотчетно несколько раз судорожно стискивала коленки – и тогда щекочущие ощущения между ног, возникающие при виде этих чудовищных колес, быстро перерастали в острую пронзительную сладость.

В тот вечер она также брела по шпалам одна. Товарняк уже прошел, оставив после себя какую-то особенно осязаемую пустоту.

Незнакомый человек возник на насыпи в одночасье, неуловимо, как если бы он лежал на обочине, а затем резко поднялся. Танечка оглянулась назад: до станции, где горел тревожно-красный, как будто предупреждающий об опасности, огонек, тянулись голые, тускло мерцающие рельсы. Зато впереди уже виднелось перед поворотом полотна ограждение мостика, под которым в бетонной трубе пробегал ручей.

Сердце Танечки похолодело, когда она заметила что и чужак также посмотрел назад и вперед. Она не разглядела на расстоянии его лица, отметила лишь мельком высокий лоб с двумя залысинами по углам и темные западины глаз. Если побежать, то почти наверняка будешь первой у тропинки, берущей начало сразу за мостиком. А там уже и дома… Пока она решала, бежать или не бежать, высокая темная фигура очутилась рядом.

Танечка не успела даже по-настоящему испугаться, как лицо ее оказалось прижатым к пахнувшему путом свитеру, так что она не могла ни закричать, ни вздохнуть. Большая твердая ладонь прижимала ее голову, другая рука подхватила Танечку под попу, и по сотрясениям и хрусту камней она поняла, что похититель сбегает с ней вниз по насыпи. Через несколько мгновений она уже лежала на спине под огромной толстоствольной елью.

– Молчи, – склонилось над ней свирепое лицо. С минуту мужчина пристально глядел ей в глаза – так, словно собирался проколоть ее этим взглядом насквозь. – Хочешь домой, к мамочке, тогда молчи, – повторил он глухо.

Танечка и так молчала, онемев от потрясения. К тому же ей казалось, что стоит закричать – и случится что-нибудь еще более страшное. Она лишь часто дышала открытым ртом и, как завороженная, глядела в эти пронизывающие глаза.

– Вот так, – несколько мягче промолвил незнакомец. – Будь умницей. Если будешь молчать, все для тебя кончится хорошо. Плохого я тебе не сделаю. Наоборот…

Пока он это говорил, его рука проникла Танечке под свитер и под майку, потом вниз, в трусики. Танечка пискнула, лицо ее вспыхнуло от стыда, от обиды и беспомощности, глаза защипало, и она заморгала часто-часто.

– Не бойся… Все хорошо… Ничего страшного, – бормотал чужак.

Стоя на коленях, он торопливо раздевал ее.

– Не надо, – попросила Танечка и вдруг дернулась в отчаянном порыве, пытаясь вывернуться из этих цепких лап. Но тотчас же увесистая ладонь больно ударила ее по щеке.

– Не шути со мной! – прозвучало над ней строго.

Внезапная душевная слабость, полуобморочная вялость и покорность судьбе вытеснили в Танечке остальные чувства. Ей показалось, что это уже не она, а кукла – тряпочная неживая кукла, которую треплют, дергают, как хотят, раздевают. И пока ее теребили, она широко раскрытыми глазами глядела на тяжелые мохнатые еловые лапы, нависающие над ней шалашом. Губы незнакомца тем временем присосались к ее животу. Продвигаясь сантиметр за сантиметром, они добрались в конце концов до того заветного мыска, где пробивались у нее первые темные волоски. Как будто слабый электрический ток пробежал по ее телу. Танечка насторожилась, смутно догадываясь, что будет дальше…

Сухие твердые ладони легли на колени ее вытянутых на влажном мху оголенных ног, с силой подали их вперед, к животу, и раздвинули в стороны. Танечка быстро свела их обратно, но мужчина решительно и сердито, словно врач, который знает, что делает, знает, что это необходимо, развел их опять. И Танечка больше не посмела противиться. Она лишь тихонько всхлипывала, ожидая боли, ожидая, что ее ударят снова, как минуту назад, или как это бывает в фильмах, которые она смотрела несколько раз по телевизору в отсутствие родителей.

