Издательство «Художественная литература» выпустило в свет семитомное собрание сочинений Тимура Зульфикарова.
Когда глядишь на эти семь книг — дух захватывает, как от зрелища египетских Пирамид.
Не зря какой-то современный суфий обронил: «В пустыне мировой поэзии явился Семигорбый Верблюд…»
Чтобы расшифровать Письмена Зульфикарова — нужен целый институт литературоведов, философов, богословов.
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
…И что же ты хочешь набросить сачок для ловли бабочек на пирамиду Хеопса или на океан бушующий…
Издательство «Художественная литература» выпустило в свет семитомное собрание сочинений Тимура Зульфикарова.
Когда глядишь на эти семь книг — дух захватывает, как от зрелища египетских Пирамид.
Не зря какой-то современный суфий обронил: «В пустыне мировой поэзии явился Семигорбый Верблюд…»
Чтобы расшифровать Письмена Зульфикарова — нужен целый институт литературоведов, философов, богословов.
Я попробую сказать несколько слов…
Творчество поэта — это необъятный эпос. Такой же, как «Рамаяна» или «Одиссея». Но это эпос ХХ века, оснащенный достижениями современной литературы, музыки, живописи, философии, кинематографа.
В этом смысле творчество Зульфикарова — это не только литература, а культура, а иногда — и религиозное Откровение.
К таким Откровениям я бы отнес «Книгу Детства Христа», «Книгу смерти Амира Тимура» и «Исповедь Ивана Грозного».
Эпос всегда населен великими фигурами мировой истории.
Герои зульфикаровского эпоса — Будда, Иисус Христос, царица Хатшепсут, Чингисхан, Батый, князь Михаил Черниговский, Сергий Радонежский, Дионисийбогомаз, протопоп Аввакум, Иван Грозный, Омар Хайям, царь Бахрам-гур Сасанид, легендарный мудрец Ходжа Насреддин, Амир Тимур, Пушкин, Камол Бехзад, Мушфики, Иосиф Сталин…
Но творенья нашего автора — это не исторические дотошные стилизованные романы, а уникальные современные мифы.
Он творит свои поэмы, как Шекспир творил свои огненные фантазии из хладных хроник.
С приходом Зульфикарова в русскую литературу хлынули герои, идеи, религии, этносы, звери, растения, которые раньше в ней никогда не бывали.
Империя русской литературы и философии блаженно и необъятно расширилась, приняв в себя новые духовные пространства.
Например, суфизм в совершенно новых притчах, иль царицу Хатшепсут в неслыханном сюжете, иль Иосифа Сталина, как Эверест необъятной власти… и т. д.
Вот профессор Геворкян пишет: «В уникальном повествовании Зульфикарова узнаются ритмы, поэтические образы, свето-цветовая феерия поэтов Древности, Средних Веков и Возрождения, великие ветры мировой культуры — от библейских пророков, Соломоновой «Песни песней», аттических трагедий, персо-таджикских поэм-дастанов, газелей, притч суфиев…
Что-то от Рерихов, что-то от «сумасшедшего» Ван Гога, от Гогена, от священной флорентинской живописи, от тончайшего лиризма Рудаки, Хайяма, Фирдоуси, от древней китайской и индийской поэзии…
Вся Вселенная в поэтическом горниле поэта…»
И еще: «Дар Зульфикарова бесценен, он поэт — от пророков, которые когда-то были пастухами…»
Что можно добавить к этому диагнозу?..
Послушаем еще одного блистательного критика — Валерия Плетнера — увы — недавно ушедшего от нас в небесные селенья.
Он пишет в своем эссе «Z»: «Раздумывая над его феноменом, я споткнулся на Свифте. Показалось: писатели-лилипуты, облепившие Гулливера… Серость завладевает искусством… Завладевает, завладевает тысячу лет, другую… Пока не возникнет новый Гулливерписатель… Вот и Зульфикаров — явление неслыханное по языку, теме, жанру, стилю… Эффект такой, будто заговорил «великий немой» или после черно-белого изображения вспыхнул цвет…»
Эпическая поэзия — редкий гость в мировой литературе.
В русскую словесность эта древняя дионисийская Гостья за последние два века являлась трижды.
Это «Мертвые души» Гоголя, «Война и мир» Толстого и «Тихий Дон» Шолохова.
И вот вспыхнула бриллиантовая плеяда зульфикаровских эпических поэм: «Исповедь Ивана Грозного», «Книга смерти Амира Тимура», поэма-роман «Земные и небесные странствия поэта» (английская премия «Коллетс» за «Лучший роман Европы-93 г.), роман «Стоящий и рыдающий среди бегущих вод» (представлен на соискание Нобелевской премии), роман-миф «Коралловая Эфа» («Лучшая книга года — 2005» и премия Антона Дельвига.)
В поэме «Земные и небесные странствия поэта», в этой циклопической мессе, повествующей о земных и загробных хождениях современного поэта, явлена нам в образе тысячелетней героини Анастасии судьба Тысячелетней России — от Святого Крестителя Владимира до тирана Сталина…
На Востоке Тимура Зульфикарова считают тайным суфием, одним из воплощений великого странника Ходжи Насреддина — героя 43 стран, который знает туманные тропы, ведущие в загробный мир…
Зульфикаров пишет: «…В своих необъятных странствиях Ходжа Насреддин часто забредал и в сады Рая, и там подолгу беседовал с Апостолом Петром, но без сожаления покидал Рай, и возвращался в земную пыль… Интересно, о чем они беседовали?..»
Может быть, спросим у самого Тимура Зульфикарова?..
То есть у Ходжи Насреддина, путешествующего в Двух Мирах…
Книга «Золотые притчи Ходжи Насреддина» была отмечена премией «Ясная поляна» в номинации «Выдающееся художественное произведение русской литературы».
Поразительно, что наш современник творит вечный фольклор Востока, как безымянные острословы сотворили бессмертный юмор Одессы…
Я слышал многие притчи, изреченья, стихи Зульфикарова, как народные анонимные анекдоты в пыльных чайханах Азии, в кудрявых застольях многомудрого Кавказа, где творил бессмертный Расул Гамзатов, и в хмельных посиделках Дома литераторов, где сгорело немало талантов…
И еще: огненной публицистикой Зульфикарова зачитывается вся Россия…(например, письма к Путину, к Ельцину, к президентам Рафсанджани и Клинтону)
И это не тленная журналистика, а трагические письмена-свидетельства страшных событий гибели Империи…
Их будут читать и через 100 лет…
Эта публицистика восходит к страстным вопрошаньям, к инвективам Гоголя, Достоевского, Толстого, Розанова, Солженицына…
И еще: по сценариям поэта снято несколько мировых шедевров, а его пьесы — вечный репертуар некоторых театров, исповедующих древнее искусство «павлиньего хвоста», а не бесконечное достоевско-чеховское копанье в архивах ада…
И еще: в ХХ веке только Набоков и Платонов создали свой стиль…
И наш поэт сотворил уникальный экстатическинаркотический стиль, где каждая строка вопиет, пьянит…
Забыли мы, что Слово может пьянить, возвышать душу, уносить ее в Небеса, в вечноцветущие райские сады…
Зульфикарова можно безошибочно узнать по любой строке и даже по одному слову…
И еще: Зульфикаров сотворил новый, Третий канон русской поэзии после Пушкина и Хлебникова.
В двухсотлетней одряхлевшей клетке русского стихосложенья уже не может жить новый соловей.
И вот наш поэт творит полифоническую многорелигиозную поэзию, несущую по 15 эпитетов и 10 глаголов в строфе, похожую на церковный хор, на мессу Баха… на павлиний хвост, на ночное звездное небо…
Несколько сот его лирических стихотворений представляют абсолютную новацию в застывшей, после Пушкина и Хлебникова, оцепеневшей от этих двух гениев поэзии.
Он сделал для русской поэзии то же, что Гоген, Сезанн и импрессионисты для мировой живописи…
Поэзия стала не плоской и одноголосой, а многоголосой, объемной, как сама природа, как современное кино…
Жаль, что размеры статьи не позволяют мне процитировать любое его стихотворение в доказательство моих тезисов.
Кто, например, в русской словесности дерзнул с изумляющей подлинностью написать о Явленьи Богородицы с Младенцем в русских бездонных снегах Рождества?
Или о Втором Пришествии Христа, одиноко бредущего по необъятной русской равнине к забытой заброшенной русской деревне, где Его ждут последние вдовы-старухи…
Или о дивном появленьи огненного Пророка Мухаммада в нынешнем, нищем, разоренном гражданской войной, таджикском кишлаке (новелла «Золотой плов Пророка»).
Или о встречах-беседах юного странника Иисуса Христа с пророком Зороастром в персидских горах Бисутуна в окруженьи грифов и орлов…
Или о встрече Иисуса с Блаженным Буддой, который вернулся на землю, чтобы увидеть Христа под деревом Бодхи… («Книга Детства Иисуса Христа»)
Эти божественные виденья навсегда врезаются в сознанье и подсознанье читателя.
Зульфикаров обладает редчайшим даром оживлять Великих Пророков, делать Их нашими живыми Современниками и Собеседниками…
Прошлое становится живым Настоящим…
Только с Божьей помощью может мастер рисовать такие картины, поражающие своей подлинностью и красотой…
И это не умозрительная философия, а живое свидетельство…
И еще: такие новеллы, как «Таттабубу», «Охота царя Бахрам-гур Сасанида», «Смерть Пушкина», «Блаженная китаянка-дунганка У», «Иван-Явдат — последний воитель, заступник Руси», «Камень Апокалипсиса» являются шедеврами мировой новеллистики.
