Книга «33 новеллы о любви» увидит свет летом этого года, а посетители портала ThankYou.ru могут прочитать её уже прямо сейчас.
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
…- странники любви,
Мы — птицы кочевые,
…всякий дом — гнездо,
…всякий дом — чужбина…
…Посвящаю эту книгу двум моим Великим Учителям, которые знали, что в Слове, как в древней амфоре, заключено самое великое Вино Мудрости и Поэзии!
…Джелаладдин Руми и Иван Бунин…
Древние арабы говорили: «Поэзия — это Дорога, где след одного верблюда неминуемо попадает в след другого…»
О, Господь!.. О, Всещедрый!..
…бы мне хотелось, чтобы след моего нищего осла попал в следы этих божественных Верблюдов…
…И что же ты хочешь набросить сачок для ловли бабочек на пирамиду Хеопса или на океан бушующий…
Издательство «Художественная литература» выпустило в свет семитомное собрание сочинений Тимура Зульфикарова.
Когда глядишь на эти семь книг — дух захватывает, как от зрелища египетских Пирамид.
Не зря какой-то современный суфий обронил: «В пустыне мировой поэзии явился Семигорбый Верблюд…»
Чтобы расшифровать Письмена Зульфикарова — нужен целый институт литературоведов, философов, богословов.
Я попробую сказать несколько слов…
Творчество поэта — это необъятный эпос. Такой же, как «Рамаяна» или «Одиссея». Но это эпос ХХ века, оснащенный достижениями современной литературы, музыки, живописи, философии, кинематографа.
В этом смысле творчество Зульфикарова — это не только литература, а культура, а иногда — и религиозное Откровение.
К таким Откровениям я бы отнёс «Книгу Детства Христа», «Книгу смерти Амира Тимура» и «Исповедь Ивана Грозного».
Эпос всегда населён великими фигурами мировой истории.
Герои зульфикаровского эпоса — Будда, Иисус Христос, царица Хатшепсут, Чингисхан, Батый, князь Михаил Черниговский, Сергий Радонежский, Дионисий-богомаз, протопоп Аввакум, Иван Грозный, Омар Хайям, царь Бахрам-гур Сасанид, легендарный мудрец Ходжа Насреддин, Амир Тимур, Пушкин, Камол Бехзад, Мушфики, Иосиф Сталин…
Но творенья нашего автора — это не исторические дотошные стилизованные романы, а уникальные современные мифы.
Он творит свои поэмы, как Шекспир творил свои огненные фантазии из хладных хроник.
С приходом Зульфикарова в русскую литературу хлынули герои, идеи, религии, этносы, звери, растения, которые раньше в ней никогда не бывали.
Империя русской литературы и философии блаженно и необъятно расширилась, приняв в себя новые духовные пространства.
Например, суфизм в совершенно новых притчах, иль царицу Хатшепсут в неслыханном сюжете, иль Иосифа Сталина, как Эверест необъятной власти… и т. д.
…профессор Геворкян пишет: «В уникальном повествовании Зульфикарова узнаются ритмы, поэтические образы, свето-цветовая феерия поэтов Древности, Средних Веков и Возрождения, великие ветры мировой культуры — от библейских пророков, Соломоновой «Песни песней», аттических трагедий, персо-таджикских поэм-дастанов, газелей, притч суфиев…
Что-то от Рерихов, что-то от «сумасшедшего» Ван-Гога, от Гогена, от священной флорентинской живописи, от тончайшего лиризма Рудаки, Хайяма, Фирдоуси, от древней китайской и индийской поэзии…
…Вселенная в поэтическом горниле поэта…»
И еще: «Дар Зульфикарова бесценен, он поэт — от пророков, которые когда-то были пастухами…»
…можно добавить к этому диагнозу?..
Послушаем еще одного блистательного критика — Валерия Плетнера — увы — недавно ушедшего от нас в небесные селенья.
Он пишет в своём эссе «Z»: «Раздумывая над его феноменом, я споткнулся на Свифте. Показалось: писатели-лилипуты, облепившие Гулливера… Серость завладевает искусством… Завладевает, завладевает тысячу лет, другую… Пока не возникнет новый Гулливер-писатель… Вот и Зульфикаров — явление неслыханное по языку, теме, жанру, стилю… Эффект такой, будто заговорил «великий немой» или после черно-белого изображения вспыхнул цвет…»
Эпическая поэзия — редкий гость в мировой литературе.
В русскую словесность эта древняя дионисийская Гостья за последние два века являлась трижды.
…«Мёртвые души» Гоголя, «Война и мир» Толстого и «Тихий Дон» Шолохова.
И вот вспыхнула бриллиантовая плеяда зульфикаровских эпических поэм: «Исповедь Ивана Грозного», «Книга смерти Амира Тимура», поэма-роман «Земные и небесные странствия поэта» (английская премия «Коллетс» за «Лучший роман Европы-93 г.), роман «Стоящий и рыдающий среди бегущих вод» (представлен на соискание Нобелевской премии), роман-миф «Коралловая Эфа» («Лучшая книга года — 2005» и премия Антона Дельвига.)
В поэме «Земные и небесные странствия поэта», в этой циклопической мессе, повествующей о земных и загробных хождениях современного поэта, явлена нам в образе тысячелетней героини Анастасии судьба Тысячелетней России — от Святого Крестителя Владимира до тирана Сталина…
На Востоке Тимура Зульфикарова считают тайным суфием, одним из воплощений великого странника Ходжи Насреддина — героя 43 стран, который знает туманные тропы, ведущие в загробный мир…
Зульфикаров пишет: «…В своих необъятных странствиях Ходжа Насреддин часто забредал и в сады Рая, и там подолгу беседовал с Апостолом Петром, но без сожаления покидал Рай, и возвращался в земную пыль… Интересно, о чём они беседовали?..»
Может быть, спросим у самого Тимура Зульфикарова?..
То есть у Ходжи Насреддина, путешествующего в Двух Мирах…
Книга «Золотые притчи Ходжи Насреддина» была отмечена премией «Ясная поляна» в номинации «Выдающееся художественное произведение русской литературы».
Поразительно, что наш современник творит вечный фольклор Востока, как безымянные острословы сотворили бессмертный юмор Одессы…
Я слышал многие притчи, изреченья, стихи Зульфикарова, как народные анонимные анекдоты в пыльных чайханах Азии, в кудрявых застольях многомудрого Кавказа, где творил бессмертный Расул Гамзатов, и в хмельных посиделках Дома литераторов, где сгорело немало талантов…
И еще: огненной публицистикой Зульфикарова зачитывается вся Россия… (например, письма к Путину, к Ельцину, к президентам Рафсанджани и Клинтону)
И это не тленная журналистика, а трагические письмена-свидетельства страшных событий гибели Империи… Их будут читать и через 100 лет…
…публицистика восходит к страстным вопрошаньям, к инвективам Гоголя, Достоевского, Толстого, Розанова, Солженицына…
И ещё: по сценариям поэта снято несколько мировых шедевров, а его пьесы — вечный репертуар некоторых театров, исповедующих древнее искусство «павлиньего хвоста», а не бесконечное достоевско-чеховское копанье в архивах ада…
И ещё: в ХХ веке только Набоков и Платонов создали свой стиль…
И наш поэт сотворил уникальный экстатически-наркотический стиль, где каждая строка вопиет, пьянит…
Забыли мы, что Слово может пьянить, возвышать душу, уносить её в Небеса, в вечноцветущие райские сады…
Зульфикарова можно безошибочно узнать по любой строке и даже по одному слову…
И ещё: Зульфикаров сотворил новый, Третий канон русской поэзии после Пушкина и Хлебникова.
В двухсотлетней одряхлевшей клетке русского стихосложенья уже не может жить новый соловей.
И вот наш поэт творит полифоническую многорелигиозную поэзию, несущую по 15 эпитетов и 10 глаголов в строфе, похожую на церковный хор, на мессу Баха… на павлиний хвост, на ночное звёздное небо…
Несколько сот его лирических стихотворений представляют абсолютную новацию в застывшей, после Пушкина и Хлебникова, оцепеневшей от этих двух гениев поэзии.
Он сделал для русской поэзии то же, что Гоген, Сезанн и импрессионисты для мировой живописи…
Поэзия стала не плоской и одноголосой, а многоголосой, объёмной, как сама природа, как современное кино…
Жаль, что размеры статьи не позволяют мне процитировать любое его стихотворение в доказательство моих тезисов.
Кто, например, в русской словесности дерзнул с изумляющей подлинностью написать о Явленьи Богородицы с Младенцем в русских бездонных снегах Рождества?
…о Втором Пришествии Христа, одиноко бредущего по необъятной русской равнине к забытой заброшенной русской деревне, где Его ждут последние вдовы-старухи…
…о дивном появленьи огненного Пророка Мухаммада в нынешнем, нищем, разорённом гражданской войной, таджикском кишлаке (новелла «Золотой плов Пророка»).
…о встречах-беседах юного странника Иисуса Христа с пророком Зороастром в персидских горах Бисутуна в окруженьи грифов и орлов…
…о встрече Иисуса с Блаженным Буддой, который вернулся на землю, чтобы увидеть Христа под деревом Бодхи… («Книга Детства Иисуса Христа»)
…божественные виденья навсегда врезаются в сознанье и подсознанье читателя.
Зульфикаров обладает редчайшим даром оживлять Великих Пророков, делать Их нашими живыми Современниками и Собеседниками…
Прошлое становится живым Настоящим…
Только с Божьей помощью может мастер рисовать такие картины, поражающие своей подлинностью и красотой…
И это не умозрительная философия, а живое свидетельство…
И ещё: такие новеллы, как «Таттабубу», «Охота царя Бахрам-гур Сасанида», «Смерть Пушкина», «Блаженная китаянка-дунганка У», «ИванЯвдат — последний воитель, заступник Руси», «Камень Апокалипсиса» являются шедеврами мировой новеллистики.
Перед нами не только мастер литературы на все времена, но — что ещё важнее — мудрец.
…сказал современный суфий: «Такие творцы обращают нашу мимотекущую горячую современность в хладную вечность, как вершина Эвереста творит из текучей воды вечный лёд…»
Нынче многие писатели грешат эротикой, которая легко переходит в порнографию иль в анатомию. Писать о низком надо высоким слогом, высоким «штилем».
Я не знаю, что в мировой культуре может сравниться с трагически светлой эротикой зульфикаровских новелл «Вечная любовь Ходжи Насреддина» или «Древняя тайна любви Чингисхана»…
Быть может, храмы Коджурахо в Индии…
…так древние храмы Индии пришли в русскую литературу…
Одно из последних сочинений нашего автора — детективный скандальный роман-миф «Коралловая Эфа» повествует о странной, запретной любви современного великого генетика и древней священной змеи, Коралловой Эфы, соблазнившей еще Адама и Еву — и уводит читателя в такие дали мистики и эротики, где он ещё никогда не был.
Этот извращенный сюжет переплетается со страшной картиной гибели СССР, разрушенья империи, чьи бетонные радиоактивные обломки пали на головы миллионов людей и превратили жизнь в ад на одной шестой части света…
Герой романа в одиночку с помощью древней змеи пытается бороться с этим адом и погибает, как в древней трагедии…
Роман уже получил две премии, и многие критики считают, что на мировой сцене после «Ста лет одиночества» Маркеса не было ничего подобного…
И последнее творенье нашего поэта — «Книга Детства Иисуса Христа».
…тысячи лет человечество всматривается в жизнь и деянья Спасителя Иисуса Христа. Во мгле тысячелетий скрывается Его Святое Детство. И вот перед нами открываются несколько Дней из Детства Того божественного Мальчика…
…уже не литература. Это — Откровенье.
…известный философ, познакомившись с этой Книгой, сказал: «Тут небесный огонь, небесная благодать сошли на автора…
…нет чудес, но есть чудо явленья Богочеловека…
…Богочеловек поворачивается к нам земной стороной…
…маленькую Книгу, которая стоит многих библиотек, прочитает каждый человек на земле…»
Бесконечно можно говорить о семи книгах-пирамидах.
В них впервые объединились, обнялись, как родные братья и сёстры, Великие Религии — Пагода, Синагога, Церковь, Мечеть…
И всё в живой, трепетной душе Человека.
И это не умозрительный экуменизм, а живое чувство родства земных братьев и сестёр…
Но как говорил Твардовский «…И всё же, всё же, всё же…»
И всё же древний закон, гласящий, что гений опережает своё время, действует и во времена электронной связи и спутников…
…Цзе сказал: «Истинный мудрец незаметен…»
Какое-то странное ревнивое молчанье, как мёртвый туман, стоит окрест нашего поэта…
Я говорю об этом в жажде Божественной иерархии, хотя я знаю, что тому, кому даёт Бог, не дают человеки…
У Зульфикарова есть такой экспромт:
И еще: Гений — это не кровавая охота волков-современников, а хладный пир потомков-гиен…
А древние говорят: «Слава — солнце мёртвых…»
А мы скажем: «Госпожа Слава — это нынче девушка по вызову…
…платит — к тому она и стучится в дверь…»
В литературе, как и в спорте, есть своя иерархия — только в спорте она явна, а в словесности — скрыта под бурей страстей и горами блефа.
Есть, есть «первый поэт», есть и «лучший прозаик»…
И от того, насколько правильно будет назван первый — зависит система отсчёта и справедливость литературного суда…
И этот суд вершится современниками поэта, а не потомками…
Современники Пушкина прекрасно знали, Кто дышит рядом с ними.
…знали, что рядом с Вечным Поэтом — и они становятся вечными…
Царь знал это.
И тоже хотел быть вечным, общаясь с Вечным…
…меня абсолютно очевидно, что Тимур Зульфикаров — лидер и реформатор русской словесности в пяти номинациях: поэзия, проза, драматургия, публицистика, песня…
Я бы дал ему пять «Оскаров»…Достаточно открыть любую его книгу на любой странице, чтобы в этом убедиться…
С радостью иль с завистью…
И хлебнуть вечного вина и стать вечным от общения с Вечными Строками…
И всё же, всё же, всё же…
И всё же Семигорбый Верблюд Поэзии явился в нашей пустыне…
Семь томов великой поэзии и мудрости, семь амфор с древним божественном Вином Поэзии одиноко, укоризненно лежат на полках магазинов…
…родной Читатель?.. Где ты?..
А ты покупаешь графоманские книги — бутыли с палёной ядовитой водкой…
А лучше всего о судьбе поэзии сказал сам поэт в стихотворении «Наскальный рисунок»:
Увы! — только избранных царапают вечные Коты мировой Культуры… Коты Тимура Зульфикарова…
P. S. Однажды зульфикаровский Ходжа Насреддин, выступая на телевидении, сказал нескромно на всю страну: «Я — великий мудрец…»
Один из присутствующих желчно полюбопытствовал:
…Ходжа, нет ли у тебя мании величия?..
Ходжа улыбнулся:
— У Эвереста не может быть мании величия…
Если Эверест говорит, что он — Эверест, это истина, а не мания … Эверест покоряют редкие одиночки, он не создан для массового туризма…
Великая Литература покоряется и творится великим Читателем.
В настоящую книгу вошли новеллы, посвященные, в основном, любви.
…создавались в течение полувека. Многие из них стали классикой.
Зульфикаров называет их «мои «Тёмные аллеи»…
Я бы назвал их — «Небесными Тропами».
… Царили вавилонские цветы Ходили средь цветов ассиро-вавилонские коты Царили на скале извечною ущербною рукой жреца творца вырезанные выщербленные цветы И только в избранные ноздри благоухали избранно цветы И только избранных царапали наскальные коты…
…О, стонати Русской земли, помянувше первую годину и первых князей…
…О русский грешный вольный неоглядный человече человек!..
…в русском поле одиноком постоять…
И кто там в поле бесприютном без креста, без памяти зарыт убит забыт?..
И чья невинно погребенная до времени, до срока кость посмертная нагая кость живая страждет вопиет болит молит скорбит?..
И столько там — в военном русском поле — безвинных недозрелых нераспустившихся тел и душ лежит
…там земля горит и травы не родит
И там могилы как солончаки такыры соляные наги наги наги
И им травой забвенной насмерть навека не зарасти!..
…ей! о Русь! Сладки темны твоя пути, твоя судьбы, твоя суды!.. Аминь!..
…Русский человек, гляди через века, как помирали князи твои…
Гляди!..
…предок брат твой князь Михаил Черниговский сын русский дальный у шатра у юрты ханской у Батыевой стоит.
Твой брат князь Михаил у шатра Батыя Батыги-хана погромщика губителя язвителя червя загробного Святой Руси стоит…
…сыне постоять у тех святых у наших русских вопиющих безвестных безымянных у могил могил могил!..
Эй русский человече нынешний человек бражник грешник иль забыл?.. Гляди!..
Гляди на брата твоего единоутробного гляди на русского князя пресветлого Михаила Черниговского!..
Гляди!..
И князь Михаил посол вестник Руси весел от коня сошедши только что с веселого коня сойдя идет весел улыбчив горюч текуч горяч как ноздря дышащая гневно гонно ноздря его коня…
И князь Михаил Черниговский сойдя сбежав спав млад с коня идет хмельной лесной идет неготовый яростный русский улыбчивый отворенный идет к шатру хана Батыя…
И там стоят нукеры и темники и шаманы-тадибейи самоедские и чадят костры и нукеры кричат:
— Кху! Кху!.. Берикилля! Берикилля! Урангх!.. Уран!.. Айда!.. Нож о горло точить ласкать ломать укрощать!..
…О Господи о Спасе Иисусе охрани меня мя неповинного Твоея!..
…степи татарской сырой чужой продувной февраль.
…степи февраль. А в душе князя февраль.
…душе князя Русь-улус-ясак-тать тля-оброк-падь-рана-свеща-таль…
…душе князя Русь — малая дщерь его отроковица Василиса в княжеском платье рытого золотого персидского бархата бежит бежит бежит в талых дальных черниговских родимых холстах холмах простынях льняных снегах снегах снегах…
И ручонками берет и пьет талый снег хрупкий ломкий сквозистый крупитчатый она…
А князь идет к шатру а в душе его болит бежит Русь дщерь его откровица непослушная певунья лепетунья лопотунья младшая его Василиса в черниговских талых снегах и пьет снега и берет снега в уста в девичью хрупкую арбузную алую податливую гортань…
Ай дщерь возлюбленная лакомая нельзя!..
И улыбается Михаил Всеволодович князь отец воспомнив дщерь в талыих полях полях полях…
Ай Русь!
Ай дщерь!..
Ай поля ай талые снега!..
Ай мне уж вас не увидать!..
…
Но улыбается князь отец воспомнив дщерь свою бегущую в талыих черниговских полях…
И на князе беличий охабень с откидным четвереугольным воротомкобеняком соболиным, а на крутых ногах пестрые сафьяновые булгарские сапоги с серебряными подковками, а под охабнем красная рубаха персидского шелка и пояс золотой витой, а под рубахой открытое чистое молодое снежное сметанное тело — такое оно невинное упоенное! так жить дышать хочет хочет жаждет алчет оно!..
…Ах, кто убьёт меня, когда я в одеждах таких?..
Но!.. Но!..
…Кху! Кху!.. Аида!.. Уран!.. Берикилля! Берикилля!.. Аман! Аман! Аман!..
…шатра хана Батыя два костра чадят горят.
И там растет стоит поминальный адов куст китайского змеиного карагача.
И там на повозке стояли стоят идолы из войлока Заягачи-хранитель Судьбы и Эмегелджи — Творитель пастырь монгольских необъятных стад стад стад.
И там на повозке стоял стоит Идол Образ Повелителя Вселенной Чингиз-хана из тибетских тьмовых непролазных шкур горных яков зверояков кутасов…
И там стоял Идол Гад Кат Кость Тлен Червь Прах!..
…Айда князь коназ Михаил Айда смирись поклонись Идолу Чингизу дремливому могильному татар!.. Айда!..
…не нужна не дорога не заветна красавица блаженная чаша потир хмельная русская глава гордыня голова?..
…хочешь голову-чашу обронить расплескать?..
…не поползет перед Идолом льстивая змеиная покорная она?
Айда князь!
И два шамана-тадибея прыскали кумысом свежим в Идолов их и шипели шептали:
— Утт! Отт! Очча!.. Кычча! Кииск!.. Кто минует костры — тому смерть! Кто минует поминальный куст — тому смерть! Кто минует Идолов — тому смерть!..
И два адовых батыевых сотника сокровника охранника Кундуй-Казан и Арапша-Сальдур кричат поют велят князю Михаилу Черниговскому послу Руси и соратнику сподвижному его боярину Федору:
— Князь — поклонись огню! Поклонись кусту! Поклонись Золотому Властителю Чингизу из тибетских горных высших шкур!.. Уйю! Уй!..
…горят костры!..
…глядит поминальный Чингизов куст, а из него змеи как от живого Чингиза Хакана смертные конницы кумысные гортанные победные пылящие тюмены тьмы ярые весенние гюрзы змеи рыщут ищут ползут яд спелый несут!..
…Идол мерцает агатовыми маслянистыми мерклыми ночными бычьими очами из звериных чуждых замогильных шкур шкур шкур!..
Уйю!.. Горю… И доселе через семь веков горю!..
И доселе через семь веков я русский обделенный человек горю…
…но но но но…
Но улыбается русский великий князь Михаил Всеволодович Черниговский воспомнив дочь дщерь Василису отроковицу непослушную свою берущую пьющую ломкий талый снег в черниговских полях полях полях…
Ай!..
…Дщерь не бери ручонками вербными пуховыми первыми талый снег и не клади его в уста…
Дщерь не остуди не повреди побереги девичью ломкую алую заветную завязь побег гортань…
Дщерь…
Василиса…
Русь…
Отроковица.
Слышишь князя?.. Слышишь отца?..
…Слышишь Михаил князь коназ?.. Пади у подножья куста… проползи меж двух огней костров!.. Поклонись помолись Яку Чингизу Идолу татар!..
Айда, коназ!..
А потом будем пить хмельную орзу из Батыевых златых златых златых пиал…
Айда!..
Животы да души будем ублажать!
Уран!..Я люблю тебя князь коназ!..
Айда!.. Айда жить!
Айда пить! Айда гулять!..
Но русский князь коназ улыбается и разбегаются в улыбке доброй атласные щеки добрые его как два младых раздольных луговых гулевых коня…
Но…
…Нет, Арапша-Сальдур!.. Нет, Кундуй-Казан!.. Нет, хан Батый!.. Нет победная гортанная монгольская рать!..
Не паду я у куста.
Не проползу меж двух костров, прося пощады у огня.
Не поклонюсь не помолюсь Яку Идолу Чингизу усопшему живых татар…
Оле!.. Ей-ей!..
Ибо!.. Понеже!..
Русь идолов в кострах в душах навек изжгла. (Ой ли князь?)
Ибо! Понеже!
И там остался в дальнем христианском приднепровском праведном первокостре Рогволд-Язычник первенец мой старший брат.
Ибо! Понеже!
И пришел на Русь навек Иисус Спас… (Ой ли навек, князь?)
…Аз есмь Господь Бог твой.
Да не будут тебе бози инии, разве Мене.
Не сотвори себе кумира, и всякого подобия, елика на небеси горе, и елика на земли низу, и елика в водах под землею.
Да не поклонишеся им, не послужиши им…
Да!.. да… хоть скорбят чуют плоть и душа моя… Но. Да.
И улыбается русский христианин князь Святовитязь Михаил Всеволодович Черниговский.
И щеки его расходятся разбегаются как два атласных круглых яблоневых сильного теста замеса коня. Да.
И бежит бежит бежит в душе его последней вольной и бежит в черниговских полях дочь дщерь меньшая его Василиса и ручонками вербными прутьями талыми берет черпает с поля талого изниклый талый снег и кидает его в уста и студит ласкает веселит девичью гортань…
…уже! пора!..
…Уже. Пора.
…Уран!..
Я поклонюсь тебе Бату-хан.
Я поклонюсь рабу твоему.
Я поклонюсь коню твоему.
Но не мертвому кусту.
Но не мертвому огню.
Но не мертвому Идолу из шкур.
…Русь — обитель Христа а не идолов кумиров! да…
И так было десять раз.
И десять раз Батый-хан посылал к князю Михаилу Черниговскому адовых ползучих змеиных нукеров своих…
Берикилля!.. Князь коназ! Аман! Аман! Аман!..
…Ай Русь! ай дщерь сирота!
Ай гляди гляди гляди через дремучие забытые века!
Ай гляди на князя своего!..
Ай ай как хочет жить он…
Гляди — он жив жив жив еще!..
…не поздно!
…горит дышит младое яблоневое тело его!
…улыбаются уста!..
Айда! Князь!..
Айда жить! Айда дышать гулять!..
Поклонись Идолу Мертвецу и будем пить в шатре орзу кумыс из золотых пиал!..
Айда!..
Князь Иуда! Князь трупопоклонник айда!..
Но!..
Гляди Русь на Христианина Князя своего!..
…Он!..
…четыре волчьих бычьих напитых нукера-татарина: тихо тесно нежно берут обвивают облегают его…
…снимают сбирают бережно беличий охабень с тела русского крещеного его…
…снимают красную льющуюся рубаху персидского шелка с тела сметанного ярого его…
…снимают осторожно золотой витой пояс с тела неповинного его…
Гляди Русь на Князя Святовитязя своего!.. Вот!..
…не поздно князь коназ Руси!..
…Кундуй-Казан Арапша-Сальдур стоят близ Михаила.
…дремливые сонные они.
…их очи татарские степные узкие спят они.
…им лень очи разъять разлепить отворить открыть. Ийли!.. Ийли!.. Или?.. И?..
…не поздно князь! Еще текут твои блаженные волны дни…
Русь! но Ты Ты Ты не затворяй не отводи очей бесслезных немых через века века века ясноокая гляди!
Гляди!..
…Кундуй-Казан и Арапша-Сальдур сонно а сочно глухо мясисто телесно бьют тычут хлещут ногами князя в грудь.
А ноги их обуты упрятаны в сыромятные монгольские гутулы-сапоги без каблуков.
…они бьют князя в живот в грудь в ребро в кость. Долго бьют.
…Кундуй-Казана сапог рвется и как луковица глядит из сапога рваного желтая монгольская кочевая пятка.
И она жилистая хлесткая.
И она врезается прорывается в живот князя. И долго так.
А князь Михаил Черниговский стоит. И улыбается Он.
И стоит.
Эй Русь! гляди!..
Гляди на Князя Святовитязя своего!..
…будет проклят забывший о могилах святых родных…
Гляди!
Сквозь тлен сон одурь ложь пагубу вековую смертную чрез пелену смертную чрез гроб чрез могилу чрез траву забвенную могильную плесень паутину твою гляди гляди гляди…
Аминь!..
Гляди — и на губах Князя играет течет пузырится вспыхивает искрится рубиновое алое пламя от легочной крови яблоко облако малиновое кровавое.
А Князь улыбается… Ах, кто убьёт меня в одеждах моих?..
А Князь облако глотает а оно не дается не глотается а оно не тает а гуляет на устах его блуждает гуляет…
Князь ты помираешь?..
Ты падаешь уже валишься?..
И одежда княжеская разрушена Твоя?..
Твое тело нагое беззащитное белое как лебединое яйцо с которого согнали птицу наседку матерь пернатую?..
И вот вороны напали на него и клюют опустошают его вороватые тайные адовы враны?..
Князь Руси Михаил Святый Ты помираешь исходишь кончаешься а Идолу не молишься не поклоняешься?..
Князь Ты помираешь?..
Русь ты помираешь?..
…Да помираю. Да ухожу…
Да Идолу не молюсь не поганюсь не склоняюсь.
Да улыбаюсь. Да облако малиновое последнее на уста нашедшее исшедшее из чрева моего избитого глотаю…
Но!..
Но там в полях черниговских Русь… дщерь младшая моя Василиса берет изниклый талый снег вербными дымчатыми ручонками прутиками ивовыми и кладет снег в гортань малую…
Дщерь не надо…
Слышишь дщерь моя младшая заблудшая в полях талых?..
Слышишь дщерь Русь сирота уже моя уже сирота малая?..
И будут на Руси сироты без отцов.
И будут на Руси жены без мужей.
И будут на Руси матери без сынов…
И будет Русь вдов…
Но ты слышишь меня мя дщерь дочь младшая моя?..
Не бери снег полевой в гортань в уста!..
…Тятя… тятенька я слышу последний глас твоея…
Слышу, тятенька, тятя отец князь.
И тут что-то Василиса останавливается выпрямляется вырастает в поле… что-то слышит, чует она… что-то снег из уст из рук из гортани непослушно неповинно льется на поля…
Что-то снег текуч плакуч льется из ранних талых русских лазоревых синь васильковых очей ея…
Что-то льется снег талый в черниговские талые талые изниклые поля…
…Дщерь… Не плачь…
И ни весточки, и ни косточки…
И мертвый Святовитязь Князь Михаил Черниговский Христианин пал у Батыева Шатра…
Русь…
Дщерь в талом поле…
Сирота моя…
Прощай!..
…О русский грешный человече человек
…в русском одиноком святом поле постоять…
…Осенний кроткий ветер тишайшую жемчужную кочующую сеть скиталицу плен’ицу полевую паутину нанес набросил на блаженного меня…
1976
…Так царевич Гаутама вспомнил в рощах Уравеллы, как миллионы лет назад он бродил здесь лесной ланью…
…Натали-Натали жена жено возлюбленная моя
Ах ах! там в оазисе в сокровенном оазисе пустыни Сахро-Сахары уродился явился провился как младой колодезь белый белый белоснежный верблюд Джунтайрррр
Ах снежный верблюд ах беломраморный шелковый атласный жемчужный перламутровый снежный верблюд
Зачем живоснежный верблюд в нагой жародышащей серомышиной пустыне
Зачем снег в пустыне
Ах Натали-Натали зачем я? зачем поэт в России?
Ах снежный, тассилийский верблюд-мерабби ай такие урождаются возносятся восстают в пустыне однажды в сто лет воздымаются возвышаются маются словно водоросль на дне реки вешнеглиняной
Ай верблюд родимый Джунтайр ты меня ждешь во песчаных неистовых глубях Сахро-Сахары
…
— Ты не будешь долго жить долго ждать белоснежный верблюд в пустыне
Ах Натали зачем соловей в псковском снежном поле где ворон-хозяин густого пера — и тот к дымной проруби льнет бережется хоронится от крещенских морозов
Ах черный маслянистый ворон — один ты друг в русском поле сиротском захожему певцу-эфиопу? ой, да! Но более всего я грущу когда вижу убитую птицу с сырыми неурожайными мертво мокро матовыми яйцами бледно мраморными Но более всего грущу когда вижу пойманную рыбу с нерожденной икрой
Натали Натали что за бред за тьма за морок за сон
О!..
А когда его убили в нем было жизни еще на пятьдесят лет лет лет
А ты снежнотелый верблюд?
А ты небесный поэт на земле?
Кого убили? Снежного верблюда-мерабби?
Но зачем убивать до срока того, кто уже обречен родившись снежным в сыпучих пергаментных барханах со снежной нездешней атласной кожей?
А когда тебя убьют поэт — в тебе будет жизни на сколько лет?
А бессмертных поэтов разве можно убить навек?
Но верблюд там там во глуби Сахро-Сахары меня ждет и от тоски гибельной жгучий песок слепой кривой жует
Он не хочет жить без меня
Я полвека назад ударил уязвил верблюда и из пустыни ушел но вот вернулся через полвека а верблюд помнит и его меткое копыто гибельное меня ждет чтоб отомстить чтоб убить меня
Натали-Натали возлюбленная моя это не сон это явь
Я полвека назад погладил верблюда и возлюбил его и пришел через полвека а он меня ждет и не может умереть пока я не приду и не поглажу предсмертную ветхую кожу его…
В горах у людей и зверей плохая память но в пустыне средь безумных равнин все помнится насмерть навек горячо далеко
О!..
Джунтайрр ты меня ждешь
Ты песок жуешь глотаешь ты от тоски пустыню изжуешь изведешь
А на Руси средь снежных пустынь у тебя у меня снежная смертная в душе в коже дрожь!
О!..
Но вот самум асыфа ураган песков идет и слепит тебя Джунтайрр возлюбленный верблюд снежнорожденный друже одинокий дальный дальный во оазисе который от ветхости утратил свое имя потому что от ветхости смугл самум его пальмы и шатры стоянки и кибитки и кочевых бедуинов и само имя унес унес унес претворил в песок
И был оазис и самум и пальмы и шатры бедуинов а стал один царь текуч песок
О! А!
Ай Натали-Натали уже верблюд меня ждет уже срок пришел
О!..
…А в снежной белой хрустальной гостиной Аничкова дворца шел потаенный сокровенный оазис царя бился бал на сто персон
А там император Николай I плясал вился соплетался наливался крепчал окрест младой графини Бутурлиной и баронессы Крюденер с зелеными листьями вокруг жемчужных локонов змеиных но царь алчно ждал поэта Пушкина и его красавицу жену Натали-Натали — первую красавицу имперьи русской а царь был первый муж имперьи а первый хочет возлечь на первую
И тут Пушкин и Натали-Натали вошли в снежную хрустальную залу и царь к ним пошел и тугие кругло крутые в снежных лосинах ноги спело налитые были у него а при виде Натали-Натальи стало тесно царю в лосинах его а ало лику его от кровомутного кровогрешного прилива ног прилива приплода меж царских ног
Царь сказал:
— Пушкин поэт когда ты входишь в залу — душно становится в зале. Ветер горячий приносишь ты что ли поэт? Иль с тобой влетает впадает твой сахарийский горячечный Ганнибал
прадед иль дед? Твое генеалогическое нерусское древо смутно колышется как пальма в кадке помнится мне
И царь маясь удушьем приказал открыть разъять запечатанный насмерть удавленный февральский балкон на Неву где февральская зыбкая метель сырая петербургская извечно смертно метет живет метет
Тогда вошел в залу где жены молчуньи и девы плясуньи были почти наги вошел впал дохнул хладный снежный ветр объял остудил нагие робкие ключицы сомлелых царских жен и дев
Но царь ждал ночи когда он заживо до дрожи кусал рвал жевал сминал эти ключицы а за ними тугояблоневые груди и ягодицы тишайшие как мускулистый лис рьяных ломких петушков грызет сосет
Но ветр объял охладил горячечные девьи груди лона ягодицы дев и жен
Ай не от этого ль ветра пошла святая огневица божественно рдяно ало картавая ползучая розовая родовая чахотка чародейных русских дворянок
Ай ли?
Ой ли?
О?..
Тогда, царь приказал шампанское принесть и разлить его в обильные павлиньи расписные неслыханные бокалы чтоб хладный ветр превозмочь побороть винным огнем
И стал из царского златотяжкого кубка пришедшего к нему еще от царя огнепалого Иоанна Грозного пить вино шипящее смакуя грядущую сласть нощь
И вдруг увидел царь свежий летучий оседающий песок на дне
Гой! Гойда! Откуда песок в царском вине
Гой! Пушкин поэт это ты принес аравийский ветр а ветр принес песок в кубок царский мой
Усь! Гляди Пушкин — за тобой пришел песчаный несчастный ветр и песок хрустит клубится томится в моем вине
Откуда крупитчатый отборный песок веет в петербургском феврале
Гляди поэт!
Эй!.. Эй!..
Царь там сфинксы стоят таят стерегут на реке Неве
Царь там где стоит великий поэт там струится забвенья песок но беспомощен он но уходит втуне он
И он заметает всех окрест но не может замести след бессмертных великих царей
А великий поэт урождается рядом с великим царем словно белый верблюд вместе с серой пустыней вдвоем
Царь! песок забвенья вечного эатменья заберет заметет все ключицы все груди все ягодицы всех скоротечных дев и жен но не тронет великие пирамиды поэтов жрецов и царей
Царь пей вино и не страшись кишащего песка в златом кубке великих царей
Царь отпусти нас домой с женой вожделенной моей
И твоей! ей-ей!
Царь завтра у меня последняя жертва земная последняя смерть на земле последняя дуэль
Царь завтра последняя сладкая пылкая пуля придет прилетит ко мне
Царь я готов к ней…
Гей!..
А…
А меня ждет белоснежный заждался верблюд Джунтайр средь шелковых песчаных барханов зыбей полей
…прадед Ганнибал погладил возлюбил прилелеял прикормил сто лет назад его верблюжьего нежного прадеда и вот он воспомнил ласку руки его и снежный верблюд идет на Русь на снег идет ко мне
Он не может забыть руки Ганнибала и через сто лет идет на Русь ко мне на снег
Царь отпусти меня навсегда уйти умереть
Царь а мне еще встречать Джунтайра а я должен успеть умереть…
Царь там сфинксы стоят стерегут глядят сюда чрез открытый метельный балкон там сфинксы маются страждут на чужедальной сиротской Неве
Царь это ветер из них вынимает выдувает забвенный шипящий песок
И он летит оседает опадает в кубок пенношипучий твой
…Джунтайр меня ждет и от тоски песок жует а ты царь в вине пьешь жуешь побеждаешь забвенья песок песок песок
А белоснежный Джунтайр идет на Русь на снег а мне надо умирать, а кто встретит обласкает его?
Гой!..
Царь завтра смерть меня ждет
О!..
Отпусти меня в последнюю земную ночь с моей змеетелой снежнотелой женой которая будет верна мне последнюю нощь а после траура будет твоей постельной гробовою рабой
Да!..
Тогда царь смирно отпустил их и Пушкин с Натали-Натали ушел.
И сразу ветр утих.
И песок издох изник изнемог иссяк.
И царь приказал закрыть метельный ледовый балкон откуда шел ветр и песок и чахотка на нагогорлых почти нагогрудых жен
Да!..
Царь гневно ленно сказал шепнул метнул вослед поэту:
— Иди в пески к своему верблюду эфиоп
Оставь на русском снегу снежнобелую снежнобедрую снежнохолмистую снежнонагую вожделенную вознесенную Натали-Натали средь снегов
Я люблю снег я люблю в ночи снежнотелых снежносветящихся дев и жен
Но но но
Пушкин ушел в ночь с женой и никто не знает гефсимаской сладости глубины этой ночи кроме него и жены его но смертно сладимой была эта последняя земная скоротечная ночь ночь нощь ибо она переходила в вечную нощь
Никто не знает наших последних ночей — знает лишь Бог.
Потому что нам уже некому рассказать о ней кроме одного Бога! Да!
Но!..
Джунтайрр белоснежный верблюд ты меня ждешь ты песок жуешь ты белоснежный верблюжий правнук вспоминаешь ласку руки Ганнибала моего прадеда и на снег на Русь к моей ласковой руке пылишь уповаешь грядешь
Ой!.. Гей! Гой!..
…блаженно! Ой, хорошо!..
Ты пылишь в песках ты пылишь грядешь в русских снегах песках грядешь и дик странен средь хребтов сугробов снежных чадящих алмазных ледовых твой жгучий плывущий нездешний горб как мой близкий тайный грядущий гроб
О! О! О!
Поэт дик твой курчавый аравийский горячечный лик во свежем гробе грядущий плывущий средь последних сугробов снежных псковских валдайских холмов холмов холмов
О! О!
Сохрани и еще подержи на земле мя Господь!
Но кого сохраняет Господь — того Он с собой в небеса берет…
И! Уже!
Натали-Натали что-то сердце болит
…последняя ночь за окном сквозит
…снег уже на постель пылит
…пуля уже в одеялах летит
И! Уже…
Пушкин уже утлый призрачный петербургский день пришел уже пришёл
На Черной речке час жертвы дуэли уже Дантес с кровожадной пулей в пятнадцати шагах тебя алчет ждет
…твой секундант Данзас снимает медвежью шубу и на снег ее кладет уже шуба станет саваном и пеленами косматыми кровавыми последними твоими поэт
Пушкин проснись очнись от верблюда грядущего в песках в снегах!
Пушкин глади уже на тебя пуля косо яро разрастаясь разливаясь развиваясь бредет на тя бредет
Ай!.. Гой!.. Ой!.. О!.. блаженно! Светло! хорошо!..
Но на Черной речке хоть день но нощь светлая стоит и снега снега снега девьи нетронутые простыни легковейны и волнисты и ужель на них кровь девья курчавая затаенно падет
И Пушкин на Дантеса по девьим снегам бредет и тут начинается воздымается ветр и сечет песок но идет ветр и сечет песок не в очи Дантеса а в очи Пушкина и засыпает и ослепляет его
И ветр сыплет песок в очи Пушкина как в кубок царя златой
О!.. Ох!..
А бель белизна снежной пелены и девьих холмистых снегов снегов холмов так встает пред заметенными очами Пушкина как лоно и лядвеи и нетронутый живот девы девы Натали-Натали в ночь когда дева стала женой и на снежные простыни ужель пала невинная курчавая редкая меткая долгожданная первая кровь
(Царь первый муж имперьи — ты уже второй!)
Но!..
Ужель и нынче кровь на девьи змеиные извивные снега простыни падет
Гой!.. Хорошо! Снежно! Смертно! Свежо!..
Но!..
А Дантес в черной шубе стоит на снежнотелой дуэльной поляне словно на лоне Натали на лоне девьих снежных мраморов снегов как курчавый вожделенный ягнячий островок меж двух наметенных сугробов меж ног
А Дантес в черной шубе как курчавый островок средь бель белизны наготы Натали-Натали средь бель белизны твоих лядвей неслыханных шелковых шелестящих ног ног ног ног лон
Ай Натали-Натали в одних тесных лосинах царя нага нага по снегам бредет
…к своему верблюду эфиоп…
Оставь мне нагую Натали-Натали в снегах в моих заветных тугих перезрелых плотоядных лосинах эфиоп
Гой! Царь! И ты курчавый островок?
Ай пусть пуля скорей хлещет режет рвет мой живот
…да что песок в мои очи метет
…да что родимый брат белоснежный верблюд в русских снегах сугробах разрываясь трескаясь от мороза девьими спелыми дивными кожами нездешними в ледовых холомах бредет бредет
И теперь уже Джунтайррр не песок а лед снег пьет жует
И теперь близок дик гортанен яр в русских снегах он он он
Гой!.. Хорошо! Свежо!.. Еще дыханье свежо! Еще живо!..
Но пуля разрастаясь распаляясь разливаясь не спотыкаясь еще ближе и ближе грядет
Пуля рдяная рваная родная долгожданная освободительница охранительница ближе чем он
Да?..
Ты хотел Господь?
И Пушкин глядит на пулю и улыбается он
О!..
…Аль пуля иль за все мои грехи мои плотяные за всех моих дев обагренных и жен удоволенных бредешь осой ледяной жгучей в фаллос древнеэллинский вечновесенний древнеаравийский мой
О!
А! Господь! опять Ты милуешь своего грешного певца и пуля летит влетает в живот и там вечный приют ее
А фаллос мой эллинский грешный цел нетронут и ему еще бродить
дымить творить сладить средь грядущих урожайных сладчайших русских дев и жен
О…
Ай поэт аль забыл про свой срок
Кого любит Господь — того в небеса молодым берет
Ай за пулей вослед входит ветр и песок ледяной сечет метет в алый сокровенный беспомощный щеняче розовый податливый настежь распахнутый невиновный живот
О!..
Ай родной брат верблюд Джунтайр это ты пришел это твой ветер это твой песок да ты опоздал на пятнадцать шагов (иль верст? иль веков?)
И смеркается слипается уходит навек девья поляна девье лоно Натали Натали и бель белизна девьих снегов и Дантес в черной шубе как курчавый островок на лоне лядвей ног
Ой Боже! Блаженно! Тепло! Хорошо!..
Да!..
Потом Пушкина несли на шубе Данзаса и он сказал;
— Грустно тебе Данзас нести меня. В детстве матушка не носила меня на руках а теперь вместо нее ты несешь меня. И еще сказал:
— Прости что я закапал кровию твою шубу дружок Но от крови тепло и темно и сонно мне и блаженно и далеко! Ой хорошо во своей во крови как дитю в молоке материнской груди томно сладко горячо!
Но!.. Ой!..
Ай если б не тот родной брат белоснежный верблюд ай если б не тот ветр да песок да Наталья нага в лосинах царя да Дантес как курчавый островок меж сахарных ног Ай Господи! Как блаженно что все это навек навзничь намертво наповал далеко!..
Потом Пушкина принесли в родной его дом где два дня он умирал на руках великого лекаря словознатца Даля
А Натали-Наталья боялась войти и увидеть как он умирает каменеет увядает а она привыкла видеть его вечно юнокурчавым а у умирающих власы не вьются не веселятся а печалятся выпрямляются а она не могла видеть его с прямыми кручинными власами
Потом Даль вышел и сказал:
— Раба божья Наталья он умер. Теперь не страшно войти.
Теперь у него иные пути.
И там жены не нужны…
Тогда она стала открывать дверь дубовую тяжкую в его комнату усыпальницу но дверь не давалась
Тогда Даль стал помогать ей но дверь не давалась не содвигалась
И тут со дрожью они услышали вой дальнего нездешнего ветра — иль
Анубис загробный заупокойный заунывный шакал египтян там стенал или псковская плачея рыдалица рвалась
И тут они услышали змеиный шелест песка — иль пустыня сюда набежала пришла
И там изнутри ветер дверь держал и открыть не давал
И песок летучий дверь держал
Но потом Даль с трудом отодвинул дверь и на них открыто освобождённо хлынул заструился горячечный тихий шелестящий песок и песок по комнате поэта двигался жил шел и превышал уже засыпал ложе усопшего
…песке на новгородской атласной подушке лежала покоилась белоснежная глава белоснежный допотопный добиблейский святогорбатый лик верблюда
И еще свежие но уже былые бакенбарды человечьи уходили растворялись высыхали усыхали пропадали на нем на лике уже верблюжьем его…
Оооооооооо…
Ай Джунтайр ты ль пришел? Иль поэт вспять побрел? Знает лишь Бог.
Но молчит.
Но во рту у Него всех Сахар всей вселенной песок.
Тогда Натали-Наталья закрыла дверь тогда перестал струиться биться виться древний эфиопский песок
Утром императору Николаю I донесли что великий поэт насмерть навек ушел что сфинксы на Неве до тла исчахли исчезли изветрились стали песком что на месте дуэли на Черной речке явился след верблюда исполина и снег в следу становится горячею дымящейся водой
Но царь не возрадовался а опечалился словно в очи его как в златые царские кубки сыпануло метнуло плеснуло понесло песком но царь был царь а цари не плачут и он удержался от нежданных слез
Эфиоп ушел.
Натали вдова.
А вдова для царя — всяку нощь нага отворена
Но в душе царя был не мед а яд был не рай а ад.
…Господь!
Ай всего лишь белотелый верблюд в белоснежных сугробах Руси вспять в Сахару блаженно грядет
…он!
Ах Господь!
Помоги пощади помяни его…
1982 — март 1992
Поэма о любви великого художника Камолиддина Бехзада
…Таттабубу!
Дочь солнечных солончаков! дочь песков! дочь саксаулов! дочь распятских иисусовых маслянистых кустов иссопов! дочь колодезей! дочь туркменская! дочь смуглая! дочь верблюдов заметенных дочь двугорбых верблюдов-тюя дочь многогорбых пустынь! дочь песков змей ящериц дочь песков песков песков Сундукли! дочь полноводная многоводная река река моя моя моя Таттабубу!..
…встретил тебя на пустынной окраинной бухарской дороге…
…стою и гляжу на тебя, на тебя, на тебя тайная сокрытая моя…
Но ты живешь но ты течешь за стенами за дувалами паранджи за волосяными сетями глухими душной накидки-чачвана дочь река Таттабубу туркменка моя моя моя!
И что я пью не воду родников Чорбакри-Мазари бухарских а пью песок кызылкумский туркменский окрестный предбухарский твой и песок сечет ложится течет на язык мой и гортань мою алую забивает заметает?
И протекает песок твой чрез тихую покорную гортань мою в желудок мой в печень мою?
Таттабубу и что черпаю из пустыни хватаю слепыми спелыми руками пью я песок твой у бухарской окраины пустыни, где пески веют льняные змеиные?..
Таттабубу дочь дщерь жена жено полноводная сними скинь паранджу! разрушь чачван мазар дувал мавзолей шелковый паранджу стыдливую!..
Таттабубу дай мне тело твое колодезное родниковое прохладное!
Таттабубу дай мне твои соски сосцы сливовые малиновые лазоревые груди купола гробницы Гур-Амира!..
Таттабубу дева многоводная дай напиться усладиться!..
Таттабубу пойдем бежим в поля маков афганских дурных бредовых пойдем поляжем в конопли духмяные индийские! турецкие дымчатые!..
Таттабубу отдай отдай отдай мне алую рану сладкую спелую потаенную персиковую косточку твою!.. Уйю! Уй!..
Алые косточки персиковые дев жен люблю!..
Я дервиш отрок странник святой аллахов художник Камолиддин Бехзад, а дев жен люблю! люблю! люблю!.. У!..
…Ай Камолиддин Бехзад пыльный отрок дервиш захожий!
Откуда ты? Откуда ты? Откуда ты?..
Айя!
Я дочь песков Таттабубу я вздрогнула я встретила я увидела тебя на бухарской сумеречной дороге, я гляжу на ноги крепкие цепкие босые твои! на глаза спелые вольные открытые текучие твои! на руки необъятные немые твои — а они хотят взять вынуть тело мое из глухого кокона мавзолея паранджи?..
Ай Камолиддин ты хочешь вынуть меня из паранджи?..
Ты хочешь алчешь тело чужой жены?..
…не знаешь Клятвы Пророка о женах?
Иль?.. Святой художник?.. Иль?..
Ай Камолиддин и что мне бежать из паранджи?..
Аллах охрани!..
Охрани ст’ены, дувалы, т’юрьмы-зинданы, темницы, чачваны, чадры, паранджи!..
Аллах охрани тайны свои!..
И что без них человек?.. Прах!.. Песок!.. Пыль!..
…
Но пойди пойди дервиш странник отрок Камолиддин пыльный мой на бухарский базар пойди!..
И там осень и там сумерки уже и лежат неоглядные несметные пианые пыльные плоды моей Бухары!..
Камолиддин дервиш возьми купи мне арбузов термезских кровавых напоенных!
Возьми мне файзабадских дашнабадских тучных необъятных рубиновых гранатов!
Возьми купи мне афганских перцев жгучих красных как глаза моих туркменских гонных пенных загнанных ахалтекинских кумысных скуластых кобылиц!
Возьми возьми купи мне напоследок красномясых терпких мирзачульских хивинских долгих долгих густых тяжких неизлитых как мои груди дынь дынь дынь!
Камолиддин дервиш святой аллахов художник возьми купи мне напоследок кровавых арбузов гранатов перцев дынь!..
И приходи в кибитку мазанку мою глиняную окраинную блаженную кибитку низкую у Мазари Шариф!..
И вместе с ночью со звездой Аль-Кадра приходи в нищую кибитку мою и там я бегу выйду из паранджи!..
Ай Камолиддин но принеси плодов на кров’и!
Но принеси нетронутых арбузов гранатов перцев дынь!..
Бисмиллои Рахмони Рахим!
Аллаху Акбар!.. Аллах велик!.. Аллах многолик!..
Я жду Камолиддин!.. Я дочь песков!..
Я живу на окраине Бухары, где начинается пустыня, где начинаются пески…
И по ночам пески приходят ко мне… И по ночам пустыня, как собака кочевая приходит ластится ко мне, к одинокой кибитке моей, к моей руке…
…дочь барханов… И я бегу теку в барханах и я брожу в барханах и я опускаюсь лежу сплю в колыбелях сыпучих песчаных необъятных лунных одеялах…
…песками омываюсь…
…дочь дитя ящерица ночных бродячих кочевых барханов…
Приходи Камолиддин!..
Я жду Камолиддин!..
И она уходит по сумеречной пустынной бухарской пыльной пыльной пыльной грезящей в ожиданьи скорой ночи нощи дороге дороге дороге…
Виденье что ли?..
Но она уходит но она теснится лоснится атласнотелая в шелковой кашмирской ленной парандже!
Тяжелая она спелая она осенняя плодовая она!..
Ноги стоят покоятся хоронятся столпы плоти в шелках как серебряные хиссарские белые жемчужные младые пирамидальные арары-тополя!
Груди пирамидальные неистовствуют плещутся в шелках как тучные тунные сомы форели в дастичумских ледниковых горных реках родниках!..
Ай груди поздние осенние как кисти гроздья избыточные тесные текучие падучие гроздья виноградные рохатинских несметных виноградников!
И они обрушиваются дымчатые пыльные тяжкие лазоревые на голову виноградаря как купола святых лазоревых мечетей во времена землетрясений и они трескаются и истекают над головой бедного нищего виноградаря и он стоит с ножом бедным напрасным и боится срезать гроздья эти несметные лазоревые истекающие густыми вязкими медами сахарами!..
Айя!..
Таттабубу ты уходишь по дороге увядающей смеркающейся бухарской и уносишь шелковые тополя-арары свои и уносишь гроздья необъятные теснящиеся рохатинские падающие как кудрявые медовые янтарные златые златые златые водопады водопады медопады.
Таттабубу ты уходишь ты уносишь тайные зрелые груди водопады виноградные с сосками кишащими изюминами агатовыми самаркандскими сладостными яростными!..
Таттабубу дщерь песков! жено! человече! тяжко душно тошно тебе… да!..
Таттабубу но скоро! скоро скоро! скоро…
Ой ли Господи?.. ой ли? скоро?..
Ой Таттабубу! я бегу в пыли пыли пыли на базар бухарский.
И там ночь нощь уже и там уже ночь тихих молитв и там уже спят продавцы и спят осенние несметные плоды и приходят ночные ночноглазые воры.
Аллах и приходит время сна и ночных молитв и ночных всевидящих воров и приходит время податливых ластящихся дев и жен.
И приходит время смертных вольных охранных волкодавов-псов! Ой!
И приходит время девственниц зеленых ласкать томить оберегать хранить…
И приходит время жен ластящихся зрелых семенем жемчужным честным сонным чистым одарить окропить.
И приходит время жен чужих чужих иных злых валить крушить кусать губить а любить любить любить! Ай Аллах прости!..
Ай приходит время лютым вольным младым ярым семенем чадить бродить искать исходить!
Ай Таттабубу я вор ночной на базаре осенних плодов твоих!..
Ай Аллах велик!
Ай человек многолик!
Ай Аллах прости!..
…я молод и нищ.
…краду беру с ночной росной розовой липкой базарной земли термезские тучные арбузы и файзабадские рубиновые живые гранаты и афганские жгучие перцы и красномясые мирзачульские хивинские густотелые дыни и кладу кидаю их в свой пыльный кочевой хурджин.
И бегу с базара и спят стоят лежат в молитве святой в намазе божьем забывшись замутившись продавцы и только лают чуют бродят близко алчут пенно гладно сторожевые волкодавы-псы…
Ийи!.. Ийездигирт!.. Дай кувшин-кумган воды вина орзы!..
Ийи! Аллах охрани! ведь это Твой базар! ведь это Твои плоды! и Твои купцы торговцы продавцы! и Твои воры! и Твоя ночь! и Твои псы!..
Аллах всех благослови!..
…неповинны!..
…Твои!..
…ухожу бегу невредим с ночного бухарского дремливого дремотного базара, от которого уже уже уже веет тлеет сладкосонной курящейся анашей маком индийским медоточивым… слезоточивым душеточивым веселящим скорбящим необъятным необъятным необъятным…
Аллах! И твои звезды знобящие ночные бухарские рядом от мака пронзающего!
Аллах помилуй души нищие малые низкие от мака от опия от дыма смертного умеряющего от анаши блаженной к Тебе сходящие!..
Аллах! помилуй души нищие усыхающие как дряхлые древлие рухлые забытые мазары-кладбища!
Аллах помилуй души краткие наши на миг на миг воспаряющие летающие!..
Аллах! помилуй их!.. а мне дай дай дай Таттабубу в парандже в мавзолее шелковом таящуюся!..
Аллах возьми вечную душу а дай дай дай на миг тленную живую Таттабубу!..
Аллах и я в пыли лежу и молю: Дай Таттабубу!..
Айя!..
…бегу с хурджином тяжким в пыли пыли пыли святой бухарской по дороге окраинной! и тепло тепло босым моим ногам от пыли ночной и свежо ногам моим босым и хладно хладно хладно…
…ноги усталые в пыли прохладной купаю…
Аллах дай мне! пока бухарской святой сонной равнодушной пылью не стал я!..
А стану пылью — пусть иной отрок дервиш во мне в пыли моей свои живые ноги освежает студит купает радуется!..
Аллах!
Но пока!..
…мне!..
…Таттабубу! туркменка в дремучих шелестящих серебряных браслетах! ты ждешь меня?
Таттабубу нощь нощь нощь пришла!
Таттабубу где где где в ночи кибитка сирая окраинная нищая безбожная туманная песчаная твоя?
Таттабубу где кибитка глиняная тихая саманная сокровенная неверная святая сладкая твоя?
Таттабубу а ты вышла из паранджи?
Таттабубу и зачем тебе шелковые стены паранджи, когда есть уже глиняные стены кибитки? И они окружают окутывают оберегают удушают тело вольное твое — глиняные стены саманной сырой лазоревой кибитки?
Таттабубу и зачем тебе две стены? И зачем тебе стены глиняные и стены шелковые?
…Аллах я бегу, а все кибитки спят молитвенные спят и там лежат истекают извергают изнемогают изникают соплетаясь соединяясь маясь тратясь насмерть чужие жены и мужи!..
Аллах! дай мужам ослов стволы!..
…женам груди слаще даштикипчакских дынь, слаще самаркандской халвы!..
…их лону свежесть нежность мартовской речной прибрежной каракулевой родниковой сон травы травы травы!..
Аллах дай им!.. Им ночным!..
…не спящим творящим в ночи!..
Но!..
Я бегу блуждаю с тяжким хурджином-мешком в ночи на дальней дальней окраине святой Бухары у древнего кладбища шейхов усопших Мазари-Щариф…
…Шейхи шейхи усопшие мудрецы шепните из могил, где кибитка её…
Шейхи вы же так же бежали в пыли шейхи шейхи шепните, где кибитка её…
…стою у молитвенных загробных вязких выветрившихся высушенных как изюм ходжентский плит плит плит.
…Шейхи шейхи шепните из-под поминальных дряхлых замогильных безысходных плит!..
…жду и шейхи молчат, потому что не знают они, где кибитка её…
…иду бреду по древнему кладбищу забытому и вдруг — о Аллах! что это?..
И среди древних плит могильных забытых холмов я вижу я дрожу я натыкаюсь я набредаю на свежую только что вырытую могилу последнюю яму последнее пристанище человеков…
И свежая только что вынутая земля сыпучая песчаная свежая сырая словно курится дымится еще свежая!..
Айя!..
…вырыл могилу эту?..
Кому она назначена?..
…озираюсь в ночи, но ночь пустынная окрест… Нет никого в ночи…
Но земля могила сырая вынутая вырытая только что… Еще не успела она высохнуть на песчаном сыпучем сухом ночном ветру…
О Аллах!.. О человеки!..
И вот вы дышите и радуетесь и печалитесь и не знаете что могила ваша уже уж ждет вас!..
А она вырыта для вас и земля её поднятая свежа сыра темна хладна — и она ждет вас…
А вы не знаете…
Блаженные слепцы, а вы не знаете…
А может это моя могила?
Аллах но я еще отрок!..
Аллах! Еще рано… Рано?..
О погоди! помедли! не набрасывай на мя Твое последнее земное земляное одеяло покрывало саван с замогильными святыми черв’ями червями!..
Аллах!.. Пожалей!.. Рано!..
…Тогда я бегу ищу в ночи от мазара древнего от могилы этой ожидающей уготованной распахнутой как земляное последнее одеяло и хурджин с арбузами дынями перцами гранатами тяжел и ноги мои уже дрожат в дорожной родимой вольной чуткой рыхлой плоти персти летучей пыли пыли пыли…
И тяжел хурджин со плодами на кров’и!
…уже далеко от Бухары и уже начинаются забухарские змеиные темные шелковистые волнистые верблюжьи кочевые несметные пески пески пески.
…вязну тону блуждаю в песках жемчужных сыпучих зыбких одеялах неоглядных саванах ночных…
…О Бухара гнездо мое сокровенное лестное тихое!
О Бухара святая матерь!..
О Бухара невинное яйцо лежащее в пустыне средь песков переметных пергаментных текучих великих!..
И будет срок и ты сокроешься изойдешь изветришься сопреешь сомлеешь в песках бездонных…
О Бухара и ты станешь песком кочевым безликим молитвенным…
Ой Бухара! и колыбель люлька зыбка гахвара твоя пустыня и пустыня твоя могила…
Но!..
Аллах продли сей нищий путь от колыбели до могилы!..
…бегу вязну тону бьюсь в песках с тяжким хурджином…
И уже в пустыне чую малую начальную круговерть песчаную…
И уже уже пустыня курится дымится…
И уже в пустыне волненье малое…
И уже летят сыпучие серебристые летучие первые сети паутины п’ыли п’ыли п’ыли…
И еще лежат бездонные урожаи зерна несметные пустыни!..
Но и они готовятся взойти вознестись взвиться возметаться воскружиться!..
…Таттабубу! любовь моя! косой слепой самум близок!..
Таттабубу заблудился я! заблудился!..
Таттабубу там могила для меня вырыта!..
Таттабубу где где где твоя кибитка?..
И тут земной неверный малый огонь огнь дрожащий Камолиддин видит.
И бежит на огонь.
И там у низкой дряхлой рухлой кибитки стоит Таттабубу в темной парандже и в руках у неё рангунская ароматная душистая волнистая свеча горит…
Айя!.. Ийездигирт!..
…Таттабубу малая моя свеча свеща в песчаной тревожной кромешной ночи ночи ночи!..
Таттабубу я нашел тебя!
Таттабубу самум скоро!
Таттабубу впусти меня в кибитку глиняную свою! Впусти меня в паранджу шелковую кашмирскую свою!..
Таттабубу самум скоро!.. Там на кладбище могила свежая пустынная открытая готовая лежит. И кого ждет?..
Таттабубу я принес тебе кровавые арбузы, коралловые дыни, рубиновые гранаты, афганские жгучие перцы!..
Таттабубу самум скоро! Впусти пусти меня!
Айя!.. Ийездигирт! Заратустра!..
Пророк Мухаммад! Сегодня ночь Аль-Кадра ночь нощь твоя!..
…мне кумган кувшин воды иль кувшин бегучего сребристого песка!.. Но дай дай!.. Но дай мне кумган воды в ночь песка!.. О напои меня водою!.. напои утешь меня собою в ночь песка! Ааа!.. Таттабубу! свеща моя зыбкая в ночи! дай дай дай…
…Отрок! странник пыльный!
…ты святой Хызр Покровитель путников дервишей в зеленом чапане и пламень огнь зеленый идет бежит вспыхивает от тебя от твоего чапана?..
Путник откуда ты?.. Кто ты в ночь песка?..
Какая пыль каких дорог лежит на твоих ресницах щеках очах ногах?..
…Таттабубу любовь моя!..
Я пришел из Индии… Я пришел из Китая…
Я там учился брал перенимал у древних сонных мелкоглазых каллиграфов живописцев…
…принес в бухарском занданийском хурджине мешке моем китайские и индийские благовонные колонковые кисти и яичные лазоревые краски и рисовую бумагу… яньаньскую белую как баранье сало бумагу…
Я художник странник Камолиддин Бехзад пока безымянный но скоро скоро скоро весь мир меня узнает!..
Таттабубу впусти меня!..
Я буду писать переносить переселять тебя на рисовую бумагу Таттабубу скоротечная быстрая моя!
…моя моя тайная сокровенная лестнотелая в шелковой парандже мавзолее своем!.. Помоги мне!..
Видишь — весь бьюсь вьюсь как в смертной пенной истоме я…
Видишь — я как только что пойманная каменная куница в ивовой клетке…
Любовь тайная нагая нагая нагая моя моя в парандже своей!
Я буду писать я буду писать любить любить тебя! я буду писать любить тебя любовь моя! моя нагая в парандже!
Я буду переносить тебя нагая тленная возлюбленная моя на вечную рисовую китайскую бумагу мою мою мою… Уйю!..
Я буду навеки писать создавать творить тебя на вечной бумаге тончайшими тишайшими перстами колонковыми кистями нагая нагая нагая тленная вечная вечная вечная моя!.. Чтоб и потомки наливались соками бездонными хмельными взирая глядя на тебя нагая тайная моя!..
Я отдам тебя потомкам нагая любовь моя!..
А сам не трону и перстом!..
О!.. Алиф!.. Лам… Мим…
Впусти меня в кибитку глиняную в паранджу шелковую Таттабубу переспелая бахча хивинских дынь избыточных моя моя моя!..
…устал… Впусти пусти меня…
И куница в клетке унялась…
Но она молчит но она не колеблется не колыхнется не содвигается в шелковой парандже своей в тьмовой власяной сетке-чачване своем…
И молчат таят сокровенные потайные тополя-арары пирамидальные серебряные белые тополя столпы живые сахарные ноги ея…
И молчат таят не плещутся дастичумские тайные тучные сомы форели груди ея кисти гроздья избыточные тяжкие виноградные рохатинские медопады груди ея…
Да!..