Однако ничего такого не произошло. Вместо этого что-то влажное, теплое скользнуло по складочкам в основании ее ног, еще и еще раз… и вдруг проникло в ее зудящие от страха, от всего пережитого, как будто разбухшие и повлажневшие, никому не доступные до сих пор уста. Танечка напряглась, приподняла живот, но тотчас вся обмякла, окончательно сдавшись, коварно плененная этими нежно-пронзительными и болезненно-сладкими ощущениями.

Невольно ей вспомнилось, что она не раз мечтала о таком, испытывала что-то подобное во сне, где вот так же страстно и нежно мужчина целовал ее живот и ниже…Отчасти это напоминало и то тайное удовольствие, что бывало испытывала она в постели, поглаживая, лаская руками саму себя. С той лишь разницей, что происходящее сейчас было во много крат острее. Настолько остро, что на глазах у Танечки выступили слезы – слезы досады, что она не вольна противостоять – если не насилию, то хотя бы этому непрошеному наслаждению, – что ее тело не в силах отказаться от него.

Широкие мужские ладони гладили ее разъятые ноги, живот, маленькие бугорки едва наметившихся грудок, сдавливали слегка ее сосочки. Сильнее запрокинув голову, Танечка увидела под обвисшими игольчатыми ветвями серый шершавый ствол с мутноватыми капельками смолы на нем. И у нее возникло странное желание провести языком по этому шелушащемуся толстому стволу.

Голова мужчины мерно двигалась у нее в ногах. В какой-то момент Танечке даже захотелось изо всех сил сжать коленями эту голову – сжать так сильно, чтобы язык, выдавленный из нее этим сжатием, стал длиннее и еще глубже проник в нее, в Танечку.

Движения приостановились.

– Тебе приятно? – услышала она сиплый голос. – Скажи честно, тебе приятно?

Танечка чуть приподнялась на локтях и робко взглянула в лицо своего совратителя. У него был мокрый рот, мокрый подбородок, красные губы и раздувающиеся ноздри, а в глубоких впадинах подо лбом – темные, как дырки, глаза.

– Ну? Скажи. Скажи, что тебе приятно.

Танечка сглотнула слюну и, не отрываясь взглядом от этих страшных глаз-дырок, слабо кивнула.

– Молодец. Лежи спокойно и ничего не бойся. Только лежи и слушай, как тебе приятно – и все дела.

И снова сладкие волны побежали одна за другой от ее ласкаемой чувственной дырочки по всему худенькому девичьему телу. Снова закружились над головой косматые темно-зеленые кроны.

Танечке показалось, что вот-вот наступит то самое сильное, самое пронзительное блаженство, какое случалось у нее, когда при виде могучих колес поезда она сильно, до хруста, сжимала ноги. Но в это зыбкое мгновение мужчина, уловив, вероятно, ее трепет, ее невольное движение навстречу его губам, оторвался от нее и, повозившись, лег на нее сверху, глубже вдавив в мох. Он облизал ее губы, глаза и зашептал в ее ухо:

– Хочешь, я сделаю тебя женщиной? Зрелой женщиной? Я сделаю это аккуратно, совсем не больно. Тебе будет еще приятнее. Хочешь? Я не маньяк-убийца и не желаю тебе зла. Я сделаю тебе сладко. Ты хочешь?

Танечка молчала, с трудом дыша под тяжестью его тела.

– Можешь не отвечать. Можешь ничего не говорить, но если тебе этого хочется, мигни мне ресницами.

Танечка не успела ничего решить, как ее ресницы сами собой дрогнули и опустились. И больше она не открывала глаз, словно погруженная под воду. Теперь уже не мягкий язык, а нечто более твердое проникло в нее, но проникло осторожно, медленно, то чуть подаваясь вперед, то отступая. Боли не было. Было лишь слегка неприятно, как если бы ей под наркозом тянули зуб. А затем она ощутила это уже глубоко внутри себя, так глубоко, что ей почудилось, будто живот у нее приподнимается, подпираемый изнутри.

Стоя перед ней на коленях, поддерживая руками под бедра, мужчина двигал теперь ею столь энергично, что спина и голова Танечки елозили по мху, а шея подворачивалась. Но Танечка ничего этого уже не замечала. Она вся обратилась внутрь себя, где происходило что-то невообразимое и новое для нее, где двигалось инородное тело, распирающее, протыкающее и вместе с тем так сладко бередящее ее не в срок пробужденную женскую сердцевину. И в теле все нарастал и нарастал восторг и достиг, наконец, такой силы, что на какое-то время она почти что лишилась чувств.