Перед нами не только мастер литературы на все времена, но — что еще важнее — мудрец.
Как сказал современный суфий:
Нынче многие писатели грешат эротикой, которая легко переходит в порнографию иль в анатомию. Писать о низком надо высоким слогом, высоким «штилем».
Я не знаю, что в мировой культуре может сравниться с трагически светлой эротикой зульфикаровских новелл «Вечная любовь Ходжи Насреддина» или «Древняя тайна любви Чингисхана»…
Быть может, храмы Коджурахо в Индии…
Вот так древние храмы Индии пришли в русскую литературу…
Одно из последних сочинений нашего автора — детективный скандальный роман-миф «Коралловая Эфа» повествует о странной, запретной любви современного великого генетика и древней священной змеи, Коралловой Эфы, соблазнившей еще Адама и Еву — и уводит читателя в такие дали мистики и эротики, где он еще никогда не был.
Этот извращенный сюжет переплетается со страшной картиной гибели СССР, разрушенья империи, чьи бетонные радиоактивные обломки пали на головы миллионов людей и превратили жизнь в ад на одной шестой части света…
Герой романа в одиночку с помощью древней змеи пытается бороться с этим адом и погибает, как в древней трагедии…
Роман уже получил две премии, и многие критики считают, что на мировой сцене после «Ста лет одиночества» Маркеса не было ничего подобного…
И последнее творенье нашего поэта — «Книга Детства Иисуса Христа».
Две тысячи лет человечество всматривается в жизнь и деянья Спасителя Иисуса Христа. Во мгле тысячелетий скрывается Его Святое Детство. И вот перед нами открываются несколько Дней из Детства Того божественного Мальчика…
Это уже не литература. Это — Откровенье.
Наш известный философ, познакомившись с этой Книгой, сказал: «Тут небесный огонь, небесная благодать сошли на автора…
Тут нет чудес, но есть чудо явленья Богочеловека…
Тут Богочеловек поворачивается к нам земной стороной…
Эту маленькую Книгу, которая стоит многих библиотек, прочитает каждый человек на земле…»
Бесконечно можно говорить о семи книгах-пирамидах.
В них впервые объединились, обнялись, как родные братья и сестры, Великие Религии — Пагода, Синагога, Церковь, Мечеть…
И все в живой, трепетной душе Человека.
И это не умозрительный экуменизм, а живое чувство родства земных братьев и сестер…
Но как говорил Твардовский «…И все же, все же, все же…»
И все же древний закон, гласящий, что гений опережает свое время, действует и во времена электронной связи и спутников…
Лао Цзе сказал: «Истинный мудрец незаметен…»
Какое-то странное ревнивое молчанье, как мертвый туман, стоит окрест нашего поэта…
Я говорю об этом в жажде Божественной иерархии, хотя я знаю, что тому, кому дает Бог, не дают человеки…
У Зульфикарова есть такой экспромт:
И еще: Гений — это не кровавая охота волков-современников, а хладный пир потомков-гиен…
А древние говорят:
А мы скажем:
В литературе, как и в спорте, есть своя иерархия — только в спорте она явна, а в словесности — скрыта под бурей страстей и горами блефа.
Есть, есть «первый поэт», есть и «лучший прозаик»…
И от того, насколько правильно будет назван первый — зависит система отсчета и справедливость литературного суда…
И этот суд вершится современниками поэта, а не потомками…
Современники Пушкина прекрасно знали, Кто дышит рядом с ними.
Они знали, что рядом с Вечным Поэтом — и они становятся вечными…
Царь знал это.
И тоже хотел быть вечным, общаясь с Вечным…
Для меня абсолютно очевидно, что Тимур Зульфикаров — лидер и реформатор русской словесности в пяти номинациях: поэзия, проза, драматургия, публицистика, песня…
Я бы дал ему пять «Оскаров»…Достаточно открыть любую его книгу на любой странице, чтобы в этом убедиться…
С радостью иль с завистью…
И хлебнуть вечного вина и стать вечным от общения с Вечными Строками…
И все же, все же, все же…
И все же Семигорбый Верблюд Поэзии явился в нашей пустыне…
Семь томов великой поэзии и мудрости, семь амфор с древним божественном Вином Поэзии одиноко, укоризненно лежат на полках магазинов…
Ах, родной Читатель?.. Где ты?..
А ты покупаешь графоманские книги — бутыли с паленой ядовитой водкой…
А лучше всего о судьбе поэзии сказал сам поэт в стихотворении «Наскальный рисунок»:
Увы! — только избранных царапают вечные Коты мировой Культуры…
Коты Тимура Зульфикарова…
Если Эверест говорит, что он — Эверест, это истина, а не мания …
Эверест покоряют редкие одиночки, он не создан для массового туризма…
Великая Литература покоряется и творится великим Читателем.
В настоящую книгу вошли афоризмы, притчи и новеллы, посвященные, в основном, любви.
Они создавались в течение полувека. Многие из них стали классикой.
Кроме них представлены и новейшие сочинения поэта.
Зульфикаров называет их «мои «Темные аллеи»…
Я бы назвал их — «Небесными Тропами».
Профессор Артем Таласов
В 2009 году в издательстве «Художественная литература» вышло семитомное собрание моих сочинений.
С радостью и печалью взирая на эти книги, которым я отдал полвека жизни, я подумал: «А кто будет читать их в наше сонное время крушенья культуры и книги?.. Когда мёртвый компьютер пожирает живую жизнь?.. как вырвавшаяся со дна океана нефть убивает рыб…»
А кто нынче читает Гомера, Данте, Гёте, Гоголя, Пушкина?
Впрочем, великая литература создана не для чтения, как Эверест — не для массового туризма…
В наше мелкое время мелких чувств, мелких судеб, мелких деяний, мелких правителей — и книги должны быть маленькими, чтобы вечно бегущий за призрачными благами сего мира суетный наш современник быстро проглядел книгу и побежал дальше — в пустоту и суету…
И вот я решил извлечь из одинокого моего семитомника некоторые притчи и афоризмы и собрать их в небольшую книгу.
Иногда я чувствовал себя мародёром, выковыривающим изюмины из булки, или феллахом, грабящим Пирамиды Фараонов и вытаскивающим из святых тайных гробниц золотые украшенья…
Но в наши дни, когда грабят целые народы и страны, я всего лишь сорвал несколько цветов из собственного сада, который выращивал более пятидесяти лет…
А потом я вспомнил царя Соломона, Марка Аврелия, Джелалиддина Руми, Паскаля, Ларошфуко, Шопенгауэра, Монтеня, Иоанна Кронштадтского — и решил тихо постучаться, попроситься в это бессмертное Собранье…
Известный критик, прочитав рукопись, сказал: «Вряд ли за всю историю человечества в какой-либо голове родилось столько разнообразных идей и картин… и это заслуга ХХ-ХХI веков с их необъятной возбуждающей информацией…
Мой дорогой Читатель! (если Ты есть)
Я, конечно, не согласен с мнением критика…
А Ты?..
Профессор Артем Таласов
— Дервиш Ходжа Зульфикар! Что ты бродишь в народе своем, как хмель в вине? Что кочуешь как цыган? Ведь ты уж стар и срок твой близится…
Что ищешь?..
— Я ищу золотой песок мудрости в народе моем…
— И много золотого песка мудрости ты нашел?..
Дервиш протянул ладонь. Она пуста была… Только багровые мозоли, шрамы, язвы были на ней.
— Я нашел лишь малую горсть золотых крупиц и держал их на ладони, но и они расплескались, просыпались, пролились чрез персты мои…
Слишком тяжка крива долга была моя дорога…
На ладони остались лишь эти живоогненные рубины…
И еще сказал, улыбаясь:
— Мудрость не живет в суете, тщете, маете, а в тиши и чистоте, как форель в хрустальной блаженной чистодонной безвинной воде…
… Жизнь дана человеку для того, чтобы он сладко вспоминал ее перед смертью…
И после смерти… в вечном Царствии Небесном…
… Я вырастил сад мой на горе — и вот множество золотых спелых плодов явилось, а некому собирать их…только червь ест плоды мои…
Один я брожу в златом урожайном саду моем…
И высохли горные реки мои, и вместо вод — ползут по донным камням жемчужные змеи… реки змей ползут ко мне…
…Раз в три тысячи лет рождается на земле поэт и мудрец, владеющий языком царя Соломона…Он может родиться в великом городе иль в богозабытом селеньи… Никто не знает, только Бог знает…А люди не узнают его при жизни…
— О, мой брат читатель!..
Трехтысячелетний Гость стучится в твою дверь…
Слышишь?..
Мудрость и Власть на земле — враги!..
И так будет до скончания времен, до скончания веков…
Мудрость протекает в монастырях, а власть — в кремлях…
Редко встречаются они… и на Кресте…
О Русь — раздумья топора!.. И кому здесь нужна глава, гордыня, голова?..
И у добра — одна дорога, и она бурьяном непроходимо затянулась, заросла…
И у лжи, у зла — тысячи лакомых, податливых, бесовых козьих троп, и они светятся в ночи от многих ног…
А дорога Добра пустынна, темна… одинока она…
Но мудрец речет, как река течет…
Человечество — это тесто. Пророки — это хлебы, выпекаемые Творцом.
И что хлебы должны возвращаться в тесто?..
