<p>Аннелиз Вербеке</p> <p>Неспящие</p>

Мои ночи были длиннее, чем дни, ведь ночью я оставалась одна. Я смотрела на Ремко, храпевшего у меня под боком. Он был моей последней надеждой, только он мог уснуть, и в этом заключалась вся разница. С моего теплого живота он скатывался в Долину снов — место, которое я помнила с каждым днем все хуже и хуже.

В первые недели своей бессонницы я спрашивала совета у многочисленных врачей и друзей. Следовала всем рекомендациям: бег перед сном, горячее молоко с медом, упражнения на дыхание, таблетка феназепама, пять таблеток феназепама, косячок, бутылка вина, горы книг.

Но по ночам я чувствовала, что мои нервы натянуты до предела, а все тело ломит. Голова работала лучше, чем днем, — я едва справлялась с бегущим потоком мыслей. Обычно начало было хорошее, а заканчивалось все неуместными вопросами о смысле жизни и самосожалением. Лучше не иметь точно очерченных планов на всю оставшуюся жизнь. Ни один роман не может длиться вечно. Дети? — Нет, спасибо, это не для меня. Работа? — Скорей всего, с ней не будет проблем. С моими-то дипломами. С моим чувством юмора. С моими талантами. С моими тайнами. С моими страхами. Любила ли я кого-нибудь по-настоящему? А может, годами видела в зеркале только себя, обычно очень упрямую и сердитую?

Лишь на рассвете я порой ненадолго впадала в дрему — промежуточное состояние между бодрствованием и сном, но это было, увы, все же слишком далеко от Долины снов.

Нет ни одной страшной болезни, о которой не сняли бы видео. Ремко решил показать мне фильм про Роджера, директора школы. Этот человек не спал целых полгода. Его родственники все тщательно засняли на пленку, начиная с его первых беспокойных ночей и до тех пор, пока его измученные бессонницей глаза не закатились уже в больнице. Врачи оказались бессильны. В результате многодневных наблюдений они сравнили его с рубильником, который невозможно вырубить. Его пичкали снотворным в кошмарных дозах, этого хватило бы, чтобы уложить целое стадо быков. Но «рубильник» Роджера не отключался. Быки мычали у него в голове, пуская слюни, вытекавшие у него изо рта. Его кончина ознаменовала собой заслуженный отдых — это было общее мнение.

После просмотра этого сюжета мы с Ремко потеряли дар речи. Он уткнулся лицом в мою руку, лежавшую у меня на коленях, и стал поглаживать мои бедра. Я гладила его по голове, механически, — таковы были все мои движения в ту пору.

— Сколько сегодня ночью? — спросил он, проглотив комок в горле.

— Четыре часа, — солгала я.

На самом деле я спала всего час. Как обычно, когда мне надо было прибегнуть ко лжи во спасение, на меня напал безудержный смех. Вначале Ремко смеялся вместе со мной — просто за компанию. Но теперь он заметил горечь моих слез, почувствовал, что я на грани срыва. Он всё знал, но не понимал. И самое смешное то, что я сама ничего не понимала! Как в тот раз, когда какой-то осёл у меня на глазах дважды наступил на одни и те же грабли. Или когда карлик на улице поскользнулся на кожуре от мини-банана. Или тот случай, когда один бизнесмен угодил ногой в мое ведро с водой, когда я подрабатывала уборщицей. Это тоже было забавно.

— Это тоже было забавно, — сказала я вслух и повторяла эту фразу всю ночь.

Ремко все плакал и плакал, пока не уснул. Было даже не без пяти двенадцать, а куда позднее — ночная жизнь в самом разгаре.

Я мчалась на велосипеде по темным улицам в поисках жизни, полная энергии. Времени на часах — три. Опустевшие площади, темные скверики и лишь кое-где — неспящий голубь. С появлением уличных фонарей эти твари окончательно свихнулись. Интересно, легко ли свернуть шею голубю? Скорей всего, не очень. Крепкие орешки — эти «летающие крысы»!

Разумеется, людей я время от времени тоже встречала. Город, что называется, никогда не спит. Впрочем, к моему большому сожалению, я вынуждена была признать, что они не были моими товарищами по несчастью. Многие из них уже выспались или хотя бы немного вздремнули. А те, что пока еще нет, как раз собирались на боковую. Вот сволочи! Ну, я им покажу!

Моя злость не распространялась на «сов» или «жаворонков». Еще меньше на тех, у кого в окнах горел свет. Взять, например, проституток — когда спят они? Этот вопрос не давал мне покоя. Я прикатила на улицу розовых фонарей и стала прохаживаться по ней рядом со своим велосипедом. Большинство дам явно не обрадовалось моему появлению. Некоторые смотрели на меня высокомерно и в то же время снисходительно, дескать: «Тебе так слабо?»

Я остановилась перед стеклянной клеткой какой-то бледной толстушки. Она была слишком пышная для своего флуоресцирующего топика, слишком неуверенная для своей черной латексной юбки. На голове явно парик — такой копны волос у людей просто не бывает. На меня уставились глаза навыкате, цвета мутной морской воды. Мой неспящий мозг приказал мне нагло таращиться на нее в упор. Я постучала по стеклу: «Помоги мне! Помоги мне! Дверь открой! За мной гонится охотник, страшно злой!»

Через узкую дверь она впустила меня внутрь и провела в душную комнатку. Внутри все было розовым, от фарфоровых статуэток до фаллоимитатора на тумбочке рядом с такой же розовой постелью. Интересно, она в ней спит?

— Я только хотела тебя кое о чем спросить, — начала я.

Она криво улыбнулась, пытаясь скрыть неуверенность, сквозившую в рачьих глазах под накладными ресницами.

— Not understand. Just arrive[1].

— When do you sleep?

Мне не хотелось долго тут торчать. У меня не было сил искать подходы, не говоря уже о понимании.

— Sleep?

Она подперла подбородок пухлыми ручками, закрыла глазки и выпятила губки.

— No sleep, miss, only fuck[2].

Врала, дурында! Что я здесь забыла?

Какой бред — сомневаться в том, что шлюхи спят! Все спят. Сон соединяет настоящее с прошлым. Сон все перемалывает и лечит. Сон примиряет бедных и богатых, мужчин и женщин, людей и животных. Спят все, каждый, кроме меня.

Уже в период моих самых первых ночных блужданий я дала себе слово излить свою ненависть на тысячи и миллионы мужчин, женщин и детей, которые, лежа в мягких постелях, рассматривают в полутьме внутреннюю поверхность своих век, оборотную сторону своей души. Завтра они с трудом проснутся. Пьяные от сна, сядут за кухонный стол или плюхнутся на толчок. Встанут с левой ноги, почему бы и нет? Словно им в жизни есть на что жаловаться!

Я напоследок затянулась и бросила окурок в канализацию. Wonderwoman’s action time[3]. Дверь подъезда многоэтажки бесшумно открылась. В помещении, где находились звонки, автоматически вспыхнули и негромко загудели лампы. Я пробежала глазами фамилии на почтовых ящиках, одна наклейка лучше другой: Дебаре, Ван Килегхем, Де Вахтер, Зордана, Ахиб, Вон, Де Хитер[4]. От комбинации трех последних фамилий я невольно прыснула от смеха. «Ахиб вон хитёр („Ха-ха, не так уж это и смешно!“): лейка есть, а цветка не завел! („Ха-ха-ха, перестань, прекрати сейчас же!“) Ну, Ахиб! Хоть что-то у него есть! („Прекрати!“)». От моего смеха задрожали дверные стекла. Я приказала себе успокоиться и подошла к звонкам. «Начнем с Ахиба!» Я нажала на кнопку и приложила ухо к решетке домофона. Долгое время ни гугу. Класс! Это означает: «Катись отсюда!» Правда жизни. А потом вдруг: «Да?» — испуганный женский голос. Я решила молчать как можно более угрожающе.

«Слушаю. Кто там?» Как же скучно общаются люди!

Длинная пауза. Она что, выронила трубку и теперь спускается вниз по лестнице?

«Послушайте, зачем вы меня разбудили? Я требую уважения к своему ночному покою!»

Сон не дал ей закричать в полный голос. Моя цель была достигнута. Я выскользнула на улицу и умчалась на своем железном скакуне. В ночь, которая принадлежала только мне, ночь, которая желала только меня.

Днем я готова была держать отчет перед собой и другими. Днем я сдерживала свое сумасшествие. Днем я не давала повода для беспокойства.

— Молоко с медом, — вздыхала моя мать, уверенная в том, что ее проблемы куда важнее.

— Расслабляющий массаж, — внушал мой приятель, уже несколько лет искавший повода продемонстрировать мне свое искусство в данной области.

— Психиатр, — изрек Ремко, единственный, кто догадывался о моих ночных эскападах.

Вначале мне казалось, что над его предложением стоит подумать. Глядя на себя его глазами, я понимала, что иначе нельзя. У меня проблемы. Днем это было очевидно. Но ночью его глаза были закрыты, и я уже не могла видеть в них себя.

Ремко обзванивал психиатров, задавал конкретные вопросы, сравнивал цены. Я подмигивала ему с дивана, притворяясь, что устала. Он улыбался в ответ.

— Мне кажется, мы нашли того, кого искали. Женщина с приятным голосом. Завтра!

Я кивнула и заключила его в объятия.

— Тут или наверху? — спросил меня мой милый.

Уже несколько дней мы не произносили больше вслух слово «спальня». Табу возникают раньше, чем успеваешь заметить.

Я подвела его за руку к нашей кровати с идеальным матрасом на реечной основе. Наши тела сплелись, и он прошептал, что любит меня. Я ощущала сейчас его ласки острее, чем когда-либо за последние недели. Он стал мне намного ближе. Когда он достиг кульминации, я тоже кончила. Но даже во время наших абсолютно синхронных конвульсий я не забывала о том, что его телу они принесут покой, что он заснет как сурок, а я — я не смогу на это спокойно смотреть.

«Спи, малыш мой, засыпай. Крепко глазки закрывай», — мурлыкал он себе под нос. Он не очень-то нуждался в колыбельной. Я разбудила его таким ревом, которого сама испугалась. «Ты что, сбрендил? Вот так вот днем взять и уснуть? Ты что, не понимаешь, как я этого хочу? Но я не могу уснуть. Не могу и все! И ночью не могу! Мне приходится часами смотреть на спящих. Иначе зачем, как ты думаешь, я бродила бы ночью? Не так уж это увлекательно! Что-что? Не срывать на тебе мою злость? Я должна быть добрее к людям? Мне нужна помощь? Положение серьезное? Ах, надо самой понимать — вот оно что! Знаешь, можешь засунуть себе в задницу эту твою милую психиатршу с ее сладким голоском! И вообще можешь убираться! Ты мне не нужен. Что-что? Постой, куда ты? Зачем тебе эта сумка? Слушай, ты же не всерьез? Ты скоро вернешься? Умоляю, вернись!»

В следующие дни я побила все рекорды. Спала, дай бог, два часа из семидесяти двух. Разбудила сорок восемь человек. Три часа подряд горланила в саду одну и ту же песню, в ее первом черновом варианте:

Mister Sandman, bring me a dream, make her complexion like peaches and cream, give her two lips, like roses and clover and tell me that my lonely nights are over![5]

Соседи справа позвонили в полицию, соседи слева вызвали «неотложку». Пришлось наливать по рюмке и полицейским, и санитарной бригаде, «извиняясь за доставленное беспокойство». «Понимаете, у меня, профессиональной оперной певицы, часто бывают гастроли, поездки, и не так-то легко порой наладить контакт со своим ближайшим окружением. Разумеется, днем это не столь мешало бы соседям. Обещаю, я это учту. Ваша супруга тоже любит оперу? Потрясающе. Большое спасибо! Нет, больше ничего не нужно. Спокойной ночи».

В ту ночь: «ВОН». Это не только частица в грамматике, так зовут еще психованного азиата, многодетного папашу — судя по шуму и гаму в трубке. Вначале трубку взяла его сонная жена. Но он весьма бесцеремонно вырвал ее у нее из рук и закричал: «Мы ни за что не собираемся платить!»

Похоже, не все в этом городе спят спокойно. Меня, летящую на велосипеде во мраке ночи, эта мысль немного развеселила. Но усталость осталась. Смертельная, всеобъемлющая усталость. Если не считать того случая, когда я сыграла роль ангела-хранителя для одного парнишки на мосту.

Помню, в ту ночь я успела поругаться с тремя владельцами кафе. Кляла их на чем свет стоит, когда они все трое по очереди заявили, что теперь уже поздно и всем пора спать. Тут я обнаружила, что у меня украли велосипед. Мои попытки завладеть новым ни к чему не привели.

Чертыхаясь про себя, я перешла на противоположную сторону моста. Того парня я заметила боковым зрением. «Speed Kills»[6] — гласила надпись на его спортивной безрукавке. Сопли и слезы во все стороны, руки, разбитые в кровь о ржавое ограждение моста.

«Я покончу с собой!» — эти слова вырвались откуда-то из глубины его горла, но я их услышала. И про себя подумала: «Жалкий идиот! У меня нет для тебя времени! Никакого желания возиться!»

Я сделала четыре шага вперед: «Я Должна Что-то Сделать». Затем обернулась:

— Что случилось?

— Она шлюха!

— Почему?

— Трахается со всеми подряд!

— Ох!

Он закрыл лицо руками и заплакал. В эту минуту он был похож на умственно отсталого тролля. Неспящим людям редко везет. Но уже в следующую минуту он окинул меня взглядом английского лендлорда. Судя по его зрачкам, он собственным примером подтверждал истину, вышитую на его безрукавке.

Я протянула ему руку. Он потряс ее недоверчиво, но с чувством.

— Анжела, — представилась я, хитрая бестия.

— Карлос, — отозвался он.

Он совершенно не понял символического подтекста моего вымышленного имени. Тогда другой, вполне земной вопрос:

— Что там у тебя в мешке?

Я показала на мусорный мешок, прислоненный к ограждению моста.

— Ее тряпки, — ответил он.

Он вытряхнул содержимое в воду. Мы вместе наблюдали, как по черной зеркальной глади поплыл пестрый ворох предметов из шелка и кружев. Затанцевал среди мусора и гнилых щепок. Затем, подхваченный течением, быстрой змеей унесся в море. Река три раза с журчанием вздохнула и снова погрузилась в торжественное молчание. Ну конечно! Откуда ему знать, что все это для меня значит? Такое можно только почувствовать. Умиление при виде пота на шкуре жеребят, несущихся галопом, или капелек росы на только что вымытых ножках младенцев. Песок в лучах утреннего солнца. Неясная грусть-тоска.

Я с удивлением заметила капающие мне на руку слезы. Затем обернулась посмотреть на Карлоса, короля поэтов. Но он уже куда-то исчез. Наверное, пошел спать. Сон лечит.

Курс TRIP (Total Relax/Inner Positivity)[7] обещал и того больше. Синтия, блондинка в толстых розовых колготках, уверяла, что у нее не жизнь, а сплошная круговерть, зато она научилась не брать с собой в ночь свои дневные заботы. А это ведь важно, ведь кто-кто, а она знает, что такое бессонница!

«И все благодаря уникальному симбиозу японской мудрости и кенийского танца. TRIP показал мне, что такое покой. TRIP спас меня».

Наставительным басом с американским акцентом Синтия продолжала: «Видеоролик TRIP вы можете заказать, набрав номер телефона, указанный рядом с флажком вашей страны».

Несколько секунд она беззвучно шевелила губами и под конец дружески подмигивала. Веселая тетка! Даже после семнадцатого просмотра я не могла сдержать улыбки.

«„Магазин на диване“ — это для вас, если вам абсолютно нечем заняться». Ночи напролет я смотрела эту программу в надежде задремать под гипнозом. Я выучила наизусть весь ассортимент: беспроводной кухонный комбайн, в котором можно так же варить яйца, — идеальный подарок на Новый год (Cut and Boil 2000)[8], пластиковый наконечник (Galaxy Spot Control)[9], который навсегда заставит забыть о брызгах, ведь их так ненавидит ваша жена! Шкатулка в форме жука, в которой вы найдете сорок два различных наперстка (Beetle Box Utopia[10], комбинированный комплект).

А теперь еще вдобавок индивидуальный подход. Я заключила с Синтией пакт: «Если нынешней ночью я засну, то я попробую». Тогда, по крайней мере, я готова узнать, где находится ближайший от меня TRIP-центр.

Я закрыла глаза и открыла их через полтора часа. Случай был спорный. Я не слышала голоса Синтии, но чувствовала, что кошка устроилась у меня под боком и что на улице начался дождь.

«TRIP спас меня».

Впрочем, сама она до сих пор не спала.

«Total Relax/Inner Positivity».

Ладно уж, обещала так обещала! Обещания надо выполнять.

Подобно деревьям И птицам в гнездах, Ты обретешь покой.

Это было девятое по счету хайку, и адресованно оно было лично мне. Мамаша Мириам (так называла себя врачиха с невероятно отросшей растительностью под мышками) присела на корточки рядом со мной. На меня одну ничего не подействовало. Остальные — группка пугливых подростков и уставшие от жизни взрослые, досрочно вышедшие на пенсию, — лежали на холодном церковном полу и бессовестно храпели. Я глазела на медное распятие на стене и про себя ужасно злилась.

В первые полчаса главный акцент делался на «освобождение нашего глубинного я». Участвовать я согласилась лишь от удивления, узнав, сколько людей, оказывается, готовы публично позориться. Это было незабываемо!

Комплекс упражнений начинался с пятиминутной гипервентиляции легких, затем полагалось сделать кувырок и выкрикнуть имя человека, который больше всего насолил вам в жизни.

— Тео! — с чувством провозгласила Ирена, дородная домохозяйка среднего возраста.

Во время выполнения кувырка ее куда-то занесло, и она сломала ключицу худенькому парнишке, которого, по иронии судьбы, тоже звали Тео. В результате оба были в истерике.

На меня напал смех, но, поймав на себе несколько сердитых взглядов, я постаралась замаскировать его под слезы. Слезы людям понятнее. Я почувствовала себя героем голливудского боевика, перед глазами которого за минуту до смерти проносится вся его жизнь. Умирающей я, правда, себя не ощущала, но должна сказать, что Ремко меня все-таки бросил. Передо мной поплыла вереница воспоминании: вот мы радостно занимаемся с ним любовью, вот гуляем по пляжу где-то за границей, вот обедаем в ресторане. В моих воспоминаниях он казался красивей и преданней, чем был на самом деле. Слезы покатились из моих глаз рекой. Мамаша Мириам была довольна. Чтобы как-то меня утешить, она осторожно привлекла меня к своей груди. Не так легко было уйти от дурного запаха, который шел у нее из-под мышек и изо рта.

Когда она уселась на пол рядом со мной, я сделала вторую попытку уклониться. Тогда она опять принялась бормотать хайку, стараясь скрыть нетерпение в глазах:

Пока орел парит в тиши ночной, утесы отдыхают.

Что заставляет человека закутаться в белую простыню и навсегда отречься от радостей жизни? Следующий вопрос еще интереснее: зачем я здесь лежу? Я села и пристально на нее посмотрела. Высокомерная невозмутимость, сквозившая в ее глазах, привела в действие мое глубинное «я».

Знаешь, что? Засунь свой тренинг себе в задницу и почисти зубы!

В ту ночь: Де Хитер. Я предвкушала голоса своих разбуженных жертв, как львица — кровь добычи. В глубине души я понимала, что теряю себя, вероятно, уже окончательно потеряла. Ведь только буйная сумасшедшая крадет у людей их покой, мешает их счастью, потому что сама его не имеет.

Днем мне было стыдно за мою ночную охоту. Но по ночам я шла на поводу своего «я», всякий раз удивляясь независимости своего сознания. «Иди!» — поступал из мозга приказ ногам. «Дави на звонок!» — приказ пальцу.

Один такой приказ может иметь серьезные последствия. Если ты вдруг начала громко смеяться на похоронах. Или, нарезая овощи, сознательно вонзила себе в палец нож. Или же наступила ногой на новорожденного котенка. Я ничего такого не делала, но живо это себе представляла, когда нажимала на звонок квартиры Де Хитера.

И тут выяснилось, что я не одна. Казалось, его рука уже лежала на трубке домофона, — так внезапно раздался его голос в ответ на мой вызов. В этом голосе звучала бодрость, которую я тотчас узнала. У меня перехватило дыхание. Надо мной, в том доме, где моя ночная империя уже начала задумываться о своем расширении, оказывается, жил еще один отчаявшийся рыцарь ночи. Неспящий, как и я.

— Наконец-то! Подожди меня там. Я сейчас.

Только это он и сказал. И я приросла к месту с душой нараспашку и бессонной надеждой.

* * *

Я думал, что моя мама повариха. Все говорило за это: Франсуа, покупавший продукты, дядьки, стонущие от резей в животе, и, конечно же, мордашки. Волосы из цикория с майонезом, нос из вареной картошки, вместо глаз — яйца из глазуньи и рот из помидоров. Внизу горошинами обычно было выложено мое имя — Бенуа. Для Де Хитера места уже не оставалось, но это было и ни к чему. Так она меня никогда не называла.

Мама стояла рядом с раковиной ко мне спиной и что-то готовила. Я смотрел на ее двигающиеся локти, на ее туфли на высоких каблуках, на которых она слегка переступала, на завязочки фартука поверх ее глянцевого красного платья.

Моя мама была красивая. От нее всегда пахло едой и одеколоном. Когда я ночью лежал рядом с ней, я закладывал ей за уши длинные пряди ее волос и смотрел, как она дышит. Мейстер[11] Браке говорил, что луна не светит, а лишь отражает солнечный свет. Но это была неправда. Лунный свет, проникавший в окно нашей спальни, освещал мою маму. Ее вздымающуюся полуобнаженную грудь, складочку между бровей, губы — она прикладывала их к моему затылку, когда прижималась во сне к моей спине.

Если на кухне она порой ко мне оборачивалась, я знал, что с минуты на минуту я вновь это увижу — мордашку, сделанную специально для меня, и под ней мое имя. Но вначале я всегда заглядывал ей в лицо. Смотрел на капельки пота над ее улыбающимися губами и в ее глаза.

В первый раз я заметил в них свет, когда сидел за деревянным столом в нашей гостиной. Мама только что вышла из спальни с одним из тех дядек, что лопали за нашим столом. Это был отец моего одноклассника Вилли. Не удостоив меня даже взглядом, он прошествовал к входной двери.

Я не слишком ломал голову над тем, почему у нее в руках деньги. «Пока они хотя бы платят», — однажды сказал Франсуа. Ростом он был под два метра, значит, ему виднее. Я старательно переписывал предложение: «Видит Ян на ветке сливы», искренне сочувствуя мальчишке, которому отец запретил эти сливы рвать. И радовался, что у меня самого нет отца.

Кто-то слегка похлопал меня по плечу, я посмотрел влево — никого. Мама, улыбаясь, стояла справа. Она приложила свои теплые ладони к моим щекам и поцеловала в лоб. Казалось, мы смотрим друг на друга часами. Теплота спустилась куда-то в середину моего тела, и я заметил, как в ее зрачках что-то зажглось. Я знал, что никогда этого не забуду.

Была уже почти осень, но мы все равно поехали на море. «Наше морюшко», — повторяла мама, ведь мы жили совсем близко от пляжа, и никто не ходил туда чаще нас. Мама редко купалась. Она держала в руках мою одежду и каждый раз радостно улыбалась, когда я побеждал волну.

Когда мне исполнилось семь, она подарила мне на день рождения маску и трубку. Я набрал полный рот соленой воды и выпустил вверх мощный фонтанчик. Выплюнул каучуковый загубник и крикнул: «Я кит!» Она помахала мне рукой. Услышала ли она мои слова? Затем я показал класс в плавании брассом.

Я молотил ногами по низко стелющимся волнам прибоя, от холодного ветра даже волоски на шее встали у меня дыбом. Мама схватила меня за руки и закружила. Я закинул голову назад и обхватил ее ногами за талию. «Наше морюшко, песок, казино, дамба, солнце, наше морюшко, человек с собакой, песок, наше морюшко!» Я летел. Смех обнажал наши десны. Потом она притянула меня к себе, и наши щеки соприкоснулись. Настало время танго. «Рам-тамтам-там!» — пропела она. С наигранной серьезностью мы смотрели на наши вытянутые вперед руки. Моя рука вела ее руку в нужном направлении. Она сделала три широких шага. Я уже заранее знал, что сейчас будет. Мы обменялись с ней быстрым взглядом: «Тра-та-та-та-а!» Так и случилось. Как щенок, она лизнула меня в нос и снова повернулась ко мне щекой. Я дышал ей в ухо.

Солнце напоследок превратило серую гладь с волнами в золотую чашу. Мама вытряхнула из моих волос соль. Мне пришлось расстегнуть рубашку, потому что одна пола свисала ниже другой. Она завязала мне шнурки.

— Надо было тебе надеть длинные брюки, — сказала она.

Но по-настоящему я замерз, лишь когда она завела разговор с каким-то типом на дамбе. Этот тип говорил шепотом. Я надеялся, что он хотя бы не будет дышать ей в ухо. Он все время, не переставая, что-то шептал. «Наверное, больной», — подумал я. Мама тоже говорила шепотом. Странно. Может быть, он был какой-то противоположностью глухого, и все звуки казались ему слишком громкими?

Я стал наблюдать за чайками, гордо парившими в сторону Англии. Это было и их морюшко тоже. Они владели им наравне с нами и с рыбами, которых не ели. Я был ничуть не против. Напрягал меня только тот больной. Я очень хотел, чтобы он ушел. Я перехватил тревожный взгляд матери в мою сторону. Тому типу она тоже улыбалась, но не по-настоящему.

К вечеру я сам заболел. Мама уложила меня в нашу постель. Когда она достала у меня изо рта градусник, ее глаза расширились.

— Сорок! — прошептала она и помчалась на кухню.

Мейстер Браке говорил, что в наших краях сорока никогда не бывает, а вот в Греции, Австралии и Марокко бывает, и очень даже часто. Когда мама снова стремительно вошла в комнату, я спросил, а не кажется ли ей, что я стал похож на австралийца? Она рассмеялась и ответила, что об этом мне меньше всего надо беспокоиться. И приложила к моим ногам теплую грелку.

Я закрыл глаза и стал качаться на спине у кита по волнам нашего морюшка. Он разговаривал со мной через отверстие, которое находилось где-то между его головой и спиной. Для такого гиганта голос у него был удивительно тонкий.

— Меня зовут Фредерик, и я отвезу вас в Марокко.

Я кивнул.

— Послушайте, если вы там молча киваете, меня это не устраивает. Скажите, как вам мое предложение?

С китами шутки плохи.

— Прошу прощения, Фредерик. Я очень рад поехать в Марокко.

— А вы знаете, что мы поплывем через другое море?

Я задумался.

Мейстер Браке что-то рассказывал о других морях. Я только не помнил, что именно.

— А мою маму мы тоже возьмем?

— Нет.

— Тогда отвези меня обратно, Фредерик.

— Об этом не может быть и речи.

Я оглянулся и увидел маму — она стояла на берегу и махала мне рукой. Я соскользнул с гладкого бока Фредерика и очутился в воде. Страшно мне не было. Я знал, что половину разделявшего нас расстояния я одолею. Ведь она уже плыла мне навстречу.

— Ты получишь от меня половину всех денег, только отстань от Бенуа.