Она долго, как пьяная, бродила между елей, не узнавая мест. Потом еще дольше, со страхом и дрожью в теле, искала то место под громадной елью, где во мху осталась глубокая разворошенная вмятина. Потому что, как вскоре выяснилось, там осталась ее школьная сумка.

Дома Танечку ожидал допрос. Она же, вместо того чтобы придумать себе какое-нибудь оправдание (дескать, зашла к подруге, засиделась у ручья), – упорно молчала. Родители не понимали этого молчания, чувствовали, что за ним что-то кроется, но не находя объяснения, еще больше сердились. Один Трифон, их домашний пес, неизменно крутился у Танечкиных ног, радостно вертел лохматым хвостом, показывая ей свое исключительное обожание.

Запершись в ванной, Танечка обмыла холодной водой ноги, простирнула трусишки, из которых выпали несколько длинных бледно-зеленых волокон мха.

Уроки делать она не стала.

Ночью во сне ей пришлось пережить все еще раз – колючий свитер, облепивший ее лицо, и острый запах мужского пота, гладящие ее руки, пальцы, сжимающие соски, и язык, проникающий в ее тело.

Школу на следующий день она прогуляла. После того, что случилось, ей казалось невозможным видеть своих подруг, учителей, что-то говорить, смотреть им в глаза. Она как будто вступила в некую запретную для ее возраста область, откуда нет возврата в безмятежное легкомысленное детство, и все нити, связывающие ее до этого дня с другими людьми, порваны. В каком-то недоумении, словно новый жилец, оглядывала Танечка свою комнату, осматривала постель, письменный стол у окна, пушистый ковер на полу, в ряд посаженные на подоконнике куклы, которых давно никто не касался. Взяла одну из них, некогда любимую прежней Танечкой, – взяла за ногу, так что вторая нога откинулась в сторону, а кукольное платье задралось до самой головы. Покрутила и бросила обратно. И та осталась лежать с завернутым платьем и задранной вверх ногой, как бы ожидая, что с ней сделают дальше.

– И ты такая же, как я, – обращаясь к кукольной девочке, проговорила Танечка мысленно.

Субботним днем родители Танечки отправились на автомобиле в город – за обоями и краской для ремонта, а заодно к тете Даше, маминой сестре, в гости. Танечку за плохие отметки и невыполненные уроки с собой не взяли. Оставили вдвоем с Трифоном.

Танечка сидела за столом перед раскрытым учебником и рассеянно поедала одну за другой бледно-лиловые, с дымчатым налетом сливы, горкой выложенные на тарелке. Трифон смирно сидел под ее табуретом. Это был средних размеров беспородный пес, вечно взлохмаченный (как Танечка ни старалась его расчесывать), с живыми блестящими глазами, которые смотрели из-под косматых бровей то с трогательным ожиданием подачки, то почти с человеческим любопытством. Он был приветлив ко всем, даже к незнакомым, впервые появляющимся в доме людям. Сперва тявкал для порядка, а уж потом, как бы извиняясь за эту необходимую формальность, тыкался носом в ноги, стремился лизнуть ладонь, тянущуюся погладить его. Но больше всех он обожал Танечку (может быть, потому, что она кормила и ежевечерне выгуливала его).