Пророки говорят с Богом, а не с народом…
И потому убивают Их…
Река течет только для глупцов, для мудрецов — она стоит…
Душа поэта — это глаз, око с вечнотомящейся в нем сладкой, жгучей соринкой любви и великого состраданья…
И она вечно слезится, плачет, страждет душа сия…
И мир — лишь сладкая соринка в очах божьего певца…
…Поэт, мудрец, что творишь ты?
…Я сочиняю самую вольную! самую богатую! самую медовую невнятную цветастую павлинью поэзию в России дотоле небывалую…
И потому нет у меня, ветхого, ни славы, ни денег, ни друзей преданных, ни даже сапог для зимы русской…
…Но ты счастлив, босой одинокий павлин в стране снежных куриц?..
Да!..
— О, мудрец, почему мы так кровно, неотвязно, прилипчиво, свято любим этот бренный мир?..
— Потому что мы уже много раз были и еще много раз будем в этом мире. И узнаем его, как родной дом в тумане… 10.
— О, мудрец, почему человек любит странствовать? что ищет он?..
— Он ищет свой прадом, в котором он был наиболее счастлив во всех своих бесконечных перерождениях… дом, в котором у него была самая красивая мать… самый любящий отец… самые добрые соседи…
Однажды один человек почтительно обратился к Ходже Насреддину и сказал:
— О, мой Учитель!..
Но Насреддин прервал его и замахал руками:
— Никогда никому на этой земле я не был учителем… Но для меня все люди на земле от детей до старцев были и есть учителя. И птицы, звери, пчелы, муравьи, травы, цветы, камни, реки — тоже учителя мои. И доселе я мудроухо, чуткоухо, многоухо внимаю
им.
И дивлюсь мудрости свежей живой их.
И живой прохожий чабан для меня более мудр, чем любая великая пыльная книга, которая мертва…
Кроме Книги Книг, которую сказал Аллах и Пророки!
А я лишь тихий тленный сочинитель притч и стихотворений…
Но когда я сижу средь застолий своих возлюбленных друзей — то слышу столько хмельных и дивных рассказов, что понимаю, что я ловлю лишь брызги от реки, что мои бедные притчи — лишь горсть песка от пустыни серебряной вечной…
Все мои притчи и книги — увы! — лишь быстровысыхающие на прибрежных камнях брызги от вечной реки…
Дервиш сказал:
— Я обошел много стран, и земель, и народов… Земля — это круглая необъятная Чаша радостей… И всякий человек должен хлебнуть из этой святой Чаши свой блаженный глоток… Но некоторые пьют много, а некоторым не
достается и глотка…
Иль Чаша мала?
Иль человечество велико, о, Господь?..
О, Господь, иль Ты так распределяешь, наклоняешь Чашу?..
…Однажды мудрец ночевал, уповал в дангаринском нагорном яблоневом саду.
Был месяц август-мурдад, когда идет звездопад в небесах и плодопад в садах.
И падающие глухо, тяжко, самовластно, самостийно яблоки не давали мудрецу спать.
Тогда мудрец шепнул, глядя из бессонного сада в небеса:
— Как бесшумно слетают, спадают спелые звезды — падучие плеяды!.. Как глухо, тяжко, страшно бьются о траву падучие спелые яблоки!.. Есть люди — летучие тихие алмазные звезды… Есть люди — тяжкопадающие бессонные яблоки…
Пуля на родине — слаще халвы на чужбине…
Осенью всякий неприметный кустик становится золотым…
Так и всякий Божий человек в зрелости изрекает золотые слова мудрости…
Молодость — это горячечный бег по пыльной пьяной, сладкой дороге, и пыль вдали за тобой вьется, отстает, убегает…
Зрелость — это бег по пыльной дороге, и пыль догоняет тебя…
Старость — это когда ты по пыльной дороге бредешь, и пыль окружает, объемлет тебя…
И сам ты становишься святой пылью…
Пыль бредет в пыли… по дороге… и рыдает сладко…
Горная река — это рыданье ледника…
Смех — это молоко. Мудрость — это мясо.
Корова много раз дает молоко, но только однажды — мясо…
У мудреца спросили:
— Почему ты всегда молчишь?.. Он сказал:
— Когда я слушаю мудрого — я благодарно молчу…
Когда я слушаю глупого — я молчу сокрушенно…
С глупцом говорить — что воду пилить…
Змея мудра, потому что она всем телом льнет, лепится, тянется к земле,
струится по земле… как вода… как река…
А человек мудр, когда он льнет к народу своему…
Мудрец живет согласно потоку жизни, а глупец насилует жизнь, подгоняет ее под свои страсти… ломает жизнь…
У Ходжи Насреддина спросили:
Почему ты садишься на осла задом наперед? Спиной к голове осла, лицом к хвосту?..
Потому что вокруг меня, в настоящем, такая ночь, такая кровь, такая тьма, такое рабство, такая нищета, что мой взор невольно устремляется назад, в прошлое, где бродят все великие Пророки…
Там вечная жизнь… а вокруг меня — тленная, суетная… Только мой осел глядит в будущее…
Только осел глядит в будущее, алчет, ищет будущего… верит в будущее…
У мудреца спросили, когда он печально летел на бешеном самолете, а потом мчался на столь же бешеной машине:
— Мудрец, ты любишь XX век? ты любишь Цивилизацию Запада? Цивилизацию бешено несущихся крыл и колес? и визг бесчеловечных моторов? Он сказал:
— Я люблю родную древнюю пыльную верблюжью Азью мою…
Когда я бреду пешком по тропе в соседний кишлак — то это любимая мной Пешая Цивилизация… Сладкая!
Когда я еду трясусь в далекий кишлак на ветхом осле моем — то это Ослиная Цивилизация… Утомительная! (куда? зачем стремлюсь на четырех ослиных ногах, когда Аллах дал мне две мои?..)
Но есть! есть Третья Азиатская Цивилизация — возлюбленная моя: когда я лежу на речной траве и дремлю, а чудится людям, что это мудрец размышляет о Вселенной…
Но нет ни одной мысли в голове веющей блаженной моей, а есть в голове — только река и камень у реки…
И это Третья Возлежащая Цивилизация — возлю
бленная моя… Когда мне даже две ноги скучны и не нужны… И какие тут сатанинские колеса? крылья? моторы?
даже во рту горько, тошно от слов этих, как от вчерашнего прогорклого табака-насвая…
Детство — это песня, молодость — это поэма, зрелость — это трагедия, старость — это притча, смерть — это афоризм… эпитафия…
А вся жизнь — это многолетняя молитва…
Лев — царь зверей… Роза — царица цветов…
И многогривая голова льва похожа на обильнолепестковую главу ширазской златистой розы! да! а шипы розы — пламенные когти льва! да!..
Роза — львица цветов, а лев — роза зверей…
Лучше тащиться на дряхлом осле в соседний пыльный безымянный кишлак, чем мчаться в Нью-Йорк на Коне Апокалипсиса…
Хотя в Последние Времена даже утлые ослы станут бешеными, ужаленными Конями Апокалипсиса…
И повлекут нас в пропасти, в пропасти, в пропасти бездонные…
Великий человек, родившийся в маленьком, безвестном, богозабытом селенье, подобен золотому шмелю среди смоляных муравьев…
Они найдут к нему дорогу, но лишь когда он падет, златоусопший, сойдет с небес на их землю…
И они будут сладостно поедать золотое, былое, неприступно певучее тело его…
Поэты — это люди, которые и на брегу океана бродят самовлюбленно упоенно в луже собственной мочи…
Мудрец — это остывший поэт…
Пророк — это разгневанный Мудрец…
… Если цветущую розу сильно смять, сдавить — она утратит, упустит пленительный аромат свой и будет пахнуть отдавать обычной, скучной, сырой, бедной, землистой травой… увы! увы…
Так и поэт одержимый, объятый, удавленный, утесненный земной суетой…
В молитве сказано: «Омрачихся аз умом в страстех житейских…»
У мудреца спросили:
Что может сравниться с бесконечностью Вселенной?..
Голова новорожденного, талого младенца, идущая из лона юной, молочной матери-роженицы…
Молодость — это горсть жгучих изумрудов, брошенных в медный таз с песком. Опустил руки в песок — и нашел изумруды, и набрел перстами на изумруды…
Старость — это горсть изумрудов, рассыпанных, рассеянных, потерянных в пустыне Кызыл-Кум неоглядной.
Опусти, окуни безнадежные руки в пустыню бескрайнюю — и где они, твои изумруды горящие?..
Жизнь — это огромный валун… а мудрец — это малый камень…
Камень бьется, тщится о валун и является искра мудрости…
Сноп искр — сноп мудрости.