В полуоткрытую дверь я видел, что глаза моей матери мечут искры. Она слишком быстро пила вино из своего бокала. Франсуа сидел напротив за столом и мыском ботинка пытался отковырнуть с пола плитку.

— Ты уже три недели не работаешь, Лея.

— Франсуа, он болен. Ты не мог бы одолжить мне хоть немного?

— Пусть Бенуа ночует у меня.

Она очень долго молчала, глядя куда-то вдаль. Ее руки дрожали. Она снова наполнила свой бокал. Я лихорадочно искал связь между собственной температурой, ее деньгами и Франсуа. Дядьки, что так любили покушать, и вправду уже некоторое время не показывались. Но разве не могли они заправляться на кухне, чуть помедленнее и не в таких количествах, чтобы потом у них не болел живот и не приходилось валиться со стонами на нашу кровать?

Всякую логику побеждала одна-единственная мысль: «Я не хочу у него ночевать!» В отличие от прочих, Франсуа проявлял ко мне некоторый интерес. Он выражался главным образом в его стремлении сделать из меня настоящего мужчину. Он брал меня с собой на охоту и, нажимая поверх моего пальца, спускал курок. От отдачи у меня чуть не отваливалось плечо. Я начинал рыдать еще до того, как он показывал мне раненого зайца, бьющегося в судорогах. Я пускался бежать, но Франсуа бежал быстрее. Одной левой он поднимал меня в воздух и приближал свое лицо к моему.

— От тебя пахнет, как от твоей матери, но тебе до ее норова далеко, — говорил он, покатываясь со смеху, и ставил меня обратно на землю.

Сейчас он смотрел на нее молча. Наконец пробормотал:

— Не пей столько.

— Я бы хотела дышать, Франсуа. Просто дышать. Большего я не прошу.

Она была очень сердита. Я замечал это по тому, как она растопыривала пальцы.

— Ты хочешь получить отпускные? — насмешливо ухмыльнулся он. — Эту жизнь ты сама выбрала. Не забывай об этом.

— Выбрала! — выпалила она и плеснула ему в лицо остатки вина из своего бокала.

Он схватил ее за запястье и дернул.

Я отступил на шаг назад, в темноту нашей спальни, и начал медленно открывать дверь. Скрип петель стал для них предупреждением. Я появился на пороге, улыбнулся, поморгал ресницами и сказал, что уже выздоровел.

Стан был моим единственным товарищем в школе. С первого дня мы сидели вместе. Он не говорил ни слова и отворачивался, когда замечал мой взгляд. На второй день по моей тетрадке прокатился стеклянный шарик. Я поймал его и стал рассматривать. Шарик смотрел на меня. Стан выхватил его у меня из рук и вставил себе в пустую глазницу. Я рассказал об этом только маме. На третий день он пригласил меня сыграть с ним партию в книккеры[12].

В школе на уроке выступала с докладом странная парочка близнецов. Они трещали без умолку о своем отце-фермере. Мейстер Браке их поправлял: по-фламандски говорят «трактор», а не «трактр». Братья его не слушали. Вдвоем не слушать намного легче. Замолчать их заставил только звонок.

— Бенуа Де Хитер.

Голос мейстера Браке едва перекрыл поднявшийся шум. Он поманил меня к себе пальцем. Я подошел к нему. Стан маячил у двери.

— Де Хитер, я знаю, что ты болел, но я хочу, чтобы завтра ты сделал доклад. Запиши в свой дневник. «Доклад, двоеточие: „Профессия моего отца“».

Я сказал, что ничего не выйдет.

— Не спорить, молодой человек! Пока ты у меня в классе, ты будешь слу-шать-ся!

— Но у него нет отца, мейстер!

Стан прятал свое возмущение за дверным косяком.

Мейстер Браке несколько секунд молча крутил свою ручку.

— Но мать ведь у тебя есть?

— Да, мейстер.

— И она работает?

— Да, мейстер.

— Вот и отлично. Доклад на завтра: «Профессия моей матери».

Он удовлетворенно опустил ручку в стаканчик с другими ручками. Я пошел к двери, не понимая, почему это вдруг здоровый глаз Стана стал смотреть на меня с таким сочувствием.

«Профессия моей матери» — вывел я самым красивым почерком, на какой был способен. Подчеркнул заголовок красной линией, прерываемой лишь в некоторых местах палочками р и ф. Тщательно промокнул чернила промокашкой.

Но при всем этом старании я не забыл свой вопрос. Может быть, существует тайна, о которой не знают лишь мейстер Браке и я? На эту тайну намекают смех Франсуа, пытливый взгляд Стана и неуверенное «Я не могу с тобой дружить» всех остальных в классе? Эта тайна каким-то образом связана с ней. Все на свете связано с ней.

— А какая у тебя на самом деле профессия?

Мама чуть не выронила из рук дымящуюся миску с зеленой фасолью. Ее глаза избегали встречи с моими.

— Мне задали написать доклад о твоей профессии, — сказал я, указывая на тетрадку.

— У твоей мамы древнейшая в мире профессия, — произнес Франсуа.

Мы не слышали, как он вошел. Она кинула на него взгляд одного из тех животных, на которых он охотился, и вновь повернулась ко мне. Я очень жалел, что задал свой вопрос.

— А по-твоему, чем я занимаюсь?

Свет послал мне сообщение сигналами азбуки Морзе. Я должен был ее спасти.

— Ты повариха.

Она кивнула. Глаза Франсуа расширились и стали почти такими же, как у нее. Его толстые губы растянулись в широкую ухмылку. Со смехом он хлопнул себя ручищами по ляжкам. Моя голова стала тяжелой, но нужно было действовать.

— Ты не простая повариха, — тоненьким голосом провозгласил я. — Ты готовишь только для дяденек. Но ты так вкусно готовишь, что они из-за переедания плюхаются в нашу постель. А потом лежат там и стонут, потому что у них болит живот!

Франсуа молчал. Испуг и нежность, с которыми он вдруг на меня посмотрел, привели меня в полное отчаяние. Но я должен был идти до конца. Мои пальцы стискивали мой живот до боли. Выпятив губы, я изображал мужские стоны, которые слышал так часто. Я не унимался до тех пор, пока мама не прикрыла мне рот рукой.

— Если ты и сам все знаешь, то зачем спрашиваешь? Мой маленький Эйнштейн!

Ее голос, шепчущий мне что-то на ухо, пряди ее волос на моих потных щеках, запах зеленой фасоли и одеколона. Они высушили мой пот, и мое дыхание опять стало ровным. Франсуа ушел, оставив нас в обманчивой иллюзии нерушимости нашего союза.

В классе я повторил рассказ, в который готов был сам поверить. Он начинался словами: «Моя мама повариха. Люди готовили пищу с тех пор, как существует мир».

В любом коллективе есть человек, который демонстрирует остальным, как отрывают лапки у мухи, как выбирают жертву, как становятся победителем. Среди нас таким был Вилли. Он начал громко смеяться уже в начале моего доклада. Его троица хихикала неизвестно над чем.

— А ну тихо!

Мейстер Браке звонко хлопнул линейкой по столу. Вилли смотрел на меня, молча ухмыляясь: «Ты — моя добыча. Погоди, придет время!»

На школьной площадке я играл со Станом в книккеры. Вначале я боялся, что его глаз упадет и смешается с другими стеклянными шариками, но такого никогда не случалось. Он умел иногда быть по-настоящему серьезным, что вызывало во мне глубокое восхищение. Сейчас он, стоя на коленях, сильно наклонился вперед, примериваясь к расстоянию между выбранным шариком и горкой. Я стал очень тихим под строгим стеклянным взглядом, буравящим меня сбоку.

Когда горка стеклянных шариков рассыпалась, он инстинктивно прикрыл глаза рукой. Я перевел взгляд с ног Вилли на его лицо.

— Твоя мать не повариха, а проститутка, — сказал он. — Ты знаешь, что означает слово «проститутка»?

Вот, оказывается, в каком слове заключалась тайна! Если бы я только знал, что оно значит! Я поднялся и увидел, что Вилли приволок с собой три тени.

— Оставь его в покое, Вилли!

Стан не был тенью, он говорил.

— Не лезь не в свое дело, косой! Проститутка — это дурная женщина.

Я крикнул, что это неправда, что он сам дурной и что от него воняет. Я толкнул его, но он стоял неподвижно, как скала.

— Твой отец обжора! — закричал я.

В ответ он толкнул меня, и я упал. Я поднимался на ноги и снова падал. Три тени радостно улюлюкали.

— Мейстер! — крикнул Стан.

Его голос прозвучал словно издалека.

Вилли расплющивал коленками мои легкие.

— Сучонок! — выругался он.

Я впился ногтями ему в горло. Он схватил меня за руки и завел их мне за голову. А потом почему-то засмотрелся на слюни, что протянулись от его рта до моей щеки, и отпустил. Я заметил булыжник с острым краем. Зажал его в руке и что есть силы ударил.

Его тиски ослабли. Он ошарашенно начал ощупывать свой лоб. Его кровь капала мне на шею и на одежду. Я ждал, когда он упадет.

Бывает тишина, ни на что не похожая. Тишина, что цепляется и застревает в башке. Я поднялся и посмотрел на Стана. Он тряс мою руку до тех пор, пока из нее не выпал камень. Мои одноклассники превратились в малышей. Первое, что я услышал, был голос мейстера Браке: «Это очень серьезно, Де Хитер, о-о-очень серьезно!»

Мы с мамой медленно шли в сторону кабинета директора. Взгляды родителей Вилли держали нас под прицелом, буравили нам спину от старта до финишной черты. Когда мы шли мимо них, мать Вилли что-то прошипела, но слов я не разобрал. Его отец громко сморкался.

Мамина рука крепко сжимала мою. Мне было больно, но сейчас я был бы не против почувствовать ее руку еще сильней. Все оказалось очень серьезно. Так сказал мейстер Браке, и это же подтверждало мамино нахмуренное лицо и ее молчание.

Мы сидели перед директорским железным письменным столом. Я никогда не был здесь раньше и сейчас раздумывал, всегда ли тут дежурят полицейские. Один из них наклонился вперед и, что-то прошептав, указал на лист бумаги. Двое других стояли у стены, словно провинившиеся дети, и хмуро пялились в одну точку. Директор слушал, время от времени рассеянно кивая в нашу сторону.

Мама следила за всем очень внимательно. Она едва сдерживалась. По дрожанию ее щек можно было понять, что дело нешуточное.

— Мы вынуждены отправить его в интернат, Лея.

Вздох, с которым директор наслал на нас беду, был бы куда уместнее, если б он объявил, что на стол подали несвежие мидии.

— Через мой труп! — отрезала мама, вставая, и потащила меня за собой к выходу.

Провинившиеся полицейские преградили ей дорогу.

— С тобой у ребенка нет будущего. Хоть это ты понимаешь? Подумай о последствиях.

Тухлые мидии, оказывается, способны на сочувствие! Директор с самодовольным видом поглаживал себя по голове: «Какое счастье, что я такой умный! Не то любой мог бы меня обидеть. Наплевать мне в душу. Довести до слез гипсовую деву Марию у меня над головой. Хотя бы эта проститутка с ее отпрыском, схватившим булыжник! Эта тетка, рычащая на нас: „Черт возьми, руки прочь от ребенка! У меня есть что рассказать вашим женам. О том, что их мужики вонючие, грязные свиньи с их деньгами, с их ложью и фригидными самками и что они ничего, ну просто ни-че-го-шеньки не умеют!“».

Она метила ногтями полицейским в глаза, впивалась зубами в их руки. Попыталась оторвать меня от земли, но в железных тисках полицейского я стал словно бетонная плита. Под тяжестью его руки мне удалось лишь самую малость повернуть голову. Когда мама меня увидела, море огня в ее глазах погасло.

— Я приду за тобой, Бенуа!

«Придешь за мной? Но куда?»

Пингвинихи не умели готовить. Они плюхали нам в тарелки кашу и следили за теми, кто не ест. Еда имела тухловатый запах — так пахло все в этом месте. Оно было похоже на школу, но только это была не школа. Мои соседи по столу заглатывали пищу жадно, словно худосочные поросята. Я не мог. Какой-то маленький рыжеволосый пацан, видя мою нерешительность, стал все чаще посматривать в мою сторону. Потом, ни слова не говоря, он обменял свою пустую тарелку на мою порцию. Он был младше меня, но знал всего куда больше.

Пингвинихи тащились от рядов и залов. Столы, умывальники и койки стояли везде строго в ряд. Мальчики переходили строем из зала столовой в зал умывальников, а оттуда в зал-спальню. Я старался чистить зубы медленно, поочередно, спереди, сзади и, по возможности, между зубов. «У тебя должны быть крепкие зубы, чтобы ими можно было кусать», — часто повторяла моя мама. Они мне сейчас как никогда пригодились. Я пустил их в ход, когда крючковатые пальцы волокли меня за ухо обратно в ряд.

Пингвинихи ненавидели чуть ли не всех на свете. Две из них оторвали от подушки голову сорванца, моего соседа по койке, и держали мертвой хваткой, пока третья разжимала ему рот. И только потому, что мальчишка тайком сунул себе под язык кусочек шоколадки. Они все видели.

Видели и то, что я привык спать с теплой женщиной, которая во сне обнимала меня и целовала в затылок. Которая держала руки не поверх одеяла, а под моей пижамной курточкой. Я вырвал свои руки из их пингвиньих лап и получил затрещину.

Когда гасили свет, я начинал бесшумно водить руками под колючим одеялом. Я пытался нащупать ее тепло. Свою правую руку она обычно просовывала мне под бок и обнимала меня за живот, кончики ее пальцев доставали почти до моего пупка. Свою левую руку она вытягивала вдоль моей спины. Когда я попытался дотянуться до этого места, я врезался локтем в железную спинку кровати. А если попробовать немного иначе? Но у меня все равно не получалось.

На этот раз кит плыл намного быстрее. Я узнавал наше морюшко, хотя берег остался уже далеко позади. Обычно считается, что когда у нас прилив, то в Англии отлив. Я вдруг понял, что это не так. Все происходит одновременно. Мы плыли посредине моря, где волны сталкиваются друг с другом или разбегаются в разные стороны.

Не понимая, где у кита могут быть уши, я подполз к отверстию в его спине и прошептал:

— Фредерик, куда мы плывем?

В ответ — влажный вздох. Я покорно перевернулся на бок и стал смотреть на солнце, показавшееся из-за темной тучи. Чайки у меня над головой заливались раскатистым смехом: «Подумать только, он разговаривает с китом!» Я соскреб со спины Фредерика горсть водорослей и швырнул чайкам в крылья. Мимо!

— Молодой человек, ваше поведение меня крайне раздражает!

Я радостно вслушивался в знакомые строгие нотки моего живого корабля.

— Фредерик, скажи, где моя мама?

— Ну вот! Снова вопросы, вопросы! — забормотал он. — А понимания ни на грош! Куда уж там! Я внимательно следил за ходом ваших мыслей и считаю странным, если не сказать удручающим, тот факт, что вы принимаете меня за кита. Я кашалот, молодой человек, ка-ша-лот! То, что вы считаете моей спиной, на самом деле моя голова. Она составляет третью часть моего тела и вмещает, да будет вам известно, самые большие среди живых существ мозги!

Фредерик не на шутку разобиделся. Его голос стал настолько тонким, что понять его было почти невозможно. Я пробормотал, заикаясь, извинение. Дескать, я не хотел его обидеть. Он выпустил еще один сердитый фонтанчик, но, когда я его погладил, быстро успокоился.

— Что касается вашей матери, — продолжал он уже более уравновешенным тоном, — то сегодня она сбилась с ног, пытаясь вас вызволить. Но поскольку все ее усилия натыкались на стену непонимания, она сама взяла быка за рога. Правда, до этого не обошлось без трагического созерцания водной глади и употребления непозволительных количеств дешевого вина. Ну да ладно, каким родился, таким и пригодился! Главное, к чему это привело, так это то, что сейчас она сидит на краю вашей постели.

Я открыл глаза и бросился маме на шею.

Мне захотелось рассказать ей о пингвинихах, о рядах, о залах и коридорах, о рыжеволосом пацанчике, о запахе. О том, как я впервые остался один, без нее и что я скучал по ней, как никогда прежде. И еще, что кашалот Фредерик знал, что она придет.

— Тише, — прошептала она, — нас могут услышать!

Я прикусил язык и решил отложить свои рассказы на потом. Скоро, лежа на спине в нашей постели, чувствуя рядом ее теплую руку, уже совсем скоро я все-все ей расскажу. А теперь бежать, но только тихо! Наша одежда слишком шелестела, каблуки стучали. Скорей, скорей! До выхода осталось совсем чуть-чуть! Она знала какой-то тайный ход, которым недавно сюда проникла. Еще десять метров, еще пять!

Существо, загородившее нам путь, казалось, в три раза превосходило размерами обычную пингвиниху. Оно обратило к нам свою неповоротливую башку и долго шамкало губами, прежде чем раздалось:

— Alaaaaaarme! La pute et son fils! Alaaaaarme![13]

Двери стали распахиваться, зашаркали ортопедические ботинки. В доли секунды и со сноровкой, которая сделала бы честь любому военному, пять гигантских пингвиних забаррикадировали проход.

Я пересчитывал капельки пота на маминой верхней губе, следил за ее взглядом. Распятый на кресте повесил голову. В этом мире его уже ничего больше не интересовало. Мы с мамой подумали одно и то же. Я увидел свою руку, сжимающую булыжник, одновременно с рукой мамы, обхватившей медное распятие. Она подняла крест над головой и первой ударила самую крупную из пингвиних.

Визг и гвалт, поднятый остальными, заставил нас прибавить ходу. Ночь окутала нас промозглой сыростью. Мамино лицо казалось еще бледней в свете луны. Мы шлепали по лужам с одинаковой скоростью. Наше дыхание стало синхронным.

Услышав звуки сирен, она остановилась. И только теперь посмотрела на меня. Она уже не понимала, куда бежать и как долго еще. Я прижался лбом к ее промокшему от дождя животу. «Наше морюшко», — промолвил я и потянул ее за собой.

Несколько раз мигалки сбивали нас с пути, но я верил, что в конце концов мы доберемся. Я надеялся, что Фредерик прочтет мои мысли и будет ждать нас, готовый к отплытию. А если нет, то мы и без него поплывем в Англию. Если же не доплывем, то вместе пойдем ко дну.

Свет ослепил нас обоих. Раздался протяжный визг тормозов. Она оттолкнула меня в сторону. Мы упали. Полицейский джип сбил только ее. Двое полицейских, дрожа, вылезли из кабины, удивленно одергивая на себе форму. Я подполз к ней, надеясь, что все не так уж страшно. Отвел пряди волос с ее лучистых глаз. Дождь смывал кровь с ее лица.

— Все образуется, — сказал я.

— Да, — прошептала она, и свет погас.

Это был последний важный день в моей жизни. Все дальнейшее — просто существование.

* * *

Бенуа Де Хитеру было пятьдесят три. В своем неизменном плаще он напоминал Коломбо, только худой как щепка и с седыми волосами. До меня он прошел через шесть неудачных романов, трех психиатров и два курса психотерапии. Впрочем, разница в возрасте в четверть века не мешала мне брать верх над ним в попойках. Это вызывало обоюдное уважение, поскольку он считал, что женщина должна уметь пить, а я придерживалась мнения, что мужчинам, пережившим кризис среднего возраста, лучше не злоупотреблять крепкими напитками. Меня научила этому жизнь после того, как спился и умер мой любимый дядюшка Хюго. Самым удивительным было то, что Бенуа, оказывается, его знал.

— Хюго? — пробормотал он, придвигая мне очередной бокал вина. — Мы ж с ним были приятели. Классный чувак!

Тут он попал в десятку. Человек, который так отзывался о моем дяде, — родственная душа, не больше и не меньше! Дядюшка Хюго, сбежавший из психушки, сжег свой отчий дом дотла, и наша родня, естественно, его за это не поблагодарила. Лишь я одна спросила, зачем он это сделал? Он сказал, что на этом настаивала его мать, моя бабушка, когда лежала на смертном одре. Лишь я одна ему поверила, ведь мы любили друг друга. Но я не смогла его удержать, когда он заперся во времянке, возведенной на пепелище, и даже потом, когда я стояла возле фанерной двери, просила и умоляла его открыть, предлагала ему свою помощь, недоумевала и спрашивала, не разлюбил ли он меня, он только плакал и повторял: «Отстань, голуба моя, уйди!» Но я не уходила, даже когда дядюшка Хюго вообще перестал отвечать и мой отец с его братьями наконец догадались разнести в щепки эту хлипкую дверь из фанеры фомками и кувалдами. Я не уходила до тех пор, пока они не вытащили дядюшку Хюго на свет божий из кучи нечистот, запекшейся крови и бутылок из-под водки и не накрыли его сверху белой простыней. Мне одной — заметьте, — только мне одной это было небезразлично!

А теперь выясняется, что и Бенуа тоже! На него так подействовал мой рассказ, что я не стала расспрашивать его о том, как он познакомился с моим дядюшкой Хюго и что он о нем помнит.

То, что я за один вечер возвела Бенуа Де Хитера в ранг Друга, объяснялось не только моей потребностью видеть рядом товарища по несчастью. У меня была скрытая потребность в общении. Чем больше не спишь, тем сильнее чувство одиночества. За восемь месяцев я это почувствовала.

С другой стороны, мне было в кайф общение лишь с неспящим, ведь я замечала, что остальные меня не понимают. А этих остальных было немало. Друзья — они отпадали один за другим, в основном потому, что я сама их не понимала. В буквальном смысле. В силу моего состояния их шепот казался мне ором или, чаще, наоборот. Их искренняя тревога о моем здоровье звучала в моих ушах резким и пронзительным упреком. Их рассказы о собственных проблемах представлялись мне назойливым свистом насекомого, которое очень хочется прибить.

Я доводила своих друзей до ручки. Ночными звонками по телефону не давала им спать и ругала последними словами, когда они робко указывали мне на поздний час. Большинству из них это скоро надоело. Несколько настоящих продержались дольше. И хотя мне все-таки удалось выставить за дверь моего терпеливого возлюбленного, некоторых самых верных своих поклонников я все же сохранила.

Таких как Брам, милый, верный Брам, ходячие сто двадцать килограммов доброты: они были для него таким же тяжким грузом, как и любовь, которую он питал ко мне долгие годы. Этот великан прочел о моей проблеме намного больше, чем я сама. Он готов был бодрствовать часами, лишь бы я согласилась попробовать новое упражнение на релаксацию. Он выкрасил мою спальню в самый убаюкивающий оттенок голубого. Если я вдруг забывалась на минуту дремой, он сидел на стуле не шелохнувшись, стараясь не дышать.

Брам все время повторял, что я не должна слишком обольщаться мифом о восьмичасовом сне. В одной книжке, посвященной клиническим исследованиям сна, он прочел, что некоторым людям следовало бы причислить себя к «малоспящим».

— «Малоспящие — это преимущественно работоспособные, энергичные и амбициозные люди. Они уверены в себе и редко демонстрируют склонность к жалобам», — прочел вслух Брам и от себя добавил: — М-м-м, а Наполеон, м-м-м, кстати тоже был м-малоспящим.

Я поблагодарила Брама, без тени иронии, за его веру в мое психическое здоровье. Он поморгал и в промежутке между двумя мычаниями указал мне какое-то место в книжке. Собрав все свое мужество в кулак, он продолжал:

— «М-м-малоспящие более репрессивны в том с-с-смысле, что они склонны скрывать свои психические проблемы, избегая выставлять их на общее обсуждение».

Мы переглянулись. Он постепенно стал превращаться в тень, но видела это только я одна. В тот период в моем сознании стали смешиваться воедино не только громко и тихо, но также свет и тьма.

— Брам?

— Что?

— Уходи.

Тень накрыла его, его возмущенное заикание стало неразборчивым. Видя, как моего истинного друга поглощает тьма, я смеялась.

Я листала книги, которые остались от Брама. Оказалось, что в городской библиотеке целые горы литературы о нарушениях сна. «Словно специально для меня», — подумала я. Взяв из стопки очередной том, я с удивлением обнаружила, что предыдущий читатель сделал в тексте очень много пометок.

Уже на пятнадцатой странице речь шла о Неспящем. Слово «сон» было в знак протеста везде перечеркнуто. Через шесть страниц я заметила сердито вымаранное слово «расслабленно», а подзаголовок «Настроение и стресс» был переделан в «Насри на стресс». Я с удовольствием узнавала приметы бессонной ночи, проведенной за книгой, показавшейся ее читателю слишком поверхностной.

Эти карандашные пометки вначале меня обрадовали («Ура! Наконец-то нашла товарища по несчастью!»), но уже скоро они поселили в моей душе необоримый страх. Обладатель этого мелкого, угловатого почерка опередил меня на два года и четыре месяца, когда брал в библиотеке эту книгу. «Три года без сна» — комментарий под выводами на двадцать пятой странице. Дальше — больше. «Смотри у Хюго Клауса[14]!» — стрелочка шла от слова «лунатизм». Кавычки подзаголовка «Очень серьезная проблема» были вымараны вместе с выражением: «Человек, делящий с вами ложе сна». На полях значились пометки уже без всяких стрелок:

шизофреник параноидальный Горбачев КОФЕ остановка сердца лорамет бензин инцидент — криминальный инцидент — ревность алкоголь — анонимные алкоголики читать книжку = спать — байбай — бо-бо безработица.

Слова, обведенные в кружок, тоже были все какие-то тревожные:

отказ от наркотиков, явления ломки, сокращение дозы, функциональные нарушения, галлюцинации, неуправляемость, опасность.

В конце последней главы была приписана от руки одна-единственная фраза: «Будильник выпал из моей головы!» Несколько белых страниц в конце были испещрены сотней вопросительных знаков, начиная от совсем маленьких до огромных.

Я смотрела, как Бенуа пытается установить свой стакан пива «Дювел» ровно по центру картонной подставки. Ни на миллиметр вправо или влево. Подобная методичность показалась мне настолько знакомой, что я готова была броситься ему на шею. Я сдержалась и сунула ему под нос ту самую книжку с массой подчеркиваний.

Он посмотрел на меня со смущенной улыбкой и небрежно ее пролистал. Увидев последнее предложение, он запрокинул голову и громко рассмеялся. Этот смех плохо сочетался с невнятным бормотанием, к которому я уже успела привыкнуть. Если бы я не заметила, как его правая рука словно невзначай прикрыла вопросительные знаки, то, возможно, сознание того, что я слишком мало его знаю, убило бы во мне зарождающуюся надежду на нашу дружбу.

Как я и думала, это был его почерк. Краем рукава он вытер слезы и смущенно улыбнулся, заметив мой вопросительный взгляд. Я не ответила на его улыбку, и тогда он пропел мое имя, словно священную мантру: «Майя-Майя-Майя, ах, Майя, Майя!»

Я грустно усмехнулась и пожала плечами. Он посмотрел на свои руки и пробормотал:

— Почему ты здесь со мной? Ты станешь чокнутой вроде меня.

Какой-то нездешний свет блеснул в его стакане. Ко мне вернулось мое обычное ледяное спокойствие.

— Я и так на тебя похожа. К тому же болезнь мало чем отличается от здоровых импульсов мозга. Разве что скоростью реакции.

В его глазах мелькнуло понимание.