…Уроки не двигались. Танечка бездумно глядела в окно – на молоденькую елочку, растущую под стеной, похожую на цыганскую девочку в десяти юбках, на обрызганную алым рябину у соседского косого забора. Держа в пальцах очередную сливину и продолжая смотреть в окно, Танечка водила ею по губам. Потом в каком-то удивлении долго разглядывала плод, его тугую глянцевую поверхность, узкую перетяжку, идущую вдоль одного бока. Она еще раз провела сливой по губам и, покосившись на дверь, сунула руку под платье и поводила там. Было немного стыдно за себя, но и приятно в то же время, так что рука сама тянулась повторять это еще и еще. Взяв, наконец, сливу в рот, она слегка надкусила ее и слизнула бледно-розовый пряно-кисловатый сок. Медленно облекла плод губами, целиком вобрала его в рот, вытолкнула языком и, удерживая пальчиками, втолкнула снова. И вдруг резко, до косточки, раскусила его, ощутив как обильно потек сок под язык, по нижней губе и подбородку. Танечка вытерла сок ладонью, освободила плод от косточки и, почти не жуя, проглотила. Взяла с тарелки следующий… И вдруг радостное осознание, что дома никого, что родители уехали надолго, трепетом отозвалось в ее теле. Танечка порывисто соскочила с табуретки, сбросила приспущенные трусики и легла на коврик посреди комнаты, воображая, якобы это не ковер, а мягкий лесной мох. Сливу положила на живот. Сомкнув подогнутые в коленях ноги, Танечка напряженно, как будто сопротивлялась чужой силе, но все же постепенно уступая, медленно, с дрожью развела их в стороны. Послюнявила сливу и плавно, но напористо ввела ее в себя. Слива тотчас выскочила, словно ее вытолкнули языком. Тогда она стала легонько, ритмичными толчками подталкивать ее. Плод нырял и выныривал, нырял и выныривал, послушно, как рабчонок. Сладкий туман уже замутил глаза Танечки, целиком ушедшей в себя, погруженной в блаженный полуобморок… Как вдруг к этим гладким скользящим ощущениям прибавилось что-то ворсистое, косматое, дышащее. Танечка встрепенулась испуганно и подняла голову.

– Трифон? Пошел прочь! Уходи! Не нужен ты мне. Не мешай, уходи! – Танечка досадовала, что ее прервали и что появился свидетель ее непристойного занятия. – Уйди, дурачок, куда ты лезешь?! Ты что делаешь? Прекрати! Ах ты негодник, распутник! – все менее зло поругивалась она. – Вот ты какой!

Она пыталась оттолкнуть пса, но тот словно ошалел – так и лез своим влажным прохладным носом, так и шлепал теплым мокрым языком по ее возбужденному приоткрытому устью. И как тогда в лесу, она на миг поддалась, ослабила волю, уступила такому близкому, реальному и как будто неотвратимому соблазну. Она убрала руки, положила их на живот, сразу же ощутив, как нетерпеливо, жадно, словно лакая молоко, часто-часто заработал плоский, чуть шершавый язык. Это был, конечно, не тот умелый, нежный язык и губы, что ублажали ее тогда в лесу (когда она еще ничего в этом не смыслила). Но все же это было живое, любящее, преданное существо, стремящееся доставить ей радость, готовое униженно, раболепно служить ее наслаждению. И Танечка тихонько, чтобы не спугнуть, не прервать, поглаживала ладонями подрагивающую косматую голову зверя.

– Трифон… – шептала она расслабленно, с притворной укоризной. – Трифон, разбойник, что ты делаешь? Как ты можешь? Ведь я твоя хозяйка. Я твоя госпожа, а ты слуга. Как ты осмелился? Как я могла тебе это позволить? Ах, какие мы с тобой плохие, испорченные. Мы заслуживаем наказания. Давай, Тришечка, давай, миленький. Все равно наказание. Все равно… Ой, Тришечка…

Теперь, когда Танечка возвращалась со школы, Трифон встречал ее не просто радостно. Он впадал в неистовство, прыгал вокруг с счастливым лаем, крутился юлой, лизался. И если дома никого не было (что не часто, но случалось), Танечка, сама едва не сгорая от нетерпения, с жутковатым холодком в груди, сбрасывала, как попало, верхнюю одежду, приговаривая:

– Соскучился, негодник? Потерпи. Я знаю, чего ты хочешь, бесстыдник. Сейчас, сейчас мы будем с тобой это делать.

Когда она поспешно стягивала с себя в комнате колготки, трусики, Трифон, поскуливая, лез под руки, хватал колготки зубами. Танечка падала навзничь на ковер, задирала на себе юбку, кофточку с майкой, закидывала голову и цепенела, глядя в потолок неподвижными глазами. Однако вместо потолка ей мерещились все те же темно-зеленые кроны и слышался сипловатый голос: «Сладко тебе, малышка? Хорошо тебе? Скажи, хорошо?»

– Да, – шевелились Танечкины губы, припухшие, яркие, словно набрякшие соком спелые плоды.