Мудрец бьется о жизнь — и рождается сноп мудрости…
Чем сильней бьется камень о валун — тем ярче сноп искр…
И потому любит мудрец горе жизни, горечь бытия…
Мудрец одинок, как пустынник в самодельном чапане-халате-саване…
А весь мир — лишь одинокий необъятный гроб, саркофаг его…
Мудрец одинок, как дитя, свернувшееся во чреве матери…
Истинный мудрец иль поэт должен быть безвестным…
Тогда он жив и прекрасен, и полон желаний, как таинственная, огненноперая кочующая, вольная рыба в море…
Слава убивает мудреца…
Рыба, выловленная из моря — уже не рыба, а мясо, еда, пища рыбаков…
Гений редко бывает добычей современниковволков, алчущих свежей дичи…
Чаще всего гений — это хладный пир потомковгиен…
Когда ты пишешь свои строки — ты говоришь со всеми людьми, а когда идешь к человеку — тогда ты общаешься только с ним, отбирая сладость встречи у других одиноких…
И потому мудрец одинок с мыслями всечеловеческими своими…
Мудрец беседует с человечеством, а не с человеком… увы…
Самое печальное в этом мире — это лик дряхлого льва и хмельное, предмогильное собранье ветхих масхарабозов-циркачей-клоунов, когда истинные лица их стали, как маски чудовищ…
И они не знают, где — маска, а где — лицо…
Где слезы дряхлого льва… где слезы ветхого клоуна… старость однообразна…
Мудрость и жизнь — несоединимы…
Жизнь — враг мудрости…
Далека мудрость от жизни — как вечноснежные, блаженные вершины Памира от благодатной, гиссарской долины-кормилицы тучной, обильной…
Жизнь движется страстьми, а не мудростью…
Творец дал человекам страсти, но оставил в небесах мудрость… как звезды…
Если человек познает Божественную Мудрость — Творец обиженно уйдет к Звездам…
Все мы тонем в суетном житейском море…
Одни уповают на любовь к жене, детям, близким…
Другие ищут смысл бытия — в вине…
Третьи — в мудрости, четвертые — во власти, пятые — во храме…
Но всех равно поглощает, поедает бесследно житейское, бездонное море…
Только Господь знает, кто ближе всех подошел к Нему… чья тропа Ему желанней…
Самая великая Книга — все же мертва…
Самый убогий, но дышащий учитель — все же жив…
А живое тянется к живому…
Так передается, переливается огонь мудрости в золотых, переспелых камышах бытия…
Когда нет родника хрустальнотелого — а жажда велика — ты напьешься и из придорожной мутной лужи…
Слово в саван не обернешь…
С одиноких цветов пчела собирает самый терпкий мед.
Так тленный яд одиночества претворяется в златой мед вечной мудрости…
Мудрость и одиночество — брат и сестра…
Из колодца одиночества даже одного человека можно напоить все человечество, всех людей на земле.
И еще останется много слезной воды на дне…
Пророки всегда рождаются и приходят с окраин…
Там, на окраинах, сильнее чувствуется, как гниют империи, как тревожны границы…
Котел кипит с краев…
Поэзия и старость несовместимы, как конь и черепаха!..
Пустыня — это необъятная тоска текучих песков по вечному золоту!..
Пустыня — это земная жизнь, тоскующая по небесной мудрости!..
Все люди на земле — братья, но мудрецы — родные братья…
Но их на земле жалкая горстка…
Творец устал говорить с глухими и слепыми людьми…
И Он посылает на землю пророков и мудрецов
— и говорит с людьми через Них…
Ходжа Насреддин сказал:
— Я больше люблю паранджу, чем плавки…
Никто не приходит в мир из лона матери с домом, землей, едой, одеждой…
Все приходят нагие и беспомощные, как нищие.
И все дают людям люди…
И тот, кто не дает — тот открыт с четырех сторон-врат бедам, как песчаным, гиблым, мутным, кызылкумским, одичалым, солончаковым суховеямветрам…
Скупой — сирота Четырех Ветров…
На Руси никогда не было слышно гласа мудреца, а лишь глас царя, юрода да палача…
И на Руси мудрец дышал, учил в обличье юрода…
И был храм Василия Блаженного, а где храмы Святых Старцев Руси?..
Русская История — это не только История русских царей, тиранов, президентов…
Это, прежде всего, История Русских Старцев…
…Наши отцы и деды шествуют по Дороге Жизни перед нами и уходят в мир иной.
Мы идем вослед за ними — и потому они — наше будущее, а не прошлое…
Наше прошлое — это наши дети…
И потому, если мы не думаем о наших стариках
— мы убиваем наше будущее… Мы убиваем самих себя…
От лжи и блуда человек весь рушится, становится, как зебб-фаллос ветхого старца!
Таковы безбожники и люди суеты земной…
Погляди на них…
Погляди на вислые тела их, на нагие, как у крыс, бегучие глаза их…
Ложь ускользающая — в очах их… Тлен — в кислых, кривых телах их…
Зрелость — это когда человек начинает говорить афоризмами мудрости…
Так бурная река останавливается у плотин и запруд…
Афоризмы — это засушенные цветы жизни…
Мудрец сказал:
— Я не люблю больших народов, ибо в них тонет мудрец, глохнет пророк, немеет певец, страшится, дичает поэт…
Я люблю малые народы! малых детей! я люблю малые сады! малые хавли-огороды! малые родники, кишлаки! малые очаги! малые дувалы несметной слезной святой Родины моей…
Я люблю спать под саманным, самодельным дувалом, где сушатся кизяки, а не под бетонным ледяным небоскребом…
Малые народы — это малые дети… Их надо любить и лелеять…
Поэт живет мало дней, а мудрец знает долготу дней, велики четки дней его.
Ибо поэзия приходит в молодости, а мудрость в старости…
И потому — если поэт не станет мудрецом — он умрет в молодости…
Поэт, как дитя, любит всех людей, а не все люди любят его…
И потому поэт всегда обижен на мир, и глаза его всегда готовы наполниться слезами великой печали, потому что в мире мало любви…
Человек двуногий, сотворив колесо бегучее, взял ноги у волка, и крыло летучее взял от птицы…
И ныне путь его к смерти стал быстрей и короче…
Ибо бежит — как волк, и летит — как птица…
Реки, ветры и звери не ускорили божьего бега, теченья своего, а человек торопится в мятеже своем… и бежит от Бога… к слепой смерти…
Все машины, самолеты, корабли — мчатся от Бога к смерти…к дьяволу…
Самая тяжкая ноша — это невысказанная мысль…
Ты видел женщину, переспелому животу которой миновало девять божьих месяцев…
И вот палачи закрыли дверь ее лона руками, мечами, ножами своими — и не дают плоду, чаду ее исхода…
И вот плод ее разрывает внутренности ее…
Таковы времена тиранов и олигархов…
Ходжа Насреддин сказал:
— Самые высокие горы — это горы, с которых говорили, учили Пророки: Авраам! Моисей! Иисус! Мухаммад!..
А самый глубокий океан — это океан блудных словес президента Горбачева! В этом зловонном океане утонула одна шестая часть суши!..
В этом океане утонула великая страна… Страна, где властители вспоминали о бедняках… пеклись о своем народе…
Герострат сжег храм Артемиды в Эфесе, и прокляли его в веках…
Горбачев сжег великую Державу, и его будут проклинать в тысячелетьях…
Он сотворил триста миллионов несчастных…
И те, что проносятся в дорогих автомобилях, и те, что роются на помойках — одинаково несчастны…
Ходжа Насреддин сказал:
— Английский язык овладевает миром. Скоро все человечество заговорит на общем английском языке и вернется к Вавилонской Башне.
Тогда в мир придет сатана, и говорить он будет на английском общем языке.
И те, кто поймут его — погибнут…
Останутся только старухи в заброшенных дерев
нях и пастухи в недоступных горах… Те, кто так и не узнали английского языка и не поняли сатану…
Орел — это небесный лев, лев — это земной орел.
Они братья…
Но орел может ходить по земле и летать в небесах, а лев — только ходить по земле…
И потому орел — старший брат льва… царь зверей…
В молодости не пей вина, ибо молодость сама вино…
И зачем тебе два вина?..
И зачем бросать огонь в огонь?..
Охотников на земле стало боле, чем птиц и зверей…
А когда не станет зверей и птиц — охотник пойдет охотой на охотника, человек на человека! И будет не лес зверей, а лес охотников…
И это будут Последние Времена…
Человек возводит в ночи костер не только для того, чтобы приготовить пищу, а чтобы люди пришли к нему, и он не был одиноким…
Костер — это немой, сверкающий крик об одиночестве…
…О, путник!.. Приди в одиночество мое…
Человек должен истратить, избить свою плоть, чтоб, как кость нищего туберкулезника, обнажились страждущий дух и бессмертная душа…
Если ты стоишь на берегу реки — она движется, бьется, течет у глаз твоих…
Если ты стоишь на дальней горе и глядишь на дальнюю реку — она вся недвижно стоит… покоится…
Земной, суетный, плотский человек стоит на брегу реки и течет, бьется вместе с ней.
Мудрец покоится на дальной горе и недвижна вся река — жизнь его…
Мудрость не живет в суете, тщете, маете, а в тиши и чистоте, как форель в хрустальной, блаженной, чистодонной, безвинной воде…
Две вещи я люблю — вечерних, бредущих с хиссарских холмов тучных, млечнопенных коров (сейчас возьму благодатные сосцы их и испью дымного, ленного, густого молока их) и ночных, жертвенных, многовратных, спелых, долгожданных персиковых жен (сейчас трону напоенные груди их, соски певучие, тягучие)…
И вспомню, как был агнцем у сосков матери… и теленком у сосцов коровы…
Ходжа Насреддин в ХХI веке впал в молчанье и не говорил о Мудрости и Поэзии…
И люди забыли о Мудрости и Поэзии…
А когда он после долгого молчанья заговорил, люди не поняли Его, ибо уже забыли о Мудрости и Поэзии…
Ибо отвыкли от Вечных Слов в суете пожирающей…
А иные решили, что Поэзия и Мудрость остались в прошлых святых днях.
И глядели в прошлое и там искали…
Мудрец! Поэт! Не молчи!
Говори везде!
И средь людей!
И средь камней!