И она молчит стоит хранит у кибитки у грушевой тяжелой резной бедной двери двери двери…
…Таттабубу я знаю чую в тайных шелках ноги и груди твои а не знаю лица твоего!
Таттабубу сними хоть чачван! покажи яви лицо твое, а паранджу оставь сохрани…
Таттабубу впусти пусти…
Таттабубу я устал… Впусти…
Куница в клетке спит…
Тогда она содвигается у двери!..
Тогда она содвигается мается у двери…
…Таттабубу я устал… Пусти… Впусти… Йездигирт!..
И говорит Аллах: Алиф! Лам! Мим!..
И кто слова сии постиг?..
И кто женщину постиг?..
И женщина жена — Коран мужей мужчин?..
Тогда она входит ступает в кибитку со свечой своей дрожащей.
…Таттабубу я войду за свечой? за тобой?
…страшна ночь!скоро самум! там могила свежая кого-то в ночи разъятая раскрытая ждет ждет ждет…
…вхожу.
И кибитка ее низка глуха нища.
И только на глиняном волнистом полу лежит обильная богатая пенная косматая белая молочная младая миндальная кунградская кошма кошма кошма…
…Таттабубу я принес твои арбузы дыни гранаты перцы…
Я принес плоды на крови…
…кладу на белопенную кошму арбузы дыни гранаты перцы и в хурджине остаются колонковые кисти и краски и китайская рисовая бумага моя…
И Таттабубу глядит из чачвана густого вороньего ночного на плоды мои…
И лишь блестят ее глаза из тьмы, как ночная вода…
…Камолиддин плодов мало мало мало…
Та могила в ночи — моя могила!.. да…
…Таттабубу я устал…
…мне кумган кувшин воды…
Полей на руки и ноги пыльные усталые мои…
И она приносит кумган с водой и медный тазик и молча поливает на руки и ноги мои…
Таттабубу любовь моя в парандже и чачване!..
Сегодня ночь Аль-Кадра!.. Святая ночь!..
Ночь, когда Пророку Мухаммаду в откровении был дан явлен сразу весь Коран!..
Ночь когда Пророку явился сразу весь Коран! Вся Книга!..
О Аллах!
…Ночь Аль-Кадра!..
Мы повелели снизойти Корану в ночь Аль-Кадра…
…изъяснит тебе, что такое ночь Аль-Кадра?..
Ночь Аль-Кадра стоит больше, чем тысяча месяцев.
В эту ночь ангелы и дух снисходят с небес с соизволения Господа, чтобы управлять всем существующим.
И до появления зари царит в эту ночь мир… да!..
…Таттабубу любовь моя!.. Явись выйди изойди из паранджи своей как явилась Пророку Мухаммаду сразу вся Книга сразу весь Коран в ночь Аль-Кадра…
Тогда Таттабубу покорно тихо выходит из паранджи как птица из скорлупы как цветок из почки завязи и стоит у свечи вся нагая нагая нагая.
Тогда Таттабубу выходит из паранджи нагая.
Тогда паранджа с неё спадает как осенняя неслышная листва с золотой речной амударьинской чинары чинары чинары…
…Таттабубу сними с головы чачван вороний тьмовый! я хочу видеть лицо твое…
Таттабубу я люблю лицо твое тайное!..
…Художник, зачем вам лицо мое?..
…нужны груди, ноги мои…
…нужна нагота моя…
Зачем вам душа моя?..
И она за чачваном останется…
Останется!..
…Таттабубу но сними серебряные степные широкие туркменские браслеты с щиколоток и запястий!..
И они мне мешают!..
И они наготе твоей мешают!.. Как серебряные каменные запруды что реку горную вольную стягивают стесняют загораживают…
И она браслеты снимает собирает и на глиняный пол опускает бросает.
И тело её вольное течет как река без запруд каменных серебряных уморяющих удушающих.
Ай ночь Аль-Кадра!..
Ай Таттабубу нагая а чачван лицо сокрывает!..
…Камолиддин, а мне ало, а мне стыдно, а я ведь жена чужая… Тогда я снимаю свой пыльный зеленый выгоревший чапан и рубаху и только остаюсь в широких сасанидских белых штанах-шароварах…
…Таттабубу я изломаю колонковые кисти!
Я истопчу яичные божьи краски! я изорву вечную рисовую китайскую бумагу! навеки навсегда с тобой останусь!
И зачем мне мертвые кисти и краски и бумага мертвая эта?
И что они рядом с наготой тленной твоей блаженной божественной?..
И зачем я ходил в Китай и Индию?
И что узнал? и что изведал? и каких мудрецов постигал?..
Тщетно… тщетно… Тщетно…
И что они рядом с телом твоим с наготою твоей Таттабубу?..
И как без тебя теперь буду буду Таттабубу Таттабубу?..
Таттабубу закрой грушевую дверь — там уже разъярились восстали пески зыбучие уже идут самумы…
Таттабубу закрой дверь а я свечу задую задую задую…
Камолиддин Камолиддин! мало мало мало вы принесли плодов…
…меня могила ждет…
И Она тихая идет к двери.
И Она вольная грядет ко двери…
И!..
И там уже Он стоит.
И там уже стоит Махмуд-Карагач. Чабан овчар пастух мясник дальных травяных стад стад стад… О Аллах!..
…Таттабубу жена моя. Я устал я пришел от дальних фан-ягнобских горных трав от тесных курдючных хиссарских отар отар отар…
Таттабубу там у кибитки стоит моя высокая рассохшаяся ферганская арба и тьмовый памирский угольный агатовый зверояк кутас…
Татта-джан я принес тебе овечьих сыров и свежевзрезанных каракулевых сладких молочных пенных ягнят…
Жена я принес тебе таджикскую паранджу гранатовых персидских рытых бархатов а то ты нага, жена моя… А то холодно тебе…
…почуял, как волкодав, и пришел к тебе согреть одеть…
Таттабубу устал я а мне еще усмирять убивать тебя жена моя!..
Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!..
Аллах велик!.. А человек мал!.. А человек многолик!..
Устал я… Аааа…
И он медленно садится опускается на кунградскую лебединую белопенную кошму.
И он закрывает узкие локайские необъятные глаза чабана.
И он спит. И только во сне жует зеленый изумрудный насвай-табак.
И только горит рангунская дремливая душистая свеча.
И стоит Таттабубу.
И она нага.
И только власяной чачван сокрывает лицо пресветлое блаженное ея…
…Таттабубу я так и не узнал не увидал твоего тайного дремного лица!
Таттабубу любовь моя!..
…Айя!.. Камолиддин Камолиддин! Мало мало мало вы принесли плодов кровавых!..
…меня могила ждет!..
А Махмуд-Карагач спит сидя в белопенной лебединой кошме.
И от него пахнет чистыми горными травами ручьями…
И от него пахнет горючими вольными ночными кострами…
И от него пахнет кочевым терпким потом и овечьим молодым сыром и свежевзрезанными каракулевыми ягнятами…
И от него пахнет дремучими пастушьими бездонными горными святыми звезд’ами…
И от него пахнет дремучими гонными голодными лютыми безухими бесхвостыми псами-волкодавами…
И от него пахнет ночью Аль-Кадра…
И от него пахнет Аллахом!..
…Добродетельные жены отличаются послушанием и преданностью: в отсутствие мужей они заботливо оберегают то, что повелено Аллахом хранить в целости!.. Да!..
Да?.. Но кто остановит самум, кто остановит пески семена летящие вольные блаженные Аллаховы?..
И Таттабубу подходит к Махмуду-Карагачу мужу своему и рядом с ним на кошму покорно опускается.
И она сидит рядом.
И она нага.
И горит свеча рангунская.
И лежат арбузы дыни гранаты перцы мои на кошме.
И тут в открытой двери появляется морда тьмовая власатая необъятная!
И тут в открытой двери является буддийский тьмовый вороний лик угольный агатовый аспидный лик яка кутаса!..
И лик глядит на свечу!.. На Таттабубу мою!.. на Махмуда-Карагача! на меня полуголого дрожащего уже печального печального печального…
И лик яка молчащего выход из кибитки малый загораживает закрывает…
Аллах!.. Да я бежать и не стал бы!..
Аллах!.. Да я Таттабубу любовь свою не оставлю!..
Йит! Баш! Хайлар! Аллах! пора пора пора пора… Айя!..
Камолиддин Камолиддин! потушите свечу! задушите свечу!.. Пусть это свершится во тьме!..
Ай Камолиддин-ака… Ай возлюбленный брат!
Мало мало мало вы принесли плодов…
…меня могила ждет!.. Айя!..
Но горит свеча
Но горит свеча
Но горит свеча!..
Тогда!..
Гляди художник! Гляди Камолиддин Бехзад!
Гляди, как жизнь! как кровь! как любовь! горяча горяча горяча!
Не туши свечу! не души свечу!..
Вынимай колонковую кисть вынимай краску мертвую твою вынимай бумагу вечную рисовую твою!..
Пиши рисуй!..
Передай на мертвой бумаге наготу невинную мою!..
Передай им дальным еще не рожденным кровь веселую безвинную разъятую пролитую мою!..
И художник Камолиддин Бехзад дрожащими оглохшими руками вынимает из хурджина кисти и краски и бумагу и рисует при свече наготу её. О!..
Ой!..
Камолиддин! написал наготу? написал жизнь? написал плоть? а теперь напиши смерть! а теперь напиши кровь!..
Но!..
Но!..
Но зачем ты принес так мало мало мало кровавых плодов?.. О несбывшийся возлюбленный мой!..
Тогда Махмуд-Карагач не открывая сонных тяжких глаз вынимает из сагрового сапога мягкий шахринауский долгий нож.
Тогда Махмуд-Карагач сонный слепой.
Печальный он. Насвай-табак сонно он жует.
Потом не отворяя сонных глаз опускает сильно нож в термезский избыточный кровавый арбуз и арбуз враз распавшись яро ало многоводно течет…
Потом Махмуд-Карагач бьет слепым а точным ножом в коралловую мирзачульскую тучную дыню — и дыня алым мясом алой плотью обнаженной дрожит…
…Ай Камолиддин! но зачем ты принес мало плодов…
…Ай Таттабубу!.. Но может злость гнев дрожь мужа в плоды изойдет уйдет?..
Ай Таттабубу! может нож мужа иссякнув устав от крови плодов до тебя не дойдет?
Ай Таттабубу может рука его устанет успокоится усмирится не дойдя до твоих пирамидальных живых ног столпов до грудей гроздей рохатинских виноградов медопадов не дойдет?..
Да мало плодов…
О Боже!.. Не для нищих любовь…
И нож его бродит над кошмою и находит файзабадские гранаты и их раскалывает раскрывает рубиновые маслянистые гроздья обнажая открывая.
Ай рука его? ай нож его? ай гнев его не устали ли?..
Да плодов мало…
И уже режет нож перцы афганские жгучие красные, как глаза загнанных ахалтекинских кобылиц скуластых…
И нож одиноко стоит в малой глиняной кибитке и нож мерцает и душно тесно остро смертно тошно от ножа…
И плоды разъяты вся!
И дрожь мужа дрожь Махмуда-Карагача не изшла!
И еще бы хоть один арбуз иль дыня!..
Да нет их!
И пора!..
Тогда Камолиддин Бехзад идет к ножу и в руках его лишь хрупкие ломкие колонковые кисти художника.
И что они против ножа?
И что художник против воина мужа убийцы хранителя стад стад отар отар отар?..
И что кеклик куропатка что каменная куница против волкодава волка пса?
…
…Таттабубу любовь моя но я умру прежде тебя!
Таттабубу пусть нет плодов уже, да есть я!..
Может нож Махмуда-Карагача мужа твоего усмирится угомонится успокоится растворится разбредется во мне в теле моем и не дойдет до тебя любовь любовь моя моя моя?..
…Махмуд-Карагач!.. Я тоже плод на крови!
…меня — и уйдет дрожь твоя.
И твой нож растворится истает в теле моем…
И та могила, которую ты вырыл, — могила моя!..
…бросаюсь рвусь к ножу и тогда Она говорит из чачвана глухого слепого:
— Уходи Камолиддин… Он мне не только муж… Он отец мой. Да!..
…Таттабубу! Что ты?..
…останавливаюсь у застывшего ножа?
Таттабубу! что ты любовь моя?..
Айя!..
Да Камолиддин! Да!..
…не знаешь что есть садовники сами поядающие плоды дерев своих?..
…него одно дерево плодоносящее — и он поедает плоды его…
…не знаешь, что есть чабаны сами поядающие ягнят стад своих?
У него одна овца — и он поедает агнца ее!..
И грядут времена, когда у каждого будет всего одно дерево плодоносящее — и он сам будет поедать плоды его.
И забудет о людях.
И грядут времена, когда у каждого будет всего одна овца — и он сам будет поедать агнцев её…
И забудет о людях…
И тогда будет тьма… И война…
О Аллах! Дай!.. Многоплодовой матери Азии дай!..
…жена Махмуд-Карагача! И дочь дщерь его кровная…
…ветвь древа его и плод и агнец стада его…
И он поедает плоды мои…
И потому уходи Камолиддин!
И не мешай мужу моему и отцу моему и ножу справедливому его!..
Иди! Камолиддин!..
Но чт’о чт’о чт’о мало мало ты принес плодов?..
И там меня могила ждет…
И пока пески не засыпали её — я лягу в нее…
…Махмуд-Карагач вырыл её… Он знал чуял измену мою…
Да не успели мы возлюбленный мой!..
…Камолиддин!.. Иди!.. Беги!.. Хранись!..
Таттабубу но в ночь Аль-Кадра! но в ночь Аль-Кадра!..
Махмуд-Карагач иль не знаешь Четвертой Суры Корана “Женщины”?
…Запрещается вам жениться на матерях, дочерях, сестрах ваших!..
…не знаешь?..
…Камолиддин говори далее Суру!.. Что молчишь?.. Говори далее!..
…Но раз уж это свершилось, Аллах простит по снисходительности и милосердию Своему!..
Но раз это уже совершилось!.. А совершилось! А совершилось Камолиддин!..
Уходи!.. Оставь нас художник!..
Оставь нас возлюбленный мой! Мне холодно нагой! А от крови мне будет теплей!
Не мешай ножу!..
Иди!.. Быстрей!.. Беги! Возьми кисти свои!.. Беги!..
И свечу теперь потуши задуши…
Пусть смерть как и рождение свершится во тьме в ночи!..
Аллаху Акбар! Аллах велик!.. А человек мал! А человек многолик!.. Ийи!..
Тогда я бегу к двери и там агатовая морда власатый буддийский лик яка мешает мне…
И буддийский угольный адский лик яка кутаса взирает дремно задумчиво колодезно на меня и я мучаюсь маюсь стою у лика этого…
Ангел Азраил пришел что ли в эту кибитку и глядит тьмовыми власатыми дикими равнодушными очами глазами чуя близкую добычу поживу?..
Художник!.. Иль ты должен глядеть взирать на жизнь и смерть буддийскими дремливыми глазами яка кутаса? Иль?..
Тогда я руками хватаю яка за морду за лик буддийский равнодушный!
Тогда я хватаю яка тогда я тычу колонковыми кистями в выпуклые квадратные агатовые коровьи сырые его глаза темной мутной воды: Бош! бош! бош! Уйди!..
И плачут текут очи яка…
Задыхаюсь я…
Тогда он обдает меня обливает обильной ядовитой слюною и тяжко сонно голова его отходит от двери и выпускает меня!.. Ай!..
Да тут уже метут беснуются плещут пески! да тут уже самум рассыпает необъятные летучие неоглядные зерна кишащие песков песков песков… пескаааа… Аааа…
Да тут уже вся пустыня восстала поднялась разъярилась встала в небеса…
…бегу ищу брожу и я гол и пески секут глаза мне и тело мое худое…
…Таттабубу!.. Прощай!..
Аллах побереги помилуй и сохрани в песках…
Аллах Акбар!..
Аллах велик…
А человек мал…
Ааааааа…
А…
…Сколько прошло протекло пронеслось с той ночи песка?..
…Таттабубу Таттабубу!..
И через пятьдесят лет я пришел из Герата в Бухару…
Таттабубу Таттабубу и я нашел забытую нищую святую могилу твою Таттабубу Таттабубу!..
…стою над тобой и я стою над могилой твоей Таттабубу моя!..
…стою в шелковом зеленом чапане шейха и в жемчужной бухарской чалме над тобой возлюбленная моя моя моя…
…великий художник Камолиддин Бехзад Мастер Павлиньего Хвоста и знает весь мир от Багдада до Джайпура меня…
…стою над тобой любовь моя!..
…плачу над тобой Таттабубу моя…
…могу теперь купить все арбузы и дыни и гранаты и перцы Бухары…
Да поздно любовь моя!..
…Камолиддин Камолиддин и зачем вы принесли так мало мало мало плодов?..
Камолиддин Камолиддин! Там меня могила ждет!..
Ой Таттабубу! ой ой ой ой!..
…далёко!.. Как далёко… Как далёко…
…плачу над тобой…
…плачу над тобой Таттабубу возлюбленная моя!..
…плачу над тобой любовь моя!..
Таттабубу Таттабубу а я так и не узнал не увидал лица твоего любовь моя!
…я и не видел лица твоего любовь моя!..
Но скоро скоро скоро я увижу его любовь моя!..
Ты покажешь мне его Таттабубу моя?..
Ты покажешь явишь мне его любовь моя?..
Ведь все эти пятьдесят лет я ждал, я искал его любовь моя!..
Ты покажешь явишь откроешь мне его навеки на века любовь моя…
Таттабубу… любовь моя…
Аллаху Акбар… Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…
Аллах велик…
А человек мал…
Ай…
…Дервиш сказал:
— Моя матушка Людмила — русская, мой отец Касым — таджик…
Семьдесят лет на Руси шла гражданская война и русские избивали смертно люто друг друга…
И рыдает необъятно новгородская матушка моя Людмила о Руси своей о и народе своем…
А теперь после разрушенья русской имперьи таджики избивают друг друга в гражданской семейной лютой слепой войне бойне резне…
И рыдает необъятно давно убитый отец мой Касым о народе своем…
А потом будет и уже есть война между русскими и таджиками…
И что же моя мать и отец будут убивать друг друга?..
А народ изгоняющий избивающий безвинных инородцев гостей живущих под кровом его изгнав чужеликих обречен убивать травить сам себя творить самоубийство…
И вот я обречен пережить три лютых самоедских войны за одну мою ломкую хрупкую жизнь?..
Господь не много ль?..
…не Ты сказал что всякий человек обречен перенести столько страданий сколько может вынести душа его?..
И вешняя глиняная слепая разъяренная река не может поместиться в чахлом кишлачном арыке…
…А мудрец говорит равнодушно: «Мусульманские ночные многоплодные матери породили изобилие избыточных сыновей и земля не может прокормить удержать их и война возвращает их назад в землю через убийства… И они удобряют землю из которой произрастают… Прах растёт из праха… И мужи растут из мужей а жены из жен…»
Но я не равнодушный мудрец не от мира сего а суетный бренный страдалец мира сего…
И вот во дворе моем вечер осенний златопадный…
И по златопаду идет грядет отроковица моя соседка немка Виктория-Вика…
И веет первозданной первосвежестью девственного тела ее в белом невестином платье…
Всегда от нее веет прохладой девственной кожи и тела…
И она идет в облаке свежести…
…летнюю исступленную душанбинскую жару прохладно и свежо отрадно в облаке девьего нетронутого тела ее…
…спасался в жару в облаке этом прохожем…
…И вот вечер гражданской войны семейной братской резни в родном пустынном городе моем Душанбе
…вышел с мусорным ведром на помойку забытую заметенную златым обильным опадным неистовым листом…
И тут услышал запах девственной кожи и увидел белое облако белого невестиного платья и Вику отроковицу в альпийском облаке первозданного первоснежного тела ее…
…облаке ее стоял курчавый отрок Джавохир-Джава в изумрудном чапане-халате созревшего жениха
И они тесно переплелись перемешались перепутались руками и ногами и сладостно томительно мяли терзали друг друга перстами губами зубами…
И ее веселый арбузный алый язычок похожий на афганский узкий безумный стручок перца с его ярким языком похожим на мгновенный нож во рту его переплетался и полоскался…
И сладил… И пьяно бередил… до кости…
Женщина в любви всегда забывчиво слепа темна…
Но муж чует опасность даже пребывая в гонной пенной страсти…
И Джава муча полоща во рту алый язычок бешеноалый стручок перца Вики слышал как танк загрохотал по улочке узкой а потом зловеще вкопанно встал у нашего замершего двора…
Тогда Джава боясь спугнуть лепесток язычок островок Вики сладчайший осторожно содвинул возлюбленную Вику и прикрыл ее от танка изумрудной спиной жениха…
…А я стоял блаженно с мусорным ведром куда златые листья тихо упадали и златом лиственным палым сырым ведро покрывали…
…стоял и не чуял ничего кроме запаха златопалой листвы и родникового запаха девственного тела Вики…
Тогда сыпануло метнуло плеснуло пулеметной слепой очередью с танка…
И стая пуль прошла над моей головой и задела златопадную мою чинару…
И тогда стайка довременных еще не золотых листьев опала осыпалась на мое ведро и на голову…
…по двору неслышно в палых листьях просквозил метнулся мусульманский вкрадчивый неслышный кошачий автоматчик с белой повязкой правоверного на голове…
И он встал за чинару мою и дал очередь по танку…
А потом неслышно по скользкой утлой листве скользя перелез через дувал моего двора и скрылся затерялся бесследно в листопаде…
Но Вика и Джава переплетясь перепутавшись руками ногами языками не слышали ни танка ни автоматчика…
Но Джава прикрывал изумрудной безвинной спиной Вику от танка…
…будто спиной можно уберечься от танка…
Тогда опять коротко но обильно метнуло сыпануло огнями рдяными летучими углями от танка…
И танк восстал загрохотал потащил по узкой улочке тело рептилии свое…
И долго долго его водопадный чужеродный замогильный ползучий зубчатый рев отдавался в мертвенных переулках и домах сотрясая испуганные насмерть жизни и души спящих детей и старцев…
…Вика и Джава лежали рядом на златоопадной мягкой усыпляющей листве голова к голове бережно неразлучно неотделимо неотвратимо неудержимо…
Джава заграждал Вику спиной поэтому его первого нашли пули…
Одна метнулась и встала в его сердце другая — в печень третья — в горло — три пули три смерти сразу вошли в него в одного…
И он сразу упал наповал навзничь насмерть на спину а не на грудь и потому Вика лишилась ограды охраны и тоже открылась пулям…
И тогда она радостно необъятно упоенно закричала:
…меня! и меня! и меня!.. Умоляю вас!.. рядышком с ним!.. и меня!..
И счастливая наповал подрубленно рядом с Джавой покорно полегла отколыхалась улыбалась…
— Джава! Джава!.. Последняя счастливая пуля и мне!.. И мне! под нетронутый сосок под неистово восставшую на прощанье
пирамиду грудь досталась!.. Джава… вместе… Ты упал ушел убитый но я тебя сразу! вмиг! убитая догнала…
…Любовь — это когда убитого убитая вмиг догоняет…
Ни на миг не оставляет одного в ином царстве…
…В гражданскую войну некому убирать палую тучную листву…
Дворники боятся шальных пуль…
И золотой глухой листопад намертво бесследно наглухо засыпает землю бездомных дервишей и дряхлые кривые окраинные кибитки и арыки в которых томятся убитые и не похороненные в ночных боях…
Пусть златой листопад будет им саваном до первого снега…
Равнодушный мудрец сказал:
— В ночных боях и в жизни мира сего побеждают те кто первые нападают… Равнодушный мудрец сказал:
— О девственница!..
И раньше чем пылкий внезапный алый фаллос жениха тебя познала уронила уложила рдяная пуля…
Жених стыдливый и что ж ты не опрокинул возлюбленную свою раньше пули…
Но не видел я в городе моем объятом войной более счастливых лиц чем эти два задумчивых улыбчивых нездешних лежащих отходящих свято чела…
Аллаху Акбар!..
Господь поселяет влюблённых в раю…
Господь сразу отворяет им Врата Рая…
Господь назначает и знает…
А мы не знаем…
Да!..
…равнодушный мудрец возрыдал как простой чабан пастух потерявший в горах всю отару…иль как кишлачная неумелая плакальщица на похоронах своей матери…
Но ночной листопад сокрыл и землю и равнодушного мудреца с его золотым ведром… и убиенных влюблённых…
…Дервиш дервиш в чем древняя тайна любви?..
И рыба вьется живет струится ликуя алмазной переливчатой чешуей в глиняной густой маслянистой реке реке реке…
И река ломает крушит крошит донные валуны а нежную рыбу смять не может…
…Дервиш в чем древняя тайна любви?..
…В гражданскую войну люди иль убивают иль умирают иль бездонно пьют вино от страха умереть быть убитым иль курят анашу и мак чтоб уйти от земли где убивают где кишат убийцы…
А любовь в гражданскую войну в братскую бойню а кто любит в резню средь избыточных пуль вспыльчивых?…
А на осенних улицах моего родного Душанбе пустынно — все спрятались от смерти а смерть одна ходит по улицам…
…вот! вдруг!..
Одинокая в черных смоляных чулках ты бредешь по городу и ФалльфьяФлора-Флюра-Орда-Орря-Урря древнее ковыльное степное татарское имя твое спадает слетает с твоих испуганных губ когда я настигаю тебя…
Фалльфья-Флора-Флюра-Орда-Орря-Урря жарко еще томно потно на пустынных улицах Душанбе а ты надела глухие черные чулки на тугие нагие яблоневые крутые ноги свои…
И на улицах мертво пустынно а ты одна в черных чулках и не боишься пуль…
Дервиш Ходжа Зульфикар я бежала из дома своего потому что снайпер занял дом мой…
А когда я вернулась — нашла в хладной постели своей три хладные пули — снайпер стрелял из дома моего а другие стреляли в него но он остался жив и три хладные пули лежали в постели моей где ранее лежали со мной жародышащие нетронутые испуганные женихи мои — до свадьбы я пытала мучила их нагим бездонным телом своим но не отворяла великих врат услад…
Фалльфья но зачем ты надела глухие черные чулки на яркие пылкие перламутровые рыбьи бездонные ноги твои?..
Я чую что они таковы я чую что они не послушны тебе что они не твои… что они алчут обвить спелого ярого мужа…
Дервиш я одна на земле знаю тайны древлей степной кумысной гонной пенной татарской любви…
…ними приходила приползала в Чингисхана блаженные ночные тюмени заставы шатры…
И великий Хакан ждал и чуял меня и никто не мог Его объять обуздать победить взять а я побеждала брала…
Я знаю любовь — скачку!..
Любовь — сорванную кровяную болячку-горячку!..
Любовь — спячку!..
Любовь — гон раскоряченных растраченных тварей святую болячку…
Я знаю древнюю пахучую тайну татарской любви на распластанных конях на скачущих конях где кобылица кумысная кусающаяся у которой течь резь дурь медовая опухоль бутон расцвел меж пенных ног я я я я
Фалльфья но почему ты в смоляных глухих стенах чулках что таят ноги твои?..
Дервиш тот снайпер слепец а снайпер мясник убивец чело-веков потому что он не вольный воин стрелок а стреляет наверняка…
И он на моей девичьей постели изнасиловал разрушил разъял меня…
…того дня я из дома ушла…
…того дня на ногах моих несметная поросль волос курчавых непобедимых подня-лась взъярилась взялась…
И ничем не убить не убрать этих яростных влас на моих безвинных ногах…
Беломлечные ноги мои смоляной волос дикий хищный взял обуял…
У меня стали ноги власатой рыси и мохнатой гиссарской овцы иль варзобской козы…
А еще во мне проснулась очнулась тысячелетья спящая ядобойная змея гюрза и нежнотелая вьющаяся монгольская пустынная ящерица изумрудная рептилия агама…
…С того дня как снайпер убийца палач мясник человеков измучил меня я ушла бежала из родного дома…
…дальную степь к шатрам Чингисхана Хакана понесли мохнатые древлие дочеловечьи ноги меня меня меня мя…
Дервиш ты боишься меня!..
Ты боишься моих мохнатых звериных ног…
Ты боишься моей древней тайны болячки любви лихорадки малярийного бреда жара морока меж ног моих власатых и твоих нагих…
Дервиш ты боишься что от древнего тайного жара огня мой неистовый волос сгорит и тебя попалит!..
Фалльфья я не боюсь пуль гражданской войны…
Я не боюсь жара чада горящих волос…
Я не боюсь я алчу твоих рысьих твоих овечьих козьих твоих змеиных твоих агамы лазоревой бешеных бушующих неуловимых лап лап ног ног ног…
Фалльфья-Аффья я хочу лизать кусать тебя там в мрамор нагих колен где власатые лапы зверей переходят в шелковые нагие лядвеи дев дев дев…
Фалльфья Орря Урря у всех жен на земле глаза текут живут вдоль лица…
А твои рысьи волчьи текучие изумруды очи стоят горят поперек лица как у ночных хищных зверей глаза малахитовые алчно вспыльчивые твои…
…у волчицы как у рыси в гоне в любви в соитьи изумленные восставшие очи воздетые кипящие твои…
Дервиш глаза мои вольные долгие восстали и замерли после того как меня разрушил убил измял насильник снайпер палач мясник людей…
Дервиш ты видел как весной темный несметный сель грязевой с гор плывет и камень недвижный распластанный валун ввысь поднимается восстает — так восстали застыли мои глаза поперек лица…
Фалльфья Орря я не боюсь пуль братской бойни…
Я не боюсь твоих изумленных застывших глаз…
Я люблю твои тугие круглые безумные ноги в смоляных стенах глухих чулках где власатые лапы зверей переходят в гладкие ноги лядвеи дев…
Фалльфья мохноногая пойдем в глухую кибитку окраинную мою…
…никто не найдет там никто не убьет нас…
…Дервиш жди меня когда ночь придет как паутина смерти на город падет…
…люблю ходить вместе со смертью… а я люблю ходить в смертных паутинах сетях когда убийцы на зов паутины разрушенной пауками ко вьющейся мухе жертве скользят
Я!.. Фалльфья Орря!..
…И пришла ночь…
И пришла паутина смерти окутала опутала мой родной Душанбе…
…потушил огни в кибитке моей чтобы пули словно мотыльки светляки не пришли сюда… чтобы огонь не пришёл на огонь…
Но потом я зажег огонь чтобы Фалльфья Орря во тьме увидела огонь и пришла…чтобы огонь пришёл на огонь…
Ай Господь!..
…чтоб Фалльфья раньше чем пуля пришла…
Фалльфья Флора а ночью ты тоже бродишь в смоляных ночных чулках?..
А? Айх! Айфф!..
Фалльфья я так алчно так погибельно так бедно так слезно так тяжко спело переспело томительно жду тебя что все одежды ветхие дервишские мои враз истлели изорвались змеиной кожей сошли слетели с меня и стал наг иль я сам их сорвал…
Не знаю я почему я стал наг как Адам…
…Тогда ты входишь улыбчивая тихая смирная покладистая в кибитку мою Фалльфья…
Айх!..
У тебя в руках десять белопенных чашеобразных ширазских зимних роз на длинных изумрудных стеблях…
А стебли все в яростных шипах словно в рысьих рваных змеиных хищных когтях…
Айф!..
И она снимает с себя кокандский шафрановый чекмень и она как и я остается нага…
И она как Ева нага а я как Адам наг…
А две наготы как две близкие реки сливаются в одну…
Да!..
Но она вся нага белым-бела как аральский солончак который лижут верблюды…
Но она в смоляных несметных ярых чулках но я готов как безводный верблюд со-лончак ее лизать рвать кусать…
Айхх!
И росной свежестью веет от её роз и розовой свежестью веет от Фалльфьи Орри Урри от атласного ханского тела альпийского снежного ея от верблюжьего алчного белотелого солончака… и
Айхха!..
Айххх!
Дервиш иль забыл что я знаю тайну колодезь древней степной татарской ковыльной солончаковой любви…
…этой фисташковой тайной я входила я вползала в шатер Хакана Чингисхана и одна одна одна побеждала смиряла его!… чего не смогла сделать ни одна рать на земле…
Айх! ай! айя!..
Фалльфья но я всего лишь дервиш а не Хакан и моя нищая сирая глиняная кибитка далека от его бездонных конниц от его златого шатра…
Дервиш!..
О как печален любовный гон зов кобылиц в смертных сомкнутых конницах Чингисхана Хакана!..
…печальна любовь в дни гражданской войны когда пули и в постелях витают…
Дервиш зачем мы в такие дни повстречались?..
Тогда она бросает на глиняный пол кибитки моей все десять длинных белых роз и ложится нага навзничь на них на адовы шипы когти их мраморной спиной своей…
Дервиш я кидаюсь наго ложусь на розы на шипы а ты ложись на меня…
Фалльфья Фья и это тайна степной ковыльной любви которую возлюбил Чингисхан Хакан?..
Дервиш это начало тайны…
Дервиш ложись на меня…
…лежу вьюсь горю теку на розах на неистовых шипах и их вбирает сдирает спина сладчайшая моя…
Айххх!.. Айффф!..
Фалльфья Орда Орря!..
…ложусь на нее покорно извилисто перезрело…
И тогда она безумно блеет как покорливая хиссарская овца как власатоногая коза…
И мечется мучится ходит вздымается огненно изливается извивается подо мной в снежных розах и в кровяных плывущих шипах когтях…
…Дервиш я твоя овца коза…
И это начало древней тайны а ты хочешь узнать всю тайну Чингисхана Хакана…
И ты видишь как белые овечьи розы становятся бледноалыми а шипы по моей спине сметанной разрывчиво кроваво скользят…
Айх! Хйа!
…дервиш не хочешь продолжения древней тайны?..
…не хочешь чтоб овца коза в змею а змея в рысь перешла?..
Айф! Фйа!..
…не хочешь чтоб я чулки смоляные с ног разбуженных ликующих смела сняла сорвала?..
Я хочу Фалльфья овца!..
Айх!
Тогда она обвивает опутывает тесно смертно душно наго наго наго власатыми смоляными звериными ногами меня…
Тогда она змеей вьется восстает воздымается с роз алых уже с шипов кровяных уже текущих ало…
Тогда она уходит из-под меня и алым проворным язычком жалом неслыханной змеи гюрзы эфы обволакивает окутывает опутывает сладит мучит мой зебб мой фаллос…
И она уже вьется ходит лепится между ног моих а я уже лежу вьюсь бьюсь мечусь на розах и шипы сладко блаженно входят впиваются в меня…
И многие шипы я сдираю алчной спиной со стеблей и стебли становятся нагими и ровными…
Но много шипов остается еще на стеблях…
Айх! айх! айя!..
И на спине моей под левой лопаткой старинная родинка живет но я сдираю ее шипом и она щедро и жгуче кровоточит…
Айхя!..
Дервиш ты посреди тайны древней татарской кочевой любви посреди пути! иль хочешь назад? иль ты в любви не Хакан Чингисхан?..
…хочешь чтоб из змеи восстала явилась пенная рысь иль не боишься отведать рысьих власатых ног и жгучих лап лап лап?..
Айххх! Хххйа!.. Фйа!..
Фалльфья рысь я алчу тебя…
Тогда она рычит кусается мается и раздирает меня плещет разрывает разбирает расширяет нежданными ногтями когтями…
…вьюсь в розах и еще многие шипы сдираю снимаю с долгих стеблей…
И уже всё в счастливой блаженной крови тело пенное мое…
И все снежные розы уже стали розами гранатовыми…
…счастлив и все тело мое течет как арык на полу кровяной крутой родной…
Любовь и смерть?..
Любовь и смерть!..
Я хочу сладко умереть…
И тело мое было как белый валун а стало как ручей кочевой кровяной…
И уже! Уже!..
Фалльфья овца коза Фалльфья змея Фалльфья рысь гляди уже все шипы со стеблей — таких сладких таких долгих — я содрал сорвал и недвижный снег лепестков обратил в текучий мокрый безвинный гранат…
Фалльфья иль древняя тайна Чингисхана изшла вся?
Фйааа!..
Я лежу на гранатовых текучих розах на длинных нагих стеблях без шипов…
И тогда нагая Фалльфья опять лежит ворожит недвижно на мне и склоняется родимая жаркая ко мне и рыдает стенает страждет она …
Хйяяяааа!..
Дервиш гляди я омою грудным парным кумысом тонских кобылиц твои раны…
Айх!
И ты блаженно радостно омытый уснешь…
И будешь спать три дня и проснешься счастливым и не будет на теле твоем рдяных сладких ран…
…Я! Уже! Буду! Далека!..
А пока я омою материнским родильным кормильным молозивом молоком степным кумысом тонских скуластых иссык-кульских кобылиц святых твое свежевспаханное шипами радостное тело…
Айхха! Айфффа!
И она прижимается приближается ко мне нагая с набухшими миндальными уже материнскими сосками…
И обдает обливает омочает омывает меня теплыми молочными струями обильными…
И молоко нерождённых младенцев течет по телу моему и по рдяным ранам…
Айя!..
Дервиш тот снайпер убийца нарушил меня и я стала чреватая плодовая и сосцы мои исполнились изготовились к материнству…
Но от убийцы родится только убийца и я сделала аборт и я убила потравила горчичным семенем нерожденного сына моего…
Но соски не знали о детоубийстве но соски слепо яро наполнились млеком…
И вот я изливаю его на тебя на твои сладкие раны сразу заживающие…
Айффф!..
Хакан я люблю тебя тебя тебя…
Я Орда Орря кобылица гонная твоя и твоего коня…
Айфф!..
В степи есть только любовь коней!..
Ай!..
…Фалльфья какой-то древний маковый бездонный сон колодезный сон шанакура опиекурильщика находит на меня…
…не могу встать с хладного глиняного пола и заживо замертво засыпаю засыпаю засыпаю…
А она на меня молоко из сосков бескрайних изливает извергает…
Улыбается…
Хакан!..
Я люблю тебя!.. Я твоя кобылица млекороняющая млекоизливающая…
О тоска гонной кобылицы без коня…
А конь военных конниц алчет не на меня восстать…
А алчет под воина бахадура насмерть в сече в резне встать пасть…
…войне смерть выше и слаще любви…
Да?..
Нет!..
Фалльфья останься со мною навек…
Куда идти тебе — на родине нашей везде война везде пули братские витают…
Фалльфья Орря а тайна открылась явилась иссякла на голых стеблях на розах гранатовых на струях молозива текущих врачующих раны…
Дервиш еще тайна не иссякла…
И пришел час исхода час царской неслышной отшественницы Агамы…
Дервиш была Фалльфья овца коза была Фалльфья змея была Фалльфья рысь…
И теперь ты спи мертво три дня и усмирятся раны…
…А Фалльфья бесшумно нежно навек уходит древней святой буддийской храмовой ящерицей агамой уползает…
…вязкий утробный бред мак кукнор анаша блажь дым сон находит на меня…
…лечу бадьей в колодезь сна без дна как сосунок новорожденный верблюд летит с огромного кызылкумского сыпучего кипучего падучего бархана!..
Фалльфья Урря останься со мной навек!..
Я проснусь через три дня и мы никогда не расстанемся до саванов кафанов мусульманских прекрасных вместе! разом разом разом…
Фалльфья и мы полетим вместе спеленуто в замогильных коконахсаванах!..
И мы полетим в иные вечные миры…
И мы полетим в иные вечные сады…
И мы полетим в иные вечные страны…
Дервиш возлюбленный мой!..
Теперь и ты знаешь древлюю тайну степной любви овцы змеи рыси агамы…
Дервиш и пока ты алчно мертво спишь я сорву десять молодых ширазских белых роз с кровавыми шипами и уйду навек к шатрам тюменям блаженного Хакана Чингисхана…
Прощай возлюбленный блаженный дервиш…
Земной Хакан мой…
…ухожу к Небесному…
Прощай Фалльфья овца коза змея гюрза рысь агама…
…остаюсь на земле а потом уйду за тобой к Хакану…
Айхххффйайя!.. Фййа!..
…И тогда вспомнил опустошенный сиротский дервиш свою кроткую возлюбленную Лейли…
Которая (и слава Аллаху!) не знала великой тайны любви и потому не уходила вспять к шатрам бессмертного Хакана Чингисхана…
…Весной когда впервые отринув отбросив откинув постылые кулябские атласные взволнованные одежды и древний кишлачный мусульманский стыд и девью гранатовую завязь младость…
Неистово курчаво младая Лейли-Ветер-Султан-Халва-Ханиффа пришла в тайную окраинную кибитку дервиша Ходжи Зульфикара…
Весной когда они остались одни в кибитке и дервиш съел много грецких орехов и кураги…
И выпил три пиалы змеиного самаркандского кишащего вина чтоб забыть что он стар…
Чтобы зебб его внезапный был тополем стреловидным был китайским карагачом неистовым мясистым а не ивой расплескавшейся зыбко опавшей забывшейся…
А Лейли выпила четыре пиалы вина…
Чтобы забыть что она млада…
Чтобы забыть про одежды про девий стыд…
Чтобы забыть про девью гранатовую кишащую роящуюся завязь плода…
Весной когда одни в кибитке пианые нагие они телами переплелись перепутались перемешались…
И выпили столько вина что не могли понять различить где тело его где тело ее где его солончак а где ее река…
И так кричали кусались грызли рвали стонали рыдали хохотали и мычали терзались трубили словно бухарские олени-хангулы в гоне любовном пенном осенью заметенные забрызганные гонными святыми безумными водопадными несметными журчащими кипящими семенами семенами летящими…
Весной в окраинной кибитке впервые сойдясь они так кричали пенно стонали стенали разрывались…
…нежданно увидели в окне кибитки чьи-то зыбкие ночные очи бархатные и лик благородный с мшистыми алмазными рогами
— Гляди Лейли, — сказал дервиш от разрушенной гранатовой завязи не отлепляясь не отставая не отпадая не останавливаясь…
…олень трубач хангул бухарский царь олень его летучего стада…
…он пришел из цветущих душмяных горных чащ на наши стенанья…
…он глядит на нас удивленно изумленно бархатными тихими до осени очами…
— Дервиш у вас у человеков гон стон весной…
…нас у оленей гон осенью вослед за вами…
Аллах вначале сотворил человека а потом в рабы вдогонку ему зверя на земле воздвиг пустил поставил…
И олень-хангул по-царски высоко уносит из окна моей кибитки голову с алмазно звездными рогами…
Айя!
А за оленем пришел орёл…
О!..
…Когда возлюбленная моя Лейли-Султан-Хаммураппи-Хат-шепссутБегумма бредет у возлюбленной моей реки Варзоб-да-рьи…
То всегда вдоль берега текучего хрустального за ней идет в ледяных иссиня прозрачных водах царь самец форель…
Он влюблен в возлюбленную мою…
Когда возлюбленная моя Лейли-Султан-Камыш-Арча-Гор-лица-Куница бредет по возлюбленной моей горной козьей тропе по родимой моей горе Кондара…
То всегда в сиреневой лазоревой надгорной тысячелетней девственной небесной синеве царит парит грядет следит за ней несметный малахитовый орел царь варзобских орлов…
Он влюблен в возлюбленную мою…
Когда Лейли впервые пришла в мою кибитку и забыла все имена и все одежды…
И стала наедине со мной яро доступно покорно бездонно безумно пиано нага…
Самец царь форель видел из вод ночных когда она к моей кибитке слепо упоенно горячечно шла шла шла…
И царь форелей как в пенный гибельный нерест выбросился на скалу где ночной дремал уповал рыбарь…
Когда Лейли впервые пришла в мою кибитку и стала нага нага нага …
Тогда моя кривая утлая кибитка затряслась как от землетрясенья…
…услышал как валун камень глухо тяжко с горы Кондара на крышу плеснул упал…
И мы в страхе наги сцепившись связавшись сойдясь сплетясь с Лейли выбежали из кибитки в ночь…
И тут из-за горы пришла китайская красная кровеносная кровососная луна…
И мы увидели на глиняной крыше где я сажал афганский лазоревый мак текун и иссык-кульскую дурманную святую медовую коноплю…
Мы увидели груду горсть горку дивных словно порубленных избитых божественных кровавых перьев еще колышущихся еще дышащих еще воздымающихся дивно дивно прекрасно…
И из них птичьи ли очи?.. человечьи ли очи?.. очи мужа? орла? дивнодальнозоркие уже уже уже высыхающие умирающие белым бельмом смерти зарастающие…
Но влюбленные!
Но завороженные!
Но но но уповающие свято!..
Аллах зачем дал орлам такие очи и в ночи необъятные?..
Лейли это твой орел увидел как ты воровато проскользнула к моей кибитке ночной тайной…
Лейли это он пал плеснул крылами о крышу уже нашу живым камнем…
Лейли что рыдаешь…
…не знаешь что от несчастной любви и орлы погибают?..
Ах дервиш!..
Я словно дерево боюсь осенних листопадов…
Я страшусь слепых равнодушных пуль войны (стрела не равнодушна нож — не равнодушен а пуля равнодушна) гражданской окаянной…
Я боюсь умереть я боюсь потерять тебя как влюбленного орла мой дервиш в пору осенних листопадов звездопадов месяца августа серпеня густаря мурдада…
…Но Лейли Лейли выйдем в аллеи забытого заброшенного ботанического сада где лишь мы одни бродим в аллеях необъятных…
Лейли Лейли еще ранняя осень еще не начался большой глухой золотой листопад…
Но первый золотой росный лист уже летит на твои курчавые смоляные власы возлюбленная моя…
Первый золотой хладный росистый сквозистый лист листопада в аллеях забытых пустынных летит Лейли на тебя…
…я оботру его хладом лицо мое горящее всегда когда я вижу тебя возлюбленная моя…
И вдруг нежданно сорвавшись стая золотых палых листьев летит осыпает тебя возлюбленная моя…
…уже пришел начался явился большой златой листопад и в забытых аллеях засыплет заметет заворожит нас нас нас…
Дервиш так смерть летуча легка и близка…
Дервиш это стайка пуль над головами нашими с замираньем пронеслась и задела ветви плещущих золотою листвою чинар…
…и пал недозрелый осыпался случился стал довременный незолотой листопад…
Дервиш а сколько надо пуль чтоб осеннюю листопадную чинару до срока раздеть расстрелять обнажить догола чтоб чинара на землю до весны опала пролилась?..
Дервиш а человеку всего одна пуля нужна чтобы на землю навек упасть…
Аллах! что человек так текуч так плакуч так горюч так хрупок блажен среди вечных златых златоплещущих листопадных родимых чинар чинар чинар…
…Ай Лейли Лейли возлюбленная моя…
Выйдем в родной осенний сумеречный печальный наш город Душанбе…
…в шафрановых родимых исконных первобытных чреватых сумерках чревах гуляют лишь мусульманские тысячелетние стрелы пули…
Выйдем в шафрановые пустынные сумерки сумерки где бродят лишь внезапные пули и рыжие жирные ярые коты…
В городе некому убирать златые листопады…
В городе палое великое изобилье опадных мокрых затхлых листьев…
Но некому убирать их и они завалили заполонили заглушили город…
Дворники боятся шальных пуль.
И некому убирать городские помойки…
И они стали выше домов и там расплодились неслыханные коты…
…коты жируют и растут неодолимо от обилья еды брошенной…
И уже коты городские вернулись вспять в диких камышовых котов и они стали опасны для человеков одиноких…
А иные коты от тучных остатков еды одичали и стали как снежные барсы и алчут человеков…
И вот они бродят по пустынному затаившемуся смертному городу и алчут человеков словно каннибалы и нападают на детей…
Лейли Лейли но я не боюсь камышовых алчных снежных змеиных котов…
Но я не боюсь сумерек родных смертельных…
Но я не боюсь пуль летящих древлих мусульманских стрел ножей потому что пуля уже убивала меня…
Всегда в Азьи летели царили стрелы и вспыхивали ножи тайные неслышные а теперь царят пули…
Но я не боюсь их…
…Возлюбленный мой дервиш Ходжа Зульфикар и я не страшусь родных гибельных сумерек златоосенних…
И не страшусь пуль мусульманских…
…не боюсь снежных шафрановых барсообразных котов что стелются по ночному моему Душанбе и алчут крови человеков…
И вот огромный апельсиновый персиковый переспелый шафрановый айвовый то ли барс то ли кот вьется ластится у моих ног когда я иду к тебе в сумерках дымчатых облачных бегущих…
И переспелый кот бродит в моих переспелых ногах девственницы когда я иду к вам дервиш…
Лейли Лейли у тебя вспыхивающие глаза кочевых переливчатых волчьих живых изумрудов…
Лейли ты дева рысь на вольных тугих кошачьих ногах…
А за рысью всегда бродит камышовый кот…
И вот кот бьется вьется ходит в твоих ногах…
…завидую ему ведь он снизу с земли видит чует сокровенные млечные верховья истоки твоих лядвей ног а я не вижу их…
…Дервиш я не боюсь змеиного стелющегося кота что алчет текучей горячей каплющей крапчатой рыси и глядит с земли в девичьи верховья ног моих…
Но я страшусь бегу паутины осенней незримой что ложится с сумерками на город и опутывает пеленает его…
Паутины что ткут в мечетях безбожные муллы которые не знают Корана и всепрощающих слов Пророка о милости…
И мы выходим в паутину и она незримо трепещет от тел и дыханья нашего…
И убийцы автоматчики где-то уже чуют шелест безбожный паутины этой древней…
И уже бегут к нам чтобы убить нас и остановить колебанье древлей паутины…
Ведь мы одни влюбленные бродим в затаившемся городе…
И мы как рыбы бьющиеся в сети как поздние изумрудные мухи в паутине…
Но все города и империи мира погибли не от того что не стало в них воды а от того что не стало в них любви…
И вечерний купол сеть паутина смерти стоит полощется над городом над рано спящими домами и кибитками и над нами…
И нет из него исхода…
Но я люблю вас дервиш… Но все города и империи погибли от того что не стало в них любви…
И наш город не погибнет в гражданской войне потому что мы любим друг друга и не боимся пуль…
…И вот мы бредем по аллеям заброшенного ботанического сада на окраине Душанбе.
Может, сюда не придут убийцы и паутина их безбожных вождей…
А золотые неслышные листопады стоят метут в аллеях…
И одинокий старик сторож сада Гульмамад-Балтассар накурился анаши и задымился забылся вымер до утра…
И спит ворожит в сарае соломенном саманном своем…
….Лейли Лейли так дивно так чисто слезно полноводно в златых листопадных струйчатых дымчатых матерчатых сумерках аллей ботанического дальнего сада сада сада…
Аллеи аллеи… как люблю я ваши прохладные божественные тени…
И…
И чудится мне что нынче в забывчивых смутных таджикских аллеях мы встретим задумчивого курчавого лицеиста Александра Пушкина…иль в белопенной чалме Омара Хайяма… иль печального царя Соломона в милоти пророка багряного…
И это аллеи рая?..
И это аллеи ада?..
…они! вот их Святые тени кочующие…
И они не боятся пуль а святой лицеист уже получил свою обрывистую густую безбожную пулю…
Но вот они бредут нежно дымчато к нам в аллеях заметенных заброшенных в златящихся сумерках…
…вспоминаю два своих давних изреченья: «В раю шел снег, в аду была весна…»
И: «Ад — это облетевший рай…»
Но!..
Лейли Лейли кто отыщет нас в бредовых листопадных аллеях ботанического сада?..
Дервиш дервиш но паутина над городом трепещет и грядут бредут сюда пауки убийцы с автоматами…
Дервиш ты же еще не получил своей последней пули как лицеист блаженный поэт Александр и я своей пули еще не узнала…
И вот по аллее уже грядут не вечные призраки а три тленных автоматчика с белыми снежными иль алыми повязками на головах — не понять в ночи…
И это уже не аллеи рая а аллеи ада…
Тогда один из них шепчет как падающий лист золотой чинары:
— Вы что бродите по городу?..
…не знаете что запрещено бродить по улицам после девяти часов а сейчас уже десять часов?..
Тогда Лейли шепчет:
— Тут в аллеях листопадных время бежит быстрей золотого лиющегося листа с облетающей чинары…
Тогда дервиш говорит:
— Сын мой сынок если б отец твой с твоей матерью не бродили по ночным блаженным тропам иль аллеям — тебя бы не было на свете…
Блаженны бродящие в ночных тропах дорогах аллеях постелях!..
Тогда они опечалились вспомнив отца и мать свою и померкли даже в сумрачных златосыплющихся аллеях…
И отошли от дервиша и возлюбленной его…
И стали растворяться призрачно небывало томно тонко в аллеях дымчатых…
Дервиш полюбил пожалел ты убийц своих в аллеях святых златоосыпающихся…
Да…
…тут шафрановый барсообразный кот бросился вослед за автоматчиками и зашелестел по палой листве…
И тогда один из них чутко хищно обернулся и вскинул дрожко автомат навстречь огромному небывалому барсу камышовому коту…
И тогда Лейли бесшумно метнулась бросилась спасать заграждать кота и залепетала запричитала слепо забывчиво туманно:
— Не надо!.. Не трогайте!.. Это мирный домашний кот… В гражданскую войну коты избыточно растут… Камышовый кот ходит за мной как за рысью…
Но уже было поздно…
И огненная судорожная истеричная дрожкая очередь прошла просквозила пронеслась через кота…
И хоть трудно убить умертвить измять насмерть кота но тут он сразу стих и лег в золотые парчовые ласковые опадные листья…
И пал явив кошачий игривый посмертный оскал…
Пули пули пронеслись через легкое извилистое тело кота и унеслись не успев стать рдяными…
Но убили навылет настежь его…
Лейли Лейли не мучься возлюбленная моя
Давай сядем на рухлую сырую мглистую полусгнившую поникшую от осенних дождей скамью…
А потом возьмем лопату у Гульмамада-Балтассара и зароем похороним в землю золотого палого листопадного кота…
Но плачет она потому что жалеет кота…
Дервиш посидим почудим поворожим на рухлой скамье ладье листопада… А потом похороним кота…
И плачет она и ей жаль кота и не чует не знает она ничего про себя…
…Дервиш посидим на скамье поплывем на ладье дервиш средь необъятного золотого ботанического сада средь необъятного блаженного всхлипывающего листопада…
А потом похороним золотого кота…
Дервиш прости меня что я рыдаю что мне жаль кота что рыси жаль кота…
И мы садимся на скамью на утлый корабль ковчег средь золотого обильного листопада…
И она клонится ко мне но не как дерево от ветра а как дерево от топора…
Айя!..
Ты!..
Аллах!.. Только Ты мне поможешь утешишь меня…
Дервиш прости меня но я не хочу тебе говорить…
Но одна пуля тут… у меня… случайно…
Он не хотел… он неповинен… он не убийца…
…пуля для кота а вошла в меня…
И чрез кота пули унеслись а чрез меня одна не прошла…
…там…
…тут в сокровенных верховьях моих в истоках ног куда глядел с земли кот куда не пришла твоя целомудренная нежная внезапная долгожданная рука…
…течет неслышный курчавый кровяной ручеек меж девьих моих брегов ног…
Дервиш мне сонно томно…
И от ручья в ногах тепло тепло тепло…
Дервиш дервиш ты берег меня а пуля не сберегла…
И она улыбается:
— Дервиш посидим на золотой скамье ладье в море золотых листьев опадных…
А потом похороним золотого кота…
А потом похороним заметем в золотом листопаде меня…
Только ни в каких глухих золотых листопадах грядущих меня не забывай…
Аллаху Акбар!..
Велик Аллах!.. А человек мал… меньше пули… да?..
И во всем этом мире златопадном мне уже не на кого боле уже уповать…
…В раю шел снег — в аду была весна…
Ад — это облетевший рай…
В. В. Жаркову — источнику мудрости
…Однажды Ходжа Насреддин и Ходжа Зульфикар сидели в варзобской чайхане у реки.
В реке купались, плескались атласные шелковые полунагие, а иногда вдруг и ослепительно упоительно нагие ярые девы спелотелые алчногрудые, алчногубые, алчноногие…
Одна живоатласная спелоспелоспело лядвейная вышла из изумрудной реки и лоснящаяся легла на песок дремучий близ двух мудрецов жародышащая, и легла, возлегла затаенно, и Таджилли Кубра Сухравардия было изумрудное жаркое задыхающееся переливчатое имя ее…
Козьи безвинные бездонные нагие наглые изумруды глаз ее глядели лакомо доверчиво преданно на старцев переспелых от воспоминаний…
Тогда Ходжа Зульфикар найдя перстами (а он никогда и не терял его!)в необъятных сасанидских лиющихся шароварах своих зебб, деволов, женолюб свой недреманный чуткий, как страж- пограничник необъятной Русской Империи, забылся, затуманился, сладостно соединяя тайный зебб свой в шароварах и деву Кубру спелую в бредовом горячечном песке, песке, песке её её её её…
И погружая журчащий зебб свой в коралловые уста, а затем в литые окатыши, барханы бархатных ягодиц, а затем в эль кесс ея, в эль фердж ея…
И вот уже вся она Таджилли нагая вошла затерялась в необъятных сасанидских древних шароварах его…
…созданы эти шаровары для двоих…
И давным-давно в таких шароварах ходили бродили царили витали древнеперсидские цари…
И дервишу хладно, и необъятно было в них одному одиноко было в них ему, как в саване-кафане усопшему.
А он живой, ярый еще еще еще был был был дремал витал завлекал совлекал деву Кубру в шаровары свои.
…И только древние имена и древние шаровары остались на земле от сгинувших царей владык…
…них раздольно, шершаво, шало истекал о нее единомгновенно, а она хотела бездонно безвременно…
Тогда дервиш сказал:
— Ходжа Насреддин! эта кочевая речная Нагая Таджилли Кубра Сухравардия, ивовая плясунья, таджичка, кобылица шелковая кочует…
И сейчас после меня она перекочует, как святая блоха Аллаха, в твои сасанидские шаровары, ибо тебе хладно одному в таких раздольных шароварах…
Возлюбленный друг-мудрец! Ходжа Насреддин!..
Шаровары раствори, отвори, впусти змею Таджилли Кубру!..
И она продолжит пляску извилистую, сладостную, дрожащую, древнюю свою вместе с тобой в хладных шароварах твоих!
Ийиииххх! Йих!..
Знаешь, как сбивают сметану из молока!
Айя!..
…уже утомился от нее! а я уже насытился ею… а я уже сметана!..
Айя!
Тогда Ходжа Насреддин улыбнулся и сказал:
…мой родной брат Ходжа Зульфикар!..
Ледяной ветер неожиданно пошел от весенней реки!..
…растаяли зиддинские ледники!..
И хладно стало Нагой Таджилли Кубре в реке и в песке, и она пришла в мои шаровары прежде, чем придти в твои!
И она уже сотворила, взбила сметану, каймак из моего молока!..
Ведь я же ближе к реке сижу в чайхане, и я моложе тебя, дервиш…
У тебя нет ни одного зуба, а у меня есть один!..
Я моложе тебя на один зуб!..
И Таджилли Кубра Нагая вначале пришла ко мне, а потом к тебе…
Иййхйе!йеее!
Тогда дервиш улыбнулся и сказал:
…великий острослов Ходжа Насреддин!..
Разве любовь зависит от зуба, а не от зебба?..
Тогда Насреддин сказал:
— Дервиш, а у тебя их два?.. Почему у человека два глаза? две ноги-руки? два уха? два яйца?..
И только один зебб?
Тогда дервиш вздохнул и сказал:
— Говорят, что в древние блаженные времена мужи имели по два зебба! Один — для любви! для жемчужной горячей струи!
Другой — для мочи! для янтарной струи… для низкой телесной нужды…
Насреддин быстро сказал:
— Вот мы с тобой и есть два говорящих зебба в поле!..
А кто наш Хозяин?..
Я для любви, а ты — для мочи… и потому Таджилли раньше пришла ко мне!..
Но дервиш сказал:
— Как печально, когда один зебб служит и небесной святой любви и земной моче нужде…
…если бы Господь вернул мне вновь два зебба давние утраченные мои!..
Ведь в молодости, и зрелости, и старости моей мой зебб едва успевал служить мне для нужды, а только для любви!..
Насреддин сказал:
— Но если б Господь дал тебе в молодости два зебба — ты бы вообще забыл о моче, о нужде и разорвался бы от мочи, ибо оба твоих зебба служили бы только любви…
И семя избыточное, веселое, бешеное не дало бы бедной тихой моче… О!..
Дервиш сказал:
— Говорят, что в аду грешным старцам дают три зебба и ввергают его в стадо алчущих нагих спелотелых дев и жен!..
И девы нагие бездонно медово манят, а три тщетных опалых зебба лишь три струи янтаря, а не жемчуга родят!
Айхйя!
…Насреддин! мой вечный возлюбленный брат!.. Ты прав — в твои шаровары щедрые вошла Нагая Таджилли и ликует льется там!
…лишь в чайхане кротко пью чай!.. Но тебя ждет трехзеббовый ад!..
…тебя беззеббовый рай и стада вожделенный нагих дев и жен?..
Ойххо!..
Я свой ад за твой рай — не отдам!
…И возмечтавшие великие старцы пили в варзобской веющей вешней чайхане свой зеленый чай, чай, чай…
…А Нагая дремливая Таджилли Кубра лежала в сладчайших недоступных песках вдали, вдали от веющих вожделеющих старческих уж святых шаровар, шаровар, шаровар…
Айххххххйаааа…
Сколько бы мудрости не дал человеку Аллах, а ему всё одиноко! всё пустынно! всё хладно!..
…в необъятных сасанидских шароварах без тебя, Нагая атласная сладкокожая песчаная агама-дева Таджилли Кубра!..
Айдддийя!..
…Однажды в кишлаке Фан Ягноб, где поселился старый ХоджаНасреддин — встретила его младая атласнотелая ярая свежая вдова Цаган Чинара Шаванна и шепнула старцу избыточно чуткому к трепетному отзывчивому мрамору женского бездонного тела колодезного.
И Цаган Чинара шепнула старцу сметливому мудрому всаднику погонщику наезднику в гонных одеялах любви.
И Цаган Чинара шепнула:
— Ходжа сегодня ночью когда все уснут мертво и слепо а в моем кишлаке рано спать ложатся я приду к тебе спелая открытая нагая…
А ты приготовь пиалы с вином и курагу и грецкие орехи от которых и старец становится отроком необузданным и зарежь приготовь ягненка нежного как курчавый островок средь моих альпийских снежнобелых ног ног ног…
О кто из мужей не мечтает побродить средь этих непуганных лиющихся снегов!..
О! О! О!..
Ах Аллах! скорей бы ночь ночь ночь! ночь атласных спелых томных сладчайших моих тающих как бухарская халва в кипятке ног ног ног!..
Ах Аллах зачем день?..
Ах почему не одна сплошь недвижная вечная ночь воздымающихся ног и трущихся липких согласных животов ягодиц лон, высекающих сладчайший плотяной огнь огонь?.. в одеялах костер?..
…И вот уже ранняя горная ночь нощь пришла и уложила всех мертво спать в Фан Ягнобе кишлаке святом, а в горных недоступных кишлаках любят мак и коноплю и сон сон сон, чтоб возлегать выше неприступных гор гор гор…
Но в ночи смоляной кромешной шла светила только нагота жемчужная вдовы Цаган Чинары Шаванны…
И она шла совсем нага нага и нагота ее была одним светом в ночи и состязалась с луной невидной из-за гор…
— Ах! Ходжа Насреддин! сейчас я узнаю что за слава вселенская твоя!
Айх! ночь сладчайшая моя!
Ах светит в небесах одна луна а на земле одна моя нагота!..
…люблю ночь ночь! а ночь всегда царит ночь курчавая всегда царит
стоит меж моих сладчайших ног!..
Ай любовь — это ночь!..
…Ходжа мудрец слов а хочешь на века заройся в вечную ночь меж моих тающих альпийских ног!..
А мой муж Махмальбафф-хан зарылся в эту ночь меж моих ног и отсюда уж не восстал не выбрался…
А тут меж моих ног проходит сладчайший кратчайший путь дорога на вечный мазар на кладбище…
А ты не хочешь великий мудрец конь любовных одеял утех а ты не хочешь пройти этим сладчайшим путем в вечность в вечную славу веков?!
Ойе! ойе!..
О великий Ходжа Насреддин острослов мудрец ты бессмертен…
…стану бессмертна как смерть твоя!..
Хйя!
…разделю в веках посмертную славу твою…
И ты лишь разделишь раздвинешь тесноту ночь курчавую моих вожделенных бешеных бьющихся льющихся водопадами телесными млечными лакомых ног ног ног!..
Ойееее!.. Ойе! О!..
…И вдова Цаган Чинара Шаванна одна шла в ночи горной и лишь во всей ночной вселенной светила млечно бешено нагота алчущая ее вместо кроткой луны, которая ушла за горы, уступив сияющей наготе Цаган Чинары.
И вдова пришла на окраину кишлака Фан Ягноб, где у бешеной реки Фан Ягноб дремала нищая глинобитная кибитка Ходжи Насреддина.