Этот олух, этот дурачок Трифон делал все, чтобы выдать и себя, и Танечку. На глазах у Танечкиных родителей он скакал вокруг нее, вывалив язык, лез под юбку. Или обхватив передними лапами ее ногу, совершал срамные движения и не отцеплялся ни за что, так что приходилось таскать его, тяжеленного, за собой по комнате. Танечка делала вид, что это очень весело, что это всего лишь игра, смеялась громко и незаметно щелкала собаку пальцем по темени.

– Совсем сдурел пес, – сказал как-то отец и стегнул Трифона проводом от электрочайника. – Придется или на улицу отпускать на гулянку, или кастрировать.

«Вот до чего дошло, – со страхом думала Танечка. – Еще немного, и все догадаются. Или уже догадываются… Представляю, что будет, если узнают в классе. Тогда мне не жизнь… Все, хватит. Больше этого не повторится».

«…Все, последний раз и больше никогда, – повторяла она, нерешительно отбиваясь в очередной раз от наседающего косматого любовника. – Раз уж сегодня такой случай – никого нет… Но это последний, самый последний разок. И все. Так и знай. Буду как все девочки. Буду прилежно учиться, буду слушаться маму, читать хорошие книги. Я исправлюсь… Я буду хорошей…» А сама уже лежала на мягком ворсистом коврике, уже гладила лохматую, трясущуюся от усердия голову собаки.

А пес не только лизался. Изгибаясь, дергаясь, как под ударами тока, он лез передними лапами на Танечку, силясь прижаться к ней своим полуплешивым розоватым животом.

– Нет, дружочек, – отталкивала его Танечка брезгливо. – Я тебе не собачка-девочка, не сучка, я твоя хозяйка. Не наглей!

Однако перед глазами возникал образ мужчины с залысинами, вспоминались его глубокие проникновения, его скользящие движения внутри нее, ритмичные, властные. «Ах, все равно это последний раз. В последний раз все можно», – подумалось ей однажды, и она, закрыв глаза от стыда и собственной слабости, перевернулась, подобрала под себя ноги и выставила маленький девичий зад. Трифон тотчас притиснулся к нему, извиваясь всем телом. У него долго ничего не получалось, и Танечка собралась уж было передумать и отбросить от себя эту противную испорченную собаку, как вдруг почувствовала: попал. «Я исправлюсь. Я буду хорошая», – жалобно пролепетала она и вся подалась назад, помогая, способствуя сама своему позору, всецело отдавшись своей ненасытимой похотливости.

Кончилось это плачевно.

Как-то вечером, когда Танечка, присев, собирала на полу портфель, Трифон наскочил на нее сзади, дергаясь и выставляя на показ свои мужские «прелести». Отец увидел это из соседней комнаты, поймал пса за загривок, поволок, упирающегося и злобно рычащего (чего прежде за ним не замечалось) по коридору и вытолкал за порог.

А на следующий день никто не встречал Танечку в прихожей (родителей не было), никто не радовался ей, не прыгал от восторга и нетерпения, передавая и ей это возбуждение, это предвкушение близкого удовольствия.

Родители объяснили, что отдали Трифона знакомому охотнику, которому пес якобы станет служить верой и правдой, честным трудом зарабатывая свой хлеб, и что тот, дескать, воспитает из него настоящую охотничью собаку. «Из этого лоботряса и негодника», – добавлял отец. И оба – и отец, и мать – старались не смотреть Танечке в глаза, так что было понятно: историю про охотника они выдумали.

Летом Танечку увезли на дачу к тете Даше, поскольку в доме затеяли ремонт.

Жизнь на даче была скучной. Танечка часами просиживала на веранде с книгой, открытой всегда на одной и той же странице, или помогала тете по хозяйству – пропалывала и поливала из лейки грядки, но как-то все вяло, без интереса, скорее механически.

– Что-то ты спишь на ходу, девица-красавица, – недоумевала тетя Даша. – Или о принце размечталась? Что ж, самый возраст мечтать.