И средь кишащих градов и средь безлюдных пустынь…
И услышат тебя…
И человеки в градах… и ящерицы в песках…
— Дервиш, где дом твой?.. Иль ты вечный цыган
кочевник?.. А разве не больно бездомному на земле?.. Дервиш улыбнулся:
— А где дом у ветра? У звезды? У облака?..
Всякая придорожная чайхана — дом мой скоротечный…
Особенно — бедная…
И всякий забытый в песках мазар, кладбище — дом мой.
Дом вечный…
И всякий встречный человек на дорогах моих — дом мой родной двуногий.
И все домы падут на крепких камнях, а этот двуногий дом — вечен…
А что слаще дома такого?.. живого?.. и я возлюбил входить в него…
Повсеместно люди возлюбили собак более, чем человеков, и холят, и лелеют четвероногих тварей более, чем двуногих человеков…
Господь дал людям бездонную, святую любовь к человекам, но они подменили ее корыстной страстью к тварям, льстиво, ползуче преданным только хозяину…
И это тоже богомерзкий знак Последних Времен, нашествие собак, и кошек, и крыс на безбожные, обмелевшие души и града греха…
Когда высыхает хрустальная река истинной литературы и искусства, ее наполняют крокодиловы слезы критиков и моча мелких глумящихся юмористов, которых нынче развелось тараканье множество…
В одной трагической, бездонной морщине-борозде Василия Шукшина поместится, утонет, как в осенней, непролазной, полевой дороге псковской, весь холеный Голливуд с его разбойниками, ковбоями, психопатами, убийцами, автопогонями, стрельбой и девами вавилонскими…
У Ходжи Насреддина был трехэтажный дом…
На первом этаже — жили его старые родители, сестры, братья, дети…
На втором этаже — был гарем жен…
На третьем — собирались многочисленные друзья его веселых застолий…
На каком этаже чаще всего пребывал мудрец?..
А Ходжа чаще всего сидел на крыше и с тоской смотрел на далекую дорогу…
Все он ждал какого-то гостя, какой-то вести… О, мудрец!.. Какой же вести ждешь ты, если две тысячи лет назад воскрес Распятый Богочеловек?.. Какая Весть на земле больше Этой?..
Всегда, во всех веках, поэты стенают: меня все
забыли! Меня бросили возлюбленные друзья и родные мои! Но! Нет! Это я, текучий, влюбляющийся всякий день и
год в новых человеков,
Забыл и бросил давних друзей и возлюбленных
родных своих! Я бросил… я забыл… я окрест повинен!.. И что же я жалуюсь и стенаю на весь свет? Как ветхозаветный блаженный иудей?.. Господь помоги мне…
Слово Пророка — это Меч Слово Поэта — это Вино… Но я люблю тех, кто окунает Меч в вино, а не
в кровь…
Какую бы ты воду не пил, иль слепое зелено вино, иль кривую водку, иль заморский Pepsi-яд — а вернешься к роднику исконному, и отзовешься, присмиреешь, и лицо окунешь в родничок тот, и обрызгаешь его свежими разлетными алмазами и сладко разрыдаешься родниковыми слезами…
Родина… родник… сладкие слезы… родная саманная колыбельная Азья-кибитка… родная заколоченная слезная смолистая медовая Русь-люлькаизба…
Моя матушка — русская, мой батюшка — таджик…
И потому двугорбый верблюд-странник я…
И потому, как дитя, блаженно рыдаю над Русью и над Азией я…
А у меня всего два глаза… и одна душа…
Чабаны-пастухи говорят, что в зрачках овец и волкодавов всегда в ночах пляшут волки!..
Ночь волков… страна волков… а агнец — я…
Ночью в горах звезды припадают к горам так близко, что слышно, как с алмазных вечных звезд лают хрустальные хрупкие собаки…
Вселенная хрустально звездно лает…
В провинции вырастают огненные пророки и великие девственницы…
Пророки яростно борются с грехом, а девственницы — яро ищут его…
Когда встречаются Пророки и девственницы — рождаются вечные Боги…
В молодости мы стремимся к друзьям, к женам…
В старости — к камням, к рекам, к травам, к деревам, к земле…
Мы вышли из земли, мы сами — кочующая земля, и просимся в землю, как семя весной…
Даже суслики и черепахи, чуя грядущую беду наводненья или землетрясенья, выходят из нор и, вместе сбившись, слепившись, встречают несчастья…
А человеки огромных городов, учуяв пагубу, гниль Смутного времени, засели за железными дверьми и не выходят на помощь друг к другу…
И что же, суслики и черепахи мудрее человеков?..
Почему погиб Великий Шелковый Путь?
Почему всемогущий Аллах засыпал его бездонным песком забвенья?..
Почему только верблюжьи колючки остались от верблюдов?.. И от караванов?..
А ведь Великий Шелковый Путь — это путь несметных караванов!..
Тут прошли миллионы купцов и торговцев!..
И где нынче их товары?..
Где имя хоть одного купца?..
Всенеобъятный Аллах устал от криков алчных купцов и покупателей!..
Если бы тут шли певцы, поэты, мудрецы — Аллах бы заслушался их и помиловал торговлю алчную…
Но не было таких на путях купцов!..
Тогда Аллах разгневался и засыпал все караваны великим песком забвенья, и на месте кишащих базаров и рынков поставил верблюжью колючку, саксаул, солончак!..
О, человече!..
Если ты все время будешь говорить и думать о наживе, о торговле, о деньгах, о бизнесе — Всевидящий в мгновенье засыплет и тебя, ничтожного, песком забвенья, если Он превратил в песок и колючку Великий Шелковый Путь!..
Такова судьба всех торговых народов и стран! и всех рынков!..
И всех торговцев!.. И всех всесильных банкиров!..
Великая литература презирает читателя, как Эверест — простого пешехода!..
Только двадцать альпинистов восходят каждый год на Эверест!..
А на Вершину Поэзии — еще меньше…
Поэты всегда летают… Чем страшней жизнь — тем выше они летают…
Как искры над пожаром…
А сейчас вся Россия — сплошной пожар…
Поэты летят над пожаром и пытаются потушить его своими слезами…
Поэт — это парус, а парус алчет только ветра…
Истинный воин должен умереть на поле битвы, а поэт — на ложе любви…
Когда рассыпаются звезды — в реках песок прибывает,
Когда палых звезд множество — пустыни тогда насыпаются…
И потому верблюды звездопады любят…
Когда караваны встречаются в пустыне — люди радуются, а верблюды плачут, ибо они мудрее человеков и чуют вечную разлуку…
Храмы Бога! Храмы Бога! Домы Бога…
Пагоды мечети церкви синагоги
Вечно манят и врачуют быстротечных мимолетных очарованных людей
Но всего родней больней милей живей мне пыльная вечерняя дорога
И лазоревый дервиш странник путник бездомник на ней…
Дервиш сидел ранней весной на пороге рухлой, сыпучей, дремучей, талой кибитки своей и дремал…
И у кривых, как корни дерев, ног его покоились, грелись на солнце ядовитые змеи…
— Дервиш, столько в тебе добра, тепла, что и змеи не боятся тебя, а льнут к твоим ногам?
Дервиш ты не боишься змей?..
— Если я перестал бояться людей, то что’ мне змеи — безмолвные жемчужные парчовые бархатные сестры мои?..
Да и чудятся мне старые извилистые ноги мои — выступившими из земли корнями древлих чинар иль китайских карагачей…
В землю просятся древние ноги мои, как корни дерев…
А разве корни дерев — не место змей?..
Мудрец, ненавидишь ли ты врагов своих?..
Разве ненависть сильней любви?..
Если я перестал яриться, наливаться, глядя на жен, если я перестал быть пчелой, бегущей в медовый улей в ногах их, то что’ мне враги мои?..
Где враги мои?..
Нет их…
Если у тебя есть враги — значит, у тебя не хватило любви… Если близ тебя есть голодные — значит, у тебя не хватило хлеба и воды… Или души…
Когда я вспоминаю о своем сладчайшем прошлом — я бреду к горной реке…
И там, в камнях прибрежных, гладких, мокрых, рыдаю, всхлипываю от счастья и горя…и брызги алмазные от реки летят на лицо мое…
И я уже сладко не пойму, где мои слезы? а где летучие бриллианты реки?
И кто рыдает, всхлипывает — я иль река…
Иль оба мы, сладко всхлипывая, рыдаем по прошлому…
Мудрец сказал:
— С самого детства, с колыбельного травянистого душанбинского дворика-хавли, я жадно, бездонно полюбил всех встречных людей… всех! всех!
Льнул ко всем коленям, как брошенный щенок что ли?
Иль в каждом муже видел, искал отца, а в каждой жене — матушку свою родную?
Потом в долгих днях жизни моей стал я любить мать свою, и отца своего, и братьев, и сестер, и друзей своих…
Потом пришла испепеляющая, самозабвенная, самотленная любовь, страсть к девам и женам многим…
И эта долго мучила, и терзала, и иссушала меня, и заставила забыть о любви ко всем человекам…
А потом пришла тиховеющая любовь к детям и внукам моим…
И опять я забыл о великой единственной любви ко всем человекам на земле…
Но вот смерть приблизилась ко мне, и вновь, как звездное бездонное небо августа- серпеня, открылась мне вновь та великая любовь ко всем людям…
Которая пришла ко мне в детстве моем в весеннем травянистом дворике-хавли моем…
О Господь!..
Как долог был путь мой чрез тысячи высокоострых душетленных заборов… соблазнов…
Как мудр я был в дворике-хавли том! том! том…
И вот пустынный блаженный я вернулся… в дворик тот…
Да нет там никого…
Только!
Ты!