И там у кибитки росла шелестела от вечного речного ветра — насима тысячелетняя белая чинара святая, где был мазар древнесогдийских шейхов…
Но мазар уже давно истлел от древности…
Но чинара еще не истлела и была великой…
И называли ее дерево-гора чинара-гора ибо была несметна ибо только десять человек могли обхватить ее жемчужный беломраморный ствол…
…Святой Чинары сидел Ходжа Насреддин и в руках у него был малый перочинный китайский нож для разрезанья бумаги яньаньской белой как баранье молодое сало…
И великий старец ковырялся ножом ничтожным в исполинской коре Святой Чинары…
Тогда нагая Цаган Чинара Шаванна сказала изумленно:
…мудрец веков! о слава тысячелетий! о бессмертный наездник погонщик ночных дев и жен бесчисленных!..
Ты приготовил вино в пиалах?..
Ты приготовил курагу и орехи?..
Ты зарезал ягненка курчавого как островок как курчавая вечная сладчайшая ночь меж моих и уже твоих твоих ног ног ног?..
Ты приготовился покинуть этот бренный тошный скучный мир кратчайшим сладчайшим путем меж моих и твоих уже твоих покорных похоронных белых как саван но лакомых ног ног ног?..
Тогда Ходжа Насреддин улыбнулся и тихо сказал покорно:
…сладчайшая! Я приготовил вино и курагу и орехи и зарезал ягненка…
Тогда Цаган Чинара шепнула улыбаясь:
…мудрец веков!..
А что ты делаешь этим бедным жалким убогим ножом?..
Тогда великий суфий улыбаясь тихо уронил:
— Эта древняя Чинара не пускает солнце в окно кибитки моей… и я решил ее спилить…
Тогда Цаган Чинара вдруг закричала в кромешной ночи всех горных кишлаков:
— Мудрец! но разве можно перепилить тысячелетнюю исполинскую
чинару этим убогим перочинным ножом?!
О!.. О! О! О!..
И тут вдруг вдова Цаган Чинара Шаванна увидела улыбку великого острослова и все поняла…
И прозрела и устыдилась наготы своей…
И померкла нагота ее…
И перестала светить в ночи одна одна одна…
И тут из-за гор вышла нагая луна и все горы и долины исполнились лунного несметного переливчатого отборного серебра…
И тогда стала вдова стыдливо прятаться за Святую лунную Чинару…
И тогда великий мудрец что-то сокрушился опечалился объятый печалью вдовы и вдруг неожиданно для нее и для самого себя бросил нож в пыль и шепнул ей:
— Нет у меня ни вина ни орехов ни кураги ни ягненка но есть зеленый чай и лепешка…
Пойдем в кибитку мою…
Вдова сестра мать дочь родимая одинокая моя…
Святая Чинара Белая моя моя моя…
Тогда он зарыдал и она зарыдала… радостные… веселые…
О Аллах!..
…не в Святой Книге сказано: «Жены — одежда наша… а мы — их одежда…»
О Аллах!
А это было осенью.
А река Фан Ягноб плыла текла текучими чистодонными чистопородными изумрудами в золотых осыпающихся чинаровых ореховых брегах брегах брегах садах садах…
А осенью река стареет и замедляет теченье
Но у бухарских тугайных златокожих спелокожих спелоногих бархатистых ханских оленей осенью гон и они ослепленные отягченные носятся витают вдоль рек стареющих.
…человеков весь год гон гон гон
Ах Аллах!
Ах бедные вечногонные человеки!..
…Айх!… в вечноизумрудном арчовом тысячелетнем таджикском кишлаке Фан-Ягноб где живут таджики согдийцы с бирюзовыми доверчивыми ягнячьими душами и глазами…
Айх! Аллах! в этом кишлаке жила и нынче дышит и живет девочка Шарора!
Айх! с малых своих лет с малых своих бешеных кривых сайгачьих ножек стала стала Шарора плясать витать летать над землей под удары кишлачной слепой дойры…
Айх! и жители кишлака стали замечать что когда девочка плясала неистово на козьих своих опьяненных ножках безумных, как горные весенние ручьи бегущие с талых гор гор гор — стали падать с гор окрестных скалы и камни…
И начинались срывались сели оползни…
И обильные камнепады скакали…
И они могли забить замести завалить насмерть навек кишлак Фан Ягноб.
А когда девочка плясала в ночах на крыше своей глиняной лунной окраинной муравьиной кибитки — тогда начинались в небесах буйные тучные звездопады и они густо несметно обсыпали кишлак и окрестные горы переполнялись доверху падучими еще дышащими звездами что ли…
Айх!
Шарора плясала на глиняной лунной крыше обсыпанная озаренная вселенскими вспыхивающими звездопадами…
Айх!
Но потом начинались землетрясенья и сели и наводненья ночные и рушились града и кишлаки и с дальних вершин Памира и Тянь-Шаня и Заилийского Ала-Тоо сходили пылкие снежные погибельные лавины погребая человеков…
Айх!
Тогда седые старцы всех седых фан-ягнобских кишлаков собрались и запретили Шароре плясать.
Старцы сказали мудрецы:
— Аллах так долго собирал Вселенную из Хаоса как рассыпанные бусы необъятных Плеяд и Созвездий а эта девочка разрушает Вселенную…
…вновь рассыпает несметные Горящие Бусы — огненные Четки Аллаха… волны идущие от ее пляшущего тела разрушают Святую Вселенную… Уйххха!..
Такие плясуньи рождаются однажды в десять тысяч лет!..
И вот такая — на горе нам — родилась в нашем богозабытом богооставленном кишлаке! Ойххх!..
И надо следить чтоб она не разъяла не разрушила Вселенную, не разъяла вновь на камни и на песок Божье Творенье!..
И тогда попутают раскаленные погибельные Великие Плеяды на бедные головы наши!..
Надо найти Шароре жениха мужа…
И пусть они пляшут тайную пляску любви в одеялах сокровенных влюбленных…
И тогда прекратятся на земле камнепады и звездопады и землетрясенья и перестанут по земле являться бездонные змеиные оползни сели и наводненья и ямы трещины…
А если тайно будет в ночах вновь плясать она — то перережут ей сухожилья на бешеных вселенских разрушительных ногах!
Айх!..
…смоляной табунной веревкой навек свяжем скрутим ноги ее бешеные…
Ах Шарора!..
Ах бедная коза лань газель стреноженная девочка плясунья!..
…Шарора! вселенская плясунья!..
А может быть Аллах и сотворил Вселенную для того чтоб ты разрушила Ее в святой пляске своей на лунной крыше ночной глиняной кибитки осыпанная бездонными необъятными шуршащими звездопадами…
Айх!..
И!.. Айяяяяхйя!..
…Ах Шарора! девочка неистовая моя!..
Я дервиш Ходжа Зульфикар! Я влюблен в тебя!..
И как осенний ханский олень пьян пиан!..
Я выпил три пиалы бухарского падучего кривого вина и пришел к ночной кибитке твоей и принес тебе три пиалы вина — две плещутся в руках моих а одна стоит на голове моей кипящей…
…зову тебя…
И ты выходишь из кибитки тайная тихая заплаканная…
И пьешь вино из трех пиал моих…
И мы влезаем отуманенные опьяненные одурманенные на крышу кибитки твоей где глина таит следы твоих божественных ступней…
…влюблен в тебя, а ты влюблена погибельно в меня!..
…начинаю сухими костлявыми звонкими пальцами выстукивать мелодию древнюю согдийских вымерших голубоглазых племен и кишлаков…
И ты уже уже уж закрыв забыв безумные опьяненные глаза скользишь бьешся вьешься в пляске по крыше лунатической пианой…
И уже сразу отзываясь содрогаясь летят сыплются тучные сплошные звездопады…
И сходят со всех гор камнепады…
И дрожит земля от землетрясений и ярых трещин…
…И уже бегут к нашей кибитке старцы с мясными скотьими ножами чтоб порезать сухожилья ножные Шароре но не успеют они…
Не успеют они! не успеют они!..
Не успеют они!..
…Вселенная уже сыплется разваливается распадается разбегается на первокамни на камни камни камни…
И уже осыпаются свергаются небесные Плеяды…
И рассыпаются Вселенские Бусы Четки связанные собранные Аллахом…
И уже погребены старцы с ножами убитыми напрасными под камнями и скалами и плеядами…
…Аллах Господь всех миров более Вселенной возлюбил хмельную бешеную пляску пляску пляску!..
И пляшущую незабвенно девочку!..
Айххха!..
И на ночной крыше глиняной кибитки дальнего дальнего кишлака Фан Ягноб вселенская плясунья Шарора пляшет пляшет обсыпанная озаренная бескрайними звездопадами Вселенной распадающейся…
Айх! мириады звезд исторгает рождает распавшаяся уже уже уже пылящая былая былая былая в пыль уходящая Вселенная вселенная вселенная…
Ах Шарора! Ах пляшущая девочка!..
Ах одна ты витаешь над гибнущей над претворяющейся возвращающейся в пыль во прах вселенной…
Аллах! Господь миров!
Хоть ее пожалей…
Полелей…
Помедли…
…не тронь моего саманного сыпучего дряхлого дувала! аф! айх!
У которого я стою по вечерам и пустынно одиноко мне… айф…
А моя младая яроогненная знойнотелая змеетелая жена Халлия-Хатшепсут ушла на базар и не взяла зонта а будет дождь а ливень с вешних гор гор хиссарских грядет!
Он тяжко несметно кромешно кровомутно кровосмесительно падет!
…люблю младую жену свою Халлию-Хатшепсут что пришла в наш скудный век от древнеегипетских ненасытных цариц алчущих и в недрах пирамид саркофагов гробниц
Но грядет избыточный дождь а она ушла на базар без зонта…
…ливне затонет забьется измокнет изойдет поплывет ее возлюбленная в гиацинтовом кашмирском платке птичья змеиная головка голова
Афф!
Я стою у родимого саманного древлего сыпучего дувала…
А мне пятьдесят лет а мой зебб фаллос ствол корень нож опал увял…
Но тут темный пятнистый всешумный обильный горный хиссарский полный огненных молнии ливень пришел настал встал
И от многих пьяных сырых молний мой забытый зебб огонь взял восстал как голова тревожной кобры и вошел тесно в текучий дувал…
Айх! как неслышный тайный нож базарного вора в необъятный курдюк хиссарской овцы! Айхх!
И стала водяная звериная дочеловечья тьма
…ливень яро алчут все жены и все мужи и все травы и все дерева
И стал ливень живой текучий кромешный агат
И тогда в ливне в яром потек порушился обмяк изник мой дувал и святая густая глина плоть земли о мой зебб потекла. Айфа!..
И мякоть дувала текуче маслянисто густо текла и топила бередила томила мутила меня
…И тут в ливне я ее увидал
Аффф! Фйя
…одна в ливне тяжкошумящем телолепящем телотворящем допотопном была плыла
А дувал мой плыл оплыл смят
А мой ствол зебб не мог его укротить укрепить удержать
А мой дувал уплыл опал а мой зебб одинок все стоит уповает не пал…
…одна шла боса в кулябском гранатовом таджикском платье где фазаньи вольны необъятны до самых близких хиссарских гор рукава рукава
Эй возьми упрячь меня вместе с разгульным зеббом моим в свой необъятный раздольный девий нетронутый рукав! иль в волны татарских шаровар
А на смоляной голове ее текущей был сидел как на гнезде кровоядный ловчий ручной сокол сапсан Falco
И он в ливне спал…
И ливень мимо тунно его глухих перьев крыл сальных жирных и кинжальных глухих разрывных когтей витал тунно стекал
И она плыла в ливне с соколом сапсаном в змеиных ливневых своих струящихся власах
…Как имя твое в ливне грядущая плывущая…
…Я синьцзянская китаянка дунганка У!
Я заблудилась забылась затуманилась заплыла в ливне бегущих святых божьих томных томительных задыхающихся глин глин глин из которых Аллах человеков лепил творил
…у тебя ливень в несметных рукавах
У! ливень сносит срывает смывает лепит твое платье
И ты нага нага нага и как камни речные окатыши ладные белые груди живые фарфоры твоя
У! ты как русская дева в ливень глиняный безвинно белым бела и желанно дремно в одеждах доступных нага
А весною птицы низко летят
А весною птицы любят перо томленое ронять
А весною девы и жены любят одежды утомительные упоительно терять забывать воспоминая Еву первонагую первомать
…Дервиш Ходжа Зульфикар! я знаю тебя я знаю твой дряхлый дувал а мы синьцзянские китайцы дунгане живем в горах…
И как альпийские снега наши белы белы чисты неисхожены девьи тела тела тела
Ливень агат а тело бело и груди белы и лядвеи белы мои
…ливень вешний с душными молниями особенно яро гневно гонно алчно грешно жаждут друг друга чужие жены и мужи!
Айх! Хйя! в вешний ливень нет чужих мужей и чужих жен и дев чужих!..
Ай в ливень все по плоти открыты отворены равны родны!
Но бездонно темны необузданные власы мои до пят и они покрывают меня и не дают ливню сахарное девье тело мое взять объять!
Хйя! я несла плела девью косу но в ливень ее расплела и она коса смоляная неистовая повальная обильная коса — преграда от ливня моя!
Айф! дервиш я дева я пришла я чую что в ливень я стану жена твоя что падет рдяная плева пелена!
И ливень стрянет бьется ищет в неслыханных волосах моих курчавых смятенных паранджах
И сокол сапсан спит на моей голове в моих беспробудных непролазных власах…
И не дает ливню затопить мою голову в своих лазоревых струях
…пойдем в мою саманную глиняную кибитку
У! возьми мой сухой чапан халат
…И мы входим в кибитку плывущую мою и я приношу задыхаясь от кромешного дождя сырые хлопковые дрова гуза-паи со двора-хавли…
…развожу посреди глиняной кибитки на глиняном полу сухой ярый костер
…кибитке дымно слезно угарно чадно и жарко жарко огненно! ойф! Ффо!
Никогда я не ставил живой костер в родное нетронутое глиняное гнездо яйцо мое жилье но горит огонь
Бисмиллои Рахмони Рахим!.. Аллаху акбар! Аллах велик!..
Костер в кибитке горит…
…возьми мой халат…
…снимаю с нее кулябское платье в неслыханных расписных фазаньих рукавах а изоры шаровары струйчатые татарские атласные сокровенные потаенные (в них ее девства жар!) она снимает сама и бросает яро в огонь и они сыро радостно безумно щедро дымят а потом горят
…если любят в горах то уходят навек насмерть вдвоем заживо в огонь…
…Дервиш! я не боюсь огня! но со мной это будет в первый раз!..
…а со мной это будет в последний раз!..
Но она не слышит меня…
…Дервиш я пойду за изорами в огнь я люблю тебя я люблю в первый раз!
Дервиш твой дувал уплыл а твой зебб не уплыл а теперь горит твой халат
И она кладет бросает возлагает в огонь мой бухарский стародавний родимый чапан халат
…Дервиш! пойдем в костер — там быстро высохнут атласные несметныя вороньего пера крыла власы моя
…быстро высохнут белы груди моя и лядвеи ягодицы валуны и малиновые встревоженные соски непуганные девичьи моя
Дервиш там запылает возгорится вознесется в дыму чаду душа жизнь моя!
И твоя!
Аффффф!
Дервиш я дева синьцзянских альпийских хмельных пастбищ-джайлоо где бродит агатовый косматый як кутас
А от его тучного тесного семени горит корчится разрывается растлевается камень невпопад
А от пиалы его молока зебб старца наливается становится как камень богат густ космат неистов как китайский тысячелетний карагач в ветвях непролазных которого всегда вьется водится спелая ядобойная змея эфа иль медовоядная гюрза
Дервиш я гюрза я эфа в месяце май когда поспевает каплет змей яд когда истекает ядом даже дикий куст миндаля иль верблюжьей розовой колючки-янтака терескена иль саксаула иль курая киргизского ковыля
Дервиш ложись ярись творись слади вейся на меня иль в костер лягу войду я одна
…в ливень глиняный все человеки сходят с ума как птицы с осеннего квелого гнезда и плывут как обмякший дувал
…Дервиш! в ливень весенний девственницы яростней всех человеков алчут жаждут отдать как сто майских гюрз эф свой сладостный рдяной нестерпимый мед дев первояд
А взамен взять твой перламутровый живожемчужный посеребренный умудренный мужа мед яд
А не из этих ли двух святых ядов медов сотворил первочеловеков Аллах…
Дервиш а весной под всяким камнем таится томится спелотелая змея!
Дервиш ты мой камень! ложись на меня — я твоя подкаменная змея
…Тут стал сокол сапсан во власах ея змеиных обсыхать оживать перо щерить раздувать прибывать
…очи его белесые глухие дотоле стали изумрудным бегучим ярым животным кочевым алчным мокрым огнем бродить блистать угрожать
…что твой сапсан твой пернатый возлюбленный друг не смог своими отлетными когтями своим клювом кинжальным кривым святым твою плеву пелену паутину святую девью рдяную твою гранатовую завязь распутать вспороть развязать
…Дервиш Ходжа Зульфикар!.. В наших синьцзянских горах хрустальных стояла тысячелетняя родниковая тишь девья заводь заповедь залив тишина
…с моим отцом пастухом Ушанги Зейнал Абедином пасла стада агатовых яков
И лазоревых лиющихся ликующих стрекоз
И альпийских изумрудных скороспелых кузнечиков
И сокол сапсан был наш летучий падучий пастух
И он кровь горных голубей вяхирей и курчавую кровь кекликов каменных куропаток певчих пил из распоротых горл их и пас с небес до поры
Ейхх! Фйе! Фйи!
И тогда ночью взорвали возжгли пришельцы безбожники бесы водородную сатанинскую солнечную бомбу звезду
И тогда зажгли солнечную бомбу звезду в лунной ночи когда спали яки и спали стрекозы и змеи карагачей и спали луговые травяные козьи кузнечики одурев опьянев от полной луны
И когда майские змеи эфы гюрзы во сне младенчески безвинно текли святыми медами ядами в ветвях тысячелетнего карагача…
Хйи! Господь где Ты был в ту ночь?..
…в то утро был Ты?..
За что? за что дервиш?..
За что явилось ночное солнце средь ночи луны?..
За что явилась сатанинская звезда?..
За что навек уснули полегли до срока альпийские луга травы кузнечики рыбы камни тысячелетней девственной тишины?
И что спелоядные эфы и гюрзы с тысячелетнего ослепшего китайского карагача бездыханно по стволу на землю мертво полились пролились
А стадо агатовых яков облучилось обмучилось и не могло встать на четыре ноги
И удивленных яков заживо закопали в яму котлован у Холчан-Горы
И яки сонно жгуче жевали свежую траву которую сорвали на альпийском лугу
И жевали сонно слепо траву и под землей когда зарыли их заживо в бездонную яму атомный котлован у Холчан-Горы вместе с эфами и гюрзами божественно дивно извивными при жизни а по смерти диавольски прямыми…
Жизнь — извилистая, как тропа в горе…
Смерть — прямая, как падающий камень…
И мои отец пастух ушел прямо в яму навек вместе со прямым кратким стадом своим
Он сказал: Как я вернусь в кишлаки без яков моих?
А без меня заблудятся под землей беспутные святые яки тысячелетние неповинные мои
Божий пастух и под землей пасет овец своих
И заблудится на земле пастух без овец чад своих… йихх!
Дервиш мы остались в горах синьцзянских с соколом сапсаном одни
Только он ослеп неоглядными очами а я от ночного солнца от сатанинской звезды утомилась устала
Просквозила прошла чрез меня та звезда
Дервиш я от ночного солнца рукотворного небожьего стала вспоминать что я прежде была змеей…
И довременно облученные усыпленные ушедшие не прошедшие срока земного прямые гюрзы и эфы во мне очнулись восстали в Колесе Сансары
Я их возлюбила в ветвях земного китайского ослепшего карагача
И они возлюбили на земле меня и во мне по смерти своей восстали
Гляди дервиш!..
…девьи соски нетронутые шевелятся восходят наливаются
И хотят алчут ужалить как две малахитовые раздвоенные головки змей гюрз или эф…
Гляди — соски мои головки жгучих змей
Аффф!.. Ффей!..
Гляди дервиш в ливень весенний они оживают маются вздымаются и ищут кого ужалить с кем поделиться святым целебным гиблым молниеносным медом ядом ядом ядом
И тут сокол сапсан слепоокий жемчужноокий на них бросается взвивается и их укрощает
И они затихают и они уходят во груди пирамиды мои в бездонный живой камень
Гляди дервиш Ходжа Зульфикар!
…И тут сокол сапсан Falco сходит с ея чародейной святой неповинной вселенской родной сокровенной безвинной безвинной главы и малахитовые чешуйчатые мшистые бархатистые головки майских гюрз иль эф его находчивым когтем и клювом усмирены укрощены уязвлены
И тогда пирамиды груди безмолвны неистово нетронуто чисты как вершины синьцзянских гор в ночь божией луны до прихода человечьей сатанинской звезды…
Исы!..
Но текут лесные малины алые шиповники сосков блаженной вечной девы У а не жены и никому навеки в этих малинах разбуженных растревоженных в алых шиповниках никогда не бродить
Аллах! Господь мой! что за маковые опийные бродильные в несметный вешний ливень сны сны сны курильщика плакучей падучей анаши
Ийши!..
Да горит костер средь кибитки моей…
Да уходит сходит сокол с малахитовых парчовых усмиренных розовых миндальных рдяных девьих нетронутых сосков раздвоенных аспидных головок плещущих змей гюрз эф
Дервиш потуши удуши свой тунный костер
Дервиш возьми свой обгорелый халат
Дервиш гляди мое кулябское фазанье дождливое от ливня платье уж насмерть высохло
А ты был огненный а от костра от ливня от сокола моего от змей моих роящихся осиных извечных был огненный а стал ледяной!
…и ты охвачен уязвлен потрачен той сатанинской синьцзянской звездой?
…все человеки идут в тот огонь?..
Дервиш ты был огненный а стал ледяной
…ты уходишь и никто кроме сокола не тронул девьих твоих сосков?..
И она уходит и у нее уши малые острые рысьи а ягодицы несметные тучные валуны многодетной мусульманской жены…
…хочу хочу хочу грызть как зверь эти рысьи ушки девичьи
…настигаю догоняю их …
А когда я их грызу то встают восстают несметно до глиняного потолка мазанки моей ее древнеегипетские пирамиды груди плоды загробного полночного Хеопса плоды сокола сапсана а не мои
…Дервиш! со мной это в первый раз
…со мной это в последний раз
У! Аллах запрещает в Святой Книге входить в новые чужие дома лядвеи лона устья нетронутые сокровенные нехоженные твои
У! и я не вошел в нагие врата твои?
У! и что в устах моих рысьи ушки твои иль сосцы лесных малин с которых сокол изгнанник летит?
У! не знаю в чаду бреду костра ливня я и не знаешь ты а знает Аллах один
Но она навек насмерть высоко далеко небесно уходит вместе с бездонным слепым соколом Fаlсо своим
Словно сокол уносит ея в небеса
…бегу за ней из кибитки своей
Ливень тяжко утих поник оглох иссох
Только течет в струях мякоть палого дряхлого дувала моего
И тут я вспоминаю древних мудрецов любви неистовых жрецов и их нынешнего наследника друга дней моих святого армянина Борисджана Аршалуйра: Если хочешь есть — то продолжай жену любить тешить сладить…
А хочешь пить — значит смерть близка — тогда остановись! остудись! смирись! озарись!
…гляжу дрожу вослед У и предсмертно хочу алчу пить…
…двумя руками беру разрушенную мякоть месиво слякоть тесто текучее ползучее дувала древнего моего и пью святую муть зыбь допотопных дочеловечьих глин глин глин
…пью пью жую ем глину текучую…
А потом заливаю текучей глиной мякотью из ведра всхлипывающий целомудренный костер в кибитке мазанке моей невиновной притихшей…
Ийхх! Иишш! Господь!..
Зачем? человек! жив?..
Когда боль более тела и души?..
…А потом пришла с базара промокшая но веселая чародейная возлюбленная младая жена моя Халлия-Хатшепсут
А потом пришла духмяная нощь с неистовыми плеядами чистшими яроогненными сполохами как всегда бывает после всетемного всесокрушительного всеутомительного ливня
А потом начался со небес со плеяд несметный звездопад как всегда после ливня в мае когда в змеях созревает каплет яд а в небесах течет звездопад
А потом Халлия-Хатшепсут вожделенно обделенно весело сказала:
— Гляди дервиш муж мой! Все звезды падучие ручные летят в наш дворхавли, а раньше они падали далеко окрест.
А теперь все текучие призрачные алмазы Аллаха летят в наш нищий хавли…
Тогда дервиш улыбчиво сказал:
— Раньше дувал наш дряхлый им мешал — теперь он в ливне уплыл оплыл пал и открыл пути звездам…
Тогда дервиш прошептал:
…есть древлее поверье кочующих славян и цыган, что звёзды падают в тот двор и на тот дом, где дева тайно лишилась девства святого бродильного макового утомчивого своего…
И зарыдал…
…Дервиш со мной это было в первый раз…
…со мной это было в последний раз…
Помоги Аллах!
Борису Царёву
…И все-таки Вавилонская Башня — это всего лишь недостроенный зебб-фаллос великого Ходжи Насреддина….
…Великий тонный зеббоносец Ходжа Насреддин женился на юной плясунье Ашурбаннипал-Хуршеде-Кандарра
И угомонился усмирился в сладких тихих одеялах её шелках лядвеях чутких персях лонах извивах её! ой! её…
Стали говорить в народе, что великий ценитель дегустатор воитель апостол мудрец певец соитья утих утих увял
…осенний горный заброшенный сад
И некому более собирать тучные златые плоды его кроме жены Хуршеды Сарданаппал Хаммураппи Тейи…
Великая курчавая горная безумная вечновесенняя в шароварах бухарских река впала в тихое озеро сладчайшее
Много сладких ночей курчавых кроветворных семятворных прошло у Ходжи и Хуршеды
Но вот стал великий гонец певец соитья пропадать исчезать из одеял и лядвей и лона и кибитки Хуршеды Хардуббы Халлссуты
Куда он уходил?…
Куда? куда? куда? — рыдала Ххуршеда обладательница сладчайших ягодиц и лона змеиного скачущего льстивого вечнотекучего вечнозеленого вечнонаперченного гнезда фаллоса Насреддина.
— Куда куда муж зебб мой твой фаллос всех древних греков и персов и иудеев куда уходит зебб мой твой по утрам куда куда куда… — рыдала жена.
— Куда он бежит из преданного кишащего медами всех пчел земли улья улья гнезда гнезда гнезда?.. — рыдала Хуршедадда…..
Айххха!..
И рыдали опустевшие одеяла лона её, ея, ея…
Тогда тайно Хуршеда решила узнать куда уходит Ходжа Насреддин
И куда уводит щедро уносит он зебб златоносный плодоносный свой из родимого тишайшего сладчайшего сокровеннейшего меж ног Хуршеды гнезда…
А ранним петушиным утром Ходжа выскользнул как змея из кибитки родной…
И бежал яро схватив только одно алое бухарское павлинье одеяло…
И пошел завернувшись в одно одеяло нагой нагой в лазоревых телячьих туманах родины своей кишлака своего Чептура где был тысячи лет назад кем-то зачат…
И где мечтал умереть но Аллах дал ему жгучее вечнокурчавое бессмертие а не дал смертного конца венца…
Тогда змеиная Хуршеда неслышно упоенно горько слезно схватила взяла каратагский двуострый нож и певучее еще теплое одеяло свое…
И яростно за Ходжой нагая в одеяле душистом теплотворящем пошла пошла пошла поползла побежала понеслась повлеклась а зря!..
А зря!…
…Айх! Ах сладчайшие мудрые жены всех народов всех веков всех мужей всех стран!
О если муж ваш бежит безнадежно за плодотворящим зеббомфаллосом своим невесть пенно куда-то — о мудрые! — не надо ему мешать, как нельзя мешать камнепаду в горах иль разливу весенних рек в полях…
Айх!..
…улыбается сам Господь Миров Аллах!..
И беглый Ходжа долго шел скакал как козел-архар в горах в туманах у родной реки Кафирнихан…
Весна, первоначальная текучая талая была когда человек после зимы залежалой ежемгновенно готов к великому соитью всепоглощающему
И Ходжа пожалел в речном шалом ветре что много ночей и семян он истратил в одном гнезде Хуршеды Аменхотепп отнимая свой великий зебб усладитель у других жен и дев взыскующих…
Ходжа улыбался пестро пего яростно и щедро
И был он завернут одет в одно лишь одеяло жадное жаркое
Которое одно захватил находчиво когда бежал из семейной постели ложа в весенний ветер в древнюю свободу великих кочующих зеббов-фаллосов и девьих гнезд алчущих и принимающих….
А он был радостно открыто распахнуто наг наг наг наг
И неоглядно отворенно открыт для всех соитий этого вешнего мира затонувшего в соитьях а в океане соитий он объятый алчбой свято бежал уповал…
Брат!..
Ты видел как стрела срывается с тетивы?..
…пуля радостно вылетает из дула?..
…великий Зеббоносец бежал из семейного гнезда! да! да! да!..
Айхха!
Он оголтело озверело бежал завернутый в одно одеяло он готов был к соитью даже с камнем женовидным с валуном мореным а таких много было у реки…
…Хуршеда Артаксеркс разве можно удержать в одеялах семьи горную реку?..
…а Ходжа бежал растопыренно распаренно распаленно раскаленно в одном одеяле пав-линьем вдоль курящейся вечнобьющейся как в вечном соитье реки Кафирнихан…
…О океан сладчайших соитий! я плыву растворяюсь в тебе!..
…жена моя? где семья моя? где семейные тошные как осенние листья одеяла бархатные мои?..
И тут на брегу Кафирнихана стояла Мусобикка-Хальда о тринадцати спелых зрелых летах с кумганом речной воды
И она расплескала всю воду когда увидела несущегося в одеяле павлиньем великого Ходжу Зеббоносца о котором с детства спелого слышала яро и воздыхала уповала мечтала…
И тут алое необъятное одеяло упало с яростного ослиного тела его но необъятный ствол удерживал навесу набегу родильное одеяло бамбук камыш
Но где где где ты брат видел такой бамбук? такой камыш?..
Только меж ног великого Ходжи!..
Только!..
— Ах Мусобикка тринадцатилетняя с тринадцатью плетеными змеиными курчавыми косичками…
А ты спелая не хочешь посидеть на одеяле этом бушующем павлиньем?
…расплету все твои тринадцать девичьих косичек и заплету четырнадцатую курчавую меж уж уже переспелых шелковых персиковых абрикосовых ног ног ног твоих заждавшихся застоявшихся? а?..
— Ай Ходжа я ужаленная златомедовая пчела оса!..
Я люблю сидеть на деревьях на ветвях на гладких сучьях суках! ай люблю!..
Ай обильное одеяло держится на одном стволе
Ай ай ай а как я удержусь?..
А не поникнет не рухнет сук ствол зебб фаллос твой а? а? а?..
…на таких стволах держится не только обильное тяжкое павлинье одеяло
А весь мир земной держится на этом суку стволе…
…думаю что и загробный мир тоже стоит висит покоится ярится сладко на нем на нем на нем!..
Ойе! ойе! ойе!..
Садись на ствол весело и я заплету четырнадцатую курчавую каракулевую косичку меж твоих веселых бушующих лакомых ног ног ног…
Ойе!..
И она села на сук на ствол на одеяло на нем
А Ходжа косичку курчавую из первых юных кудрей меж ног её мудро заплел…
…Ойе! весной даже лазоревая прозрачная струистая стрекоза мечтает о погромном зеббе фаллосе стволе неистового кровомутного осла осла осла!
Ойе! Айя!
А потом Ходжа снял одеяло и они легли на одеяло и Ходжа лежал забвенно сонно на одеяле…
А Мусобикка-Хальда весело плескалась пласталась терзалась терялась скакала удавалась услаждалась на неистовом зеббе его…
Ойе!
Но потом она изнеможенно пала рухнула с непомерной живой высоты необъятного ствола
И уснула великим родильным сном девственницы зачавшей несвятого младенца острозеббого…
Тогда великий Ходжа благодарно поцеловал уж не дитя уж не деву а грядущую приречную жену матерь…
И собрал разгромленное разрушенное одеяло алое павлинье все еще павлинье а местами малиновое от девственницы нарушенной…
И пошел опустошенно обрадованно вдоль реки бьющейся в вечном соитье о котором только мечтал великий зеббоносец…
А жена его Хуршеда Хаммурапи ХХХХ до нашей эры и до всех эр с молниевидным каратагским ножом для убиенья быков хотела убить его когда он сонно лежал витал в одеяле как новорожденный…
Но учуяла что это только начало его зеббодеяний
И пошла за ним с нагим приготовленным ножом ибо была любопытна более, чем ревнива, как и все жены на земле…
А Ходжа уж не бежал а шел радостно упоенно вдоль родной реки бьющейся в вечной судороге соитья белопенной пенножемчужной алмазнорассыпчатой…
А Ходжа шел радостный раздольный летучий как всегда радостно необъятно грядет по земле муж только что сошедший с удоволенной опустошенной колодезной жены сладчайшей сладимой детотаящей….
…Но! Но!
…у реки лежали сахарные женовидные мраморные гладчайшие приречные валуны валуны валуны бараньи лбы
Но меж них и прилепляясь к теплу их сливаясь с ними лежала сахарная валуноногая с ягодицами валунами телесными живыми с грудями альпийскими снежными и персиковыми миндальными во цвете сосками великая вдова-валун Хайдара-Хур-Нур-Хайдарабад-Хайддада…
И она лежала на солнце нагая средь валунов и она была живой валун средь валунов.
И она загорала средь белых белых белых валунов и была средь них неразличима…
И Ходжа не учуял ее но его чуткий зебб великого женолова восстал учуял узнал как баран чует ход скорпиона под майским мшистым камнем…
И тогда великий Ходжа покорился зову зебба продолжателя рода его
И покорно благодарно возлег на валуны Хайдары Хур Hур Хайдарабад на живодышащие сахары мраморы шелка кожи атласы льстивые текучие плоды ее ее ее
И прилепился к ним и изнемог истратился истек усладился на них и под ними…
Тогда жена Хуршеда плачущая воздела вознесла нож жены верной над живыми валунами бьющимися в тленном соитье близ бьющейся в вечном соитье реки но потом опечалилась и поникла…
И поник справедливый нож её…
Тогда не знающий о честном верном ноже жены возлюбленной своей
Которую он после всех соитий полюбил и оценил все более
…ценим мы утраченное кольцо бухарского чистопородного золота или золотое время чистопородной молодости похожей на речной вешний изумрудный ветерок-насим курчавый ветерок каракулевых агнцев барашковых…
Ах барашковый ветер ай барашковая молодость речная моя!..
…ты? где ты? где ты?..
А все веешь льешься только! только в вечной речной струистой душе моей…
Тогда Ходжа восстал от сонных валунов Хайдары-Хайдадддддддды… йыыыыы…
Только мычал опустошительно от наслажденья великий зеббоносец зебботратец зеббоизвергатель…
Тогда мыча от сладости прошедшей Ходжа взял в руки алое павлинье одеяло и хотел накрыть им спящую Хайдрру валунную атласную
Но она во сне сбросила жаркое одеяло ибо тело её пылало от зачатья
…в ней всходили бешеные семена великого зачинателя принимались приживались набухали яро избыточно
И Ходжа взял одеяло и пошел вдоль реки ибо Хайдара уже была чреватое лоно земля пахотная великого зачатья
…ней уже взялся собирался новый маленький юный птенец Ходжа Насреддин…
А жена верная Хуршеда неслышно пошла за ним ступая в приречном нежном песке что напоминал ей мягкие уступчивые руки и ноги и губы ласковые шепчущие ночные великого мужа её Ходжи Насреддина…
И там у реки был приречный сад молодых миндальных голосистых кустов.
Хайяяя!..
Хуршеда ослепленная остановилась и дивилась и любовалась и затаилась за цветущим древом миндаля…
А средь цветущих кустов стоял бухарский алый розовый отрок мальчик…
…руках миндальных его было самаркандское зеркало с витой золотой ручкой
И мальчик гляделся радостно в зеркало и кисточкой исполненной сурьмы синьцзянской красил себе извилистые ресницы и брови.
А златотканый бухарский чекмень и изумрудные из телячьей кожи ичиги облегали высоко ноги сочные женовидные женодоступные его…
И веяли, колебались от ветерка заплетенные искусными гаремными евнухами кудри первородные его…
И искусственные локоны соединялись с исконными и юные холмы губ и скул и рук и ягодиц его спорили друг с другом в холмистости горбоносности выпуклости шаровидности…
И мальчик отрок радостно властно встал на пути Ходжи…
А путь Ходжи проходил чрез миндальный цветущий сад и чрез мальчика отрока бухарского спелого многоспелого уже — увы! — многоумелого
Но Ходжа вздохнул и целомудренно чисто хотел пройти мимо мальчика отрока ядоносного бухарского
Но отрок прут зеленый дымчатый бережно обнял великого зеббоносца и зашептал:
…Великий странник в океане соитий!.. Путь твой идет чрез сад миндальный мой розовый! и чрез меня!.. Погляди в зеркало мое и ты увидишь как ты стар а я спело преданно
молод!..
Я яблоко младое — а ты червь сосущий сладко недра яблока младого!..
Упейся улейся яблоком сладкотленного бытия, о червь мудрости, великий Ходжа!..
О Великий Зеббоносец!..
Отведай червь яблочных яблок ягодиц моих спелых неистово покорно круглых!..
…колеса высоких блаженных ферганских ханских арб колесниц!
…я насурмлю этой кисточкой твои брови и бороду…
И на великом бессмертном зеббе твоем нарисую жгучий необъятный иероглиф любви!…
Горящий иероглиф соитья!
О Великий Зеббоносец, не утомился не устал ли ты носить в одиночку великий ствол зебб фаллос свой? Дай хоть на время и мне поносить вместить его И помочь тебе вдвоем со мной носить его и взять на себя благородную живительную спелость тяжесть его! о!
О Великий Зеббоносец поделись богатством своим!
Ты же щедр и вечно помогаешь бедным и делишься с ними дарами своими!..
Поделись со мной наклонно склонно даром избыточным щедротекучим своим…
Давай! хоть на миг! понесем! вдвоем! ствол твой!..
И мальчик находчиво сбросил с себя златотканный чекмень и стал как яблоко наг.
И великий щедрый Ходжа, безнадежно сбросил с себя алое защитное одеяло свое и поделился с бухарским насурмленным тугим капризным льстивым извилистым изворотливым мальчиком и расщедрился…
И приложился прибился и приноровился прилепился
И усладился неслыханно и усладил уложил усадил укачал неслыханно…
Но потом Ходжа сказал:
— Не люблю метать тучные родильные семена о камень а мужелюбы — это бесплодные камни…
И пошел прочь от расписного стонущего в миндальных кустах отрока мальчика…
И не оглянулся ни разу а только зябко омылся в реке и покрылся родимым одеялом…
А мальчик радостно растопыренно сладостно стонал от греховного соитья
И стон его перекрывал порой святой рев реки…
Но потом стон утих и река вновь победно забилась в вечном пенном соитье…
А жена великого зеббоносца Ходжи Насреддина вначале влюбилась в извилистого мальчика миндального
Но узрев неслыханное мужесоитье неплодное каменное невиданное уже возжелала хищно убить ножом юного отрока совратителя…
Но потом она пошла за мужем своим вдоль реки чуя что не иссякли странствия зебба его щедрого…
Но Хуршеда Хеопс Тантра Таласса уже устала от любовных плясок мужа своего и справедливый нож устал в руках честных её…
А дорога все утомительней поднималась в горы Хамита к снежным бездыханным вершинам альпийским.
И Хуршеда дивилась что древний муж участник жертва всех встречных соитий её бедный Ходжа Насреддин все выше и круче уходил в безлюдные нагие горы в царство нагих камней….
И Хуршеда Боробудур устала утомилась с ножом её…
И когда младая спелая белая снежная ослица преданно явилась на горе на пути Ходжи
И Ходжа обреченно не обошел её а обласкал помял пошатал исступленную шелковую кожу её
И поместил в неё зебб свой обреченно и погнал её толчками, могучими, как хаитское землетрясенье с горы в реку
И загнал её в воды бешеной реки Кафирнихан…
А потом омыл в ледяных волнах своего ослиного алого пастуха
И от ледяных волн пастух опять прибыл необъятно несметно восстал…
Но ослица учуяв убоялась разрушенья лона чрева своего и в бушующую реку на другой брег спасительно упоительно бежала ушла…
Но дорога все выше стремилась струилась вилась в горы.
И уже начинались блаженные альпийские луга джайлоо где шел святой окот убой каракулевых агнцев барашков.
И тут Ходжа положил на снег вечный алое свое одеяло и задремал сладко.
Но тут пастух локаец Дарий Сарданапал 333 из великой династии альпийских пастухов почтительно разбудил великого мудреца и принес в дастархане-скатерти цветастой кочевой вяленое баранье мясо и овечий ноздреватый сыр и гиссарскую лепешку и густой как сыр каймок-сливки и бутыль русской водки-араки.
И Ходжа как воду легко и сонно выпил всю бутыль и съел все мясо и сыр и каймок и лепешку
И спело уснул в алом одеяле
И от густой еды сытые семена потраченные в теле его вновь явились родились зароились восстали для новых соитий великий зебб Ходжи приготовляя
Айхйяааааааааааахххййййяааааааааа
Но тут великий зеббостроитель зеббоносец проснулся потому что ктото терзал мучил его спящий зебб сладчайшими бархатными мяклыми губами младенческими зубами устами…
Ходжа открыл один зеленый глаз а он был разноглазый — другой глаз был черен как ночь вселенной — и увидел у зебба спящего своего каракулевого несметно курчавого агнца ягненка
И ягненок искал сосок матери своей овцы
И вот набрел на находчивый необъятный вселенский зебб Насреддина…
Тогда Ходжа сказал иль подумал:
…зебб мой утешитель не только мой а всех встречных тварей.ю…
И не они одни жертвы мои а я жертва их…
И стало ему печально от истины сей.
Но не отогнал он агнца сосущего…
А жена Хуршеда Хуфу Каджурахо райская мухоловка глядела на спящего на алом одеяле мужа своего и радостно сосущего агнца и впервые пожалела великого зяббоносца.
И впервые рука ее не хотела выпустить метнуть гневный справедливый нож верной жены.
И еще зло мстительно подумала она: «Не жаль мне что с агнцев этих снимают сдирают каракулевую шкурку»…
Но потом каракулевый ярый ягненок отошел от Ходжи.
Но потом Ходжа поднялся с алого одеяла и обнял благодарно гостеприимного локайца пастуха Дария Гуштаспа III…
И пошел побрел в дальные горы к гнездам орлов и грифов-могильников дегустаторов свежей зоркой пади.
И Хуршеда чуя близкий исход конец великим путешествиям зебба мужа своего нежно и хищно изогнувшись повлеклась за Ходжой который обреченно разочарованно брел за хозяином-зеббом путеводительным своим…
Ойхххххо! Аллах помоги мне!..
Ведь за горами уже небо начинается и там кончатся все странствия плотяного земного зебба мужа моего!..
Ойххххооо!.. Ведь не пернатый же! не крылатый же он!
Ойхооо!..
Но тут Хуршеда вновь была в смятенье и вновь нож восстал в руке её и искал убить мужа её.
…на вершине нагой скалы было гнездо орлов и Ходжа легко взошел на скалу.
И Хуршеда почуяла что Ходжа уже был здесь и знал тропу к гнезду…
И тут с небес опустилась явилась белая орлица
И она тихо нежно смятенно покорно села близ Ходжи
И радостно ало опустила горбатый адский клюв свой и подъяла перья литые хищные свои являя сокровенность свою пернатой подруги и крылатой жены
И они соединились и радостно бились вились в птичьем орлем соитьи…
И тут Хуршеда вновь разъярившись хотела ударить уязвить ножом мужа своего птицелова
Но тут нож упал из рук её потому что орлица, замахала несметными крылами
И Ходжа припал к ней объяв ее руками и к священному ужасу Хуршеды они подпрыгнули и стали неразлучно летать от одной скалы к другой
И так бились в воздушном бешеном соитье и летали, витали над скалами
И иногда белые перья орлица роняла а Ходжа уронил свои сапагичарохи
И летал босоного прильнув припав прикипев совпадая со орлицей летящей…
И они летали витали над скалами в святом исступленном соитье…
Но потом устали увяли и почти на скалу пали пали пали и долго долго разлучались… друг от друга отделялись о разлеплялись как утром веки сладко спящего дитяти…
Айххха!
Ах Хуршеда!..
А кто еще в мире этом видел такое слиянье соитье двуногого и пернатой?
Человека и птицы древлейшее первоначальное первозданное соитье?..
Где? кто увидит?..
Ай Аллах! только соитье возвышает нас и мы витаем летаем над землей как птицы?..
…любви все человеки — это птицы птицы птицы?..
…это паренье паденье только почудилось Хуршеде от усталой безумной рыдалистой ревности высокогорной её?
Иль?..
Ойх! Ойххх!…
И Хуршеда подумала печально что они с Ходжой влюбленно неразлучно низко обречённо бились струились в одеялах но никогда не летали не витали…
А великий воздухоплаватель Ходжа Насреддин преодолевший в великом птичьем соитье непобедимую силу земного притяженья
Собрав разрушенное растоптанное алое одеяло семейное пошел от великих высоких скал поднебесных к последней самой высокой горе ХанКондара
За которой уже не было ничего кроме крутой пропасти и необъятного лазоревого равнодушного к страданьям человеков как буддийские мудрецы неба неба неба
Куда уходят все души человеков и где покоится Великая Страна Усопших
Откуда приходят к нам часто гонцы наших усопших предков а мы не всегда узнаем их а мы никогда не узнаем их…
А гора Хан-Кондара сияла необъятными ликующими альпийскими снегами…
И Ходжа сладостно шел босой по сыпучим снегам ибо сапоги-чарохи он потерял уронил с небес когда витал с орлицей снежной перламутровой синеглазой.
О! что в мире слаще сладости бродить по девственным высокогорным снегам девьим разбивая разминая разрушая их хрусткое щекотливое первозданное девство?..
Их сыпучую плеву алмазную корку?..
Что? что? что?..
А Хуршеда предвкушая исход великих путешествий великого Мужа своего скользила по ослепительным крупитчатым снегам ступая в следы Ходжи и дивясь их животворной великости и парной животной живучестиследы розово дымились…
Никого не было окрест кроме льющихся слепящих снегов…
И кто же еще будет совокупляться соединяться как прежде с несчастным мужем исчерпанным истраченным моим?..
Ойхххо! Ужель? Ужель? Ужель?
О! О! О…
О! там в алмазных снегах нежно дымчато стояла цветущая талая двустволая горная алыча женовидная древесная юная жена алыча горная одинокая одинокая….
Тогда Ходжа снял с себя одеяло алое разорванное
И оно на морозе снежных вершин стало звонким почти стеклянным
И тогда Ходжа бросил в несметную пропасть осколки обломки алого изломанного одеяла и стал радостно нагим среди пустынных слепящих алмазных снегов снегов…
И жена радостно подивилась статной молодой плоти тела его
И побежала радостно за ним еще не чуя исхода.
А радостный Ходжа Насреддин великий пловец в океане безбрежных соитий побежал наго по снегам.
И нежно подбежал к алыче цветущей
И она встрепенулась заструилась как живая и она затрепетала…
И Хуршеда увидела учуяла как она затрепетала замаялась задрожала как жена верная живая сладостная долгожданная.
И Ходжа безнадежно нежно объял обнял окружил её руками и ногами и поместил нежно тихо бережно стреловидный несметный алый зебб фаллос меж двух её женовидных бархатных стволов.
О!..
И Ходжа закрыл великие свои глаза и изумрудный глаз земного мира и бездонно-черный глаз глядящий в иные загробные миры и зашептал:
— Алыча алыча жена вечная моя!.. Ты никогда никуда не уйдешь! не изменишь! не убежишь!.. Ты вечная вечная снежная альпийская небесная любовь любовь жена моя!…
Тогда Хуршеда Ситора Сарипута поняла что это вечная любовь… Тогда она яро зарыдала.
Тогда Хуршеда неслышно подошла к мужу Великому Страдальцу Певцу Апостолу Жертве Соитий
И ударила полоснула уязвила его ножом вмиг ставшим гранатовым текучим…
…они — кроткие семейные справедливые ножи!..
Айхххйи…
Тогда алыча безвинная обагрилась человечьей кровью
И стала живой плотяной алой алой от крови бессмертного Ходжи Насреддина на алой алыче распятого от любви вечной необъятной…
Аллах! Аллах! Всенебесный! Всемогущий!..
А может ли вкусить смерть Твой вечный Ходжа Насреддин странник и всех соитий святой участник?..
О святой океан соитий!..
…радостно не тонул в твоих плодоносных волнах?..
Айхххйа!..
…Ия!..
Айя!…
…Дервиш сказал:
— Все люди умирают от одиночества. Если у тебя есть хоть один человек, которому ты можешь поведать о своём прошлом, и он будет внимать тебе — значит, смерть отойдёт от тебя…
Если в дом твой никто не стучится — значит скоро постучится навек войдёт древняя гостья, другиня, подруга одиноких — Смерть…
И ещё сказал дервиш:
— Человек не существует сам по себе, как не существует тело вне его частей.
А человек состоит из друзей, родных, врагов — дальных и ближних.
А человек, который любит многих — богат.
А человек, который любит всех человеков — бессмертен, ибо он состав
…из всех, кого любит, и не могут же все человеки умереть, уйти бесследно с земли…
Воистину!..
Но вот тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин устал от многих народов и любви всех человеков и решил умереть в одиночестве.
Но как найти это одиночество и спасительную смерть?..
Ходжа оставил осла, который тоже мешал одиночеству и смерти его.
Ходжа ушёл в далёкие фан-ягнобские горы, и тут привязал древнего четвероногого друга своего к древнему ореховому дереву…
И осёл глядел на него текучими слёзными глазами, чуя предательство хозяина.
Ходжа быстро пошел к давно брошенному кишлаку и не оглядывался, чтобы не разрыдаться от печали осла, протяжно глядящего ему вослед.
…Ходжа вошёл в развалившийся от древности и многих-землетрясений и селей кишлак, чьи глинобитные кибитки пали, и чьё имя никто уже не знал, не помнил…
Ходжа вошёл в разрушенную кибитку у хрустальной реки безымянной, которая тоже утратила имя своё, потому что не было человеков на брегах её, которые могли помнить имя её и называть его…
Когда умирают человеки — умирают и реки, и камни, и деревья теряют свои имена.
…назовёт, позовёт их, когда человеки ушли от этих кишлаков?
…царство святое безымянных!..
…ад?..
…рай?..
Ходжа вошёл в согбенную кибитку — тут на глиняном полу лежало дряхлое сыпучее сено — раньше тут перед убоем держали скот, который тоже потерял имя своё и жизнь свою.
И Ходжа радостно лёг на сено, которое пахло не сеном, а коровой, овцой иль козой.
Перед убоем животное сильнее пахнет!..
…дорожная пыль от свежего дождя…
Ходжа закрыл глаза и радостно стал представлять ту, ту, ту Дорогу, по которой уходят из мира мёртвые.
За свою тысячелетнюю жизнь он тысячи дорог пыльных видел, и все они воспалялись и забывались в мозгу его умирающем…
И все эти земные дороги забылись…
Но Ходжа хотел увидеть Ту Вечную Дорогу, по которой люди уходят в иной мир…
И Ходжа почуял, что из всех дорог в мире, во вселенной — Эта Дорога — самая главная…
…нет земной пыли?..
…вечность?..
Какие камни и деревья стоят на ней?..
Какие реки и ручьи бегут?..
О Господь!..
Какова Дорога эта?..
Куда ведёт она человеков?..
В рай? иль в ад?..
И Ходжа понял, что есть в мире только одна Эта Загробная Дорога.
К ней идут все земные дороги и тропы…
А все остальные дороги, тропы, пути — ничто перед Этой Дорогой.
По Этой Дороге ушли все прошлые человеки, и уйдут нынешние, и будущие уйдут по Ней…
Что` Дорога Эта? куда куда куда ведёт влечёт Она?..
Какова Она?..
Какая пыль на Ней царит?..
…Она начинается и где Исход Её?..
В небесах?..
Может, встречу я на Дороге Этой матерь и отца моих дальных забытых?
И друзей хмельных и там там там непротрезвевших, блаженных вечно, и возлюбленных многих моих жён и дев, опьяненных любовью и там?..
Какова Дорога Эта?..
Но из всех дорог жизни одна тропка стояла и пылала в голове умирающего мудреца!..
Только одна козья кишлачная горная варзобская тропинка близ сверкающего горного водопада — по которой он бежал на кривых голодных весёлых ножках к матери улыбающейся своей!..
…он бежит — и мать ждёт его, и берёт на руки, и хрустали водопада летят и рассыпаются на её руках…
И эта тропинка одна дымилась живой пылью и каплями водопада в голове Ходжи, а остальные дороги мёртво темнели, и не курчавилась пыль на них…
О, Господь!..
…эта тропинка у водопада и есть Та Дорога, по которой усопшие человеки бредут радостно в рай?
А только рай есть в загробном мире?..
А ад есть только на земле живых?..
И вот мёртвые на земле, а вечноживые в небесах бредут в рай, как я бежал по тропинке вешней талой к улыбчивой, курчавой от счастия талой матери моей у водопада сыпучежемчужного…
Но тут радостный Ходжа, уже ступивший на Ту Дорогу заживо, вдруг услышал крик:
— Помогите! Помогите! люди!..
Ходжа открыл глаза, которые уже видели Ту Дорогу — и Та Тропинка, осыпанная водопадом, опять ушла во тьму.
И вновь запахло коровой, овцой, козой и утлым сеном, а не райскими деревами цветущими…
О, Боже!.. Опять!..
…зовёт на помощь?..
Сколько таких криков слышал Ходжа в тысячелетней жизни своей!..
О, Боже!..
…не дадут умереть…
И уйти на Ту Вечную Дорогу…
Ходжа вышел из смертной последней кибитки.
В реке тонул старый человек, и волны хрустальные уже покрывали его, и крик его о помощи уже тонул в волнах…
Ходжа бросился к реке и вытащил старика.
…был пастух-локаец, и он сказал:
— Раньше я ходил по камням этой реки, но стал старый, а река осталась молодой, бешеной.
Река не стареет…
Река вечно молодая — и вот она решила забрать меня…
Ты видел, как утлый старец хочет оседлать тугую юную деву?..
И вот он распаленно стихает насмерть на ней, как муха в цепком меду…
Но такая кончина блаженна и сладка…
…Великий Ходжа Насреддин, я знал, что ты спасаешь человеков не только мудрыми словами, но и умелыми руками крестьянина…
И вот ты спас меня от вод смерти…
Тот, кто спасает души вечные, спасает и тела тленные….
Тогда Ходжа пошёл от брошенного кишлака и пришёл в глухие горы, где не было жилищ человеков, а были дикие пещеры в горах, где жили звери…
…мудрец, алчущий смерти тихой, лёг в глухой пещере, и Дорога Усопших явилась ему вновь…
Опять мать ждала его на Тропинке, осыпанной водопадом, и протягивала к нему, младенцу, руки и улыбалась…
Но тут в пещеру явился охотник с ружьём:
— Ходжа! О, великий мудрец! я охотник, следопыт Учкун Мирза!
Меня знают все звери, и змеи, и рыбы фан-ягнобских гор…
Я орлу и грифу могу попасть пулей в глаз… но я не делаю так…
Но орлы, грифы, и снежные барсы, и горные козлы-нахчиры, и медведи гималайские, и форели лунных водопадов знают меня и чтут меткость мою…
Мудрец, ты ушёл от людей, и хочешь смерти, и хочешь бросить нас, бедных человеков…
И кто защитит нас, если ты уйдёшь с земли, где богачи и правители всех стран и всех народов объединились против нищих и бесправных и уморяют нас…
А ты — защитник, печальник, заступник униженных и голодных — хочешь уйти на Вечную Дорогу, а мы будем падать с наших тропинок слепых в пропасти гор и страданий…
Мудрец, ты хотел уйти с земли и унести от нас целительную мудрость твою…
Но у меня очи орла, и я увидел твоё бегство и пещеру, где ты хочешь расстаться с человеками…
Не покидай нас, великий мудрец!..
Не уноси с земли несчастных вольную, весёлую, вечную Мудрость Твою!
…ты хочешь, чтоб на земле остались только слёзы, и стенанья, и печали угнетённых и нищих?..
И пьяные крики глухих, бездушных властителей?..
И еще охотник сказал тихо:
— Сегодня свадьба-туй у дочери моей, и молодые огненные джигиты будут прыгать через свадебный костёр!..
…бы великий Ходжа Насреддин пришёл на нищую свадьбу и перепрыгнул, перелетел бы через костёр жениха!..
Тогда Мудрец вздохнул, и пошёл на свадьбу, и там ублажал диких и острых, как скалы Памира, блаженных чистых хрустальных горцев, горцев, горцев…
И они ликовали от того, что великий Мудрец, которого знали во многих странах и народах, посетил их тихую, как родник в горах, свадьбу…
Но потом Ходжа ушёл от них, ибо было ему многопечально средь веселья земного…
Сладкая мука исхода терзала душу его…
И он ушёл в дальные, дымные Анзобские горы, где на вершинах был только альпийский снег вечный, да вечные орлы томились, колыхались над снежными вершинами.
…Ходжа лёг на снег крупитчатый алмазный и закрыл глаза…
И тут увидел, как по девственному снегу шли к нему Три Пророка.
Первый был — Будда Блаженный…
Второй был — Иисус Христос Смиренный Божественный…
Третий был — Мухаммад Воитель Священный…
И Будда сказал:
— Брат мой мотылёк… Ты устал от Колеса Сансары… от гнёта яда перевоплощений…
А Нирвана выше смерти…
Ты хочешь смерти, а я дам тебе вечность, а я дам тебе вечную ветвь от вечного Древа Ботхи…
Любовь тленна… жизнь тленна… смерть тленна…
Нирвана вечна…
Покинь Костёр страстей…
…со мной…
Гряди одиноко, как белый носорог…
И тут к Ходже подошёл улыбчивый Иисус Христос.
И Он держал в руках кровотекучих ветхий Крест, и Крест был ветх, но капли крови Спаса были свежи, словно только что явились они…
Кровь Пророков не стареет, не ветшает…
И Он сказал:
…принёс тебе Крест Спасенья, Крест Вечности…
…тысячи лет я влеку для человеков этот спасительный Крест…
А от Распятья ты взойдёшь к Воскресенью Вечному…
Но Ходжа убоялся, содрогнулся, отодвинулся от Креста, от Крови, и за Ней не прозрел, не увидел Вечности, ибо слеп от земной жизни был…
И что только Распятье ведёт к Вечности?.. К Воскресенью?..
И что я приду ко Творцу окровавленный, растерзанный крестными гвоздями?..
Тогда Пророк Воитель Святой Мухаммад сказал огненно:
— Пастухи гонят овец посохом, а человеков надо вести, гнать в рай целительным небесным Мечом!..
И Меч щедрей и проще, чем Нирвана и Крест!..
И Меч — это самый краткий Путь в рай!.. Короче, чем бездонная Нирвана, и не кровавее, чем Крест!
А Меч — это Крест, вырванный из смиренной Голгофы Иудейской и опрокинутый на головы палачей!..
И Ходжа подумал: И что я приду ко Творцу моему побитый, повреждённый Мечом?..
Потом Пророки ушли, и Ходжа поразился, что на земном альпийском, горном снегу не было следов Их!
Тогда Ходжа подумал, что шли Они по небу, а не по грешной земле?..
А?
Пророки всегда идут над человеками, а не средь них?..
О, Боже!..
С Кем мне, грешному и слепому, брести по земле?
…И тогда опять Та Дорога явилась ему…
Забилась Та Дорога в голове усыпающей его.
Опять мать ждала его на тропинке у горного водопада…
И полоскала в ледяном летящем, водопадном хрустале новорожденном, сыпучем руки тёплого белого мрамора материнского…
И протягивала к нему, младенцу, свежие вечномраморные свои руки… И улыбалась ему необъятно, непостижимо…
И от неё шла, струилась на младенца такая любовь, которой не было у всех Пророков на земле…
И он неё шла целительная прохлада всех водопадов на земле…
И тогда Ходжа, как младенец, радостно, сладко, блаженно зарыдал, и мать стала ладонями лучезарными обирать слёзы с лица его:
— Сынок, сынок, сынок… это водопад плачет… — только и шептала она.
И не было боле слов у неё, но и эти слова превосходили всё, что слышал мудрец в необъятной жизни своей…
Но и Эти Слова превосходили Слова Всех Пророков и Учителей земли и небес…
… Сынок… сынок… сынок…
…водопад плачет…
Сынок…
Но тут Ходжа услышал знобящий птичий свист, клёкот.
Он открыл глаза свои уже тяжкие, уже не здешние.
Там, на алом снегу молодой, пылкий гриф бил, терзал клювом дряхлого орла, и кровавые перья летели…
Тогда Ходжа встал и пошёл к птицам, чтобы разлучить их.
И тут великая земная радость опять наполнила его бессмертную от любви душу…
О, Господь!
…не дадут умереть…
О, блаженно…
Посвящаю эту поэму Сергею Овчинникову — моему мудрому трепетному другу, врачу и писателю от Бога, заступнику Русского Слова.
…Боязнь смерти — от бесов. Это они вселяют в душу та
…страх, чтобы лишить надежды на милосердие
Божие…
…думай о смерти, ибо Тот, Кто привёл тебя в этот мир, Тот и возвратит тебя домой…
Дервиш сказал:
— Великая любовь к земной жизни — это грех. И отсюда — низкий страх смерти…
О человече! И что ж ты печалишься, и рыдаешь, и озираешься, когда уходишь из отчего дома своего, если придется тебе навек (навек, о Господь мой?) уйти из тела своего — дома вечной души?..
Дервиш сказал:
— Все Пророки все Учителя Человечества учат человека как жить…
Но хоть бы один Пророк учил меня, как умирать? как с земли уходить? И куда?
Хоть бы одного Учителя Смерти послал бы Творец на землю, чтобы облегчить уход исход всякой вечной душе и бедному тленному телу, к которому так прилепился прижился приютился привык человек на земле…
И вот ему прощаться навек с домом гнездом родным души-птицы безвинной…
…смерть моя пришла, а как встречать древлюю Гостью эту в цыганской кашмирской пахучей побитой облепленной кишащей молью и вьющимся червем одежде Ея?
И стая золотой аральской саранчи объемлет Ея, и летит нежно саранча на тебя, когда ты улыбчиво выходишь из приречной мазанки кибитки сладчай-шей твоей навстречу Смерти твоей и гладишь напоследок налету саранчу летучую Ея?
Мудрец Даль говорит: Смерть — конец земной жизни, разлученье души с телом…
Смерть человека — конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной…
Человек родится на смерть, а умирает на живот, на жизнь…
Дервиш говорит смиренно:
— Но вот, как долгий праздник, я сладко прожил эту плотскую жизнь и хочу сладко празднично покинуть земную жизнь мою.
…много человеков помогало мне в жизни моей, а кто утешит в смерти?..
О Брат мой, ты самоубийца?
И хочешь разрушить поджечь тело свое болезное, ветхое — дом души твоей?..
А таких Господь Отец осуждает
И какой Отец хочет, чтобы дитя Его убило себя?
О безымянный Пророк Смерти приди и проводи меня в мир вечности, в мир вечного покоя, в мир таинственного загробья…
…молодая мать моя сладостно провожала меня в детский сад в детстве моем…
Да есть ли Загробье это, Господь мой?..
О Пророк Смерти и если жизнь — это праздник, то и смерть — вечный праздник? Да Учитель смерти моей? Да? да? да?
А дервиш говорит:
— Все люди вышли из рая и идут в рай! Все!
И грешники и чистые! Все обречены на рай…
Ад есть только на земле…
Но вот я прошел земной скоротечный ад и алчу вечного рая…
Брат мой, но пред Вечным Раем — есмь Страшный Суд за грехи земные твои…
И что ж ты забыл во многих грехах-червях твоих о Суде Воздаянья?
И хочешь обойти Суд этот без покаянья…
И только после Суда откроется рай тебе и будешь счастлив, как был счастлив до рожденья земного твоего… О!..
…знает пути доколыбельные до чрева лона гнезда родильного матери безвинной твоей?
И кто знает пути загробные?
О Господь мой!
Не сделал ли Ты равными пути доколыбельные и пути загробные?
…это одни и те же пути?
И никогда ни один человек на земле не узнает тайны эти…
И что ты, брат мой, тщишься увидеть то, что не дано человекам?
…
Но вот измученный земной жизнью, земной прелестью ты хочешь исхода перехода…
…устал от старости, и болезней своих, и печали множества разлучений и прощаний с родными и дальными человеками возлюбленными твоими, и алчешь вечных свиданий, и встреч, и застолий без опустевших пиал? и уснувших друзей?..