— Ты имеешь в виду, что, говоря: «Иди!» — ты идешь. Говоришь: «Убей!» — и убиваешь.

— Да.

Он еще на миллиметр подвинул свой стакан, закашлялся в кулак и, погрузившись в свои мысли, направился в туалет. Появившись вскоре, он встал возле моего табурета и посмотрел на меня уже веселее.

— Но есть один приказ, который не работает.

Словно актеры, выучившие наизусть свои роли в непонятной для публики экспериментальной пьесе, мы хором проскандировали:

— УСНИ!

— Какая скучная, черт возьми, у нас страна!

Катя, самая нахальная из моих подруг и самая любимая, сидела у меня дома за кухонным столом и грызла сухари. Мы не виделись с ней три года. Она объездила полмира в поисках темпераментного принца и теперь вернулась домой поделиться, что не может сделать выбор между Рашидом, Вон-Цюном и Дейвом, рекордсменами международной сборной. К ее «кастрюльке» подходила не одна крышка — этого она никогда не скрывала.

Мне даже ничего не пришлось говорить ей о своем состоянии. Наши общие друзья, судя по всему, уже давно жаловались на меня в своих электронных письмах. Весть о моей болезни шагнула через границы. Неожиданное возвращение Кати в самую скучную в мире страну было, разумеется, спасательной миссией. Как ни странно, от нее я готова была это принять и даже немного на нее рассчитывала. Если в мире и есть человек, способный на невозможное, то им, безусловно, была Катя.

Кроме того, нас объединяло веселое общее прошлое. Мы были звездами в компании подростков. В нашей банде я пела, а Катя играла на бас-гитаре, да так, что парни балдели. Она пила и трахалась в два раза больше меня. Но спали мы всегда вдвоем в ее красной атласной постели. После бурно проведенной ночи она входила в комнату и объявляла, что сейчас на седьмом небе и намерена блевать. Я указывала ей на ведро рядом с кроватью, которое, вообще-то, ставила для себя. Она благодарно кивала и падала на меня. Мы изображали святое распятие. Я чувствовала, как ее желудок сокращается над моим животом. «Я люблю тебя», — вздыхала она, откидываясь на подушку. И это было взаимно.

Сейчас она грызла сухари и смотрела на меня строго.

— Я знаю, что подарит тебе обалденный ночной отдых, но ты ведь и сама это знаешь…

Я вопросительно на нее посмотрела. Она вздохнула.

— Секс! — решительно заявила она и, поскольку это было ее любимой темой, забормотала: — То fuck, baiser, un polvo, joder, namorar[15].

При этом она слегка раскачивалась в кресле.

— Прекрати! — шикнула я на нее со смехом, представив себе, как это, должно быть, здорово: быть Катей, всегда фонтанировать и никогда не делать этого в одиночку.

— Starat sie о reke, szeretkezik, fottere[16], — прогнусила она.

— Не забывай, что у меня был парень, когда началась моя бессонница.

— Ах, этот твой Ремко — славный мальчуган, но сексуальности в нем не больше, чем в рулоне туалетной бумаги. Нет, ты даже не думай, пойдешь со мной сегодня ночью на охоту. Free the cunt![17] — азартно воскликнула Катя, и мне не оставалось ничего иного, как со смехом послушаться.

Почему я полюбила тьму, когда рядом пульсировали горячие тела? В ту ночь моя изнуряющая бодрость понемногу отступила. Низкие частоты отдавались у меня в животе и выпрямляли спину. Я чувствовала, как от ритмов ударных шевелятся волоски у меня на руках, как под завывание саксофонов трепещет мой низ.

И вдруг все засеребрилось и замедлилось. Я увидела его, и мое сердце растаяло. Это было так неожиданно! Я посмотрела ему в глаза и ничего уже не могла скрывать. Это он! Моя душа как на ладони, в глазах огонь. Дальше — больше.

Он посмотрел на меня и все понял. Его волосы пахли ракушками. Он покачивал меня, словно баюкая, в своих самых нежных объятиях. Слушая биение его сердца, я чувствовала, как высыхают мои слезы. Он ни о чем меня не спрашивал, просто крепко обнимал.

Когда он передал мне свой шлем, я превратилась в шестнадцатилетнюю инопланетянку. Он завел мотоцикл и усмехнулся. У него был отколот краешек переднего зуба. Мои руки никогда его не отпустят. Мы мчались вдоль тенистых бульваров, которых я никогда прежде не видела. Оказалось, что я совсем не знаю свой город. Но я принадлежала ему, как гордая трава между булыжниками мостовой и расплющенные жестянки на тротуаре, только, в отличие от них, я была хрупкой.

Я привела его к себе домой, мы поднялись по лестнице в мою спальню. Бодрствовать до самого утра — ничего иного я не желала. Он тоже. Это была ночь из золота и роз. Из кожи и волос, перекрещенных ног. Отныне и навсегда. Простота. Самозабвенье.

Я очнулась от сладкого забытья, продолжавшегося полсуток. Было десять минут третьего, мое обнаженное тело было полно негой и солнцем, чего я не ощущала очень давно. Все хорошо! Кончиками пальцев я нащупала записку на соседней подушке. Записка была от него, он объяснялся мне в любви. Его звали Пауль. Он смотрел на меня, пока я спала, и хотел, чтобы так повторялось каждую ночь. В постели я нашла его волос. Я намотала его на палец и убедилась, что это не сон.

Это так восхитительно — стать новой. Новой и всеобъемлющей одновременно! Я спешила к месту нашего свидания и чувствовала, что мое сердце прокачивает кровь в ритме легких. Через три минуты я его увижу! Скоро я получу то, что заслужила, и отдам то, что смогу.

Прошло почти два часа. Пауль не пришел. Прохожие мелькали, как тени. Только сейчас мне бросилась в глаза табличка с названием улицы. Как же я обломалась! Оказалось, что все это время я стояла не на той улице, не у того памятника!

И все из-за своей невнимательности! Потому что у меня вечно какая-то невезуха. И ошиблась-то всего на одну букву! Я поспешила к тому месту, где мы должны были встретиться. Какая дура, какая дура! Ну кто будет ждать два часа? Пустотой в пустоте было отмечено место, где должен был стоять он.

И ни номера телефона тебе, ни адреса, ни любимого кафе! В случайную встречу я не верила. Нервное перенапряжение меня подкосило. Словно яд.

А яд притягивает яд. Бенуа придвинул мне двенадцатый бокал вина. Я была уже чересчур пьяная, чтобы точно найти центр на своей картонной подставке. И тогда он сделал это за меня. Между его бровей пролегла морщинка тревоги.

— Майя!

Похоже, он уже не в первый раз обращался ко мне по имени. Я попыталась вникнуть в его слова. Он подбирал их очень осторожно.

— А тебе не кажется, ну, что это… ну что, как бы это сказать… наивно, что ли, что ты вдруг стала молиться на этого паренька? После всего одной-то ночи?

Я посмотрела на него сурово.

— Я не наивная. Я верю в любовь. Na zdorovje, — пробормотала я и допила оставшееся вино залпом, словно водку.

— А до этого ты влюблялась?

Я кивнула.

— И что ты теперь к нему чувствуешь?

И в самом деле, ничего. Он прав. Любовь оказалась иллюзией, влюбленность длилась недолго. Но с Паулем все было так внезапно, так всерьез! Но упустила, идиотка. Два часа! Икнув, я посмотрела на вращающуюся стойку. Я бы сейчас с удовольствием положила на нее свою буйную голову, но побоялась, что ее вместе с ней куда-нибудь унесет.

— Всегда почему-то не получается. Так и идет: полоска белая, полоска черная, а за ней — еще чернее, — промолвил Бенуа и замолчал, словно растворился в своем прошлом. — От бессонницы к бессоннице.

Я услышала, как за соседним столиком вскрикнула женщина, и увидела бар где-то в полутора метрах над собой. Убедившись в своем падении, я извергла все, что было у меня в желудке, на паркет. Белое вино и вегетарианский бургер. Что ж, могло быть и хуже!

Бармен за шкирку выволок меня на улицу. Я пищала, как котенок, и одновременно представляла себе, до чего ж мы дурацкая парочка! Я улыбнулась булыжникам мостовой и крепко их поцеловала. Бенуа закинул мою руку себе на плечо и попытался удержать в равновесии мое тело. Но его ноги заплетались не меньше моих.

Меня прошиб холодный пот. Да-а, перебрала лишнего. Подумать только: не та улица! Любовь оказалась иллюзией, влюбленность длилась недолго. Ночь из золота и роз. Перекрещенные ноги. Так всерьез. Всерьез… Не та улица. Не то состояние.

Лежа на старой софе Бенуа, в его гостиной, заставленной разной рухлядью, я чувствовала, словно под легким наркозом, как алкоголь постепенно улетучивается через мои поры. Он снял с меня туфли и укрыл сверху одеялом. Он не произносил ни слова и избегал моего взгляда. Уже несколько часов подряд я рассматривала его затылок (он лежал на кровати в углу) и не понимала, почему он молчит.

Наконец я встала и прошла в ванную. Под душем я вспоминала о Пауле. Кто знает, может быть, он тогда и не приходил и не ждал? Когда я оделась, мне заново пришлось вытирать лицо. Я услышала грохот на кухне и поняла, что Бенуа что-то разбил. Он выругался. Чересчур громко, как мне показалось. Я выглянула из-за узкой двери и испугалась его взгляда. Его глаза метали молнии.

Увидев осколки на полу, я засмеялась и замела их веником. Он взял меня за руку, весь пылая.

— Ты не такая! Не такая, какой была вчера. Ты девочка. Юная.

«Несчастный слабак! Тощий циничный ребенок, поверивший в мою чистоту. Вообразил, что встретил ангела? Я намного тебя сильнее, с моей-то мудрой юностью и мощной опустошенностью. Меня уже ничто не колышет. Хочешь знать, что это значит? Когда тебе все до фени? Ну что? Выше? Ах, вот тут! Теперь понимаешь, что я за штучка? Да, руки у меня маленькие. Но до чего умелые! Могут и то, и это. Э-э-э — да мы говорим с тобой на одном языке!»

— Майя, Майя, Майя!

Он прижался к моему животу. Вначале слегка, потом крепче.

— Иди ко мне, Майя. Ты нужна мне.

Я чувствовала его бугор, упирающийся мне в бедро, его пальцы, схватившие меня за грудь. И тут мне что-то изменило. Мой голос, который в таких ситуациях никогда меня не подводил. Я умела, если надо, лягаться и драться, царапаться и кусаться с первобытной силой, которой мне было не занимать. Но что случилось теперь?

— Скажи что-нибудь! Скажи, что я не должен этого делать, Майя!

Он заплакал и прижал меня к стене. Мои губы и все мое тело напряглись еще сильнее, чем его член. И тут я представила себе капельки пота, выступившие на коже жеребят, несущихся галопом. Росу на только что вымытых ножках младенцев. Песок. В лучах. Утреннего. Солнца.

Теперь он согнулся и в панике уткнулся мне в живот. Моя спина была уже и так мокрая от его слез.

— Ну скажи хоть что-нибудь, черт побери!

Кони встали на дыбы и повернули вбок морды; фыркая, они косились на меня белками глаз. Роса стала багряной. На зубах у меня скрипел песок, обжигая мне сердце под свист тормозов поезда. Нигде.

Приказы. Колесо, застрявшее между трамвайных путей. «Крути педали!» При виде машин, едущих навстречу, я вообще перестала думать.

«Рули!» — на меня летел желтый грузовик.

Я видела хромированные фары и гордую надпись на капоте: «Вердоодт и сын».

Больше не жду! Влево рулю! Вдруг удар! По рулю! Больно как! Все — тикать! Боже, кровь! Твою мать! Все равно помирать!

Но до туннеля со светом в конце дело не дошло. Не дошло и до проклинающей себя родни, на что я злорадно надеялась. Не было хора ангелов. Образ дрожащей мужской руки возле моих заляпанных джинсов растворился во тьме. Вердоодт. Бедняга!

Я слышала шорох шин проезжающих мимо автомобилей и чей-то голос вдали, возможно, даже два. Почему я ничего не вижу? Это моя бывшая тень или я уже успела превратиться в вечную? Сколько времени прошло? Посреди любых кошмаров так страшно мне еще никогда не было. Страх накатывал на меня под завывание сирен. Боль хлестала мне в лицо. Почему никто ко мне не подходит? Они считают, что уже поздно?

— Проснитесь! — промычала я глухо, словно рот мне заткнули кляпом.

И наконец они откликнулись. Я услышала, что ко мне бегут. Ощутила чье-то дыхание и сильные руки. Теперь я лежала тихо. Но боль от этого только усилилась. И тогда я завыла. Кто-то взял мое запястье и сжал. Я почувствовала, как моя кровь каплет в чужую ладонь. Рядом раздался чей-то голос:

— Ничего страшного, все обойдется!

В лицо мне мел горячий песок.

* * *

Я тащился по жизни с энергией улитки — улитка Франсуа с тяжеленной раковиной на плечах. Сколько лет прошло — не помню, сбился со счета. У меня есть фотографии, на которых я стою, с улыбкой до ушей, среди своих двадцатилетних друзей, и все мы поднимаем бокалы за наше здоровье. Как кого звали, я уже позабыл и не помню, где все это было. Здоровье у меня уже давно не то.

Вечера я проводил в самых злачных кабаках, какие только можно себе представить, среди мужиков с блохами от собственных собак и баб, пытавшихся утопить в вине своих мертворожденных детей. Иногда кто-то со мной заговаривал. Поразительно, сколько народу чувствовало потребность поделиться со мной проблемами своего кишечника. Я слушал, кивал и повторял, что в конечном счете все дерьмо. Некоторые меня за это даже обнимали.

В дневные часы я работал в бассейне. Спасателем я бы себя не назвал — я считался «дежурным» или «ответственным за безопасность». Никакая другая профессия не позволила бы мне быть настолько пассивным. Мой начальник и коллеги мне не докучали. Они не задавали мне вопросов, удовлетворяясь моим незаметным присутствием. В знак благодарности я никогда не болел и не опаздывал, работал по вечерам и в выходные. С восьми до десяти я читал газеты. Затем время летело незаметно за чтением романов. Первые десять лет я посвятил французским экзистенциалистам, затем настал черед русских классиков. Иногда я рассеянно посматривал на пловцов, нарезавших бесконечные круги в химической голубизне бассейна.

Утром по вторникам над бортиками маячили старики. С наигранным весельем они собирали в складки свою старую кожу и ворошили старые обиды. Вечером по четвергам приходил клуб любителей плавания. В нем все хотели быть первыми. Моя медлительность была еще ничего по сравнению с их упорством. В остальные дни купались в основном дети. Однажды какой-то мальчишка изобразил кита. После этого я до конца дня не мог читать. Я сидел на корточках, обхватив промокшие от дождя и маминой крови колени, и понимал, что я с них больше так никогда и не поднялся.

Но даже с этим можно было жить. Я сам служил тому доказательством. Разумеется, порой мне приходила мысль броситься под поезд или полоснуть себя бритвой по венам. Но ведь жалко тех, кому придется потом собирать мои разрозненные члены или заново белить ванную! Существование на троне у кромки воды гарантировало мне право на медленную смерть.

Так я просидел семнадцать лет. До тех пор, пока один все-таки не утонул. И тогда меня уволили.

После бассейна мои ночи стали длиннее, а сон постепенно стал сходить на нет. Наконец будильник выпал из моей головы, и мне стало трудно отличать свет от тьмы. Затем и другие вещи стали сливаться, такие как громко — тихо, холодно — тепло, важно — не важно. Три долгих дня и три ночи причиной моей слепой ярости была плохо задергивающаяся штора. Когда я наконец сбросил ее на пол, я понял, что все это время ничего не ел. Даже о своем берлинском печенье забыл.

Поход за берлинским печеньем был моей последней попыткой соблюдать некоторое подобие утреннего ритуала. Я придавал этому большое значение, поскольку соблюдение утренних ритуалов говорит о том, что голова у тебя еще в порядке, к тому же моя пищеварительная система нуждалась хоть в какой-нибудь пище. Поэтому каждое утро я шел в булочную к своему седому кондитеру с бородкой клинышком. По ночам он пек хлеб и старомодные торты, а днем продавал их с дурацкой улыбкой фокусника. Каждый раз я ловил себя на том, что рассматриваю его руки. У него были длинные, ловкие пальцы фокусника, в которых, того и гляди, появится монетка либо игральная карта. Когда я входил в его магазин, других покупателей там обычно не было. Он стоял, глядя на выпечку, либо просто читал газету. Он окидывал меня взглядом, в котором сквозило узнавание. Каждое утро из года в год этот человек ждал моего заказа. Между нами происходил всегда один и тот же диалог.

— Берлинское печенье, пожалуйста.

— Бенуа любит берлинское печенье?

— Что правда, то правда.

— Кушайте на здоровье.

Меня зовут Бенуа, и я люблю берлинское печенье. Благодаря своему кондитеру я начинал каждый день с ритуала, с пищи и с осознания себя как личности. Не важно, что все эти три вещи я затем снова терял, слоняясь по городским забегаловкам. Я старался выбирать улочки поуже. Сколько продолжались эти мои блуждания, теперь уже и не вспомнишь. Порой я пересекал людской поток и замечал, что кое-кто продолжает судачить друг с другом прямо сквозь меня. Я был прозрачным призраком, без отличительного запаха, в обычной одежде.

В кафе я трепался со всеми, кто только пожелает. Я смеялся над глупыми шутками собеседника и еще громче — над своими собственными. С собачниками я вел бесконечные разговоры о кокер-спаниелях, с секретаршами — о бумаге. Параллельно я делал отчаянные попытки нажить себе проблемы с алкоголем. Мой желудок героически сопротивлялся.

«Спорт-кафе» получило свое название благодаря небольшому телевизору на стене, который включали лишь во время футбольных матчей. За стойкой стояла Фрида, красивая брюнетка средних лет. Все свои немногие свободные часы она проводила за изготовлением деревьев из жемчуга, которые потом расставляла на барной стойке, снабдив ценниками. Никто ни слова о них не говорил, поэтому я не думаю, чтобы хоть одно из них купили. Ну, может быть, одно все-таки купила Вики. Этой девушке было очень трудно оторвать взгляд от Фридиной груди и сконцентрировать его на телеэкране.

— Скажи, Фрида, круто играет «Галатасарай»? — вкрадчиво спрашивала она порой с робкой надеждой.

На что Фрида отвечала:

— Да уж, греки знают толк в футболе. Или это был «Панатинаикос»?

Вики, вспыхнув, кивала и с грустной улыбкой снова пряталась за свой стакан с пивом.

Если вдруг кто-то подавал голос: «Да нет же, это турки!» — всегда находился кто-то другой, который кричал: «Пусть проваливают ко всем чертям, да поскорее!» На это почти никогда не было никакой реакции. Поскольку игнорирование кажется мне самой сильной формой нападения, к тому же оно не требует энергетических затрат, я не считал нужным нагнетать обстановку. Я просто вставал и расплачивался.

В кафе «У Франки и…» из музыкального автомата лились всегда одни и те же старые песни про любовь.

— Это еще из тех лет, когда Джеки была со мной, — вздыхал Франки.

Имя его неверной возлюбленной до сих пор можно было прочесть на вывеске над входом, под слоем белил после союза «и».

— Она наверняка жалеет, — старался я его утешить, словно это могло что-то исправить.

— О-шень жалеет, ош-шень! — шепелявил он, тыкая в меня указательным пальцем. — Я ведь тебе рассказывал, друг, с кем она сбежала?

— С двадцатипятилетним мужиком! — отвечал я шепотом, почти виновато.

— Мужик-мужик-мужик, сопляк паршивый! Кусок гнилого дерьма, который вообразил, что всё кругом игрушки! С его «фордом-кабрио» и прочими прибамбасами! Да чтоб он себе шею свернул, мильярдер!

— Ладно-ладно тебе!

— Никаких «ладно»! Кейвин! Одно имечко чего стоит! Так только пидоров зовут, скажи?

После этого Франки драил свой пивной автомат с удвоенной силой, приговаривая:

— Да она сама была не святая. Еще та штучка!

И хотя его гнев порой меня пугал (Франки всегда обращался почему-то только ко мне), я старался просидеть у него как можно дольше. Ведь когда все посетители расходились, он вдруг делал трогательное признание: «Я ведь ее до сих пор помню и не могу забыть».

После мамы в моей жизни были и другие женщины. У некоторых были такие же руки, у других такой же голос и у большинства — такая же профессия. Я посещал их в видавших виды борделях, обставленных темно-красными кожаными диванами, и платил им за то, что они разрешали мне с ними спать. Ночью я мечтал, что утром они сделают мне съедобную мордашку. Но утром всегда было только берлинское печенье, а если вдруг между нами что-то намечалось, то я в придачу получал еще тумаки от сутенера. Я не собирался никого спасать, а меня самого спасать было уже поздно. Поэтому я не возражал, когда они уходили.

Мой самый долгий роман продолжался полтора года. Ее звали Клаартье, она была воспитательницей в детском саду. Я познакомился с ней во время сеанса групповой терапии. Целых два часа мы с иронией наблюдали за людьми, стоявшими с нами в одном кругу. Это были в основном жертвы инцеста либо бывшие священники. И кто-то считает, что в такой компании человеку может полегчать? Наши глаза стали встречаться все чаще. Уже через три дня мы жили вместе.

На работе Клаартье плела корзиночки, восхищалась детскими рисунками, завязывала шнурки, весело напевала: «Ручками похлопаем, ножками потопаем», а когда возвращалась домой, опрокидывала полбутылки виски и вскакивала на меня верхом с криком: «Эй, давай же, давай, черт побери!» Готовить она не умела, но в этом и не было необходимости. Мы ходили в самые дорогие рестораны, а потом сматывались — до того как принесут счет. Однажды мы с ней совместно разгромили гостиничный номер. Видя, как Клаартье в одном нижнем белье перепрыгивает со шторы на хрустальную люстру, я на минуту почувствовал себя абсолютно счастливым.

Мы никогда не говорили о том, что было раньше или что с нами будет потом. Мы просто от души веселились. У нее был запоминающийся и довольно истеричный смех, ее жажда секса была безграничной. Несколько раз ей даже удалось заездить меня до такой степени, что я заснул.

Однажды ночью она объявила: «Я беременна».

После этого мы очень долго молча глядели в потолок.

— Мне кажется, это не самая лучшая идея, — сказал я наконец, хоть и не был в этом до конца уверен.

— Совершенно с тобой согласна.

Таков был ее ответ. Потом мы громко хохотали, рассказывая друг другу кошмарные сценарии развития событий с нами и нашим ребенком в качестве действующих лиц. Например, мы представили себе, что она ужасно растолстеет и нам придется расстаться. Нет уж, такого она себе не желала!

Мы были настолько трогательно единодушны во всем, что по дороге из больницы домой почти одновременно захлюпали носом.

— Может быть, это была все-таки не совсем плохая идея, — промолвила она.

— Мне тоже так кажется, — отозвался я.

Мы осушили поцелуями слезы друг друга и зареклись раз и навсегда друг друга спасать. Через несколько лет я встретил ее еще раз. Она завязывала своей дочке шнурки и вежливо мне улыбнулась.

Так как бары в конце концов закрываются, а дождь в нашей стране порой льет как из ведра, самые глухие часы ночи я, как правило, проводил у себя дома в четырех стенах. Обычно я просто лежал на кровати, закрыв глаза. Иногда мой мозг по нескольку минут подряд посылал в глаза маленькие белые вспышки, освещавшие внутреннюю поверхность моих век. Если повезет, они превращались в солнечные лучи, которые просачивались наружу через мою ладонь и пальцы. Я понимал, что сплю и еще какое-то время буду качаться на волнах на спине у Фредерика, убаюканный безмятежным покоем.

Это был повторяющийся мираж, который всегда приходил ко мне в краткие минуты моего сна. Понимая, что мне совсем недолго предстоит наслаждаться этим блаженством, я никогда не пытался разговаривать с кашалотом. Я боялся, что его слова меня разбудят. Я вытягивался у него на спине, прикрывая рукой глаза от солнца. Наше морюшко было спокойным, чайки не проявляли к нам никакого интереса, берега не было видно на много миль вокруг.

Я переворачивался на живот и вроде бы снова засыпал. Мое сознание полностью растворялось. Я чувствовал только, как чьи-то легкие как пух руки сплетаются с моими, чей-то теплый живот колышется в унисон с моим дыханием, а к моему лбу прижимается чья-то голова. Идеальные объятия — это редкость, порой они и вовсе неуловимы. Но воспоминаний тела достаточно для того, чтобы их идеальный образ оформился за миг до пробуждения, за секунду до того, как мы снова нырнем в грохот мира.

У ночи, когда я встретил Майю, было странное вступление. День тянулся, словно черепаха, медленно и без пищи. Верный своему утреннему ритуалу, я отправился в кондитерскую, но дверь оказалась заперта, а прилавки пусты. Внутри к стеклу был прислонен кусочек картона, на котором кудрявым почерком, как на тортах, было написано: «Ваш кондитер сейчас радуется жизни за границей». Я почувствовал себя брошенным, но постарался не особенно злиться. Ничего, сделаю себе яичницу, как это обычно бывало в его еженедельный выходной. Впрочем, перспектива провести ближайшие дни без осознания себя как личности лишала меня аппетита и приковывала в моем бункере к окну, которое выходило на улицу.

Я наблюдал за велосипедистами с рюкзаками за плечами, за турками, едущими в старых «мерседесах» под заунывную музыку, за заблудившимися туристами, разворачивающими карты перед спешащими родителями возле школьных ворот. В поле моего обозрения входил отрезок улицы от бистро до аптеки. Два дома посередине были целиком в лесах. У одного из них фронтон недавно обработали пескоструйкой, у другого перекрасили рамы. Маляр поднял вверх свой бутерброд, показывая им на длинный закрытый бутерброд пескоструйщика. Тот сообщил ему: «Бутерброд по-американски». Больше им нечего было друг другу сказать, и они лениво допили остатки кофе из своих термосов.

Родители встречали детей. Если кто-то из отпрысков запрокидывал голову вверх, я приветливо махал ему рукой. Ответить мне тем же они не успевали. Их утаскивали мамаши, в глазах которых я был потенциальным Подвальным Маньяком. Если бы эти глупые козы хотя бы немного задумались, они бы сообразили, что подвал — это довольно нелогично для обитателя третьего этажа.

Этажом ниже находилось консульство Мавритании. Но туда никто никогда не заходил.

Наступила ночь, звезд не было видно, и я стал смотреть на луну. В три часа ночи я выпил чаю и съел пол-яйца. Когда моя мама подъехала на велосипеде, на пол упала чашка и разбилась. Мама стояла под моим окном, такая же молодая, как и раньше. Она нервно зажгла сигарету и шмыгнула внутрь.

Из-за стекла я наблюдал, как она нажимает на кнопки звонков. Так как она находилась в освещенной части, а я в темноте, она не замечала, что за ней следят. Ни о чем не подозревая, она продолжала свое странное занятие. Взгляд у нее был лихорадочный, волосы короче, чем у моей мамы, и улыбка другая. Я остудил жаркий поток своих мыслей, в глубоком восхищении рассматривая девушку, похожую на мою маму.

* * *

При ближайшем рассмотрении оказалось, что нечеткая картинка действительности объясняется не моим нестабильным состоянием, а моей близорукостью. Кто-то из врачей или медсестер, видимо, не поленился вытащить из моих глаз контактные линзы, обрекая меня на воскрешение в тумане.