Господь!..
Чем власть тупей — тем острей ножи ее палачей…
Лучше мертвый стойкий князь на поле сечи, чем раб живой у ног, как пес, простертый…
Самая живая, самая трепещущая Книга Человечества — Книга Войны, написанная, вырезанная, вырванная мечами, ножами, стрелами, саблями, пулями, бомбами…
Книга сия вечна, дымна, нетленна, и вечно человеки сию Книгу читают и рыдают над Ней.
Господь творит Книгу Эту?.. Иль человеки?
Господь творит Эту Книгу, а мы — читаем…
И там, где убит пастырь- пастух, там волк пасет стадо…
А заблудшая овца становится волком…
Не кетмень-лопата — объединитель, покровитель, усладитель, хранитель народов — а меч!
Кто уходил с кетменем дальше поля своего?..
А с мечом человек обошел весь мир…
Война — Ветер, веющий на Мельницу Истории…
— Есть лжепророки толп и пророки народов. Лжепророк — это одеяло, под которым скелет, а кажется — извилистое жгучее тело девы… Это ложь граней, извивов бухарского, павлиньего, пустынного одеяла, под которым нет спящего….
Нынче стоят Времена Лжепророков и толп, а не Времена Пророков и народов…
Тиран — это человек, которого Господь послал в ад!.. и он хочет взять с собой как можно больше людей…
Иногда он — увы! — увлекает с собой целые народы…
Чем больше убитого народа — тем крупней тиран…
Если в мире встречаешь много злых и равнодушных людей — значит, война близка…
И если добрые люди боятся восстать против зла
— значит, скоро восстанет Аллах!..
И станет народ, как забытый, текучий, истрескавшийся, кровавый гранатовый сад…
Тиран гонит людей с тленной земли к вечному, к Богу, к душе, к храму, как лютый ветер несет, стремит лодку к берегу…
Цари проливают реки крови, тираны — моря крови, а слабые правители — океаны крови…
Нынче времена слабых правителей… времена океанов крови…
Чем имперья злей и голодней — тем неистовей, доступней, опасней, прозрачней нищие взволнованные блудные одежды ее жен и дочерей!..
Ходжа Насреддин сказал:
— Телевышка — это перископ дьявола…
Телевышка — это зубочистка во рту гнилой власти…
Телевышка — это шампур, вертел, на котором обжариваются правдоискатели, люди Истины и Веры…
Люди великой Любви и Правды…
И нестерпим над землей безбожный чад, дух день и ночь горящей Правды…
Глаза жжет… душу выжигает…
Музыка «тяжелого металла», рокоты «рока» — это тайная музыка подземелий.
Это музыка ада.
Под эту музыку горят в кипящих котлах и бьются на огненных крючьях, как туши забойного скота, великие грешники (Господь, помилуй их…)
Человечество земное не знало, не слышало этой подземной музыки, этих диавольских струн и барабанов…
Сам хозяин ада возлюбил эти инструменты, и играет на них в адовом одиночестве (одиночество — это ад… одиночество — это дьявол…)
Но вот в ХХ веке, в Америке, пианые маковые музыканты, от одиночества алчущие ада, извлекли, выпустили эту тайную музыку из подземных глубин, как нефть иль газ…
И вот музыка ада вырвалась на землю и победно, как чума, как СПИД пошла по всем народам, языкам, городам…
У всякого дома, у всякого бедного уха гремит, пляшет она… и гонит беззащитных, безбожных, трясущихся человеков в ад…
Ад пошел по земле…
Ад, ты разверст и разверста блудная, пьяная музыка смерти твоя…
Рай, где напевы твои, где алмазная, родниковая, звездная музыка твоя… она гибнет, никнет в адовых барабанах…
Вспоминаются слова древнекитайского императора: «Если в стране громко звучит чужая музыка — эта страна близка к гибели…»
…Если на земле повсюду победно гремит музыка ада — то земля близка к…
Ах, Господь… молчат уста моя… боясь сказать последние слова…
Ходжа Насреддин сказал:
— Если нынешнее телевиденье снимало бы Голгофу — то запечатлело бы сладострастно муки двух разбойников на крестах, и толпу бесноватую кровожадную, а Спасителя Христа забыли бы… не отразили… не заметили…
В Великих Империях художники творят Пирамиды и Ковры для народов, а в «демократиях» — строят банки и шьют носовые платки для носорожьих олигархов…
Мудрец сказал:
— Нынче на Руси царит Смутное время.
А Смутное время — это время неизбывного, унылого Одиночества людей.
Это Время Одиноких Колодцев…
И всякий человек заключен, заточен, замурован этой античеловеческой Властию в Колодезь Одиночества…
И вот он сидит на дне бездонного колодезя — и ждет, ждет, ждет, и самовлюбленно думает, что только он один сидит в Колодце Одиночества…
И все забыли его…
Но вот появляется над краем Колодца одинокое лицо древнего друга твоего.
И ты радуешься, что друг твой не забыл тебя, и вот пришел к Колодцу твоему и нарушил Одиночество твое…
Но друг кричит тебе на дно Колодца твоего: «Ты не забыл меня?.. Так одиноко мне. Все забыли меня… Все сидят в Колодцах Одиночества… Но ты не забыл меня?..»
Тогда я рыдаю немо, но кричу ему из последних сил: «Я не забыл тебя… Я люблю тебя… Я думаю о тебе на Дне Одиночества моего…»
Тогда друг мой уходит в Колодец свой, и я в слезах одиноких неразделенных радуюсь, что на миг помог ему…
Вот оно — Время Одиноких Колодцев… время бесов одиночества…
Многие слепые человеки в голодной Империи отчаялись любить людей и взамен люто возлюбили четвероногих зверей, кошек и собак…
Дьявол подменил истинную любовь человека к человекам пагубной страстью человека к зверям…
И это Знак Последних Времен!..
Палачи хлопочут, ратуют громогласно за отмену смертной казни, но если отменят тайные казни — куда пойдут руки и ноги их, что привыкли ступать по людям живым?..
Тысячелетний Ходжа Насреддин, проезжая на своем осле по развалинам Советской империи, сказал:
— При коммунистах у нас было босоногое детство…
При демократах — босоногая старость…
При коммунистах — мы были согбенными…
При демократах — мы стали раздавленными…
При коммунистах — мы были винтиками в огромной, действующей Машине Государства…
При демократах — мы стали мертвыми винтиками в разграбленной Машине Государства…
При коммунистах художники творили ковры для народа, при демократах — они творят полотенца и носовые платки для олигархов…
Великие поэты и мудрецы — это бездонные, колодезные, добрые глаза человечества…
А великие тираны — это рубцы, шрамы на лице человечества…
Это незаживающие скорбные, желчные язвы, раны…
Но лицо без шрамов и рубцов иной раз кажется скучным, постным, небогатым, как слишком приятное травянистое, сахарное яблоко…
Тиран любит большие шумные дороги, по которым можно гнать много народа, большое пыльное, обреченное войско.
Тиран любит большие дороги, на которых можно столкнуть, стравить и убить много людей.
А мудрец любит одинокие, отрешенные, долгие, козьи тропы, где он может лишь один созреть, один уйти, один умереть… один полюбить всех людей…
Ходжа Насреддин сказал:
— Нынче в мире почти не осталось истинных правителей — пастухов человечьего стада…
Их подменили лицедеи, лжепастухи, оборотни, которые говорят: Не пастухи должны пасти стадо, а волки…
Лицедеи говорят: «Добрые волки должны пасти стадо…»
Лицедеи говорят: «Волки будут есть траву весеннюю, сладкую, а не пахучих, потных овец…»
Но волки не едят траву, волки едят режут травяных овец…
Только больные волки едят траву…
И вот лицедей, лжепастух вернулся к стаду своему, а там — не блеющее стадо овец, а воющая стая волков с кровавыми от овечьей, беззащитной крови мордами…
Воистину лжепастух становится волком кровавым!.. да!..
Не дай Аллах таких волчьих правителей овечьим народам…
Но иные народы-овцы алчут волков-пастухов…
Россия моя… Азья моя…
Ходжа Насреддин сказал:
— Банкиры открыли великий Закон Совокупленья и Размноженья Денег…
Как человеки и звери, соединяясь в соитье, творят новых человеков и зверей — так и деньги, тайно соединяясь в банках, творят новые деньги, как новые клетки рака…
И множатся на земле банки — эти родильные дома избыточных денег — раковых клеток удушающих…
И этот последний Закон совокупленья соитья и размноженья денег — есть — увы! — самый великий Закон на земле…
И он превышает и закон Ньютона, и иные земные законы…
И он для многих стал выше Пророков…
О, человече ХХI века! Вглядись в деньги — и ты увидишь на них мелькающий лик сатаны…
И банки — эти раковые клетки человечества — это приюты! обиталища! места сатаны!.. Это улыбчивые, немые убийцы человеков!..
И человечество погибнет от денег — океанских убийц… И над сгоревшей землей будут летать-витать пачкимешки нераспечатанных, обгоревших банкнот, на которых будет победоносно полыхать, хохотать немо, кривляться, ликовать лик сатаны…
Вот тогда он явит лик свой денежный призрачный!..
Но кто увидит его на убитой земле?.. на всемирном пепелище?..
Ходжа Насреддин сказал:
— Доллар — это победоносный вселенский Иудей! Да!.. Не тиран с мечом, а банкиры с вездесущим всемогущим долларом завоевали, покорили Мир Человеков!
…Это мы открыли великий закон совокупленья и размноженья денег!