И вот радостно выходишь из последней кибитки твоей талой весенней к Цыганке юной в кишащих червем и молью кашмирских пахучих одеждах и плывущей улыбчиво гостеприимно в стае златых саранчуков жесткокрылых…
И радостно встречаешь Ея…
И Она в гиацинтовой райской повязке на смоляной птичьей головке змеиной шепчет улыбчиво необъятно, как юная матерь младенцу:
— Мальчик! Если ты сладко устал от жизни земной…
Если ты болен последней хворью…
Если ты бездонно счастлив иль бездонно печален…
То пойдем со мной сынок мой… Агнец вечности…
Но если в пиале твоей есть веселая алая капля вина…
Если ты возлюбил до кости потаенной детей, жен, внуков своих и соседей своих и дальных человеков далеких градов и кишлаков и садов и пустынь…
Если жаль тебе прощаться с цветущей алычой у реки и с первыми райскими пчелами её…
Если жаль тебе понурого осла твоего с которым бродил ты по высокогорным кишлакам и примолкшую от необъятной преданности собаку твою…
Тогда не ходи со мной еще…
Я потом приду когда придёт твой срок…
Когда залает собака и воскричит осёл…
А сейчас они молчат ибо срок не пришёл…
Но я часто хожу у кибиток земных мудрецов и они часто беседуют со мной…
…мудрецов нет иных собеседников кроме меня?
А? Мудрец Ходжа Зульфикар а?
С кем еще на земле слаще беседы твои, как не со мной?..
С какой сладчайшей ночной женой?
…Смерти — одна сладость, а у жен — множество…
Но сладость смерти превышает сладость любви… Да… да… да?..
Но кто проводит меня в смерть мою, кто не оставит меня в тот неизбывный час?
Отец и мать мои ушли на загробные пути, а чада мои разбрелись по земле, и забыли меня, и пекутся о чадах своих…
И что им смерть моя и последнее одиночество мое?
Но кто проводит меня туда?
…тот проводник?
…знает пути загробные, чтобы я не споткнулся на них в той ночи как на высокогорных тропах в безлунную ночь ночь ночь?..
…разделит усладит последнее одиночество моё?
…разделит ложе смерти моей как жены алчно делили ложе любви моей?
О Господь мой! Ты?.. Только Ты…
Но горько мне, что не вижу не чую я Тебя…
Но мудрец! это же великое счастие, когда в последнем одиночестве ты остаёшься наедине с Богом Отцом вечным твоим, а не надеешься на тленных человеков?
И что ты любишь тех кого сотворил Господь, а не самого Творца Отца всех живых и усопших?..
И что ж ты любишь тленных более чем Вечного?
А тот кто любит тленных сам тленен…
А мудрец говорит:
…Господь! Изгладь во мне все воспоминанья, кроме одного Единственного и дай мне слепо глухо радостно забыть о разноцветьи души и жизни моей…
…сосуд с одной прозрачной родниковой водой — не самый сладкий сосуд и он слаще всех пиал с многоцветными медвяными многопиаными винами?
И что перед исходом ты будешь пить вино туманное, а не воду родника?..
Ийххххх!
И вот если ты забыл возлюбленных жизни своей и изгладил сладкие прошлые дни твои и понял что жизнь — быстрый сон, дождь, снег, миг, ручей, облако, дурман, мак пурпурных макокурильщиков — то иди в горы за стадами весенними, которые бредут на альпийские джайлоо…
…они… вот локайцы-пастухи — и они молчат!
…сторожевые волкодавы — и они влюбленно глядят на тебя и чуют, и не лают, а только хвостами серебряными обрубленными с любовью машут и знают, что ты идёшь в последний раз по земле этой весенней…
Айх!
А она сладка твоя родная талая живая живородящая таджикская земля, и тысячи ручьёв и водопадов бегут переплетаясь перекликаясь струятся по ней и манят тебя и не пускают…
Но я же возвращаюсь к тебе, в тебя, родная земля, колыбель, люлька, могила моя!..
…ж ты отвлекаешь, не пускаешь меня?..
Айххххйа! Аллаху Акбар!.. Спаси Господи мя мя мя… Аум тат сат аум…
О Всевышний! О Творец миров! Я пришёл к Тебе! Помилуй прими заблудшего меня…
И вот тогда!
И вот тогда в тумане златистом серебряном фисташковом миндальном идущем от памирских лазоревых гор гор где-то за Дангарой что ли? или за Кулябом за Ванчем что ли что ли?
И вот тогда в тумане атласном шелковом бархатном сладчайшем откроется восплывёт та та та птичья летучая Чайхана…
…она!
Айхххйа!
Чайхана над бездной!
…она расстилается плывёт лепится к тропе узкой на вершине горы несметной обрывистой и висит покоится аки гнездо великой птицы над бездонной бездной…
И на чём висит она? как держится? как не летит в бездонную пропасть простреленной птицей?..
А?..
А на тропе растёт колышется от вечного горного ветра тысячелетний китайский карагач в ветвях которого всегда живут клубятся змеи — и к нему привязаны Белая Ослица и Огненнорыжая Верблюдица с отсеченным ухом и Белый Буйвол… Или Белый Носорог?.. В тумане не различить…
Откуда Они здесь?..
Ойхххйо!.. О!..
Но змеи Карагача присмирели притихли от Них и прячут яды свои…
…
Но я радостный улыбчивый вхожу в Чайхану в последнюю мою?..
О Господь мой!
И тут в сладких маковых дымах я слышу весёлые хмельные хрустальные голоса, голоса, и великой любовью и радостию дышат тут на меня…
И дохнуло, плеснуло тут на меня великой нестерпимо человечьей а может и ангельской уже нездешней любовью повеяло тут на меня, и я поплыл, как в тёплом море, в руках материнских струящихся плывёт дитя, дитя, дитя…я плыву я я я…
Аййхххйя!
И там на суфе над самой несметной бездной на райских персидских павлиньих фазаньих древних коврах сидели Они в сладчайших дымах, но в дымах я не узнавал лиц Их…
И только подумал скоротечно, млечно, сонно, дымно: откуда в кишлачной убогой наскальной чайхане эти ханские бесценные ковры?
Но такая теплота и любовь колыбельные плыли на меня от Них, словно много матерей моих и много отцов моих собрались здесь, и любят бездонно меня, и лелеют бездонными очами и руками ищут обнимают меня меня заблудшего…
И столько я видел любви на земле, а человек и кочует по земле только в поисках колыбельной материнской и отчей любви, и я много кочевал по земле в поисках любви человеков, и много испытал любви этой, а иногда и сладко тонул в любви этой и возлюбил всех человеков на земле, как родных…
Но такой любви, как в этой убогой призрачной Чайхане не чуял я никогда на земле…
Словно необъятный тёплый талый ветер с гиссарских и рамитских хлебных полей повеял на меня … и понёс в талые смарагдовые небеса…
Айххххйа!
И чистобородый ясноликий снежнозубый Чайханщик обнимает меня, аки старший трепетный брат или отец мой, и приносит мне пиалу с дымной шурпой из кипчакского курчавого козленка, и пиалу шахринаусского вина, и тающий в дыму малиновом струйчатом павлиньем кальян чилим — этот Сосок материнский для всех человеков…
Айххйа!
…вначале шумногубо ем, хлебаю алчно шурпу с козлёнком, а потом пию, тяну вино плескучее дремучее, а потом сосу афганский мускулистый фазаний радужный ликующий сосок материнский мак, мак, мак-текун кукнар…
…текун течет по венам по костям по легким по жилам моим, и вены мои стали гранатовые сады арыки мака, и я весь теку, и люблю люблю люблю этих человеков в дыму, как не любил никого на земле…
Айхххйе!
А для великой любви ко всем человекам рожден Мак… да! да! да!..
Айхххйа!
А Мак а кто они?
А? Мак?..
В дыму теряются лики святые их и голоса в дыму неузнаваемо, бродильно, томительно текут…
Мак!
…Они? Кто?
…говорят древние мудрецы раввины: не знаю… не знаю… не знаю… И я не знаю, но чую…
Отец Касым убитый молодой мой что ли пришел? Мак!.. Матерь возлюбленная моя Людмила старая усопшая пришла что ли к
сыну своему чтобы утешить его и проводить как провожала в детстве?.. Мак!.. Возлюбленные усопшие друзья мои что ли пришли — Борух! Ботур! Ро
берто! Акмал! Ирина! Анвар! что ли пришли утешить меня и усладить исход мой что ли?
…Тимурчик!.. Тима! Тимоша!.. Мальчик! не бойся… Мы пришли встретить тебя… Тут блаженно… вечно… нежно… Мы с тобой… вечно вечно вечно…
… Мак Мак Мак текун и теку я… К вам теку плыву в дыму, возлюбленные мои?.. Ииии… Не знаю, не знаю в дыму сладчайшем, не чую я, кто они, но великая любовь идет от них ко мне и пьянит уносит волной океанской…
Мак… Мак…
Айхххйа!..
Куда? куда? куда? Я хочу с вами, но вы уже уж нездешние, бездыханные, а я всё еще дышу здесь, а не чую дыханья вашего из уст ваших тепла текучего человечьего плотяного…
И там, где вы сидите на суфе, на коврах снег жемчужный хрустящий лежит и не тает, хотя в Чайхане и окрест неё в горах весна талая свежо сыро дивно веет творится, и снег остаточный лежит только на вершинах гор под моими любимыми деревами нежноизумрудной арчи…
Да!.. Айхххйааа…
Душа бессмертна, но весной и она талая течёт тало…
Но меня сладко тянет влечёт от мака к снегу этому на суфе, и я тайком беру снег этот от суфы и ем нежно бережно обильно снег этот…
О Боже! о если я съем снег этот — может они отмёрзнут и освободятся от снега и Ты вернёшь им на миг дыханье их?
О Боже! Я съем снег смерти их и они оттают и придут ко мне а не я к ним?
О Боже!
Но срок пришел? пришел? пришел? Пришел!
Тогда не медли Боже Боже Боже
Ойххххйо!..
Тогда снежнозубый Чайханщик улыбаясь берёт долгий тавар-топор для рубки столетних чинар и арчи и нежно подрубает тополиные брёвна на которых висит суфа…
Ойхйа!..
Тогда Чайхана медленно как кибитка в ночное землетрясенье дрожко колеблется, мается, снимается, тянется рассыпается мчится летит со скалы что ли? птица она что ли? что качается пред полётом?..
Тогда павлиньи маковые лазоревые дымы дымы ослабевают, отходят что ли?..
…напоследок вижу, что за дастарханом на коврах сидят улыбчивые Мужи
И Один в золотом полыхающем солнечном одеянье — Будда
И Второй — в багряной плащанице — Иисус Христос
И Третий — в снежном бурнусе — Мухаммад
И их было Трое, но говорили Они голосами родными, многими…
И Они улыбаются мне и шепчут устами материнскими устами отчими:
— Дитя дитя ангец божий мы пришли мы с тобою мы с тобою….
И здесь и там мальчик… агнец вечный… мы с тобою мы с тобою… не страшись… не бойся… Мы с тобою!.. Мы — ты…
Ойхххйёо!..
Тогда Чайхана сходит срывается с горы, с обрыва и летит, летит скачет как камень великого камнепада как струя наскального пенного водопада яро мчится несётся в бездонную пропасть? или в небеса срывается восходит она?
Не знаю… не знаю… бездонно необъятно радостно не знаю я…
Айхйа!..
А персидские ханские павлиньи ковры яростно летят сворачиваясь в необъятном лазурном талом воздухе и сокрывают покрывают пеленают сидящих на них…как родные ночные бухарские цветастые одеяла сокрывают блаженно спящих…
Тогда Чайханщик младой яробородый обнимает меня, и борода его пахнет чистопородной басмой и хной и ласкает лицо моё, и он шепчет:
— Дитя агнец не страшись не бойся… Ангел Азраил твой старший брат всегда бездонно необъятно радостно с тобою с тобою с тобою…
И обережет тебя и проводит нетронуто…
…на дне бездонной пропасти таятся грифы-могильники и орлыбородачи и алчут твоей пади твоей плоти! Айяяяяхййяяяяйхйяяяффф!
Но древнезороастрийские тленные птицы трупоеды тебя уже вечного не тронут!..
…ты навек ушел от них…
И твоя Чайхана Суфа летит не на землю а в небеса… Айххха!..
…к тебе пришли Три Вечных Пророка
И проводили тебя в рай и улетели в персидских коврах одеялах
И Они ближе родней тебе чем мать и отец твои
И Они вечные Матерь и Отец твои… Они — ты…
Ийхххииии!..
О Боже! Боже! Боже! Боже!..
О человече!
Если ты устал от одиночества жизни…
Если ты устал от блаженства наводненья наважденья избытка счастия жизни…
А земная скоротечная жизнь дана тебе, чтобы ты полюбил всех человеков на земле, чтобы ты собрал на земле родных и возлюбленных для жизни вечной…
С кем будешь ты блаженствовать в вечных садах рая…
О Боже!.. Скоро ль?..
…
Если ты не полюбил всех человеков на земле, как родных, а только успел собрать на земле родных и возлюбленных для вечного рая, ты вновь вернешься на землю…
И Чайхана над бездной вновь восстанет пред тобой!..
Айхххйа!..
Но я собрал на земле возлюбленных своих…
Но я возлюбил всех человеков на земле как родных и возлюбленных своих…
И не вернусь…
О, Творец!..
Сюда, к этой Чайхане, идут со всей земли человеки, возлюбившие всех людей…
…они радостно бредут по весенним талым горам…
И их не мало… но и не много…
Слепцы называют их самоубийцами…
Но самоубийцы — это те тленные, кто любят только себя и близких…
…Чайхане над бездной идут бессмертные…
…Ты наполнила жизнь мою золотыми проливчатыми яровчатыми колосьями…
Ты наполнила жизнь мою золотыми колосьями…
…Если у каждого человека есть отец
То и у Человечества есть Отец
Бог!..
…Сладости эемныя все преходящи и сами по себе и по превратности жизни человеческой, а сладость небесного блаженства не будет иметь конца, бесконечна. Не стоит ли презреть все сладости этого временного мира и еще более скоропреходящей жизни, чтобы всем сердцем возлюбить сладости духовныя, непременныя?..
…Дикорастущая дикобредущая дымчатая извилистая в августовской лазоревой несметной икшанской траве кошка кошка схватила и смяла новорожденного ликующего мышонка объятого первой радостью травяной жизни…
И!..
И последний писк трепет порыв в траве — вот последний писк след мышонка в равнодушной необъятной вселенной?
И все? и для чего явился в травяном мире новорожденный мышонок этот?
И кто слышал последний писк порыв его?
Кто? кто? кто?..
Нет!..
…Я слышал писк-свист твой, мышонок безымянный!.. Я слышал…
…душе моей навек поселился отразился след жизни твоей краткой ломкой, мышонок мой…
Да и твоя жизнь, поэт, лишь плеск свист писк мышиный?.. и кто услышит тебя? Кто навек примет тебя?..
Только Ты Господь необъятный мой!..
Только!..
Но ты страшишься смерти бесследной?
Тогда поэт улыбнулся и сказал:
— Так много соблазнов и искушений в жизни моей! такая жгучая обильная стая льстивых бесов, как туча июньских комаров, стоит вьется над сладкой греховной жизнию моей!..
И если я помру — то темный рой бесов этих бросится на другую жизнь! на другую душу! на другого грешника, а жаль мне того человека!.. И потому я томлюсь стражду мучусь в мире этом отнимая у других людей бесов сладких этих…
И поэт лукаво улыбался…
… Ночь нощь была августовская перезрелая духмяная и я вышел из подмосковного икшанского летнего убогого домика моего и стал глядеть в небеса и ждать звездопадов во вселенной…
Книга ночного полыхающего неба — самая великая Книга, живая переливчатая Библия созвездий, звездное необъятное Писание где живые строки — звезды сыпучие падучие и все в душе моей…
Сколько же вмещаешь ты душа человечья моя малая?.. Колодезь звезд?..
Я люблю в ночах эти падающие скоротечные знаки строки божьи в недвижной Книге Мирозданья…
И задрав многотяжкую суетную голову свою я гляжу в вольные мерцающие небеса…
Горько миндально медово пахнут от ночной росы флоксы которые я посадил вокруг дома моего и вот пришел час их цветенья…
Я гляжу на звезды и чую что звезды пахнут снегом свежим…
Я чую что на звездах лежит вечный альпийский снег как на вершинах таджикских далеких родных хиссарских гор гор моих…
О!..
…я дальний вселенский запах этого вечного звездного снега…
И он запредельный свежий запах этот переплетается с духом цветущих земных флоксов моих но запах звездных вселенских снегов уже уж сильнее…
Скоро скоро смерть моя!..
Да!.. да! да! да!.. но ты устал от этих земных цветов и давно хочешь туда туда на звездные снега что ли?
…в райские сады где тебя ждут возлюбленные усопшие друзья твои?..
И где бродит твой отец Касым которого убили когда ты был во чреве матери и он никогда не видел тебя на земле и хочет увидеть в небесных садах
А после Руси быстротечной где земная жизнь — одна боль да мука многие встречаются в райских садах
…в раю шел снег в аду была весна…
Но!..
Я стою в ночных флоксах и звездах…
…И тогда кто-то нежно неслышно затаенно закрывает мне глаза ладонями кто-то обхватывает обвивает меня сзади материнскими забытыми шелковистыми струистыми руками словно нежными донными водорослями дремными текучими обволакивающими облачными…
Ладони пахнут дальним речным чистым песком таджикских моих колыбельных рек и скользят нежно по губам моим забывшим о теле извилистой стонущей ночной жены и я забыто счастливо целую ладони вспыльчивые нечаянные эти…
…ты полночный друг? полночная подруга моя в ночных густопахнущих ореховых горчащих флоксах сиротских одиноких моих моих моих?..
…ты, полночная подруга, когда все забыли меня в кромешном одиночестве моем?..
…что ли? Сон? Сон?.. Забвенье дремное ли?..
Но!..
…ты нашла меня в этом одиноком августовском подмосковном всепианом поселке Икша в нищем призрачном летнее домике моем, который и зимой — прибежище мое?
… Ах Тимофей, Тимофей Пенфей!.. Я Наталья Наталия пришла из твоего родного города Душанбе, где ты был юным и курчавым и пылким возлюбленным всех дев и жен душанбинских и душисто бродил с ними в ночах расцветающего урюка а теперь там гражданская братская война резня давильня и урюк цветет средь убитых и раненых и средь пуль обрывающих рвущих урюковые лепестки…
А ты Наталия Наталия ты ль? откуда ты? как ты возросла налилась исполнилась? а где матерь твоя Людмила и отец твой Иосиф которые были друзья мне кровные и горячие и вечнохмельные в родном вечноцветущем вечнохмельном Душанбе моем?
И ты была дитя девочка дева когда я приходил в дом твой гостеприимный открытый и ночью для веселых лихих курчавых гуляк
Всегда тут было вино открытое и еда лакомая гостеприимства русского необъятного…
И ты была девочка солнцеволосая! рыжая русская рожь неистово поселилась на голове твоей и средь азийских смоляных голов ты была полем золотистой ржи иль пшеницы…
Ай ты рыжее солнечное солнечнокудрое златистое поле в ночи!..
…в твоем доме часто и сладко бывал в ночах и днях со ярыми гулливыми скоромимогрядущими вечноуходящими возлюбленными сладчайшими моими…
…где оне нынче? когда разрушилась великая Держава и пали разрушились камни городов и многих домов и что тут хрупкая душа человеческая, когда упали бетонные стены русской Имперьи родной?..
…ты Наталия Наталья я вспомнил тебя…
Запретная пшеничная колосистая ржаная солнечная юная твоя красота и тогда уже томила меня но Великая Империя Русская защищала чутко не только необъятные рубежи свои, но и хрупкую девственность твою, но и потаенный курчавый вожделенный островок меж твоих живомраморных лакомых круглых ног ног ног и я лишь в тайных снах своих (а в глухой Империи были самые вольные сны!)находил наготу твою как в густых летних травах лужицу лазоревой дождевой воды…
Но вот заживо убитая преданная своими иудами вождями рухнула Великая Империя и рухнули обнажились беззащитные кровавые рубежи и народы птенцы Её и открылись обнажились миллионы разрушенных человечьих гнезд…
И что тут в Потопе этом кровяном хрупкая ломкая святая изумрудная ягнячья девственность жизнь нежная тишайшая твоя?..
А тогда я называл тебя, рыжеволосая, Лиющимся Золотом!.. Водопадом златистых колосистых влас влас влас!..
…как любил я ранней весной бродить в тающих варзобских хиссарских горах тысяч новорожденных ручьев родников водопадов!..
…возлюбил я вставать под эти сыпучие пылящие ледяные алмазные только что рожденные водяные горы водопады!..
И снимал одежды свои и одежды возлюбленных своих и мы вставали обнявшись объятые окруженные завороженные рассыпчатым льдом алмазом водопадов…
Да теперь эти водопады извиваясь рассыпаясь распыляясь в дальных дальных дальных родных моих горах пылят без меня…
Кручинятся они без меня без песнопевца сладкопевца а кто узнает о них без гимнов моих забытых?..
…Рыдают без меня печалятся мои одинокие наскальные водопады!..
…Натали Наталья златолоконная златокожая златолонная моя! откуда ты пришла? как нашла тощий нищий дом мой среди пьяной повальной Руси?..
Пойдем в дом мой…
Ночи августовские сырые уже росяные…
Я там печь-притопок растоплю березовыми солнечными прозрачными ликующими дровами потому что ночи августа звездопадника ночи одурманенных цветущих флоксов уже хладные уже холодные росы лежат на флоксах и дощатые стены дома моего сквозистые впускают ночную сырость и неуют влажных заброшенных растений…
А стены тела древлего моего уже обвалились как родные таджикские саманные кибитки мазанки глиняные мои в землетрясенье а землетрясений на родине Таджикии разрушенной моей более трех тысяч в год — это Господь более трех тысяч раз в год напоминает тамошним грешным человекам о хрупкости земного бытия…
И потому родина моя Таджикия — родина мудрецов бездомников странников воздыхающих о вечной жизни где нет страданий и землетрясений разрушающих хрупкое жилье гнездо человеческое…
Но вот Наталья! Наталья! ты пришла в дом забытый дом мой златоволосая и наполнила жизнь мою и наполнила душу мою золотыми колосьями влас солнечных твоих что ли?..
О Господь мой! почему когда гляжу я на поле волнующихся спелых шелковистых колосьев — всегда я тревожусь! всегда я волнуюсь, как это зрелое спелое переполненное яровчатами семенами зернами волнами колосьев поле поле поле…
…качанье томленье спелых златистых колосьев как качанье детских русых курчавых головок?..
…спелые колосья иль этот хлеб вечно волнующийся томят первобытно первозданно меня а что слаще хлеба на земле?.. а что слаще печной дышащей рассыпчатой лепешки?..
И вот когда я гляжу на эти колосистые волны я чую запах свежего хлеба запах печеных колосьев запах печеных мучнистых зерен зерен зерен?..
…спелый исполненный семян зерен кормильный колос так похож на родильный колосистый тучный блаженный урожайный фаллос ярого алого мужа?..
И вот средь фаллических колосьев как тропка вьется жизнь чреватая алчная моя?
И вот средь колосистых фаллосов как тропка затерялась жизнь младость моя?
О хлебные кормильные колосья полевые!
О родильные колосистые фаллосы родильные — и все мои! мои! мои! Ночные!..
О поле колосистых младых фаллосов моих!.. О поле…
И ты уже далекое… далекое…
…Ах Тимофей Пенфей! дальний друг дальних родителей моих…
Когда я шла к дому твоему я увидела рожь переспелую перемлелую в поле а август — жнивень серпень а стайка золотой ржи нескошена и осыпается а где жнец её? где хозяин её? просыплется изойдет она одиноко спелым ярым томящимся зерном…
…После азиатских равнодушных гор таящих смерть так я хочу провести ночь в спелой золотой говорливой ржи ржи ржи!..
Ты пойдешь со мной Тимофей Пенфей а я хочу уснуть забыться в русских смиренных колосьях навевающих сон сон сон тысячелетний православный монашеский
Я пришла из Таджикистана из родного Душанбе моего и твоего Тимофей Пенфей а там война гражданская и горят дома и живые люди и пули огненные летят…
И горят поля хлопковые и сады раненые пыльные и вот я хочу упокоиться в русских златых ржах полевых где нет еще пуль и огня чадящего, хотя Русь тоже уже дымится занимается новым великим пожаром и рожь некошеная готовится к огню что ли когда жнец пьян или убит иль помер довременно как миллионы нынче помирают до Божьего Срока своего когда на Руси одна сеятельница и жница — Смерть обильная…
Пойдем в ночные пахучие блаженные брошенные колосья склоненные мои а утром покосим пожнем хлебы сиротские эти…
Пойдем спать в золотых ржах ржах ржах…
…Наталья Наталия а где родители твои — дальные пыльные други мои душанбинские? Иудей Иосиф и русская Людмила насмерть неразлучные как Русь и Израиль как Спаситель и Крест, а?
А заживо убитый родной город Душанбе доныне гонит гнетет меня и не дает уснуть мне уже много дней…
И там была тишина провинциальная заводь тихих семейных гнезд и чада дети младенцы хрупкие беззащитные резвились в многолюдных солнечных сонных дворах прянопыльных…
И там хватало всем азиатских тучных плодов и вина и хлеба и мяса гиссарских курдючных баранов…
…же огонь восстал меж домов и человеков? и стали гореть детские подушки и игрушки и в ночах бессонный детский плач и рыданья всхлипы матерей явились?..
И ночные сонные плодовые матери зарыдали над чадами своими…
А мы с родителями моими Иосифом Израилем и Людмилой Русью поехали на реку Верзоб-дарью в ущелье Варзобское колыбельное возлюбленное мое…
И там пили вино и ликовали дышали речным целебным ветром и в котле казане бухарском отец мой Иосиф готовил бухарский плов…
И уже сладкий дым шел стлался над хрустальной рекой а я пошла золотисто серебристая как форель нагая в родную реку блаженно снежнопенную ледяную мою по заводи жемчужной в залив златистых колосистых форелей ханских…
И тут! тут увидела содрогнулась, потому что по хрустальной воде пошли глиняные нити струй темные страшные… и это было начало неслыханного наводненья и сели глиняной удушающей…
И тут вмиг река хрустальная необъятно вздулась и пошла разметалась огромными глиняными валами хребтами гибельными и я увидела как серебряная форель выскочила выбежала выметнулась на берег с задыхающимися забитыми глиной текучей жабрами и изникла на приречном песке…
И тогда страшно закричали матерь и отец мои чтоб я бежала на берег но берега уже не было а всюду были волны скользящие живые глиняные текучие потопные…
И запахло от воды глиняным родильным запахом первотворенья перволепки человеков и хотелось тянуло уйти вернуться в эти живые утробные глины влекло смертно сладко тайно как новорожденный алчет вернуться в теплую утробу лоно тайное матери…
И казан наш с кипящим душистым пловом как щепка сгинул в исполинских глиняных волнах…
И так свежо величественно животно веяло пахло водяной пылью огромных глиняных валов хребтов водяных бешеных рассыпающихся гор гор гор, что я закричала радостно и так мне хотелось прыгнуть и сгинуть навсегда в этих божьих безумных первозданных животворных глинах! ай!.ю.
И что же я тогда не ушла в этих зовущих сосущих неистово свежих глинах глинах текучих первобытных сладчайших могилах могилах!..
…Тимофей Пенфей! и зачем я осталась тогда на брегу и увидела девичьими глазами то что не должны видеть глаза человека?..
Но сказано в Книге, что Господь дает человеку только те испытанья что он может пережить…
…пережила… Но зачем это?..
…Тут и появились на кипящем кишащем другом берегу те те те автоматчики — уже война началась а мы не знали… на веселом блаженном берегу том том…
И автоматчики дико раздирающе растопыренно закричали завопили шало одурманенно как все блаженные анашисты шанокуры кромешникикурильщики конопли да мака…
И они завопили с другого берега перекрывая маслянистый шум глиняных валов
И они направили на отца моего дула стволы автоматов своих и закричали:
— Эй правоверный мусульманин! Эй покажи нам зебб свой фаллос! и мы поглядим — сделал совершил ли ты обрезанье иль ты коммунист необрезанный проклятый?..
Тогда мы совершим сделаем тебе пулями нашими святое обрезанье древнее!..
Встань боком! Не страшись — мы будем стрелять только по концу зебба твоего!.. Мы снайперы и бьем точно — по крайней плоти… Слаще любых хирургов!..
Мы только отрежем меткими пулями отобьем отделим отсечем нежно неслышно твою безбожную крайнюю плоть-шкурку… Тогда отец мой сказал мне:
— Дочь моя уйди за валуны а я исполню приказ их ибо иначе убьют нас!.. Я не боюсь смерти но жаль мне до потаённой кости и сердечной аорты юность твою только зацветшую, девочка моя…
И когда я уходила за валуны, я увидела что отец мой спокоен был и величав…
Тогда я ушла за валуны а отец мой спокойно и гордо обнажился разделся и встал под пули их и закричал им:
…вырос при Генералиссимусе Сталине а Он не дал мне совершить обрезанье… Теперь вы совершите древний обряд святой этот… Теперь великий Генералиссимус мертв и не станет Он мешать вам… И отец мой улыбался и нагой постаревший поникший стоял на брегу под автоматами их… И я чуяла что он боялся не пуль а глаз моих….
Тогда они стали стрелять из автоматов вначале короткими а потом долгими очередями…
Но были они пьяны и одурманены анашой, и пули кривые хмельные их шли мимо снежнобелого родного отца моего нагого…
…Ах Тимофей Пенфей фараон Птоломей мой! но тут — иль я сошла с ума от горя за отца моего? но тут из кустов чашкового чадящего приречного боярышника цветущего вышел Генералиссимус Сталин в голубом мундире генералиссимуса и Он сказал автоматчикам и в этот миг бушующая река вдруг притихла смирилась:
…защищал народ мой при жизни моей и буду защищать его после смерти а без меня народ мой сирота и всякий будет убивать угнетать обрезать его но я не дам!..
И некому защитить безвинного советского человека кроме усопшего Отца Генералиссимуса…
И тут к ужасу автоматчиков покойный Генералиссимус встал перед нагим отцом моим и закрыл его усопшим телом своим и пули стали отлетать от находчивых стальных ладоней Генералиссимуса словно от каменных преград и стали глухо сочно отскакивать падать в глину реки…
Но тут слепая от страха мать моя бросилась закрывать отца моего от пуль…
И тут пули вошли в неё бесшумно… и она сорвалась с прибрежных скал и камнем упала и влеклась тщилась рушилась ползла уже неживая…
…тут впервые увидела как человек бьется когда смертельное инородное железо рвет его вторгается в него и останавливается замирает в нем в живом…
И этот человек родная моя мать и она бьется вьется по берегу как выхваченная выброшенная на берег рыба и вот в последнем трепете, в последней дрожи замирает одна нога но вторая еще бьется трепещет царапается ищет словно отдельно от тела но потом и она умирает присоединяясь к оттрепетавшей первой… и они присоединяются навек к вечно усопшей природе…
Какая огромная длинная жизнь и какая мгновенная смерть…
Я впервые увидела Тимофей Пенфей как убивают человека и как он бьется на земле за жизнь и не хочет уходить с земли безвинно беззащитно…
И этот человек моя мать безвинная…
А Генералиссимус бегал по берегу с каменными ладонями стальными спасительными своими но он был стер дряхл и не успевал отбить все пули…
Тогда мой отед побежал к матери моей и стал поднимать её…
Но она уже тяжкая уже сонная уже протяжная уже уже была была была уже бесповоротная беспробудная бездонная уже вечная уже уже была мать матерь мама мамочка родная моя уже была тяжелая неподъемная как земля на которой сна лежала и в которую уже стремилась уходила заживо как семя сеятеля алчное…
Жизнь длинней смерти, но смерть глубже…
Тогда нагой отец мой схватил приречные камни и стал бросать их чрез реку в автоматчиков а они хохотали от наготы и беззащитности его…
Тогда много пуль осыпало прошло чрез него и много пуль в нем упокоилось и в него распахнутого кануло много пуль но он в страданье и гневе не боялся не чуял горячности пуль а радовался их попаданью…
…Людмила… Я так люблю тебя… подожди меня… родная… не остывай еще… я уже рядом рядом рядом ложусь… и мы опять вместе… в смерти… и после смерти… Как после свадьбы… помнишь?.. любимая моя!.. Сладчайшая!.. Да жаль девочку нашу Наталью… Только бы она не увидела всё из-за камня… Только бы она не увидела!..
…Тимофей Пенфей поэт златоуст песнопевец рыдалец — а на Руси истинный поэт только рыдалец! только… Ойе!.. Ойе! Ойе!..
Тогда Генералиссимус Сталин в голубом мундире ветхом с нефтяными пятнами на отборном рухлом сукне откуда нище светила его могильная кость сел на приречный валун и рыдал рыдал:
…народ мой! и что же я при жизни защищал тебя а после смерти оставил тебя и ты проклял меня? и тебя убивают беззащитного? и некому на Руси кроме царя или Тирана защитить тебя потому что ты Дитя… без отца…
…адовых чернобыльских мглистых подземных долин пропастей шел Генералиссимус на землю что ли? и оттого истрепался износился что ли?..
И голос Его и одежда были изношенные загробные…
Но Генералиссимус уже никогда не вернулся в ад и не нужно было ему возвращаться вдаль вспять ибо ад стал нынче на его земле и даже лютый Тиран окаменел с горя оттого что увидел Он на земле русской которую покинул…
…Тимофей Пенфей и я зарыдала от мертвых покорных отца и матери моей и от рыдающего на камне Генералиссимуса с каменными стальными напрасными ладонями его
Но тут река все более и более прибывала распухала бешеными грязевыми волнами хлябями хребтами и потопляла берега…
…вначале хотела отнести убитых моих от реки но я не знала как тяжки бесповоротны мертвые льнущие липнущие к земле уже…
И тогда я отдала их реке и река вначале заботливо нежно покрыла их глиняными волнами саванами текучими но потом подняла их и понесла в срединную исполинскую бешеную захватистую стремнину где неслись даже донные валуны перекатывались переламывались перемалывались а тут легкие тела человеческие устремились в водах радостно и вольно… Мертвым в земле тесно а в воде вольно! Почему людей не хоронят в реках?.. А я хочу умереть в реке!..
Река река текучее кладбище пристанище последнее река взяла нежно похоронила унесла оплакала великими волнами отца и мать мою
И что с этими великими волнами текучими селями глинами грязевыми вселенскими слезами мои слезы человечьи малые?.. Хотя одна и та же вода…
…хочу чтоб меня похоронили в реке!..
А ты, поэт?.. А ты Тимофей-Пенфей? Иль не хочешь последней загробной водяной распластанной воли воли воли?.. А?
…А потом пришли быстрые горные козьи каракулевые сумерки лазоревые и я увидела что рыдающий Генералиссимус с ладонями каменными стал (и был?) весь прибрежным камнем изваяньем…
Скала голубого базальта приречного почудилась мне Голубым Генералиссимусом Спасителем что ли?.. не знаю…
…камень ладоней объял всего Его и весь Он стал сумеречный вечный Камень словно надмогильный памятник над моими убитыми родителями взятыми волнами…
Но!..
Я теперь найду могилу их текучую по этому камню камню камню… приречному изваянью… по родной скале голубого сыпучего надгробного базальта…
…Тимофей Пенфей пойдем ночевать почивать спать гулять забывать в рожь переспелую нескошенную…
Ах я устала от азиатской всепобеждающей всеусыпляющей иссушающей пыли и хочу во ржи златые переспелые прохладные русские отдохновенные…
А рожь-ярица две недели зеленится, две недели колосится, две недели отцветает, две недели наливает, две недели подсыхает…
А нынче она уже подсыхает да колосья проливает
А матушка-рожь кормит всех дураков сплошь…
Красно поле рожью а речь ложью…
А нынче на Руси лжи больше чем ржи…
Айи!.. Айи!..
Но я хочу Тимофей Пенфей провести прожить эту нощь ночь ночь с тобой в брошенной златоколокольной ржи ржи ржи…
Ах золотая рожь под серебряной лукой… ай живое льющееся земное золото жито под мертвым небесным лунным серебром… о! о! о!..
Пойдем пойдем!
И мы идем уже бредем в поле лунной ржи ржи…
Но нынче сушь стоит на Руси…
И колосья сухо исступленно поникли полегли на сушь алчущей земли
И комары и слепни обвивают объемлют в сухом поле нас и пьют сосут кровь нашу но не кровь им нужна а влага а вода и мне их жаль и я не убиваю их страждущих
…Наталья ты видишь в поле высохшем нет в колосьях полегших нет струистой ночной задумчивой прохлады
Но!..
…Тимофей давай поляжем в полегшие колосья таящие хлебное кормильное злато
И она под луной снимает с себя все одежды а на ней плещется длинное платье из таджикского изумрудного шелка атласа и она нагая в колосьях и млечно лунно лоснятся ея сахарные дивнокрутокруглые ягодицы окатыши как литые старинные ядра русских ядреных крутых крепостей как колеса плоти как две мраморноживые луны телесные сахарные…
…знаю чую что жены с такими античными ягодицами лунами млечными неистовы в любви и устье лоно их таящееся за телесными валунами лунами труднодоступно для ярого алого нетерпеливого льстивого фаллоса как река бьющаяся в неприступных пропастях скалах камнях недоступна для рыбаря иль купальщика…
Но я кладу бешеные извилистые персты свои на её валуны на её мраморные окатыши на её купола на две её луны тугие тучные манящие животрепетные сметанные внимающие… я кладу персты возлагаю персты дрожащие чтоб объять укротить усмирить их и себя…
Но комары и слепни и сухие колосья жалят нас и мешают телам нашим нагим перепутаться перемешаться перелиться друг в друга впасть друг в друга и совокупно сладимо содрогнувшись друг в друге остаться остаться остаться истратиться извергнуться изойти бешеными семенами…
И!..
Мы стоим нагие под хлебной ржаной луной под лимонной луной под дынной высохшей безводной луной и я пытаюсь обнять объять стянуть всю нагую Наталью но переспелые высокие дынные груди лампады её жемчужные святящиеся осиянные плоды пирамиды её так велики пирамидальны туги и не дают мне приблизиться тесно к ней в золотых ржах и одновременно объять обхватить две млечные земные низкие луны ея…
И тогда я встаю сметливо падаю перезрело что ли на колени во ржи остистые сухие и тогда губы мои вбирают находят колосистые соски её а персты находят ловят настигают и объемлют неслыханные луны ягодицы её…
…меня в высохшем поле постигает прохлада лун вожделенных её…
Я весь в поле ржаном золотом весь в лунах спелых томящихся в лампадах млечных свечных алавастровых грудях её…
Я томлюсь на коленях своих пред ней и она томится…
…я тесно змеино обнимаю алчу ищу многоруко многоного многогубо многоглазо многоухо жаркое тело её чтобы отвлечь её чтобы она забыла про тех убитых и уходящих в глиняных волнах — мать и отца своих…
…я бужу несметное колодезное тело её чтобы она забыла про свою бессмертную рану-душу потому что спелая любовь — соитье слиянье — это редкий миг когда бедная тленная обреченная плоть побеждает усыпляет бессмертную душу на миг на миг на миг
…усыпляю душу её и свою…
Айю!.. Йююю!..
…Я полюбил в последние одинокие подмосковные кроткие лета раздевшись донага чтобы ступни чуяли землю и травяные росы бродить по лесам и лугам козьим перелескам с козьим стадом пронзительно восхитительно духовитым положив в ноздри лепестки дикого душистого шиповника а на язык возложив горсть ягод дикой малины и так одурманенно отуманенно полюбил бродить я — такие сласти остались мне в жизни одинокой моей…
Но веющий лес? но веющие травы? но муравьи стрекозы шмели? но лужи от лесных дождей? И что не земле слаще?
…Душу съели страсти а тело — сласти…
А может болезнь тайная телесная последняя хворь уже поселилась во мне и гнетет тяготит меня и гонит в леса меня и надеюсь я что эти звезды и травы и воды лесные и муравьи исцелят меня? и малая марь хворь моя растворится в необъятных них?..
Но однако как богата щедра многообразна многоболезненна многосладка болезнь и сколько тревожных тончайших ощущений порождает она в душе и теле в отличие от тупого однообразного здоровья…
…этот великий растительный и звездный мир манит влечет меня ведь я вышел из него и неудержимо хочу вернуться в него как в родной перводом и что же человек так боится этого сладчайшего возвращенья, назвав его слепой смертью?..
И что же мы страшимся вернуться в первобытный дом наш, куда уже вернулись радостные предки наши?..
Ай!.. Не знаю… Не знаю… не знаю… но полюбил я болезнь мою… и смерть мою полюбил, которая хочет вернуть меня рассыпать распылить в эти звезды в эти травы в муравьи в воды лесные…
Но!..
Но вот Господь послал мне прощальную нечаянную любовь о которой пел воздыхал последний хмельной эллин певец брат мой Александр Пушкин осиянный проливчатый…
И вот я стою в поле ржаном русском на коленях перед нагой любовью моей…
И плывут три луны в русском ночном поле и стоят две азийские тучные дыни — и две луны и две дыни в руках моих и лишь одна луна в небесах…
О Господи ужель вновь я так счастлив и слеп необъятен как только в слепой молодости многодурманной многогреховной плотяной маковой конопляной моей?..
…Тимофей-Пенфей сладкопевец гляди — в поле на Руси жатва колышется а где жнецы? а где воители косцы? бесы объяли Русь бесы захватили удушили пресветлый Кремль…
В Кремле воссел главный Бес беспалый и где русские воины святовитязи православные с мечом кладенцом?
А где же воительный верозащитный Меч о котором говорил Спаситель Вседержитель наш?..
…отомстит за убитых моих — мать и отца ушедших в глиняных волнах?..
А Святое Православие — это не смиренная религия кротких монахов в дальних кельях заметенных заточенных!
А Православие — героическая воительная огненная религия! да! Воистину!..
А Крест — это Верозащитный Меч вонзенный в землю а надо восставить вернуть Его! надо выдернуть вынуть Его из глухой покорной согбенной Голгофы и обрушить на бесов!..
…думала — почему бесы большевики убивали утерзали усекали несметно безвинных беззащитных монахов?..
И разве безвестные молитвы великих старцев уединенников пустынников не могли спасти Русь погибающую?..
Нет! Не могли!
…чем была их вина? За что понесли мучительную незаслуженную кару?..
Потому что в жизни в бытии всякого народа бывают дни искушений, дни смешений, дни спасений, дни крови, когда и монахи должны брать Меч Вероэащитный и идти на бесов с оружием!..
…шли с Мечом на врагов монахи воители Пересвет и Ослябя и тысячи иных!
А если ты монах дряхл и ветх и рука твоя не может нести Меч Христа — то должен ты идти к воинам и благословлять их на сечу на героическую православную кончину во имя Христа и народа православного своего! Воистину!..
И когда я слышу шепот ропот воинов офицеров:» У меня семья — дети старые родители — и кто накормит их если я погибну», — тогда я вижу что народ у которого такие защитники — такой народ во смуте и в погибели и дни такого народа сочтены…
И на что уповать народу такому?.. Только на Царствие Небесное? Тогда зачем земная жизнь?..
Воистину!
Святое Православие — Героическая религия а не смиренная!..
Спаситель был вселенский Воитель на Кресте Мече!
И истинный православный человек — герой отметающий презирающий смерть!..
А где такие православные герои на Руси?.. Есть лишь единицы, а их должны быть тьмы! сонмы героев русских!..
Ах Тимофей Пенфей! а еще чудится мне что Спасителя Христа и Святой Новый Завет иудеи воздвигли лишь для иудеев, ибо они живут между собой по Новому Завету по великим заповедям: «Возлюби Бога твоего и возлюби ближнего твоего как самого себя»! да!..
Гляди — левиты и хасиды — соль иудеев и они только молятся Богу и превыше всего для них Бог их! А бездонно безгранично любят они народ свой и соплеменников своих любят неистово и прощают им грехи любые…
…поистине Бог — есть любовь! И любят безбрежно и врагов иудеев своих в народе своем…
И иудей попадая к иудеям попадает в океан материнской безграничной любви! да!..
А мать в любви не знает ни добра, ни зла!.. да!..
…другими человеками и народами иудеи говорят на языке Ветхого Завета!.. да!..
…хочу в океан материнской безграничной любви!.. Да!..
И русские люди упасутся и вознесутся и восстанут когда будут истово молиться Богу и любить прощать друг друга неоглядно как мать любит и прощает дитя любое свое! Да!..
И еще: на нынешней лютой смертоносной Руси упасутся выживут только верующие! Только! Увы! увы!
…остальные бесследно неслышно вымрут… уйдут в землю минуя Царствие Небесное… станут немой землей русской… Вымрут все заблудшие овцы, о которых говорил Спаситель… да!..
Таковы Последние Времена… Времена гибели заблудших безбожных человеков… Вымрут они, как вымерли язычники… да!.. Не будет им живого места на земле средь верующих народов… да!.. Увы! Увы!.. Хотя жаль жаль мне заблудших и сама я доселе средь них…
Ах Тимофей Пенфей! давай наберем золотой сухой брошенной ржи снопов и со снопами пойдем к кремлевской стене и подожжем стену и Кремль и беса Хозяина лютича в нем!..
Пусть брошенная нескошенная рожь пусть русский хлеб забытый сиротский станет Божьим Огнем! Божьим Судом!..
Подожжем рожью горящей бесов Кремля и Москву блудницу сатану вселенскую где скопища убийц растлителей и воров вершат свое торжество!..
Пусть сгорят на горящих хлебах русских!
…хочу сгореть в том спасительном всеогне вместе с золотыми локонами власами своими и я хочу стать тем божьим огнем что спалит убийц и воров…
Наталья замолкает всхлипывает содрогается в поле а страшно мне становится от слов её и от ледяной теперь полевой больной наготы напрасной её
А она отходит от меня и проворно умело гибко собирает выдергивает из суши сыпучей рожь легко надламывая сухие стебли…
…гляжу на нее и скорблю смертно: ужель на Руси не осталось воителей кроме этой одинокой всхлипывающей в поле?.. А я? А ты? А он?..
Рожь высохшая течет полыми семенами зернами а в них редкое робкое хлебное млеко молочко как в вымени нынешних неурожайных брошенных коров
В Смутное Время несчастен и зеленый кузнечик задумчивый в сухой траве… несчастны и полевая мышь и муравьи и шмели и комары нынче на русской земле несчастны…
Брошенная рожь не дает хлеба а дает солому сено для огня…
А брошенная Русь уготована для вселенского Божьего Огня Суда?
Отсюда от брошенных полей ржей пойдет вселенский Огнь на сытые равнодушные иные земные народы языки поля града племена?.. А?..
Но!..
Чу!.. И вот уже огромный лучезарный сноп золотистых шелковистых колосьев колышется колется сыплется сухо у Натальи в руках…
…Тимофей Пенфей! поэт певец дев жен и вина и друзей! давай собьем совьем сотворим в поле золотой ржаной лакомый сладостный сеновал и тут уснем в ломком душистом пыльном золоте до утра!
И укроемся от жгучих засушливых комаров да слепней безводных жалящих…
И телами перемешаемся усладимся сладимо блаженно медово увянем устанем…
…Наталья колосяница! я не люблю жен сокровенную дремную тайную наготу под звездами в полях…
Увы! любовь под великими звездами неслышна мала! а под нищей крышей крылата велика!..
Святая Книга говорит шепчет: «Наготу своей сестры не открывай!»
Увы! любовь сладка не на вечной земле а в сладком тлене сонных сокровенных темных одеял!..
Пойдем в мой дом и там расстелем рожь на полу и почием сладчайше там там…
И пусть твои золотые кудри локоны переплетутся перемешаются с золотыми колосьями и бедный чахлый дом мой наполнится осиянным златом колосьев и твоих влас!
Ах и одинокая чахлая жизнь моя пусть переполнится перельется шелковистыми колосьями колосьями колосьями…
Ах!.. Маленький хлопчик принес Богу снопчик!..
Маленький хлопчик принес Богу душу-снопчик…
…Тимофей Пенфей давай падем да помолимся в сухих колосьях как встарь Вечному Полноводному Богу Богу Богу чтобы дал Он дождь да влагу засохшему русскому полю…
И тут!.. О!.. О!
Чу!.. О чудо!..
Тучи быстрые набежавшие на поле от темных лесов ворожащих наполненных лесными дымами пожарами от суши бездыханной закрыли луну и ветер сиверко повеял хладом и грибной пыльной лесной волглой плесенью сыростью…
И нежданно посыпался густо ночной обломный сплошной ливень с огненными сырыми фосфорическими зарницами… и пошла обрушилась потекла несметная небесная вода вода вода…
И вначале она разбивала засохшую землю рождая струйки пыли но потом великие рухлые воды обрушились на поле и тяжкие струи распороли сухую землю и потекли понеслись густые мутные полевые глины глины глины…
И тут нагая мокрая алавастровая Наталья прижалась ко мне но не как вожделенная тугая жена а как испуганное ночное восставшее в одеялах беззащитных от страшного дремучего сна дитя дитя…
…Тимофей Пенфей гляди гляди в поле глины глины темные бугристые глиняные волны потекли как на моей родной дальней реке Варзоб-дарье!..
Гляди — те глины глины опять текут бегут… настигают нас и тут… Они хотят нас потопить покрыть взять!..
Бежим! скоро они сюда в русское дальнее поле моих мертвых моих убитых принесут… Ищут они меня… и тебя, поэт…
Бежим в твой дом Тимофей Пенфей…
И она наго мерцающая наго жемчужная в теплом топком ливне со снопом золотых враз вмиг вымокших отяжелевших колосьев бежит в поле… и уже в ливне в струях в одежде водяной древней небесной всхлипывающей вновь нагота её желанна и смутна…
И вновь две млечные неслыханные луны лампады ягодицы в темном дожде меня неистово влекут будят будоражат…
Смуглый ливень! смуглое тело ея! но светят млечные луны ея!..
…забыла на земле в топком глиняном лепечущем поле поле своё атласное изумрудное таджикское плятье…
…поднимаю его и так мне хочется прижать его к губам моим и ноздрям и чуять нюхать как зверь хищный её сокровенный полынный жасминный запах её утробный животный первородный потаенный женский дух тут в брошенном текучем уже вязком томном горбатом поле где метет пылит сечет древлий ливень языческих козьих коровьих скотьих сгинувших богов Велеса и Перуна который напояет корни и воздымает стебли усохших трав и сосцы тучных коз и коров и сосуды мои и соски её… О!..
…Я так счастлив в поле где воздымаются от струй водяных сухие травы и колосья и соски её
Я так бегу бреду за ней вдыхая сладкий острый запах её мокрого атласного платья вдыхая глотаю прикровенный запах пот живицу смолу её неутоленности неразделенности который не может смыть унести неистовый сокрушительно прямолинейный металлический ливень…
…Я так люблю в текущем этом поле её страждущую душу… её текучее платье… её алавастровые луны… её долгие груди дыни…
…ливне груди жен и дев восстают неистово воздымаются как травы дотоле от сухости поникшие (может оттого что яростные дождевые капли щекочут терзают будят блудные соски пустынные?)
…Я так стражду мучусь! маюсь! так я люблю её болезнь ее страданье и её убитые — матЬ и отец — Иосиф и Людмила — уплывшие в глинах мне уже навек бессмертные родные родные родные как кровяные бинты к смертной роящейся ране насмерть прилипшие…
…Да! Душа человеческая — это вечная бессмертная кишащая незримая рана бренного тела…
…что есть душа человеческая…
И только смерть желанная исцеляет нас от этой жгучей души-раны…
И что же мы вечнонедужные вечнообреченные — боимся смерти спасительницы исцеляющей?..
Ай!.. Слепцы святые…
…Тогда мокрые радостные что ли в кормильном житном хлебном животном утробном ливне мы пришли в дом хлипкий мой где стены тонкие дощатые стали сыры от ливня и простыни одеяла влажны от ливня пронизывающего бедный ковчежец кораблец земляной дом мой…
Всегда в таких ливнях я боюсь что деревянный утлый дом мой уплывет в ливне в бескрайние поля русские равнины холомы наши безответные… и там как паруса сложит черепичную потрескавшуюся крышу рухлую свою и стены паруса крылья мокрые дощатые…
Всегда я как все русские безвинные люди мучаюсь от этих бескрайних — летом затуманенно замутненно неистово дождливых а зимой — осыпчиво снежных холмов ледяных в которых крик о помощи доносится как шепот а шепот как немота…
И оттого от лютой заброшенности человечьей в этих загробных холомах русский заживо забытый погребенный человек пьет и тогда витает душа его преодолевая бессмысленную неоглядность неуютность этих земель…
Холмы и долины эти то снежные то дождливые все время вторгаются в душу мою разбивая сметая её как ветер сивер бедное птичье гнездо…
От больших северных ветров русская земля вздыбливается воздымается и идет застывает холмами как океан волнами… да!..
Отсюда от ветров этих великие холомы русские родились восстали!.. да!..
А хрупкое тепло русской души вечно развеивается этими ветрами холомами и долинами как струйка костерка в неоглядном осеннем поле…
Тогда я быстро разжигаю березовыми веселыми древами печь-притопок мою…
…О Наталья странница колосяница нагая моя! сыро дождливо тебе но сейчас огонь березовый солнечный рванется в печи и тепло березовое заструится на наготу твою!
И быстро огонь наполняет бьющимся теплом бедную горницу мою а Наталья рассыпает по полу вымокшие колосья… и от них идет легкий пар а изумрудное платье она кладет на печь и оно тоже дымится мокро высыхая утихая но она томится мучается…
…Тимофей Пенфей а ливень не утихает а ливень рождает гонит по земле глины несметные волнистые засасывающие…
А они придут в твой дом? а они не придут за мной?
А из них из глиняных бегущих саванов не выглянут отец и мать мои убитые улыбчивые уплывшие?.. А?..
…они уже в двери в стены бьются стучатся маются?.. А?
…Наталья Колосяница дом мой неподвластен ливням и глинам!..
…струи ливня бьются о крышу о стены и нас усыпляют завораживают…
Давай выпьем сливового свежего самогона крестьянского повального — я сам творю его из мелких слив — этим летом в сушь сливы мелкие морщинистые квелые уродились, но самогон из них терпкий падучий!..
И мы пьем самогон гиблый то низкий то высокий и ложимся на колосья мокрые влажные дымные рядом с печью…
…обнимаю её но она дрожит она далёкая она в тех глинах что ли у той реки Варзоб-дарьи затерялась заметалась забылась… и я обнимаю возвращаю её не как муж а как брат потому что она несчастная и дивные лучезарные дыни и млечные неистово круглые луны колеса плоти жемчужной её несчастны…
Но я дивлюсь сквозь сон сквозь самогон дым дурманный чрез все несчастья и дрожь её я дивлюсь как все извивы изгибы впадины долины лужайки холомы телесные змеиного спелого тела её входят ладно тесно во все изгибы и впадины и долины тела моего…
И мы лежим как горная скала и дерево взявшееся поднявшееся растущее в ней… и дерево извилисто от камня душного тесного но и камень треснул и сыплется песком от дерева раздвигающего его…
И мы лежим целокупно неразлучно как древо взошедшее в камне…
…что ли у горящей печи на колосьях мокрых что ли я постигаю впервые суть соль библейской мудрости: и станут двое — одно…
О! Ой! как блаженно! больно! сладко!.. неотвязно!..
Камень и растущее в нем дерево сладчайшее!.. Древо в утробе камня…
Древо вскормленное взлелеянное камнем!.. Древо камень раздвигающее… Древокамень…
…Наталья! спи спи спи! пусть семя мое бешеное сладимое непролитое неугомонный гонный мой сосуд мои чресла засушливые несбывшиеся обожжет изорвет!..
Но я не трону не нарушу тебя…
Но она молчит многоплодная лежит на колосьях у горящей печи и хладны безответны дивные луны и дыни и холмы и лона ея! да!..
…ночь ночь нощь ливня! нощь дождя вечна…
И всю ночь я обнимаю её как малое дитя и боюсь уснуть и боюсь что тайно она покинет меня и горький сиротский дом мой навек опустеет сморщится скукожится после радости нечаянной необъятной такой…
…Наталья! странница колосяница! как мне радостно! от горящей березовой веселой печи! от ливня усыпляющего! от высыхающих курящихся колосьев! от тебя!..
Айя! айя!.. Нощь сладка!..
Я гляжу в огонь…
Солнце… Солнце… Солнце…
…Помнишь?..
Что-то видится мне далекая солнечная гора и золотистая колосистая дорога иерусалимская и Спаситель еще свежий еще новорожденный после Святого Воскресенья встречает Марию Магдалину и Спутниц Её и говорит им: «Радуйтесь! Радуйтесь!..»
А молитва говорит повторяет: «Христос — веселие вечное»!..
…Наталья! ах спящая странница! такая радость золотых курящихся струящихся колосьев!.. такая радость в душе! и в теле!.. и в бедном доме моем!..
…я счастлив необъятно…
…Мария и те! те! те спутницы Ея!.. да! да! да!..
…на той горе на той иерусалимской завороженной небесной уже дороге стою что ли в пыли курчавой сладчайшей…
И ты рядом возлюбленная с ликом агнца чистшая кроткая моя…
А ведь это самый радостный самый ликующий день на земле в жизни всех человеков и ушедших и живущих и грядущих и отныне нет между ними смертных бесповоротных преград, если однажды Смертный навек восстал!..
И вся Та Иерусалимская Дорога в златом льющемся солнце!..
Солнце, солнце!.. Льющееся злато!.. Вечная воскресшая любовь!..
…тут ночь ночь нощь… ливень ливень…
Наталья нагая спит в руках в ногах в чреслах в губах моих…
…уже на Той Иерусалимской льющейся солнечной чародейной Дороге на Той Горе стою и рад и счастлив как в утробе теплой матери дремлющее дитя дитя дитя…
…Потом я просыпаюсь что ли чудю ворожу что ли? потом я осторожно встаю и подкладываю в печь новых березовых поленьев… и вновь оживает огнь печной… и я вновь ложусь с Натальей моей и вновь обнимаю обвиваю объемлю её чтобы она не бежала не ушла не разлюбила меня…
…Наталья Наталья! спи спи спи!…
А когда проснешься — пойдем на ту иерусалимскую дорогу на ту гору где только что Воскресший Спаситель свежо сказал Марии Магдалине и спутницам Ея: «Радуйтесь»!..
От моего домика до той земли до той дороги- пять тысяч верст, но мы радостные! но мы обнявшись неразлучно пешком босиком побредем побредем!.. дойдем!..
…нет русских ледяных смертельных снегов!..
…пыль плещется материнская отчая вечная теплая шелковая кормильная пыль святых земель святых дорог!..
…Солнце Солнце!.. Там льющееся злато!… Там иерусалимская дорога…
…Вечная Любовь воскресшая!..
…что ли я опять засыпаю затуманиваюсь я от печного усыпляющего материнского тепла утробного огня от струй несметных ливня от горячего уже покорного уже моего тела ея…
Но дождь дождь… ливень ливень усыпляет умиротворяет растворяет…
А на той вечной дороге нет дождя нет ливня нет сна сна сна…
Айя!..
Наталья не покидай меня…
Ааааааа…
…И я просыпаюсь блаженный радостный очарованный пьяный вечно что ли? что ли?
Солнце солнце утреннее радостное столпами пыльнопыльцовыми рассыпчатохрустальными льется лиется через мокрые сверкающие вымытые окна а на столе в бутыли самогонной стоят росные росистые свежесрезанные нежнофиолетовые флоксы…
Тихо тихо блаженно блаженно чисто чисто вымыто подметено все в бедном жилище моем — чувствуется что женщина живет здесь и житие мое опалено напоено её трепетом и дыханьем и трепетной заботой… Да!..
И только на полу только на полу разбросаны золотые золотые колосья и они уже высохли и ликуют золотятся переливаются животворно атласно…
О!..
…Солнце солнце… Вечнозолотой небесный колос… Льющееся злато… Вечная Любовь… Вечное Воскресенье…
…же ты ушла Наталья странница колосяница моя и не взяла колосьев своих?..
И высохло ли изумрудное шелковое платье твое?..
…ты ушла в мокром платье?..
Солнце солнце льющееся ликующее пылает чрез окна но что-то хладно мне и тогда я вновь бросаю в печь серебряные березовые поленья и отворяю дверцу печи и гляжу гляжу забывчиво улыбчиво как огонь мечется в печи…
А потом я ложусь на колосья которые еще хранят запах и тепло тела её и дремлю дремлю сплю радостный необъятно радостный что ли? что ли?..
Опять что ли я вижу ту иерусалимскую струящуюся солнечную дорогу и Воскресшего в окруженьи радостных странниц средь которых Сама Ликующая Богородица!..
…Наталья ты к ним ушла?..
…Солнце солнце… льющееся злато злато злато… Злато бьется льется и в печи моей открытой…
Опять я сплю дремлю что ли…
…Айя! Ах! Как сладко!.. солнце солнце… утреннее солнце…
Только это далекое весеннее таджикское солнце далеких дней… радостно лают дымные хриплые утренние собаки…
Мы с матушкой моей Людмилой гостили у нашей кишлачной таджикской родни в ветхом бледноизумрудном кишлаке Чептура…
И вот ранним ранним утром в лае дальних туманных сырых собак и криках молодых хриплых петухов алмазных идем к утреннему поезду…
…мальчик невнятный полусонный теленок телок у кормильного парного вымени радостно прижимаюсь к руке матушки моей блаженной солнечной струящейся…
И она обнимает меня и обдает дивным чародейным молочным запахом молодой матери моей матери матушки мамы мамы мамочки…
А идем мы по сырой утренней вспаханной земле кормильной распаханной и так пахнет землей-праматерью и даже коралловыми сверкающими сырыми вьющимися земляными червями которых вынимают выдергивают вытягивают из земли дымчатыми изумрудными клювами прожорливые прыгающие смоляные грачи…
И мы бежим бежим радостные по проваливающейся доброй землетесту родному всхлипывающему как живое…
И лают дальные и близкие хриплые отуманенные собаки и поют младые ликующие заревые петушки и горлицы…
И солнце солнце раннее таджикское ликующее вешнее разливчатое солнце обливает сушит всю землю первобытным нутряным животным теплом и обливает обдает теплом солнечную веселую трепещущую от Великой Любви вечную руку утренней бессмертной матери моей…
…О Господь всей вселенной и всех звезд и всех человеков!..
Не может быть чтобы это утро и лай этих туманных сырых родных собак и крики петушков голосистых и необъятная всещедрая вселенская нетленная рука ласкающая матери матушки мамы моей не повторились не продолжились более в небесах а навек исчезли истратились истлели иссякли на земле!..
Не может быть чтоб умерла бесследно такая любовь!.. а не воскресла вечно в небесных вечных садах!..
Не может быть Господь мой!..
И вот уже Та Вечная Иерусалимская Дорога и эта тленная талая чептуринская дорога кажутся мне теперь одной дорогой одной дорогой Одной Дорогой…
Сливаются сбираются две дороги в одну…
…И вот я опять радостно необъятно лежу сплю чудю ловлю лелею уповаю на колосьях у печи горящей… и угольки рдяные алые рассыпчатые живучие счастливые трескаются и вылетают из открытой печи и падают в колосья сухие золотые…
И колосья медленно занимаются чадят а потом радостно говорливо находчиво весело горят и огонь ржаной бежит по колосьям… и деревянный высохший за ночь пол радостно дымится а потом горит и огонь находчиво весело бежит к дощатым стенам радостного солнечного дома моего…
…Господь! не может быть чтоб Там Там Там на Той Дороге не встретил я возлюбленных моих…
И потому тороплюсь я… прости мя!.. Господь Отец мой…
А!..
Солнце!.. Солнце!.. Льющееся Злато!.. Вечная Воскресшая Любовь!..
…не торопится к Ним?..
…И насылает Господь на человека Ангела Бывых дней… да…
Ангел Бывых Дней!.. Ангеле!.. Ангел былых дымных прошлых дет дней…
Ты ли?.. Ты ли стоишь в тумане январском рождественском ледовом игольчатом дыме тумане Плещеева озера?..
Ты ли о Ангеле?..
…И когда я сокрушился в вере, и когда я ушел из церкви, я, священник переславльской малой неповинной церквушки, церковки сиротки церкви Пресвятой Богородицы бывшего Даниловского монастыря церковки усопшей брошенной моей, я, священник бывший вдохновенный, а ныне мирянин житель простой смертный безбожник я, отец Тимофей я пришел я стою в тумане крещенском утреннем родимом смиренном русском нашем сладком зимнем прибрежном тумане дыме инее летуче колю-чем озера Плещеева…
И когда я поскользнулся пошатнулся сокрушился в вере перед близкой кончиной смертью моей, я пришел на берег рождественский туманный морозный утренний брег берег озера Плещеева и гляжу в туман сизый сиреневый агатовый туман мгу мглу озера Плещеева…
…там в тумане стоит скитается веет реет?..