Я решила, что буду вначале смотреть на то, что находится ко мне ближе всего. Свинцовыми руками я приподняла одеяло. В нос мне ударил запах незнакомого мыла. Меня помыли! На мгновение к горлу подступил приступ тошноты. Здесь им, разумеется, этим часто приходится заниматься — тут всех моют, и все же… Смутно я вспоминала, как меня везли на «скорой помощи», но во время этой поездки я быстро потеряла сознание. Может быть, я тогда наложила под себя? Я представила, как две здоровенные медсестры ловко переворачивают на бок мое обмякшее тело и твердой рукой подтирают мне зад. Не дай бог, если так оно и было!

На мне была просторная светло-зеленая ночная сорочка, грудь обезображивала сетка из тонких проводов с красными липучками на концах. Левая нога опиралась на футуристического вида подставку. «Согнись!» — мысленно приказала я, но нога не слушалась. Многоцветные, причудливые подкожные кровоизлияния на прочих частях моего тела обеспечили бы мне первое место на конкурсе по боди-арту. Я сдвинула одеяло пониже и ощупала свою голову, опиравшуюся на массивную подпорку. Моя правая щека распухла, нос и губы покрылись корками. По лбу вился шрам, похожий на упавшую навзничь сороконожку. Меня наголо обрили. Удивительное дело, но меня это не огорчало. Я погладила мягкий пушок на своей голове вначале с любопытством, а потом даже с какой-то нежностью.

— Ты не спишь, как тебя там?

Услышав голос, я резко повернула в ту сторону голову, и меня пронзила острая боль. Я сильно прищурилась, чтобы лучше рассмотреть женщину на соседней койке. И зачем только из моих глаз вытащили линзы? Без них я всегда чувствую себя крайне неуверенно. Я знаю, что в оптически трансформированной реальности меня подводит воображение. Судя по голосу, женщина была пожилая. Мне также показалось, что у нее на голове сиреневый колпак. На тумбочке возле ее кровати лежал ворох светло-желтых лент и сверху пластмассовый утенок.

— У тебя в глазах какая потеря? — спросила она.

И так как я не сразу поняла, что она имеет в виду, она пояснила:

— Ну, как их там, единиц, что ли?

— В левом глазу у меня минус четыре с четвертью, а в правом — минус пять, семьдесят пять.

Можно было выразиться и более изящно, но я решила, что и такая формулировка сойдет.

— Отлично, — сказала она и принялась энергично рыться в ящике своей тумбочки.

Она извлекла оттуда целую горсть красных наперстков и один из них сунула себе в рот. С негромким восклицанием она нашла то, что искала. Этот предмет она держала сейчас на уровне лица. Нечто среднее между пультом дистанционного управления и пеналом.

— Мои запасные очки! — торжественно объявила она. — Лежи смирно, как тебя там, я к тебе подойду.

Очень медленно она спустила ноги на пол. Затем оперлась руками на тумбочку и просидела так несколько минут. Чтобы подняться, ей пришлось собрать все свои силы. Я боялась, что она упадет, и попыталась сама вылезти из кровати.

— Лежи смирно, — строго повторила она и наконец встала.

Шаркающей походкой она приблизилась ко мне. Остановилась возле моей кровати и сунула мне в руки кожаный пенал. Ее мягкие морщинистые пальцы слегка коснулись моих. Я открыла футляр и невольно улыбнулась. Такие очки, вероятно, были очень модными в начале восьмидесятых. Как у мишки панды, с голубыми стеклами. На дужках красовалось слово «Sunny». Надев их, я посмотрела на женщину, что стояла возле моей кровати. У нее была симпатичная прическа, и она махала мне рукой.

Ее звали Ольга, ей стукнуло уже семьдесят три, всю жизнь она была хозяйкой палатки по изготовлению картошки фри, а теперь, по собственному признанию, регулярно ложилась в больницу подлечить воображаемые болезни.

— У меня нынче, как тебя там, дома никого. А раньше мы всегда были с братом, — сказала она и, возведя очи к небу, добавила: — Только что ж поделаешь?

Ее младший брат Сва долгие годы был рядом с ней, плечом к плечу, и дома, и в палатке. Оба прожили тридцать лет в браке с другими такими же неразлучными братом и сестрой, но потом мужа Ольги свел в могилу инфаркт, а жену Сва — злокачественная опухоль. Брат с сестрой снова объединились, и картошечка пошла на ура. То, как Сва, по словам Ольги, умел управляться с тремя клиентами сразу, было просто бесподобно. Они были во всем заодно, и так бы и продолжалось, если бы Сва не выиграл в ежегодном розыгрыше клуба любителей домашних голубей эту самую чертову экскурсию в Лурд. «От разных напастей держись подальше», — любил повторять он, но разок взглянуть на Францию ему все же хотелось. Когда Брюссель остался уже далеко позади, лопнула шина, автобус завалился на ограждающий парапет и рухнул на нижнюю эстакаду. Из пятидесяти пассажиров двадцать четыре скончались на месте, в том числе и Ольгин Сва.

— Вот потому я здесь и лежу. Еда тут паршивая, но есть хотя бы с кем словом перемолвиться, — словно извиняясь, завершила она свою исповедь.

Ольга молча смяла пальцами лепесток одной из желтых орхидей, что стояли у нее на тумбочке. Как выяснилось, цветы, которые я, еще без каких-либо оптических приспособлений, приняла за ворох лент и пластмассового утенка, изначально предназначались мне. Ольга уговорила мою сестру Софи поставить их ей на тумбочку, «ведь пока она спит, ей ведь все равно?» Зная овечью уступчивость моей сестры Софи, я поняла, что Ольге недолго пришлось ее уговаривать.

— Так что ж с тобой стряслось, Магда?

Ольга никак не могла запомнить мое имя. Я три раза называла его ей по буквам, и в последний раз она даже воскликнула: «Ну конечно, как ту пчелу!» Несмотря на это, она продолжала упорно звать меня Магдой. Мое новое имя подозрительно напоминало название провинциального супермаркета либо дешевую марку замороженных продуктов, и все же это было лучше, чем «как тебя там». Впрочем, я не скучала по своему настоящему имени. Мне казалось более правильным считать, что до больницы не было ничего. Я превратилась в Магду с бритой головой и в очках с голубыми стеклами, по форме как у мишки панды. Лучшего начала и быть не могло.

— Наезд грузовика. Правда, я уже не очень хорошо помню, как все это было.

— Вот как, вот как… — отреагировала Ольга как-то уж чересчур безразлично и протянула: — М-да, camions…

— Camions[18], — повторила я.

Разговор не клеился, и почему-то мне это было неприятно. Я всегда считала, что паузы в разговорах важны и даже необходимы. Нужно принимать паузы и уметь их ценить. Стремление обязательно заполнить паузу может привести лишь к нелепому разговору. Но Ольга вместе со мной чувствовала, что невозможно лежать рядом и молчать. Минута в больнице равна часу в нормальной жизни. Мы должны были говорить, не важно о чем, пусть даже о курах и кроликах. Потому я и спросила ее:

— А в кино ты иногда ходишь, Ольга?

Ненужные паузы следует заполнять как можно скорей. Чем дольше молчишь, тем более по-дурацки будет звучать следующая фраза.

— Когда Марлон Брандо перестал сниматься, я перестала ходить. От Брандо я была без ума. Однажды чуть было не собралась в Голливуд, чтобы предложить ему свои услуги в качестве домашней стряпухи. Хотела сказать ему: «French fries are from Belgium, I bake for you»[19]. Наш Сва насилу меня отговорил. Но с тех пор у меня татуировка. Смотри!

Ольга по плечо закатала рукав. Сине-зеленые буквы поблекли, но по ним было видно, что кожа на ее руке когда-то была более упругой. Впрочем, мне показалось, что надпись «Brando forever»[20] вполне успешно прошла испытание временем. Однако от ее любви к актеру с тех пор не осталось и следа. Когда я спросила ее, обожает ли она его по-прежнему, Ольга посмотрела на меня с удивлением и сказала:

— Магда, извини, но разве ты не замечаешь, как он растолстел? И похоже, у него не самый легкий характер.

На этом она сочла тему исчерпанной и снова стала рыться в ящике своей тумбочки. Достала оттуда пачку сигарет «Белга» и села в кровати.

— Ты куришь?

Я кивнула, вспомнив о том, что уже довольно давно обхожусь без сигарет. Самый подходящий момент, чтобы бросить курить. Но Ольга так не считала. Шажками робота она подошла к инвалидной коляске, стоявшей, как обычно, в углу. Я сделала попытку приподняться в кровати, не сводя глаз с круглых липких стикеров у себя на груди.

— Ольга, я не могу, я привязана.

— Да выдерни ты эти провода, Магда!

— Но…

— У тебя сердце работает или как?

Мое сердце работало. Я выдернула провода и стала смотреть на красные следы от липучек. Ольга подкатила к моей кровати инвалидное кресло. Я осторожно спустила здоровую ногу на пол. Ту, что держалась на опоре, мне пришлось доставать, словно посторонний предмет.

— И сколько мне еще так мучиться?

— Мануальщики делают чудеса. Опирайся мне на плечи! — приказала Ольга и повезла меня по длинному больничному коридору.

Я боялась, что какая-нибудь сердитая медсестра загонит нас обратно в палату либо мы вызовем подозрения у посетителей. Но, как ни странно, мы не очень бросались в глаза, проезжая мимо больничных каталок и детей, прыгающих от скуки на месте. Я показала на стрелку под самым потолком, которая указывала путь в комнату для курения. Ольга помотала головой и, проехав еще немного вперед, свернула в коридорчик, ведущий в столовую.

— Ты хочешь в столовую? — спросила я.

— Нет, и тут нормально, — сказала она и поставила мое кресло прямо под объявлением о том, что курить запрещено. Я указала ей на это объявление.

— Но разве это не приятно — делать порой то, что нельзя?! — воскликнула Ольга с наигранным возмущением.

Не успела я и слова вымолвить в ответ, как она уже сунула мне в рот сигарету и зажгла ее. Я почувствовала, как никотин доходит до самых кончиков моих пальцев.

Я превратилась в Магду с бритой головой, в очках, как у мишки панды. Рядом сидела моя подруга Ольга с наколкой имени актера, который теперь растолстел и стал брюзгливым. Мануальщики делали чудеса, а мы курили в неположенном месте. В жизни все бывает порой на удивление просто.

Каждый день меня навещали: родственники и друзья. Некоторых из них я до этого не видела годами. Они, похоже, договорились между собой и все четко распланировали, лишь бы не допустить у меня даже мысли об экзистенциальном одиночестве. Это помогало. В этом было даже что-то трогательное. Я всегда по шагам в коридоре старалась угадать, кто сегодня собирается дежурить у моей постели. Если какая-нибудь скучная тетка, я превращала разочарование в благодарность с внутренней готовностью, которая вызвала бы экстатическую радость у мамаши Мириам с курсов TRIP.

Обычно они являлись по двое, чтобы снизить вероятность возникновения неловких пауз. С робким любопытством, неуверенной походкой они подходили ко мне и осторожно меня чмокали. Я улыбалась всегда почти одинаково — извиняющейся и одновременно обезоруживающей улыбкой, чтобы несколько компенсировать шок, который вызывала в них моя новая внешность. Посетители вначале пытались немного шутить, осторожно интересовались моим самочувствием, а потом начинали нести разную чушь о телепередачах, о королевском доме, о клубах по интересам, о вкусных блюдах из рыбы, об усилении позиции крайне правых, о курортах подешевле, затем снова, словно невзначай, возвращались к теме моего самочувствия, чтобы немедленно перейти к обсуждению кошмарных опозданий электричек, любовных неурядиц незнакомых мне людей, ремонту фасадов, снижению числа рабочих мест, философским текстам песен, политическим скандалам и погоде.

Однажды пришли вместе даже оба моих родителя. Они забывали себя и на пару минут вновь находили в бесконечно повторяющихся воспоминаниях о своем веселом прошлом. Вздыхали с довольными улыбками, бросая быстрый взгляд в мою сторону, потом отыскивали какой-нибудь камень преткновения и покидали больничную палату, продолжая сдержанно друг с другом спорить. Это вызывало во мне странное чувство повторения чего-то давно знакомого.

Даже Катя с Брамом пришли один раз в виде посетительской пары. Катя ворвалась в палату со словами: «У меня уже целых три дня понос» и «Через месяц я еду в Мозамбик». Брам трусил следом за ней с передачей для меня в руках.

Когда мои посетители расходились по домам, мы с Ольгой начинали смотреть телевикторины. Я громко кляла собственное невежество, казавшееся просто вопиющим на фоне Ольгиных быстрых и в основном правильных ответов.

— Магда, я смотрю викторины с тех самых пор, как изобрели телевизор, — пояснила она с гордой ухмылкой и постучала себя по голове. — Все остальное — память. Но после стольких лет с клиентами это немудрено.

Когда подходила к концу последняя викторина, она посылала мне воздушный поцелуй и немедленно засыпала. Я принимала таблетку валиума и в темноте вспоминала своих сегодняшних посетителей. Время шло, и неявившихся оставалось все меньше и меньше. Я говорила себе в утешение, что моему пропавшему принцу на его моторизованном коне неоткуда знать, где я, а Бенуа и Ремко еще придут. Сядут по обе стороны моей кровати и начнут орошать мои руки слезами. «Ну-ну, перестаньте», — скажу я им, брошу пару слов о благе прощения и пообещаю, что все уладится.

* * *

Спустившись вниз к панели со звонками, я разгадал ее игру. На ее лице сквозила мрачная веселость неспящей, которой уже нечего терять, кроме себя самой. Скрюченными из-за утраченного покоя пальцами она водила по табличкам с фамилиями. Мышцы ее рук были напряжены, и, когда она слегка переступала на своих высоких каблуках, ее ноги тоже дрожали. Но в тусклых зрачках змеились кольца лавы, которая скорее взорвется, чем прогнется; это оживило во мне воспоминания, согревавшие меня изнутри. От этой женщины одновременно веяло опасностью и теплом моей матери.

По понятным причинам я никогда не посещал церковь. Меня тошнило от мысли, что где-то есть Бог, спокойно взирающий на разрушение его творения. Поэтому я всегда отрицал его существование. Когда настырные «свидетели Иеговы» как-то раз спросили меня, верю ли я в будущее, я торжественно ответил: «Еще совсем недавно рекламные щиты обещали нам светлое будущее в оранжевых тонах, но, по моему скромному мнению, оно все такое же черное».

В моем мыслительном арсенале не было таких понятий, как «судьба» или «предназначение». Свою жизнь я рассматривал как цепочку досадных случайностей и неправильных решений. Метафоры и символы уместны в рассказах писателей, а не в действительности, в беспорядке нагромождающей произвольные фрагменты.

Но эта девушка, что не могла уснуть и была так похожа на мою мать, пришла рассказать мне, что в жизни все взаимосвязано. Она, похоже, собиралась указать мне на поворотный момент в конце первого акта моего существования и подчеркнуть, что второй акт логически из него вытекает. Она с улыбкой опустит цепочку событий, по ходу которых она спешит на помощь антигерою в главной роли, чтобы перейти к заключительной сцене, в которой она, словно при замедленной съемке, развернется от кухонного стола и протянет мне тарелку со съедобной мордашкой. В эту минуту меня захлестнут эмоции и я в слезах покрою поцелуями ее лоб.

В ту ночь, когда она нажала на звонок квартиры Де Хитера, моя рука уже лежала на трубке домофона.

Голос у нее громче, чем у моей мамы, и в нем не слышен диалект нашего морюшка. Я обдумывал вопросы, на которые она даст ответ и тем самым снова вдохнет в меня жизнь.

— Ты никогда не спишь? — спросил я, появившись перед ней впервые.

— Очень мало, — ответила она, и по ее молчанию я догадался, что, если я сейчас спрошу: «Почему?» — это может ее испугать.

И тогда я сказал:

— Как и я.

— Почему? — спросила она.

Я пожал плечами и предложил сходить чего-нибудь выпить. Она считала, что все уже закрыто, и тогда я повел ее в «Спорткафе». В углу на диванчике спал с открытым ртом какой-то престарелый тип. За столом чуть подальше сидел «укурок», бессмысленно глядевший на спящего. Что-то подсказало мне, что это не самое подходящее место для первого свидания с молодой женщиной.

Майя перекинула свой плащ через сиденье у барной стойки и села. Подтянула на сиденье ноги и стала деловито скручивать папироску.

— Сейчас ты похожа на белочку, — сказал я.

Ее это рассмешило.

Она жадно допила белое вино из своего бокала и заказала новый. Поднесла бокал к губам и твердо посмотрела на меня, прищурив ресницы.

— Это правда. Я довольно много пью в последнее время. И мне уже все равно, — громко добавила она, с раздражением выпутывая из волос веточки жемчужного дерева.

— Сильные женщины часто бывают пьющими, — сказал я.

— Ты случайно не знаешь моего дядюшку Хюго? — спросила она.

Я подумал, что это шутка, и ответил утвердительно. И тогда я услышал рассказ, в который не вписывалась картина сливочно-шоколадного детства, которое я ей мысленно пожелал. В самом конце рассказа она удивленно на меня посмотрела и сказала:

— Эй, да не смотри на меня так! Это ведь уже давно все было.

— Но разве это существенно, давно или недавно?

— Может быть, и нет. Но человек все равно должен идти вперед.

— И куда же?

— Не важно. Я хотела сказать, что нужно просто не слишком сильно зацикливаться.

— Но воспоминания живут у тебя в сердце, не только в голове?

— А вы, менейр[21] Де Хитер, случайно не из Армии спасения?

Мы оба рассмеялись.

— А тебя, вообще-то, как зовут? — спросил я.

— Майя, — ответила она, пожимая своими маленькими холодными пальчиками мою протянутую руку.

Я не знаю, какое впечатление хотел произвести на Майю, но какое-то уж точно хотел. Я решил задавать ей интересные вопросы, как можно больше смеяться, время от времени подавать остроумные реплики и вообще держаться молодцом. Я сочинял. Рассказал ей, что раньше у меня был свой бассейн и что я был богач. Я надеялся, что она мне верит. Если кто-нибудь однажды ее спросит, какую мне заказать эпитафию, чтобы она ответила: «Бенуа Де Хитера не сломили несчастья, потому что в жизни у него все уже было». Что-нибудь в этом духе. Пока я, словно подросток, увлеченно создавал собственный имидж, я то и дело ловил себя на желании повторять, как заклинание, ее имя, чтобы убедиться, что она не та самая, с кем я в детстве делил кровать. Она посмотрела на меня взглядом, который я не мог расшифровать. У нее было много таких взглядов, и, хотя они сильно между собой различались, все они отражали нечто, что условно можно было обозначить словами «смешанные чувства».

— Я не люблю свои глаза, — однажды сказала она. — Они меня выдают.

Но для меня они оставались загадкой. Я замечал лишь, что за ее шутками прячется облачко страха и что от каких-то глубоких переживаний она порой впадает в трогательную мечтательность. Еще она часто сама себе противоречила.

Она постоянно и много говорила о себе, но как-то отстраненно, что придавало ей неприступный вид и заставляло меня прикусить язык и не ляпать невпопад первые пришедшие в голову вопросы. Удивительным образом и с вполне понятными целями она ворвалась в мою жизнь. Прежде всего я должен был научиться очень внимательно слушать.

Мы договорились встретиться двадцать шестого возле биржи труда. Так как ее фамилия начиналась на одну из последних букв алфавита, она одна из последних в женском списке пришла отметить свою голубую карточку. Затем наступала очередь безработных мужчин.

Когда я вышел на улицу с карточкой, пополнившейся еще одним штемпелем, она меня уже там ждала. На ней было слишком легкое, не по сезону, платье. Она стояла посреди улицы, потирая руки от холода. Майя, Майя, Майя. Какая же она была красивая! Ее мечтательная поза никак не выдавала ее недосыпание, приступы ярости и пристрастие к алкоголю. Мне захотелось снова стать маленьким, ростом метр тридцать, подбежать к ней, обнять ее колени, уткнуться головой ей в живот.

Она заметила мой зачарованный взгляд и смущенно улыбнулась. Контраст между этим ясным утром и нашими прежними встречами неожиданно создал интимный эффект. Мы всегда назначали встречи друг другу ночью, где-нибудь на улице или в кафе. Никогда мы не были друг у друга в гостях, никогда не просились друг другу в гости. Роль, которую ей суждено сыграть в моей жизни, была обозначена в моей голове очень четко. Она поведет меня за собой, поэтому она сейчас здесь стоит. Но какая-то детская неуверенность, с которой она меня приветствовала, свежий запах шампуня, который шел от ее не до конца просохших волос, кружевные бретельки ее лифчика напомнили мне, что передо мною девочка. Современная девочка, которая едва появилась на свет, когда мне было столько лет, сколько ей сейчас, — я знал, что мне ни в коем случае нельзя в нее влюбляться!

На открытой террасе кафе мы пили кофе, наблюдая за проплывающими мимо прогулочными катерами. Мне хотелось помахать ее рукой туристам и крикнуть что-нибудь вроде: «Эй, привет! При-ве-ет! Нам сегодня так ве-е-е-село!» Но я молчал, в восторге слушая ее болтовню. Она рассказывала о своей кошке, очень своенравной, говорила, что на денек хотела бы превратиться в какое-нибудь домашнее животное или птицу. Она клялась и божилась, что однажды разговаривала с быком.

— И о чем же? — с веселым любопытством спросил я.

— Да так, о том о сем, «как живете, как животик», типа того, — ответила она.

Я засмеялся, и она тоже. Боже мой, какие же у нее были красивые зубы! Мне столько сразу всего захотелось: с ней в ванну, где вода, пузырьки, я хотел видеть ее грудь, ноги, попу, войти в нее с рычанием. Fuck! Я вытащил из кармана несколько монет, брякнул их на стол со словами: «Увидимся сегодня вечером». Она удивленно кивнула.

Скрывшись от нее с глаз долой, я бросился бежать. Без намека на сон провалялся дома в кровати до захода солнца, все время глядя в окно. «Это невозможно. Наверно, не стоит вообще с ней больше встречаться. Для чего ей эти встречи? Сколько можно морочить ребенку голову болтовней о своей никчемной жизни? Ее сходство с моей матерью — не больше чем трагическое совпадение. Сегодня же вечером скажу ей: „Нет, девочка, нет, это нехорошо. Я тебе в приятели не гожусь. Я седой, и человек я дурной, а хочу заниматься с тобой любовью“. Надо будет захватить с собой бумажные носовые платки на случай, если она начнет плакать».

В сумерки я нашел ее в «Спорт-кафе». Она выудила откуда-то книжку о клинических исследованиях сна и придвинула ее ко мне. Книжка показалась мне знакомой.

— Voulez-vous danser avec moi, Benoit?[22] — пропела она чуть позже, четко проговаривая слоги.

Ее щеки были в пятнах туши, губная помада размазалась. Но нас тут судить было некому, никакой таможни, строгого этикета или начальства.

— Mais oui, ma reine, bien sûr[23], — сказал я, положив одну руку ей на талию, а другой сжимая ее ладонь.

Фрида улыбнулась и, подмигнув нам, стала перебирать свою небогатую музыкальную коллекцию. И вот в колонках зазвучал голос Жака Бреля[24], «Valse a Milles Temps»[25]. Я кружил и кружил ее, мою королеву. Она закидывала голову за плечи и смеялась. Аплодисменты немногих присутствующих постепенно перешли в гул нашего морюшка. Я чувствовал соленые капли, стекавшие с моих волос, видел на песке отпечатки шагов моей мамы по кругу. Раз-два-три, раз-два-три. Быстрее! Громче! Я тянул мамину руку в нужном направлении. Казалось, Майя парит над землей. Ее глаза сияли. Только бы это никогда не кончалось, хоть бы на миг поверить, что это никогда не кончится, только бы это не кончалось! Она наверняка может меня спасти, она уже меня спасает!

Мы тяжело дышали и все покрылись потом, она взяла в свои ладони мою горячую голову. Фрида и посетители встали и воскликнули хором: «Encore!»[26]

— Ты плачешь? — спросила Майя.

— Почти, — признался я с улыбкой.

— Мы ведь друзья, Бенуа?

— Конечно!

На третью ночь она крикнула в домофон, что ей плохо и чтобы я спускался. Я повесил трубку и замер в нерешительности. Моя некомпетентность была очевидна, добрых советов я никому не давал, мои истинные намерения были двусмысленны. Я долго мерил шагами пол и пришел к заключению, что никуда не пойду, затаюсь в ожидании, пока она не уйдет навсегда. Она снова нажала на звонок.

— Иду! — крикнул я и со всех ног помчался вниз по лестнице.

Ее состояние было на грани мелодрамы, но от этого не менее душераздирающее. Я повел ее к «У Франки и…». Мне захотелось шуткой смыть кровь с ее сердца.

Она упала. Со странной усмешкой на губах откинула голову назад и посмотрела на меня затуманенным взором. В следующую секунду ее вырвало на паркет. Я хотел ее поднять, но Франки меня опередил. У него была своя боль, но он продолжал драить паркет и не прикасался к спиртному. Ему ни к чему были люди, которые от отчаяния падают на пол, на его сочувствие им рассчитывать не приходилось. Он, не дрогнув, вышвырнул ее на булыжную мостовую.

Она ободрала руки в кровь и оскалила красные зубы. «Золото и розы, Бенуа, золото и розы, черт побери!» — визжала она. Мне захотелось выдрать ее как следует. За то, во что она превратилась, во что заставила меня поверить, за мою собственную наивность. Я закинул ее руку себе на плечо — так, стараясь не терять равновесия, мы и тащились по улицам. Она не могла подняться по лестнице и не возражала, чтобы я ее понес. Приложила к моей щеке свою потную ладонь. Я положил ее на софу и снял с нее обувь. Ее взгляд неотступно следовал за мной, когда я метался туда-сюда по квартире, он продолжал буравить мой затылок, когда я лег на кровать и повернулся к ней спиной. «Если она хочет прочесть мои мысли внутри моей черепной коробки, то пусть лучше поскорее бросит это занятие. Она не имеет к ним никакого отношения, она вообще ни к чему в моей жизни не имеет отношения, даже к той сильной женщине, на которую так похожа. Словно лживый воришка, она взломала дверь самой дорогой для меня комнаты. Переворошила все ящики, оставила на полу грязные следы. С первыми лучами солнца я вышвырну ее прочь. Сука!»

Моя ярость утихла, уступив место смятению и панике. Я услышал, как она плачет под душем, и не знал, куда деваться от сочувствия, смешанного с язвительной желчью. Из кухонного шкафа я достал тарелку. Хотел что-то для нее приготовить — какую-нибудь еду, что-то особенное. Распахнул дверцу холодильника. Два яйца скатились из бокового отсека на пол, превратившись в испуганные глаза, из которых лились желтые слезы. С проклятиями я швырнул на пол вслед за ними тарелку.

На кухню вошла она, и ее утренний облик стал последней каплей моего смятения. От нее пахло моим шампунем, на ее лице не было ни грамма косметики. Когда она начала сметать в кучу осколки, я уже не мог больше сдерживаться…

— Ты девочка, юная…

Она медленно поднялась и начала гладить меня между ног. Свою маленькую руку она положила мне на ширинку и легонько ущипнула.