Как человеки творят человеков, так деньги, совокупляясь, творят деньги!
И этот Закон превыше всех законов на земле!..
О, человече, вглядись в банкноту — и ты увидишь
ликующий лик сатаны. И потому нищий никогда не увидит сатаны… А богатый — увидит… Да здравствует божественная нищета!
Ходжа Насреддин сказал:
— Если бы выборы были в аду, то его обитатели единогласно и единодушно проголосовали бы за шайтана, хозяина ада!
Но не все на Руси проголосовали за дьявола. Значит, Русь еще не в аду?..
Если страна стала тайной раболепной колонией
— то неизбежно грядет, поднимается антиколониальная, кровавая, святая открытая война и партизанская борьба…
Таков закон колониализма…
Бессмертный мудрец Ходжа Насреддин, взирая на тысячелетнюю русскую историю, сказал:
— У русского народа, у деревенского, земляного, зеленого, травяного человека всегда глухая надежда одна!..
И надежда эта — на смерть очередного лютого Властителя!..
И на смену кровоядной старой власти!..
Всегда на несколько лет после смерти Вождя жизнь человеческая на земле русской становится вольней и сытней, но потом сызнова все хуже, и лютей, и острей, и смертней!..
Русскую Историю движут смерти властителей…
О, ледяная, вечноснежная Родина моя! И Ты таешь только там, где проходит смертный караван Тирана…
О, побольше бы таких караванов…
Мудрец сказал:
— Костер Демократов навсегда погас, с треском разбросав, расстреляв, раскидав по всей Руси тысячи злошипящих, злосмердящих углей!..
Но — увы! — от этих утлых углей загорелись, как высохшие камыши, многие племена и народы, и много явилось безвинных людей и народов, что стали беженцами привокзальными…
Так являются на земле обгорелые, новоявленные цыгане демократии… несметные сироты капитализма…
Капитализм — убийца Человечества…
Но кто будет судить его, если все погибнут…
Господь?..
Мудрец сказал:
— Если ободрать, ощипать павлина, страуса, журавля, соловья, попугая, райскую мухоловку, колибри, алмазного фазана и других пернатых — то все Божии дивные птицы
станут лишь дрожащими, утлыми курицами для вселенского, интернационального, общечеловеческого бульона…
И многие народы слепо и сладко идут в бульон сей… давая ободрать, ощипать себя…
Господь сотворил прекрасный, медоносный, разноцветный букет народов, а дьявол хочет обратить его в серый тусклый веник для подметанья всесильных банков и роскошных Дворцов…
Бесы убивают прошлое, где живут великие Пророки и Учителя человеков…
Человек без прошлого — что павлин без хвоста…
А павлин без хвоста — это курица, идущая в суп…
Прошлое — это Святые могилы…
Кто глумится над ними?..
Всегда в тяжкие, рухнувшие времена Истории, когда гибнет святая Пирамида Иерархии, и лев становится стриженой льстивой собакой, а собака — лживым стриженым львом, на свет, как скорпион из-под майского камня, является вечнопагубная, вечнособлазнительная Идея Мирового Господства…
Но необъятные божьи народы пожирают эту идею, как бараны пожирают скорпиона…
Да здравствуют бараны…
Кони Апокалипсиса вечно рыдают, вечно пляшут…..
В огненных зрачках этих Коней уже! допрежь! до срока! заранее! горят будущие домы и все града греха, а их множество, и один из первых — Москваблудница!..
И Кони вечно рыдают, вечно пляшут, чтобы смирить, утопить, утолить слезой на миг этот адов жгучий огонь в зрачках, от которого слепнут и маются они…
Все династии, все имперьи погибают от диавольского сладострастья своих вождей…
Господь созидает Империи, а дьявол разрушает… искушает… он полон соблазнов…
Все великие империи погибали от нашествия инородцев-варваров ярых с мечами в руках и ножами в зубах!..
Но Великая Советская Империя погибла от бухгалтеров-плутов, которые потом стали всесильными банкирами…
Фальшивые деньги погубили Державу…
Деньги, совокупляясь, как человеки и звери, стали порождать деньги, минуя промышленность и хозяйство…
И этот закон, открытый хитроумными финансистами, стал убивать страну, а потом и весь мир…
В 1917 году Ленин сотворил из русской собаки — волка! и волк порезал много невинных собак!..
Но потом великий Сталин приручил кровавого волка и сделал из него советскую собаку!..
Но русская пословица говорит: «Бойся коня леченого и волка прирученного!..»
И вот Горбачев и Ельцин опять сотворили из собаки — волка!
Капиталистического волка! И этот волк пожирает, режет социалистических собак!.. Вот наши времена!
Кто не может быть волком — становится жертвенной, обреченной собакой…
Ходжа Насреддин сказал:
— О, что было бы в блаженной, цветущей Америке, если бы в один прекрасный день алкоголик-президент сообщил о конце! роспуске ошибочного несостоятельного, как деревянный рубль, американского народа… кстати, гораздо более призрачного и раздробленного, чем убитый советский любвеобильный народ…
Ходжа Насреддин сказал:
Воры похитили все русские деньги, золото, лес, нефть, красивых жен, мудрых мужей — и лихо отправили за рубеж, и назвали это Реформой и Перестройкой…
Брат! Русич мой!..
Вот воры, тати ночные и денные явились, пришли в твой дом, и взяли все добро твое, и дом спалили, и дщерь замутили, осиротили, и мужа споили, и жену растлили — и все это назвали Перестройкой и Реформой…
Брат мой, а ты смиренно пьешь водку на пепелище…
Словно она может вернуть тебе украденное…
Но не водка возвращает похищенное, а меч, который лежит и гниет в лопухах, вымахавших выше рухлых изб…
Иисус Христос жил во Времена Одного Иуды — и ушел к Богу…
Нынче наступили Времена Двенадцати Иуд…
Все предают…
Все продают…
А мы живем…
Народ, изгоняющий, избивающий безвинных инородцев, гостей, живущих под кровом его, обречен убивать, травить сам себя, творить самоубийство…
Тут исток гражданских войн…
Империи — это великие Люльки для невинных младенческих народов… И тот, кто убивает Империи — убивает Народыагнцы, заменяя их Народами-волками…
Запад погибнет, когда пропасть между Ветхим Заветом и Новым Заветом станет великой, и в ней изойдут, истребятся западные народы…
Восток погибнет, когда Китай выйдет, прольется чрез Великую Китайскую Стену…
А мир погибнет, когда сойдутся в противостоянии иудеи и китайцы…
Моисей против Конфуция…
Тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин, взирая на Историю Человечества, сказал:
— О, вечный, вековой, журавлиный, перелетный, переметный слезный глас, плач сынов Израиля, похожий на острые крики хищных птиц!..
О, вечный зуд кочевой Семени Авраамова!.. И ты смущаешь соблазняешь совращаешь сонные народы! И не даешь им уснуть в историческом сне, и гонишь их к Богу от великих земных несчастий!..
Мудрец сказал:
— Знай, что трогая, задевая одного иудея — ты трогаешь, задеваешь, тревожишь целый народ…
Трогая явный ручей, ты тревожишь незримый, тайный, всесильный океан…
Иудеи не пьют вино, как другие народы, ибо они сидят за Рулем Мировой Истории…
А за рулем — нельзя пить…
Но и мусульмане не пьют вино и алчут Руля…
О, Господь, если Двое сидят за Рулем — куда мчится Машина Мировой Истории?..
И что делать кротким пассажирам человечества?..
Есть у кочевников лишь родина коней…
Когда один человек грабит другого — это воровство…
Когда одна часть народа грабит другую часть народа — это бунт, мятеж, смута…
Когда один народ грабит другой народ — это война…
Но все это лишь три воровства.
Ходжа Насреддин сказал:
— Вода, воздух, огонь, глина — тесто бытия.
В одном человеке больше глины — и он тянется к земле, в другом — более воды — и его влекут океаны, в третьем — много огня, и он алчет войны…
Во мне более ветра кочующего — и я, пустынный, вселенский сирота, бреду по цыганским дорогам странствий… по народам и языкам…
Кто знает пути ветра?..
На дне души всякого азиата лежит Аллах, как камни иль песок на дне реки…
Засохнет, обмелеет река-жизнь — и выступит со дна Камень Аллаха…
И всякий азиат носит сладкий, бестелесный Камень сей…
И не тяготится, и не склонится, и не разрушится от Божьей ноши сей…
И не предаст ношу сию…
И тут тайна Азии…
О, русский брат мой!..
Нынче, когда бесы захватили власть на Руси — потекли по нашей святой земле обильные водочные реки, а над ними заклубились, как воронье, тучи сквернословья…
И эти сатанинские реки, и злые ручейки самогонные превзошли наши великие земные реки…
Теперь в этих реках купаются и наши жены, и дети!
И тут наша великая вина, пагуба, смерть наша дурная, повальная, пьяная, лукавая, кривая!..
Пьяная смерть нынче оглушительно поет на всю страну американские кошачьи песни и лагерные матерные частушки…
Европа была страной рыцарей, а стала пристанищем электронных, сверхвооруженных палачей, которые безответно казнят малые, беззащитные, слабовооруженные народы…
А американцы относятся ко всем людям земли, как к покоренным индейцам…
Американцы носят, бросают, разносят по миру горящие уголья и поджигают народы….
Это костры в камышах… В народах-камышах…
Это костры гражданских и иных войн в народахкамышах…
Федаины-смертники сорвали с Америки шляпу… сорвут и голову — слепую, хмельную от собственной силы…
Древний мудрец Ходжа Насреддин говорит:
— У древнего великого Отца Иудаизма родились два великих Сына.