Вряд ли Танечка мечтала о принце, но по ночам она нередко сидела без сна у открытого окошка, прислушиваясь к напряженной ночной тишине. Иногда ей чудилось, что до ее слуха долетают со стороны соседней дачи певучие женские стоны. Ее охватывало беспокойство, тянуло выбраться из окна, перелезть через забор и проникнуть в чужой дом – туда, где творится это таинственное действо, тянуло присоединить к этому страстному пению и свой окрепший голосок. Даже в прохладные ночи она не затворяла рам, воображая, будто тот мужчина в пахнущем путом свитере отыщет ее здесь, влезет в окно, сбросит с нее одеяло, так что она останется лежать, ничем не защищенная, голая посреди голой кровати. И пусть он вытворяет с ней все, что угодно, – она будет безропотной и немой тряпочной куклой в его руках.

Порой, измученная видениями, внутренним, не находящим выхода напряжением, она проклинала своего безымянного растлителя, клялась, что если только встретит его – непременно убьет. Как? Очень просто. С притворной нежностью целуя его в шею, возьмет да и перекусит ему сонную артерию. Да, именно так она и поступит с ним. Ведь он сделал ее жизнь безумной, позорной, он причина ее неистовства, всех тех низостей, до которых она дошла, и тех гадостей, что переполняют теперь ее голову. Из-за него она мается и не находит покоя.

Вскоре, правда, она научилась справляться со своей лихорадкой и мучительной бессонницей. Когда становилось совсем невмоготу, она тихонько выходила из комнаты, пробиралась на сумрачную, слабо освещенную луной веранду, в дальнем углу которой находилась деревянная лестница с перилами, ведущая на чердак. Оседлав гладкий наклонный брус перил и подтягиваясь одними руками, Танечка ползла по нему вверх. И это гладкое скольжение, это напряжение в руках и во всем теле, соблазнительные образы, стоящие перед глазами, доводили ее, наконец, до сладкой дрожи, до конвульсивных сотрясений, до облегчительного восторга, и ей приходилось прикусывать губу, чтобы не дать вырваться из груди тягучему блаженному стону. Затем она медленно, обессиленно, тормозя подбородком о полированную деревянную поверхность, съезжала к нижнему концу поручня и, словно очнувшись, бежала на цыпочках в свою комнату, ныряла под одеяло и еще какое-то время лежала, вздрагивая и поглаживая себя руками. И повздыхав удовлетворенно и расслабленно, засыпала, временно успокоенная.

В классе Танечка слыла тихоней. Когда девчонки, сбившись на переменке в кучку, обсуждали мальчишек, и последнюю вечеринку, и то, с кем какая танцевала или даже какая кому отдалась (были уже и такие), Танечка держалась на отшибе.

– Наверное, даже целоваться не умеет, – посмеивались над ней многоопытные одноклассницы.

Из парней обращали на нее внимание только двое. Один – местный хулиган по прозвищу Чомба. Всякий раз, когда Танечка проходила мимо, он не упускал случая как-нибудь зацепить, кольнуть ее злым насмешливым словцом.

– Эй, краля! – окликал он ее, сидя с дружками на спинке дворовой скамьи, ногами на сиденье. – Хлебни за мое здоровье, – вытягивал он руку с бутылкой вина. – Ишь, даже головы не повернет. Гордая! А может, ты чего другого хочешь? Пойдем тогда со мной. Не пожалеешь, обещаю.

Он был противен Танечке своей вечно измятой физиономией, мокрыми губами и глазками навыкате, своей шаркающей обезьяньей походочкой. Но его пошлые оскорбительные слова почему-то волновали ее, отзываясь в ногах внезапной морочной слабостью. Словно какая-то муть поднималась из темной глубины души, как бывает, когда увидишь лужу грязи и вдруг захочется в нее упасть. И от этого она тем более старалась пройти быстрее и не глядеть в сторону своего оскорбителя. Видно, своим поганым нутром он учуял и в ней порчу, тщательно скрываемую червоточину.

Другой – Максим – мальчишка из параллельного класса, замкнутый и нелюдимый, под стать ей самой, взялся провожать ее вечерами домой.

Они молчком брели по путям, и за всю дорогу редко обменивались двумя-тремя словами. Танечке было все равно: пусть провожает, если ему так хочется.