— Ты не така… не такая…

Она потянулась ко мне лицом и широко раскрыла глаза. Но в ее взгляде была лишь бесконечная черная дыра. Ничего, кроме тупой агрессии и сдержанной злости в жарком потоке слов, которые она шептала мне в ухо. Я спустил с нее колготки и дал волю слезам. Я умолял, чтобы она мне ничего не позволяла. Она молча с силой напрягла мышцы. И тогда, проливая слезы, я вытек весь до конца.

* * *

Софи пришла одна, говорила мало и вся сияла — три вещи, нетипичные для моей сестры. Она нежно поцеловала меня в лоб, спокойно села и с улыбкой принялась меня слушать. После третьего ее визита я поняла, что последнее не совсем верно. Она не слышала ни слова из того, что я ей говорила. Ее мысли витали где-то между ярких лепестков цветов, которые она поставила рядом со мной.

Я окинула ее взглядом. У нас были одинаковые носы и одинаковые руки, но на этом сходство между нами заканчивалось. Странно, но стоило мне только это осознать, как в моей памяти всплыло мое самое раннее воспоминание. Удивительно также, что главную роль в нем играла моя сестра. Мне было уже года два, но я все никак не могла приучиться к чистоплотности. Меня заставляли часами сидеть на горшке, но, несмотря на струю, журчащую в умывальнике, мой юный мочевой пузырь отказывался опорожняться. В отчаянии я проливала слезы. Пятилетняя Софи тихо вошла в ванную. Встав передо мной, сжала ручками мою красную физиономию и несколько раз поцеловала в губы со словами: «Пи-пи, сестренка!» Это были магические на тот момент слова. От них мой горшок стал теплым.

Сквозь очки, как у мишки панды, я искала маленькие голубые глазки Софи. Она сидела, не меняя позы, мечтательно глядя на цветы.

— Как ты поживаешь? — спросила я.

— Хорошо, — ответила она. — Теперь я живу у тебя.

Она была замужем за своей первой любовью и счастлива в браке. Его звали Дирк, и он был таким же скучным, как и его имя. Их свадьба была продумана до мелочей, как и лужайка перед их дорогостоящей, но маловыразительной виллой. Дети у них родились просто заглядение: ручки-ножки-пальчики на месте и без проблем развития. Старшая посещала католическую начальную школу — на этом настояла мать Дирка.

По понедельникам и вторникам Софи вела бухгалтерию в фирме, торговавшей нагнетательными насосами и промышленными цистернами. Коллеги из отдела продаж не прочь были потрепаться о сексе и посплетничать. Но в целом дела на работе шли неплохо, к тому же она была занята всего два раза в неделю. Дома она блестяще и с поразительной изобретательностью проявляла свои таланты чистюли, поварихи и матери, превосходя в этом всех своих подруг. Она не так часто с ними общалась, но если подруги все же заходили, то не могли скрыть своего восхищения. Софи окутывало облачко гордости. Чего скромничать? У нее все тип-топ. Ей нравилось исправлять ошибки в задачках, смахивать пушинки с ковров, мирить повздоривших детей. Порядок в детской, автомобиль, холодильник, аккуратная косметичка и налоговая декларация.

Дирк постоянно продвигался по службе. Их скромный садик превратился в роскошный сад. Садом занимался сам Дирк. Она наблюдала за ним из кухни, раздумывая, правильно ли делает, что молчит. А что тут скажешь? Он иногда встречался с той женщиной, но и жену не бросал. А это главное. Все вообще было бы не так сложно, если бы Софи однажды не поддалась странному искушению заглянуть в электронную почту Дирка. Сейчас она уже не помнила, что заставило ее проследить за руками мужа, пока тот набирал свой пароль. Подозрительность была не в ее характере, а постель ведь со временем у многих остывает? Ту женщину звали Саския, и она была в восторге от Дирка. «Ам-м, как вкусно!» — писала она.

Разумеется, Софи от этого стало грустно. Но она приготовила лазанью и решила, что с кем не бывает? И в лучших домах такое случается. Нельзя, чтобы от этого страдали дети, это уж точно. И не надо думать, что каждый раз теперь, когда он поздно возвращается домой, что он каждый раз… Врач прописал ей кое-что от нервов и гормонов. Несмотря на это, она порой проливала слезы над луком и однажды даже сломала пополам деревянную ложку. Глядя на томящийся в сотейнике сладкий перец, она представляла себе губы Саскии, обхватывающие член ее мужа. Сочное тело его любовницы таяло, словно сыр грюйер[27] между слоями лазаньи. Оба они раскалялись до температуры заранее прогретой духовки.

Дирк заметил, что Софи стала готовить как-то скучно. Не то чтобы ему не нравилась ее лазанья, просто он считал, что пища должна быть разнообразной. Он высказал свое пожелание осторожно — такой уж у него был характер. Софи кивнула и… через два дня приготовила следующую лазанью. А потом записалась на курсы по флористике, чтобы как-то переключить свои мысли. Занятия вел Габриэль, ангел во плоти. Он считал композиции Софи самыми лучшими и не мог поверить, что у нее уже двое детей. На окончание курсов Софи купила ему в подарок бутылку «Куантро» и вручила уже после того, как все разошлись. Они распили ее вдвоем, сидя на диване у него дома и мирно беседуя. Их разговор навел Софи на мысль о том, что порядок невозможен, если нарушен баланс. Урон, нанесенный одной стороне, требует соответствующих потерь для другой. А может быть, даже несоответствующих. Она не возражала, когда Габриэль стал целовать ее в шею, и сама обхватила его ногами за талию. И была при этом просто счастлива.

Когда на следующей неделе она грохнула перед Дирком на стол очередную лазанью, ее чемоданы были уже упакованы, а дети морально подготовлены. Ключ от дома она повесила на специальный крючок, расхохоталась над его глупой рожей, когда он поднял на нее глаза от тарелки, и покинула его с той железной верностью своим планам, к которой он так в ней привык.

— Ловко управилась, — сказала я. — И как же теперь?

— Поживем — увидим! — ответила она, но грустно это не прозвучало.

Похоже, Софи удалось убежать от себя самой. И все же вид моего запущенного жилища не мог не показаться ей кошмаром. Я заранее представляла себе, как она будет встречать меня после моего возвращения в комнатах, привычно хранивших следы моей отчаянной злости и упрямой пассивности лишь для меня одной.

— А где же спят дети?

— Да, как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. В твоем кабинете я все немного переделала.

Ага, теперь в той комнате, где я ночи напролет слагала патетические строки, судорожно мастурбировала и где однажды меня даже спьяну вырвало на клавиатуру, спят дети.

Это звучало тревожно. Я уговаривала себя рассуждать спокойно, более в соответствии с моим настроенным на позитив больничным менталитетом. За меня вносят квартплату, к тому же я буду не одна. Тетя Майя будет печь печенье и вырезать гирлянды, когда у ее племянницы или племянника настанет день рождения. Она найдет себе какую-нибудь респектабельную работу, да-да, тетя Майя пойдет преподавать или что-нибудь в этом роде, и, кто знает, может быть, даже отыщет себе хорошего мужа. И никогда она уже больше не будет путано рассуждать о тленности бытия, комплексе вины, бремени наследственности, сознании того, что одиночество — это не свободный выбор, о ментальном дисбалансе, не станет развивать мысль о том, что, по большому счету, все кругом суета!

А ведь я могла начать все с начала!

И никто не задал мне вопрос: а был ли это несчастный случай? Никто не догадался, что я решила «поднять оружье против моря бед», упала, чтобы «умереть, уснуть, и видеть сны, быть может»[28], как звучит ответ на самый знаменитый вопрос «быть или не быть».

Персонал больницы был предупредительный, но кадров здесь явно не хватало. Лечащий врач проинформировал меня довольно отстраненно: «Два дня ваше состояние было коматозное, но теперь оно уже ближе к „стабильному“, „удовлетворительному“ и „указывающему на ремиссию“». Мануальный терапевт и вправду оказался докой. Каждое утро после гигиенических процедур и завтрака меня везли в кресле-каталке в зал реабилитационной терапии. Там он помогал мне разрабатывать ногу. Это был человек на своем месте. Я чувствовала его руки на своей голой ступне, его пальцы, круговыми движениями массирующие мне голень, — они стимулировали не только мои мышцы, но и мою волю. Кроме того, это было приятно, и я решила сама не слишком стараться, чтобы подольше растянуть лечение. Впрочем, разочаровывать его тоже не хотелось.

После сеанса мануальной терапии начиналась самая анархическая часть моего искусственно организованного дня — игры с Ольгой. До обеда я с удовольствием участвовала в ее странных забавах, где все правила работали только в ее пользу. Во время игры «Я это вижу, а ты нет» она всегда загадывала вещи, которые и сама не видела, например «колесо обозрения» либо, очень часто, «фритюр». Ольгина любимая игра «Назови историческое лицо на последнюю букву фамилии предыдущего» обычно заходила в тупик очень скоро.

— Жанна д’Арк.

— Клеопатра.

— Но послушай, Клеопатра — это же имя.

— Жанна тоже.

— Адольф Гитлер.

— Не сердись, Ольга. Распутин.

— Наполеон.

— Нострадамус.

— Сатурн.

— Но ведь это ж планета!

— Но еще и римский поэт, Магда, серьезно!

Она могла разозлить меня своей детской привычкой жулить, а в обед снова рассмешить загадками типа: «Зеленое, и мы его уже ели» или «Внутри песок, но если запустишь в стену, то прилипнет».

Ольга Вандераувера была самой действенной профилактикой от депрессии. Она была воплощенный ритм, огонь и горластость. За несколько минут до начала посещений она принималась демонстративно зевать, поворачивалась ко мне спиной и делала вид, что уснула.

На восьмую ночь мне забыли оставить на тумбочке снотворное. И уже скоро мои неявившиеся посетители стали мучить меня еще сильнее. «Они не пришли потому, что им плевать на то, что со мной произошло». Этот вывод напрашивался сам собой.

Я поплелась в коридор в надежде встретить дежурную медсестру. Но та отказалась выдать мне снотворное. Причем обставила это так умело, что я не решилась настаивать. Я снова закуталась в одеяло. Допустим, у Пауля есть другая. И у Ремко тоже. И оба сейчас нежатся в объятиях своих мирно сопящих, до ужаса нормальных баб. Спокойных милашек, на которых можно положиться.

Я сделала попытку перевернуться на бок и тут же громко застонала, потому что мне это не удалось. Скорей всего, Бенуа обо мне и не вспоминает. Внушает теперь какой-нибудь другой дуре, что она необыкновенная и что ее понимают. А потом засыпает. Я была уверена в том, что он спит больше меня. «Фуфло!» — выругалась я, заехав здоровой ногой по спинке кровати.

— Эй, Магда? Ты в порядке?

У Ольги был сердитый голос. Она целых пять минут крепилась, не мешая мне рыдать. Но потом я почувствовала на своей бритой башке ее мягкие морщинистые пальцы.

— Ну-ну, не слишком ли ты это?

Ее голос звучал уже мягче.

Я пожаловалась, что не могу уснуть. Рассказала, как все началось, с самого начала: «Всю жизнь у меня были проблемы со сном. Я росла в хорошей семье. Вечером один из родителей укрывал меня одеялом и читал сказку. За сказкой следовал поцелуй. После поцелуя гас свет и раздавались всегда одни и те же слова:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, милая.

— До завтра.

— Сладких снов!

— Сладких снов.

— Доброй н-о-о-чи!!!

— А теперь спать, золотце.

Но чем громче звучали мои пожелания, тем все тише, словно издалека, доносились ответы родителей. В детстве я никогда ничего не боялась и не чувствовала себя одинокой. Но каждая ночь приносила с собой новый вопрос. Я с нетерпением ждала ответа, которого не было. Доказательством служили часы на тумбочке рядом с моей кроватью. Однажды ночью я осознала бесконечность Вселенной и даже немного всплакнула от того, какая она огромная. Поделки, которые я мастерила, обрезки бумаги, которые подбирала, хлебные корки, которые всегда подъедала, соперничали друг с другом в своей ничтожности. Мои друзья по школе все такие же маленькие, как я, да и наша классная не намного больше. Что, если однажды на рассвете я проснусь, надену халат и тапочки, спущусь вниз по лестнице на первый этаж, а дом окажется пустым, мои родители и сестренка исчезнут, и мое горе растворится среди звезд?

Позднее я поняла, что дело даже не в бесконечности и не в том, что три четверти людей на планете живут ниже уровня бедности. Я чувствовала непонятно где таящуюся упрямую боль. У многих голова устроена совершенно иначе. Они видят в этой бесконечности и царящей в мире несправедливости стимул для развития собственной личности и посвящают себя этому без остатка. И они совершенно правы, поскольку не боятся счастья. Они умеют вовремя затормозить перед пропастью и дольше задерживаются на вершине. Со мной же все не так: стоит мне только почуять счастье где-то рядом, как я тороплюсь поскорее спрыгнуть в пропасть и разбиться. Это моя форма проявления энтузиазма».

В темноте мне показалось, что уголки рта у Ольги поехали вниз. Она долго не прерывала молчания, и я пожалела о своей откровенности.

— Ох-ох-ох, девочка моя! — наконец пробормотала она. — Так у тебя и головка может разболеться!

Мне кажется, в эту минуту она не улыбалась, но уже и не сердилась. Ее пальцы теребили мое ухо.

— Через бессонницу я тоже прошла.

В эту минуту я нащупала электрический рычаг, нажав на который, превратила свою кровать в кресло.

— Порой я тоже вскакивала среди ночи от мысли: «Мы ж совсем забыли про сосиски!», ко мне тоже приходила эта самая бесконечность, как ты ее называешь, и у меня перед глазами проплывала вся жареная картошка, которая была или еще когда-нибудь будет, и тогда я говорила себе: «Ее слишком много, Ольга, слишком много!» Но, девочка моя, все это проходит.

Я постаралась не засмеяться, чтобы ее не обидеть, но еще и потому, что она была права. Но когда Ольга сама гортанно засмеялась, я перестала сдерживаться. Дежурная медсестра включила свет и увидела нас, приникших друг к другу и смеющихся до слез. Я увидела себя словно со стороны и одобрительно кивнула. Я опять была готова бороться.

* * *

Из меня текло до тех пор, пока внутри не осталась одна лишь безмерная усталость. Я хотел ее побороть, бежать за Майей, склеить осколки, повернуть стрелки часов назад, что-нибудь сделать. Я выкрикивал ее имя, но оно лишь эхом отдавалось в моей черепной коробке. Она не услышала бы меня, даже если б захотела. Мои ноги отказывались спускать меня вниз по лестнице. Я добрался до стула возле окна и слипающимися глазами осмотрел улицу. Как это могло случиться? Сон, который я так давно и безуспешно звал, пришел искушать меня именно в этот лихой для меня час? Я увидел, как она искусно подрезала чужой велосипед. Во рту у меня пересохло, мой взгляд был обращен внутрь себя. Когда я в последний раз бросил свинцовый взгляд на булыжную мостовую, она уже исчезла. Я медленно сполз со стула на ковер.

Меня ничуть не удивило превращение грубой шерсти в гладкую шкуру кашалота. Солнце было в зените, чайки горланили безмятежно. Стаи рыб подо мной, выпятив рты, жадно объедали водоросли с боков Фредерика. Здесь я хотел быть, здесь хотел остаться. Мы поплыли бы в Англию, затем в Марокко. Плыть вокруг света и не останавливаться, ни с кем не встречаться, не видеть домов, не быть. Это моя давнишняя мечта, так пусть ее воплощение длится вечно. Я больше не дам себя одурачить. Я хочу миновать пробуждение.

— Судя по всему, барчук доволен?

Услышав эти слова, я вздрогнул. Кашалот снова заговорил. С семи лет я не слыхал этого высокого голоса с его аристократической строгостью, но я его не забыл.

— Фредерик, — с умиленным вздохом произнес я и погладил его по огромной голове.

В ответ он выпустил фонтанчик, но какими эмоциями с его стороны это сопровождалось, я не понял. Я стал ловить руками струю, жалея про себя, что все эти годы не пытался с ним поговорить.

— Как там наш маленький Бенуа?

Его вопрос звучал искренне, но одновременно мог таить в себе налет высокомерия.

— Ах, Фредерик, ты же знаешь? Ты ведь всегда все знаешь?

Он замолчал, словно почувствовал себя в чем-то уличенным, и скромно ответил:

— Я знаю далеко не все. А вы думали, что все? Ну уж нет, все знать — это слишком много! Потому лучше сами расскажите, как вы живете. Справляетесь потихонечку?

— Я бы, скажем так, хотел остаться здесь, Фредерик.

Он захлебнулся из-за набежавшей волны и стал изо всех сил откашливаться через голосовое отверстие.

— Вы в своем уме?

— Мое решение твердо. Я хочу остаться здесь с тобой, на нашем морюшке и в моей мечте.

Фредерик громко застонал и сердито ударил хвостом по воде. Огромная волна промочила на мне одежду.

— Но остаться здесь вам невозможно. Подумайте о последствиях для нас обоих.

Я не понял причин его паники и стал тихонько его поглаживать.

— Спокойно, Фредерик. Плыви себе и плыви, и все устроится.

— Нет! — прорычал он в ответ. — Ничего не устроится. Если вы тут останетесь, я тоже умру.

— О чем ты? Ты не можешь умереть. Я тебя выдумал.

— Вовсе нет! В моей голове вы живете тоже.

Он плыл все быстрее и быстрее. Волны шумели глухо и угрожающе. Черные морские водоросли наматывались мне на пальцы рук и ног. Я сбрасывал их, но они, словно быстрые змеи, снова на меня наползали. Моя мечта меня больше не слушалась.

— Бред! Это значило бы, что ты существуешь.

— И что тут бредового? Разве в мире не существует кашалотов? И вам абсолютно ни о чем не говорит закон Фьоттергардена?

Меня стало мутить. Плети водорослей мешали моему кровообращению.

— Когда два живых существа одновременно видят друг друга во сне, это значит, что они тесно друг с другом связаны. Проснись, парень, перестаем дышать! Я выбрасываюсь на берег.

Я сделал отчаянную попытку встать на ноги. И тут же поскользнулся на волне из грязи. Из грязи? Меня охватил приступ паники. Маленькие рыбки, приклеившиеся к бокам Фредерика, задыхаясь, показали свои белые брюшки. Чайки камнем падали вниз и тонули, увязнув тяжелыми крыльями в коричневой жиже, твердевшей прямо на глазах. Солнце было затянуто маревом.

— Фредерик?

Из отверстия в его спине вырвался еще один фонтанчик грязи, затем оно раскрылось еще шире, и раздался звук настолько резкий, что от него могли бы полопаться стекла. Острая боль впилась мне в мозг, прорезав барабанные перепонки. Я прижал ладони к ушам и насколько мог широко вытаращил глаза.

Я видел пучки солнечного света, проникающие через окно в комнату. Леденящий душу крик кашалота все еще чертил пылающую звуковую дорожку в моем мозгу.

Я встал. Звук свистка на чайнике, который произвел Фредерик, все нарастал и нарастал, превращаясь в нечто невыразимое, разрывающее изнутри мою грудную клетку. Я обхватил руками голову, но не смог унять резкой боли. Дальнейшее, казалось, не имело ко мне отношения.

Вместо того чтобы сесть на стул, я поднялся на стол.

Вместо того чтобы зажечь сигарету, я поджег скатерть.

Еще совсем недавно я стоял на горящем столе, а через несколько минут оказался на тротуаре. Одна из соседок вылила мне на брюки ведро воды. На улице на меня глазели прохожие. Я мчался прочь, подальше от их взглядов.

Потом я сидел один, дрожа, в купе на нижней полке. Я понял, что озноб у меня из-за ожогов. Перед самым отправлением поезда в купе вошли одинокая женщина с бледным мальчиком — на ней были латексные сапоги. Они сели напротив и принялись молча меня разглядывать.

Примерно через четверть часа женщина хриплым голосом сказала:

— Жизнь — это буря в стакане воды, менейр.

— Буря в стакане! — повторил мальчик и засмеялся.

Прямо с платформы я бросился в сторону дамбы. Ноздри мне щекотал запах креветок. На землю, чуть ли не мне под ноги, плюхнулся целый ворох крабов. Прибывающие толпы загораживали обзор, вызывая во мне чувство беспокойства. Я протиснулся через них с большим трудом, краем глаза успев заметить съемочную группу на пляже. Я посмотрел на чаек, что кружили с громкими криками над местом трагедии, и, прибавив ходу, пробился в первые ряды зевак.

Последнее, что мне запомнилось, был огромный хвост, тщетно пытавшийся сбросить с себя канаты. Спасатели, казалось, уже потеряли надежду. С грустным почтением они сделали несколько шагов в сторону моря, которое уносило свои равнодушные волны все дальше от берега.

Я смотрел на вздымавшуюся и опускавшуюся черную массу и увидел на ее фоне большой черный глаз, внимательно следивший за моими движениями. Чернота медленно оплывала, уходя в песок, словно чернила из прохудившегося баллончика, одновременно окрашивая в черный цвет летний воздух. Вскоре уже не было видно ни зги. Ужасный металлический вой в моей голове стих, словно налетевший ветерок, который, угасая, еще доносит слова диктора, читающего сводку новостей: «Он задушит себя собственной массой».

Я открыл глаза и окинул взглядом стену справа. Сильный ветер, врывавшийся в открытое окно, парусом раздувал темно-зеленые шторы. На стене висели большие часы, их стрелки приближались к семи пятнадцати. Невозможно было определить, утро сейчас или вечер.

На мне были широкие белые штаны. Закатав одну штанину повыше колена, я осмотрел свои ожоги — похоже, их кто-то заботливо обработал.

Лишь в эту минуту я заметил маленького толстого человечка, сидевшего на стуле слева от моей кровати. Он пристально на меня смотрел, сложив под подбородком свои пухлые ручки. Казалось, порой он слегка хмурит брови, и от этого я тоже стал едва заметно вскидывать вверх свои.

Наконец он представился:

— Я ваш психиатр. Меня зовут доктор Мюллер.

Мы пожали друг другу руки. Это было крепкое мужское рукопожатие, все как полагается.

— Ну-с, поехали! — сказал он, доставая из нагрудного кармана своего сшитого на заказ бархатного костюма маленькую записную книжку и ручку «Паркер».

Я начал свой рассказ. В первый раз в жизни выложил о себе всю подноготную. Всю трагикомедию, которая началась солнечным днем на берегу нашего морюшка в облаке почти невыносимого блаженства. Моя голова покоилась на коленях у мамы. Итак, моя голова на ее коленях, она вытирает мне ноги голубым полотенцем. Прежде чем передать мне ботинки, она целует каждый палец у меня на ноге. И каждый раз объявляет, кому предназначается этот поцелуй. Когда доходит очередь до мизинца, она говорит: «А этот — для вечности».

Историю, рассказанную мной доктору Мюллеру, я уже тысячу раз читал в книгах и смотрел в кино. Крупным планом — танцующие на песке ноги моей матери, которые плавно перерастают в Майечкины ноги — теперь им заказан путь в «Спорт-кафе». Кадры с плывущим по морю кашалотом Фредериком внезапно сменяются мрачным стоп-кадром: в лучах неоновых ламп сидит с книжкой обтрепанный спасатель. В руках у него «Путешествие на край ночи»[29]. Этот последний кадр переходит в люстру в стиле рококо, на которой качается Клаартье, готовая, словно мартышка, перепрыгнуть на кровать. Лента моей жизни прокручивается дальше, и мы видим, как одна из монахинь вытаскивает из-под одеяла мои руки, а низкий хриплый закадровый голос повествует о часах бессонницы, когда над моими воображаемыми объятиями глумились черти.

Доктор Мюллер слушает меня внимательно, он чуть ли не весь целиком обратился в слух. Мой рассказ замедляется, когда я вижу, как он засовывает себе в ноздрю колпачок авторучки, но, поскольку даже в эти минуты он продолжает смотреть на меня с неугасимым интересом, я стараюсь не слишком обращать внимание на его странные действия. В следующую минуту он как ни в чем не бывало достает колпачок из ноздри.

Когда мой рассказ дошел до грозовых облаков и чаек — по их кружению можно было понять, в каком месте выбросился на берег товарищ моих грез, — доктор Мюллер наклонился ко мне, махнул рукой и деловито предположил:

— И тогда вы увидели кита.

— Кашалота, — тихо поправил я его.

— Кашалота, — повторил он.

Он стал бегать из угла в угол на своих коротких ножках. Негромким покашливанием пытался замаскировать вырывавшийся у него то и дело смешок. Часы передвигали свои стрелки все громче и громче, и я весь напрягся, потому что до меня вдруг дошло: этот человек решил вывести меня на чистую воду! Я обратился в слух еще до того, как он начал говорить.

Он немного постоял, повернувшись лицом к двери, затем резко обернулся ко мне.

— Это правда? То, что вы сейчас рассказали? — спросил он.

Я кивнул.

— И это ваша жизнь?

Я снова кивнул.

— Но ведь это так примитивно! — воскликнул он. — Подумаешь! Был влюблен в свою мамашу, миленькую путану, отличавшуюся по части кулинарии, к тому же женщину с характером, затем душевная травма от злобных монахинь, в довершение всех бед — буйная фантазия… Дорогой мой, да вы опоздали родиться на целый век! Прежде вы могли бы стать великим символистом, но на сегодняшний день вы клише! Рыжие бестии, сталкивающие Иисуса с креста, дамы в подвязках, выгуливающие свиней[30], — все это из той же оперы! Позвольте спросить, вы немного владеете кистью?

До глубины души пораженный, я отрицательно покачал головой.

Едва он успел закончить свою неоправданную с точки зрения врачебной этики тираду, как дверь резко распахнулась. На пороге выросла здоровая, крепкая баба, упиравшаяся рукою в бок. Она посмотрела на доктора Мюллера усталым взглядом. Он посмотрел на нее заносчиво, при этом нервно теребил края пиджака.

— Менейр Мюллер, мне кажется, сеанс окончен, — строго сказала она.

Я заметил ее приморский акцент.

Мюллер равнодушно посмотрел на нее снизу вверх и, прошипев: «Доктор Мюллер, я доктор, юффрау[31]», исчез в коридоре. Она была выше его на целую голову, и торс у нее был, как у метательницы дисков. Когда стихли его шаги в коридоре, медсестра, обращаясь ко мне, пояснила:

— Это не настоящий психиатр, он просто тут живет.

И поскольку я ничего не ответил, добавила:

— А я здесь работаю. Меня зовут Лили.

От ее рукопожатия я чуть не лишился пальцев. На самом деле имена следовало бы давать лишь во взрослом возрасте. У великанши по имени Лили жизнь была явно невеселая.

— А кто вы? Скажите, как вас зовут? — спросила она.

— Я — клише, — радостно ответил я.

Она кивнула. Ее вопрос, похоже, был замаскированной попыткой выяснить, до какой степени я сумасшедший. Если бы я ответил: «Бенуа Де Хитер», какая-то надежда бы еще оставалась. Мне даже стало ее немного жаль.

— М-да… — протянула она, — м-да.

Она отошла на шаг в сторону и махнула рукой в направлении коридора.

— Я все вам здесь покажу.