Ангеле Бывых Дней моих, Ты ли?..
Ой ли?..
…там у лунки проруби поруби рыбари-лещатники в овчинных тяжких беспробудных тулупах ждут алчут, ведь уже январь сечень просинец и рыба лещ трется ищет мечет в водах нетленных?..
…дымятся курятся млеют полыньи сизые проруби иордани крещенские?..
Да кому они открыты блаженные?..
Да некому воды крещенской моленной целебной вечной на Руси моей отведать…
Оле!..
Но!.. Но…
Но Бог на Руси ныне ходит со смертью… Лютый…
Но!..
Ангел Бывых Дней!.. Ангеле!..
Я ли зову с берега Тебя?..
Ты ли кличешь меня с вод туманных ледовых со льдов беспробудных плещеевых?..
Ой ли Ангеле?.. ты ли кличешь?..
…церквушка моя заброшенная оставленная колоколенкой звонницей хрустальной от ветра утреннего от снега бегучего зыбко певуче знобко отзывается мается поет?..
Да нет… Да последний звонарь Иван бражник стражник пахарь спит пианый в косой избе своей, а колоколенка в снегах необъятных молчит молчит молчит…
Да только звонарь Иван крестьянин пьяно сонно шепчет в избе бредит мычит: «От смерти да от Бога русский человек только пианством спасается загораживается заслоняется отдаляется… Да ненадолго… Скоро скоро Бог со смертью в избу постучатся!..»
Но кто там ходит хоронится бережется страждет в тумане озера Плещеева?..
Зовет что ли?..Поет ли?.. Шепчет?.. Ласкает?.. Лелеет имя мое на снежных устах своих?..
…Отец Тимофей… Тимофеюшко… Бывый мой…
Возлюбленный недолгий муж… муже мой!..
…Ой… ой… ой… Ты в тумане утреннем знобком стоишь один…
Да холодно тебе… Да пустынно…
…О Боже!..
Ты ль усопшая жена моя Марья Мария Маруся кличешь со озерных дымных льдов меня?..
Чрез года?.. Чрез смерть кончину твою дальную дальную дымную забытую забытую уже?..
О боже… Ой мне!.. Увы мне!..
Ты ли жена моя дальная Мария?.. Ты ли Ангел Бывых Дней явился мне?..
Я знаю тебя Ангеле…
Я ждал Тебя Ангеле…
У тебя очи отечные дымчатые прозрачные, как озера белозерские северные яснодонные…
У тебя очи ивовые вечноплачущие о былом вечностраждущие…
У тебя под очами вечно соль от слез… И она жжет.
Ты ивовый снежный Ангел…
Ты Ангел Ива…
Я стою под снежными дремучими ветвями дланями твоими Ангеле…
Ой человек человече! быстротечный! и что насылают на тебя Ангела Бывых Дней?..
…И отец Тимофей бывший священник церкви Пресвятой Богородицы стоит в утреннем тумане звездистом снежном инее и вопрошает…
И мечется…
И снимает с головы своей тихой кроличью побитую потертую шапку и волосы власы богатые долгие снежные жемчужные рассыпаются по плечам его вольным по ватнику его темному…
И отец Тимофей стар, а власы его молоды льняные жемчужные и они светятся в утреннем сизом тумане тумане тумане…
И тут находит наступает сеется веется сыплется от озера Плещеева от льдов от прорубей его млечное игольчатое искристое алмазное облако рассыпчатое как орловское яблоко и скрывает забирает берега утренние…
И течет по власам по устам по очам Тимофея…
Мга… мгла… туман…
…спит зимняя земля моя…
…спит зимняя Русь моя… Да!
А Ангел Бывых Дней уже уже уже кличет из тумана: Отец Тимофей… Возлюбленный муж муже мой…
Не спит он Ангел Бывых Дней. Не спит… Бессонный он… Оттого и глаза у него отечные усталые недреманные бездонные колодезные…
…Тимофеюшко… Муже возлюбленный мой…
…Жена жено моя Мария усопшая дальняя моя…
Ты пришла?.. Ты стоишь на льдах на полыньях Плещеевых в плисовом полушубке молодая ярая… ты стоишь улыбчивая ты манишь манишь манишь меня?..
Нет! нет! нет!..
Ты усопшая — ты не манишь, ты машешь из тумана мне рукавами веселыми сарафанными широкими русскими, ты снимаешь плисовый узкий бедный полушубок и стоишь в богатом кумачовом русском переславльском забытом сарафане нашем…
Ты не манишь усопшая — ты машешь полнотелыми лебедиными молодыми молодыми дальными молочными руками руками руками…
Мария! Мария! Мария!..
А ведь я забыл тебя, жена моя…
…Тимофеюшко возлюбленный муже мой… Знаю знаю…
Оттого и являюсь из Плещеевых рождественских туманов…
Оттого и маюсь и поджидаю на полыньях на прорубях январских…
Оттого и плисовый полушубок снимаю…
…хладно!..
Ай где молодые январи наши наши наши?..
Ай где проруби рождественьские кипящие наши?..
…Мария Марья дочь пьяного глухого звонаря Ивана беглянка крестьянка а мы в полях в снегах во льдах Плещеевых рождественьских бежали а мы соединяли руки уста зубы языки души наши наши наши а мы соплетались телами первозданными в снегах постелях декабрьских…
Айда!.. Бежим!.. Ликуем!.. Царим! Лежим во снегах!..
Ай ли!.. Ой ли!..
Помнишь Марья?..
И мы на колокольне глухой от людей прятались и там лежали… Витали…
И только колокол на нас глядел одичало одноглазо…
…снимал сбирал сбивал с тебя плисовый полушубок а я разрывал сарафаны податливые а я девичьих первозвонных сосков почек эавязей бутонов лазоревых дымчатых губами терпкими хмельными медовыми касался…
А окрест Русь ледовая стояла…
А окрест воды ледовые стояли…
А окрест дерева ледовые стояли…
А в твоих сосках почках завязях уже весна копилась стояла расцветала…
А уже твои девичьи лазоревые деревья дерева кусты жасмина алые шиповники расцветали в сарафане!..
Ай ай ай Мария… ай дерева кусты ясмина алые шиповники лазоревые дальные дальные дальные…
Да куда вы?.. Куда вы?..
А потом ты пришла тайно в притвор предхрамие церквущки моей и взяла мою руку и повела ее тихо молчно радостно за свои сокровенные сарафаны по грудям спелым возжидающим разлившимся, как две довременные реки в половодье…
И повела руку мою по животу чреватому живому куполу храмову…
И сказала: Батюшка, скоро быть вам отцом, а мне матерью…
И на Воздвиженье, когда с поля повезли последнюю копну и птица двинулась в отлет, мы тайно грешно повенчались.
И ждали…
Но червь тлен тля нашли на дерева на кусты ясмина на шиповники твои алые талые младые Мария…
И напрасные ножи скальпели хирургов резали отнимали отсекали отымали отбирали навек отнимали от тебя твои груди соски алые жасмины шиповники мои навек отнимали…
И напрасные ножи врачей целителей царили пели шелестели витали над тобой в больнице сельской утлой переславльской…
О Господи! и какой Садовник Господи какой? какой? какой? Садовник отнимает ветви от цветущего вешнего саженца?..
О Господи и какой Ты Садовник Человеков саженцев младых вешних прекрасных ярых?..
О Господи и зачем сажаешь и зачем отнимаешь и зачем растишь и до срока забираешь?..
Зачем до времени караешь?
О Господи прости мне…
Да Твои сроки я не знаю…
…Мария я похоронил тебя на старинном русском русском погосте кладбище между Загорском и Переславлем…
Близ заброшенной деревеньки Рогачево…
Мария первая возлюбленная жено моя я тайно похоронил тебя на заброшенном церковном кладбище…
О Русь моя и помирают забываются на тебе твои старинные кладбища погосты деревянные усталые…
О Русь почто пошто дедов отцов забываешь…
Русь и помирают в гробных травах могильницах барвинках обильных твои кладбища увядают…
Мария, жено быстрая моя, я похоронил тебя тайком на древлем погосте рогачевском…
Мария, я там над тобой деревянный бедный крест поставил…
И на Воздвиженье мы обвенчались и на Вознесенье, когда пекут пироги с зеленым луком и завивают березки, я над тобой посмертный крест воздвиг поставил…
О Боже!.. И было Воздвижение креста над твоим прахом, а Вознесения души твоей я не дождался…
И поколебался…
И ушел из церкви Святой Богородицы и сложил с себя сан свяшенника…
И стал простым мирянином…
И пошатнулся сокрушился в вере православной после довременного неправедного креста того…
И стал учителем древнерусского слова витийственного в переславльской сельской школе…
И много странствовал скитался по земле русской, и много гоешил сластьями телесными объятый и много пианствовал, чтобы ублажить истратить слепую плоть свою, ибо без Бога, без души человек, словно петух, которому топором отняли голову а он все хлопочет, пляшет, мается, тщится напоследок ярый, радостный…
И много лет прошло, и забыл я тебя жена дальная моя и забыл про тихий тайный крест тот рогачевский…
И церковь свою брошенную церковку заметенную храмину малую свечу Святой Богородицы забыл забыл забыл…
Но всю жизнь свою останнюю ждал я чуда иль знамения…
…Ангел Бывых Дней ты ли в тумане в паоблаке ледяном дымном стоишь и голосом забытой жены моей Марии вопрошаешь?.. веешь тлеешь ласкаешь?
Ангеле! Чудо дивное снежное ледовое мое! Иль дождался я чуда знамения?..
…О русский неоглядный необъятный безбожный божий живый человек и все тебе хочется чуда знамения праздника…
То не лебедь перелетная плещется ищется бродит летит в тумане майском талом мается — то залетный божий захожий русский Михаил Архангел грозный оружник полченик с обоюдоострым двуручным живым осиянным мечом кладенцом что прорубает любую плоть и кость неправую?..
О русский человек многогрешный многоядный и все тебе мнится хочется чуда…
От полей холмов лесов что ль неоглядных?..
От дождей что ль осенних непролазных в коих пшеницы да ржи утлые как утопленники вянут?..
От изб что ли косых пьяных самогонных заснеженных в которых вдовы вековухи солдатки ненаглядные козьи бедные платки для сирот вяжут?..
И как тут не ждать чуда иль знамения?..
Господи иль я дождался?..
…Ангеле Бывых Дней Ты ли стоишь манишь таишь в паоблаке тумане?..
Ангеле Ты ль исходишь говоришь лепечешь усопших голосвами дальними?..
Мария жено моя забытая ты ль стоишь? ты ль ветхий забытый рогачевский крест к груди опустошенной прижимаешь принимаешь?..
Иль церковка Пресвятой Богородицы моя былая тешится ликовствует в тумане непроглядном благовествует забытыми колоколами?..
Пресвятая Богородица!.. Родимица!.. Земная Сошественница!.. Дево рождшая без семени!.. Мария Богородица!.. Дево дево…
И прежде чем длань, чем алчущий перст мужа — тронут тронули сосок твоей неповинный девичий уста березового Младенца!..
Матерь-Дево…
…Мария жена моя а я целовал алые жасмины шиповники ранние вешние телесные девичьи радостные твои!.. Да!..
Но забыл я тебя жена моя.
Но забыл я тебя церковка Пресвятой Богородицы брошенная моя…
И захирела ты после ухода моего…
И плесенью ржой окисью зеленой ядовитой покрылся колокол кампан твой срезанный еще при царе Петре да так и забытый оставленный на колокольне звоннице…
Хотя в народе говорят, хотя в народе есть молва, что по большим церковным праздникам колокол этот забытый сам снимается с колокольни и летает тихо певуче по округе и звонит забыто, но не верю я… Не верю…
Ангеле!.. Ангеле Бывых Дней!..
Но ты пришел!..
Но ты стоишь в тумане иглистом жемчужном паоблаке молочном млечном густом и кличешь зовешь меня что ли голосом усопшей жены моей моей моей…
И я иду и я ищу тебя Ангел Бывых Дней мой…
Где Ты Ангеле?..
Все руки мои дрожащие рыщут ищут бродят роются в тумане утреннем…
Где Ты Ангеле?..
…Тимофеюшко… муже мой возлюбленный…
И ты воспомнил меня? Марию усопшую неповинную жену твою?..
…Да Ангеле… Но где ты в тумане?..
И тут пошла метель ярая густая и стала ослеплять мокрыми сырыми звездистыми хлопьями глаза отцу Тимофею бывшему священнику…
И потерял он в метели кроличью бедную шапку свою, но искал в тумане в метели белесой тучной тьме…
…Ангеле… Где льдистые осиянные крылья Твои?..
Жено моя Мария… Где ты?.. Дай коснуться тебя…
Тогда голос был из метели ясный: Я здесь Тимофей. Иди сюда, заблудший мой.
И тут метель унялась над головой Тимофея и стало тихо над головой седой жемчужной его…
Но только над головой отца Тимофея не было метели, окрест буйно яро слепо мокро неслась билась металась она и окрест ничего нельзя было увидеть и словно не было за ме-телью Плещеева озера и города Переславля и самой Руси…
И тут отец Тимофей услышал тихий певучий дивный дымный малиновый звон колокольный…
И поднял седую голову свою к небесам и увидел что над ним Колокол стоит парит и метель не пропускает на него…
И сияет Колокол, словно начистили его ныне и нет на нем ни плесени ни ржи окиси…
И больно стало глазам отца Тимофея от блеска этого небесного…
И от крутого ветра било язык Колокола колебался и бился в стены медные и нерукотворный хрустальный затаенный звон шел с небес…
Тут вспомнил отец Тимофей народную молву о летающем по большим церковным праздникам срезанном Колоколе с бывшей его церкви Пресвятой Богородицы…
И тогда взмолился он как во дни веры далекие свои…
…Ангеле! Ангел Бывых Дней и ты насылаешь на человека Колокол летающий?..
О Русь моя спящая безбожная вольная заброшенная!..
О русский человек многогрешный многовольный безбожный!..
И только дан тебе парящий осиянный колокол!..
О Господи!.. Ты ль насылаешь на Русь спящую колокол летящий?..
Иль пришла пора, когда срезанные снятые забытые порубленные погубленные поруганные колокола летают над тобой Русь святая моя?..
Ай ли?..
…Ангеле, но где ты?..
И отец Тимофей пошел к метели к озеру Плещееву, но Колокол содвинулся над ним и шел над ним и не давал метели и жемчужные власы Тимофея были сухи…
Но отец Тимофей маялся…
…Ангеле где ты?…
Мария жена моя усопшая а явившаяся заживо жено моя!..
Хоть на мгновенье хоть на миг явись!..
Где где где ты?..
И отец Тимофей бежал к метели, но Колокол шел над ним и колебался и парил и сиял летучей златомедью…
Тогда Тимофей устал и встал и Колокол встал над ним.
…Ангеле…
Жено Мария… Явись хоть на миг! хоть на мгновенье а потом сгинь сойди изойди навек в метели!..
Ангеле!.. Господи!.. Пошли яви мне неверующему нищему ничтожному чудо иль знаменье!…
…О Тимофее… муже… сыне…
Мало тебе этого Колокола летающего?..
Гляди… Я стою около тебя Тимофей неверующий…
И при жизни отец ее пианый звонарь Иван часто бил ее и она заикалась немного, а ныне из гроба стала заикаться более…Волновалась она… Маялась…
И тут оглянулся отец Тимофей на голос и увидел дальную смутную жену свою Марию в том том том плисовом полушубке в том том том рахбуженном растревоженном разорванном его устами зубами кумачовом переславльском сарафане в том том вологодском кружевном платке…
И она стояла в метели на свеженаметенном сугробе и улыбалась…
И Тимофею руками сладкими руками прошлыми пуховыми лебедиными веслами замогильными веселыми махала плескала дожидалась…
И она улыбалась…
А потом наклонилась к сугробу и сразу сразу — о Господи да погоди! да зачем сразу?.. и сразу подняла с сугроба рогачевский тот забытый ветхий изотленный изниклый изломлелый крест и поднесла его к лицу своему и заплакала заплакала…
…Ой Ангеле! ой Ангел Бывых Дней за что? зачем? пошто являешься? за что? за что караешь?..
И мелко торопко суетно хлипко побежал отец Тимофей к жене своей, но там, где она стояла, сугроб сразу дымно дико осел истаял…
И явилась пробилась провилась прожглась протаялась прорубь иордань дымящая… кипящая…
И там уже стоял дремучий рыбарь-лещатник в овчинном пахучем тулупе и ворошил ворожил уже удой в свежей проруби водокрещи иордани…
…О Ангел Бывых Дней!..
И ты уходишь прожегши проломивши пробивши протопивши прорубь в толще льда декабрьского…
И что Тебе хрупкая ломкая душа человеческая?..
Но жена жено Мария моя!..
Я воспомнил тебя, усопшая возлюбленная родная родимая моя…
…И тут что-то коснулось лица щеки отца Тимофея…
И он поднял глаза свои и увидел что Колокол опустился и стоит прямо у головы его покорно…
И язык било его касается лица Тимофея и по развалистому раструбу его идут горят древние словеса слова глаголы Евангелиста Иоанна из Апокалипсиса: Бог есть любовь, человече… Но имею против тебя то, что оставил ты первую любовь свою!..
Но имею против тебя то, что оставил ты первую любовь свою!..
О Господи!..
…Но имею против тебя то, что оставил ты первую любовь свою, человече…
О Господи!..
Я не оставил тебя церковка Пресвятой Богородицы моя!..
Я не оставил не забыл тебя дальная усопшая верная и за гробом верная ждущая жена моя Марья Мария в разорванном разграбленном расхищенном счастливом сарафане русском…
…И отец Тимофей пошел в метели…
И Колокол качнулся содвинулся колыхнулся и низко пошел с ним…
И язык его касался отца Тимофея, словно звал его ударить в колокол…
…Человече!..Подними небу земные скоротечные очи твои…
И увидишь Колокол над собой…
И ударь в него…
И пробудится и пойдет к тебе Ангел Бывых Дней…
Свете!..
Памяти незабвенной чародейной балерины Малики САБИРОВОЙ
…Как странно мне, что здесь себя я встретил…
…Пророки и поэты обходят большие города, ибо нет в них любви… А что без любви и дитя и пророк и поэт и всяк человек?
…Любовь! любовь! я искал тебя в больших городах. И не нашел…
Где ты? Есть ли ты?..
Но!..
О о! О о! Онкос! Онкос! Онкоцентр! Пирамида!.. Погребальный бетонный безысходный колодезь Саркофаг в тридцать три этажа!..
…Задержись падая слетая спадая сходя с тридцать третьего этажа! человече задержись в небеси в небесах!
Да поздно…
…Ай пирамида Хуфу-Хеопса где бродит лазоревая святая мумия фараона 4 Династии 17 века до нашей эры! где ты стоишь таишь в египетских песках?..
Но ты стоишь пирамида зодчего Хемиуна ты стоишь во всех веках…
И твоя лазоревая гранатовая дымчатая мумия жива жива жива…
И она бродит в кромешных каменных колодезях черевах пирамиды жива она!..
…Онкос! Онкос! канцер канцер! обреченный облученный обмученный опухолями диавольскими сорняками метастазами человече задержись сходя с тридцать третьего этажа!..
А исполинская вавилонская чудовищная Пирамида XX века — нашей эры — Онкоцентр стоит молит уповает на окраине Москвы бродит в русских колодезных снегах…
А там дышат немощствуют шесть тысяч лазоревых живых мумий таинниц во чреве в белоснежных равнодушных коридорах палатах черевах Пирамиды! айя!..
…Возлюбленный мой задержись слетая сходя спадая с тридцать третьего этажа!
…Возлюбленная моя помедли у очей у губ моих слетая сходя сошествуя с тридцать третьего бездонного этажа! ааааа…
…Возлюбленная моя Мария Исида Неферт твое древлее имя как гроздь азийского пыльного живого рохатинского курчавого бархатного златого винограда течет живет в моих зимних переспелых обреченных худых худых перстах…
Из которых кость видна светится сокровенно жемчужно как скорый прах!
Но как поздно я встретил тебя возлюбленная моя!..
Но как поздно встретил я тебя в этих последних больничных тошных гробовых саванах стенах! айя!..
…Возлюбленный мой Иван Хуфу-Хеопс наш Sarkophagos в тридцать три этажа пожирает поядает наши податливые поверженные тела…
А я плясунья балерина, и у меня от душной сценической пыли легкие горят дымят…
А в них sarkoma взялась завелась тля….
А мне жить осталось три дня…
А тут я встретил тебя…
Средь перезрелых желтых абрикосовых осенних мумий человеков хворых на желтых златых осенних этажах…
Ты был со смоляной бородой как вран суздальский припавший присевший приютившийся на рождественские алые снега как памирский яростный агат… как тянь-шанский як на альпийских горах…
…Возлюбленная моя! я не суздальский вековой вран я не памирский бессмертный агат! Я не тянь-шанский як…
Вся эта Онкоспирамида поместилась раскрылась раздвинулась разъярилась вся в моих чревах кишках нутрах…
И жить мне осталось три дня но тут я встретил тебя тя тихая чистшая возлюбленная другиня последняя земная моя…
Кто послал тебя ко мне любовь моя?..
А там кого кого я встречу в небесах? Только тебя любовь моя!..
А там встреча вечна, а на земле всего три дня!..
Но я счастлив и здесь любовь моя!..
…Возлюбленный мой!.. Когда построили Пирамиду Хуфу-Хеопса ее зодчего Хемиуна брата верховного фараона сбросили со свежей Вершины-Острия!
И он долго по каменной глади падал летел витал умирал вдохновенно молодое пенное тело свое тратил о камни плиты избивал! ай высока Пирамида была!
Возлюбленный мой а я неслышно алчно таю таю в шелестящих простынях как декабрьское мороженое в детское алом арбузном безвинном горле как в кипятке рушится хрусталь…
А я уже вся изошла до тридцати трех килограммов а во мне тридцать три килограмма как тридцать три этажа а Спасителю Христу было тридцать три года когда распяли Его а он восстал а я уже хочу летать как птица вешняя легка а я хочу летать!..
А я уже более птица чем человек, а душа птичья уже пернатая уже крылатая моя…
…Возлюбленная моя я полечу с тобой! я хочу обнять навек тебя в несметных метельных необъятных ройных снегах небесах небесах небесах…
Возлюбленная моя мы полетим навек с тобой!..
Но когда? Но как?..
…Возлюбленный мой!
А главврач Онкоспирамиды Левонтий Мортус Осирис Анубис на прощанье возлюбил простил меня…
Он лысый как ливийская нубийская пустыня у него золотые зубы дымят горят он никогда не выходит из Пирамиды он живет и спит здесь средь дышащих лазоревых желтых мумий своих…
Он отец их!
Он фараон заживо мертвых обреченных!
Никто не видел как он покидает Пирамиду, но я видела однажды, как он садился тайной ночью в черную машину и там за рулем сидела жена в черной смоляной одежде и необъятной черной шляпе — но я успела заглянуть за черные кромешные шелковые поля этой шляпы — и увидела голый череп костяной лик без глаз но с гранатовыми рдяными пьяными губами…
Там под шляпой Смерть воительница была и черная загробная машина Ея нильская погребальная колесница ладья всегда у Пирамиды стояла уповала ждала…
И стоит уповает ждет всегда…
И увозит обильные палые урожаи свои… да…
Тогда Левонтий Анубис мне шепнул:
— Мария я пущу тебя на крышу моей Пирамиды — там воля там небеса там снега метут!.. Оттуда вся Русь видна ясна слышна! Ты там напоследок надышишься наживешься налюбуешься наглядишься всласть!..
И он дал мне ключ от двери на крышу…
Он давал ключи всем, кому оставалось три дня…
И теперь я всякую ночь всхожу на крышу Пирамиды и там дышу и гляжу через снега чрез всесвечные русские ледовые паутины пряжи пелены жемчужные летучи кружева…
Где там Русь?..
Где ее древлие травознатцы святые травницы, что исцелили бы меня?
Да нет там травниц травознатцев, а есть одна трава…
Не одолели Русь татары, а одолели дикие травы…
И травознатцы бесследно полегли навек в глухие травы…
Чу!.. Ау!.. Где там Русь… Сон целебная трава?..
Или ее полонила навек метель взяла?
Может и нет там в метелях Руси?..
Может метель Русь спеленала схоронила замела?..
Не знаю я…
Да мне уже не увидать…
Но!..
Если б стихла унялась метель — и вся Русь с крыши стала видна ясна до окраин до дна — тогда я бы увидела путника Иисуса Христа, что идет грядет на праздник Руси, на тысячелетье крещенья Руси по смирным неоглядным снегам…
Он идет на тысячелетнюю Русь, на Праздник Ее, Он идет в снегах осенен бос кроток Гость, а Его никто на Руси не ждет…
Но я жду…
Я с Пирамиды гляжу. Я жду Его…
Он один исцелит воскресит меня и всех, кто в Пирамиде, как исцелил воскресил Он Лазаря и иных…
Христос — одна надежда у обреченных на земле! да!
Но метель не унимается не успокаивается.
И не видно Руси…
И не видно Христа тихо грядущего в смирных осиянных алмазных покорливых снегах снегах снегах…
И грядет незваный Гость в снегах…
А возлюбленный мой а мне жить дышать осталось три дня…
Но такая боль резь тьма дурь кость ткань мясо мое заживо горит точит скорбит и нет сил встать от простыней!
Возлюбленный мой подними меня отнеси меня на крышу — я там хочу дышать жить летать в последних снегах…
Я там хочу летать витать как летала витала над сценой тогда тогда тогда, когда жива была…
…Возлюбленная моя скоро нощь нощь скоро все утихнут улягутся бредить бродить спать умирать уповать…
Скоро нощь — скоро уснет Левонтий Мортус Анубис Осирис — тогда мы пойдем с тобой на крышу и будем летать дышать в метели витать!..
Скоро нощь! потерпи возлюбленная моя, чтоб никто не увидел нас…
…И я стою берегу лелею руку снежную перламутровую пуховую ломкую сквозящую твою в жемчужных погребальных летучих простынях…
Я с тобой возлюбленная моя… потерпи потомись подремли в сонных саванных пагубных простынях…
…О Боже! тогда она спит тогда она дремлет тогда она тлеет веет длится свято тихо сокровенно в простынях…
О Боже! я стою я молю над возлюбленной моей! о боже пусть скорей грядет нощь! пусть скорей Онкоспирамиду как слепая метель сон сон сон объемлет обманет обнимет обоймет возьмет…
О…
О Боже! тут в палату входит бесшумно как древнеегипетский кот Левонтий Мортус. Он в багряном байковом халате в каких ходят все больные…
Тут он вкрадчиво обнимает меня хищно кусает меня в ухо как рысь льнет курлычет мяукает лает как шакал мертвыми своими золотыми зубами.
Анубис гиблый долгий стелющийся змеиный. Пахнет от него мертвенным формалином и карболкой.
Он золотыми зубами хватко остро мучит терзает ухо мое а потом тело а потом душу:
— Ваня Иоанн рыдай! вопи! грызи меня! грызи Пирамиду мою!.. Бей меня! бей Мавзолей мой заживо погребенных замурованных!.. Ты живой! и ты будешь жить еще тридцать три года как Иисус Христос!..
Ад!.. Диавол! Ад! Я ошибаюсь раз в тысячу лет!.. Я заблудился споткнулся ошибся: у тебя, сынок живучий, мимолетная двуногая муха, не канцердетка! — паук нутряной скорпион скарабей каракурт а малая крапчатая тайная змейка — язва…
Ее-то быстро изгонят из нутра твоего гнезда… Тут другие лекари нужны… Айда! Гойда!.. Живи! ликуй! тлей! плодись! Завтра уйдешь веселый из моей Пирамиды! Ай, как не любит моя Пирамида живых выпускать выдавать! Прощай былой мертвец а ныне ярый жилец!..
А ей — твоей прозрачной невесте — осталось три дня!..
И кот загробный заупокойный зачеловеческий шакал Анубис Осирис в гранатовом халате ступая скользя неслышно уходит навек из палаты где спит возлюбленная моя…
Уходит навек из жизни моей, которая стала бездонно длинной…
Да зачем мне теперь она?..
— О Боже! возлюбленная моя! ты спала! ты не слышала его слова? айя?!..
Она не слышала. Она спала.
У нее губы как горсть полных дангаринских гранатовых ярых зерен рубинов что в детстве азийском заброшенном гладном пыльном моем опрокидывала мне в горло матушка молчаливая милая Людмила родная трепетливая покорливая моя моя моя…
И она к Пирамидам ушла…
…Возлюбленная напоследок дай мне горсть живых рубинов дангаринских гранат яхромских земляник…
Возлюбленная моя я неслышно осторожно касаюсь губами губ твоих в смятенных шалых волнообразных уж горячечных мятежных простынях…
Возлюбленная моя уже уж нощь нощь пришла пришла пришла…
Тогда она отворяет очи очи очи глаза как врата в черемуховый забытый дремный одичалый каширский сад сад сад…
Тогда она лепечет лопочет шепчет веет едва:
— Я так хорошо забывчиво забвенно спала спала ушла! Возлюбленный мой тут под подушкой ключ… Возлюбленный мой! я так счастлива! я так полна! только нет сил от горящих простыней встать… прости меня…
…Возлюбленная моя я возьму бережно нежно тихо подниму на руки тебя как дитя!..
…Возлюбленный мой мне стыдно я вся алая на снежных простынях… прости мя… но я уже не тяжелая… и тебе не трудно будет… ведь тебе тоже осталось три дня… прости меня…
…Да! да! да! возлюбленная моя! мне тоже осталось три дня три дня три дня!..
И я беру тебя на руки и ты так певуча легка и я боюсь что ветер что метель тебя унесет летать витать в небеса!..
И я боюсь, что ветер снесет одну с крыши тебя…
Без меня…
И я несу покою ее бережно на руках как дитя и она опять закрывает смежает сладко забвенно дальные колыбельные очи очи глаза глаза глаза…
И я отворяю дверь и мы выходим на крышу… а тут ходят неоглядные шумливые лепетные безумные бездонные бездомные слепые глухие каширские черемухи летуче хладные пряжи кружева снега снега снега…
…Возлюбленная моя я окружаю обвиваю обнимаю тебя я дышу дышу в тебя! тебе не холодно возлюбленная любовь моя?.. айя… хватило ли дыханья у меня?..
…Хватило! Мне тепло тепло тепло любовь моя любовь моя любовь летучая моя моя моя…
Но сегодня Рождество и как? как? как? там русская Богородица Роженица раждает пеленает в ледяных снегах снегах снегах?..
Как омывает сукровицу-рану? Как молозиво сливает источает?.. ай как Богородица русская Дитя родимое в снегах раждает кормит уберегает? убирает? усмиряет?..
Возлюбленный мой! погоди на краю крыши!..
Какая метель жемчужная святая праздничная густая! как тесто кулича пасхального Елизаветы моей матушки…
Матушка, дальняя матушка, не печалься, ведь ты живая, а я умираю…
Но как я счастлива! как полна метели хмеля круженья любви воздуха счастья счастья счастья…
И она сходит с рук моих и встает на ножных дивных чутких перстах как на пуантах и моих губ неслышно чародейно божественно касается касается касается…
…Возлюбленный мой погоди помедли на краю Пирамиды! а потом пойдем сойдем взойдем полетаем повитаем!..
…Возлюбленная моя я стою я медлю я в метели я на краю Пирамиды я уповаю я касаюсь губ твоих еще земных медовых я касаюсь касаюсь касаюсь… Уповаю…
А потом они срываются сходят с Пирамиды а потом они восходят летают упадают в метели восстают витают витают витают…
…Ваня Ванечка Иоанн фараон Хуфу-Хеопс летучий снежный всевечный царь царь царь мой!..
…Маша Машенька Мария Исида Неферт летучая вселенская всевечная царица царица царица моя!..
Витают…
Я искал любовь в больших городах.
Я нашел ее…
…Ходжа Зульфикар и сын его Касымджон-Стебель скитаясь странствуя страдая озаряясь пришли в Фан-Ягнобские горы ранней весной и там сели у подножья несметной горы Хан-Хабриза-Буса близ родника и пили воду его и ели лепешки опуская окуная их в родник.
И Ходжа Зульфикар сказал:
— Много есть яств на земле, но нет ничего лучше родника с хлебом, ледниковой новорожденной воды с кунжутной свежеиспеченной лепешкой из безымянной придорожной чайханы…
И нет на земле ничего слаще любви между мужем и женой… И жена — это родник лепетный говорливый шелестящий, а муж — жаркая пышущая лепешка из танура-печи…
Тогда Касымджон-Стебель сквозящий отрок прут стебель лакомый зеленый ивы иль сизого тополя-туранги сказал потупясь рдяно:
— Отец, близок срок мой. Близка любовь моя….
Уж надела свадебные платья и насурмила алчные змеиные брови извилистые как тайное сахарное непочатое нагое тело её и глядится в самаркандское хрустальное зеркало трепещущая невеста безвестная моя…
Отец что есть любовь?.. И как мне готовиться к ней?..
Тогда Ходжа Зульфикар сказал:
— Я всю жизнь боялся берегся и бежал любви… Ибо любовь и смерть кочуют неразлучно как стадо и пастух… И смерть-пастух пасет любовь-стадо свое. Как снежный стелящийся
барс-ирбис-козопас пасет высокогорных обреченных коз-нахчиров своих. Тогда Ходжа Зульфикар сказал:
— На Востоке были Лейли и Маджнун, на Западе были Ромео и Джульетта… Но исход был один — смерть… Барс съедал коз…
Тогда Ходжа Зульфикар сказал:
— Касымджон-Стебель, сын мой, я расскажу тебе об иных…
Я расскажу тебе о неистовом Муртазо-Шамс-Дойристе и жене его Бунаффше-Бульбуль-Певице, каких сто лет не рождалось в певучей Азии моей…
Я расскажу тебе о блаженной Коко-Мехрдад и возлюбленном её…
Я расскажу тебе…
…Узбек Муртаззо-Шамс-Дойрист из Кунгурта убил свою возлюбленную жену-дунганку Бунаффшу-Бульбуль-Певицу…
Узбек Муртаззо-Шамс-Дойрист и жена его Бунаффша-Буль-бульПевица пели и играли на многих кишлачных свадьбах-туях и имели много денег и подарков…
Но Муртаззо-Шамс ревновал жену свою и убил её ночным точным шахрисябским неслышным нежным долгим находчивым ножом, когда она тихо и ясно спала с ним в богатых бухарских фазаньих павлиньих сокровенных одеялах…
Узбек Муртаззо-Шамс убил в ревности жену свою и поместил положил удивленное невиновное тело её — так и не проснувшееся в ночи — в дубовую бочку, в которой солили томили на зиму огурцы…
Узбек Муртаззо-Шамс спрятал тело возлюбленной спящей жены своей в дубовую бочку и забил её и пошел ночными козьими тропами, тайными горными высокими перевалами Гиссарского Хребта к далекой реке Фан-Ягноб-Дарье…
Узбек Муртаззо-Шамс три дня и три ночи бессонно бесслезно шел по горам неся на спине тяжкую немую дубовую бочку с телом БунаффшиБульбуль-Певицы горлицы дивной небесной, какой сто лет не было в родной певучей Азьи моей…
На четвертый день Муртаззо-Шамс увидел пенную бешеннотелую ФанДарью и опустился с гор к реке…
И бешеное белопенное тело реки напомнило ему тело его жены неистовое змеиное сладкое скачущее тело Бунаффши в первые ночи их любви…
И тут он впервые заплакал…
И поставил дубовую бочку на брегу кипящем снежными вешними волнами волнами волнами…
И тут он впервые услышал голос Бунаффши-Бульбуль возлюбленной убитой жены своей.
Голос был непохож на голос Бунаффши-Бульбуль, потому что она молчала три дня, пока он нес её по горам, потому что он шел из глухой сырой дубовой бочки, но Муртаззо-Шамс узнал его…
Голос пел древнюю таджикскую персидскую томительную песню: «Чашми сиехдори курбонат чавонмард… Стал я отрок жертвой твоих черных глаз…»…
Тогда Муртаззо-Шамс сказал:
— Жена моя, раньше ты пела для всех людей и я ревновал тебя, а теперь ты поешь только для меня…
А река Фан-Ягноб-Дарья в том месте пенно и бешено свергаясь ниспадая со скалы Уч-Булак уходила под землю и там тяжко душно слепо жила бесилась металась извивалась под землей и лишь через два фарсанга водопадами выходила падала билась из скал близ кишлака Уч-Ош…
Страшная бесследная слепая бездонная та пропасть была и жители Уч-Оша говорили, что даже рыбы, попадая в подземелье, не выходили живыми с волнами, а погибали бесследно в тьмовом гиблом подземелье…
И еще жители Уч-Оша говорили, что там, в подземелье — ад, и там видели Ангела Ада Святого Азраила, что входил туда с водами в черном чапане-халате и выходил в рваном побитом порушенном чапане…
И его не щадила не берегла подземная река…
Узбек Муртаззо-Шамс услышал на брегу пустынном глухой уже нездешний голос жены своей, шедший из дубовой бочки: «…Чашми сиехдори курбонат чавонмард…»…
Теперь голос рыдал молил:
— Муртаззо-Шамс возлюбленный муж мой! я люблю тебя!..
И всякая жена втайне сладко мечтает погибнуть от ревнивой гибельной ярой сладостной руки мужа, но но зачем ты убил меня во сне моем и не дал мне проститься с тобой родной муж мой!..
Зачем ты не дал мне увидеть тебя на прощанье возлюбленный мой?.. И я ждала во сне зебб-ствол твой а пришел нож тугой ночной слепой, возлюбленный мой мой мой!..
Тогда Муртаззо-Шамс сказал:
— Жена моя, я не хочу отдавать тебя червям земли. Я отдам тебя ледяной воде, где ты будешь ждать меня…
Тогда Муртаззо-Шамс бросил бочку с убитой женой своей БунаффшойБульбуль со скалы Уч-Булак и она ушла низверглась теряясь в пенных волнах навек под землю.
Навек ушла.
И голос её навек ушел с земли живых…
Тогда Муртаззо-Шамс побежал к кишлаку Уч-Ош, где подземная река
Фан-Ягноб водопылящими гремучими водопадами выходила вырывалась выметалась освобождалась из подземелья. И Муртаззо-Шамс убоялся, что жена его выплывет в бочке смертной во гробу текучем своем, но она не выплыла… И она навек застряла затерялась осталась в текучем подземелье…
И она невинная навек осталась под землей в неожиданном тесном гробу своем… вместе с чародейным голосом своим и песней своей…
Тогда Муртаззо-Шамс пошел к судьям и сказал, что убил жену свою, но не сказал, где похоронил тело её.
И его судили за убийство и сослали на двадцать лет в ходжентские невозвратные урановые рудники, где в шахтах от лучевой сатанинской руды человеки гибли заживо истлевали распадались как от проказы через пять лет…
Но Муртаззо-Шамс пробыл в рудниках двадцать лет и вышел на волю живым, ибо плоть его была как сушеный бухарский сыр-панир.
Даже лучевая болезнь не взяла его, ибо он полон был любви к убитой жене своей и ждал встречи…
…И вот он пришел на берег Фан-Ягноб-Дарьи и взял в руки дойру и встал на скале Уч-Булак, где река уходила под землю…
И тогда Муртаззо-Шамс сказал:
— Возлюбленная жена моя Бунаффша-Бульбуль… Ты двадцать лет мертвая лежишь ждешь меня под землей в текучем гробу-бочке твоей…
Там в подземном хладе черви земли не тронули мертвого тела твоего…
Я двадцать лет живой заживо тлел чах разрушался слеп под землей в сатанинских чадящих рудниках-шахтах, что хуже лепрозория Кокташа, ибо оттуда мы вынимали выбирали тайную урановую мутную руду — из которой творят атомную бомбу — смерть огонь чуму для всех человеков на земле…
Грех блуд стал всеобщим — и потому родилась эта всеобщая Бомба Возмездия…
Но даже эта кара слишком мала нища ничтожна но слишком велика любовь твоя возлюбленная моя моя моя…
Но как мала сама смерть рядом с любовью твоей возлюбленная Бунаффша-Бульбуль моя моя моя… Айя!..
Ай велик Аллах!.. Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!..
Аллах велик как Вселенная а человек мал как земля…
Аллах слава Тебе что людям любовь дал дал дал… Аллаху Акбар!..
Аллах слава Тебе, что любовь превышает и жизнь и смерть… да…
Бунаффша-Бульбуль возлюбленная моя и ты там ждешь ты там поешь возлюбленная моя вот и встреча близка близка близка!..
И я там буду играть на дойре, а ты будешь петь, долгожданная дивноголосая моя!..
И там я не буду ревновать тебя!..
Айя!..
О Господи!.. Как счастлив блажен напоен как в молодости я!..
И Муртаззо-Шамс с дойрой в очарованных уповающих руках сошел со скалы Уч-Булак и река его тихо бережно взяла и понесла под землю, где Бунаффша-Бульбуль его ждала…
Ай! Господи! Ай нельзя тут жить! тут дышать! тут страдать!
Ай жизнь больше чем душа!..
Ай Господи! Где силы взять?..
Ай река переполняет берега!..
Ай Господи дай силы жить жалеть страдать да сострадать…
Аллаху Акбар!.. Аллаху Акбар… Аллаху Акбар!..
Аллах как небеса велик…
А человек как земля мал…
Да!..
…Аллаху Акбар! Аллах велик!..
И он дает душе человеческой пережить вместить простить жизнь сию и не сойти с ума…
Дай Аллах!..
Тогда Ходжа Зульфикар окончил первый свой рассказ о любви Муртаззо-Шамс-Дойриста и певицы светлоголосой небесной горлицы Бунаффши-Бульбуль.
Тогда Ходжа Зульфикар сказал:
— Сын мой Касымджон, это было во времена тирана Сталина, а тогда было много смертей неправых… И это было во дни Тирана, а во дни Тирана смерть частая великая гостья и хозяйка.
А где смерть великая частая хозяйка гостья — там и любовь великая гостья, как злато в текучем речном гранитном песке песке песке…
Но!
Когда давят виноград — он рождает святое хмельное вольное вино — волю, утеху тела и души…
Когда давят пригнетают народ — он рождает любовь — великую волю тела и души и вечных хмельных возлюбленных мира сего и мира иного…
Ибо любовь — это вино трезвых… это золото нищих… да!..
И любовь кочует в Двух Мирах… между жизнью и смертью…
И часто опьянённая свято слепая не знает она — где она — в Мире живых иль в Царстве мёртвых…
Но чреваты бездонны Времена Тирана!..
Но я поведал о любви Муртаззо-Шамс и Бунаффши-Бульбуль.
Но это была страсть, а не любовь…
А страсть ближе к смерти стоит…
А любовь — это жизнь…
Сын мой, Касымджон, а теперь я расскажу тебе о любви, о жизни…
О Коко-Мехрдад и возлюбленном её…
О помоги Аллах сказать мне сии слова ибо история сия страшна свята…
О помоги Аллах…
О…
О Коко-Мехрдад…
Коко-Мехрдад! Коко-Мехрдад! Коко-Мехрдад!..
Твой голос — талая лепетливая родниковая сребристая вода…
Твоя душа — талая приречная начальная трава, а в ней уже тюльпаны талые стоят и их коровы талые едят…
Твое тело — талая снежная солнечная февральская поляна на несметной дозвездной донебесной горе блаженной Хан-Хабриза-Буса а на ней уже цветут плывут первые миндальные кусты дерева а их телята талые едят…
Коко-Мехрдад тебе тринадцать спелых лет а голова твоя неистово каракулевая кудрявая как нагорные калайдаштские арчовые леса.
Коко ты бежишь из своего заоблачного нагорного кишлака ХабризаБуса по талой горе Хан-Хабриза-Буса вешней за млековой коровой КураччаПочча…
Коко ты догоняешь корову тучную и ставишь серебряное памирское ведро гармское под сосцы её…
И течет течет течет молоко жемчужное от твоих камышовых задыхающихся беглых гибких перстов перстов перстов и от розовых несметных коровьих сосцов сосцов сосцов…
Коко а твои соски девьи сокровенные в кулябских атласах шелках тесных тронет кто?..
Коко гляди — уж ведро дымное сребристое полно пенится полнится клубится избыточное оно…
Коко я напился талого горного мяклого снега снега снега когда поднимался в высокий кишлак Хабриза-Буса твой а теперь дай мне молока из памирского серебряного ведра из серебристых перстов твоих Коко!..
…Путник в талых диких нетронутых горных девьих текущих снегах горы несметной Хан-Хабриза-Буса… вы кто?..
…Коко-Мехрдад кишлачная девочка дева дитя кизинка ты бежишь ты машешь руками-рукавами гранатовыми динаусских атласов в горных снежных облаках облаках облаках…
О!..
А!..
— Коко ты дева ты птица горных кочевых снежных облаков… Коко ты держишь в руках текучие облака-жемчуга… Коко ты витаешь в облаках как улар как снежный ирбис-барс-козопас.
А?.. Коко у тебя в носу сквозит лазоревая серьга как у древних согдианок а на босых щиколотках тугие серебряные браслеты горят… А?..
А Коко иль не знаешь что серьги и браслеты на теле жен проклял запретил Святой Пророк Мухаммад-Пайгамбар?..
Коко твой отец зороастриец парс огнепоклонник что не знает заветы знаки мусульман?..
Коко что глаза твои лазоревые согдийские боле серьги и браслетов горят кипят роятся молят?..
…Путник а лазоревые глаза согдийцев древлих тоже проклял запретил Пророк Мухаммад-Пайгамбар? А?..
И она улыбается и закрывает глаза глаза глаза, а тут густеет вечерних небес тьма-лазурь-глина-бирюза-синева синева синева…
А тут темнеет сизая снежная бездонная бредовая несметная занебесная одинокая гора Хан-Хабриза-Буса…
Гора клубилась парилась дымилась от талых дневных снегов дико одиноко в небе высилась…
Гора Хан-Хабриза-Буса мы уйдем а ты будешь стоять…
Но в Последние Времена погибнут и сгорят и человеки и горы.
И только будет сажа ненасытная непролазная по-над землей стоять витать и солнце звезды застилать.
Не дай Аллах!..
Гора Хан-Хабриза-Буса мы уйдем а ты будешь стоять…
Да…
Но!..
Но тут темнеет на вершине горы зыбкий кишлак Хабриза-Буса…
Кишлак мы уйдем а ты будешь стоять…
И я гляжу на тебя безвестный безвинный кишлак Хабриза-Буса!..
Кишлак а почему ты должен сгореть в огне Последней Войны?..
Аллах, а в чем вина этого вечереющего замерзающего в текучих беспредельных нагорных снегах кишлака?..
Ай, Аллах!.. А?..
А тут темнеет на снегу корова Курачча-Почча…
А только густолунно плещется колеблется свежерожденное дымное молоко в памирском серебряном ведре.
…Коко дай испить молока из чародейного ворожащего парного дымного ведра ведра…
Тогда она тихо срывает золотую согдийскую серьгу с лица и рвет разрывает нежную лакомую девичью ломкую ноздрю и кровь струится по её губам но она не знает не чует…
…Коко иль не знаешь что серьги и браслеты на теле жен проклял запретил огненный корейшит Пророк Вечная Пальма Песков МухаммадПайгамбар?..
…Путник знаю… Путник серьгу как вишню незрелую с ноздри спелой срываю снимаю…
…Коко кровь течет по твоим губам…
Коко зачем серьгу срываешь
Коко Пророк Горящих Песков Мухаммад-Пайгамбар тебя в ледовых снегах снегах снегах прощает
Коко кровь течет по твоим губам
Коко гляди — я беру кровавую серьгу и ей ноздрю свою алчно упоенно насквозь пробиваю прокалываю и в ноздре текучую серьгу гранатовую оставляю
Коко я улыбаюсь и моя кровь течет по моим губам, как и кровь твоя…
Коко я теперь тоже древний согдиец и Пророк меня прощает
Коко уж бархатная ледяная черноатласная ночь пришла
Коко уж стали алмазами осиянными от мороза бегучие текучие талые снега
Коко уж несметная жемчужная гора Хан-Хабриза-Буса застыла вся в ночи как пирамида снега снега бела бела бела
Коко гора была текучая а стала ледяная скользкая как корка дыни на базаре смертельная она…
Коко гляди — Аллах высыпал рассыпал на небесные неоглядные бархаты атласы бездонные россыпи алмазов и хрусталей из своего вселенского рукава…
Коко гляди — близкие звезды плеяды серьги из хрусталя — и их можно тронуть перстом а дальние плеяды из алмазов — и их не достать…
Коко я пил нагорные текучие талые снега но теперь они покрылись звездной переливчатой игольчатой сыпучей морозной коркой пеленой плевой
Коко а жажда алчба моя велика…
Коко дай мне дымного теплого молока из памирского серебряного ведра, а то в горле в гортани моей стынет в лед, как горный талый ручей, моя слюна…
Коко гляди как полыхают алмазы хрустали серьги плеяд…
Коко а чьи огни там у подножья несметной жемчужной ледяной горы Хан-Хабриза-Буса чьи огни тревожные ходят роятся горят? А?..
О Боже… что шепчет она?..
…Путник там санитарные кордоны…
Путник там санитарные дозоры…
Путник там санитарные заставы…
Там солдаты-сарбазы с гонными чуткими псами людоедами овчарками…
Путник как ты прошел по горе Хан-Хабриза-Буса к моему родному кишлаку Хабриза-Буса?..
Путник как солдаты не остановили не убили тебя?..
Как псы сторожевые не учуяли пенными волчьими охотничьими ноздрями не расхитили не порвали тебя волчьими гладными хладными зубами? а?..
Путник иль от мороза в их ноздрях застряла льдом пена слюна как хрустальная кандаринская слюда? А?..
…Коко а почему у подножья горы санитарные заставы стерегут стоят?..
…Путник ты не называешь свое имя…
Путник в нашем одиноком нагорном родном кишлаке Хабриза-Буса чума…
Потому внизу собачьи чуткие заставы дозоры стоят…
Путник теперь тебе нет пути назад…
Путник теперь твои следы на горе лежат дымят и выдают тебя…
…Коко а я не хочу идти назад!
Коко я увидел тебя и не хочу идти назад!..
Коко дай мне молока из памирского ведра!..
Путник а в корове Курачча-Почча чума…
Путник а в молоке чума…
Путник ты еще живой нетронутый не чумный! не пей молока…
Путник пока ночь темней шурабского угля и заставы спят — скользи беги струись по горе родной моей чумной обреченной беги беги беги назад!..
Айя! дай тебе Аллах миновать солдат и собак! дай Аллах чтоб тебя не взяла не объяла чума!..
…Коко-Мехрдад но в моей ноздре точит живет кровоточит твоя блаженная серьга!..
Коко-Мехрдад я пью кровь твоей серьги чумной милой дивной а теперь я хочу твоего молока! дай!
И я пью молоко из памирского серебряного ведра…
О…
…Коко сладко пенно молоко!
Коко я пью я люблю молоко!
Коко гляди какая алмазная ночь окрест горы Хан-Хабриза-Буса!
Коко гляди как кочует гуляет необъятная рассыпчатая раздольная падучая звезда!..
Коко гляди! она упадет падет забьется как блескучая колосистая дремучая игольчатая рыба в ведре дымного молока!
И будет биться виться остывать в молоке и будет сбивать молоко в сметану, а потом в масло!.. Айя!.. Ай сладка!..
Коко гляди как ручьи талые текли с горы а теперь от мороза стоят стоят стоят!..
Коко я люблю люблю люблю тебя…
…Путник гляди при падучих при звездах — у меня узлы сизые тугие желваки лимфы пенные хмельные на горле на теле…
Путник родной это моровая бубонная древляя лихорадка жар чума…
Путник завтра утром придет теплое февральское солнце и тысячи талых ручьев двинутся поползут поскачут с родной моей горы Хан-ХабризаБуса…
И станет моя родная гора Хан-Хабриза-Чума…
И в каждом талом буйном бегучем теле ручья будет скользить как рыба тайная чума…
Путник беги назад! Еще не поздно!
Путник безымянный… ака-брат!.. Беги назад!..
Путник ранним утром придут солдаты и собаки по твоим агатовым следам
Путник ранним утром пока не двинутся ручьи с горы они сожгут дотла мой родной кишлак Хабриза-Буса
Путник они обольют керосином наши кибитки дувалы деревья и наш скот и чумных нас и подожгут изведут мой кишлак очаг чумы дотла
Путник иначе не уйдет чума
Путник пусть мы заживо сгорим но с нами изойдет задохнется чума
Путник пусть чистые бесчумные ручьи утром пойдут по горе ХанХабриза-Буса!
Путник гляди — уж движутся огни от подножья горы сюда сюда сюда!..
Путник гляди — они грядут восходят сюда
Беги вспять!.. Еще не поздно!..
Ака-брат… беги ползи скользи назад!.. Ай!..
…Коко-Мехрдад дай мне тронуть губами моими тяжкие святые желваки сапфиры живые на горле твоем!
…Путник а такими сапфирами душными ярыми взято уязвлено осыпано все тело мое… О…
Аллах осыпал землю и небеса ночными звездами хрусталями а меня сапфирами бессонными живыми пульсирующими…
…Коко дай мне кровь губ твоих испить целовать!..
Коко не беги не рвись не струись не берегись от меня
Но она она она бежит утопая умирая задыхаясь тратясь в хрустких сыпучих снегах снегах снегах…
Но я догоняю её но я обнимаю её но я бережно держу её как птицу залетную дрожкую горлицу в руках в руках в руках…
…Коко я целую губы твои…
Коко я целую сапфиры лимфы реки вены напоенные твои…
Коко твоя ль узкая жаркая неутоленная рука гладит лелеет лицо мое на миг?..
Коко твоя ль рука гладит меня мя?..
Йи!.. Йиздигирт!..
Коко зачем тебе эти последние гранатовые динаусские волнистые атласы да потаенные сокровенные шаровары-изоры шелка в которых бьется вьется напоследок, как розовая косточка персиковая, тело вольное последнее твое?.. Как узкогорлая река Фан-Ягноб в душных скалах-брегах?..
Коко, а?..
Коко дай мне снять сорвать разбить атласы шелка?..
Коко гляди — наши жемчужные одеяла одеяла расстилаются последние снега снега снега, а завтра будет талая гремучая бегучая падучая вода.
Коко, а?..
Коко у нас родится сын…
…Путник за одну ночь не рождаются сыновья
Путник пусти пусти пусти меня
Путник я чума
Путник зачем? а?
…Коко ты любовь
Коко а любви боится бежит чума…
…Путник пусти меня…
И она рвется из спелых сумасшедших рук моих как каменная узкотелая извилистая стрелотелая змеетелая божественная куница…
И она вырывается из рук моих и бежит вверх по скользкой необъятной горе к своему кишлаку Хабриза-Буса…
И я бегу за ней вослед и чую как звереет темнеет дичает густеет окрест меня несметная снежная ледяная гора Хан-Хабриза-Буса…
Гора прости меня, гора похорони меня в непробудных дебрях недрах твоих…
Но я люблю навек насмерть Коко-Мехрдад!
Айя! помилуй мя Аллах несметный, рядом с которым — песчинка летучая падучая и жизнь моя и Коко-Мехрдад и гора Хан-Хабриза-Буса! И сама чума!..
И я бегу за Коко и вбегаю в ледовый мертвый застывший кишлак Хабриза-Буса.
Там застыли усопшие арыки дувалы кибитки дерева…
Там нет дымов над кибитками и танурами…
Там открыты все окна все двери все врата…
Айя! Ай гость путник входи! Тебя встретит щедрая хозяйка чума…
Там всех взяла удушила съела чума…
Там одна чума…
Айхххххххйя!..
…Коко ты одна в кишлаке еще бьёшься еще жива… Коко где ты спряталась где ты таишься? А?
Коко где кибитка твоя?..
Ай Аллах да зачем я?.. да зачем мне жизнь моя?..
И я бегу по мертвому кишлаку и заглядываю в каждую кибитку и там на одеялах-курпачах дико разметавшись раскидавшись как влюбленные в ночи любви удушенные укушенные чумой лежат лежат лежат…
Чума, смерть — ты похожа на любовную страсть…
И у смерти и у страсти судорога дрожь последняя одна… А?..
А, Аллах?
Но! но! но!
…Коко где ты? где кибитка твоя?
Коко я люблю тебя! я спасу тебя!
Коко огня любви боясь бежит чума!
Коко — любовь единственный мортус-апостол целитель врач!
Коко! любовь — чумы палач!
Коко где кибитка твоя?
И тут я вижу следы на снегу и они ведут к окраинной кибитке…
И над кибиткой стоит китайский змеиный сухостойный высохший карагач, как исполинская небесная забытая метла.
И все кибитки распахнуты, ибо там мертвецы, а эта кибитка закрыта и дверь грушевая резная с письменами из Корана наглухо изнутри закрыта…
И я читаю письмена на двери: Аллаху Акбар Аллаху Акбар Акбар…
…Коко отвори! Коко я люблю тебя!
Но она молчит там и дверь недвижна глуха
А окно кибитки из толстого дымчатого самаркандского глухого беспробудного стекла
…Коко отвори!
Коко я люблю люблю тебя!
Коко я врач целитель на раны язвы сапфиры лимфы избыточные реки в наводненье твои твои твои!.. Айя!..
И тут я ноздрями чую дым и чад…
Тогда закрыв глаза рукавами бухарского чапана-халата, чтобы уберечь хрупкие глаза — хотя зачем мне теперь глаза? а Аллах? — я бросаюсь на стекло на окно и оно глухо трескается раздается и тысячами брызг осколков огненных течет и мне руки жалит рвет и сыплется искрами в лицо…
Зачем мне руки теперь и лицо а Аллах?..
О!..
И окрест темно а в кибитке светло.
Светильник-чарог керосиновый горит что ль?
Нет.
Светильник-чарог керосиновый лежит на земляном кишлачном дехканском полу…
Он пуст. Пуст он.
…Коко ты вылила из чарога керосин на себя Коко ты подожгла себя как зороастрийская согдийская посмертная жена Коко ты горишь как большая свеча как живой светильник-чарог, который зажигают на больших праздниках-туях, чтобы всем было светло
Коко какой праздник сейчас?.. И кому светло?..
Коко зачем ты зажгла себя?..
И я бросаюсь на неё в огонь её, но она бежит от меня…
…Коко пусть будет два чарога
Коко дай мне от твоего огня!.. Возлюбленная моя!..
Коко но зачем ты зажгла себя?..
Но она извиваясь как каменная куница бежит от меня из кибитки прочь чрез разбитое окно и я бегу за ней…
…Коко возлюбленная моя зачем зачем ты сожгла заживо себя?..
Поздно… И над её окраинной кибиткой стоит как исполинская небесная метла китайский высохший змеиный густой карагач карагач карагач
Айя!
Поздно…
…Коко! возлюбленная моя! живой блаженный текучий бегучий сноп огня!
Коко и ты бежишь восходишь течешь по чешуйчатому стволу карагача и нижние сохлые ветви сразу сходу занимаются схватываются огнём от тебя а потом и другие ветви долгожданно радостно горят а потом и ствол несметным пламенем облит облит объят взят…
Поздно…
И несметный в ночи пылает сухостойный ликующий Карагач-пожар…
Айя…
…Коко возлюбленная моя зачем ты зажгла себя?..
Тогда тихий голос из пожара сказал шепнул лизнул как язык огня:
— Возлюбленный мой я сожгла себя, чтобы чума со мной ушла…
Возлюбленный мой так сладко так блаженно мне гореть ведь я чума ведь я смерть навек ухожу от тебя тебя тебя…
Возлюбленный мой! Безвестный путник! но ты так и не сказал мне имени своего!..
Возлюбленный мой!.. прощай!.. я тороплюсь… и ты не успеешь тут сказать имя свое…
Но ты скажешь мне свое имя там там там там… там… в Вечных Садах где не бродит смерть чума… Ай!..
Аллаху Акбар!.. Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…
Поздно…
…Коко-Мехрдад!..
Возлюбленная моя…
И…
…И Ходжа Зульфикар и сын его Касымджон-Стебель сидели у подножья несметной горы близ родника Чашма и пили воду его и ели горячие лепешки, опуская их в ледяной родник ледниковый…
И Ходжа Зульфикар сказал:
— Много есть на земле яств, но нет ничего лучше ледяного родника с горячей лепешкой.
И нет ничего слаще на земле любви между мужем и женой.
И жена — это родник лепетный, а муж — жаркая пышущая лепешка из
придорожной чайханы, из горящей печи-танура… да!..
Тогда Касымджон-Стебель сказал:
— Отец, вы рассказали о Коко-Мехрдад и возлюбленном ее…
Тогда Ходжа Зульфикар остановил его:
— И это было во дни Тирана Сталина, а тогда было много смертей неправедных. И это было во дни Тирана, а во дни такие Смерть — частая гостья и хозяйка великая…
Ибо Тиран — это и есть Смерть-хозяйка всевластная…
А где смерть — великая частая гостья и хозяйка, там и любовь великая гостья и хозяйка.
Как неразлучные близнецы они кочуют по земле Тирана, по временам его слепым.
А чреваты бездонны зыбки, как пустыня Кызылкум Времена Тирана!.. да!..
Ибо когда давят виноград — он рождает вольное веселое вино…
Ибо когда давят пригнетают истребляют изводят народ — он рождает великую вольную бессмертную любовь… да, Касымджон-Стебель сын мой!..
— Отец, ата, вы рассказали о Коко-Мехрдад и возлюбленном её… Но Коко-Мехрдад ушла не узнав имени его. Отец вы сокрыли имя возлюбленного её.
Отец кто он?..
Тогда Ходжа Зульфикар поднял голову и долго глядел на несметную гору у подножья которой они сидели на траве вешней у родника Чашма.
Гора была вся в густых арчовых кудрявых клубящихся непролазных лесах лесах лесах…
Гора кудрявая была как голова дальной Коко-Мехрдад…
…Коко иль голова твоя довременно утихшая кудрявая несметно рощами арчовыми взошла явилась проросла? а?..
И там в рощах клубящихся густых пела летала птица редкая — арчовый дубонос…
И Касымджон-Стебель сказал:
Отец вы знаете эту гору?
И Ходжа Зульфикар сказал:
Да. Это Хан-Хабриза-Буса… И мы пьем воду её ручьев и родников и она чистая.
И чисты её леса…
И её птица — арчовый дубонос — певуча и чиста…
И только черен печален пень обгорелого китайского карагача…
И только черен печален пень карагача…
А тогда сухостойный карагач пылал…
Сын тебе сказать имя возлюбленного Коко-Мехрдад?..
Того который не сгорел не взошел с ней а остался тлеть на земле…
— У вас рубиновый святой шрам рубец от той незабвенной согдийской серьги горит на ноздре… Я только сейчас увидел его отец… У вас другие шрамы ожоги рубцы сокрыты в белопенной бороде…
— Тебе сказать то имя, сын?..
— Не надо отец… Но как чиста и прекрасна и сладка вода в роднике… Я пью пью пью пью её отец отец отец отец отец…
…Коко зачем?..
Коко я скоро навек насмерть приду к тебе…
…О Аллах! В Последние Времена явится последний дервиш Азии!
О Господь! В Последние Времена явится последний юродивый Руси!.. Да!..
Вот он!..
Вот он стоит на дороге между Бухарой и Самаркандом у старинного мазара-кладбища Чорбакри-Мазари!..
— Дервиш последний, это ты? как имя твое? кто матерь и отец твои?..
— Я Ходжа Зульфикар. Я последний дервиш Последних Времен… О Последние чреватые Времена! Сладкие! Времена утесненья смешенья кишащих кочевых бродячих бесследных безъязыких безбожных народов!..
И ранее были блудные сыны, ушедшие от отчих домов своих, но тоскующие о них, а теперь стали блудные народы-сироты, которые и не помнят домов своих.
И матерь моя была Анастасия из города Новгорода, а отец Ходжа Касым из города Бухары…
И потому в Азии я последний дервиш Бухары Ходжа Зульфикар, а на Руси последний юродивый Тимофей — Измигул.
И потому тянут влекут до смерти до раны душевной меня саманные глиняные безымянные кибитки Азьи родины моей…
И потому тянут влекут меня до хрусткой боли маяты в костях сырых моих кривые хмельные самогонные мшистые избы Руси родины моей…
И в кибитках солнечных сыпучих ждут странника пророка Пайгамбара Мухаммада и оттого курят анашу слезную…
И в избах дождливых зябко дрожко ждут странника Спасителя Иисуса Христа — и оттого пьют самогон матерно темно горько слепо…
И потому плачут очи мои от брошенных церквей галер кораблей Христа и порушенных мечетей пирамид мавзолеев стоянок шатров каравансараев домов Аллаха
И плачут два ока глаза мои…
И потому плачут страждут точат оба ока мои — одно по Руси моей, другое — по Азии моей…
Гляди — один зрак мой голубой дымчатый васильковый лазоревый веселый русский, око любви, око войны, другой — сизочерный бездонный сливовый глаз таджикский… око мудрости…
И оттого люди тешатся надо мной:
— Эй, разноглазый!.. Один глаз твой глядит на Новгород, другой — на Бухару!.. Эй, мул, лошак двоякий! Ты кто: лошадь или осел? Азият иль русич-русак?..