А ведь было время, когда она мечтала встречаться с хорошим парнем, который вот так же провожал бы ее, мечтала о цветах, о встречах и расставаниях, о любовных признаниях и счастливых слезах. И вот теперь рядом с ней шагал такой (или почти такой) хороший парень, с которым ее мечты могли бы осуществиться. Но нет, теперь она сама была другой. По сравнению с ним, таким положительным, скромным, чистым, она казалась себе замаранной, презренной, испорченной навсегда. Лишь по недоразумению он идет сейчас рядом с ней. Лишь потому, что ничего не знает…

В девятый класс Танечку не перевели. Она подала документы в городское техническое училище, куда брали фактически без экзаменов, а главное – предоставляли общежитие там же, в городе. Оставалось только собрать вещи и – прощай родной дом, школа, станция, ручей, насыпь, Чомба, все дурное и все хорошее, что у нее здесь было.

Дня за четыре до отъезда ее вдруг неудержимо потянуло пройтись напоследок по знакомым с детства местам, тропкам, по берегу ручья, с гулким клекотом втекающего в трубу под железнодорожной насыпью, по самой насыпи, по которой проходила она бессчетное число раз. В памятном для нее месте она остановилась и, спустившись по откосу вниз, стала пробираться через пышный, по-летнему густой кустарник, высматривая издали большую разлапистую ель. Она не бывала тут больше полутора лет.

… Он сидел под той самой елью на каком-то трухлявом древесном обломке. То, что это был он, Танечка угадала с первых же мгновений. Сколько раз рисовала она в воображении подобную ситуацию: будто вот так же она придет сюда однажды и вот так же будет сидеть тут он. Оказывается, все эти двадцать месяцев она ждала и боялась этой встречи. Судьба как будто дала ей отсрочку, но отсрочка кончилась, и вот они встретились снова, чтобы довершить то, что не довершили тогда. Но теперь уже Танечка не хотела ничего довершать. Сама того не замечая, она пятилась назад, к кустам.

– Стой! Куда же ты? – подал он голос. – Ведь ты Танюша?… Ты ищешь меня.

Танечка остановилась, как если бы на шею ей накинули узду.

– Иди сюда, – приказал он, не вставая.

И Танечка замедленно, словно ее тянули этой невидимой уздой, двинулась к сидевшему, пока не подошла вплотную.

Он был все тот же – те же залысины, тот же высокий лоб и выразительные губы. Только глаза не показались на этот раз темными впадинами, а смотрели на Танечку живо, как будто даже с нежностью – зеленовато-серые, глубокие. Он обнял ее ноги.

– Я знал, что когда-нибудь ты явишься сюда. Почему ты не пришла тогда? Три дня подряд я ждал тебя здесь…И все же ты пришла. Через два года. Потому что это судьба. Я – твоя судьба. А ты моя. А от судьбы, как известно, не уйдешь. Ты не забыла меня, я вижу, – задрав подбородок, он заглянул ей в лицо. – О, ты здорово подросла! Совсем барышня. А пахнешь все так же. – Он приподнял ее платье и уткнулся лицом в ее трусики. – Я узнаю этот запах.

Он замер, тихонько поглаживая Танечкины ягодицы. И неожиданно повалился на спину, увлекая ее за собой. Танечке показалось, что она падает бесконечно долго, проваливается куда-то, теряя себя, теряя последние остатки стыда, последнюю надежду исправиться.

На этот раз он лежал спиной на мху, а Танечка сверху. Теперь она раздевала его, целуя его смуглое ворсистое тело. Сейчас он был в ее власти. И, целуя его в шею, она сейчас могла бы легко перекусить его сонную артерию. Однако вместо этого она садилась ему на грудь и терлась об нее, часто и шумно дыша, ощущая, как дивное ликование разливается от этого трения по всем ее клеточкам. Терлась о его колено, о подбородок, давая ему лизнуть себя, погрузиться в нее языком. Моментами ей хотелось придавить его рот и нос и давить до тех пор, пока он не перестанет дышать. Но тогда он не сможет ласкать ее, терзать, сладко мучить…

…Через полчаса она сидела у него на коленях, а он, гладя ее голые ноги, расспрашивал, как она жила все это время, с кем трахалась.

– С собачкой, – вымолвила она и с вызовом посмотрела ему в глаза.

– Ты правду говоришь? Это забавно. Да, это очень забавно, – повторил он раздумчиво и прибавил: – Я бы хотел это видеть.

– Его давно уже нет, моего бедного Трифона.

– Он умер от блаженства? Я его хорошо понимаю.