Психушка! Вот где теперь мое место. Я шел с великаншей Лили по коридорам и мысленно пытался нарисовать себе план здания со всеми его запасными выходами. Пускай я клише, но я твердо знал, что мне делать. В том, что я попытаюсь выбраться из этих стен, у меня сомнений не было.

— …Завтра утром вы познакомитесь со своим психиатром. И убедитесь, что жить в нашем заведении не так уж плохо, как вы, возможно, думаете…

Я слышал лишь половину из того, что рассказывала великанша Лили. Мы подошли к стеклянной двери, закрытой на кодовый замок. Это напомнило мне историю, которую когда-то поведала мне Вики из «Спорт-кафе»: в доме для престарелых, где жила ее бабушка, в отделении для впадающих в маразм стариков кодом служила комбинация 4711 — название одеколона, которым душились престарелые. И ни один из них не мог запомнить код. Великанша Лили нажала на тройку и без лишних слов поняла, что с моей памятью все в порядке. Набирая остальные цифры, она словно невзначай заслонила от меня рукой обзор. Какой же код годится для психа?

— …Большинство наших жильцов сейчас в комнате отдыха. Я вас туда провожу, и вы сможете познакомиться…

Я мысленно спрашивал себя, знают ли они о поджоге, который я устроил в своей квартире. Скорей всего, знают. Упечь человека в психушку только из-за того, что он потерял сознание при виде умирающего кашалота, — это казалось мне как-то чересчур! Разумеется, их навели на подозрения мои обгоревшие брюки.

Когда я, шаркая ногами, вошел следом за великаншей Лили в комнату отдыха, я почему-то ужасно разнервничался. В углу на диванчике сидел Мюллер, наблюдавший за парочкой психов, устроивших жуткую разборку возле стола для пинг-понга. Пытаясь их как-то утихомирить, вмешалась медсестра. Мюллер что-то не переставая строчил в своем блокнотике. Увидев меня, он с достоинством кивнул. Я ответил ему тем же.

Мое внимание привлек телевизор, установленный на противоположной стене. В ту минуту, когда диктор, читавший новости, завершил свою фразу словами: «…и на берег вынесло кашалота», мне захотелось скрыться за спиной великанши Лили от семи пар любопытных глаз. Глаза пациентов давали представление о многообразии поселившихся здесь недугов. Однако то, что я увидел на экране, заставило меня буквально прирасти к месту. Я не слишком разобрал, что рассказывал диктор о пятидесятилетием мужчине, который пытался влезть в пасть кашалоту, при этом дико отбивался от окружавших зевак и спасательной команды, активно старавшихся отговорить его от этой затеи. Во время первого в своей жизни телевизионного выступления клише демонстрировало настойчивое желание вернуться в материнское лоно.

Я решил немного здесь пожить, хотя бы для того, чтобы узнать, какой код подходит для психа. Еще мне хотелось понаблюдать за местными обитателями и понять, что между ними, вернее, между нами общего. Ведь, несмотря на все многообразие, было что-то, что их, то есть всех нас, объединяло, что-то вполне очевидное и в то же время скрытое.

Мои органы чувств работали четко, особенно во время завтраков, обедов и ужинов. Я старался держаться в тени, не поддаваясь на мюллеровские расспросы. Он помог внести ясность в картину, но свое исследование я хотел вести сам. Впрочем, это оказалось совсем не просто — находить сходство между робким юношей с большими голубыми глазами, которому разрешали есть только с помощью пластмассовых столовых приборов, и бабулькой, готовой рассказывать всем и каждому о том, как она спасла детей от педофилов благодаря своим паранормальным способностям. Очень непросто было понять, что общего между женщиной, которая то громко плакала, то громко смеялась, в зависимости от того, что вещал ей какой-то верзила, прятавшийся за окнами столовой, и психопатом-азиатом, кромсавшим в клочья бумажные скатерти и через каждые пять минут объявлявшим: «Пуск!» Рядом со мной сидела женщина, у которой была мания все считать. Она отвлекала меня от моего исследования, потому что была красива.

— Сколько пуговиц у тебя на рубашке? — однажды спросила она.

Меня поразил ее сладкий голос, словно у радиоведущей.

Я опустил голову, но она двумя пальцами слегка приподняла ее за подбородок. Я скользнул рукой по собственной застежке сверху вниз и ответил:

— Шесть.

— Неправильно! Восемь! Ты забыл про пуговицы на манжетах! — улыбнулась она.

Я тоже невольно улыбнулся.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ирида, — ответила она, — пять букв, три слога. А тебя?

— Бенуа, — ответил я, догадавшись, почему ее глаза в эту минуту стали огромными и в них вспыхнула надежда.

Я вспомнил, что у Майи я тоже порой замечал такой взгляд. Я постарался прогнать из памяти ее улыбку, ибо она нарушала мой покой, посмотрел на Ириду и, сам не знаю почему, сказал:

— Пять букв, три слога.

— О-о! — промолвила Ирида, и уголки губ у нее дрогнули.

Это странно, но я заранее знал, что произойдет в следующую минуту, как знал это робкий юноша, который отвел в сторону свои голубые глаза, медсестра, которая прошла вперед на несколько шагов и остановилась, и даже азиат, кричавший: «Пуск!» На миг перестала скрести по бумаге авторучка Мюллера, а один из скандалистов, любителей пинг-понга, вдруг почему-то засунул руку себе в карман. Я почувствовал губы женщины, ее язык и ее руку, ерошащую мои волосы. Наверное, неожиданные поцелуи — самые сладкие и самые прекрасные минуты в жизни те, когда у нас нет времени все заранее обдумать и все испортить. Возможно, я всегда это знал.

Ночью Ирида прокралась ко мне в комнату. Великанша Лили, которая обычно дежурила по ночам, посмотрела на это сквозь пальцы. Невозможно было поверить, что она ничего не заметила. Когда в кровати психов двое — это всегда слышно. Наш секс был спортивный, утешительный, на грани жизни и смерти. Когда чувствуешь, что тебе прощают все грехи. Пока мы этим занимались, Ирида не считала.

Когда, уже после, я, расслабившись, ласкал ее грудь, я узнал кое-какую пикантную статистику из ее жизни. Я был девятнадцатым мужчиной, с которым она переспала. Это был девятьсот тридцать восьмой оргазм, который она испытала без личных стараний. Впрочем, ее интерес к моему прошлому ограничивался сексом и его статистической стороной. «Сколько раз? Сколько у меня было женщин? Сколько раз с какой?» Не отвечая, я засыпал, положив одну руку ей между ног, а вторую — ей на сердце. Она даже не догадывалась, что все это для меня значило. Она просто считала моих слонов.

— Какая твоя любимая цифра? — спросил я ее в нашу последнюю ночь.

— Ноль, — ответила она.

— Почему?

— Это самое первое и самое последнее число. Ноль стоит перед единицей и после самого большого числа, которое только можно себе представить.

— Последнее неверно.

— До своего рождения мы все были нулями, и когда умрем, опять ими станем.

— В каком-то смысле это, может быть, и так.

— Не зря ведь ноль круглый, — произнесла она таинственным голосом.

— Большую часть своей жизни я был нулем, — усмехнулся я.

Она серьезно на меня посмотрела и спокойно сказала:

— Нет, ты — пятьдесят три. А я — тридцать девять. Но раньше мы были нулями и когда-нибудь снова ими станем.

— По-твоему, это что-то вроде состояния блаженства?

— Нет, это просто ноль.

Да уж, странную тетку я здесь встретил. Но она была великолепна. Если б мы не были под стражей, я бы на ней женился.

— И давно ты увлеклась цифрами?

— С тех пор как научилась считать.

— И как тебя здесь лечат?

— Когда я сюда попала, я была очень несчастна. Но здесь меня научили считать наоборот, и теперь я чувствую себя намного лучше.

— Наоборот?

У меня возникло приятное предчувствие, ожидание какого-то ответа.

— Три, два, один, ноль, — сказала она.

Я подскочил, словно мячик, и начал натягивать брюки. Она молча, не отрываясь, на меня смотрела.

— Собирай скорей свои шмотки, пошли, — сказал я. — Я знаю код, как отсюда выбраться.

Она покачала головой, продолжая сидеть в кровати.

— Три, два, один, ноль! — воскликнул я. — Я просто уверен!

— Я хотела сказать, что никуда не пойду.

Она не хотела. Я плакал и умолял, вставал перед ней на колени, но она не хотела. Она чувствовала, что здесь ее место. Ее все устраивало. Ей было жалко, что я ухожу, но идти со мной она отказывалась. Уверяла, что не меньше шестидесяти раз в сутки будет обо мне вспоминать и не меньше четырех раз в неделю видеть меня во сне. Я слышал, как она напоследок считает мои шаги. «Пуск!» — раздался где-то голос азиата. Я тихо прикрыл за собой дверь.

* * *

Я вернулась в дом, который уже не был моим. В коридоре стоял детский велосипед, на лестнице на второй этаж валялись игрушки. В гостиной, которая вся пропиталась смачным болотистым уютом, я чуть не задохнулась. Посреди гор из кукол, обрывков бумаги и разноцветных подушек сидела Силке (ну и имечко!) и таращила глаза на мои волосы, отросшие на два сантиметра, изучала мой шрам, мои очки и мою трость. В следующую минуту она протянула ручки к маме, та подняла ее с пола и, к моему ужасу, стала шептать ей на ухо: «Поцелуй тетю Майю».

Чтобы избежать очередной неловкости, я стала пролистывать дальше интерьерный каталог. Мой взгляд упал на забавную люльку в фольклорном стиле, в которой посапывал младший отпрыск. Себастьян, разумеется! Надо сказать, это был красивый ребенок, он вполне подошел бы для рекламы подгузников. При виде меня он громко и радостно заагукал, и меня вдруг словно накрыло: я с улыбкой вытащила его из пеленок. Когда я прижимала к себе этот маленький розовый комочек, мне почему-то вспомнилась газетная статья, в которой рассказывалось о том, что некоторые трясут малышей до тех пор, пока не наступит их смерть. Также сообщалось, что подобных случаев отмечается все больше и больше. Словно прочитав мои мысли, как это умеют делать одни только груднички, Себастьян разразился громким ревом. Софи поспешила забрать у меня ребенка; для этого ей пришлось опустить на пол второго, который в свою очередь разревелся.

Чтобы подавить собственные слезы, я сосредоточила все свое внимание на кошке. Та прошла от своей щедро наполненной миски к спящему пекинесу Софи и бессовестно улеглась к нему под бок, при этом злобно на меня поглядывала и, похоже, думала: «Ради меня могла бы и не возвращаться!»

Вот какой прием ждал меня дома — просто улет! И ни одной комнаты, где можно выплакаться, предаться своим токсикоманским наклонностям или танцам под оглушительную музыку. Меня поразило, что даже собственную постель мне теперь придется делить с сестрой. Со временем она обещала что-нибудь придумать, но пока все будет так. Ей требовалось всего тридцать секунд, чтобы заснуть. Облака ненависти клубились в моем неспящем мозгу. Плевать, что она платит за меня аренду, придется ей выметаться! С детьми, с люльками, с собакой, кошкой и плюшевыми игрушками прямо на улицу!

Но тут Софи обняла меня одной рукой, потому что относилась к категории людей, которые даже во сне обязательно должны кого-нибудь обнимать. Я хотела стряхнуть ее руку, но не стала этого делать, потому что отношусь к другой категории — тех, которые уже забыли, как их кто-то обнимает.

Бывали и другие хорошие минуты. Например, когда я рисовала какающую лошадь для ее дочки, а та, хоть и считала это смешным и неприличным, шла с этим рисунком к маме, и та говорила, что на такие вещи нельзя смотреть перед едой, но ей это тоже почему-то нравилось.

Я научилась растягивать свой ночной сон до пяти часов, с помощью лекарств разумеется. Утром покупала батон и газету. Во время приготовления кофе или какао я просматривала объявления о вакансиях. Большинство из них были занятные, некоторые — просто уморительные. «Если административная работа — ваша мечта…» — гласили огромные буквы одного из них. Это придало мне хорошего настроения на целое утро. К полудню мне стало казаться, что это и вправду моя мечта, что административная работа — моя мечта. Ваша жизнь будет просто восхитительной, если административная работа — ваша мечта. Весь день можете заниматься ею сколько угодно — вам даже платят за это! — а пройдет всего несколько часов, придете домой и начинайте все с начала: сортируйте и оплачивайте счета, теперь уже свои собственные. Если это и есть ваша мечта, то у вас не жизнь, а малина!

В тот вечер, сидя возле экрана телевизора, мы с племяшкой во все горло распевали: «Дин-дон, тру-ля-ля, тилли-тилли-тилли!» Ноздри щекотал доносящийся с кухни запах здоровой овощной пищи. Два этих обстоятельства вместе привели меня в состояние крайней безмозглости, которое показалось мне прикольным. Я села перед своим компьютером и аккуратно набрала резюме на трех языках на имя страховой компании «Фёйлстейке и Тиммерманс» (уже мысленно предвкушая, как буду по сорок раз в день курлыкать в трубку это длиннющее название). «Администрация — это моя мечта. L’Administration, с’est mon rêve, Administration is my dream»[32]. Я хихикала даже на следующее утро, когда опускала письмо в ящик. Через два дня мне позвонили. Я могла приступать сразу же, никакого специального образования не требовалось. «Языками вы владеете, вот и замечательно, до завтра». И я вышла на работу, с одной стороны, от скуки, а с другой — потому что вдруг осознала, что, раз мне не дают больше пособия на бирже, то мне понадобятся деньги. И еще потому, что я решила попробовать жить как все.

Я выдержала всего месяц. Это была кретинская работенка. Я вбивала цифры в клетки, отправляла неинтересные письма незнакомым людям, варила кофе для шайки сорвиголов, с которыми сидела в одной комнате, и задавала себе каждую минуту вопрос: «Что я тут, господи боже, забыла?» Целый день пялиться на газон было бы и то интересней! Собственно, ничего иного я и не ждала, но адаптироваться не смогла, еще потому, что через пару недель сделала одно потрясающее открытие. Когда гордость фирмы, король страховщиков, поддавшись вдруг вспышке ярости, попытался удушить шнуром от принтера кудахтающую бухгалтершу, я поняла: все мы тут сумасшедшие! Но легче от этого мне не стало.

Я каждый раз садилась на трамвай и ехала в сторону больницы. Мне еще требовались упражнения для ноги, да и Ольга по-прежнему там лежала. С каждым днем ее выдуманные болезни принимали все более конкретный облик. Ее глаза все сильнее проваливались, ей нужно было все больше времени, чтобы подняться. Пробелы в ее памяти становились все обширней. Я делала вид, будто не замечаю, что наши с ней игры не клеятся. Я позволяла ей всегда начинать первой. Я разрешала ей жулить.

— Моцарт.

— Тутанхамон.

— Че Гевара.

— Ольга, имя должно быть на «н».

Она смяла пальцами один из тюльпанов в букете, который передала для нее Софи. Ее брови, обычно вздернутые, сошлись на переносице, образовав глубокую морщину.

— Начнем с начала, — сказала я. — Мартин Лютер Кинг.

— Грюйер, — пробормотала она после долгого молчания, не отрывая взгляда от цветов.

— Ольга, но ведь это же сыр! — возразила я чуть громче, чем хотелось бы.

— Нет, это у меня сырная башка[33], Магда.

Она скрестила с моим взгляд своих ярко-голубых глаз, и все слова стали лишними.

— Этой ночью ко мне приходил наш Сва. На нем была свежая сорочка, он плеснул мне в стакан немного антверпенского ликера, как раз тут, на этом месте, возле моей кровати. Он хорошо выглядел, я всегда первым делом смотрю, как он выглядит.

Она несколько раз сглотнула.

— Вы с ним о чем-нибудь говорили?

— Он сказал, что пора переходить на пончики. И еще на пирожки с яблоками. Я с ним согласилась.

Комок в горле мешал ей говорить — об этом свидетельствовал легкий румянец, покрывавший ее щеки и шею.

— Бери коляску, поедем курить, — наконец произнесла она.

Я помогла ей пересесть в инвалидное кресло и выкатила его в коридор. На лужайке перед зданием больницы мы стали смотреть на больных и на проносящиеся мимо машины. Я все думала, что бы ей сказать: что-нибудь человечное, что-то такое, чтобы она почувствовала, что я ее понимаю. Но машины все неслись и неслись, а больные все сидели и сидели.

— Мне еще нужно за хлебом, — сказала она после долгой паузы.

— Значит, пойдем за хлебом, — отозвалась я, потому что хотела побыть с ней подольше и еще потому, что не решалась сказать, что хлеба и так хватает. Потому что ей хотелось в город. И мне тоже.

Я какое-то время избегала центра города, болталась по окраинам, как прилипают крупинки сахара к краям коктейльного стакана. Но в тот день я втолкнула Ольгино кресло в двенадцатый трамвай, уже зная, на какой остановке мы сойдем. Мы будем двигаться в сторону центра, но спешить нам необязательно. Приятно было видеть, как она едет в трамвае: сдвинув колени и глядя в окно, старая девчушка, старавшаяся охватить взглядом всю улицу. Ее взгляд перебегал туда-сюда и задерживался лишь на палатках с картошкой фри.

Какой-то вежливый пассажир помог нам выйти из трамвая. Был такой особенный день, когда даже первый встречный пассажир старается показать себя с лучшей стороны. Возможно, солнце и голые ножки были причиной того, что люди на улице друг другу улыбались. Впервые за долгое время у меня возникло чувство, которое можно назвать мечтой о мюзикле: радостное, слегка безмозглое стремление говорить с ближними на языке арий, петь хором о том, что все не так уж страшно, подтвердить это «каденцией» из абсолютно синхронных танцевальных па, которая завершилась бы общим гигантским прыжком или шпагатом. И разумеется, все вместе: официанты, таксисты, рабочие на лесах, бабульки и дедульки, продавщицы, сельские сумасшедшие и транспортные регулировщики. Возможно, по ходу действия я, словно быстрый паук, исчезну в одной из башенок и за мной будет виться звездный серебристый след. Я заберусь на самый верх и скроюсь под плащом-накидкой, оставив за собой лишь облачко. А те, что внизу, откроют рот от изумления и встанут в круг, внутри которого я вскоре снова возникну как ни в чем не бывало. Как бы это было здорово!

— Почему мы стоим? — спросила Ольга.

Мы пришли на улицу, на которой жил Бенуа. На первый взгляд, там ничего не изменилось. За стеклом кондитерской по-прежнему красовалась табличка «Ваш кондитер сейчас наслаждается жизнью за границей». Этого кондитера я никогда в жизни не видела. Одно из двух: либо ему за границей безумно понравилось, либо он уже просто умер.

— Закрыто, — сказала я. — Придется поискать другую булочную.

Но Ольге уже расхотелось покупать хлеб, ей захотелось картошки фри. Я повезла ее в закусочную на противоположном конце улицы, но на полпути остановилась. Я бросила взгляд на третий этаж столь знакомого мне дома и вся задрожала. Рамы без стекол, а под ними, словно стрелы, тянулись вниз черные полосы.

— Тут был серьезный пожар, — сказала Ольга.

Я поспешила перевезти ее кресло на противоположную сторону. И здесь все в таком же запустении. Почтовый ящик консульства Мавритании был доверху набит рекламой, как, впрочем, и ящик Бенуа. Ольга достала из пачки «Макрогазету» и стала ее с интересом просматривать.

Я дрожащими пальцами нажала на его звонок. Молчание. А чего я, собственно, ждала? Что он живет с окнами без стекол?

— Никого дома нет, — подвела черту Ольга, не отрывая глаз от объявлений о разных рекламных суперакциях.

С самого нашего разрыва Бенуа не выходил у меня из головы. Я гнала от себя прочь воспоминания о нашей несостоявшейся близости. Но он упорно возвращался — человек, который однажды вечером танцевал со мной в «Спорт-кафе». И поскольку мое желание осталось неудовлетворенным, оно росло и крепло, едва не взрываясь, под бременем жестокой и острой тоски.

— Попробуй позвонить соседям, — рассеянно пробормотала Ольга.

Мне повезло: рядом со мной находилась постепенно теряющая разум женщина и она за меня думала.

«Де Хитер, Вон, Ахиб».

— Да, слушаю!

В семействе Вон снова был трам-тарарам, и хозяин дома, видимо, вложил в краткое приветствие весь свой накопившийся стресс.

— Здравствуйте, менейр Вон, вы меня не знаете, но я вот подумала: а вдруг вы можете мне помочь?

— Вы хотите сказать — деньгами?

— Нет, это касается вашего соседа и пожара в его…

— Мы тут совершенно ни при чем! — прорычал он и бросил трубку.

Я нажала на соседний звонок, но Ахиба дома не оказалось. Де Вахтер и Ван Кигелхем тоже не откликались. Зордана что-то бормотал по-венгерски с немецким акцентом. Дебаре только что вернулся из отпуска, и у него, по его признанию, вопросов было не меньше, чем у меня.

Я перебирала причины, в которые сама не верила. Возможно, ею стала свечка, или булькающая на плите кастрюля, или, скажем, молния. Впрочем, я понимала, что короткое замыкание в бессонном мозгу Бенуа — объяснение гораздо более вероятное.

Я стерла со лба липкий пот и, полная сомнений, уставилась на сверкающие колеса Ольгиного инвалидного кресла. Когда я перевела на нее глаза, я заметила, что она озабоченно хмурит брови:

— Магда, ты вся бледная от голода. Пойдем чего-нибудь поедим.

Я откусывала понемногу от своего вегетарианского бургера. Ольга напихала за щеки картошку и кусочки запеченного мяса с соусом и майонезом и, сосредоточенно пережевывая пищу, смотрела на меня серьезным взглядом.

— Соус хороший, а вот картофель из замороженного полуфабриката, — прошамкала она с набитым ртом.

Я кивнула, продолжая ломать голову над тем, где мне искать Бенуа. Мое внимание приковали тупые рекламные речевки, от которых не было на стене живого места. Рядом с призывным «Мясное рагу — это у-у-у!» и «Сосиски сочные, с виду непорочные» была прикреплена небольшая школьная доска, на которой от руки было написано: «Свежие персы получите сзади». Я улыбнулась при мысли, что Бенуа это объявление тоже наверняка показалось бы забавным.

От еды в Ольгином мозгу наступило просветление.

— Как найти пропавшего? — спросила я.

— Живого или мертвого? — ответила она вопросом на вопрос.

Об этом я не подумала. Я исходила из того, что он жив. Но смерть ведь потому всегда так поражает, что мы не верим, что человек умер. И хотя что-то неясно мне подсказывало, что он и вправду жив-здоров, легко могло оказаться, что он в буквальном смысле превратился в дым и исчез. Мне стало плохо. Я бы с удовольствием сейчас заплакала, но выяснилось, что слез у меня больше не осталось. Так я сама себе и сказала: «Слез больше не осталось» (строчка из шлягера). На меня напала одышка, правда не очень серьезная, — вряд ли кто-нибудь что-то заметил. Главное было то, что я снова смотрела на себя со стороны, по привычке, словно издалека.

Ближе к вечеру я ввезла Ольгино кресло в трамвай и мы тронулись в обратный путь. Она заснула и проснулась уже в больнице. Там многие здорово разозлились из-за того, что я похитила пациентку, в том числе полицейский, которого по этому поводу вызвали. Мне это было до лампочки. Мы с Ольгой на прощание успели пожелать друг другу спокойной ночи. Медсестра повезла ее в кресле назад в палату. Ольга подняла глаза и бегло сказала по-французски: «Je veux jouer dans le jardin avec elle»[34]. И кивнула в мою сторону.

* * *

Мамин город показался мне безлюдным и запущенным. Я шел из центра по дорожке из растоптанных упаковок от гамбургеров. Судя по старым афишам на обеих сторонах улицы, Чип-энд-дейлы три дня назад довели до оргазма клиентов казино. Интересные сведения!

На кладбище я тщетно искал ее могилу. В отрочестве я просиживал целыми ночами на холмике над ее могилкой, уронив голову на руки, при свете полной луны, как герой на обложке книги Мало «Без семьи». Она когда-то мне ее подарила. Поначалу я еще мог вообразить, что она шепчет мне что-то из-под земли, хоть и не разбирал слов. Но потом мне стали лезть в голову черви, и я перестал ходить на кладбище. В том, что я сегодня не сумел найти ее могилу, кроме себя, винить мне было некого.

Я взобрался на дамбу, вдоль которой шли ряды блочных домов с уродливыми глазницами окон. Я перевел взгляд с неба на наше морюшко. Солнце поступило наоборот. Денег и документов у меня не было, а побираться мне не хотелось. Кроме того, привлекать к себе внимание казалось мне нежелательным.

Ворота утра были уже широко распахнуты, и на дамбу стали выползать первые фланеры. У меня за спиной кто-то открыл окно и швырнул наружу корки засохшего хлеба. Их подхватила самая проворная чайка. На нее с криком накинулась товарка. Словно чтобы еще больше разозлить остальных, первая чайка с трофеем в клюве вычертила над водой на виду у всех широкий круг: «Пусть кудахчут себе сколько угодно, добыча-то моя!»

Ко мне, неловко подпрыгивая, подошел хромой голубь, грустно клюнул сигаретный окурок, затем отбросил его в сторону. Мы обменялись понимающими взглядами и снова стали смотреть на море. Несмотря на значительную примесь запаха гниющего мусора, в воздухе пахло йодом. Кто-то раньше мне говорил, что от этого бывает очень крепкий сон. Благодаря йоду, содержащемуся в воздухе, целые орды детей укрепили свои легкие. Но теперь моя мама была мертва, от ее копии я удрал, а та, что умела усыплять меня своими считалками, отказалась следовать за мной, признав себя сумасшедшей. Теперь мне придется попрощаться со сном навсегда. Мои промерзшие кости напоминали мне о каждом отрезке испорченной киноленты моей жизни — творении пьяного режиссера, без понятия о хронометраже, который испоганил затянутыми кусками отдельные светлые эпизоды. Видите ли, ему было лень переписывать сценарий, а гордость не позволила отправить всю эту чушь в мусорную корзину! Не режиссер, а ходячее недоразумение с сомнительным чувством юмора! В довершение всего ему зачем-то понадобилось играть в этой киноленте главную роль.

Целый день я шатался без дела. Мне было очень холодно и голодно, и я решил, что в такой ситуации воровство не возбраняется. В универмаге я украл на первом этаже ножницы, на три эскалатора выше срезал ими белые жетоны сигнализации с ядовито-зеленой куртки с капюшоном. Уродливей куртки я в жизни не помню, зато она была неприметная и теплая на вид. Геенна огненная должна быть милосерднее к тем, кто ворует такие ужасные шмотки!

Я выскочил на улицу и потом еще долго бежал. Стоило мне поравняться с полицейским, меня прошиб такой пот, что, скорей всего, из-за него он оглянулся в мою сторону. «Здравь желаю, мент!» — хрипло бросил я на ходу, мечтая про себя, чтобы он, не мешкая, прострелил мне голову этой своей штуковиной. Времени было ровно четыре. Но он, мне на счастье, то ли вконец обленился, то ли настолько отупел, что не в состоянии был задавать вопросы. Он пошел в другую сторону с выражением «фу, какая гадость!» на физиономии. Ему пришлось сосредоточиться на собачьем дерьме, счищать его с собственной подошвы. Дерьмо порой бывает очень кстати. Пока собаки гадят на улицах, еще не все потеряно!