Я не лошадь не осел но человек! я дервиш Ходжа Зульфикар…
Но имею от лошади и от осла несметный косматый ствол-зебб вольный беглый неистовый как лошадь и стойкий тугой налитой упорный как осел…
И вот дервиш Ходжа Зульфикар стоит на дороге между Самаркандом и Бухарой у старинного мазара-кладбища предков шейхов своих Чорбакри-Мазари…
…О шейхи шейхи кости предки безмолвные мои!
И вы лежите под сонными плитами письменами прощальными и все ваши пергаментные постные бесплотные молитвенные жизни и все ваши упованья ныне в бешеном текучем стволе-зеббе моем! айя!..
Ибо если я не продлю жизнь мою грешными семенами моими — то кто помянет вас, вечные шейхи?..
Да Аллах да!..
И!.. О!.. Что?.. О!..
И близ мазара-кладбища особенно яро вопиет восходит восстает в бедных моих бухарских сасанидских древлих туманах-шароварах раздвигая разбивая расширяя руша их ствол мой!..
О кладбищенское ярое несметное древо мое! о надгробная святая чинара арча тутовая шелковица в ветхих карбосовых рухлых тщих шароварахтуманах штанах моих…
Йййи!..
И Ходжа Зульфикар воспомнил, как в дальнем детстве они с отцом Касымом-Истад-ата ловили рыбу на реке Аму и нежданно выловили вытянули на брег несметного тьмового вороньего сома и как он вился бился на илистом брегу и как долго убивали усмиряли его камнями отец и сбежавшиеся дехкане из приречного кишлака…
И долго били камнями сома и пришел вечер и не могли убить его и пришла ночь и тьмовый сом слился с нощью и не могли убить его и во тьме вслепую стали избивать друг друга и долго долго долго колыхался уповал он на ночном жемчужном брегу святой реки Аму…
И долго колыхался сом тот незабвенный…
О…
И ныне колышется уповает он в мозгу моем, в котором уж ночь…
О…
Но! Аллах повелевает дервишу жить лишь молитвой постом и милостыней! да!..
Но!..
Аллах но как унять усмирить укротить этого неистового амударьинского бешенотелого тяжкого сома в бедных туманах-шароварах моих?..
И от него дрожат мятутся подламываются согбенные ноги мои…
О Господи! как усмирить этого сома несметного вьющегося средь бедного мазара-кладбища немых уповающих предков шейхов моих моих моих…
Сом сом что пришел ты на кладбище это? и мечешься бьешься алчешь над плитами камнями святыми?..
Разве тут воды-заводи твои? Разве тут река-жизнь?..
Тут иссохшие молитвенные камни плиты смерти, живой сом мой…
И ты тут ищешь в’оды свои?.. Ты ищешь дев жен своих?..
…Мулла мулла Набби-Амак АбуАли ибн Сина дней моих целитель дай дай твою сухую скудную бритву обрезанья дай!..
И почну ножом святого сома моего и окроплю оболью кровью щедрой кудрявой пьяной младой тучной моей я безысходные камни плиты мазара этого! о Аллах! я залью живой жизнью своей Твои святые камни… да! да! да! да!..
Мулла мулло да мало узкой каратегинской ловкой ласковой шелковой бритвы твоей! мало мало! дай мне дамасскую скорую широкую саблю твою тайную! дай кашкадарьинский арбузный гневный палаческий меч твой! дай чтоб сом мой кровь излил на камни всех мазаров всех кладбищ! ай!..
…Ходжа Зульфикар дервиш иль ты накурился полуденной термезской августовской знойной дьявольской анаши-банга? после которой человеку на земле ничего не надо кроме прохладного последнего кафана-савана?
О Аллах! иль Ты хочешь чтоб кроткая бритва обрезанья стала мечом саблей оскопленья дервиш? блаженный мой Ходжа Зульфикар… Иль?..
Но!..
Но вот он стоит на дороге между Самаркандом и Бухарой у старинного мазара-кладбища Чорбакри-Мазари…
Вот он стоит последний дервиш Последних Времен Ходжа Зульфикарлошак…
Вот он стоит в святой пыли прахе древлей дороги, вот он стоит в сиреневой последней бухарской чалме дряхлой и дряхлой последней рубахехирке, рубахе суфия-монаха дорог и в последних сасанидских туманахшароварах…
И ноги желтые абрикосовые последние его наги босы…
…Дервиш где дом твой?
Дервиш семья твоя?
Дервиш Ходжа Зульфикар где родина твоя?.. где язык твой?.. где имя твое?..
Змея где кожи твои жемчужные летучие шершавые забытые на песчаных солнечных отмелях Аму-Дарьи Герируда моего?..
Утренний алычовый ветр развеял унес их…
Где? И…
…Я забыл дом мой… И дувал свой и камень свой…
Я забыл семью мою…
Я забыл родину мою.
Я забыл Русь и Азью мою.
Я забыл язык мой.
Я забыл имя мое.
Я только помню Бога моего…
Я только жемчужный перламутровый пергаментный саксаульный безымянный бродячий куст у дороги…
Куст ты мертв?..
…Ходжа Зульфикар и только что ты стоял млад яр и сом твой бился вился метался средь каменных кладбищенских усопших плит уповал в ногах в туманах-шароварах неистовых твоих и вот уж ты стоишь как усохший саксаульный куст у дороги…
Дервиш где сом твой? что гулял витал по мазару?..
Дервиш где молодость твоя?..
Господь мой что? где? куда? когда? молодость моя?
А?..
И усопшая палая бабочка «павлиний глаз» лежит в августовских русских травах лепетливых полевых и ветер тревожит полощет крылья безвольные её и крылья трепещут, как живые, но бабочка мертвая…
И бабочка палая мертвая а крылья льются от ветра как живые
Я, Господь мой?..
Но!..
О Аллах!..
Я последний дервиш Азьи Ходжа Зульфикар стою на дороге между Самаркандом и Бухарой у старинного мазара кладбища Чорбакри-Мазари…
И я молод и яр в дряхлой рубахе-хирке и в Сасанидских карбосовых туманах-шароварах своих и в сиреневой бухарской последней кочевой святой чалме своей, которая легко становится вечным саваном…
…Дервиш отрок чт’о молодость твоя?.. что молодость человека?.. что волна шипучая бегучая…
И вот она вильнула уперлась плеснула в каменистый брег и ушла…
Молодость — это весна, а Ходжа Насреддин сказал, что «весной даже летучая хрустальная лазоревая изумрудная стрекоза мечтает о малиновом рубиновом зеббе стволе неугомонного погромного осла… да!..»
Отрок слышишь как шумит в ночи горная река в камнях в руслах излучинах своих?
Отрок закрой глаза свои и прислушайся к телу своему — и ты услышишь как шумит семя твое в жилах в руслах твоих, как ночная неостановимая река река река…
Да!
Молодость — это тайный гон бег семени твоего…
Молодость — это река горная семени твоего человече…
И пути молодости твоей — это пути семени вольного твоего…
И странствия молодости твоей — это странствия кочевья слепого твоего зебба-странника…
…Господь я молод и странствую по путям семени моего, по путям коня сома осла моего…
Да Аллах мой! эти пути стыдливы сокровенны но они идут чрез древние немые мазары кладбища и без путей этих остановится жизнь и дыханье на земле…
И всякий отрок обречен и идет по путям этим… да!
И вот младой дервиш Ходжа Зульфикар стоит на пыльной дороге у мазара и обеими руками хочет усмирить унять неистового сома своего но не может…
И тут проносится является колышется на безумной пылкой пыльной ферганской арбе молодая медовая чародейная белая как самаркандская халва вдова ворожея четырех усопших мужей Арриа-Сорейя из кишлака Чор-Руд.
И она видит усилья молодого Ходжи Зульфикара и кличет верещит страждет мается с арбы:
— Эй, неопытный рыбак, ты не поймаешь сома своего!.. Давай я помогу тебе как я уже помогла четырем усопшим мужам моим! Айя! И они лежат на этом мазаре и ждут меня! И я пришла к мертвецам моим а встретила возлюбленного моего! о…
Эй Ходжа Зульфикар у меня есть сладкая мардушка-ловушка-сеть плен’ица для бешеного сома твоего!.. Я уловлю и укрощу его!.. Иди сюда, дервиш!..
…Арриа-Сорейя! Аллах повелевает дервишу жить молитвой постом и милостыней!..
…Дервиш и ты протягиваешь руку нищей милостыни вместо того чтобы одарить меня сомом радости?..
И с таким сомом ты молишь о милости? И с таким буйным зеббом ты протягиваешь нищую руку?..
Иль не знаешь младых ярых дервишей, которые кормились лишь своим бродячим блудным бешеным сомом, щедро наделяя ублажая орошая им лона одиноких солончаковых дев, вдов и жен?..
О!.. Арык на песок пришел…
О твой гладкий шелковый рьяный огромный желудь!..
Гляди — и он на глазах моих и твоих восстает несметным дубом!
Гляди отрок!..
Дай мне взойти на дуб твой!..
На тутовник-шелковицу на тут твой мусульманский обрезанный дай мне взойти сахарным мраморным телом!..
И я объемлю ненасытное твое кишащее как лесной муравейник древо твое!..
…Вдова но тут кладбище мазар святых шейхов!?..
…Дервиш, могильные немые плиты — самые нежные сладкие заветные ложа постели! и усопшие шейхи что всю жизнь постились и убивали свою плоть из-под плит так шепчут! так дышат! так уповают! так надеются! так воспоминают так млеют тлеют!..
И загробные заупокойные плиты содрогаются сотрясаются зыблются колеблются… Как ложа жен-изменниц…
Идем дервиш свершим святое соитье-совокупленье совпаденье продолженье человечества спасенье кладбищ оживленье…
И на каждой плите быстрое текучее сладкое ложе гнездо любви сотворим затеем…
И окропим все плиты семенами перламутровыми сомлелыми веселыми вселенскими…
Дервиш слышишь как шейхи мученики аскеты суфии оттуда под плитами ходят таятся тлеют маются надеются?
И ты хочешь отнять у них загробную надежду?..
И когда говорила шептала сошла Арриа-Сорейя с арбы и обронила сняла собрала сорвала с тела своего свирепого все долгие одежды и нагая пришла к дервишу и прильнула припала аки к роднику к его лицу телу и умело объяла укротила усмирила то что не мог двумя хваткими руками унять удушить дервиш дервиш дервиш…
И они пошли неразлучные по кладбищенским иссохшим плитам и содеяли сотворили на всякой плите могильной посевы блаженного семени…
И тогда дервиш опустошенно сказал Арриа-Сорейе:
— Вдова ты свела проводила четырех мужей загнала под сии загробные безысходные плиты и я не хочу быть пятым мужем и сходить под сии плиты ибо Аллах не под кладбищенскими плитами а над ними…
Она сказала:
— Аллах всюду. И над плитами и под ними. Но отошла от Ходжи Зульфикара при имени Аллаха. И она тайно рыдала в ночи и говорила шептала:
— И я пришла смиренная к мертвецам моим а встретила безумная возлюбленного живого моего…
И прошел день утех день плотских вожделений свершений сластей телесных и пришел вечер молений…
И ушел вечер молитв молений и пришла Нощь Плеяд и сна…
И пришла нощь Плеяд особенно ярких жарких над кладбищамимазарами…
И пришло утро яви и пробужденья и младой дервиш Ходжа Зульфикар проснулся на росистой чьей-то заупокойной тленной плите безымянной изрезанной вечными письменами Корана…
И тут он увидел убогое древлее забытое кладбище пустынное немое и воспомнил чародейную вдову-ворожею Арриа-Сорейю и ласки её и тело её пенное бурное речное горное и стал искать её но не нашел её…
Ибо ночной самум пришедший от пустыни Кызылкум сокрыл навек след арбы её… и след любви её…
И Ходжа Зульфикар вспомнил Арриа-Сорейю средь немого заброшенного сиротского тоскливого унылого мазара и зарыдал:
— Арриа-Сорейя ты унесла навек чудящего творящего летучего искрометного гонного пенного сома моего? ты унесла навек молодость мою? ты унесла навек любовь мою?..
Уйю!..
И Ходжа Зульфикар рыдал средь мазара средь немых мертвецов, потому что Арриа-Сорейя вдова летучая была любовь его…
И он пошел по дорогам кишлакам городам народам племенам языкам очагам и искал её, но не находил…
О Аллах!..
Вот горец-дехканин бредет по горам с вязанкой сухостойного хвороста для очага своего…
О Аллах!..
И Ты даешь всякому человеку вязанку дорог на плечи его, как вязанку хвороста…
И горит хворост в очаге моем и горят дороги мои.
И горит жизнь моя мимолетная вязанка сухих веток-дорог на плечах моих…
И горит чадит костер на спине моей на плечах моих.
И я ношу на спине моей костер дорог моих… да…
И Ходжа Зульфикар брел и горели дороги его и искал он Арриа-Сорейю любовь свою и не находил…
А она искала его по земле и они шли друг за другом и в иной миг были в нескольких шагах друг от друга и спали в одних рабатах и караван-сараях, но не знали, но не суждено им было встретиться тут…
Так совершили они земной круг, бредя в пыли дорог друг за другом и не зная…
Тогда он сказал:
— Арриа-Сорейя возлюбленная моя! Я буду ждать тебя там, где кончаются все дороги и куда приходят все люди…
И если мне не суждено увидеть тебя в живом платье — то увижу тебя возлюбленная моя в мертвом недвижном кафане-саване…
Но пусть подоле носится мечется по грешной земле пыли твоя грешная святая арба Арриа-Сорейя блаженная любовь моя!..
…И Ходжа Зульфикар брёл по необъятной земле и гоели его дороги, как сухие дрова…
Сколько лет прошло?..
Сколько дорог отпылило?..
Сколько сухих дров-костров отпылало?..
Кто знает?.. Только Аллах знает…
И вот ветхий деньми и дорогами дервиш Ходжа Зульфикар встал у мазара Чорбакри-Мазари, ибо вязанка дорог его сгорала уж…
И костер дорог сотлел на кочующей согбенной спине его…
Тогда!..
Тогда она явилась…
Та арба…
Та Арриа-Сорейя…
…Возлюбленная моя! Арриа-Сорейя моя!..
Я искал тебя по всей земле моей! я всю жизнь мою потратил на поиски следов твоих!..
И я нашел тебя возлюбленная моя…
И я встретил тебя возлюбленная моя…
И пылит в душе в очах кочевых слезных моих арба твоя возлюбленная моя
И пылит арба твоя святая соринка вечная на дне слезных очей моих
И я искал тебя и на это ушла жизнь моя возлюбленная моя
И я прошел круг земной свой и искал тебя и на всех кладбищах мазарах искал тебя и на всех мазарах яро восставал воспоминая ярый сом мой Арриа-Сорейя возлюбленная моя ибо после тебя только на мазарах я мог любить жен моих
И вот я встретил тебя
И вот пылит в знакомой тучной пыли сладкой как белый ходжентский изюм арба твоя
Только ты в саване возлюбленная моя
Только усопшие волосы твои белее савана возлюбленная моя
Только ты мертвая возлюбленная моя
О Аллах иль этой встречи искал жаждал я?..
О Господь мой что в такой одежде явилась любовь моя?..
Айя…
…Но Аллах сказал: Сколько поколений уничтожили мы? Найдешь ли
ты хоть одного человека, который бы остался от них?.. Слышал ли ты самый легкий шепот хотя бы одного из них?.. А, раб?.. А, Ходжа Зульфикар?..
…Да Аллах!.. Слыхал!.. Я слышал как шейхи мученики загробные шептали дышали из-под плит, когда я возлюбленную свою Арриа-Сорейю ублажал на гробовых плитах окроплял окрылял…
Да Аллах! Слыхал!.. Они меня благословляли…
Айя!..
Тогда Арриа-Сорейя отворила усопшие дальные пергаментные песчаные замогильные белесые слепые уста:
— Ходжа Зульфикар возлюбленный мой…
Я пятьдесят лет искала тебя по земле… И нашла…
Возлюбленный мой… Прости что я в саване пришла…
А все платья мои я на дорогах избила износила извела…
Прощай… Возлюбленный мой похорони меня упокой меня…
Я не могла умереть без тебя… и вот нашла тебя… и радостная умерла…
Возлюбленный мой… я твоя блаженная посмертная счастливая жена…
Уай… Уа… Уа…
Аллаху Акбар!..
Аллах велик как небеса…
А человек как земля мал…
Да!..
…Юродивый святой Руси Тимофей-Измигул сказал:
— О Господь мой!.. Блаженный Павел Апостол сказал: Ибо слово о Кресте для погибающих — юродство есть!
Ибо написано: Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну! Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?..
Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих… Но где юродивые на Руси сей?..
Я последний юродивый Руси Тимофей-Измигул…
Да Господь мой! мой ивовый печальный осенний Господь мой…
Но после той Войны, когда будут гореть рыдать сникать чадить камни — все живые станут юродивыми… да…
Я стою в новгородском осеннем сквозистом поле поле поле
Я последний юродивый последних времен Тимофей-Измигул
Сладко Отче в осеннем чистом вседальнем тихом нежном струистом поле где только витают серебряные перламутровые жемчужные паутины целебные пелены кружева
Господь запеленай меня в осенние летучие пелены паутины свои полевые! ай!
Но мучает меня тишина Руси этой и слова владык вождей нынешних властителей безбожников о жизни и мире
И палачи хлопочут ратуют за отмену смертной казни громогласно, но если отменяют казни — куда пойдут руки и ноги их, что привыкли ступать по людям живым?..
Но мучают меня в поле вечном этом слова Апостола Павла: Егда все рекут мир и утверждение, тогда нападает на них внезапу всегубительство…
О Господи не мучь ухо мое обморочным миром тишиной болезной сей! или гробовыми саванами пеленами паутинами сетями тихими этими запеленай обвей забей чуткое ухо мое!
О Господь мой что я вижу как горят не леса не травы не звери а камни горят
Господь мой что слышу тайный глас огня что ест поглощает гложет камень?..
И стоят окрест мёртвые времена как времена царя Иоанна Грозного как лютая зима…
О последние человеки!.. и вы учуете узнаете дух горящих камней который никогда не знала ноздря человеческая…
Но зачем Господь мой!..
Иль так велики грехи наши что запылают и камни? иль?
Русь иль не осталось праведников что спасут уберегут тебя от огня вызвав милость Господа нашего?
Русь иль изошла изникла в бесах в палачах в опричниках в вине хмеле? в сквернословии как чистый лес в могильных засохших дубах?
Русь! я устал любить жалеть Тебя… я ухожу… прощай…
Господь! отпусти с Руси…
Пожалей мя… пожалей…
…Погоди певец!
Куда ты баловень полей?
Иль не веет в душу Русь былых алмазных белостенных чудовых монастырей?
Иль не веет не сквозит не говорит не лепечет в душу неоглядную русскую вольную Русь былых церквей монастырей?..
Иль не кличут тебя души русских монахов да святых царей?..
…Кличут Господь мой! да оттого душе моей одинокой в веке нынешнем больней…
Господь! отпусти мя! пожалей… отпусти к колодцам Азии моей… Ейей!..
Где монастыри? где церкви белы лебеди? где монахи чернецы? где цари пророки апостолы Руси моей?
Господь! в земле они! во прахе неисходном! в хладной летучей ползучей тле золе…
…Нет певец! они в душе твоей! ей-ей!..
Тогда!.. О Господи пожалей!..
Ой Господь мой! я скажу легенду о последнем на Руси монастыре…
Ибо в Последние Времена явится и последний монастырь на Руси…
Ой сливовые ивовые монахи!..
Ой был стоял во граде Печора близ Пскова последний русский монастырь…
Ой было в монастыре том двадцать последних монахов-чернецов и владыка их младой ярый игумен настоятель Андрей…
И еще был тучный неистовый сад слив и яблонь в монастыре и он кормил питал последних тихих монахов.
Но!..
Но властитель хозяин града Печоры Степан Иоанн Безбожник мучился от монастыря сего, как от зуба томящего больного, потому что был он последним монастырем на Руси и хозяева безбожники Руси таили роптали на Степана Иоанна за монахов-чернецов его…
И не знал Степан Иоанн как мирно извести избить изгубить монастырь с обитателями его, чтобы не смущали они его родной чистый безбожный град Печору и Русь всю забывшую Христа…
Он мог кликнуть гонителей-насильников на монастырь, чтобы те срыли навек стены его и зарыли заживо обитателей его, но новоявленные вожди запрещали ему.
А говорили:
— Изведи монастырь скверну нечисть сию мирно! без насилия! От насилия Русь устала и отдыхает ныне от явных палачей! а полна тайных…
Излечи чирей нарыв сей на чистом теле Руси не ножом а травами! зельем мирным! отварами тайными!.. Чтоб рассосался сам без ножа на теле блаженной Руси…
Иль не знаешь зелий таких?..
Но Степан Иоанн не знал такой травы, такого отвара-зелья и оттого мучился и страдал бессонницей и часто в ночах бродил окрест кроткого белого монастыря, не зная, какую беглую пожирающую хворь, чуму тлю огнь тайно наслать на монастырь, чтоб неслышно опустошить его…
Но не находил…
Тогда его дочь восемнадцатилетняя Агата-Нощь, которая любила его и видела муки его, решила помочь ему.
И извести последний на Руси монастырь на Печоре-граде.
И в ночь августа-серпеня-густаря, в ночь Владимира Крестителя Святого, в ночь когда самостийно падают первые яблоки белого налива и лазоревые сливы монастырского сада в садовые травы, когда Господь осыпает землю скоротечными алмазными звездопадами, Агата нагая явилась под луной и летящими избыточно звездами на монастырской высокой древлей стене…
Агата родилась осенней долгой ночью…
Агата вышла из чрева матери ночью и потому любила ночь и страдала бессонницей и часто бродила в ночи и звала себя Агата-Нощь…
И теперь она шла по стене нагая нагая нагая и долго шла и у неё волосы агатовые бешеные несметные роящиеся как ночной лесной муравейник кудрявые смоляные запальчивые были а тело сметанное сахарное гулящее ленное бездонное тело девственницы первое было…
Она впервые нагая была и радовалась гладкой яблоневой мраморной наготе своей и хмельная тугая избыточная была от наготы неистовой вольной своей…
А соски сосцы её были как сливы лазоревые что падали в садовую траву а груди были а лядвие спелые были как яблоки белого налива-наплыва, что впервые тайно скороспело в садовые травы с дерев обрывались опускались окунались…
…И тут явился вышел первый монах чернец Епифаний под белокаменную стену монастырскую и она сказала:
— Отец! Глядите — сегодня ночь когда падают первые тучные яблоки и сливы и звезды божии падают…
Глядите — мирозданье как сад изнемогает!..
И падают яблоки и сливы и звезды и девы-девственницы белого налива падают монах отец возлюбленный мой падают падают падают… изникают изнемогают…
Отец пожалейте! помилуйте! поймайте!.. не оставьте…
И она спелотело пала со стены монастырской на перезрелые дрожащие руки длани монаха Епифания пала…
И она нагая а он в тьмовой вороньей бедной ветхой рясе и она нагая девая и она сказала шептала:
— Отец! я нагая! мне хладно хладно! дайте мне вашу рясу-ограду!.. Отец я от девства своего устала!..
И она стала трясти шатать его как перезрелую яблоню…
И она разорила собрала совлекла с него прелую пряную рясу и они вначале кротко устыдились а потом яро усладились усмирились в травах и на них тайно тяжко слезно палые яблоки и сливы и звезды падали… засыпали их… засыпали…
Ой ли?.. Ай ли?..
И она прошла чрез его рясу монаха, аки сквозь монастырскую стену, а он прошел чрез её девство, как чрез черемуховый цветущий куст…
… Господь мой! Прости им в ночь, когда сливы и первояблоки и звёзды и человеки поспелые падают падают…
В такую ночь словно доносится с небес:
— Прощаю… прощаю… прощаю… чада Мои спелые… прощаю…
…А утром нашел непролазный татарский туман от псковских древнерусских лесов на печорский монастырь и объятый туманом а еще более объятый уязвленный девьим телом сладостно первозданным первораненным первоалым и нижним дурманом монах Епифаний навсегда покинул пристань обитель юдоль свою и ушел в мир, канул в суетное море житейское…
А потом вослед за ним польстился на ночное открытое бездонное тело Агаты монах Евстафий-голодарь-рясофорник, а за ним отец Афанасийстолпник, а за ним отец иеромонах Фома-книжник и другие вослед….
И не стало монастырской былой беглой братии….
И опустел обмер потух последний монастырь-свеча-лампада на граде Печоре и на всей Руси, аки гнездо покинутое осенней птицей хладной…
…И остался в монастыре один настоятель игумен Андрей-безмолвник, что дал обет молчанья.
И он не знал о причине бегства грешных братий своих и маялся от неведенья и не знал какой бес посетил опустошил монастырь…
А уж стоял сентябрь-вресень и шел северный ветр-«с’иверко» и слива брошенного монастырского сада вся пала тучная кривая хмельная в траву и там была ледяная дымчатая сиротская скользкая мяклая медоточивая ненужная постылая…
Пахло от палой сливы дурным перебродившим самогоном, словно по земле разлилось кислое дурное вино…
И однажды ночью одинокий игумен Андрей шел ступал по палым лазоревым тучным мутным сливам…
И луна вышла из ветреных туч и облила обдала обхватила обсыпала зябким перламутром-жемчугом сливовый тяжкий нагой одинокий сад и нагую дрожащую Агату бродящую одиноко на монастырской высокой стене….
Она пришла чтобы соблазнить последнего монаха — и это был Андрей…
И тогда игумен понял куда ушли монахи и кто был бес-совратитель, но маялся он и мычал как зверь в ночи, ибо не мог говорить ибо дал обет молчанья, но мычал и стенал глядя на Агату…
А потом взял с земли садовый шест-андрон, которым спелую сливу сбивают с дерев, и посек побил ударил андроном Агату по молочным лунным ногам что дрожали от хладного ночного осеннего ветра-«чичеры», который уж осенний первый снег уже нес…
Тут Тимофей-Измигул взмолился…
…Ай Господи устал я от сказанья этого от печальной легенды от песни этой…
Да жаль мне сих человеков…
Да изболелась дрожь-душа как тело нагое Агаты от ветра-«чичеры»…
Но дале говорю…
Я блаженный юродивый Тимофей-Измигул…
И побил подбил игумен кроткий Андрей-безмолвник андроном Агату по ногам и она подкосилась неверно тяжко подломилась и упала слепо шатко со стены на землю и там на сливах палых сломала обломала убила обе ноги и стала звать на помощь в ночи…
Тогда игумен Андрей закричал люто:
— Господь мой! прости меня! помилуй овчу эту! Покарай меня убивца слепого лютого!.. Покарай меня Господи Господи покарай мя! раздави меня как палую
сливу сию Ступней Своей праведной! Покарай меня за гнев лютый волчий мой!.. Господь мой!.. покарай изведи меня за заблудшую бедную овчу сию!..
И он рыдал и склонялся над Агатой:
— Дочь дщерь милая моя! прости меня чадо чарое мое! прости мя!..
Но ты извела совратила последний монастырь Руси и опустошила приют мой! И если Спаситель вернется Русь болезную проведать, то негде Ему переночевать нынче будет… Монастырь — дом Его — пуст…
Монастырь пуст… Русь пуста…
Дщерь, но цена велика!..
И что сломанные поверженные убитые ноги твои когда душа погублена твоя? дщерь моя?..
И он взял андрон дряхлый шест на котором были ветхие гвозди чтобы сливы высокие со ветвей рвать доставать и стал гвоздями неслышно легко упоенно рвать драть себе лицо и руки, но страдал над Агатой притихшей и своей боли не чуял, а только её муку знал…
И взял её на руки могутные тихие ласковые свои и Агата стихла на руках его, как дитя, как стихала она в детстве на руках отца своего, хозяина Печоры-города, безбожника лютого Степана Иоанна. (Вот так неправедные отцы убивают уморяют чад своих… да…)
И понес игумен Андрей тихую нагую Агату на руках своих целебных лучезарных сладимых и вынес за врата монастыря и пошел покорно по улицам города в дом Агаты…
И вновь замолк навек…
И вернулось к нему молчанье-немота его.
И был судим и сослан в Сибирь на реку Вилюй ледовую косматую…
И там двадцать глухих лет валил рубил лес таежный на лесоповалах комариных кровяных и стал седым старцем но молчал все эти лета и дни…
И его принимали как немого и сторонились…
И через двадцать лет он вернулся в родной город Печору к родному монастырю своему о котором часто неслышно сладко рыдал в ночах вилюйских ледовых лесных…
Но за эти двадцать темных сиротских лет сливовый монастырский сад одичал и разросся несметно неоглядно и бросился метнулся как пес лютый чрез рухлые стены монастырские на город Печору, и от него на окрестности и на Русь всю…
И залил заполонил Русь всю.
И был несметный урожай диких тучных слив заброшенных лазоревых…
И жильцы Печоры гнали самогон сливовый душный необъятный и стал град Печора самогонный и стали окрестности самогонные бредовые дурные…
И стала вся Русь самогонная пьяная болезная дурная как палая постылая сиротская слива, в которой червь бродит…
Когда безбожники приходят к власти — вместе с ними приходят бурьян сорняк дикая слива самогон и необъятная смерть…
На троне — вор, в стране — мор…
Но отец Андрей высоко нетронуто прошел через пьяные деревни и города и нашел монастырь свой и стал могутным топором деревья сливовые дурные вырубать и сад очищать от тли от хвори…
О Господи! помоги ему! помоги топору его!
Да чт’о одинокий топор его в несметном запущенном пьяном саду пагубе море?..
Чт’о одинокая утлая ладья в кишащем море?..
О Господи!..
И однажды нощь была в саду монастырском древлем…
И отец Андрей рубил валил топором гнилые мшистые деревья…
И осень была…
И «чичера»-ветер нес на Русь первые снега первые летучие хладные пряжи пелены кружева
И тогда отец Андрей услыхал в ночи чей-то тихий плач…
И подъял очи глаза…
И там на развалинах порушенной монастырской стены стояла она…
И там стояла Агата в первых метельных снегах пеленах перламутрах кружевах
И она была в бедном плисовом полушубке и бедных лаптях, которые уже никто не знает на Руси…
И она ныне ныне была вся седая как снега кружева а была тогда вся агатовая курчавая смоляная нагая вся была тогда…
(О Господи! зачем виться кипеть и седым волосам? в седых младых снегах кружевах?)
И она была на глухих кривых бездонных самодельных костылях…
И она рыдала и чрез костыли шаткие руки дрожащие простирала поднимала воздымала к отцу Андрею необъятно руки простирала уповала:
— Батюшка Андрей… Я двадцать лет жду тебя в саду этом… Я двадцать лет жду тебя… Я с той ночи жду… Ты хотел убить меня…А я навек полюбила тебя… когда ты нёс меня, подбитую, на руках… батюшка батюшко…
И она рушилась металась оседала с костылей на землю но отец Андрей не дал упасть ей…
И впервые за двадцать лет он разъял седые уста:
— Агата… Я двадцать лет валил рубил на Вилюе кедры неповинные…
Но всякий раз, но всякий раз, когда дерево падало — я видел как ты со стены свергаешься падаешь…
Возлюбленная моя… Прости мне…
Агата…
Здравствуй!.. Чадо очаров’анное!..
Вот и повстречались…
…Ты знаешь светлый ветер в Ночь Рождества?..
Теплый иерусалимский благовонный елейный ветер с запахом дальных ливанских кедровых мускусных смол?
Теплый нежданный безумный светлый талый волглый ветр средь ночных ледовых январских древнерусских заснеженных спящих чудящих долов лесов холмов холмов…
Зачем он?..
От него умирают задыхаются маются старые и больные люди…
Но свята светла смерть звезда в Ночь Рождества…
Да!..
Но зачем Господь насылает этот довременный светлый нежный весновей волновей тепловей медовый ветр средь ледовых лесов холмов полей?..
Зачем?..
Это Господь посылает южный щедрый мятный теплый ветер Богоблаженной Богородице Роженице средь русских ледяных холмов, чтобы Она не застудила не заморозила не повредила новорожденное Дитя…
Это Господь посылает теплый ветер как летучее овечье одеяло милоть пелену на плечи рамена живожемчужные Ея! Да… да… да!..
И тогда!..
И вот тогда юродивый блаженный Руси Тимофей-Измигул а в Азии дервиш Ходжа Зульфикар нагоходец пришел на Русь на Святой Сочельник
…О Русь моя!.. как давно я не видал Тебя!..
О Русь святая января!..
Снег летит ниспадает залепляет обнимает обвивает тебя струится стремится неоглядно на Тебя…
Как льняная ледяная плащаница на распятого Христа…
Ой Господь! несметна длань метель Твоя!..
Ужель и тут воля Твоя?..
Гойда! Айда!..
И я бреду по немым предрождественским ночным деревням переславль-залесским предчуящим ворожащим холомам холмам!
Господь где воля правда Твоя?
Велика Русь а правде нет в ней места! Ей-ей!.. да!..
На Руси правда — лишь тропка, а ложь — поле неоглядное.
Но в ненастье да в метель в поле без тропки не обойтись… да?..
А метель несметна необорима расплескалась разметалась ныне…
А метель мне очи кочевые выдует выбьет выгонит выест вынет…
И тело стынет…
И было сало а стало мыло…
На Руси правда — собака цепная…
Долго долго люто зло её на цепи держали и держат…
Ныне если выпустишь её — она с алчбы тоски слепоты маяты туготы и неволи всех перекусает!..
Да! да! да! Господь мой! Оле!..
Да как же Ты дозволил?..
Но лучше пусть Правда укусит меня, чем ложь оближет трупоядным льстивым необъятным неустанным гнилым языком…
Ой Господь!
А любовь? А любовь на Руси нынешней? Кто она? Вдова?..
Если нет правды на Руси — нет и любви?..
Если нет в колодезе воды — зачем бадья на цепи?..
Ой Господь!..
Ой метель в переславль-залесских холомах древнерусских гуляет пляшет пьянит дурит поет метет несет!..
Стой Господь!..
Али меня в ночи метельной по холму иль над холмом жемчужным несет уж как селезня гуся крылатого?..
А где нынче гуси-лебеди над Русью?.. Куда их нынче отнесло?..
Али Господь?.. О!.. Ой!..
Я вспомнил.
Я пил из лесного осеннего ручья бегучего ледника близ Семипалатинска-града.
И тут я наклонился над родником и тут что-то колыхнулось раскололось полыхнуло во глуби нетронутых вод…
Словно там рыба белая прошла метнулась зажглась…
Что-то полыхнуло в глубине вод вод вод.
Я поглядел на ясное небо.
Не было ни грозы ни молнии.
И я плеснул шатнул воззвал руками: Господь мой! Что это?
И тут колыхнулась шатнулась пошла содрогнулась вся земля Твоя вся Русь Твоя Господь мой…
И тут я подъял очи кочевые свои очи блаженного странника и увидел в небе осеннем перелетные стаи гусей-лебедей и индийских скворцов.
Только стаи кружили в небе косо тревожно низко и я вышел в поле семипалатинское и там птицы летели близ головы моей и я трогал их руками и они мне давались квелыми крылами мяклыми млявыми…
И тут я увидел что они слепые бредовые.
И очи их слепые невидящие.
…Господь от какого огня ослепли они…
И их крылья рухлые слепые…
И они мне в руки в лицо тычутся птицы поднебесья высшие а теперь земляные как мыши?..
И у них глаза белесые немые слепые белые как избы малороссийские майские выбеленные…
И слепые перелетные стаи летят не на юг а на север на погибель потому что они слепые низкие…
Господь мой! это от Бомбы атомной солнечной лунной той от огня бесова столпа луча сатанинского невиданного…
…И я бежал от поля а слепые стаи на север на смерть слепо не чуя не зная уходили а иные стаи не могли уж восставить подъять взметнуть крылья и ползли тщились по земле и их тучные мыши крысы заживо грызли…
Господь Ты был с птицей а стал с мышью? Господь прости мне!
И тогда я подумал: Вслед за птицами пойдут поползут в поле слепые человеки… И слепые мыши…
О Господь зачем мне бродить по Руси?.. зачем мне такое видеть?..
Господь иль я хочу быть слепой Твоей птицей осенней летящей вместо спасительного юга на север гибельный?..
Господь! В Последние Времена палых ползучих птиц будут грызть мыши и крысы…
…На солнце на смерть на правду и на Бога Твоего во все глаза не поглядишь — ослепнешь…
Господь а невинные птицы на атомное солнце глядели. И ослепли…
…Человече!.. Держи на Руси голову поклонну а сердце — покорно… Гойда! Айда!..
Да устал Господь мой…
Да устал русский человек раб илот червь смерд птицей слепой лететь к смерти своей…
Ей! Ей!.. Ей!.. Гей! Гой!
Но Нощь Сочельника Святого окрест меня мя Господь мой!..
И метель несет меня с холма на холм!..
О…несёт…
И Тимофей-Измигул заблудший дервиш Азьи был в широком дехканском черном бухарском чапане и в белой кисейной чалме, а на ногах у него были войлочные псковские валенки…
И весёлая искромётная метель наполняла надувала рукава раздольного чапана и сам чапан и лезла в валенки…
И Тимофей простирал расставлял руки, налитые летучим ветром, и как распятый огромный тяжкий ворон суздальский парил перелетал с холма на холм и не ломал ноги, ибо скользил по пуховому богатому снегу…
…Ой Господь!.. Летать по холмам хорошо светло в ночь Сочельника, а скоро Святое Христово Рождество!..
О…
То ли ветер, то ли метель, то ли сам Господь переносил переставлял его летучего с холма на холм, с холма на холм…
…О Господь!..
В Твоих холомах русских вьюжных витать летать светло хорошо!..
И метель слепая шумная бездомная густая как сметана костромская несет меня Тимофея-Измигула с одного переславльского жемчужного перламутрового снежного сыпучего холма на другой холм…
О!.. О!.. Ой!..
Господь я заблудился!..
Тут где-то есть деревня Тотьма-Пух и старинное Едрово-Голь-Больсело…
И там озеро Едрово где уж трется нерестится задыхается уже налим подледный святой…
О!.. Где оно?..
И летит скользит по метельным крутым холмам кругам Тимофей-Измигул последний Руси скомрах цыган калика странник изгнанник дервиш Азьи дальной…
…О Господь пожалей помилуй укроти метель Свою!..
Я ведь зад свой нищий костлявый гладный хладный сотру измну кочуя витая упадая от холма к холму…
Уйююю… Как спасусь?..
И тут Господь словно услышал жалобу мою…
И стала утихла метель и я стал опустился на каком-то безымянном сыпучем холме устав летать…
И ушли тучи-снега и вышли высыпали в небеса тихие ясные Плеяды Стожары Волосожары
И враз нощь стала звездиста огниста а не метельна
На Рождество Христово метель — пчелы хорошо роиться будут
Небо звездисто — урожай на горох
А коли звездисто и стожар горит — иди смело на медведя…
Так на Руси говорится!..
…И тут Тимофей сразу с холма увидел село Едрово-Голь в нощи ясной звездистой и в животе его голодном запело заурчало словно он богатого того будущего гороха набрался наелся в поле щедром…
И Тимофей пошел по свежему пуховому снегу к селу и там все избы темные непробудные колодезные стояли хотя Ночь Сочельника была но в избах омутно бездонно спали безбожники русичи беспамятные…
И Тимофей-Измигул сойдя с небес сойдя с летучих певучих холмов шел по селу Едрово ночному и содрогался шатался от тьмы этой и думал о Святой Сошественнице Таиннице Богородице что должна понести Дитя в такую ледовую пустынную ночь в такой Руси спящей замертво заживо…
И где Она Святая Роженица омоет Младенца? и где запеленает? и в какую избу темную спящую постучит чтоб обогреться?
И содрогнулся пошатнулся ужаснулся Тимофей-Измигул блаженный тьме аспидной египетской адовой безлюдной окрест себя
Господь прости меня, но зачем Богородице брести нести раждать уповать в такой Руси? в таких ледовых полях? в таких болезно сонных мертвых селах долах деревнях?
Господь зачем тут Сирота Спас?..
Господь прости мя…
Но не знаю, куда ведет святая Длань Твоя?..
Но такую нощь какая озарит Твоя вселенская заблудшая хрупкая Звезда? Свеча? а?..
…Но тут Тимофей-Измигул затаенно сокрушенно хищно увидел прорубь дымную на озере Едрово и у проруби-водокрещи-ледовой-купелицитадели был шаткий деревянный помост.
И подумал: Одна прорубь Крещенья грядущего на Руси дымит, не спит…
Но тут из проруби в дымах-парах на помост изшла явилась встала крутая раздольная жена и нагая пошла бросилась метнулась в нежный свежий сыпучий сухой снег и там лежала колыхалась билась каталась металась в снеговой пуховой необъятной постели, как раненый веселый тяжелый дебелый гладкий зверь.
А потом встала со снегов, потянулась, распустила дотоле собранные в узел волосы — и долгие льняные пьяные волосы сухо разошлись хлынули по её плечам и лишь сокрыли переспелые упалые долгие груди ея, а в молодости долгие власы её достигали и покрывали лоно и лядвеи ея… да!..
И она сухими власами сбивала сметала стирала снимала с себя снег и тихо покойно царственно раздольно роскошно дыша пошла босо наго в избу свою окраинную мимо Тимофея-Измигула и он не решился тронутькликнуть её, а она не заметила его…
Иль заметила учуяла но не откликнулась из-за необъятного одиночества своего…
Воистину!..
…Для русских вдов прорубь — брачная постель.
А неоглядный снег — мех нищих, шуба снежных горностаев, пока весна не обернет их талыми водами!..
И нет иных у бабы на Руси утех. Ей-ей!..
Но есть, есть вдовье пылкое мечтанье-сказка: Если на Рождество и на Крещенье омоешься в проруби — жди гостя залетного, дорогого ночного…
И она ждала…
И он явился…
И тут Тимофей-Измигул пошел за ней и она вошла в избу и он сразу увидел огонь в окраинной рухлой избе и постучал и ему открыла она — вдова Варвара-Фекла-Кутья…
Она блаженная гулливая блазнительная была и звали её в селе «Кутьей» ибо варила кутью на поминках в ночи Сочельника и в селе береглись сторонились боялись её и называли колдуньей козьей, потому что злой соседке своей Марфе старухе она наворожила, нагадала, напутала и у той коза кормилица одна враз пала…
Она в войне мужа и сына потеряла и с тех дней стала задумчивой дурной блаженной и купалась томилась в прорубях зимой и всякий день варила поминальную кутью и поминала убитых своих…
…О Русь уже и бабы жены твои сходят с ума от войн и крови Твоей…
Истинно!
И от кровавых вождей кровопийц безбожников Твоих слепых что хотят весь мир спалить да в крови утолить утопить! да!..
О Русь! иль только блаженные сумасшедшие юродивые Твои не спят в Святые Ночи Сочельника и Рождества! Истинно! да!..
О Русь!.. Берегись!..
В такую нощь, когда все спят, недреманные алчные хворые безбожные вожди начнут войну ту последнюю… да…
И никто не проснется в твоих домах избах…
Господь! не дай…
Но безбожники любят Последние Времена!.. Ибо безбожие — это ад!..
…И Тимофей-Измигул вошел в избу низкую никлую нищую и он молод был и от полетов лихих в холмах рдяны как вишни Владимира губы и щеки его были и млада курчава неистова как варзобский ночной водопад была его борода, какие уж редко родятся в Руси голодной, и глаза горели — один синий русский лазоревый, другой — черный азиатский вороний…
И он улыбался Варваре-Фекле-Кутье и она сказала:
— Ты Царь небесный! Ты Спас!.. Батюшко ты с небес на Русь спящую сошел в Святой Сочельник!
Но я ждала Тебя Иисусе!.. Я намылась в проруби Твоей…
Я сварила кутью Сочельника я напекла блинов с конопляным маслом я надела старинный материнский вологодский сарафан-кумачник ярый молитвенный малиновый, какой забыли на Руси моей, но я не забыла…
Тогда Тимофей перекрестился и сказал:
— Я странник Азьи и Руси…. Мать моя русская а отец таджик…. Имя мое на Руси Тимофей-Измигул юродивый блаженный! Слыхала?.. Я ищу могилы деда Владимира и бабки Раисы моих похороненных под
Новгородом…
Но боле я ищу святую могилу-юдоль Святого Блаженного Николая Псковского что спас от царя Иоанна Грозного от кованых ратей его от лютого избиенья град Псков!..
А ныне кто? какой юродивый какой заступник какой креститель Русь от избиенья погрома кровоядного упас? Нет такого…
Тогда Варвара сказала:
— Такая война прошла по Руси и такой тиран народоубийца Сталин душегуб лютич прошел погулял по Руси, что теперь и живых-то не сыщешь, а ты ищешь мёртвых…
Тогда Варвара-Фекла-Кутья хохотнула дико косо остро огнисто и сказала:
— Ты заблудший ц’ыган. Разноглазый бес!.. Ха-ха! Хвалился лошак родом племенем! А я приняла тебя за небесного царя!.. Русские бабы любят инородцев, принимая их за небесного царя! Гойда! Айда! А наши-то мужи все воины все ратники все заступники все в земле уповают зреют лежат ворожат не спешат…
А те, что живы, от смертного вина водки зелья слепого самогона лежат, как мертвые…
Тогда Варвара-вдова сказала:
— У Руси глаза были лазоревые васильковые голубые голубиные… Да
стали огненные погромные кровяные соколиные… Бросался сокол на чужих цыплят… Бросается Русь на чужие народы… И чьи перья кровавые летят?..
Тогда Тимофей-Измигул сказал:
— А еще в странствиях моих я ищу праздника веселья радости светлой на Руси а вижу пианство темное погромное всенародное повальное и насилье разгул гульбу охоту пагубу гон слепой тупой палачей-безбожников.
Ай загуляла Смерть на Руси!.. ай загостилась!.. засиделась! залютовала! заждалась!..
Тогда Варвара сказала:
— До Звезды ничего есть нельзя, и я постилась, но Звезда Рождества уж пришла… Садись, Тимофей-ц’ыган, будем пить самогон за Звезду, будем есть кутью и блины с конопляным маслом и сочники картофельные и яблоки моченые и капусту квашеную томную!..
Тогда Тимофей сказал:
— Первый блин в Сочельник овцам от мора. Давай я отнесу блины овцам твоим Варвара…
Она сказала:
— Нет у меня ни овец ни ягнят…. Кругом я вдова. Гляди — и сарафан мой кумачник ярый от тела моего ярого вдовьего неутоленного рван…
Тогда Тимофей поглядел на неё алчными азиатскими очами младого мужа странного и увидел что тело её еще густое сахарное сметанное снежное как ярое тесто круто яро млечно проливается пробивается прорывается проявляется чрез ветхий бедный сарафан! Аааа!..
И тогда блаженная Фекла-Кутья сомлело сотлело зашептала запричитала запела:
— Тимофей-цыган! Если на Христово Рождество в доме шьют — то слепыш родится! Потому я не зашила свой сарафан… Но какой иглой усмирю зашью я гулливое молочное пуховое тяжкое одинокое вдовье тело свое? А? О?.. Я ведь в крещенских прорубях родного озера Едрово тело свое грешное
блудное купаю ввергаю блюду смиряю, а оно не смиряется!
Тимофей, айда в проруби купаться?..
Там нынче лещ и налимы трутся вьются мечутся раждают икрой разрываются…
И мы с ними потремся в проруби попляшем?..
Айда, азият!.. Русская кровь тебе от матери досталась, а она в проруби просится играючи!..
…Вдова Фекла-Кутья я устал я в холмах с метелью летал…
Вдова вначале ублажи угости накорми обласкай утоли меня…
Вдова а как Богородица в этих лютых полях деревнях будет раждать?
Где будет пеленать?..
Где кормить?..
Где молозиво сливать?..
Где сукровицу рану омывать? оставлять?..
…Русь Ты была вольна колыбель люлька зыбка а стала гроб домовина Христа… да…
Айда! Гой, гульба!..
Тогда!..
Тогда стал Тимофей-Измигул с Варварой-Феклой-Кутьей пить гулять…
Тогда стал пить самогон и есть кутью и блины и сочники картофельные и яблоки моченые…
И стал от самогона сонного кровомутного бредового забывать метель и холмы Руси и деревни темные Её и Звезду Рождества и Богородицу грядущую лелеющую лепечущую лепую девую вдовую в ледяных полях полях полях…
А Она Сошественница была близка а Она блуждая во холомах дивных звездных шла шла шла… А Она к селу Едрово-Голь брела и была близка…
…Господь! где огонь в избе где огонь в душе в Ночь Рождества — там близко близко Богородица прошла!
И долго долго долго след Ея босой алмазный с сукровицею рубиновой по Руси немой петлял петлял петлял!..
Человече! Спящий! Долго долго тлел роился жил ждал уповал сиротский вселенский тот След пока ты спал… Ааааааа…
Но Тимофей-Измигул был весел слеп раздолен разгулен отворен весь пиан пиан пиан
Но Варвара-Фекла-Кутья вдова была пьяна вольна и отворила все телесные врата
…Тимофей Тимофеюшко я порченая меченая дурная юродка я
Я доярка чужих коров а сама нищая как все на Руси нынешней
А я корова чужих мужей быков
А я доярка мытарка чужих гулевых пьяных блудных мужей быков
Ей-ей Господь!
А на Руси нынче все нищие, все чужие друг другу.
Земля, деревья, травы, камни, зверьё — все чужое, все ничье.
Люди все чужие — как мимолетящие осенние хладные облака… Их и потрогать и полюбить нельзя…
Да, Господь мой…
Прости что богохульствую в такую Ночь!..
И вдруг с тоски-лебеды она завизжала заверещала застонала залепетала залопотала…
…Летела утка в поднебесье
Одна без селезня утк'а
Лежала вдовушка в постели
Кругом одна без мужика!..
Айда!..
Одна!..
И стала рвать на себе ветхий сарафан и чрез щели дыры в сарафане пошл'о вздымалось её белое сахарное тело, словно и на него намело нанесло свежих пуховых гладких снегов снегов снегов…
И тело со сладкой медовой алой раной бездной дышало обещало взывало
И Тимофею стало страшно и тошно, оттого что зашел он в избу вдовы бесово визжащую, но потом он выпил еще стакан самогона и вновь стало ему хмельно и весело как в холмах летучих.
И он снял содрал с себя бухарский халат и чалму и валенки и остался в белой долгой таджикской рубахе…
…Фекла-Кутья ты блаженная дурная и я блаженный юродивый а Господь говорит: Погублю мудрость мудрецов и разум разумных отвергну…
Ибо когда мир своей мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих…
Истинно так! Феклушка! Истинно!..
Погляди — великий Праздник пришел на Русь — Христово Святое Рождество, а все темно пьяно спят…
Я прошел многие деревни и града — а везде тьма и сон…
Только в твоей избе свет горит и кутья варится!
Только блаженная Фекла-Кутья одна Бога помнит на Руси.
И я бродяга странник древлих могил Азьи и Руси с тобой — ТимофейИзмигул.
И двое нас в спящей Руси…
И только Богородица Сошественница где-то бродит чудит ворожит в алмазных полях полях полях…
Ай где Она?..
Ай в нашу избу бы забрела?..
Тогда Фекла-Кутья вышла вся нагая непочатая из сарафана и легла на раздольную постель и на обильные льняные подушки и разметалась разметала свои белые лядвеи стога и беломраморные груди-купола с сосками похожими на цветы розовой герани, что стояла на морозном подоконнике.
И она закрыла глаза и сказала:
— Тимофеюшко, друг захожий прохожий, цыган резаный погожий! В детстве малолетстве на косьбе ржаной ткнул меня жадн’о#й Власий-мужик-гулевик недоспелым колосом меж ног…
И с тех пор мне там неизбывно ненасытно жжет!.. Иди сюда мой сладимый глубокий колосок!.. Найдем и тебе место елейное лестное в медовой копне моей в стогу моем златом! Ой жжет!..
…Фекла-Кутья! А за окном нощь звездиста огниста!
А небо звездисто — урожай на горах!
…Тимофей-Измигул а когда на Руси будет урожай на живых мужей мужиков а не мертвецов?..
…Фекла-Кутья! А коли звездисто и стожар горит — иди смело на медведя!..
А коли можно на медведя идти — значит и на бабу взойти можно!.. Фекла, можно?..
…Тимофей! Держи на Руси голову поклонну, сердце — покорно, а душу униженну!..
…Фекла я держу голову поклонну сердце покорно душу — униженну уязвлену!..
Но хоть фаллос рог мой! ствол кол мужа можно держать воспаленно воспламененно?..
Можно?..
Иль на Руси нынешней и этой нет воли свободы?
О Боже!..
…Тогда Фекла сказала не размыкая не отворяя глаз:
— Ц’ыган! Можно! Но омой свои кусты заросли потаенные как я омыла в проруби прелести мои!..
Омой азиат свою царь-пушку и ядра тесные к ней в русской огненной рождественьской алмаз-воде струе! Ей-ей! потому мы и отстаем от Европы, что не омываемся не очищаемся пред совокупленьем! Ей-ей!.. Потому мы азиаты колодезные сонные!..
…Фекла! Потому у них в Европе чахлые негонные дети родятся что они омывают смывают первые ярые терпкие семена!..
А приплод хорош от немытых божьих фаллосов-стволов!
Погляди на степных ядреных оленей и на лесных густомясых кабанов!.. Зачем им в’оды спелых серебр’яных родников?
О!.. Мы ж не рыбы, что трутся средь вод!..
— Иди, омой плоды свои Тимофей! Потому от Европы светлой мы отстаем! — и Фекла льняной богатой подушкой сокрыла затаила наготу снежную безбрежную ладную холмистую покатую свою…
— От Азьи на Русь приходили завоеватели кровавые, но они были волки и шли в волчьей шкуре. И они гнали народ на народ… А от Европы приходили лжепророки в овечьей шкуре.
И они были страшней, ибо ставили брата против брата…
И они соблазнили совратили Русь…
И они вызвали мятеж смуту бойню резню пагубу мор раскол в народе русском.
И Русь чиста целомудренна невинна была и потому соблазнили её…
Разве можно соблазнить матерую гулящую бабу?..
Только девственницу можно соблазнить.
И соблазнили совратили Русь бесы Европы!
Да!..
За тысячу лет Крещенья Иисус Христос сделал Русь чистой тихой кроткой и бес легко взял её! Истинно так!..
И по путям Христовым пуховым постелям кротким чистшим дорогам бес пришел на Русь и совратил.
И тут велико зло лукавых пришлых гортанных пенногубых господ хворых вселенских чесночных тайных безбожных иудеев… И иных инородцев…
Истинно так!..
Но! Но и в сам’ой раздольной неохватной душе русской гулевой гулявой есть гниль хмель зависти соль перец гиблый ревности и страсть убивать иль быть убитым.
Мятеж безбожный есть в душе русской. Да!
И рабья воля страсть воевать иные пределы народы языки!
Истинно так!
И я пришел на Русь Рождества в обличье юродивого, чтоб насильники бесы безбожники палачи, которых ныне боле, чем внезапной садовой икшанской кровяной тати тли, не удавили тайно меня и не спрятали в безымянную могилу, которым несть числа на Руси…
И на Руси никогда не было слышно гласа мудреца, а лишь глас юрода да палача…
И на Руси мудрец дышал, учил в обличье юрода… да!..
И был храм Василия Блаженного, а где храм Сергия Радонежского, а где храм Протопопа Аввакума мудреца?.. а?..
…Тимофей сними рубаху свою иноземную…
Нощь — избавленье от одежд денных…
Смерть — избавленье от пут сетей мрежей земных!..
Омой свою царь-пушку и ядра сытые яростные к ней в русской крутой январской рождественьской алмаз-воде струе!
И приходи к губам к соскам гераневым к грудям к куполам моим к лядвеям снежным жемчужным перламутровым моим и приходи к живым покатым холмам телесам гладным мраморам моим!..
И полетаешь в них слаще чем в холмах земных!..
Тогда Тимофей снял с себя рубаху и нагой вышел из избы в ночь…
Ибо он был странник и не боялся хлада нагой земли…
А ночь звездиста а холмы свеженаметанными гладкими крупичатыми снегами ходят ворожат чудят чудят а холмы постели облитые лунными жемчугами стоят молят чудят ворожат!
Ай Русь Рождества сладка чиста Ты в своих постелях колыбелях зыбках снежных холмах!..
Да!.. Айда!.. Русь весела! хмельна! пьяна!.. тогда Она вольн’а!
И тут хмельной раздольный Тимофей увидел водопроводную колонку близ избы и струя воды тихая шла струилась из железной покрытой ледовым пушистым смертным инеем косматым дремучим ивнем трубы, чтобы не замерзла небегучая стоячая вода….
И сизые наледи скользкие были окрест колонки и Тимофей нагой разгульный поставил фаллос ствол свой кочевой лихой под мелкую огненную струю и ему на миг почудилось что струя пробила промыла насквозь острием ледовым ножевым своим его плоть, но тут фаллос восстал неслыханно возметнулся столбом бычьим рогом от ледовой купели струи и тогда Тимофей радостно побежал вспять в избу…
Айда гулять!..
И тогда Тимофей хохоча и визжа от хлада хмельной веселый вбежал в утлую избу неся бережно и весело впереди себя огненный свой необоримый неистовый кол ствол…
И тут изба показалась ему малой мелкой и показалось ему что фаллос его сейчас уткнется упрётся как рог быка в противную срубную стену и проломит просквозит пройдет сквозь неё как нож срезень чрез крупитчатый снег…
Тогда вдова открыла жаркий жадный колосистый лучистый сноп-глаз и отвела откинула подушку с тела безумного терпкого холмистого своего с двубашенной многовратной крепости лакомой прелести своей и зашептала:
— Бей меня! Коли колосом своим! Дави! Грызи! Насквозь! Навека! Насмерть! Отнеси меня на фаллосе бревне шесте дрыне андроне колу своем с постели в гроб! О! Упокой меня на фаллосе столбе роге бычьем кровяном своем! О!..
И Тимофей на вдову Феклу-Кутью яро огненно извилисто возлег.
О! Ой?..
Но тут от тепла что ль избяного дремного томного? Иль оттого, что не успел Тимофей полюбить разглядеть Феклу — но враз как сосулька весной шумно обрушился обвалился обломился сник его ствол… И не возмог!.. О!..
Тогда Тимофей вновь яро спешно сметливо выбежал из избы и поставил ствол охочий охотничий под ледовую лепетливую струю и вновь фаллос кол колос его яро восстал и он в избу торопко терпко душно вбежал но тут вновь фаллос его опал увял…
— Фекла, пойдем к водопроводу и содеем затеем там, а?.. Но она гневно ленно блудно смолчала…
Тогда в третий раз Тимофей-Измигул к колонке подбежал, но тут на сизых наледях поскользнулся поехал он и нежданно негаданно пьяно криво сел верхом промежностью всей на колонку, как на коня, и фаллосом неистовым и хрупкими нижними курчавыми потаенными власами и орехами заветными ядрами яйцами к ледовой трубе насмерть припал пристал прикипел примерз прилип…
Приковало привязало примотало его насмерть….
Пригорюнился он насмерть… Не может двинуться сойти…
Хочет оторваться — кожа кровавая власатая ломкая рвется губительно жжет точит. Не дает оторваться…
Не может оторваться Тимофей-Измигул…
Нагой на колонке ледовой стоит верхом колышется сидит…
…О русские лихие повольники мужи! Где вы?..
И вы скакали верхом на гулевых овсяных боевых конях а теперь бражные нагие стынете верхом на ледовых колонках! Ах!..
А потом вздохнув Тимофей всадник ледовый непутевый улыбчиво окрест глядит глядит глядит…
А окрест!..
А окрест чудят ворожат рассыпаются чуть пылят чуть чадят чуть горят палят чародейные лунные жемчужные рождественские холомы холмы холмы холмы…
Ах, полетать повитать бы снова в них!..
А под луной дальные и ближние деревни очарованны ясны ясны ясны и далеко неоглядно видны…
И тут глядит Тимофей-Измигул окрест и видит далеко, глубоко, чисто, что по всем селам и деревням стоят нагие мужи и они насмерть прикованы приросли нагими огненными рьяными пьяными фаллосами-стволамиколами и хрупкими ломкими нижними курчавыми власами и орехами ядрами яйцами к трубам водопроводным…
И так стоят верхом на колонках по всей чистшей заснеженной Руси нагие ночные ледовые медовые мужи…
И уповают и улыбаются покойные смиренные ждут мяклых теплоструйных весенних добрых ветров Руси…
И ждут по всей Руси весны и талых вод воли прикованные очарованные лунные рождественьские тайные ночные нагие святые мужи…
…Господь!
Скорей многоводную многошумную весну пошли!.. чтоб оттаяли и колонки и вдовы и мужи пианые моей Руси!..
И!
Держи на Руси голову поклонну, сердце — покорно, душу — униженно уязвленно, а фаллос — прикованно! То-то!
Последняя была воля гульба на Руси и та застыла померзла.
Господи где же последняя воля?..
Но где-то в полях холмах переславльских алмазных святых чудящих Богородица Сошественница бережется таится хоронится грядет со Младенцем бродит бродит бродит…
Тогда!..
Но тогда!..
А тогда! О Боже! Что это?..
И!..
Тогда в нощь пошли задули святые ветры весновеи теплые щедрые иерусалимские малороссийские дальные одеяла пелены летучие светлые светлые ветры ветры ветры…
О Господь! Ты веешь? Ты жалеешь?..
И Ты насылаешь теплый ветр ветер как теплое одеяло овечью летучую милоть чтоб Богородице Роженице в полях ледовых со Младенцем было теплее нежнее!
И пошел воцарил в полях несметный ночной светлый ветер
И снега враз обмякли сотлели изникли сомлели ручьями тайными хрустальными запели зашумели и на избах запели капели
И Тимофей умирающий замерзающий на ледяной трубе почуял как отпустило его как смертная труба под ним обмякла потеплела и иней ивень смертный игольчатый пушистый знобкий на ней стал водой млявой лепетной весенней капелью
…О Господи как же Ты жалеешь!
Бог до людей как мать до детей!.. Ей-ей!..
И сошел со смертной трубы тишайший Тимофей…
И по всей Руси сошли с ледовых колонок алчные лихие ледовые пианые мужи мужи мужи…
Господь дай им!..
И Тимофей-Измигул на очарованных неслышных послушных ножных перстах высоко тихо тихо прошел в дивных милых теплых лепечущих снегах и вошел в избу и сказал Варваре-Фекле-Кутье:
— Вдова святая! Фекла талая моя! Мы хотели грешить любострастничать в Ночь Рождества…
Да Господь не дал нам…
Надевай свой древлий русский малиновый маковый кумачник
сарафан… Пойдем в холмах святых летать витать… Будем Богородицу Роженицу со Дитем Ея новорожденным озябающим искать в сиротских русских холмах…
И тут он содрогнулся сокрушился, воспомнив тех семипалатинских слепых низких квелых заблудших гусей лебедей скворцов что не могли летать в русских небесах…
И перекрестился и сказал:
— Пожалей помилуй Господь!.. дай нам полетать…
И Варвара молчно покорно покойно встала с постели напрасной горячей от тела чудного её и надела сарафан, а Тимофей накинул на плечи рамена прекрасныя ея свой обильный бухарский чапан а сам надел белую вольную долгую рубаху…
И они тихо босо вышли из избы и пошли и встали под сильный светлый ветр благоуханный дальный на высокой жемчужный холм над селом спящим Едрово-Голь…
И тут светлый ветр прибыл словно ждал их и наполнил пьяным сладким шалым крутым крепким воздухом её сарафан и чапан и его волнистую долгую рубаху, как лиющийся парус…
И вначале они привстали на ножных перстах и потянулись ввысь выями как лебеди а потом легко пошли полетели со холма сорвались летуче…
И ветер понес переставил их на другой жемчужный холм…
И Варвара-Фекла-Кутья святая русская вдова только охнула:
— Ох Господи как страшно! как хорошо! как вольно!…
И полетела в маковом малиновом блаженном сарафане своем по холмам чудящим творящим обсыпанным рождественьскими несметными алмазами звезд’а#ми жемчугами…
И Тимофей-Измигул изловчился подпрыгнул и полетел вослед за ней в белой льняной рубахе своей расставив раскидав разметав руки и как бы оберегая перволетящую Варвару-Феклу-Кутью…
…Варвара! Летящая вдова!..
Иль ты Русь сама?..
И куда? куда? куда?..
И они полетели в холмах переславль-залесских…
Далеко далеко далеко…
И искали Святую Роженицу со Дитем Святым Новорожденным в холмах да не находили…
И от холмов переславль-залесских к валдайским холмам их понесло их повело…
И унесло и увело…
О Господь!..