– Нет, родители куда-то сплавили. Скорей всего, усыпили.

– Ну, ничего. Это не проблема. У меня есть отличный пес, ризеншнауцер. Умница. Он тебе понравится. Покажешь мне, как ты это делала.

– Нет, я больше не стану этого делать.

– Ты что, поклялась? Поклялась в верности своему покойному Грифуну?

– Себе поклялась.

– Ну, для меня-то можешь слегка нарушить свою клятву.

– Нет, я не буду. Все, хватит об этом! – она вскочила на ноги, подняла с земли мятые трусики. – И вообще!.. Зачем ты пришел сюда?!

– Ну ладно-ладно, не кипятись. Я вижу, ты девочка с характером. Когда это ты успела стать такой норовистой? Успокойся, все хорошо. Завтра я буду ждать тебя. Здесь же. В это же самое время. Будь умницей, не глупи.

Он пришел с собакой – рослой, жилистой, черной, с глупыми удивленными глазами.

– Я же тебе сказала: я не хочу! – со слезами в голосе выкрикнула Танечка и решительно зашагала прочь.

– Стой, куда же ты? Бросаешь меня? Почему ты не хочешь для меня это сделать? Ведь ты делала это со своим мерзким Трифоном!

Он поймал ее за руку. Танечка дернулась, но он крепко держал ее за запястье.

– Куда ты от меня денешься? – глядя ей в лицо, усмехнулся он и внезапно бросил ее грубо на землю. Придавив коленом, содрал с нее трусики, силой раздвинул ноги.

– Рэкс, иди сюда. Иди сюда, малыш. Ну-ка, малыш, как тебе это понравится? О, да! Мне это тоже нравится, дружище. Но сейчас твоя очередь. Ну, давай молоти языком, не стесняйся. Сегодня твой праздник.

– Нет! – Танечка плотно сжала колени и, упершись в землю локтями, приподняла плечи. И тотчас же получила затрещину.

– Ты этого хочешь? – прошипел мужчина, глядя на нее темными дырками глазниц. И снова ударил. И еще. – Этого? Скажи: ты этого хотела?

– Да, – едва слышно произнесла Танечка и безвольно откинулась на спину.

Она глядела, как тогда в первый раз, на густые огромные лапы ели, на вершины соседних деревьев, бесчувственно-строгих в своем величии. В сравнении с ними она казалась себе беспомощной, никчемной, навсегда испорченной, всеми презираемой девчонкой.

Рэкс действовал вяло, нерешительно, словно пробовал чужой кусок, то и дело оглядывался на своего господина, как бы спрашивая: «Ты уверен? То ли я делаю? Что мне за это грозит?»

– Ладно, хватит, – оттянул его за ошейник хозяин. – Оставь и мне кое-что. – И, распустив на брюках ремешок, дернув «молнию», он навалился всей тяжестью на Танечку. – А вот и я. Так тебе больше нравится? Мне ведь ты рада? Скажи, рада?

Танечка отвернула лицо.

– Теперь тебе хорошо? – продолжал твердить он. – Я же вижу, что хорошо. Ты вся дрожишь от кайфа. Но ведь и мой добрый пес тебя маленько позабавил. Признайся.

– У него шершавый язык.

– Ха-ха, шершавый язык! А мой лучше? Мой язык тебе больше нравится?

– Да, больше.

– Ты умница. Ты все делаешь, как надо. Ты моя находка. А теперь сделай, как тогда. Поцелуй меня сюда. – Он привстал над ней, притянул руками ее голову.

Танечка приоткрытым ртом коснулась его лиловатой, гладкой и тугой, как слива, головки. Она обвела ее языком по всей окружности и вокруг маленькой припухлой щелочки, заставляя этого взрослого сильного мужчину стонать и жалобно скулить, как ребенка. Она вобрала целиком в рот этот упругий твердый плод и, поиграв с ним, выпустила, вобрала снова… и вдруг резко сомкнула зубы! В то же мгновение во рту у нее сделалось горячо и солоно, теплая струя ударила ей в горло, потекла по подбородку, за шею… И страшный, похожий на хохот сумасшедшего вой вырвался откуда-то, словно из недр земли, и забился под кронами угрюмых, хладнокровных, связанных круговой порукой елей.