Эта мысль меня развеселила, и следующая моя кража была обставлена еще круче. Я вошел в супермаркет, как переступает порог борделя только что выпущенный на свободу заключенный. В этой куртке оказалось ужасно много карманов, похоже, их специально для этого столько нашили. Я напихал в них невероятное количество упаковок семги, длинный багет и несколько бутылок вина — куртка даже не топорщилась. В ту минуту, когда я нацелился на киви, предположив, что в каждый нагрудный карман их войдет по две штуки, кто-то похлопал меня по плечу.

«Ну всё, — подумал я, — вот и охранник-невидимка. Жаль, чуть-чуть не успел!»

Вероятно, я еще мог попытаться скрыться, но я и так всю жизнь от кого-то бежал. Поэтому я просто повернулся к нему и вложил фрукты в его протянутые руки. Мерзавец молчал, видимо желая подольше растянуть этот неприятный момент, чтобы я уставился на него грустными глазами собаки. Я так и сделал. Передо мной стоял пират в черной повязке и костюме от дорогого портного. Он буравил меня своим единственным глазом. Пират поместил киви на полку, где-то между сладкими вафлями и кексами «Мадлен», по-отечески потрепал меня за подбородок и сказал: «Бенуаша, long time no see[35], братан! Что с тобой?»

Удивительно, как это Стан меня узнал?! Позднее он уверял, что ни минуты не сомневался, что это я. Он ни словом не обмолвился о краже, на которой меня застукал. Вежливо отворачивался, пока я, неуклюже топая за ним, моим старым другом, смущенно вытрясал из куртки семгу, длинный багет и вино, клал их обратно на полки по пути к кассе. Он относился к той породе людей, которых годы красят. Его руки и ноги, в юности костлявые, теперь были покрыты мышцами, цвет лица свидетельствовал о его хорошем здоровье, костюм пах химчисткой. Мы вошли в ресторан крупного отеля и сели за столик у окна. Когда он сказал, что собирается за меня заплатить, я начал осторожно возражать.

— Ну, Бенуаша, не спорь! Угощение — это не вопрос, ведь это мой собственный отель! И не единственный, by the way[36].

Я поглощал морские гребешки непринужденно и старался даже не смотреть на его бутерброд. Лишь покончив с «Пуар Бель Элен»[37], я почувствовал, что более-менее сыт и способен разговаривать.

— Ну рассказывай, рассказывай! — подбодрил меня он.

Приукрашенная версия моей биографии начиналась с мамы и ею же заканчивалась.

— Эх, братан, братан! — растроганно произнес он. — Ну ладно, хватит, молчи, не то я вконец расстроюсь. Жизнь — дерьмо, старина! И если ты с детства был не такой, как все, ты это быстро мотаешь на ус. Уж мы-то с тобой это усекли в нашей школке, ты со своей маманей, а я с моим глазом.

Я с неприкрытым любопытством рассматривал его глаз, возможно, поэтому он прочел мои мысли. Он сдвинул набок повязку и как можно шире растянул веко, в которое был вставлен стеклянный шарик.

— Он тут, на месте, и, как всегда, ни черта не видит, — пошутил он, указывая на шелковую тряпочку на резинке, которая болталась в хлебе. — Я эту дрянь только ради баб ношу.

— Я никогда не считал, что тебя это портит, — сказал я.

— Ты нет, что правда, то правда.

Он думал ухватить меня за плечо, но не смог. Я с готовностью подставил ему плечо. Он крепко в него вцепился. Мы оба засмеялись.

— Только не позволяй, чтобы жизнь гадила тебе на голову, старина, — сказал он опять совершенно серьезно. — Ты не должен все проглатывать. В случае чего, умей оскалить зубы или показать задницу! Я объездил весь свет, денег у меня как грязи, имел самых красивых телок, только чтобы себе самому что-то доказать, — это я-то, с моим-то глазом! Ты должен научиться брать жизнь за жабры!

Он разлил по бокалам остаток вина и заказал новую бутылку.

— Это хорошо, когда у человека есть взгляды на жизнь, — от души похвалил я его.

— Без этого нельзя, — произнес он немного растерянно и сделал еще один большой глоток вина.

Я смотрел на его кадык, пока он пил, и пришел к выводу, что мне он и вправду очень симпатичен. Должен признаться, что я все время испытывал что-то очень похожее на удовольствие.

— Приходи ко мне, Бенуа. Пойдешь работать ночным портье — тебе это о чем-то говорит?

Мне это очень о многом говорило. Я был ночным портье уже много лет, причем совершенно бесплатно.

— У того парня, что сейчас у нас администратором, синдром хронической усталости. Утром мне приходится его будить, это просто кошмар! Я придумаю для него что-то еще. А ты будешь ночевать в гостинице, идет? Черт побери, соглашайся! Как же я рад снова тебя видеть!

При других обстоятельствах я бы отказался — от недоверия, что на меня вдруг нежданно-негаданно свалилась такая удача. Но стеклянный шарик, который в эту минуту прокатился по моей салфетке, заставил меня изменить решение. Я поймал его и с улыбкой протянул Стану. На этот раз он не сразу вставил его в глазницу. Вначале он решительно повернулся ко мне в профиль. Сквозь темный колодец с розовыми краями я заглянул в его башку. И увидел в ней только хорошее.

Мои ночи снова стали бессонными. Они состояли из отрезков коридора, холла и наружной двери, которые были видны на телеэкранах, расположенных над стойкой. За стойкой сидел я в качестве администратора и ночного портье. Я был в костюме и со стрижкой. Это было немного странно.

Однажды появилась стильная интеллигентная пара, оба обеспеченные и слегка навеселе, — они вдвоем подошли ко мне. Женщина перегнулась через стойку и, хихикая, попросила ключ от номера, тем временем мужчина, ухмыляясь и с выражением немого удивления на лице, поглаживал ее зад. Да здравствуют внебрачные связи! Завтра утром к ним, разумеется, снова вернутся сомнения и угрызения, но хотя бы сейчас им хорошо. Кто ночью спит, тому не понять, чем свет отличается от тьмы. Кто ночью спит, тот меньше боится дня, и это тоже правда! Я вручил им ключ от их временного рая со словами: «Спокойной ночи?» Они заметили в моей интонации вопрос и в ответ что-то пробормотали. На одном из экранчиков я видел, как они весело шагают по коридору. Она никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Он попытался сделать стойку на руках, но вовремя сообразил, что после своих двадцати изрядно потолстел. Он сам открыл дверь и расстегнул на ней лифчик.

Больше в эту первую ночь ничего примечательного, можно сказать, не произошло. Хрустальная люстра начинала тихонько раскачиваться из стороны в сторону, если я очень долго на нее смотрел. В четверть пятого на мой письменный стол села крупная ночная бабочка. Этот мотылек, похоже, упорно не желал лететь на свет, в отличие от своих собратьев, которые разбиваются насмерть об уличные фонари или сгорают в пламени свечи. Данный мотылек косил под смятую бежевую бумажку. Я прикрыл его ладонью и, взяв двумя пальцами, собирался выбросить в мусорное ведро. В этот момент он сильно затрепетал, давая понять, что он живой. Я посадил его на свою левую ладонь и стал ждать, когда он улетит. Бабочка не шевелилась, позволяя себя разглядывать. Меня весьма удивили ее размеры и странные крылья, похожие на зазубренные очистки карандаша с красной обводкой грифеля. Я поднес насекомое ближе к глазам и не мог отделаться от ощущения, что оно на меня смотрит. Я улыбнулся мотыльку и почувствовал себя полнейшим идиотом. Если появление ночного мотылька подарило мне иллюзию встречи с другом, это могло свидетельствовать лишь о том, что мое одиночество стало непомерным. Я снова посадил его на письменный стол и уставился на экраны.

В полшестого незаконная парочка стала прощаться у двери своего номера. Это было трудное прощание, и они потратили на это немало времени. Он гладил ее по руке. Она немного всплакнула, потом повернулась и пошла прочь. Но перед самым выходом из гостиницы она едва заметно мне кивнула. Подбородок у нее дрожал.

Ночной мотылек сидел все на том же месте. Может быть, он сдох? Я слегка подпихнул его шариковой ручкой. Он недовольно захлопал крыльями. Я облегченно вздохнул и угостил его крошками от печенья. Печенье ему не понравилось.

— Ну и привереда! — улыбнулся я.

В пустом холле гостиницы мой голос прозвучал гулко и странно.

Все-таки зря я заговорил с этим мотыльком! После того как по милости кашалота я оказался в психушке, куда разумнее было бы держать свою любовь к животным в узде.

* * *

Софи вернулась к своему мужу. Считалось, что решающую роль в этом сыграло будущее детей. Но вероятней всего, главной причиной была я. «Я не хочу стать такой же», — наверное, думала она. И она была права — хуже уже ничего не бывает. Но я скучала по ее руке. Смотрела по ящику «телепузиков». Мне никто не звонил. Впрочем, так было даже лучше.

Ночи опять стали тянуться бесконечно. Глядя в потолок, я обещала навещать Ольгу по крайней мере два раза в неделю.

— Она спит, — сказала женщина, занявшая мою койку, — и здесь снова воняет.

Я метнула взгляд в ее сторону и села на Ольгину кровать. Что правда, то правда — воняло здесь изрядно. Ольга дышала спокойно. Она сильно исхудала. Я стала гладить фиолетовые жилки на ее висках. Она крепко обхватила мою руку и оттолкнула ее. Стала возмущенно искать звонок, чтобы вызвать медсестру.

— Эй, Ольга, это я, Майя! — сказала я.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Я Магда, — чуть громче повторила я.

Медсестра вошла в палату. Легким кивком мы дали друг другу понять, что узнали друг друга. Она словно между прочим спросила, как моя нога, на что я ответила: «Отлично». Медсестра задернула полог Ольгиной кровати и деловито привела в порядок больную и ее постель. Меня раздражало, что она разговаривает с ней, как с ребенком. И еще больше — как Ольга на это реагирует. Они говорили обо мне.

— Твоя подруга пришла, Олечка.

— Ерунда.

— Пришла, не спорь, она тут лежала с тобой на соседней кровати. Вот пришла тебя навестить.

— Чушь. Она пришла ради твоих жирных сисек.

— Да ладно, перестань, будь умницей.

Я сжала кулаки с такой силой, что ногти впились мне в ладони. Я холодно посмотрела на женщину, лежавшую на моей койке. Она смотрела на Ольгу с ненатуральным сочувствием.

— Опухоль, ничего не поделаешь, — сказала она и показала на свою голову.

Я твердо решила ей не верить. Медсестра отдернула занавеску со словами: «Ну вот мы и снова чистенькие». Она как-то странно причесала Ольгу. Я опять пересела на Ольгину кровать, и мне даже показалось, что в ее заинтересованных глазах мелькнуло узнавание.

Она достала из ящика пакетик сластей и стала сосредоточенно раскладывать их в длинный ряд. Сунула в рот первую красную жевательную конфету и сказала, что теперь моя очередь. Мы с ней по очереди брали конфеты, пока не дошли до самой последней. Набив рты, мы улыбались друг другу. После того как мы все их доели и счистили с зубов налипшие кусочки, Ольга больно ущипнула меня за щеку.

— Ну вот и всё, — дружески сказала она.

Затем повернулась на бок и заснула.

Расстроенная, я вышла из палаты в коридор и села в лифт. На лужайке перед больницей из моего желудка выкатился наружу твердый, шершавый шар глюкозы. Мне было больно.

Себя-то я нашла и до отвращения находила вновь и вновь, поэтому с каждым днем испытывала все большую потребность найти Бенуа. Для начала я продала свое имущество: мебель, книги, одежду. Доставала кипы своих залежавшихся воспоминаний, упакованные в пластиковые пакеты и картонные коробки, и выставляла их за дверь на улицу. Дневники, которые я когда-то зачем-то вела, письма с признаниями в любви от молодых людей, которые теперь носили своих дочек на плечах, мои первые молочные зубы, талисманы усопших. Когда мы что-то в жизни отпускаем, это создает иллюзию будущего, в основе которой лежит стремление взлететь. В результате наше прошлое в самый неподходящий момент падает с неба нам на голову. Ничто бесследно не проходит. Впрочем, необходимость генеральной уборки от этого не меньше. Мы выбрасываем вещи, и от этого высвобождается пространство, пусть даже воображаемое.

Новые жильцы сыскались без труда. Хорошие люди — видно с первого взгляда. Мои стены облегченно вздохнули, когда я наконец покинула их с одной-единственной сумкой через плечо. Взяла в спутники только свое тело, которое за несколько секунд до того осознало, что теперь оно мое единственное утешение. Наши тела обожают, когда на них возлагают такого рода ответственность. Со слабой плотью ничто не сравнится. Тела не лгут, они знают, что такое мороз по коже, твердые соски, волосы дыбом на затылке и дрожащие пальцы. Они делаются влажными или сухими, а то вдруг размякают. Они хотят, чтобы их кусали, брали, имели. Завоевывали, наполняли. Мое тело подсказало мне, что пора немного передохнуть, что, пока я буду вести поиски, оно примет на себя бразды правления и постарается все мне компенсировать. Иными словами: отступив всего на шаг от моего прежнего «я», я невероятно возбудилась.

Теперь ночь и в самом деле стала моей. Это совсем несложно — подцепить кого-нибудь на ночь. Даже просить и умолять не надо — достаточно улыбаться и вкусно пахнуть. Чем больше мужчина нервничает, тем ты сама спокойнее. Подливаешь собеседнику вина, терпеливо слушаешь о его проблемах, реагируешь неопределенными, обтекаемыми фразами и ни о чем не думаешь. А чуть позже уже держишься за спинку кровати, подставляя ему свой зад. И пока он там развлекается, лапает тебя и громко сопит, ты на время забываешь того, кого ты не смогла удержать или добиться. Все очень просто!

— А знаешь, я на самом деле люблю свою девушку…

— Разумеется.

— …но хочу еще разок с тобой встретиться. Думаешь, получится?

— Может быть.

— Повернись. Что ты сейчас хочешь?

— Всё.

— И какое вы, барышня, имеете отношение к данному лицу?

Из-за пишущей машинки на меня подозрительными, колючими глазами смотрел саймири[38] в форме. Я готова была спорить на деньги, что он порой бывает крайне ядовитым. Он был не слишком высокого мнения о «барышнях», это было видно с первого взгляда.

— Мы друзья.

— Ах вот как… друзья, — ухмыльнулся он насмешливо.

О дружбе он тоже явно был не слишком высокого мнения. Он с трудом поднялся со стула и принялся что-то искать в одном из металлических сейфов, стоявших за его письменным столом. Этот тип наверняка страдал артрозом и сильной изжогой — в этом я была просто уверена. Но когда он достал откуда-то видеокассету, мне стало ужасно любопытно. Он сунул ее в видеомагнитофон, ворча что-то себе под нос, нажал несколько раз не на те кнопки, наконец уселся и стал смотреть, словно напрочь забыв обо мне.

На экране возник переполненный пляж и выбросившийся на берег кашалот. Я не понимала, какое это может иметь отношение к Бенуа. Может быть, я вскоре увижу его среди людской толпы? Я посмотрела вопросительно на обезьяну в форме. Не оборачиваясь ко мне, он снова показал на экран. В эту минуту по пляжу пробежал Бенуа, в изорванной одежде и с глазами, полными страха. Казалось, он собственными руками хочет спихнуть эту махину обратно в воду — он налегал на кашалота всем телом, гладил его, заговаривал с ним, спотыкался о него. Под конец он подполз к гигантскому рту и попытался в него протиснуться, при этом лягался и рычал на полицейских, пытавшихся схватить его за ноги. В этом поединке он проиграл, и его, несмотря на сопротивление, увезли.

— Странные друзья у вас, барышня.

— Зачем вы храните у себя эту запись?

— Здесь вопросы задаю я, — рявкнул он, но так как он явно очень хотел сам что-то рассказать (ему, похоже, доставляло удовольствие говорить неприятные вещи), то вскоре он продолжил: — Этот ваш друг — поджигатель и маньяк. Мы стараемся собирать как можно больше информации о таких людях. Его доставили в психиатрическую лечебницу на побережье. Полагаю, вы, барышня, такого не ожидали?

Барышня уже давно покончила с ожиданиями. Я взяла билет на поезд в сторону моря, еще не зная, где буду ночевать. Мои ограниченные финансы исключали возможность аренды гостиницы. Песок на пляже в такую погоду жесткий и мокрый. В стекла вагона хлестал дождь. Волосы у меня уже сильно отросли и торчали по последней моде во все стороны. Я была в контактных линзах и без косметики. Заняла место по ходу движения.

Поезд вздрогнул и остановился на полустанке. Высокая рыжеволосая девушка прошла по проходу и плюхнулась на сиденье напротив. Она странно улыбалась моему отражению в стекле. Я делала вид, что смотрю в окно. Словно она не понимала, что из-за дождя там все равно ничего не видно! И как я не догадалась взять что-нибудь почитать!

— Хочешь? — спросила она, извлекая откуда-то бутылку белого вина.

Приложив горлышко к губам, она сделала несколько жадных глотков и протянула мне бутылку. Я немного из нее отпила.

— Сегодня я наконец сдала экзамен по вождению. С пятого раза. И ни одной собаки, с кем бы это отпраздновать. Звонила всем, звонила… Черт, меня от этого депрессивит!

Я неопределенно мотнула головой и вернула ей бутылку. Похоже, ко мне словно магнитом тянет всех, кого «депрессивит». А девчонка ничего, красивая. В мини-юбке — наверное, специально надела ради экзамена по вождению.

— Ты живешь на побережье? — спросила я, чтобы она не подумала, что я болтаю с ней только ради выпивки.

— Да, и пока еще с родителями. Надоело, черт! Мне уже двадцать один, а я до сих пор не знаю, где мне жить.

— Я тебя старше, а у меня уже два дня вообще нет дома.

Странно, и что это я вдруг так разоткровенничалась? Наверное, из-за вина.

— Где же ты сегодня будешь спать?

— А я не сплю.

— Никогда?

— Почти.

— Ох!

— Ах!

Конечно, я преувеличивала. Возникла пауза. Под колесами что-то тарахтело. Может быть, мы невзначай подцепили самоубийцу?

— Какое на тебе красивое платье! Секси.

Она улыбнулась, пытаясь перехватить мой взгляд. От нее пахло приятными духами. Я посмотрела на нее. Она что, решила меня соблазнить?

— Мерси.

— Хочешь, переночуешь у меня? Еще глоток?

На этот раз я жадно припала к бутылке, чтобы дать себе время обдумать ответ на ее первый вопрос. Впрочем, в моей ситуации особенно размышлять не приходилось. Чего мне, господи боже, терять?

— Если только твои родители не будут против.

Она стала убеждать меня, что ее воспитывали очень свободно. No problemo, хаха-ха! Бутылка опустела, у нас подкашивались колени. Меня охватило странное возбуждение. У нее разгорелись щеки.

С каждым шагом, приближавшим меня к ее спальне, я делалась все моложе и моложе. Помолодела лет до шести. Случалось, я ночевала не в таких местах; что там девичьи спаленки в розовых тонах?! Вышитое покрывало, плюшевые мишки, адреса-календари — чем не прелесть? Она прижалась к моему рту губами и просунула язык мне между зубов. Боже мой, все такое маленькое! Она начала быстрее дышать.

— На всякий случай предупреждаю, — произнесла она, знойно дыша, — я не лесби.

— И я тоже нет, я тоже нет, — пропищала я.

От этой обступившей меня со всех сторон женственности голос мой стал совсем тонким. Вряд ли я что-нибудь в этот момент чувствовала, но прекращать по-любому не желала.

— Давай покажем друг другу грудь, идет?

Оказалось, что груди у нас одинакового размера, одинаково упругие, только соски разные. Я с удивлением отметила про себя, что грудь, вероятно, самая привлекательная часть женского тела, за которую больше всего хочется подержаться.

— Прижмись ею ко мне, — сказала она.

Ну и ну! Я послушно выполняла все, что она ни попросит. Только бы ни о чем не думать!

Она сделалась настолько влажной, что я обо всем забыла. Она сказала, что и я тоже. Розовый и вправду девичий цвет, я теперь в этом убедилась. Мы мурлыкали на два голоса: «Так мягко, так мягко, так мягко!» и «Так классно, так классно, так классно!». После того как она кончила, она прижалась ко мне головой. Это странное, но довольно приятное ощущение, когда к тебе прижимается чья-то голова!

Потом она заснула, а я все гладила ее по спине и по ягодицам. Ее дыхание стало тихим и ровным. Я даже не спросила, как ее зовут.

— Как тебя зовут? — прошептала я ей на ухо.

— Да-а-а, — промычала она, чему-то улыбаясь во сне.

И правда — какая разница? Потом я еще некоторое время смотрела на звезды через окошко в крыше, снова чувствуя себя маленькой и ничтожной, и вдруг одна звезда упала. Можно загадывать желание! Есть вещи, от которых невозможно отучиться. С детской непосредственностью я загадала «стать счастливой», я с детства всегда загадывала только это.

Я немного поплакала, уткнувшись лбом девчонке в живот, пока наконец не уснула. Она сквозь сон гладила мои плечи и затылок. В эти минуты я по крайней мере не была несчастной.

Старые как мир стены психиатрической клиники приютили целый рой потерянных душ; на их фоне я не буду слишком выделяться. Надо только действовать решительно и в то же время осторожно. Выдам себя за его племянницу.

С вопросительным выражением на лице ко мне подошла могучая великанша в форме медсестры.

— Вы кого-нибудь ищете?

— Своего дядю Бенуа Де Хитера: у него седые волосы, худой, рост примерно метр семьдесят пять.

Она, задумавшись, поморгала и затем провела меня в кабинет директора. Оказалось, что Бенуа сбежал из психушки. Все тот же смешной финал грустной истории! Больной скрылся из больницы еще до того, как ему поставили диагноз. Впрочем, врачам было ясно одно: фобия, послужившая причиной его госпитализации, была вызвана прогрессирующей стадией бессонницы. Больной страдал ею уже многие годы, что, несомненно, привело к поражению стволовой части мозга. Меня спросили, не знаю ли я каких-нибудь его родственников, у кого он мог бы укрыться?

Я пробыла в этом кабинете недолго. Я ничем не могла им помочь, ведь я и сама была сильно удручена. Серьезное поражение стволовой части мозга? Хорошо еще, что я давно уже не строю планы на будущее!

Женщина-великанша в белом проводила меня до дверей. Вдруг она как будто заколебалась; взглянув на меня, кивнула в сторону красивой блондинки — та вплывала в столовую в нескольких шагах от нас.

— Это Ирида. Она лучше всех здесь его знала. Можете с ней поговорить, если хотите.

Я рысью кинулась за той женщиной. Хотела с ней переговорить. Бирюзовый бордюр, окаймлявший стену из белого кафеля, все сильнее давил мне на глаза. Галлюцинации ждали наготове, шипящие, словно газ. После выписки из больницы я стала лучше спать; темные облака порой окутывали только мои мысли, не затрагивая зримой реальности. Мне бы совсем не хотелось, чтобы положение изменилось после того, как я побывала здесь.

Ирида отвечала на все мои вопросы без утайки. Впрочем, цифры, которые она вынесла из своего недолгого общения с Бенуа, мало чем могли мне помочь. Бирюзовый квадрат, окаймлявший стены столовой, стал сжиматься и темнеть буквально у меня на глазах. Бенуа был ее девятнадцатым мужчиной, они занимались этим двенадцать раз, расстояние от кровати до двери равнялось его восьмидесяти трем шагам. Я вежливо подвела черту под этим разговором и поспешила к выходу. Квадрат сжимал мою голову, словно тиски.

— Эй! — крикнула она мне вдогонку.

Ее было еле видно на фоне мебели столовой.

— Ты моя первая посетительница!

Я пробиралась к морю словно на ощупь, шла на запах рыбы. И когда наконец пришла, тень Бенуа в моей голове немного поблекла. Я рассматривала окружающий пейзаж под музыку набегающего прибоя в оркестровом сопровождении ветра и криков чаек. Меня охватило искушение остаться здесь навсегда. Спокойно сидеть и ждать до тех пор, пока я не растворюсь. Моя конечная цель где-то носилась, кружилась и все время куда-то ускользала. Я не буду больше его искать. Я вообще не буду больше никого искать, разве что кого-нибудь случайно встречу — живую плоть, к которой можно прижаться и немного согреться.

В ночном магазине я купила себе льежскую вафлю, шоколадный батончик «Марс» и грушу. Обворожительно улыбнулась индусу, сидевшему за кассой. Он сидел не шелохнувшись и смотрел мимо меня. Мужчины, десять лет назад расставшиеся со своей родиной и семьей, чтобы трудиться на износ на Западе, не так быстро клюют на порцию секса от отчаяния. Во всяком случае, я это так поняла. А может быть, я просто не очень вкусно пахла, у меня были слишком запавшие или слишком грустные глаза, или же тот самый бирюзовый квадрат оставил глубокую отметину на моем лице.

Я села перекусить на ступеньках гостиницы. Прижалась спиной к стене, под дождем остались лишь мои голени и ступни. В окнах ресторана сверкали люстры и столовые приборы. Я чувствовала себя девочкой со спичками из сказки, которую мне так часто рассказывал дядя Хюго. Это он виноват в столь рано проявившейся у меня тяге к патетике. Он забивал мою юную голову слезливыми рассказами. Я даже подозревала, что он до сих пор этим занимается — мой алкоголический ангел-хранитель. Я представила, как он смотрит на меня сверху, из пустого пространства между небом и адом, приюта смертных, которые не смогли сделать выбор между Добром и Злом и оттого поверили в Печаль. Там плакал сейчас мой дядя и засыпал землю снежными кристаллами. Для полноты картины мне оставалось только снять обувь.

«Марс» кончился, снег таял, едва касаясь асфальта, и никого, кто хотел бы разделить со мной ложе, так и не нашлось. Ночь готовилась тянуться бесконечно, улицы могли предложить лишь пустоту, и даже чайки и те спали.

«Не бойся чувствовать, дорогая, бойся упасть», — шептала я вслух сама себе.

Но никто не пришел, даже отдаленно похожий на Джина Келли[39], не спрыгнул с фонаря и не пригласил, щелкая пальцами в такт музыке, исполнить чечетку на асфальте среди луж. Даже этого не было.

* * *

Ночной мотылек не унимался. Каждую ночь он возникал словно из пустоты, делал мертвую петлю, после чего, изящно спланировав, садился на стол и несколько раз даже мне на плечо.

— Молодой человек, на вас сидит насекомое, — шепнул мне однажды сморщенный старичок, который ждал, пока я выдам ему ключ.

Он и сам немного смахивал на насекомое.

— Я знаю, — ответил я, осторожно подставляя палец, чтобы мотылек мог на него перелезть. Я с гордостью продемонстрировал его не слишком заинтересованному постояльцу. — Можете взять его себе, если хотите.

Но ему нужен был только его ключ.

Я старался быть верным своему решению не привязываться к ночному мотыльку. Но чем больше я стремился не обращать на него внимания, тем упорней он меня завоевывал, выделывая самые что ни на есть рискованные акробатические трюки. Однажды во время одного из таких трюков его сдуло порывом ветра, ворвавшимся вслед за поздним постояльцем. Мотылек вылетел через распахнутую дверь. Я не удержался и подбежал к окну. Когда я увидел его сидящим на припаркованной машине, мне стало неловко и я решил, что так оно, пожалуй, даже лучше для нас обоих.