В Нощь Рождества убито темно бездонно все спят на Твоей Руси…
И лишь двое блаженных — Варвара-вдова и Тимофей-юрод летают витают ликуют ликовствуют бродят в лунных святых жемчужных холмах Твоих…
Господь! дай им…
И всем кто спит и не спит в Святой Светлый Ветр на Святой Рождественской Руси!..
Господь!..
Гряди!..
…Однажды дервиш Ходжа Зульфикар вместе с сыном своим Касымджоном-Стволом сидел в пустынной вечереющей ура-тюбинской чайхане и вдруг закрыл глаза словно безумно вспомнил нечто нечто положил руки на голову и долго сидел так…
Куда ушла душа его? куда?..
О какие пределы билась душа его как птица влетевшая внезапно тайно в окно кибитки и бьющаяся о стены слепые?..
О стены вселенной! о которые бьется душа человеческая — а что там? а что там? а что там?..
Там один Аллах!..
И дервиш долго сидел молча молча молча а потом стал шептать древнюю Песнь Саньясина.
И шептали снежные уста его:
— Раздайся песнь! Пой громко эту песню Саньясин! АУМ ТАТ CAT АУММ! Пускай в тебе угаснет жажда жизни!.. Она влечет душу от рождения к смерти и от смерти к новому рожденью!..
Не знают истину все кому грезятся бессмысленные сны: отец мать дети жена верный друг…
Там где ты думаешь найти свободу — ни этот мир ни тот тебе не может дать…
Бесплодны твои искания в святилищах и в книгах…
Я отвергаю жизнь и здесь и там — все небеса и землю и самый ад и все страхи и надежды… Так рви свои оковы отважный Саньясин! Не обращай внимания на то — живет твоя плоть иль умирает уже… Её задача кончена и карма пусть её уносит… Уподобляйся вечно бегущему потоку! АУМ ТАТ CAT АУММ!..
…Дервиш ты вспомнил тысячелетнего монаха Саньясина и вечную Песнь его?
Касымджон-Ствол сказал:
— Какие у него были глаза и волосы, отец?.. Как звучал его голос мимолетный скоротечный преходящий?.. Я знаю песнь его но хотел бы увидеть его во плоти земной пыльной дальной отец!..
Тогда дервиш открыл глаза и убрал покойные руки с головы своей и озарилось лицо его.
И он сказал:
— О блаженное Колесо Сансары Колесо Превращений! запредельное запредельное! запредельное!..
И все мы плывем живем на Колесе необъятном этом!
Истинно сказано: «Великий квадрат не имеет углов а великое Колесо не имеет пределов границ рубежей!»
Но Саньясин сошел сорвался с Колеса и ушел за те пределы и нам его не увидать! ни в образе человека ни в образе зверя ни в образе растенья или камня!
Сын мой смертный Касымджон-Ствол, но там пни свежи и монах бежит за рубежи души души души! да!
А в Последние Времена многие человеки уйдут за рубежи души…
А там Шайтан Сатана ждет алчет их!..
Сын мой, но был в рамитском ущелье монастырь мусульманских монахов мистиков суфиев-аскетов и там был Укульссак-Духна-ЧормазакКаландар и он молится Богу всякий час и ненавидел ночь и сон её, ибо она отнимала его у молитвы, у Бога…
Но весной когда цвели рассыпались дышали в ущелье снежнокудрые безвинные алычи и груши и яблони — он маялся сокрушался ненавидел цвет жемчужный их ибо святые текучие духмяные падучие лепестки соблазняли отвлекали его от молитвы и тайных бесед с Богом его…
И тогда он брал топор лесорубов и рубил деревья цветущие чтоб не мешали ему Бога любить…
И много безвинных дерев он порубил погубил повалил в шумящем обильном цвете их…
Но вот однажды он пришел с топором на вершину горы Рамит-ФанЗвезда и тут увидел одинокое цветущее дерево дикой сливы.
А под деревом бил роился родник и там пила воду из дивных камышовых осиянных лепетных перстов своих вдова Кусс-Камышш-Халва-Ханна из кишлака Гульдира-Сафеддак…
И монах суфий аскет солончак Укульссак-Духна-Чормазак-Каландар увидел вдову спелотелую и родниковую воду протекающую в её перстах и насмерть навек запредельно возлюбил её и руки её и ноги и воду родника в её перстах…
Весна была тогда окрест а на вершине горы блаженной Рамит-ФанЗвезда был веял вешний святой плотоядный пряный от цветущего шиповника и боярышника ветр…
И он гнал гнал гнал Укульсакка-Духну к Кусс-Камыш-Халва и её гнал гнул к нему и аскет от медового ветра и адова соблазна и плотьского блудного внезапного возбешенья на вдову с топором в руках бушующих камнем упал пал пал пал объял усладил взял! айя!..
И все её платья изоры ичиги бусы изорвал — растерзал как памирский белый снежный исполин волк попавший в сеть для алмазного ферганского фазана! айя!…
…Аллах упаси!.. не дай весной встретить покорную спелотелую невнятную вдову на вершине горы блаженной у хрустального родника! не дай!..
Но!.. Дай!.. Аллах!..
Но и в любви аскет суфий Укульсакк-Духна не выпускал из рук топора, а потом опустошенно сказал:
— Кусс-Камышш-Халва ты шайтан! я рубил цветущие безгрешные дерева а надо рубить тебя!.. Ты плотина из валунов камней на реке моей!.. И он изрубил топором все одежды её.
Она сказала:
— Вечный встречный возлюбленный мой Укульссак-Духна!.. Я всю жизнь ждала тебя! Руби меня! Я люблю тебя!.. У оленей гон бывает осенью а у тебя весной! блаженный мой
Укульссакк-Духна!.. Я узнала твой зебб! и теперь не боюсь твоего топора!.. Руби вали меня!.. Олень мой!.. Я насмерть на века люблю тебя!.. Подрубленно поваленно люблю люблю тебя! олень олень люблю тебя!..
И она омылась в роднике и не поднимая не собирая с травы одежд своих счастливых в прах изорванных осиянная нагая нагая нагая ушла. Навек Кусс-Камышш-Халва-Ханна ушла…
А Укульссак-Духна навек насмерть остался у родника на вершине горы Фан-Рамит-Звезда с тунным постылым топором своим.
И он ждал ночи и Плеяд её и Бога ночного своего, чтобы воззвать к Нему и молить о грехе своем…
И ночь пришла и Плеяды притекли и Укульссак пал на колени на вершине горы и стал взывать к Аллаху…
Но Аллах к нему не приходил не приходил не приходил…
— Йыыыы!.. Йыннн!.. Господь мой! что покинул меня? что не слышишь меня? где где где Ты Ты Ты Ты Ты?..
И тут встала древляя зороастрийская звезда любви Тиштар.
Звезда сноп костер огня и она стала жечь поедать жалить УкульссакаДухна, ибо Тиштар — ночное палящее солнце для всех влюбленных на земле, а их мало! да!..
И тут луна встала над блаженной горой Рамит-Фан-Звезда…
И суфий молил звал Бога но Бог молчал…
…Не знают истины все кому грезятся бессмысленные сны: отец мать дети… жена жена жена… вдова… Кусс-Камышш-Халва!.. айя!
И тут Укульссак-Духна увидел, что луна жемчужною парчою пехлевийской мешхедской одинокую дикую цветущую озябающую на горе сливу облила обдала убрала…
И тут монах увидел что у сливы было два дивных округлых девьих женственных женовидных сросшихся ствола.
Двустволая нежная трепещущая молочная жена млечная живая слива цветущая под луной была была была…
И суфий глядел на неё и шептал:
— Слива… двустволая нежная сестра жена алавастровая млечная молочная Кусс-Камышш-Халва-Ханна лунная трепетная я люблю тебя навек!..
Ты не ушла? ты не ушла? ты не ушла? возлюбленная лунная… ты не уйдешь?.. ты не ушла любовь моя!..
И Укульссак-Духна обнял сливу за кроткие розовые пахучие текучие в ночи ветви ея и поместил забыл свой зебб между шелковистых круглых ладных стволов ея словно меж сахарных ленных спелых лядвей Кусс-Халвы и забылся задохнулся умер ушел блаженно задремал:
— Кусс-Камышш-Халва вдова возлюбленная моя млечноцветущая снежнопарчовая слива жена кроткая моя! ты не ушла! ты навек насмерть со мной! Со мной любовь моя!.. Моя!..
И так он стоял под зябкою хладною луной и под звездой зороастрийского свирепого священного любовного огня Тиштар! Тиштар! Тиштар!..
И ела свято жалила жгла его звезда Тиштар…
И никто не видел его на вершине ночной горы Рамит-Фан-СитораЗвезда…
Но видел Аллах и улыбнулся в небесах…
И тут перестала жечь жалить уморять его звезда Тиштар! айя!..
Ибо это не плотское вожделенье возбешенье а вечная любовь была…
А вдова Кусс-Камышш-Халва Ханна с того дня как зверь пошла сошла в вахшские тугайные комариные низкие несметные леса где бродили витали летали бухарских тугайных оленей летучие златостада стада стада…
И там она возлюбила возжелала Гула-Хангула золотого вожака вождя убийцу рогача властителя всех оленьих стад.
И осенью когда полетели в терпких виноградных винных небесах черные аисты и белые стерхи слепогонный хмельной Гул-Хангул и Кусс-Камышш-Халва-Ханна кроваво блаженно неразлучно двуедино скакали носились блуждали в тугаях…
И олень трубил как походный военный зулькарнай-труба а вдова шептала:
— Укульссак-Духна! мой спелый вечногонный олень-хангул ты навеки насмерть со мной со мной а я твоя твоя!.. айя!..
И Аллах простил их в небесах!..
И тогда дервиш Ходжа Зульфикар сказал:
— И устали они быть человеками… И ушли за рубежи души…
И Укульссака-Духна суфия аскета монаха смертно неотвратимо потянуло к деревьям и он ушел ушел ушел в деревья в деревья в деревья, которые губил неодолимо прежде…
И Кусс-Камышш-Халву вдову смертно неоглядно нестановимо исступленно потянуло к зверю и она ушла ушла ушла во звери во звери во звери…
И Укульссак-Духна стал сливой деревом…
И Кусс-Камышш-Халва стала оленем…
Но вечна необъятна загробна была их любовь и потому всякую весну олень приходил к цветущей сливе и сладко воспоминая маясь окунал опускал дрожащую голову в духмяные блаженные трепещущие ищущие страждущие ветви ветви ветви!..
О несметно беспредельно Колесо Сансары Колесо Превращений!..
Дервиш сказал:
— Но несметна беспредельна свята и любовь весенних преходящих
скоротечных человеков!.. Аллах!.. дай ей!.. Дай оленю у сливового дерева!..
…Однажды Касымджон-Стебель сказал отцу Ходже Зульфикару:
— Отец, мудрец, я возлюбил девственницу Уффля-Бойчочак… Я много дней и ночей безумно бездонно перезрело стою у её сырого дувала и гляжу на неё, но она не глядит на меня, но она не любит меня… Как соблазнить алую горянку дикокозью змеиную стреловидную дев
ственницу дального кишлака Бартанг-Баррак?.. А она не глядит на меня — как её обнять укротить обуздать?..
Тогда дервиш улыбнулся и сказал:
— Ты видел как искусный рыбарь ставит сеть-мардушку-ловушку в узкую протоку меж двух текучих скал и стреловидная крапчатая святая ханская форель неминуемо неизбежно идет в смертную сеть?..
— Мудрец, но горянка мудрей мутней и злей чем обреченная летящая в сеть форель!
— Ловец, а ты дождись когда пойдет из ущелий Ветер Алых скороспелых вишен алых скороспелых девьих вишен ветр!..
Когда пойдет потянет из ущелий ветер шалый вешний ветер смол трав жуков камней очнувшихся стрекоз муравьев ручьев родников мух грязевых святых троп дорог ветер святого мумие пьяный Ветер Алых вишен
И этот ветер будет спело гнать сбивать с ног всех влюбленных сметать с напрасных ног Ловец дев нетронутых! жди ветра алых наливающихся быстрых вишен!..
…О где мой дальный Ветер Алых вишен где где где он навек устал стал навек уснул в траве златой запутался прилег прилег? о…
…И тогда Касымджон-Стебель ловец дев стал у дувала Уффля-Бойчочак и стал ждать Ветра Алых вишен…
И вначале пришел альпийский злой ветер вечных снегов и он нес снег и песок ледяной…
И Уффля-Бойчочак прошла с ведром к реке и не взглянула на ловца и она была как ледяная вода в ведре…
И много дней Касымджон у её дувала стоял как второй дувал и ждал уповал и уже пришла весна и отцвели миндаль и персик и урюк и вишня…
Но ветер алых скороспелых вишен не наставал…
Тогда Касымджон-Стебель в последний раз пришел к дувалу — а он был от любовной лихорадки-болезни чахл и худ и всякий ветр его уже шатал — и тут стреловидная Уффля-Бойчочак змеекоза неприступных скал с ведром кудрявых вод от реки весенней пошла
И тут нежданно неоглядно дико как землетрясенье двигнулся пошел пошел пошел Ветр Алых скороспелых вишен от бушующих проснувшихся ущелий…
И на глазах Уффли и Касымджона сад вишен белых нежных стал враз атласно ал ал ал…
Но ветр безумный не переставал не уставал и он согнал погнал гнал гнул Уффлю и Касымджона и опрокидывал ронял их в несметную восставшую траву траву траву…
И он Касымджона на Уффлю поставил подъял и держал томил и помогал и платья и рубахи и изоры и джурабы ичиги и кауши сапоги сметал и путал и уносил и обнажал их первотела безвинные в последний раз…
Тогда Касымджон прошептал:
— Возлюбленная моя Уффля-Бойчочак все вишни твоего сада враз стали алы и две сокровенные тайные вишни черешни твоих сосков девьих враз стали явны наги алы и ал наг открылся стал твоих спелых сахарных ленных ног тюльпан ног мак
О сладок алый алых вишен набежавший обнаженный божий урожай
О расплескался разметался в Ветре Алых вишен хрупкий скоротечный алый твой святой елейный лестный как халва сладчайшая всей Бухары и Самарканда алый мак тюльпан
Отец Уффли-Бойчочак Курбан-Султан-Ильчя видел но молчал, ибо он тоже в Ветре Алых скороспелых вишен был зачат…
Как и все жители блаженного святого кишлака Бартанг-Баррак.
Уффля! Уффля! уллья! уффья!..
Ветер Ал!..
…Франциска-Медея-Агарь!..
Имперья после смерти тирана словно семья после смерти кормильца отца — разбредается она.
И брат щерится на брата и во блуд склоняется сестра…
Имперья русская рушится а народы объяты голодом и алчбой и жаждой убивать иноликих а куда бежать?..
Где залив заводь тишины и любви и лазоревых пурпурных пыльцовых мучнистых мускулистых дымчатых стрекоз?..
Я бежал от имперьи от Москвы от Кремля где тати воры самозванцы
Я пришел в твой златолепетный майский глиняный бедный бедный а святой дом на брегу Геллеспонта на брегу Пицунды на берегу Колхиды морском
Ах Франциска Франциска
Я пришел в твой кудрявый сиротский дом под белокаменным беломраморным эвкалиптом
Эвкалиптовая настойка лечит больное горло а у меня душа страждет плывет Франциска
И как ты можешь мне дева лепетная бамбуковая сквозящая помочь если я обнимаю мраморное необъятное дерево и дышу его маслянистым целебным духом а он не может мне помочь…
Но ты отворяешь лучезарно врата во двор где пахнет землей и набухшей лозой и раздавленным младым малахитовым рогоносцем добиблейским жуком каких уж нет на умирающей земле средь умирающих городов
Ах…
Франциска! горбоносая вольная тассилийская верблюдица бедуинка моавитянка блудница древнеегипетских библейских песков! дщерь царей иудейских!
Откуда ты на брегу нищих пицундских морских рыбьих песков песков песков
Откуда ты из каких веков
Откуда на камышовой бамбуковой шее твоей и на птичьей головке на тайном лике где стоят два залива твоих агатовых очей
Откуда откуда глухой тугой платок из верблюжьей шерсти и на платке прорези для глаз от летучих кипучих песков тех пустынь тех колодезей тех незаметенных веков
…Я Франциска! Медея! Эсфирь! Гадасса! Агарь! Шалом шалом…
…Франциска откуда имя твое?
…Моя мать Медея Эсфирь Гадасса Агарь собирала после водяной бури мокрый морской хворост для костров на брегу Колхиды-Эи-Пицунды где Ясон похитил увлек Золотое Руно на десятивесельную ладью ахейскую с остроугольным латинским домотканым парусом
…Франциска двадцать лет назад я был в твоем глиняном доме под этим жемчужным эвкалиптом
И тут я возлюбил твою мать Медею Эсфирь Гадассу Агарь
И тут под эвкалиптом у нас была нощь чародейная заблудшая медвяная блаженная одна а близ эвкалипта-столпа света не бывает ночей а здесь всегда светло а твоя мать при свете древа яро любила объяла кусала ласкала меня
И нощь была бессонна от ласк и от эвкалипта осиянного светла а эвкалипт это вечная луна
Франциска а может ты тайная божья дщерь пригульная моя?..
И вот имперья рушится гибельно как камнепад в памирских горах и мне страшно…
И я пришел сюда в заводь тишины где двадцать лет назад твоя мать возлюбила меня и младые гонные наши тела бились у эвкалипта как пицундские вымирающие бабочки махаоны у огня иль жуки рогоносцы любвеобильные пылящие святой малахит-пыльцой в сахарных жирных атласных цветах магнолий
А?.. Ты?.. Дочь эвкалиптовая лунная моя?..
Но она не слышит меня… а только лепечет повторяет как в дыму в бреду мои слова…
…И там у эвкалипта мать полночная подлунная древляя полнобезумная моя встретила и возлюбила на миг на ночь захожего странника азиата чужака
И родилась восстала я из семени моавитянки и азиата восстала я
И мать назвала меня Франциска Медея Эсфирь Гадасса Агарь а родив меня навек сгинула ушла в ночь как полная луна к отцу Яхве бесследно ушла ибо устала быть сиротой в чужих народах городах языках
Аааааа… Элохим… Господь… YHWH… Адонай…
А разве есть на земле божий народ иль малый язык иль любая земля где бы не пылило семя иудейское?..
И так пылит святое семя преломляется переливается как иерусалимский граненый алмаз искажается озябает но вспыхивает опять!..
А ты кто? как имя твое? народ твой? семя твое?..
…Я таджик Тимур Касым я пришел от памирских гор где в ночах горный монолитный сокровенный козел нахчир архар винторогий рогом до звезд достает а одновременно несметным зеббом стволом полощется остужается усмиряется в родниках пропастей бродит достает до дна серных целебных вод зыбей
Рогом доходит до звезд а зеббом достает до дна пропастей!.. Ейх! Ей!..
…Ейхх! Тимур ибн Касым винторогий памирский мой путник а мой народ святой кочевник а мой народ уходит из Руси как крыса провидица бежит с гнилого корабля как божий червь струится из яблока когда его рушат ножом когда яблоко исходит переливается переходит в червя когда мертвое опустошенное яблоко становится живым плодовым червем… О!
Гляди путник — караван крысиных крикливых плаксивых караван вселенских бродильных блаженных червивых иудеев покидает рухлую съеденную Русь
Гляди скоро все иудеи из Руси изойдут
Усь! Уйсь! Гойда! Усь!..
Но!..
Я останусь я осталась одна верблюдица Яхве на брегу пицундского блудного чужого песка
Я останусь осталась одна как заброшенная снежнозапорошенная деревенька среди псковских бездомных сиротских равнин Руси где забыли Христа
О Господь что поставил Ты породил на земле слепоокие девьи нежные народы которые не видят как идет к ним божий кочевник народ иудеев мой — и в одной руке у него — Божья Книга Святая а в другой руке — злато мзда для мира сего
И в одной руке он несёт Бога а в другой — злато…
А у народа россов в одной руке бутыль мутного самогона а в другой — меч для завоевания иных народов…
Но вот самогон объял обуял его и он пал пиан в глухие лопухи и конский щавель, что стал выше изб, и там сиротски лежит и меч ослеп лежит рядом с ним…
И вот приходит народ кочевник чтоб властвовать над вами а вы не знаете что он не гость а он хозяин…
Один есть хозяин народов — Бог…
Бог — небесный хозяин а земной — народ иудеев мой…
И за то что не смиряетесь и не принимаете его как хозяина на земле своей — вы станете кочевниками несметными на земле своей…
И будете избиты изгнаны из пределов своих своими же восставшими пенными рабами и ваши кремли исторгнут царей князей и станут местом тли и татей
И воры поселятся во дворцах и черви в больных плодах и мыши в измятых избитых храмах
И мир мечется и мечутся народы в поисках хозяина а хозяин приходит к вам а вы убиваете его слепцы.
Гляди на Америку — там мир воля и богатство ибо там правят сокровенные необъятные иудеи…
Ейхх!..
Шалом путник Тимур ибн Кассым ты тоже бежишь от гиблой русской имперьи осиротевшей без тирана Сталина и ищешь хозяина и обнимаешь белодымный целительный беломраморный эвкалипт у моего дома…
А ты обними меня винторогий архар памирский мой и зеббом рогом несметным взойди в бамбуковых моих дивносмуглых лядвеях державных
Гляди я последняя на Руси усыпающей бедуинка песчаница ящерица изумрудная златая моавитянка иудеянка
Гляди — мои сахарные пирамидальные груди мои неслыханные шары ягодицы как каменные ядра у стен русских забытых монастырей крепостей
Тимур-архар тронь мои груди тронь мои ягодицы тронь мои заветные сладчайшие плотяные божьи камни…
И ты воспомнишь как был налитым зеббообильным архаром в горах Памира и зеббом полоскался в родниках а теперь полощи крутой зебб ствол в лоне бутоне маке неопадающем сокровенном моем родниковом тишайшем сладчайшем
И она меня окружает вначале бамбуковыми а потом ногами вдруг враз вмиг змеиными обвивает опутывает перстами руками извивается как водорослями меня меня мя опутывает как паук муху блаженную как опиекурилыцика дым иссык-кульского святого небесного пурпурного отуманенного одурманенного запредельного вожделенного мака мака мака
И она меня обнимает как двадцать лет назад её мать
…Франциска а вдруг ты дщерь моя?..
Но! но… но…
Я в твоей святой плотяной забвенной паутине блаженной блаженная иудеянка
Я в дыме твоего гранатового лазоревого рдяного в смуглых лядвеях нагих отворенных детородного мака мака мака мааааа рдяные два лепестка которого никогда не опадут хотя увянут и я в дыме мареве забвенье готов их ловить переспелыми алчными устами…
Но! но она меня вдруг отстраняет но она из моих рук ног уст выходит выскальзывает в шелковом своем пурпурном скользком ветхом платье древнебиблейском хитоне милоти
…Айх! Шалом шалом!..
А теперь Тимур Касым архар ярокаракулевый несметнокурчавый взойдем на эвкалипт…
Иль не знаешь что по ученью прозренью друидов человеки взошли явились на землю от прародителей дерев и я родилась в мае и мой прародитель эвкалипт белокаменный светломраморный осиянносахарный
…А я родился в августе а мой праотец кедр ливанский…
…А взойдем по стволу нагому шелковому на вершину эвкалипта мой возлюбленный кедр ливанский архар памирский винторогий…
А с вершины эвкалипта ты увидишь свой кедр ливанский ты увидишь всю имперью русскую рассыпающуюся и на ней народы и племена восставшие алчные кровожаждущие крови братьев а жены алчут вавилонского блуда а девы разврата и злата
И она цепко скользит по необъятному нагому стволу эвкалипта хватаясь за его облезающую живую шкуру кожу кору косматую лохматобогатую
И я в мареве эвкалиптового сонного масла скольжу по стволу за ней вослед как лунатик хватаясь за лоскутья шкуры струпья жемчужные длинные хлесткие жгуты слезающей коры ветхого облезающего эвкалипта
…Франциска Медея Эсфирь Гадасса Агарь ты изорвала утратила избила лазоревое шелковое свое древнебиблейское платье хитон и вся нагая на вершине эвкалипта
И только глухой платок на птичьей возлюбленной голове горбоносой плывущей твоей
Медея Агарь сними платок
Медея ты нагая как ствол эвкалипта шелковый твой
Медея а вдруг ты дщерь моя?..
…Тимур Кассым памирский винторогий архар зеббообильный зеббовинторогий Божий козел!
Гляди — отсюда вся русская безбожная имперья видна до дна до каждого народа и языка…
Но не за тем я сюда тебя привела
Гляди — отсюда видны пути моего святого народа-отца кочевника и бегство его из кровообильных русских пространств…
Вот народ-богоизбранник пришел к народу богоносцу — от обоих кровь полилась и кости убиенных потаенные обнажились и перламутровой повальной саранчой полегли обильно в полях и сибирских тайгах…
Но не за тем я сюда тебя привела вознесла
Ах Таласса! Таласса!..
Гляди в лазоревое чермное море — там всегда мятеж волн там буря водяных гор хребтов — но гляди — видишь там мается дряхлая ахейская десятивесельная ладья с остроугольным латинским домотканым парусом
Гляди Тимур — там Ясон аргонавт там у него на яблоневых могутных коленях плещется вьется нагогрудая Медея-змея!..
Гляди — они уже двадцать пять веков не могут к берегу пристать ибо гребцы мертвы а парус насквозь дряхл рван и пропускает ветр и Ясон Медея алчут пресной воды и Ясон пьет кровь из сосков Медеи и мучит её солончаковыми кинжальными губами как новорожденное дитя засушливую мать у которой нет в груди кормильного молока!..
Но она сладко бредит шепчет: «Это бред миф блуд античных пианых скороспелых поэтов: Ясон провел всю жизнь и всю смерть у моих грудей и никогда мне с Главкой не изменял…»
Гляди Тимур — на Медее нагой Золотое Руно и она кутается в него ведь хладен морской ветр двадцати пяти веков но гляди гляди мой архар мой несметнокурчавый горный козел — руно свежо словно сегодня его сорвали с овна с барана — и оно все в кровяных подтеках следах!..
Ай мой курчавый несметный Тимур архар козел — не с тебя ль нынче сорвали заживо его? айх…
Тимур Кассым я смертельно сошла с ума… я больна… гляди — я вся нага я вся из огня… гляди возлюбленный мой… я вся в огневице! в россыпи в сыпи рдяной гранатовой… карбункул что ль всю охватил меня… гляди — это с меня сорвали мое древлее руно кожу… возлюбленный не трогай не тронь не люби меня!..
Элохим! Господь! YHWH! Адонай!..
Ты поставил чуму холеру сифилис рак на пути блуда греха но слишком разросся грех и он стал побеждать болезни эти и тогда Ты воздвиг новую стену на пути греха!..
Но зачем Ты воздвиг её во мне… у меня чума XXI века… спид… но сейчас здесь на верхушке эвкалипта-отца XX век, но зачем же она пришла из XXI века ко мне сюда…
И тут она срывает с себя с горбоносой птичьей бамбуковой головы с лица глухой верблюжий платок с прорезями для песка
И тут я вижу что это с неё сорвали кожу руно что весь лик её обсыпан живыми предсмертными скорыми животленными мясистыми рубинами и её древнебиблейские очи очи бережно и тихо глядят на меня хотя из-за густых пагубных рубинов не могут глядеть они на меня на мя
Но глядят! Хотя удушают их рубины и скоро победят уморят.
Но глядят преданно бездонно на мя и радостные зачеловеческие глядят на меня.
И глаза эти боле чем жизнь чем смерть чем чума…
…Гляди Тимур архар — я могла стать смерть рубиновая твоя…
Ведь спид передаётся в любви но я отринула тебя… хотя к тебе повлеклась…
Но бежала от тебя в ветвях…
…Франциска-Медея-Эсфирь-Гадасса-Агарь но я люблю тебя тя я люблю текучие плакучие рубины твои я бросаюсь к тебе возлюбленная моя
И тебе некуда бежать уйти от меня в этих сахарных маслянистых ветвях…
Я хочу уйти с тобой насмерть заживо сойдясь сцепившись смешавшись я бегу рвусь вьюсь за тобой в ветвях возлюбленная любовь смерть святая родная чума моя! айх!..
Да не могу я её в ветвях изловить настичь поймать
Она вьется льется как каменная куница в златых сырдарьинских камышах тугаях
…Франциска я знаю теперь… Ты дщерь моя… от той ночи… от того эвкалипта… от той Медеи Эсфирь Гадассы Агарь…
И я спасу тебя…
Иль уйду с тобой в смерть на века…
Но она не слышит меня…
…Тимур архар возлюбленный мой гляди гляди гляди — содвигается спешит ко брегу ветхая Арго ладья…
Но как только подходит к брегу — ветер меняется и гонит её назад…
И так двадцать пять веков мается надеется она…
Гляди — ветер дует к берегу к эвкалипту и впервые за двадцать пять веков Ясон вор Золотого Руна и Медея змея убийца двух неповинных сыновей вновь ступят на брег Колхиды и отведают пресной воды ибо Бог наказал их за воровство и убийство двадцать пять веков в море блуждать и жаждать алкать ручья
Тимур Архар а за что Господь Яхве наказал обсыпал этими живоогненными рубинами меня мя
Но я хочу к Ясону и Медее на Арго пока ветер их движет сюда
Я хочу зачерпнуть дать им родниковой бзыбьской воды из ручья
…Франциска Медея Эсфирь Гадасса Агарь дай тебя тронуть обнять хоть на миг обласкать тебя дщерь моя
И я вьюсь бегу к ней в ветвях
Тогда она кричит рыдает блуждает верещит уже нечеловечески уже как зверь уже как чайка в бурю тогда она сдирает снимает с лица рдяные кровяные живые рубины чтобы ясно напоследок глядеть на меня
Тогда она сходит срывается снимается спадает слетает с ветвей…
…Ввозлюбленный ты меня тронешь и сам от крови кишащей моей станешь чума и станешь рубинами живоогненными яр богат
А я ухожу улетаю на Арго к Медее и Ясону — гляди уже ветер опять архейскую вечную ладью от брега круто слепо погнал но я успею их настичь напоить нагнать…
Элохим! Яхве! YHWH! Адонай!.. Помоги мне помилуй мя…
Тогда я вослед за ней срываюсь с ветвей но душа моя лишь нарождалась тогда как молодая луна в памирских ванчских кулайхумбских ледниках а плоть моя давно родилась и была труслива пуглива и сильна…
И я дрожащими руками вцепился в ветви и остался в ветвях…
А она улетела одна…
Пятиименная божья пернатая птица…
Пятивесельная ладья…
Дщерь родимая моя?..
…Погляди погляди возлюбленный нечаянный встречный случайный Тимур Тимофей поэт песнопевец одинокий одинокой русской имперьи мой мой мой
Там у дувала куст поливной куст живоперламутровый куст бульдонеж расцвел
Ай март болезный шалый ветер с гиссарских плывущих талых хребтов месяц незрелый мой ай живожемчужный куст бульдонеж расцвел
Он не душист как черемуха как роза как шиповник алый не пахуч а досрочно одиноко радостно расцвел
…Ай тонкобровая змеинобровая густоногая немка Урсула Ундина Мария а твой жених Зигфрид Барбаросса Мария светлокудрый златокудрый далеко ль
…Оооо!.. Здесь на окраине родного града гнезда таджиков Душанбе средь темновласых кипучих стелющихся азиатов таджиков он ярозлатоволос
Он далеко он далеко! Он охотится в нежновсхолмленных розовопенных миндальных рамитских горах за горными травяными кекликами и форелью царской чтобы устлать ублажить ими убитыми свадебный обильный хищный стол
Но у кекликов и форелей ныне весенний зуд гон ярь любовь а он охотник палач бродит средь них ослепших от любви с ружьем и ножом
Айо!.. Йо!..
Но он подарил мне белое кружевное пенное подвенечное платье невесты и на охоту улыбчиво ушел…
Он сказал:
— Урсула невеста моя! Нынче март — христианский пост…
Придет соловьиный месяц май и окончится пост и мы сварим свадебный тевтонский суп из голосистых колосистых младых курчавых петушков чтоб они пели всю ночь в нас и не давали уснуть жениху и невесте до утра чтоб стали они к утру муж и жена, и ты Урсула станешь моей вековечной женой в ту петушиную ночь ночь ночь…
В мае расцветет мой возлюбленный куст бульдонеж — и ты станешь моей вечновешней женой… И он на охоту преданно ушел ушел хотя у человеков пост а разве у кекликов и форелей не любовный святой пост
И он ушел а тут талый довременный ветер с гиссарских текучих хребтов пришел напал на меня и его девье платье с меня снял сорвал смял унес унес унес
А тут бульдонеж внезапно вспыльчиво как невеста юннотелая расцвел…
…Урсула Ундина Мария а не ты ль бросила на еще зеленый незрелый незрячий куст жемчужно перламутровое подвенечное платье свое…
…Жених сказал что я стану женой когда бульдонеж зацветет…
…Рано еще цвести бульдонежу а он расцвел не от платья ли забытого белопенного снежнокружевного твоего ль…
…Ай Тимур Тимофей… бульдонеж незрел и я белопенное платье ему отдала…
А я созрела поспела и зачем мне девье снежное платье когда я спело нага нага нага…
А мой отец Манфред Барбаросса умер но оставил в подвале две бочки гиссарского густорубинового густокишащего вина
Ай я забыла что ли платье невесты на кусте бульдонежа когда увидела тебя через наш дряхлый после смерти отца осевший от горя дувал дувал дувал…
А возлюбленный нечаянный неутоленный мой пойдем в подвал где две бочки гранатового блаженного вина стоят бродят густеют молят…
И мы сходим по деревянной шаткой лестнице в глиняный слепой подвал и там пахнет как разрезанным ходжентским свежим арбузом сырой потаенной сокровенной родной землей от которой мы отвыкли в больших городах
И там пахнет терпким вином и сокровенной арбузной землей в которую уйдем претворимся назад
И там пахнет вином смешанным с землей вином упавшим пролившимся на землю
А не из земли и вина ли слепил человеков Аллах их свято перепутав перемешав
…Мой отец Манфред слишком часто сходил сюда в этот подвал земли и вина и однажды у бочки блаженно пал уснул увял
Он был веселым кудрявым речистым вином а немой землею он стал стал стал
С той поры я не входила в этот подвал но сегодня встретила тебя возлюбленный мой и с тобой сюда сошла
И она наливает в меднозлатой дангаринский кувшин кумган свежегранатового тяжкого сонного парчового вина и я пью из кувшина
…Пей пей возлюбленный мой потому что я невеста потому что я нага потому что я забыла подвенечное платье на кусте бульдонеж когда увидела тебя…
Пей пей потому что я лунно нага а губы щеки ноги груди соски мои алы от стыда
Пей пей и ты будешь свято сонно пьян пиан пиан и забудешь что я нага
…Нет на свете такого вина чтоб я забыл что ты нага возлюбленная Урсула Ундина Мария моя моя моя
…А мой переспелый жених Зигфрид охотится на безвинных зверей и рыб в безвинных реках и горах а ты охотишься на меня
А я сижу и жду дома а я безвинная невеста одна одна одна а ты охотишься на меня
А бульдонеж допрежь до срока расцвел хотя нынче среброталый март а не златопчелиный май
А мой жених сказал: “Дева когда бульдонеж расцветет ты станешь жена”
А я пью тяжкую лиющуюся липко парчу из змеиного девогрудого кувшина
…Урсула Ундина возлюбленная моя а твой невинный девий мак о двух лепестках расцвел не опал а он ждет ли жениха иль уже уж жених его сладостно зыбко сонно разбередил разворошил сорвал разъял свято смял
Иль там не девий лепетный домашний мак а дикий алчный шиповник ал иль неумелый ярый жених Зигфрид Барбаросса свой гранатовый фаллос обагрил изорвал о девьи алчные шипы когти шиповника
Иль твой жених Зигфрид не охотник на безвинных дев а лишь безвинных влюбленных кекликов и хрустальных форелей ловец палач
Йа! а!
Урсула ты мак текун афганский одуряющий сонный что ли добавляешь в парчовое вино
Йа! вольное струистое тело мое что-то становится как бочка тяжкая непочатая с парчовым падучим вином вином вином
И я вспоминаю древних усопших шейхов суфиев святой вечно пианой Бухары: “Мы пили наше вино еще до появленья виноградной лозы…” Йы…
Урсула но я еще живой еще не бредовый не сонный еще еще еще
Урсула ты нага нага но я вижу на лядвеях жемчужных твоих густых лишь один пояс из серебряных мягких ослепительных осиянных монист
Урсула я люблю касаться теплого мягкого живучего девьего покорного отборного серебра я люблю его мять сладить терзать покорять
…Возлюбленный мой Тимур Тимофей это древлий рыцарский девий пояс моих предков немцев кочевников Руси и Азьи что костьми заблудшими по разным землям лежат а серебряные монисты листья горят на моих девьих живых чреслах лядвеях тихо звенят шелестят
Слышишь их шелест возлюбленный брат
…Урсула отдай мне сними с девьих лядвей пояс монист текучего серебра! йах! йаффф!
…Тимур выпей еще кувшин тягучей парчи и я тебе серебряный пояс отдам как подвенечное платье отдала
Ах там цветет бульдонеж одинок обречен хотя нынче только март
А жених сказал что я стану женой когда бульдонеж зацветет
И она наливает мне второй кувшин парчового вина и я пью
И тогда она нежно покорно пухово облачно опускается дремно дремуче ложится на глиняный пол но не снимает с льстиво шелковых лядвей древлий пояс серебряных монист
И они лепетно лиются шелестят
И она ложится на глиняный пол и во глиняной тьме винного подвала лишь светится серебряный пояс монист её и тело речное извилистое ночное серебряное текучее певучее нетронутое ее
И она покорно извилисто ложится на глиняный хладный пол а я покорно ложусь на неё и заполняю затопляю разливши телом раздольным своим все шелковые телесные тесные блаженные огнедышащие извивы излучины русла впадины омуты сокровенные устья тела её
…Урсула пирамидальногрудая густоногая среброногая тяжконагая никто не мог разлучить разделить твоих тихих покорных лядвей
Но вот ты вверяешь их мне и я разлучаю их разделяю развожу шелк’овых шелковистых их и отворяю узкие врата и нахожу трещину в гранитной скале и чую лепетный девий неопадный о двух святых бархатистых пыльцовых медовых атласных лепестках мак мак мак а потом зол дик весь в рваных шипах когтях шиповник ал ал ал
Урсула я люблю тебя дево я люблю твой мак я люблю твой шиповник ал
Урсула я срываю мак я срываю дикий шиповник ал
Урсула ты была дева а стала на глиняном винном парчовом полу жена
Ай ли
Ай
А
Хйя
Урсула жена я в жемчужном живоперламутровом телесном облаке твоем блуждаю брожу жена
Урсула я забываю теряю в облаке дурмане винном глиняном арбузном подвале имя твое… Хйя!
Жена мак текун афганский дурман опийный бредовый ты добавила намешала накидала что ли в кувшин вина
Жена там бульдонеж подвенечный невестин незрелый расцвел да… жена…
А вдруг твой жених Зигфрид Барбаросса с охоты вернется да вместо кекликов и форелей убьет меня жена парчовая дурманная как имя тяжкое долгое чужедальнее твое жена жена а былая дева дево возлюбленная моя
Хйя!..
Ты слышишь жена сочный хлесткий гулкий стон стук топора
Кто рубит средь ночи дрова когда все уж на окраине Душанбе спят от парчового вина но я не сплю я вьюсь творю теку на тебе на твоих телесных отмелях лядвеях девьих былых до утра
Я сорвал мак о двух лепестках я собрал дик шиповник колюч и ал ал
Я изгрыз измял истратил испил две груди два млековых парчовых кувшина млека вина
Жена иль ты подмешала в парчовое вино этот мак этот шиповник зол дик колюч ал
Жена гляди уже утро сизое мартовское недозрелое павлинье и твой пояс древлих девьих серебряных монист весь рдян ал словно гроздья клейких брызнувших уже загустевших уже загрустивших свежих гранат
Жена от вина ль липкого парчового макового я прилепился притеснился прибился к тебе к сластям телесным елейным твоим и не возмог отлепиться как бинт с сырой свежей раны бездны язвы сладкой оторваться сойти с тебя всю всю всю ночь до утра
Но слышишь повальный ярый мясной стук топора
Урсула возлюбленная жена моя я просыпаюсь дрожу маюсь от глиняного хладного похмельного подвала от гранатовой ночи мака девьего текуна твоего от опийного повального кромешного вина жена жено слышишь промозглый сырой бег стон озноб топора
Кто всю ночь рубит дрова жена
…Там у дувала стоит древний пирамидальный дымный святой серебристый тополь-арар собеседник моих бессониц мой возлюбленный брат
Там мой верный могутный жених Зигфрид Барбаросса вернулся с охоты и увидел что бульдонеж до срока до мая расцвел а он говорил: “Ты станешь женой когда бульдонеж расцветет”
Тогда он взял двуручный каратагский топор и обманный бульдонеж топором смел смел смел
Тогда он стал всю ночь рубить несметный невинный тополь арар
Вместо того чтоб рубить меня
Вместо того чтоб рубить тебя
Слышишь — тополь тополь родимый заступник пал
Мою смерть на себя взял
Твою смерть на себя взял
…Дервиш сказал:
— Однажды на горе Фан-Ягноб я встретил младую скороспелую млечнотелую склонную Алью Альффию каракиданку
И она увидела меня на горе где дико кислотряпично душно тошно пахло цветущим чашковым боярышником и сразу сняла сорвала с себя цыганское кашмирское свое платье и атласные изоры-шаровары и от неё повеяло неутоленным овечьим семенем сильней чем цветущим знобящим пылящим боярышником…
И я тоже сорвал с себя чапан и перезрело пошел к каракиданке…
Но тут пришла нашла нежданная весенняя обильная туча нашла на гору и упал кромешный гибельный горный ливень на нас…
И нагая пирамидальная прямая отягченная двумя несметными грудями Алья Альффия бежала встала под скалу нагая а я остался под многошумящим многокипящим ливнем в котором сырые гибельные жирные молнии витали стояли угрожали вскипали…
Древо осиянных молний на горе стояло…
Потом туча ушла…
Потом ливень ушел…
Потом древо молний распалось увяло отблистало…
Тогда нагая Алья Альффия каракиданка пирамидальная сокрывала сберегала окружала двумя руками прятала одну избыточную грудь но ей не удавалось и грудь чрез персты ее переливалась…
Тогда Алья сказала задыхаясь от тяжкого послегрозового духа трав и насмерть догола вымокшего выветрившегося боярышника:
— Дервиш я нагая я под скалой хранилась а все равно вся мокрая от ливня а ты а ты нагой стоял под ливнем а весь сухой нетронутый дождем…
Тогда дервиш сказал уходя увядая убегая замыкаясь в глухой халат чапан чабана:
— Алья Альффия! пирамидальная каракиданка о двух пирамидальных
неистовых грудях о двух алчных гранатовых лепестках!.. Я так возлюбил намиг навек на этой горе Фан-Ягноб тебя тебя тебя!..
Так яро горели тело кожа плоть персть душа моя что ливень кромешный несметный на моем текучем тленном теле паром кишащим сырым дымом шел курился высыхая!..
Прощай Алья Альффия! тунно яростно нагая!..
Храни тебя Аллах во всех ливнях и во всех горах! айх!..
Я весь в горячечных струях как в песках…
Я прячу тело обожженное болезное невинное в чапан…
Моему родному Сафару Абдулло — фонтану, вулкану, горной реке, океану… Ярчайшему из таджиков, который никогда не даёт мне забыть мою далёкую родниковую Родину…
…И вот пришла болезнь гибельная и с нею смерть моя…
И я пришел, бежал в родные горы Ходжа Оби Гарм, чтобы умереть…
А в голове моей только гора Ходжа Оби Гарм и козы на ней…
А где Пророки Учителя человеков, и что одна смерть изгнала Их из головы моей? как один пастух — гонит стадо покорное?
И где Спаситель Иисус и Огненный Мухаммад, и Будда Бездонный?..
И что я один со смертью моей?..
И что в последние дни жизни моей друзья оставили меня, учуяв, что смерть ходит около меня?..
Смерть — в чём тайна твоя?
И чт’о у смерти больше тайн чем у жизни?
А жизнь — лишь тысяча сладких возможностей умереть?..
А ты не нашел ни одну из-за вечной жажды любить этот тленный мир?..
Смерть — это тьма, а жизнь — свет
И что тьма выше света? А ночь более дня?..
Столько мудрых слов ты сказал поэт, мудрец, а перед смертью нищ, пустынен, молчалив
Иль страх смерти изгнал мудрость и поэзию?
И нечего тебе сказать перед смертью?
И где Вечные Слова уст твоих бледных тленных?..
Ах, земная мудрость — пыль, прах весенний цвет быстротечный опадающего дерева…
Ах, земная мудрость — ничто пред Небесной Мудростью Творца?..
И нечем защититься? Нечем оградиться от смерти?..
О Боже…
Я гляжу на Ходжа Оби Гармские горы мои с козами курчавыми, и нет ничего в душе моей кроме гор и коз этих…
А где Пророки? Где слова Их, что утешали и возвышали меня, пока смерть не приблизилась ко мне?..
Где Поэзия? Где Мудрость?..
Где Ты Господь Всеотец мой?..
Как у всякого человека есть отец — так и у Человечества есть Отец Творец!
Ты, Господь мой?.. Ты!..
И вот я возвращаюсь к Отцу моему, но хочу, как дитя, вернуться на руки трепетные матери моей…
И что отец — это смерть…
А мать — это жизнь?..
И вот ты всю жизнь боялся одиночества и страшился, чтобы дом твой не опустел, и боялся остаться наедине со смертью…
Но смерть — это Бог и что ж ты боишься остаться с Богом наедине?..
Вот ты говорил: О человече, если дом твой опустел от семьи и друзей — то скоро придёт последняя гостья — смерть…
И будет страшно и пустынно тебе…
Ибо смерть, как тать, ходит в дома одинокие пустынные и забирает одиноких…
Но тут осенило меня в последнем страхе моём: не смерть придёт к тебе, а Господь Отец всех человеков придёт за тобой…
И что сирота боится и бежит Отца своего? И не радуется Ему?
И что ты боишься смерти, которой нет, а есть последний и вечный Гость Твой — Отец Бог твой и всех человеков…
И вот ты горячо возлюбил человеков, которых послал и сотворил Господь — а боишься полюбить самого Господа и не чуешь Любви Его?..
А смерти нет, а есть только сладкая божья задумчивость, объявшая тебя…
Это Господь неслышно невидимо обнимает тебя…как мать новорожденное дитя…
А разве ты помнишь, как мать в пеленах обнимала тебя и кормила соском питательным?..
Вот так ты и не знаешь Творца, Который обнимает, лелеет тебя…
И вот видишь, чуешь Ты Бриллиантовую Алмазную Тропу в Вечность?.. как тропу в дальные лазоревые горы…
И ты пришёл в горы, чтобы узнать Бога, а ты думаешь, что пришел умереть…
Но что так сладостно глядишь ты в хрустальные бешеные волны реки Сиёмы?
Река прозрачна до дна — явен всякий донный камень и рыба близ него и змея, гюрза водяная, как водоросль вьётся текучая…
Что так кружится плывёт голова твоя над близкими смертельными волнами алчущими?
И что ты самоубийца?
И хочешь уйти уплыть в ледяных родных волнах раньше срока, который назначил Господь твой?..
Но я пришёл умереть в родные горы, где некогда провился, взялся, как росток виноградной лозы — и вот я хочу вернуться в колыбель мою и вновь стать ростком озябающим…
И где колыбель — тут и могила моя… земля одна и для младенца, и для старца…
Айххха!..
И что же мне истлевать навек в московской нищей больнице, где пахнет кожей и тленом усопших и чужой смертью, а не моей…
И как отсюда вернусь я к истоку моему, к Богу моему, к земле моей, к воде моей?..
Далёк будет журавлиный путь сей…
Но душа, душа, душа — ты-то что молчишь?
Ты бессмертна в тленной клетке тела — и вот клетка рушится и ты рвёшься из дома своего, как спящий бежит из дома в ночное землетрясенье иль пожар…
Душа, близка воля птичья, небесная твоя, но кто освободит тебя — не я?.. Иль я?..
Но!..
Ах!..
Ах, но одна гора Ходжа Оби Гарм с козами
В последние мгновенья мои заполонила жизнь мою и отягощает летучую душу, чующую вечность…
О Господь мой Отец мой, а за всю историю хоть одна коза упала с горной крутой тропы иль не упала… Вот бараны и коровы падали с троп в пропасти, а коза ни одна не упала Ах, Господь мой, дай мне козью неопадаемость…
Но вот я срываюсь с Тропы Жизни моей
Но что ты убоялся смерти этой? этого сладчайшего мгновенья жизни краткой твоей?
А где был ты до жизни земной этой текучей?
Ты был в Вечности, пока матерь и отец твои, сойдясь, не взяли тебя оттуда — и вот ты возвращаешься в Вечность…
Что ты пловец в реке что алчно цепляешься за прибрежные кусты?
Но река уносит тебя и зачем хвататься за кусты уходящие?..
Где был ты тысячи лет до этой кроткой краткой жизни? иль не помнишь?..
А ведь ты был в раю и возвращаешься в рай…
И что не возрадуешься этому великому возврату?
И что же печалишься, когда видишь в тумане родной дом свой?..
И Господь ждёт у порога…
Но мудрецы говорят, что перед раем есть покаянье и Суд… как ограда окрест райского сада…
О Господь мой! да нет там никакой ограды…
У необъятного Сада нет необъятной ограды…
Нет ограды у необъятного…
Айххха!..
Но вот я пришёл умереть в родные горы и хочу вспомнить великих Учителей и пророков, чтобы Они позвали и упасли меня…
А в голове только гора Ходжа Оби Гарм, и козы бродят по ней, и ни одна никогда не сорвётся, а я срываюсь с Тропы Жизни…
О Господь мой! Отец мой!.. убери этих последних коз и гору…
Пусть попадают все козы и порушатся все горы…
О Господь!..
Хотя бы из-за горы явись, улыбнись, привидься мне, Отче…
Лик Свой хоть на миг яви, как Луна, Солнце и все Звёзды!..
Но сказано в Священной Книге, что тот, кто не умрёт — не увидит Бога!
Не увидит Тебя человек живой, дышащий!..
О Боже…
…Тогда я тороплюсь из жизни моей, чтобы увидеть Тебя, иду к Тебе раньше срока?..
Ах! Но!..
Волны ледяные, кружевные, алмазные, пылящие свежими хрусталями Сиёмы, так близки! так влекут! такие они родные, колыбельные, материнские, как руки матери, лелеющие младенца-агнца…
И я иду бросаюсь к волнам рукам материнским текучим ласковым этим…
И никто не остановит меня…
И Господь мой не останавливает меня…
Смерть, как близка ты…
Смерть, ты стоишь на пороге дома и улыбаешься мне, и манишь меня, а в доме ждёт меня Хозяин, Господь мой и всех человеков…
О боже…
Вот ты сделал несколько шагов к волнам бешеным, сошел к ним — и вот уже сладко остро захлёбываешься, задыхаешься ледяным, острым, гибельным хрусталём…
И каменеют руки, ноги твои…
И тело твоё, уже чужое, летит в волнах от тебя…
И чрез водяные струи уж уже уже видишь в последний раз ты, как душа твоя, светлой алмазной птицей возлетает над тобой, и, как люлька без младенца, уходит в реке пустынное тело твое…
Ах Господь мой! Я иду плыву к Тебе, и кто удержит меня, если Ты позвал меня?..
И вот ты не даёшь Богу придти к тебе, а сам идешь спешишь к Нему?
И нарушаешь волю Его?..
Разве Господь ввергает тебя в лёд реки этой?..
И вот ты бросаешься в волны последние твои, но кто-то бросается рядом, вослед за тобой в серебро, в алмаз, в лёд волн…
Возлюбленная последних дней моих! Ты?
Откуда? Зачем? Твой срок еще далек! Зачем ты?..
О Боже!.. Ах! Бунафшшша! Кумушшш! Нахшаби! Худжаста! Мумтаз Олла Оммо! Убайда! Латофат!..
Зачем ты в этих волнах?
Смерть моя одна в волнах
И я один со смертью в волнах
И зачем ты, возлюбленная моя? пришла в последние волны мои…
Кто послал тебя?..
И разве можно разделить смерть с возлюбленным своим?..
Смерть — это вершина, Эверест одиночества, и разве двое могут встретить Её?..
Нет на земле двух Эверестов…
И вот я бросаюсь к тебе и спасаю тебя в этих последних волнах, а ты спасаешь меня…
И нас двое в ледяных волнах, а смерть одна
И вот нас двое — а смерть берёт только одиноких…
И как мне умереть, когда надо спасать тебя, возлюбленная моя…
А тебе спасать меня…
А смерть одна уходит в волнах…
И тут мы выходим на песчаную дальную отмель жемчужную Сиёмы, и текучий песок течет обрывается, нежно ласково щекочет под перстами дрожащих ног, ног наших…
И вот я хотел уйти к Богу, а вернулся пришёл к тебе, земная любовь моя…
Но я насытился земной любовью, но я устал от земной любви…
И захотел вечной небесной любви…
А ты вернула меня…
Жена — это земля…
И вот ты вернула к земле меня, а я хотел в небеса…
И что на всех родных таджикских горных реках ты будешь оберегать, стеречь меня?..
И вот смерть пришла за одним, а тут двое…
И отступила она…
…И вот возвращается сладостно, блаженно святая гора Ходжа Оби Гарм…
И курчавые козы бегут, резвятся над пропастями и летят к небесам…
И три пастуха бредут ко мне по трём тропам и улыбаются и говорят мне:
— Агнец, мы пришли пасти тебя, чтобы ты не упал в реку, а взошел на вершину…
Тропы разные — Вершина одна…
Блаженный Будда
Блаженный Иисус
Блаженный Мухаммад
Бредут ко мне по козьим троп’ам
И Блаженный Творец с близких небес улыбается нам…
…А я бреду по родным горам к реке Сиёме…
И предо мною гора Ходжа Оби Гарм и козы на ней…
И никого окрест…
Но смерти нет…
Если Бог есть…
Если любовь есть…
Памяти СССР
…Ах Фатима! Ах Фатя! Фатя! Фатенька…
Ты-то за что изникла, истаяла, девочка стрекозка слюдяная грациозная, летучая моя?..
Оленёнок бухарский нежноокий на лёгких летающих прутиках ножках веточках вербных хмельных?
О Боже!..
…И вот весенний глинобитный саманный домик-кибитка на окраине родного моего Душанбе курится, томится, свято живёт, дышит, уповает, длится…
И веет гиссарский кроткий нежный ветерок с гор близких, мятных, маковых, текущих, и мы сидим на младой изумрудной траве во дворикехавли, и пьём гранатовое вязкое уже небесное вино таджикских тучных виноградников…
О Боже!.. Как сладко!.. Как томительно!.. Как упоительно, прельстительно… как страшно… что это кратко…
Хозяин дома — Ахрор-художник — он бродит по дальним горам и рисует горные родники и сокровенные хрустальные алмазные водопады пылящие и дивно трепетно передаёт на холстах их первозданный клубящийся хрусталь…
Его жена — русская художница Анастасия, и она влюблена в таджикский фольклор, в народную песню, в народный павлиний наряд — и вот она в кулябском чакане платье, и в ходжентских сафьяновых телячьих ичигах, и в памирских фазаньих джурабах готовит плов в казане…
И поэт — вечнохмельной апостол дегустатор виноградников, знаток хмеля и похмелья песнопевец Руси и Азьи сладкопевец Тимофей Зульфикар поёт под гитару песни свои щемящие, уходящие в миры загробные и на землю возвращающиеся…
И артист — красавец жгучекудрый Анвар Ассаргадон — царь охотник на дев и жен — с вечной бутылкой шампанского в руках улыбается и глядит прозрачно, чисто, свято, как отец, на ослепительно осиянную девочку — бегущую Фатиму, Фатю, Фатю…
И дивно светящаяся лучезарная девочка Фатима, Фатя, Фатенька — дочь, дщерь, стебель, бутон Ахрора и Анастасии — бегает, скользит, бьётся, ликует льняными прозрачными ножками девственницы пуховыми в молодой траве, сгорая и возрождаясь, летая и упадая, как очнувшаяся очарованная бабочка весеннего проснувшегося мирозданья…
И у неё глаза от русской матери — лазоревые васильковые небеса шелковые древлерусские — с фресок Дионисия и Рублёва…
И у неё власы от таджикского отца — смоляные, неистово курчавые, как весенние глиняные горные ручьи, родники, водопады, как ночи бездонные, бархатные, азиатские, азьятские, таящие пророков и мудрецов… и убийц…
И вот шелковистые васильки русские в бархатистой ночи азиатской гуляют… блуждают… витают… умиротворяют…
И вместе с Фатей носится по траве младой бухарский оленёнок-сосунок Яшка, но мать-олениху его убили охотники-браконьеры, и некого сосать, млечно вбирать, кусать ему, но он сосёт мой палец, погруженный в шахринаусское густопианое вино, вино, вино…
И хмелеет бродит оленёнок и бегает прыгает резвится вместе с Фатей, и ножки их переплетаются в беге их чарующем…
И не поймёшь, не уследишь радостно, где ножки девочки и где оленёнка Яшки ножки брыкастые…
И ножки их переплетаются в беге, а печальные влажные их очи перекликаются… переглядываются…
Ах!.. чуют они печаль бытия… печаль прощанья… чуют они что ль чуткими оленьими ноздрями, что смерть ходит где-то за дувалом…
А смерть всегда бродит за дувалом… даже за самым необъятным…
Ах, в доме шумит ликует праздник, а тихая смерть стоит ожидает за дувалом…
Так Господь повелел…
…Ах, весна таджикская лакомая! ах, ветер находит, набегает, налетает с гиссарских гор, гор, гор — от этого ветра медового неутоленного за одну ночь созревают скороспелые вишни, и утром они станут из изумрудных — рубиновыми мясистыми маслянистыми сладкими гранатовыми…
Ах, и юные и старые человеки за одну весеннюю ночь созревают, как скороспелые вишни чреватые, и хмелем святым наливаются, наполняются…
Но не Фатя! но не Фатя! но не Фатя!..
Ей всего незрелых тринадцать лет изумрудных, скачущих!..
Ах, побудь подольше спящей, летящей, изумрудной вишней, не подлежащей, не подчиняющейся великому спелому ветру, Фатя, Фатя, Фатя…
Ах, девочка хрустальная медовая парящая с очами оленёнка влажными печальными… протяжными…
И вот уже в казане готов, поспел духмяный плов, и запах его бежит пряно над дувалами к соседям, и соседи приходят весёлые нарядные и первый тост Ахрор поднимает, воздымает за соседей…
Ах, ведь все люди на земле — братья, но не все — соседи, и потому сосед ближе, родней, свежей, необъятней, кровней (а не кровавей) брата! да! да! да!
Ах, как сладко!..
Но смерть уже стоит не за дувалом, а бродит рядом… а перелезает через все дувалы…
Смерть — бессмертный вор…
Вот Ахрор-художник безвинный горных неповинных родников и водопадов…
Вот его безвинная улыбчивая русская жена художница Настя, влюбленная в таджикские павлиньи безвинные чаканы, ичиги, изоры, кауши, кувшины кумганы, джурабы…
Вот весь потерявшийся заблудившийся в смоляных огненных кудрях красавец олень артист Анвар Ассаргадон царь охотник на всех дев и жен с вечной бутылкой шампанского в извилистых музыкальных перстах, которыми он ознобно сладко гладит извилистых упоённых дев и жен, улыбается нежно, неповинно, без всякой соринки в воде бархатных очей взирая на Фатю…
Вот девочка Фатя, Фатя, летающая витающая лепетливая струйчатая весенняя только что проснувшаяся бабочка…
Ах, куда, куда, куда ты улетаешь… однодневка порхающая…
Когда жить тебе так мало, мало, мало, бабочка…
Иногда Фатя прыгает на низкий глиняный дувал — и вешний ветер вечный пастух, жених девственниц — её обвивает, обнимает, облегает, опьяняет…
И на ней короткое — до жемчужных колен — алое бархатное платьицеоблачко…
А на вёрткой птичьей блаженной её головке полыхает золотом златошвейная кулябская тюбетейка, из-под которой змеятся вьются двенадцать мелкозаплетённых курчавых косичек…
Ах… а на ногах у неё материнские лаковые малиновые туфельки на высоких каблуках…
Дети любят носить родительские одежды…
Туфельки велики ей — и она сладко зачарованно блаженно стучит бьёт по земле каблуками, то выпадая вылетая из туфелек — то гибко возвращаясь качаясь удерживаясь в них…
Ах, вот оленёнек Яшка бухарский сиротка весёлый опьянённый носится прыгает скачет по юной нежной травке дворика-хавли…
И прыгает на дувал и скачет по дувалу вместе с Фатей…
Но…
Но потом Фатя срывается с дувала и подбегает ко мне и шепчет, шелестит мне на ухо таинственно, горячо, щекочуще:
— Дядя Тима… поэт… я люблю вас… больше, чем папу и маму…
И косички её трогают лицо моё…
И она убегает… качаясь виясь на малиновых лаковых неверных туфельках… как нежный дымчатый прутик ивы на вешнем ветру… прутик… стебелёк пугливый…
И на детском личике её — недетская мука, страданье…
Это от тайной первой больной любви…
И мне до слёз жаль её… Жаль мне её раздирающе…
Спелый ветер раннего созреванья за одну ночь наливающихся скороспелых вишен уже коснулся и её…
О Боже… Рано… рано… рано…
Пожалей раннюю раненую первоцветущую душу её… душу подросточка-подранка…
И оленёнок Яшка подбегает ко мне вослед за ней и лижет мне ухо…
И дышит сладко, нежно…
И словно тоже хочет что-то шепнуть мне, да не может…
О Боже…
Что же будет с нами, с весёлыми, со счастливыми, с радостными?..
Что-то мне страшно от нашего счастья…
…И вот соседи весёлые щедро разгульно пьют гранатовое вязкое дремное шахринаусское вино и едят младой свежебараний дымный томный плов… с иранской зирой и афганским перцем, что горит жжет как зороастрийцев священный огонь…
И от вина, и от ветра вешнего, и от плова дымносладкого, и от перца афганского, и от любви необъятной человеческой и божественной — все смеются, и обнимаются, и целуются, и плывут, текут, как ручьи весенние, и родными неразлучно становятся…
И склоняются друг к другу… и сливаются друг с другом…и друг другом становятся…
О Боже! Ах, Боже!.. О Господь мой, разве не о такой любви говорил и говоришь Ты?..
Но я чую — что-то страшное назревает, надвигается, готовится… как вешняя ливневая туча за горой…
Ах, дворик, ах, домик, ах, вешний струящийся на окраине безвинного, беззащитного моего Душанбе, на окраине моей спящей невинной, беззащитной, беспомощной Родины…
Открытой, безвинной, как люлька ребёнка…
Уже обреченной…
Уже тайными короедами жуками бесами червями нутряными приговоренной…
О Боже…
…Тут мимо домика весёлого проезжает на древнем осле тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин…
Он всегда проезжает там, где царит дух веселья и любви и вина
Он всегда проезжает там, где царят несчастья и беда
Он всегда проезжает везде и близ всех… да!..
Он останавливается у домика, где праздник, и шепчет печально:
— И вот в Кремль пришёл Горбачев… Пришёл тать на русский брошенный беспомощный трон… На троне вор — в стране мор…
О Боже… Что ж Ты попустил… за что? за что?
О Боже…
…И вот уже Ахрор — художник, певец, апостол горных алмазных водопадов и хрустальных родников от меткой братской затаённой пули падает в родник, в хрусталь родника и…
И хрусталь течет, туманится, клубится ранней клубникой, как рубин, как гранат от крови его, и он, он шепчет, улыбаясь, смеркаясь:
— Ах, писать, окуная кисть в собственную кровь!.. искусство выше жизни…
Искусство вечно, а жизнь — смертна…
Ах, Аллах! Аллах дай мне успеть написать, как этот родник-хрусталь стал родник-рубин, стал родник-гранат… да не успею… да пуля слишком метка… кровава… близка… родная пуля таджика-брата…
…И вот уже Анастасия-Настя в павлиньих одеждах бредёт по ночным сиротским, пустынным улицам гражданской войны и ищет мужа своего с гранатовой неоконченной картиной его…
Тогда ночные джигиты с ночного ледяного горящего танка спадают, и бегут к ней, и совлекают, снимают с неё безвольные оцепенелые расписные, райские, павлиньи, фазаньи, шуршащие одежды её, как умелые хозяйки неслышно хищно ощупывают ощипывают кур… как дети бережно снимают прозрачную кожицу с персика…
— Айх! зачем жене одежды, когда вся сила её в наготе её?.. — шепчут мудро они и от них пахнет кровью и анашей… а потом — семенем кипучим испуганным безбожным… — Ах, жены — наша одежда, а мы — их… да…
Тогда Анастасия нагая порушенная, но не поруганная тихо властно идёт к ночной бешеной реке Варзоб-дарье и входит в лёд волн и шепчет в цепенеющих волнах:
— Ахрор, я иду, плыву к тебе… я стала вечной рекой… А ты — вечным родником…
Теперь навек сойдёмся, сольёмся, муж гранатовый мой…
И к Богу пойдём… поплывём… Я так устала на земле…
Я отдыхаю, я простираю, разбрасываю вольно руки в воде, как распятая…
Русские люди любят уходить с земли распятыми… Как Спаситель наш…
Ааааааа…
Но что будет с девочкой нашей… с Фатей…
Ах, зачем я ухожу… уплываю…
Но Ахрор ждёт меня…
И она пыталась выйти из реки, но лёд волн сковал взял её… и материнскую любовь её…
…И вот в Кремль пришёл Горбачев…
И вот тать сел на русский тысячелетний трон… где раньше сидели возвышались великие цари: Иоанн Грозный, Пётр Первый, Екатерина Вторая… Николай Первый, Александр Третий, Иосиф Сталин…
И вот на троне — вор, в стране — мор…
…И вот соседи Ахрора поели плов и окружили красавца-артиста Анвара Ассаргадона с вечной бутылкой шампанского в холёных перстах, которыми он лелеял, пас, ублажал дев и жен, и в руках у них выросли скользкие дрожащие автоматы, и они сказали:
— Ты, Анвар — артист? лицедей? ты мусульманин? ты зачем пьёшь вино?
И развращаешь, смущаешь своим талантом и своей трепещущей красой чистых горных родниковых нетронутых людей?.. И гладишь чужих дев и жен?..
Не бойся, артист! Мы только разобьём расстреляем твоё вино… вино… вино греха… вино плоти…
И они стали стрелять в бутылку шампанского, но они пьяны были и много пуль ушло в Анвара Ассаргадона, но он долго не верил, и долго не падал, потому что не хотел он, чтобы Фатя увидела смерть… рано еще ей… рано девочке видеть не любовь, а смерть…
Но потом он из последних сил убежал из дворика-хавли за дувал и там умер, истёк, исшёл с радостной улыбкой, потому что Фатя не увидела его гранатовую текучую обильную смерть…
О Боже! за что?..
…И вот оленёнок Яшка мечется по дворику и джигиты пьяно косо алчно сладострастно стреляют в него и хохочут, потому что не могут попасть в него… пули пьяные мимо ходят…
И он забивается под куст ширазских гранатовых чашеобразных невиданных неслыханных роз, роз, роз…
Розы текут пьянят благоухают медово, бредово, бездонно…
Такие розы цветут только в шахских дворцах, дворах — но вот шахов, царей на земле не стало, а розы царские остались…
Скучают, тоскуют они по царям… в век овец и феллахов…и братских пуль… и соседских смертельных родных автоматов…
А пьяные пули бьют в розы, и летят лепестки, и от пуль розы благоухают еще гуще… еще слаще…еще тревожней…
А поэты слаще поют при смерти…
Тогда поэт Тимофей Зульфикар устало прикрывает телом своим оленёнка и говорит стрелкам пьяным, как ширазские розы:
— Братья… стреляйте в меня… я уже жить устал и хочу уйти к отцу и матери и многим возлюбленным друзьям моим… там не убивают людей… там не стреляют в ягнят оленят…
Я хочу к Богу уйти, а Он не на земле, а в небесах…
И всё дальше уходит Он от нас… когда мы убиваем друг друга…
Когда мы расстреливаем царские розы…
Зачем поэту — певцу роз — жить, когда расстреливают розы?.. Вначале мы убили царей… Теперь убиваем розы… а чт’о поэты — без царей и царских роз… песок…
Тогда они говорят:
— Поэт, а ты напиши поэму о расстрелянных царях и розах… Мы оставим тебя живым, чтобы ты написал и о нас в вечной поэме своей… Ты вечный, и мы станем вечными… Палачи и жертвы связаны вечно…
— Стреляйте в меня, но пощадите оленёнка… и девочку бабочку Фатю…
И я озираюсь, и я забываю о смерти…
…Фатя, Фатя, где ты? где ты?..
Тебя не тронули, не задели пули, девочка небесная?..
Поэт озирается, содрогается, но Фати нет нигде…
…Фатя, Фатя, где ты?..
…И вот уже горит дом Ахрора — художника родников и водопадов…
И все родники и водопады не помогут ему… и не потушат огонь гражданской войны…
И куст гранатовых царских роз, оборванный обобранный пьяными пулями, объемлют обволакивают поедают огонь и дым…
О Боже!..
Вослед за царями умирают, задыхаются расстрелянные царские розы…
А за розами — умирают поэты…
И я давно готов к смерти…
Но!..
Фатя, где ты?..
Я ищу тебя в дыму…
Но нет тебя нигде…
Я беру на руки оленёнка — у него ножки испуганные, безвольные, бьются треплются, как плётки, и бегу — нет — ухожу из горящего умирающего святого дворика-хавли…
Из разрушенного гнезда колыбели…
И жду блаженно удоволенно пуль в спину, но нет их…
И вдруг стайка бабочек-лимонниц летит навстречу мне…
…Фатя, Фатя… Это ты ушла… улетела… и вернулась стайкой бабочек в Колесе Сансары? А?..
О Боже!.. Фатя, где ты?.. И что мёртвое Колесо Сансары рядом с пыльцой жизни твоей, девочка, бабочка трепетливая моя?..
…Я выхожу из горящего дома и там, на седом осле, сидит ворожит тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин — тот, кто видел тысячи войн в странствиях своих…
И он говорит:
— И вот в Кремль пришёл Горбачев на осиротевший русский трон…
Смерть пришла в Кремль — и оттуда пошла по стране… как гражданская кровавая война…
И доселе ходит кровавыми волнами… и мы в них тонем…
И вот таких разрушенных горящих безвинных беспомощных, беззащитных гнёзд — стало миллионы…
И будет больше…
И вот Убийца поджигатель страны, и вот Убийца поджигатель миллионов гнёзд, и вот Убийца сокрушитель народов, и вот Убийца самой жизни, самого дыханья на земле — жив и ликует…
И лютые кровавые помощники, подручники, кромешники его живы и ликуют…
Доколе?..
Но мне жаль и их — обреченных…
О Боже!.. О Господь!..
Твои пути, Твои суды неведомы, бездонны… неисповедимы…
Не знают человеки Их…
И суд человечий запаздывает… когда? когда? когда?
И Суд Божий грядёт… когда? когда?..
О Аллах — сколько видел я земных дорог и троп, но Твоей Дороги — я слепец — не знаю…
…И великий мудрец пыльный морщинистый, как Аральское высохшее море, зарыдал, как младенец…
И я зарыдал вместе с ним…
И я не знаю, не знаю, не знаю…
…Через двадцать лет я посетил родной Душанбе…
На том месте, где стоял дом Ахрора — нынче всемогущая глина и всепобедная трава, куда мы все вновь вернёмся, если Господь не спасёт нас…
Глина и трава — вот из чего составлены безбожники… да!..
И они уйдут, вернутся туда… да… да…
А я?..
О Боже!..
Но среди глин и травы куст гранатовых царских роз стоит, цветёт, течет…
Царей уж нет, а царский куст цветёт…
Но!..
Но это уже не куст царских роз, а дикий шиповник…
Так СССР стал РФ…
Так великий Советский Союз стал всеобделенной всеуниженной всеобворованной нищей Россией…
Так блаженная страна, где люди любили и знали друг друга, стала несметным, кишащим, нищим червивым базаром, торжищем-капищем-поганищем, где люди не знают друг друга и готовы продавать друг друга, готовы давить, убивать, ненавидеть братьев и сестёр, отцов и матерей своих…
И это самое страшное зло на земле людей: восстанье сынов на отцов… восстанье детей…
…Я стою у куста одичавшего слёзного шиповника, словно он раздирающими шипами до слёз язвит, царапает душу мою…
И вдруг вновь стайка бабочек-лимонниц нежно летит, шелестит навстречу мне…
Обволакивает меня, окружает, ласкает, обвивает, затуманивает… напоминает…
Но что мне мёртвое Колесо Сансары? но что мне все бабочки вселенной, когда я слышу шелестящий крылатый шепот лепет Фати Фати Фати…
…Дядя Тима… я люблю вас… больше папы и мамы…
…Фатя, Фатя…девочка в алом платье… в золотошвейной тюбетейке… в малиновых качающихся туфельках…
Девочка, раненая первой любовью… и гражданской войною…
Это ты ушла, улетела, и вернулась вновь стайкой бабочек в Колесе Сансары…
Да?..
Но как бездонно мало… мало… мало…
Как бездонно мало Колесо Сансары… рядом с человечьим дыханьем…
Но Фатя! Фатя!
Весенняя трепетливая возлетающая упадающая алмазная бабочка бабочка бабочка человечья…
Где ты?..
Где твой однодневный, но вековечный, неизъяснимый, неупиваемый, вечномедовый, вечнопыльцовый, вечнолюбовный полёт?..
Ах, Фатя! Небесная бабочка жемчужная! Паутинка! Былинка, пылинка полевая! Духовитая тропинка… Алмазная слезинка…
Журавлиное пуховое пёрышко летящее кочующее в весенних ветрах, в лазоревых небесах…
Летящее и на землю не упадающее…
Фатя!
Где ты?
Ужели?
На земле?
Тебя?
Я больше?
Не увижу?..
А только в небе наша Вечная встреча…
…Если только можно, Авве Отче,
Чашу эту мимо пронеси…
…Что ждёт нас впереди — могилушка земная
Иль домик у реки — на самом краю рая?..
…Я устал от русских наших бескрайних бед…
И ноздри, глаза, уши и душа моя наполнены дымом несметных пожарищ…
И уже близок последний пожар Всея Руси Тысячелетней…
Уже… при дверях огнь пожирающий стоит…
И вот я приехал на Кипр, чтобы очарованно бесшумно анонимно упокоиться умереть в одном из древлих блаженных виноградных монастырей…
Но!.. Вот она!..
…Младая полунагая мать — девочка сама ещё — с коляской бредёт плывёт по кипрской приморской летней пустынной от полуденной жары аллее аллее мандариновой апельсиновой…
О Боже!..
Новорожденный молочный агнец спит сладко разметавшись безвинно раздольно ангельски от жары сладко млея прея улыбаясь…
А она глядит на меня талыми васильковыми русскими забытыми глазами — на Кипре нынче много русских да и в иных странах много русских беженцев несчастных…
А она в одном купальнике золотистом почти нагом обнаженном призрачном, чрез который как туманная косточка в перезрелом златом персике иль винограде сквозит загорелая сокровенность телесность курчавость её… подстриженный ухоженный лакомый газон лужайка тайная родник жизни вечнопульсирующий, лоно несметное, из которого исходят все человеки, и куда яро устремляются спелые мужи, как бабочки на сладкий огнь…
О Боже…
Где-то она загорает плещется нагая, а я не знаю…
И русские захожие детские невинные очи очи её тало текут как у всех младых кормилиц матерей рожениц недавних
И губы напоённые избыточные и груди едва не разрывают едва не раздвигают едва не разрушают тугой купальник
И груди пылают пирамидально округло и соски кишащие чешутся от губ сосунка сиреневые питающие рвутся томятся напоены чрез воздымающийся купальник
И груди готовы кормить истекать исходить млеком родильным первозданным
О Боже… чудится мне, что я младенец сосущий у сосков моей матери…
Я гляжу на неё, тоскую, тлею, наливаюсь… плоть моя становится вином бродильным…
Тело грешников — вино дурманное… и душа грешников дурманная…
А меж грудей её, меж двух горячих песчаных верблюжьих барханов, меж двух русских снежных ледяных холмов живодышащих холомов — золотой крестик колышется, колеблется, живёт, воздымается… разве может он закрыть укротить бушующую плоть её…
А под крестиком смоляная родинка лучится маслянистым антрацитом… родинка пылает…
И я вспоминаю древнеперсидских поэтов, сладостно неудержимо болезно непоправимо неизъяснимо воспевающих эту несметную родинку:
А я что могу отдать?.. Усталую жизнь мою, уже готовую к смерти?..
А я гляжу на эту вечную ненасытную родинку и — о Боже!.. прости мне — хочу по-щенячьи лизать, лелеять её пересохшим языком моим… Язык мой чует, алчет её… Я чую, как задрожит она переспело, томно, змеино, гулко, как древо от
топора, если я возьму губами родинку её…
О Боже… Но крестик сокрывает родинку…
Но кроткий золотой небесный малый крестик сокрывает умиротворяет великий земной соблазн…
Но сокрывает ли?..
О Боже!.. Где я? что я?..
На далёком Кипре, где некогда бродили вечные Апостол Павел и Лазарь воскресший, а теперь бредём тленные я и она…
И они брели Тропами Вечной Мудрости в Царствие Небесное… И нам завещали Эти Тропы…
А куда бредём мы, слепцы, по пыльной аллее соблазна искушенья под апельсиновыми и мандариновыми златоплодовымии златоблаженными деревьями?..
…А я одиноко бреду по пустынному полуденному пляжу и вот с ней встречаюсь… схожусь… сшибаюсь… насмерть… задыхаюсь… радостно…
И я был сладко хладный, готовый к смерти в каком-нибудь древлем кипрском монастыре, а вот вдруг увидел её и задыхаюсь блаженно замираю маюсь стражду и радостно умираю от счастия внезапного, словно дальная младость встала предо мной на пустынной пылкой жаркой аллее апельсиновой мандариновой одинокой приморской…
И эта аллея — аллея дорога необъятная земного соблазна, а не тропа узкая небесного упокоенья… спасенья…
О Боже… как необъятен сладок грех… как узка тропа спасенья…
И я стою вкопанно пылко улыбчиво а она останавливается и глядит на меня хлёстко тало безумно живородяще жалеючи животрепетно
И я стою в молочном материнском облаке любви новорожденном
И я млею таю в этом облаке и покорно гляжу на неё… как ягнёнок каракулевый молочный обреченно тычется в волка…
Но она не волк, она ягнёнок… и я ягнёнок… а в любви кто-то должен быть волком… а нам не суждено…
Но!..
Ах как открыта вся вся вся распахнута ты… как отворена неоглядно как беззащитна притягательна как все молодые первороженицы матери от святой родовой горячки спячки болячки скачки…
Ах как лакомы лестны близки чудны дивны совсем совсем рядом рядом дышат маются готовятся покоряются отдаются уже уж смиряются младые дынные груди малахитовые живомалахитовые губы очи лядвеи живот лоно скользящее манящее только что свято раненое рожденьем агнца и алчущее целительной ласки…
О Боже… а я не ласкаю…
Ах все врата твои открыты а я не вхожу ни в одни…
И она стоит близ меня и шепчет что ли иль мне чудится… в жару всё мне чудится одинокому…
— Я одинокая… я русская… я бежала от России…
Там голод… там бесы взяли власть и уморяют православную смиренную Россию…
И наша деревня сгорела в лесных необъятных пожарах…
Я приехала на Кипр… я бежала… я родину в беде оставила…
И Господь наказал меня…
Я тут родила от киприота, но он оставил меня… все браки с иностранцами несчастны пагубны, но я счастлива, что у меня сыночек родился…
И вот я одинокая гуляю по чужому берегу… а по ночам работаю танцовщицей в ночном клубе…
И всё печалюсь тоскую по моей сгоревшей деревне, хотя там все сгорели, кроме меня… а я всё тоскую по мёртвым…
Мои мать и отец сгорели от пьянства, а дед и бабушка — задохнулись споткнулись навек в лесных пожарах, охвативших, объявших Россию, покорную бесам… Когда бесы берут власть — безмолвные люди и безвинные леса горят…
О Боже…
И она стоит и глядит на меня…
И чудится мне от одиночества и жары густой дрёмной апельсиновой, что она шепчет мне:
…Возьми возьми… позови… кликни… пожалей… утешь меня меня… мя…
Я же русская твоя… нынче все русские — беженцы погорельцы… вселенские…
Нынче русские стали цыганами и потеряли любовь друг к другу, ищем её в других странах и народах…а без любви мы все, русские, погибнем… рассыплемся по миру, как бездомные нищие…
Сказано Апостолом: «Несть ни эллина, ни иудея…»… ни русского…
Но вначале надо стать эллином или иудеем, или русским…
Если человек не любит свой народ, он не может любить иных, а может только по-рабски завидовать или по-барски презирать иных…
Воистину…
Так говорил мой батюшка, но водка убила его…
О Боже…
Опять чудится мне, что шепчет она… что любит меня…
…Возьми… утешь… спаси меня…
Да поздно мне… да стар я… да что будет с горящими сосками грудями очами, лоном, лядвеями атласными живосеребряными живомедовыми ея, если я позову её?.. если возьму её и дитя её…
Да поздно ли?..
Да разве стареет душа?..
Да разве вечная душа не выше не слаще сладкотленной плоти?..
О Боже…
Я стою рядом с ней и слышу дыханье своё… и её… и два дыханья станут одно?..
И она глядит на меня и улыбается мне, как некогда мне улыбалась моя мать…
Все матери на земле похожи и все вечны, и райские сады — это сады вечных матерей…
В раю не вечноцветущие дерева стоят, а там матери с распахнутыми млечножемчужными объятьями улыбчиво стоят и обнимают вечно нас…
О Боже… Помоги…
Я гляжу на неё… рядом всё… жгуче рядом… перезрело рядом… твоё уже… уже? уже?..
Только тронь как напоённый колос в жатном золотом поле… только тронь колос — и он рассыплется златыми семенами…
Только тронь… задень… протяни блаженную спелую дрожащую руку…
Только тронь…
Ах, все врата её открыты, а я медлю… а я маюсь…
Мне тронуть её?.. Уйти с ней?..
Я ведь пришёл на Кипр встретить смерть, а встретил любовь…
Оставить семью, жену, детей, старых друзей, опостылевшее скучное семейное гнездо, Россию, которую умыкнули оседлали бесы душегубы казнокрады жизнекрады короеды упыри необъятные и сосут кровь покорную православную Её…
Вот в человеке бьётся пять литров крови, но бесы высосали четыре литра и увели в Европу и Америку — и что человек с одним литром крови?..
Это Русь нынешняя…
Бесы оборотни взяли угнали русское золото, лес, нефть, газ, красивых дев, талантливых мужей — и увели за рубежи русские…
И Русь смиренно умирает, а мы безмолвствуем, а «молчаньем предаётся Бог»…
И Русь стала, как усыхающий Арал со скелетами рыб, кораблей и городов в донном необъятном песке, ибо от него отвели реки питающие…
И древнее море стало горящей пустыней…
И Русь нынешняя со скелетами брошенных заводов, городов, полей, домов, изб — стала вопиющей пустыней…
Река денег русских течёт на Запад, а нам остаётся жалкий ручеёк и мы вязнем, бьёмся, страждем в нём, и от голода, нищеты убиваем, ненавидим друг друга…
И доколе?.. Господь мой, доколе?
До гроба что ли?.. До Царствия Небесного что ли?..
И русские люди после смерти все идут в рай, в аду они уже были на земле нашей…
И тут утешенье русское наше?..
И тут загробное упованье наше?..
Да что-то я не утешаюсь и не уповаю…
О Боже…
И я устал, измучился, иссох от бесконечных рыдалистых бед, смут, несчастий Родины моей, душа моя переполнилась страданиями и разрушает плоть мою, как река в половодье рушит берега и прибрежные домы…
И я пришел на Кипр, где мечтаю упокоиться в древних монастырях, где течёт древлее блаженное виноградное воскресшее Православие вдали от тысячелетней утомительной кровавой русской Голгофы… да…
Всякий русский человек нынче устал претомился наклонился сгорбился от двухтысячелетней Голгофы…
И я устал и пришел на лазоревый Кипр умирать…
Древние китайцы после пятидесяти лет уходили из семьи, из родного города в далёкие новые города и там брали новое имя, и творили новую семью, и новых друзей, и новую судьбу…
Иль я буду, как Лев Толстой — этот Лаокоон душной змеиной семьи — ждать 80 лет и, наконец, бежать от семьи в смерть… от смерти медленной в смерть мгновенную…
Воистину говорит Спаситель: «Враги человеку домашние его»…
О Боже!..
Но я гляжу на золотистую трепетливую, как крылья стрекозы, мою…
Мне тронуть, задеть её?..
Руку протянуть к золотистому спелоплодовому апельсиновому мандариновому обнаженному купальнику её?..
Ах, все врата её еще открыты…
Но я опускаю голову словно колос богато обильно перемлелый без косаря клонюсь обреченно к земле…
Тогда она бездонно улыбается мне и трогает коляску, и тихо чародейно чудотворно плывёт мимо… шелест крыл стрекозы плывёт мимо… навек…
А я встаю на цыпочки и не дышу, чтобы не разбудить жемчужномлечного агнца, который мог стать моим сыном, а она женою…
…О Боже! помоги мне… да Чашу эту младую распахнутую готовую напоить да усладить — да пронеси да мимо мимо мимо…
И она проплывает небесно улыбаясь и навек уходит из жизни моей в золотистом купальнике своём… шелест крыл стрекозы уходит…
Ах, на голове у неё мужская соломенная шляпа, а из под шляпы обильно вьются падают свергаются колышатся серебряно ликуют лучатся белосоломенные выгоревшие до живых жемчугов власы власы колосья тучные русские её, выгоревшие льны ржи пшеницы, которых не осталось в русском сгоревшем поле поле полях, где один бушует победный острый желчный бурьян сорняк…
Но её колосья богато маются плещутся по её лицу, сокрывая его, а в колосьях её дивных влас живут влажные синь-васильки фригийские русские глаза невинно покорно на меня глядят молят ждут… текут плачут что ли они…
…Ах, возьми… кликни… пожалей… приюти… окрыли… утешь меня… мя…
Ах, прощай… прощай… прощай…
Ах, далеко залетели вы русские живые васильки полевые далеко забежали бежали от Расеюшки родины своей…
Ах живые васильки — вселенские сиротки мои…
И я не смею поднять глаза вослед, а только кротко вижу несметно полукруглые неистово тугие плывущие навек уходящие ядра ягодицы полнолунья луны луны полулуны златистые златистые златистые Её…
Тугие… гладкие… живые… неслыханно нечеловечески округлые… как двухфунтовые русские зимние яблоки антоновки, которые медово доспевают в соломе зимой, а эти доспели налились под кипрским солнцем…
Её яблоки на миг отвлекают усмиряют меня… мя…
О Боже…
Тогда от жары и от страха, что она уходит, ушла навек из бедной погоревшей жизни моей, я кричу иль мне чудится от жары, что я кричу:
— Ай! Эй! Ах!… Ты уходишь… а не сказала мне даже имени твоего… Как имя твоё?.. Хоть его на прощанье мне скажи… шепни… прокричи… Хоть имя твоё останется со мной…
Тогда она поворачивается ко мне, и в глазах у неё слёзы, и она шепчет, улыбаясь увядая уже умирая для меня, смиряясь:
— У меня редкое имя… Меня звать… Россия… Расеюшка… В детстве меня звали Роса… Так меня назвали мать и отец мои…
Они были сельские учителя, но когда школу закрыли, они остались без работы, стали пить… и сгорели от палёной водки, как тысячи русских беззащитных людей…
Но в моей коляске — сынок… Я назвала его Ваня… Иван… Иван Грозный… Он будущий Пророк Руси… Он изгонит бесов из Руси… как Минин и Пожарский… Он отомстит за всех убиенных и обиженных… за весь народ Русский безвинный…
И она улыбается ускользающей таинственной уже нездешней завораживающей райской улыбкой средневековых мадонн…
Мне чудится, что так улыбалась и улыбается Всевечная Богоматерь… Покровительница Руси… Её Хозяйка…
И она уходит… уплывает…
Но имя её навек остаётся со мной…
О Боже… какое дивнотрепетное пшеничнозолотое кроткое святое имя… Россия… Роса… Расеюшка…
О Боже…
Чашу Золотистую колосистую да пронеси… да мимо… мимо… мимо…
Я же приехал упокоиться умереть неслышно в кипрском виноградном блаженном монастыре, а здесь плывёт царская земная урожайная колосистая золотистая неупиваемая непригубленная непогубленная непочатая Чаша Жизни сия…
Помоги, Господь…
И что ж Ты воздвигаешь Чашу эту на пути к Тебе…
О, вот бы с Ней обнявшись неразлучно уйти в сладчайшую смерть…
Но что я?..
Спаси Господи душу мою и тело грешное…
И спас…
И Чаша прошла…
И все врата её закрылись навека…
Но может быть будет вечная встреча Там?.. Там?.. Там…
О Боже…
…Но этой лунной ночью на Камнях, на песчаном брегу, где выходила и выходит из волн вечных вечная Афродита-Киприда пенная лунная вечнонагая…
Но этой лунной ночью ночию нощью я расстилаю свою вольную рубаху на горячем песке прибрежном шелковом и она сразу подрубленно перезрело перемлело радостно необъятно ложится на рубаху горячую мою разметав распустив разбросав во всю вселенную перезрелые а юные плоды ея…
И я наг и она нага
И я закрыв переспелые глаза мои тихо осторожно бережно льстиво отуманенно сладимо бредово ложусь восхожу на плоды ея…
Покоюсь на плодах ея… а потом воздымаюсь до райских звёзд, а потом опускаюсь до адовых подземелий…а потом бьюсь вьюсь на плодах ея как горная бессонная река на камнях…
И мы течём в ночи лунной как два бешеных ручья
А потом как одна бездонная жемчужная медовая река
И все врата ея открыты и я вхожу во все врата ея
И я объял ея и она объяла меня мя
И я узнал её как вечный муж
И она узнала меня как древляя жена
И я вхожу во все врата ея но не трогаю кишащие млечные сиреневые миндальные медовые соски её, потому что они принадлежат агнцу её… будущему Пророку Руси…
Жено!..
Но у нас будет наш агнец, возлюбленная моя, потому что от таких лунных пианых ночей раждаются солнечные дщери и сыновья…
И она вся ответствует покоряется мне
А потом волна набегает и омывает нас…
А потом мы восстаём от песка и не разлепляясь не разлучаясь не разъединяясь слипшись сойдясь смиряясь насмерть входим в волны…
И два стали одно
И мы входим в волны и омываемся в волнах
И нет на земле и не было в жизни моей роднее ея
И не было круглее слаще лунных губ её в губах моих! и лунных куполов грудей в устах моих! и лунных ягодиц ея в перстах моих!
И не было слаще родней лунной вселенской души ея
И где ея душа, и где моя душа — не знаю, не ведаю, не чую я я я…
Ты? ты? ты?.. я?.. я?.. я?.. Где ты? Где я?..
О Боже…
И я зарываюсь в золотой сеновал влас её и как дитя радостно сладко рыдаю…
И я пришёл на Кипр умирать а вот с возлюбленной моей омываюсь услаждаюсь в жемчужных медовых малахитовых волнах волнах волнах…
О Боже! что теперь? куда куда куда…
И вот я прожил долгую грешную жизнь, и любил многих жен, и сотворил много чад, и пил вино любви с возлюбленными пылкими, мудрыми другами моими, а любви не знал…
И вот встретил её перед смертью… но она навек ушла… О Боже… И я один на лунных Камнях…
…Я иду к морю, раздеваюсь, вхожу в морскую мягкую шелковую податливую вечную виноградную хмельную неоглядную блаженную животворящую, полную жизни утробу мякоть доисторическую дочеловечью теплынь, не дающую прохладу телу и отдохновенье душе…
Плыву…
Долго…
Берег теряется зыблется тонет вдали…
Зачем мне берег?..
Если она навек ушла…
…Я хочу блаженно умереть во кипрском виноградном монастыре Махерас
Чтобы душа моя уставшая от бесконечных русских снегов и бед
Обрела в исходе виноград вертоград
Да купалась аки дитя после ледяных прорубей в лазоревых виноградных
вечнопианых вечнохмельных волнах
Где жива осиянна струя Иордана в которой Святой Иоанн
Крестил окроплял Вечного Отрока Христа…
Светлой памяти Евгения Головина, который бродил и бродит в двух мирах, а мы, слепцы, печалимся о нём…
…Девство Девы, Чистота Человека — выше жизни, Выше смерти, выше Самого Творца…
Изменница! Неверная жена! Я ждал тебя у Пирамид Где только что твой муж Хеопс Почил навек в бессмертном саркофаге Ты не пришла… Прошли века… Но всё моя душа болит скорбит молит Хоть наши мумии влюбленные Сближаются в пирамидальном мраке В замогильном браке
…Я давно уж забыл этот город медовый, Этот домик хмельной под цветущей акацией… Что ж ты машешь ручонкою из бездонного прошлого, Моя алая девочка, Пятнадцатилетняя… Что ж ты манишь ручонкою из хрустального прошлого, Словно белой сиренью С берега снежного…
…Ах, ветка персидской сирени… майской медово лиловой сирени…
И златые пчёлы налипли и пьют мёды её и не уходят когда ты нежно бережно хлестнула тронула задела дрожко меня по горящему лицу моему грешному… алчущему…
Но это уже было в мае, а мы встретились в феврале…
Ах, девочка, юница, как же рано расцвела ты на улицах моего родного азиатского ранневесеннего города Душанбе…
Ах, откуда у тебя ветвь розового ходжентского канибадамского миндаля, летящая по весенним талым улочкам моего родного колыбельного Душанбе, где я бреду, плыву, лечу, витаю по плывущим улочкам, где я уже зрело млад, а ты еще недозрело зелена юна…
Я уже седой поэт, я приехал вернулся из лютой Москвы ненадолго в родной такой маленький неказистый кривой блаженный городок Душанбе…
А ты еще школьница в форменном коротком платьице с белым фартучком летучим и две косички льняные русские вьются спадают плещутся по твоим кошачьим чутким ушкам по сиреневым талым глазам шалым твоим, слегка раскосым от пыли азиатской…
Азиаты азьяты блаженны раскосы глазами от вечной пыли, а бездонны душами от вселенских близких плеяд над горами и пустынями…
И вот я брожу летаю витаю по родным душистым улочкам в поисках распахнутых доверчивых быстропокоряющихся переспелых дев и жен…
Я древний умелый охотник на вешних дев и жен, как все поэты, бродящие в садах жен…
Весна — пора любовных охот… у оленей осенью гон, а у человеков — весной, а у поэтов — весь год…
И вот я бреду брожу по пахучим улочкам в поисках пахучих лакомых открытотелых запутавшихся дев и жен, а встретил недозрелую школьницу-юницу… тебя, тебя, тебя… айхйяяя…
И я люблю творить из спелых дев неумелых недозрелых сладчайших жен, жен, первожен, а тут встретил тебя и споткнулся замешался… замаялся, как охотник без ружья… увидевший дичь близкую сладкую покорную…
И в горячительных туманных дурманных твоих нежнольющихся руках — ветвь канибадамского розового миндаля… миндаль раньше всех цветёт в февральских беспробудных снегах…
И вот ты рано расцвела, миндальная девочка розоволикая моя, и вышла на весенние улицы, где бродят девы готовые стать женами…
А ты средь них миндальное дитя, дщерь, агница, ветвь юная розоволикая моя… агнец доверчивый средь вешних волков…
Кто пустил тебя на эти улицы
Где матушка и батюшка твои
Где братья сестры заступники первомладости твоей…
Кто дал тебе ветвь первоминдаля миндальная девственница моя…
…Ах, тогда она шепчет, качая ветвью миндаля у лица моего:
— Мы с моим женихом поехали в Варзобское ущелье за первыми цветами миндаля в снегах, но там с горы сорвался сошел камнепад и бросился на нас…
И мой жених меня оттолкнул под скалу и спас, а сам бросился на камнепад и загородил меня… и куст цветущего миндаля… С той поры я хожу с ветвью миндаля… а потом — с веткой варзобской персидской сирени…
О Боже… а что я…
Она еще миндальная розовая ранняя раненая девочка невеста, а уже ранняя миндальная снежная свежая вдова…
И с этой раной она вышла в вешний город, чтобы эту рану залечить забыть…
О Боже… а тут я… А куда я?.. куда меня влечет ранняя талая миндальная весна?..
О Боже… что я?.. куст расцветший талый хладный во снегах?..
А?..
А я в дыму чаду весенних родных первобытных колыбельных улиц родимых моих, где я был розоволикое дитя у колен матери моей, а Пророк говорит, что «рай находится у ног наших матерей»…
А я вспоминаю слова древнего шейха Саади, словно и он нынче вышел на вешние текучие душанбинские улочки из райского сада из вечножемчужного савана своего: «О, отрок, всякую весну начинай новую любовь… забудь о прошлой любви… зачем тебе перелистывать прошлогодний календарь…»
А?..
О, весной ранней можно встретить в дымчатых сиреневых сумерках даже давно усопших — так велика загробная тоска их по земле… а наша — по небесам…
О, шейх, о странник двух миров, о, уставший от бессмертья…
И вот я устал от жизни, а ты — от вечности…
И я ищу на родных улочках новую весеннюю любовь, но знаю, что весной она скоротечна, как цветущие персики и урюки, объявшие мой родной город…
А?..
Весенняя лихорадка, гон человеков, спячка, болячка, горячка, любовь двуединая скачка начинаются, когда в снегах цветёт восходит куст розового первоминдаля и кончаются, когда у реки Варзоб-дарьи осыплется последний куст медоволиловой крупитчатой зернистой персидской варзобской сирени…
О, как люблю я вдыхать смаковать твои соцветья медовопереспелые…
О, я готов отведать съесть их сиреневость их густо пьяную истомную сомлелость! Сирень опала, любовь увяла…
О любовь весенняя!.. Куда ушла ты?..
От снежнорозового куста первоминдаля до медоволилового куста осыпчивой персидской сирени — любовь вода талая весенняя твоя!.. да!..
И ты торопись!..
Беги!.. Люби! Хватай! раздевай! пылай! беги!
Как все вешние бешеные нагорные ручьи, как все глиняные бушующие реки, сели, камнепады, пылай! страдай! умирай! восставай!.. воскресай!..
Пока бегут твои маковые пианые жилы вены как талые мускулистые бугристые ручьи… Ииии!.. Айхххххйя…
О Боже!.. Что я? Куда я?..
Куда мне деваться прятаться с ней, когда пришла её пора? её срок?..
И она ветвью миндаля бродит щекочет трогает глаза мои: возьми! возьми! обними! соблазни! разрушь сладко обреченно меня меня мя… Если нет соблазна — нет и жизни!.. Жизнь зачинается во грехе как горная река в леднике…
И я беру её ея за свободную хладную мраморную — весной и мрамор тает — нежнольющуюся руку, в которой нет ветви розовопенного снежного миндаля и влеку её и она влечет меня…
Куда? куда? куда?.. ах не знаю уже слепо! уже сладко! уже обнаженно хотя мы в одеждах бушующих еще! еще! но уже обреченно знаю я я я… что я наг в одеждах моих и она нага…
И она уже знает, что покорна мне необъятно наго в одеждах своих… А весной и бушующие ручьи наги, это зимой они бредут в одеждах льда льда…
… Любовь — это смерть одежд…
Любовь — это нагота надежд…
…И мы бежим по талому спелому родному городу моему в жажде сбросить тяжкие одежды наши, как сырые кишащие змеи весною сбрасывают теряют шершаво жемчужные щекочущие кожи чешуи свои…
И прибегаем на окраину, где в глиняной сырой кибитке живёт мой тысячелетний Учитель любви глинник, гончар, древний мудрец армянин Аршалуйр Саркис Вартапед…
И мы вбегаем в кибитку его, где он лепит кувшины кумганы и райских птиц расписных…
И он весь в глине творенья, и он сыро первозданно плотоядно обнимает нас скользкими плывущими глиняными руками…
И мы становимся глиняными покорными, как будто он вылепил и нас из своей всхлипывающей глины, как птиц глиняных его и кувшинов…
И он наливает таджикского шахринаусского рубинового вина тягучего в глиняные чаши…
И мы пьём вино вязкое дремучее падучее маковое и становимся маками афганскими нагими…
И соприкасаемся губами и руками, готовыми для соитья макового…
Живой текучий плодоносный пурпур рубин гранат струится бьётся в венах наших… и готов порвать их…
И мастер Аршалуйр Саркис тысячелетний мудрец вдруг опьяненно стонет вопиет шепчет дрожащими глиняными рубиновыми губами:
— О, Творец! Необъятный Гончар мирозданья! Я тысячу лет искал такую натурщицу!..
Да это же Нефертити! Хатшепсут! да это ж древнеегиптянка… таких равнобедренных тугобедренных тел! таких человечьих геометрий уже нет на земле…
Когда Творец лепил первочеловеков — Он не хотел разницы между Мужем и Женой…
И потому у отроков были тела дев, а у дев — отроков…
Но потом Творец дал груди и лоно бездонное кишащее — деве, а отроку — фаллос, исполненный семян, как Сахара песков…
А потом человеки в блуде перемешались и не стало красивых чистых тел как были в древности… нет чистых рас…
Ах, разденься древнеегипетская девочка-юноша, не стыдись, не бойся меня…
Я уже стар… я только полеплю тебя… ты станешь вечной из глины моей…
Разве ты не хочешь быть вечной, быстротленная девочка-мальчик моя?..
О Боже!..
Она глядит на меня, и ждёт, чтобы я сказал приказал ей, и я шепчу…
— Разденься… он просит тебя… он не тронет тебя… а только полепит тело древнеегипетское твоё… откуда оно у тебя… А?..
Как имя твоё?.. Хатшепсут?.. Нефертити?.. Неферт?..
Айххххххйаааа…
Тогда она снимает школьное тугое тёмнокоричневое платье с белым, как полевая ромашка, фартучком и ложится стыдливо наго на живот на бухарский древний ковёр…
Она вся ослепительно осиянно жемчужная! она вся альпийская нетронуто испуганно снежная! она вся словно из слоновой кости гладкая!.. ладная… лакомая… нет следов на снегах девьих альпийских её…
Жених её оставил девственной её…
О Боже больно очам моим от этой нагой девственной жемчужности!.. О!.. Боже… дай мне не тронуть её!.. не разрушить девьего гнезда её…
И тут Аршалуйр Саркис меткоглазый медово бешено шепчет, лепечет:
— Гляди, гляди, поэт Тимур Зульфикар!.. это же великая малая скульптура «Ложка Фараона возлежащая»… из вечной нежной берберской слоновой кости…
За одну такую Ложку в Древнем Египте отдавали слона…
Айхххха!..
…Вот она возлежит на животе и серебрятся дивные спелые ягодицы полулунные неслыханные её…
И бёдра её напоённые тугие жемчужные, а плечи — прямые, острые, длинные, юношеские, как у эллинских атлетов…
А икры ног её, как нильские полные спелой крупитчатой икры рыбы, а персты на руках и ногах извилисты, как святые прирученные алмазные змеи фараоновы «фи»…
А груди, сокрытые под изогнутой, как монгольская тетива тугой узкой спиною, как начертанные две малые пирамиды Хеопса, но те Пирамиды мёртвые, а эти яро бездонно живые, и с них снимал лепил Пирамиды Верховный Архитектор Древнего Египта Жрец Камня Инени…
И в них, в этих живых пирамидах, поэт, ласкатель ублажатель дев и жен, твоя тайная могила сладчайшая сокрыта… как золотое погребальное покоище Фараона Тутанхамона…
Айхххйя!..
Ах Ложка Фараона!.. Возлежащая… Плывущая в вечность…
И фараоны всех ХХХ Династий необъятной пустыни Сахро, Сахары пили хлебали смаковали этой Ложкой ночное пальмовое вино любви! вино бездонного, как священный Нил, соитья…
И потом фараоны истощившись изойдя в соитье уходили с этой Ложкой в Пирамиды вместе со священным шакалом Анубисом-Осирисом древнеегипетским Богом Царства Мёртвых Ут Имиут Дуат…
Айх!..
А Творец явил соитье только для деторожденья…
А соитий должно быть в жизни человека столько, сколько у него детей… не боле!..
А Фараоны и Династии сладострастно нарушили Закон Творца…
О, эти великие вечные Иероглифы Древнего Бессмертного Египта! истаявшего от неумеренных соитий как караван в бушующей пустыне…
Так погибали все Династии, все Фараоны, все Имперьи, все Цари, но не Пирамиды!.. Но не Ложка Фараонов!..
Ка! Ра! Птах! Гор! Бог Тот с главою Ибиса!
О!.. Ойххххо!..
Я так скучаю по Вам в этой безбожной нынешней языческой иудейской русской пустыне!..
А иудеи — хозяева земли — вышли из пустыни и насаждают всюду пустыню…
А я хочу к Вам…
И вот Господь наслал на меня эту Живую Ложку Фараона!..
Возлежащую плывущую в вечность наготрепещущую плодовую раскрытую для любви… для бесконечного соитья, погубившего Древний Египет…
О Боже!.. Лоно жены рождает, но и губит… как вино в избытке…
Айххха!.. И меня погубит Она… если погубила Древний Египет…
…И вот Аршалуйр Саркис Армянин тысячелетний, который свежо помнит Пирамиды и Фараонов, лепит творит из покорно оживающей всхлипывающей белой глины дивную осиянную Ложку Фараона, и, сотворив, радостно уходит, не помыв даже руки святые от глины покорливой допотопной дочеловечьей!..
Ах, так Господь лепил человеков и мёртвая глина затрепетала залепетала от Его Дыханья и Трепета…
Он передал нам, в нашу глину Своё Боже Дыханье… Айххха…
А Руки Творца всегда в глине…
И Аршалуйр шепчет прощально уходя, умирая радостно:
— Я тысячу лет искал эту, утраченную во времена Пирамид и Фараонов, Красоту… Я любил, я искал, я лепил, я мял, я перелюбил, я перелепил тысячи нагих сладчайших жен… Я бродил в несметной библиотеке-музее жен нагих, но Её не встречал… я смертно устал…
Но не мог умереть, ибо Её искал…
Но вот встретил Её… и сотворил на века в редкой бухарской белой снежой глине Её… И теперь, счастливый, я ухожу умирать на старинное армянское самаркандское кладбище… пока дойду до кладбища — умру и сам себя похороню…
Прощай, поэт… береги её…
Помни, что дервиш Ходжа Зульфикар сказал: «Девство Девы, Чистота Человека — выше жизни, выше смерти, выше Самого Творца…»
И Аршалуйр Саркис радостно покидает кибитку и землю…
Навека… уходит туда… и ждёт нас…
А мы остаёмся в глиняной кибитке, и Две Ложки Фараона глядят на меня — одна — глиняная, другая — живая…
И живая манит меня и она — о Боже! дай мне не тронуть ея!
Но она переворачивается тихо перезрело полноводно налитая на спину…
И древнеегипетские неведомые нездешние уготованные блаженные несметнопритягательновлекущие фараоновы прямые плечи пирамидальные персиковые груди лядвеи бёдра и алое лоно бездонное родильное и алая сладчайшая рана вечнотекучая узкая трещина тропинка в вечность колыбель необъятного человечества глядят на меня…
Айххххйа!..
И она вдруг улыбчиво томительно покрывает школьным платьицем с белым фартуком курчавую ситцевую простонародную древлерусскую детскую головку свою, а на алое жемчужное лоно своё кладёт ветвь серебряную миндаля — хладное серебро цветов переплетается перекликается с живодышащей алостью…
И ветвь миндаля — одна ограда стена девственности её…
И она шепчет, шепчет и шепчут древнеегипетские девьи плоды её:
— Снимите возьмите с меня ветвь миндаля и берите меня… услаждайтесь мною… Фараон повелитель пловец мой…
Я твоя Ложка… я твой Нил… я твоя вода… плыви в меня… плыви во мне…
Я твоя Хатшепсут… Ты — мой Тутмес…
…И тут она захлёбывается, лепечет, как младенец, и из неё идут древние пирамидальные иероглифы допотопные тайные жреческие Слова, которых никто не знает на земле, а знают только в небесах…
Уйяхххйх!..
О Боже…
Разве я оставлю Подарок Фараонов? Ложку Любви Вечной?.. О Боже!..
Ойхххйя!..
…И я покорно вспоминаю слова, шепот древнего суфия: «Мужи яро трутся, тщатся, тянутся к лону жены ибо они вышли оттуда, и как человеку не стремиться к месту рожденья своего? к перводому алому сладчайшему своему? к дому, к люльке детства своего?.. к колыбели своей?..
Лоно жены рождает… но и губит…
Но я ли трону бутон её?.. я ли разрушу колыбель мою?
О Боже!..
…Много лет прошло…
Давно я уехал из родного города Душанбе, где в гражданской войне братья слепо хищно алчно поубивали братьев, а русские — стали изгнанниками на Руси-изгнаннице, когда кучка бесов разрушила страну, где люди любили друг друга, и богатый вор не притеснял, не гнал в могилу доверчивого работящего ограбленного бедняка…
Много жен и дев возлюбил я в долгие дни грешной жизни моей…
Многих забыл и многих живо помню благодарно и поминаю в последние дни земной жизни моей… нет ничего слаще на земле, чем перебирать, вспоминать, смаковать возлюбленных своих перед смертью… и они отгоняют смерть… ненадолго…
О Боже! Как же много любви надо человеку в жизни его и как мало ему дано, но мне Господь дал много…
Но вот смерть приблизилась ко мне и многих зыбко забыл я в муках уходящего тела моего, а вот Ложка Фараона всё чаще приближается ко мне…
И раньше, во многих туманных днях и ночах жизни моей, чудилось мне, что вот я вижу Её в сумерках близ дома моего, близ жизни моей…
И ветвь жемчужно-розового миндаля мерцала и мерцает хладно недоступно в туманах и сумерках жизни моей…
Всегда чудилось и чудится мне, что Она бережет стережет меня, как только мать берегла и стерегла меня в детстве моём…
Как Богородица охраняла оберегала и охраняет оберегает в веках Русь Святую…
О Боже! Девочка древнеегипетская… пришелица дивная моя!
Ложка Фараона!.. Ветвь снежного раннего миндаля!..
А я ведь так и не узнал имени твоего, девочка моя… древняя египтянка русская моя…
Прости меня! меня! меня! прости мя!..
Но!.. как же назову? закричу? окликну тебя?.. когда будет встреча, встреча вечная там… там… там… в райских вечноминдальных садах?..
…Когда великий поэт умер лютой русской зимой, в нищете и безвестности, в нищей обобранной России, уже забывающей Святое Имя Своё от ига бесов пришлых, и нищая журавлиная стайка друзей и родных похоронили его в нищей могиле, на нищем икшанском погосте — то через несколько дней под самодельным свежим крестом на свежем снегу встала легла явилась ветвь розовопенножемчужного миндаля…
Редкие пьяные посетители погоста решили, что это бумажные мёртвые цветы…
Мёртвым в нищие мёртвые времена дарят мёртвые цветы…
Но это были живые…
О Боже!..
…Ложка Фараона…
Безымянная вечная возлюбленная моя в двух мирах…
Это Ты…
Оттуда…
За мной…
Пришла…
О Боже!.. а я ждал…
Мы возьмём со снега миндальную ветвь
И пойдём с тобой к Пирамидам
И дальше К забытым Богам…
На снегу два живых следа…
…Проезжая на своём вечном осле по ночному Эр-Рияду, а потом по священной Мекке великий мудрец Ходжа Насреддин сказал:
— Прекрасны ночные огни Эр-Рияда и Мекки… и других городов земли…
Но все огни всех земных городов не стоят маленького пастушьего костра, у которого согревал свои озябшие Персты Пророк Мухаммад…
И все огни всех земных городов — не греют, а вечно живой Костёр Пророка струит вечное тепло…
И еще мудрец сказал: — Пророк Мухаммад был последним Пророком на земле — после Святых Мусы и Исы… А последнего сына отец всегда любит более других сыно
вей… И потому Пророк Мухаммад — Любимец Отца Творца… Да будет с Ним милость Аллаха…
И еще мудрец сказал:
— Крест, на котором распяли Пророка Ису — это Меч, вонзённый в Голгофу…
Пророк Мухаммад вырвал, вынул этот Божий Меч из смиренной Голгофы, чтобы посечь Им бесов…
И еще мудрец сказал:
— Кто долго странствует по миру — тот может встре
тить тех, кто давно умер, и тех, кто еще не родился… В странствиях исчезает Время… И потому люди любят странствовать…
…Ах, детство — океан чувств… а у меня пустыня-сахра, а пустыня — лишь океан песка…
Раннее дымчатое прозрачное плывущее утро…Утро сиреневое… Утро машущих павлиньих хвостов… А потом солнце убьёт выжжет всё…
Детство — это утро павлиньих хвостов…
А потом время превратит павлиньи хвосты — в куриные… аайхххйя…
Мальчик в долгой рубахе-дишдаша, босой стоит на бархане и глядит в пустыню Руб аль Хали…
Мальчик-ульд стоит у родного шатра-хейма
Мальчик чутко стоит озябшим столбиком как песчаный сурок у норки
Но это не сурок
Но это не мальчик
Это Пророк
А Пророк не стоит как сурок а летит как орёл
А Пророк не говорит а речет навека… как режет на камнях…
А Пророк видит не одну пустыню Руб аль Хали… Он видит все пустыни вселенной… все пустыни помещаются на Его ладонях…
Айхххйя…
Караван с шелком и мускусом уходит в Сирию…
Караван его родного дяди Абу Талиба…
…Ах, дядя, возьми меня с собой… возьми…
Все еще спят в Мекке, но я не сплю… я всю ночь не спал… ждал…
Я знаю, чую, что утром уйдёт кафиля-караван…
Еще ночная роса лежит на необъятных песках…
Детство — это утренняя роса… быстра…
Ах, бродить босыми ступнями по влажным текучим пескам!
Пески текут нежно проваливаются под пятками моими и ножными пальцами…
Пески щекочут ноги мои…
Я люблю пески… Пески по-собачьи ластятся ко мне… ласкают меня…
Как матерь мама умми Амина бинт Вахб моя из летучего племени древнего Саад ласкала меня в люльке и потом в кроватке моей мекканской…
О Аллах!..
А потом меня отдали кормилице Халиме бинт Абу Зуайб…
Ах, блаженны соски её питающие
Ах, тогда я понял, почуял, что в мире нет чужих сосков, чужого молока, чужих человеков…
А все родные…
И вот умми Амина умерла, стала песком, когда мне было шесть лет
А отец мой Абдаллах ибн Абд аль Мутталиб умер, стал песком, когда я покоился во чреве матери
И вот уже во чреве матери я стал полусиротой
И вот уже не ступив на земной песок я стал полусиротой…
А потом через много лет прозрев — я скажу: «Рай находится у подножья наших матерей…»
О Аллах! Я до шести земных лет бродил в раю — у ног жемчужных матери Амины моей
О!..
Но потом и она стала песком и ноги жемчужные райские её стали песком
Поистине, ноги, бродящие в песке, становятся песком…
Пустыня — это кочующий необъятный прах усопших человеков…
Пустыня — это бескрайний караван-кладбище-мазар, где кости верблюдов переплелись перемешались с костями человеков…
Смерть делает всех равными, а жизнь — нет…
Значит, смерть справедливей, выше жизни?
И пустыня слаще оазиса?
И я хочу уйти в пустыню… в Смерть?.. в царство справедливости?
Но!.. Я хочу отделить кости верблюдов от костей человеков…
Но!.. Я хочу отделить тленных язычников идолопоклонников от вечных верующих в Единого Аллаха…
Но!..
Но есть Слова, которые воскресят вернут мёртвых…
И эти Слова у Аллаха…
И Он скажет мне Их?..
И я верну усопших из песка?..
О Аллах!
Но когда?..
О!.. И!..
И тогда мой дед Абд аль-Муталлиб ибн Хашим стал мне матерью и отцом
Но потом и он ушёл и стал песком… и стал пустыней…
О Аллах, мне тогда еще было восемь лет, и я не знал, не слышал через лай шакалов, и стоны верблюдов, и шелест сыпучих барханов, и плачи матерей погибших воинов-корейшитов — что Ты — Всевышний Вечный Отец мой…
И Ты тогда ещё не говорил со мной…
А только с небес шептал, но я, слепец, ещё не слышал Тебя…
Я ещё не всех родных текучих быстротечных потерял, чтобы услышать Вечного Тебя…
О Боже!.. А в кого верит Сам Творец Бог — Повелитель всех миров?
Иль Он верит в творенье Своё — взявшееся из кровяного сгустка — в человека?
О Боже! Иль моя душа стремится струится в запретные края, где нет Всевышнего… а есть ли такие края?..
Тогда умри, усни, бессмертная душа моя…
…Ах, дядя Абу Талиб, родной… Я заблудился без Аллаха… Я не спал всю ночь… и вот заблудился… устал…
А караван уходит, но верховная верблюдица останавливается близ шатра моего и выпукло слёзно текуче глядит на меня… жалеет меня…
А кому на земле жалеть меня, когда мать, отец, дед покинули меня…
И вот верблюдица жалеет меня…
Ах, дядя Абу Талиб, она хочет взять меня с собой, а ты не хочешь…
Элиф… Лам… Ра…
О Аллах!..
Она чреватая, беременная, у неё сосцы гранатовые, напоённые, как жгучие лозы весенних диких каменистых виноградников близ горы Хара, где впоследствие явился мне Ангел Гавриил с Письменами Аллаха…
И вот сосцы верблюдицы, как обнаженные корни старой акации, болят, мучают её, и она глядит на меня, и ей чудится, что я её новорождённый верблюжонок и хочу взять сосцы молочные припухлые её, и она меня зовёт…
А я вспоминаю блаженные святые вселенские сладчайшие, как персидская халва, соски кормилицы моей Халимы…
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван твой…
Я всю ночь не спал
Я знал, что утром уйдёт караван растворится разбредётся в песках в песках как рыба в океанских волнах…
Еще раннее утро, еще звёзды на небе иссиня лазоревом стоят текут
Ах, как хочется утром спать, но я не спал…
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван
Ах, дядя Абу Талиб, а ведь звёзды это Письмена это Знаки это Иероглифы Бытия… и небытия…
А.Л.М. Айхххххйя!
Но Чьи это Письмена?
Кто в небесах их посеял, поставил, начертал? А? А? А?..
А я знаю — Кто Их начертал…
А если бы были у меня отец и мать — я бы ещё не знал…
Необъятный Творец быстрей открывается сиротам…
Господь Миров Аллах любит сирот…
Элифъ… Ламъ… Мим… Ра…
Айххххйхйааа…
О Аллах!..
Как много насыпано в Чаше родной пустыни Руб аль Хали песка песка песка…аааааа…
А ведь пески — это рассыпавшиеся падучие звёзды…
Когда рассыпаются звёзды — в реках песок прибывает…
Когда палых звёзд — множества — пустыни тогда насыпаются…
И потому верблюды звездопады любят…
Любят верблюды на звёзды глядеть…
Чуют они, что пока падают звёзды и рассыпаясь становятся песком пустыни — колыбели верблюдов не иссякнут…
Так Господь соединяет два мира — мир звёзд и мир песков… мир живых и мир мёртвых?.. А?..
И что же верблюды чуют эту связь — а человеки не чуют?..
Ах, дядя Абу Талиб, а ведь и звёзды, и верблюды, и пальмы, и необъятные барханы, и человеки, и звери — это живые, кочевые Письмена, Знаки, Иероглифы бытия…
Но чьи это Письмена? Как прочитать Их?..
Кто на земле и в небе поставил, начертал эти Письмена…
А я знаю — Кто Их начертал…
А вся пустыня Руб аль Хали — это кочующие песчаные горбы песчаных верблюдов…
Элиф… Лам… Ра… Да? да? да?
Пустыня — это бродячий несметный многогорбый Верблюд… Да?..
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван, в пустыню, в царство песка…
Куда ушли мой отец Абдаллах, и матерь мама умми Амина, и мой дед Абд аль Муталлиб ибн Хашим, который сладко обнимал меня и гладил по спине, где таится Знак Пророка, и щекотал душистой смоляной бородой с запахами ливанских масел и берберийских эфиопских мускусных смол…
Айхйяяяа… Ах, дядя мой родной Абу Талиб, возьми меня в караван твой…
Ведь когда умер мой отец и стал песком, я стал полусиротой…
А полусирота — это птенец с одной лапкой и с одним крылом — и вот он прыгает тщится по земле мекканской каменистой и каждый камень — смерть его, преграда неприступная…
И полные птицы смеются над ним…
И всякая змея жалит его…
И клюют птицы беспомощного неполного его…
Ах! Айхйа! Элиф…Лам…Ра…
Ах, детство — это океан сладких летучих душистых томных чувств, это дамасская духовитая лавка медовых сладчайших пряных целебных обольстительных смол, головокружительных дурманов, масел, мазей, вин, духов…
А у меня была каменистая пустыня белого саксаула и верблюжьей колючки…
А…
А потом ушла Амина мать умми моя и стала песком, а я стал птицей без крыл и лапок…
Но мой дед Абд аль Муталлиб стал моими крылами и лапками, но потом и он стал песком…
А… Элиф… Лам… Ра…
Иль всё на земле становится песком… А?..
А теперь ты, дядя Абу Талиб, стал мне матерью, и отцом, и дедом, и лапками, и крыльями птенца… алиф… лам… ра… Айхйааа…
И что же ты не хочешь взять меня в караван твой, в пустыню, когда все родные мои стали песком и я хочу в пустыню, к ним…
Не навсегда, а только — на краткое свиданье упованье…
Айхххххххйях…
И вот гляди — караван твой остановился нежно, свято споткнулся около шатра моего и не хочет идти без меня
И караван стал упрям и недвижен, как потный осёл, и не хочет идти без меня
И верблюдица чреватая с огненными жгучими сосцами легла близ дома моего и не хочет идти без меня
Айхйахйа… Элиф… Лам… Ра…
А как верблюдица не боится в пустыне плод рожать?..
А как Пророк не страшится в пустыне тленных язычников раждать ронять Божьи Вечные Слова?..
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван, в царство песка, куда уходят человеки, куда ушли мои отец, и мать, и дед…
Но если они ушли в песок и стали песком — то они вернутся из песка, и вновь станут человеками…
Есть, есть такие Слова, которые вернут их из песка…
И эти Слова у Всемогущего Аллаха…
Но Он скажет шепнёт Их нам?.. Ах…
Ах, дядя Абу Талиб, самум, буря, мгла в пустыне вернут усопших нам, ибо самум веет в Двух Мирах и соединяет Два Мира — земной и небесный…
И если ветер выдувает выносит усопших из могил их — то он и возвращает их… на миг? или на новую жизнь?
И знает только Повелитель всех могил и всех песков всех пустынь…
И вот в пустыне они с улыбками на ликах родных явятся нам нам нам….
Но ненадолго… но мы успеем их обнять… и почуять дыханье родное, которого не хватало в детстве нам… нам… нам…сиротам…
Кто долго путешествует, бродит по земле — тот встречает давно усопших и тех, кто еще не родился… и потому люди любят путешествия…
Тут Всевышний смешивает времена…
И будущее и прошлое — становятся настоящим…
…Тогда Абу Талиб плачет блаженно, хотя он воин бесслёзный, как пустыня безводная…
Тогда Абу Талиб подумал со сладким страхом:
— Если Ему подчиняются верблюды, если Ему внимают караваны — то что будет с человеками?..
Тогда Абу Талиб шепчет:
— Мухаммад… родной… мальчик… Кто сказал Тебе эти Слова?..
Тогда Мальчик показывает дрожащими перстами на небеса:
— Он сказал!..
Тогда Абу Талиб потрясенно уязвленно шепчет:
— Пророк…. Пророк… Пророк… Еще Мальчик — а уже Пророк…
Тогда Абу Талиб вспомнил слова матери Мухаммада Амины бинт Вахб: «Когда я забеременела им, то увидела, что из меня вышел Свет, который осветил мне дальные дворцы Бусры на земле Сирии… Я устала, радостно изнемогла от Света Этого…»
Тогда Абу Талиб вспомнил, что когда родился Мухаммад — дворец Кезры Ануширвана Хозроя Великого, который царствовал сорок семь лет и восемь месяцев — дворец Хозроя в Ктезифоне пошатнулся, как от страшного землетрясенья, и четырнадцать башен его разрушились и стали песком…
…А что будет со мной, с беспомощной плотью моей, если четырнадцать Башен стали песком…
Тогда Абу Талиб воспомнил, содрогаясь сладко, жертвенно, обреченно, блаженно, что в День Рожденья Мухаммада священный Огнь огнепоклонников иссяк и потух, несмотря на неусыпную ярость магов, хотя они бросали в Огонь даже одежды свои, а иные — и тела свои огненные ярые…
А озеро тысячелетнее Сава высохло, обмелело, словно летняя лужица в горах Хира…
А великий персидский мубед увидел сон, будто арабские кони и верблюды, пробежали победоносно всю Персию и копыта их горели алмазным пламенем…
А потом они захватят весь мир и не утратят огнь копыт…
И не утеряют святой пыл божиих прозревших душ, душ, душ…
Тогда Абу Талиб воспомнил грядущие Слова Пророка:
— Когда Я вместе с братом моим пас ягнят за нашими домами, ко мне пришли Два Мужа в белых, как сахарные пески моей пустыни Руб аль Хали, одеждах, которых я не видел на земле средь человеков…
У них был золотой таз, наполненный усыпляющим льдом…
Они взяли Меня нежно и разрезали развалили разъяли раскрыли как книгу живот Мой.
Взяли сердце Моё, и разрезали его, и взяли, отобрали из него чёрный сгусток крови и бросили его на тихие пески…
Потом они промыли сердце Моё и живот текучим целительным льдом…
Потом один сказал: «Взвесь Его с сотней человеков из народа Его…»
И Я перевесил…
Тогда он сказал: «Клянусь Аллахом — если ты взвесишь Его со всем народом — Он перевесит…»
…Тогда Абу Талиб воспомнил, что кормилица Мухаммада Халима дочь Абу Зуайба взяла Его к соскам своим кормильным колыбельным млечным в засушливое время, когда вымена верблюдиц, овец, ослиц, кобылиц были высохшими, как солончак, как гроздь сухого винограда
И вдруг! Враз! вымена наполнились, набухли густым молоком и напоили, напитали многих умирающих и трудно стало животным носить такие избыточные живые бурдюки-вымена молока…
А когда Халима с Младенцем села на старую ослицу свою — ослица радостно помчалась, обгоняя иных кобылиц и опуская оставляя их в дорожной пыли, пыли…
И вот засушливые вымена наполнились крупитчатым, густым молоком…
А головы человеков язычников исполнились Божьей благодати
Потому что рядом с Пророком текут реки млека и восстают забытые Вечные Слова Письмена Пирамиды Храмы Звёзды на земле и в небесах…
И дряхлые седые мудрые ослицы обгоняют беговых безумных гонных пенных опьяненных кобылиц, оставляя им слёзную пыль, пыль, пыль… Аййх…
Тогда Абу Талиб, воспомнив эти Знамения Чудеса, а человек быстро забывает о чудесах, тогда Абу Талиб бросается на колени пред коленями Мальчика:
— Пророк! Я собрал этот караван для Тебя…
Чтобы Ты вернулся к божественным Знамениям Чудесам…
Ибо без Чудес жизнь — это летучий песок, прах, верблюжья колючка, саксаул, сорняк…
Чтобы Ты встретил в неоглядных святых родильных песках вновь живых Твоих: отца, и мать, и деда своего… и других усопших…
И на миг перестал быть сиротой…
О Аллах!.. Может, и я встречу там усопших моих…
О Аллах…
О Мальчик… сирота… Пророк…
А потом Ты испьёшь из Родника Семьи и полюбишь Океан всех Человеков на земле
И станешь им отцом, и матерью, и дедом, и братом, и сестрой…
И Всевышний Аллах станет для Тебя и для всех человеков — Бессмертным Отцом…
Айхйяяяя…
Абу Талиб с тайным священным страхом поглядел на худенького бессонного Мальчика в долгой рубахе-дишдаша…
…Ах, верблюжонок, как Ты понесёшь на своих двухстах сорока восьми хрупких косточках и нежных жилах сосудах человечьих скоротечных — груз всех земных караванов?..
О, как человек тленный носит вечный Огнь Дар Костёр Вечного Аллаха?
Но!..
Но глаза у Мальчика роились горели пылали огнём всех звёзд, а долгие доходящие до утренних, уходящих звёзд камышовые Алмазные Персты воздымались к небу и указывали Пути всем человекам и караванам… к небу… к небу… к Аллаху… к Аллаху… к Аллаху…
Айхйаааааа… Аллаху Акбар… Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…
Аллах велик и ждёт как Вечный Отец всякого тленного из нас…
И тленный становится Вечным.
Айхйхйхааааа…
…А Мальчик сел, взошёл на верблюдицу и караван двигнулся пошёл…
Элиф… Лам Ра…
О!..
…Мы описали только один День Откровений из Жизни Пророка, да пребудет с Ним Милость Аллаха…
А таких Дней было множество… Все Дни Пророка были такими…
ВСЕ!..