В следующую ночь я едва смотрел на экраны. Часами шарил повсюду глазами, переводил взгляд с двери на окна и затем на кондиционер. Его нигде не было. Мне его не хватало. Через неделю я не выдержал. И когда я наконец обнаружил его в высокой прическе одной дамы, что пришла за ключом от своего номера, я от восторга чмокнул тетку в лоб.

После окончания дежурства я брал мотылька с собой в комнату. Там предметом его живейшего интереса служила меховая подкладка моей ядовито-зеленой куртки. Но поскольку я не доверял качеству краски на этой куртке, я сначала старался держать ее от него подальше. Через некоторое время я стал себя одергивать. Я вспомнил о Фредерике и подумал о том, что весь мир охвачен нищетой, коррупцией, голодом, безразличием и страхом. Поэтому нежности к какому-то ночному мотыльку должны быть положены разумные пределы. Я назвал его Эрнест.

Работники кухни здоровались со мной вежливо, уборщицы и горничные смеялись над моими глупыми шутками. Когда любезный администратор приходил сменить меня в семь утра, я шел завтракать на кухню ресторана. Завтрак готовил сам шеф-повар. Этот мужик был страшный зануда. Налоги изобрели, чтобы отравлять ему жизнь, турки на этом, естественно, греют руки, на улицах все больше мусора — и в этом, конечно, тоже турки виноваты; доказательством служит сама система: все эти правительственные скандалы, а потом у них все шито-крыто, перевернутые цветочные ящики у входа в его жилище — ему давно уже все стало ясно.

Я всегда с ним во всем соглашался, протягивая тарелку для добавки. Как ни странно, он, похоже, испытывал ко мне своего рода почтение. То же самое можно было сказать и об остальном персонале гостиницы. Мне показалось, что, прежде чем я в первый раз вступил на ночное дежурство, Стан собрал их вокруг себя и голосом громовержца провозгласил: «Бенуа Де Хитера вы и пальцем не тронете. Вы будете проявлять к нему особое уважение и вести себя как подобает. Ибо перед вами человек, который все в жизни повидал и все испытал. Это непревзойденный самородок, который согласился отдавать свою эрудицию и мастерство ради нашей общей безопасности в ночные часы». Произнося эту речь, Стан устремлял свой единственный глаз по очереди на каждого из подчиненных. Даже шеф-повар не нашелся чем возразить, а самая сентиментальная из горничных и вовсе расплакалась от переизбытка эмоций. Что-нибудь в этом роде наверняка было. Неспроста же я им вдруг так полюбился? Они обращались ко мне исключительно на «вы» и не приставали с расспросами насчет коробки с дырочками, которую я таскал за собой повсюду. В ней я относил Эрнеста в свою комнату после дежурства.

Эрнест! Ничто в те дни не было мне милее, чем он, — это маленькое чудо, которое явилось ко мне без спроса в чужом краю и во время года, когда другие бабочки спят, если, конечно, их не разодрала в клочья какая-нибудь летучая мышь или ночная ласточка, не расплющил ботинок сорок четвертого размера и не погубил какой-нибудь еще несчастный случай.

Свои свободные часы я проводил в библиотеке за изучением повадок и обычаев ночных красавиц. Степень моего погружения в тему, прежде казавшуюся мне совсем неинтересной, граничила с аутизмом. Я часами рассматривал картинки, запоминал названия бабочек, углублялся в ритуалы их спаривания, особенности их любимой пищи. Я зарисовывал орнаменты крыльев в специально приобретенном блокноте. Я проводил целые дни в зоологическом музее, стараясь не привлекать внимания Эрнеста к страданиям десятков несчастных созданий, пришпиленных на булавку. Сам же затаив дыхание любовался коллекцией ночных красавиц. Здесь было все, о чем человек только может в жизни мечтать: забытые желания, впечатления и мысли, неподвижные под стеклом. Яркие, цвета лимонного мороженого крылья желтой медведицы, до неприличия пухлое тельце малинного коконопряда, скромность свинцово-серой лишайницы, кокетливость подвижной медведицы, пестрота пяденицы крыжовниковой и желтоватый окрас watsonalla binaria[40] — от всего этого великолепия у меня волосы вставали дыбом на голове.

Но ни одна из чешуйчатокрылых не могла соперничать в совершенстве с ленточницей красной, породой, к которой относился Эрнест. Начнем с того, что ни одна из бабочек не могла похвастаться такими размерами, разве что ночной павлиний глаз, но этот несчастный даже в весьма преклонном возрасте заворачивался на зиму в кокон, в результате чего ему не хватало известного лоску. Ленточница красная, напротив, отличалась редкой сообразительностью. У меня перехватило дыхание, когда я прочел о том, как она, еще в стадии гусеницы, сбивала с толку своих врагов, притворившись веточкой. Причем так натурально! В этом я убедился, рассматривая фотографию в библиотечном томе.

— Ах, Эрнест, что за умница! — прошептал я в невольном восторге, склонившись к коробке.

В замкнутом пространстве своей комнаты я выпускал его на свободу. С самого его появления я ни разу не отдергивал шторы на окнах. Солнечные лучи не должны были его пугать. Я снимал с коробки крышку и наблюдал за тем, как он, описав круг по комнате, с аппетитом принимается за тополиные листья, мной заранее тщательно отобранные. Ивовые листья он тоже любил, но, как я заметил, все же предпочитал тополиные. Я не отрываясь следил за его повадками во время еды, за энергичными подергиваниями его усиков и передних лапок. Темно-серый цвет его внешних крыльев подчеркивал великолепие черно-красных нижних. Они были похожи на вино и пламя, засохшие лепестки роз, а также на кожу, раскрасневшуюся от поцелуев. А еще они напоминали одно из маминых платьев.

Я спал теперь каждый день с девяти до двух. И хотя мой сон периодически прерывался, я не помнил такого со времен бассейна. Это скромное достижение я считал заслугой Эрнеста. Конечно, своим относительным благополучием я был обязан в первую очередь Стану. Однако он не являлся мне в снах, заполненных крыльями и их многоцветьем. Часто меня будил мой собственный смех.

Стану было известно об Эрнесте. Во время одного из своих ночных визитов в отель он пронаблюдал за мной и увидел, что я осторожно достаю из коробки и кормлю своего питомца.

— Милый Бенуа, — рассмеялся он, — а ты не считаешь, что насекомое в коробочке — забава больше для детей?

Я тоже рассмеялся, смущенно, не уверенный в том, что за этим последует.

— Держи его у себя в комнате, о’кей? Просто чтобы клиентов не распугать. И смотри, чтоб он не сожрал мои шторы, ладно?

Я выполнил то, о чем он просил, но все же почувствовал себя уязвленным. Подумаешь, его отель, его ресепшн, его шторы! Отправив Эрнеста в комнату, я, как обиженный мальчик, снова уставился в экраны. Подпер кулаками голову и упорно не отвечал на улыбки поздних постояльцев.

Мое дурное настроение исправилось лишь через несколько часов. Я буду стараться сохранить дружеские отношения со Станом. Он человек редкой души, я многим ему обязан. Даже моей встречей с Эрнестом. Интересно, прилетел ли бы он ко мне, если б я не работал в отеле? Было ли это случайностью? В ту минуту, когда мои мысли стали вновь обращаться к крыльям и цветам, мой взгляд приковал один из телеэкранов, так притягивает магнит килограмм гвоздей. На крыльце отеля сидела моя мама! Но этого не может быть! Я замер, наблюдая за ней, жующей шоколадный батончик. Ее лицо было скорбным. Я понимал, что должен к ней выйти, но не мог ни на шаг сдвинуться с места. Лишь после того, как она встала и грустно перекинула свою сумку через плечо, я на деревянных ногах направился к двери. Но ее там уже не было.

Это Майя пришла за мной! Несколько месяцев спустя! После всего, что произошло! Но я слишком поздно спохватился. Фруктовая косточка, которую я надежно похоронил под кожей, загнав в нее всю свою боль, похоже, собиралась прорасти. Я не хотел об этом думать. И все же это не давало мне покоя: мысли, как ничто другое, легко просачиваются наружу. Было около часа ночи, и я решил сосредоточиться на Эрнесте, спавшем в углу потолка.

— Эр-не-е-ест! — Я всегда окликал его мальчишеским голосом хориста. Почему-то это казалось мне правильным.

Он немного прополз вперед, словно хотел повернуться ко мне, чтобы лучше меня видеть. Я помахал ему рукой. Он полетел вниз и через полметра свободного полета расправил крылья. Потом тихо приземлился на мою ладонь и дал пару минут собой полюбоваться. После чего снова взлетел и исчез в одном из карманов моей ядовито-зеленой куртки. Эта куртка со дня моего заселения в номер валялась в углу. Стан подарил мне новую, не такую странную верхнюю одежду, чтобы я мог как-то пережить зиму. Пора уже было выбросить на помойку это зеленое страшилище, но, похоже, оно чем-то полюбилось Эрнесту.

Сегодня я понял причину. Спустя некоторое время, гордо размахивая крыльями, он снова выпорхнул наружу и сел на подлокотник кресла. Вместе мы наблюдали, как из теплой подкладки курточного кармана выползли несколько гусениц и неспешно перебрались на ламинат — всего их было пять. Они по очереди поднимали вверх на три четверти свои крошечные тельца. Когда я склонился над ними, они замерли и превратились в веточки.

Я в восторге захлопал в ладоши, мои глаза увлажнились.

— Эрнест, так ты, оказывается, женщина! Девочка моя, да как же это ты смог? Целых пять! И гляди, какие смышленые! Все в тебя, моя милая, все в тебя!

Я забыл про Майю, забыл о том, что Стан пригласил меня в оперу, забыл о себе. Чуть не прыгая от радости, я перестлал ложе из тополиных листьев в коробке с дырочками. Эрнестина наблюдала с одобрением, устроившись у меня на плече.

Мои грезы разрушил громкий стук в дверь. Не успел я спрятать Эрнестину и пятерых ее отпрысков куда-нибудь подальше, как ворвался Стан.

— Куда ты запропастился, подлец? Я ждал тебя полчаса у входа в оперу. Промок до нитки под этим проклятым дождем. Хотел бы я знать…

Потрясенный, он уставился на Эрнестину, вдохнувшую жизнь в свои веточки.

— Иисус-Мария… террариум разрастается, — промолвил он, сам не свой.

— У Эрнестины появились детки, — сказал я.

Это была тупая фраза. Я почувствовал, как мои щеки заливает румянец.

— Эту букашку зовут Эрнестина?

Стан нервно грыз ногти.

— Прости, что заставил тебя ждать, Стан.

Я и правда искренне сожалел. Я показал себя плохим другом. Стан, задумавшись, молчал. Но Эрнестина вдруг повела себя не по-товарищески. Она дерзко взмыла вверх и уселась на шторы, после чего с громким чавканьем принялась выедать на них дырку.

— Ладно, проехали, — сказал Стан, складывая руки на груди. — Не будем поминать дурное, только этому насекомому здесь не место.

Он резко растворил окно и похлопал по шторе. Эрнестина, подергивая усиками, спланировала на подоконник. В панике я бросился на окно. Из-за моей неосторожности стекло треснуло. Один из осколков вонзился мне в плечо. Я быстро выдернул его из порвавшейся ткани своей рубашки, окрасившейся в красное.

— Черт побери, Бенуа! — воскликнул Стан, в испуге отпрянув.

За окном махала крылышками Эрнестина, она летела на свет полной луны. Я смело пролез сквозь торчащие стекла наружу. К счастью, моя комната находилась на первом этаже. Но я был способен прыгнуть за ней и с шестого.

Я слышал, что Стан все зовет и зовет меня — пока его голос не заглушил грохот автострады. Эрнестина коснулась крылом грузовика и полетела в сторону центра города. Она неутомимо работала крылышками. Казалось, она играет со мной в какую-то игру: не отрывалась больше чем на десять метров и всякий раз поджидала, если я терял ее из виду.

Долетев до террасы кафе, она позволила мне подойти поближе, словно хотела проверить меня на мизантропию. Я не поддался на эту уловку и твердым шагом приблизился к ней.

— Ха, вот она, моя девочка! — сказал я.

Мне было наплевать на любопытные взгляды группки подростков, сидевших за соседним столиком. Что мне за дело до них, пускай себе тянут шеи, я ведь могу в любую минуту повернуться и уйти!

Эрнестина смотрела на это иначе. Когда разделявшее нас расстояние стало не больше чем в палец, она вспорхнула и, описав в ночном воздухе дугу, спикировала, словно на американских горках, на грудь какой-то толстой девочки. Та громко завизжала. С омерзением я наблюдал, как девчонка приложила к крылышкам Эрнестины горящий конец сигареты. Раздалось странное шипение, которое заглушил мой крик. Крылышки с зазубренными краями свернулись в трубочки. Шесть лапок моей замученной подружки бессильно задрожали. Едва она коснулась ими земли, как истеричная ведьма раздавила ее своим сапогом.

Когда я увидел темно-коричневую пыль — все, что осталось от Эрнестины, — в моем мозгу произошло короткое замыкание. Я приподнял толстую девочку за волосы со стула. Дальше этого я не пошел. Но какой-то мальчишка кинул в меня плетеным стулом, а другой отправил меня в нокдаун метким ударом кулака. Похоже, они оба одновременно с размаху нанесли мне удары ногами по животу и по яйцам. То, что в следующие бесконечно долгие мгновения пришлось пережить моему извивающемуся на земле телу, казалось нападением целого войска. Эрнестине каким-то образом удалось втянуть обратно свои валяющиеся возле ножки стола внутренности. Ее тельце опять было целым, от ожога не осталось и следа. Она прикрыла голову крылом и проскочила, невредимая, сквозь молотильню ног. Потом уселась на металлическую крышку пивной бутылки в сантиметре от моего носа и, встав на задние лапки, победно развернула крылья. Я грустно ей улыбнулся. Она мне подмигнула.

— Ну как, Бенуа, может быть, напоследок споем? — спросила она меня хрипло.

— С удовольствием, — сказал я, облизывая с верхней губы кровь.

И тогда она запела песню, которую всегда исполнял Чет Бейкер, — моя Эрнестина пела ее, не уступая мощью Элле Фитцжеральд, одновременно отбивая лапкой такт. «I get along without you very well». Я с улыбкой отвел глаза. Ох уж эта Эрнестина! Как она меня хорошо изучила! «Of course I do». Над головами рычащих от злости хулиганов неслась, разрастаясь, на свет луны целая вереница ночных бабочек. «Except when soft rains fall and drip from heavens, then I recall…» Бабочки со всех сторон окружали мою маму, придерживая ее за платье. И все-все улыбались… «The thrill of being sheltered in your arms». Миллиарды крылышек заслоняли собою звезды. «Of course I do»[41].

* * *

Ночь была промозглой и бездонной. Просидев час в кафе, где собралось множество молодых счастливых пар, со стаканом текилы «Санрайз», я решила завязать со своим богемным образом жизни. Мне захотелось услышать знакомый голос, позвонить кому-то, кто приехал бы и забрал меня отсюда. Друзьям, родственникам, бывшим друзьям — не важно. Тому, кто готов безоговорочно протянуть мне руку помощи. Кто не ждет от меня ничего взамен. Как, например, Брам.

Я нашла телефонную будку, сунула в прорезь один евро и набрала номер. Он снял трубку лишь с шестидесятого гудка.

— Это Брам, я слушаю. Что случилось? — Его голос звучал поразительно мужественно и самоуверенно.

— Брам, darling![42] Это я, Майя.

— Здравствуй, Майя.

(Я уже поняла, что дело плохо.)

— Я подняла тебя с постели?

— Разумеется.

— Прости. Послушай, дорогой, я тут на море, и у меня на душе кошки скребут. Ты не мог бы приехать меня забрать?

— Майя, сейчас полтретьего ночи. Садись утром в первую электричку и заходи ко мне, если хочешь.

— А еще суше нельзя? Что с тобой?

— Я занимаюсь на курсах психологической самообороны «Учись за себя постоять».

— Поздравляю.

— Спасибо. Слушай, каждый сам несет ответственность за свою жизнь. И ты в том числе. Я не твоя комнатная собачка.

— Мне нужна не комнатная собачка, дорогой, а просто друг, который бы за мной приехал.

— Мне очень жаль, Майя.

Из-за этих чертовых курсов психологической самообороны мне не на кого было больше рассчитывать. В моих сосудах маршировало целое войско удрученных повстанцев. Ругань, жалобный голос, слезы — ничто не помогало. Не Брам, а сто двадцать килограммов бетона повышенной прочности. После долгих уговоров он все-таки сообщил мне номер Кати. Как выяснилось, она не уехала в Мозамбик. Она наконец-то встретила своего сказочного принца в собственном городе. «Только не пугайся, если трубку возьмет один твой старый знакомый».

— И кто же это? — воскликнула я.

— Я не имею права…

— Брам, черт побери, кто?

— Ремко.

Я с такой силой швырнула трубку на рычаг, что вся будка задрожала. «Да в нем секса не больше, чем в рулоне туалетной бумаги!». My ass![43] Она не имела права! Это было мое, мое, мое! Мое околевшее прошлое, мое утраченное будущее, мои ошибки! Эти двое теперь будут трахаться, производя целый выводок детей, и наряжать елки! Покупать дома и фоткаться во время отпуска! Ублюдки! Армия повстанцев в моей крови изрешетила врага. Сквозь мрак ночи я помчалась куда глаза глядят. Единственное, о чем я была сейчас в состоянии думать, был кубик Рубика, который я когда-то в детстве получила в подарок от Деда Мороза. Я переклеила все квадратики, но один потеряла. Скрывая в руке грань с черным квадратиком, я с милой улыбкой показывала кубик всем, кто только пожелает. Все ахали и хлопали в ладоши, гордились мной — такая умная головка на столь юных плечиках! А вечером я брала кубик Рубика в свою постель и прятала его под подушку, а потом кусала подушку зубами, чтобы никто не слышал моего плача. Так я встречала рассвет, понимая, что надо как-то жить дальше. Тогда с этого стоит и начинать, чтобы первой мыслью при пробуждении было: «Мой кубик никогда уже не будет целым».

Ничего иного, как напиться до потери сознания, мне не оставалось. Закрытые жалюзи окон маячащего впереди бара так же мало о чем мне говорили, как и название заведения. «The Pussycat»[44] — сверкали розовые неоновые буквы. «Girls! Girls! Girls!»[45] Как оригинально! Мне было уже все равно. Пусть я потрачу здесь свои последние деньги, пусть выблюю, если надо, остатки желчи. Может быть, я даже назначу цену за то, чтобы ночью меня связали и какой-нибудь мерзавец кончил бы мне прямо в физиономию. Почему бы и нет?

Мое появление было встречено косыми взглядами. Бармен, хитро поглядывая, налил мне кайперошку[46] в коктейльный стакан в форме двух женских грудей. Как трогательно! К счастью, водки он не пожалел. От водки у меня поползла вверх температура. Кончики пальцев покалывало. Я гладила стеклянные груди в надежде хоть немного охладиться.

Ну и сборище! Я не понимала, как у этих мужиков вообще может стоять после такого количества шампанского. Путаны тоже были не в лучшем виде. Они устали и мечтали о солнце своей родины. Или они просто устали.

От окурка своей сигареты я зажгла новую. Из-за жара у меня пересохло во рту. Я заказала еще одну кайперошку и, до того как поднести стакан к губам, прислонила его к своему горячему лбу.

Когда мне на спину нежно легла чья-то рука, меня это абсолютно не удивило. Это был сигнал к началу финального поединка между жаждой падения и верностью морали. Либо я сейчас убегу, поспешу на первую электричку, либо шепну цену на ухо человеку, стоящему за моей спиной. Какова рыночная цена моего тела? Двести пятьдесят или это уже слишком? А может быть, цена определяется допустимой степенью падения? Прикосновение руки было спокойным, почти нежным. Невыносимо нежным.

На экране над бутылками виски шел немой восьмимиллиметровый фильм. Двое дюжих мужиков прокачивали с двух сторон чернокожую девушку. Она зажмурила глаза. Я тоже. Разве не можем мы раз, хотя бы один раз влезть на столы, все вместе? И запеть на три голоса, что все будет хорошо, что ветер переменится и буря уляжется? Что паруса уже подняты и судно готово отплыть в далекую неизвестную страну?

Я сделала последний глоток и обернулась.

* * *

Людям, которые оказались по уши в дерьме, порой говорят в поддержку, что после самого мрачного часа ночи обязательно наступает рассвет. На личном опыте я убедился, что это не так, по крайней мере, в переносном смысле. В буквальном смысле это соответствует истине. Как бы то ни было, здесь, на пляже, было чертовски темно.

Меня привел в сознание какой-то нарастающий стон. Только через пять минут я понял, что все эти звуки произвожу я сам. Классно они меня отдубасили — эти защитники толстой девочки! Но не тащили же они меня сюда на себе? Скорей всего, выкинули мое согнутое пополам тело из багажника и пустили кубарем вдоль волнореза, где оно и осталось лежать в ожидании прилива. Как забавно, что, несмотря на все их усилия, я все еще жив! Может быть, я бессмертен? Подобный приступ мании величия вызвал мощный протест моего тела, простреливаемого болью. Но я забыл ее острые иглы в плече и ногах в ту минуту, когда мой желудок резко сократился и вытолкнул через рот свое содержимое — в основном это была кровь. Я перевернулся на бок, и мое лицо встретилось с моей же ладонью. Я ощупал ею лицо со всех сторон. Мою физиономию разнесло, мне кажется, не меньше чем в два раза! Сгусток крови над верхней губой был вдвое больше носа. Я попытался отковырнуть этот сгусток, но он держался прочно.

Прилив находился от меня всего в одном метре. Я пополз в сторону воды, как придавленная змея, и окунул лицо в низкую волну, плещущую мне навстречу. Соленая вода разъедала мне раны. Зато она растворила сгусток крови, а прохлада благотворно подействовала на мои органы чувств, до этого превращенные в месиво. Так легко вы меня не возьмете! Зарубите это себе на носу!

Никогда еще мне не было так тяжело подняться на ноги. Собирая себя по косточкам, я имитировал эволюцию от полного ничто до хомо сапиенс. Меня бы не удивило, если бы теперь, после моего воскрешения, моя рука превратилась в автомат Калашникова и я начал бы расстреливать все живое на своем железном пути. Но пока мое движение вперед представляло собой нечто среднее между тройным прыжком легкоатлета и современным танцем.

Восходящее солнце все ярче освещало мой путь, пролегавший среди всякой дряни и мусора, оставленного туристами на пляже. Первые чайки злорадно кричали, глядя, как я взбираюсь вверх по ступенькам. Или это они меня подбадривали? Можно было подумать и так.

Мой шаг становился все быстрее и тверже, но стоять было по-прежнему трудно. Судя по тому, что я смог удалиться от пляжа не меньше чем на километр, переломов у меня, скорей всего, не было, хотя полностью я этого не исключал. Капли крови следом за мной на мостовой шли через столь равные промежутки, что мне позавидовал бы сам Мальчик-с-пальчик. Моя рана на плече продолжала кровоточить, а левая штанина была вся в какой-то жиже, состоящей предположительно из органических отходов. Вид у меня был такой, словно я вымазался с ног до головы в скульптуре из песка. Надо поскорей принять меры дезинфекции. Наши пляжи, в конце концов, не самые чистые на свете!

Первая живая душа, с которой я столкнулся, был коренастый вышибала из стрип-бара. Только бы он не сказал, чтобы я валил отсюда подобру-поздорову! Он этого не сказал. Он сказал, чтобы я обождал в предбаннике, возле внутренней стеклянной двери, а сам полез под стойку, за красным йодом и аптечкой. Хорошие люди встречаются порой в самых невероятных местах. А вот посетители бара были как раз под стать обстановке: пустившиеся во все тяжкие конторские служащие, бывшие зеки и постоянные клиенты. С прогорклым энтузиазмом они сдергивали с танцпола и с табуретов возле барной стойки остающихся девушек, стремились прильнуть к ним своими ослабевшими чреслами. Кое-где за столиками сидели одиночки, они молча напрягали извилины, стараясь придумать, что бы такое сказать женам в свое оправдание. Долгие века эволюции — и все коту под хвост!

Ее я заметил последней. Но узнал ее сразу, хотя она сидела ко мне спиной, забившись в угол. Почти неприметная девушка с коктейлем, курящая сигарету за сигаретой. Она была немного похожа на охотницу за сумочками, с ее резкими движениями и волосами, торчащими во все стороны. Я надеялся, что она пришла сюда не затем, чтобы красть. Впрочем, в подобном месте это все же лучше, чем продавать. Может быть, она ждала, что с ней кто-нибудь заговорит? Тогда я должен стать первым. Вышибала не показывался. Я с усилием толкнул дверь бара. Мой ужасный вид никому не показался странным. Может быть, они подумали, что я явился сюда с маскарада? Нет, скорей всего, им было просто наплевать, что в их ряды затесался тип, избитый до полусмерти.

— Майя! — крикнул я.

Она, разумеется, меня не услышала — из-за грохота усилителя над ее головой. Я осторожно положил руку ей на спину — до ее плеча она просто не дотягивалась. И стал терпеливо ждать, когда она обернется. С пластиковой коробкой от «Таппервэа»[47], в которой хранилась аптечка, к нам подошел вышибала и тоже стал спокойно ждать вместе со мной.

Она повернула голову и ошарашенно на меня посмотрела. На несколько секунд я растворился в ее глазах. Они очень напомнили мне глаза мамы. Затем она перевела взгляд на вышибалу и взяла у него из рук коробку. Она присела передо мной на корточки и разорвала на мне штанину. Она так умело обрабатывала мои раны, словно делала это каждый день. Она возилась со мной в окружении всех этих типов и проституток, которые, гогоча и виляя бедрами, направлялись прямиком в ад: делала дезинфицирующие примочки и компрессы, останавливала кровь, прикладывала вату и перевязывала раны километрами бинтов. Последним предметом ее заботы стала ссадина у меня над бровью. Управившись со всем этим, она улыбнулась. Я прикоснулся разбитыми губами к ее горячему лбу.

Майя продолжает улыбаться и тогда, когда мы переступаем через порог ресторанной кухни. Белая мраморная рабочая поверхность стола возле раковины безупречно чистая. Она прикладывает к ней по очереди свои горящие щеки.

Мое открытие меня потрясло. У меня дрожат руки. Пусть Майя сейчас просто сядет. Ей не нужно ничего делать. Я все сделаю сам.

* * *

Пока он разбивает яйца вилкой, я смотрю на его спину. На его бурое плечо, на его фиолетовый распухший висок. И улыбаюсь, замечая, что он нервничает. Я умираю от голода.

Он нарезает цикорий и смешивает его с майонезом. Рот из помидора, нос из картошки в мундире. Со сковородки на него смотрят глаза. Они не плачут. Они почти готовы.

Я ем. Он следит за каждым моим движением. До тех пор, пока я все не доела.

— Как вкусно! — говорю я, складывая приборы в тарелку.

— Ты похожа на мою маму, — говорит он.

Я почему-то и раньше это знала.

И затем.

Может быть, вскоре мы выйдем на улицу и почувствуем, как город обнимает нас со всеми его кораблями, автобусами и деревьями. Дыханием, голосами и кровью. С его днем и ночью. С людьми, среди которых я и мы оба.

Может быть.