Первый — Иисус Христос.
Второй — Пророк Мухаммад.
Старший Сын Иисус проповедовал Великое Небесное Смиренье, а младший Сын Мухаммад устал от смиренья Старшего Брата и яростно пошел на врагов.
Но потом Они объединились и пошли на Отца Своего…
Тогда многомудрый Отец Их обратил Их друг против друга.
И вот Они воюют — брат с братом — и оба залиты братской кровью…
И вот они отступили и забыли про Отца Своего в братской вражде — погибели своей…
Но ликует ли тайно Отец Их?..
Как говорят раввины: Не знаю… не знаю… не знаю…
Но!
Битва Трех Иудейских Пророков спалит этот кроткий мир…
Ибо велика мстительность иудейская и она уничтожит человеков……
Воины, которые убивают другие народы, которые не в состоянии им равноценно ответить — это не воины, а палачи-расстрельщики…
Это не рыцари — а воры, убийцы…
Это расстрел опытными снайперами беззащитного, безвинного детского сада…
Ходжа Насреддин сказал:
— Кровь еврейская — бурливая, бешеная, как горная река…
Это кровь ветхозаветных Пророков, вопиющих против зла, против безбожия, против Золотого тельца, против греха…
Эта кровь не дает уснуть многим народам в их сытом историческом сне, не дает им сладко забыться в розовых домиках-склепах их…
Эта кровь разрушает империи, страны, языки, города, чтобы человеки знали, что земная жизнь перед Богом — это суета сует, тщета, вода…
Эта кровь гонит Мельницу Мировой Истории, в которой все человеки — лишь сладкая хлебная пыль, мука…
Русская кровь — тихая, смиренная, глубокая, как русская река…
И эта кровь зовет к великому смиренью и далеким монастырям, к святым отцам, к небесам…
И тоже говорит, что земная жизнь — перед Богом — суета, трава, тщета, вода…
О, Господь мой!..
Крови разные — а цель одна… да?.. Дать тленному человеку вечную веру в вечный
рай?.. да?..
О Боже!.. Два Сада колышатся на историческом ветру — жаркий иудейский Сад и заснеженный русский Сад…
Но Плод у Них один — Бог… Рай…
И только Любовь соединит Их и приведет в Рай, а ненависть — в ад…
Ходжа Насреддин сказал:
— Иногда мне кажется, что Иисус Христос говорил для иудеев.
Иудеи безгранично любят друг друга, даже яростных врагов своих («Люби врага своего»).
Любовь к своему народу они ставят превыше всех заповедей, и даже выше, чем любовь к Богу.
Кто видел живого Бога?..
А твой живой народ дышит вокруг тебя…он и есть живой несокрушимый Бог твой…
Между собой — они живут по Новому Завету, а с другими народами — по Древнему Завету…
Но мудро не говорят об этом…
Они казнили Христа, ибо Он открыл этот Закон
Любви для других народов…
Как они взяли этот Закон-Ковчег у древних египтян, за что их гнал Фараон…
Даже медведь — этот густой, могучий зверь на зиму залегает, прячется в берлогу спасительную, а бедный, тленный, русский хрупкий, душевно щедрый, по-детски доверчивый человек семь месяцев дышит, бродит, живет, надеется в испепеляющих снегах, снегах, снегах…
И что же двуногий, такой трепетный, ломкий человек сильнее четверолапого, густомясого медведя?..
Когда русский человек чует близкую смерть — ему бы не в скучный гроб ложиться, а раздеться донага и выбежать из дома в метель сыпучую, родную, всем нагим телом напоследок ощущая снежный шелк, саван слепящий, хладящий, летящий, и навек в шелку затеряться, чтоб до весны талой не нашли радостный прах его…
В таджикских горах — где реки бегут хрустальные, учуяв исход близкий, надо радостно бросаться в воды кружевные и плыть напоследок в этих кружеваххрусталях, раскинув на прощанье вольные, уж не твои — а уже реки — руки да ноги, да пить прощальные, первозданные, ледяные, голубые хрустали…..
Пить, пить — и чтоб они покрыли, упоили, упокоили тебя…
Я хочу умереть в хрустальной реке…
Я хочу стать рекою…
Надо и смерть сделать последним великим наслажденьем…
Волны — саваны белопенные… волны — плакальщицы нежновсхлипывающие сокровенные… колыбельные…
Всякий русский человек носит на плечах огромную Тысячелетнюю Чашу Русской Истории! то — полную слез! то — полную крови!.. то — полную меда и вина…
Так и рождается русский человек с этой Святой Чашей на плечах — так и носит Ее всю свою быстротечную, прельстительную, необъятно печальную и веселую русскую жизнь!..
Чаша Русской Святой Истории — несметна неупиваема блаженна божественна…
И потому земли русские — бесконечны… нетленны… ибо бродят по ним необъятные Люди-Чаши…
Все дороги на Руси — к Голгофе тайные пути…
Даже когда русский человек ночью, в поле, идет за водкой — он бредет на Голгофу…
Россия любит царей, прощает терпит тиранов и не приемлет президентов.
Россия — необъятная равнина, и русский человек — самый одинокий человек на земле в поисках Бога…
И более всех подвержен греху гордыни…ибо самовлюбленно считает, что Господь открывается только ему… в его необъятном русском одиночестве среди неоглядных русских пространств…
Русский человек — сирота пространства…
И потому редко признает Учителей… и не почитает отцов …
Но!..
Русь Святая — это бесконечная ледяная равнина, заснеженная постель, где хочется спать вечно в бескрайних снежных одеялах…
Вот проснулся русский человек в бедной избе — поглядел на белоснежную постель за резными глухими окнами — и вновь задремал от безнадежной необъятности…
Но!..
Русь святая — это бездонные хладные неприютные сиротские земли…
Кажется, что русские люди от этих земель ледяных должны быть ледяными, каменно бесчувственными, а, напротив, люди русские — нежные, чуткие, детские, жертвенные, сердобольные…
Вот русский человек стоит улыбчиво, открыто у дома своего — и ждет гостя чужого больше, чем родного сына… и любит дальнего боле чем ближнего…
И потому легко обмануть-совратить русского доброго человека, как дитя…
Русь Святая — Агнец Дитя Святое…
Белая Ослица Христа Спасителя…
Русь — это Великий Медведь с попугайской обезьяньей верткой головкой, одурело, очумело, слепо повернутой на Запад…
Куда глядит эта заемная чужеродная головка — туда погибельно бредет покорный Медведь…
Только два Властителя Руси рубили эту завистливую чужую голову и возвращали Медведю Его исконную Главу…
Это царь Иван Грозный с Его конной метлойопричниной и тиран Иосиф Сталин с Его ночным недреманным НКВД.
И потому русский народ-медведь в веках возлюбил Этих Двух… Возвращающих Русскому Медведю его Божью Медвежью Главу…
На Руси правит Царь иль тиран.
И нет иного…
И вот царелюбивый тысячелетний народ убил Царя, и пришел тиран, и, сам того не чуя, хочет убить, извести народ-изменник, и отомстить ему за смерть Царя!..
Тиран — народоубийца, и велики ярые палачи его…
И тиран уморяет народ, и на его месте строит глухую имперью, как надмогильный камень- мавзолей над прахом Царя…
А бесы демократии уморяют тирана, разрушают империю и на развалинах строят людоедский кишащий базар сатаны…
Русский человек — самый одинокий на земле…
Русские люди перестали любить русских в неисчислимых бедах своих…
Свеча Русской Любви истаяла, задохнулась на великих исторических ветрах, войнах, смутах, базарах, торжищах…
Только в монастырях еще тлеет Она дрожащей лампадкой…
И у Древних Икон трепещет Она… неупиваемая…
Неугасимая!..
Здесь пылает бессмертная русская Свеча Душа…
Русь Русь Ты спала, пила, пианой была, а Твоего Спаса опять распяли…
И была Нощь Алмаза, а стала Ночь Агата…
И была Русь Алмаза, а стала Русь Агата…
И была Русь Спаса, а стала Русь Иуды…
Спасе Спасе, не уходи, не бросай Русь Распятую!..
И что без Тебя Русь?..
Изба-комора сруб без крыши в дождь бескрайний?
Овца-сиротка заблудная в осеннем, топком, псковском поле непролазном?
Гнездо без яйца, птенца таящего?..
Вдова без мужа, млековые ведра груди безутешно в ночь сливающая, смиряющая?..
Что без Тебя Русь, Спасе?..
Не уходи, не оставляй, помилуй, пощади, прости… Останься на Руси, Спасе, останься…
А без Тебя — сопьется, собьется, измельчает муж на Руси, развратится, растлится, растратится жена на Руси, оскудеет, осиротеет, одичает дитя на Руси…
Спасе, помилуй пощади, не уходи…
Останься Спасе…
…А разве могут от болезного дитя уйти отец и матерь…
Спасе… отец и матерь…
Будет Время — и без Христа Жнеца станут дикие травы выше трухлявой избы, выше Церкви Златой, выше Руси Святой, выше бессмертной души…
И по горящим бурьянам придет князь мира сего… и не опалит ступни… и седые власы…
Русь, Русь… Сирота…
А без Христа изгладится имя Твое среди народов…
Русь, Русь…
А без Христа испрашится, затеряется, изникнет язык Твой среди иных народов…
Русь Русь…
И будет без Христа полынь, пырей, лопух, лебеда, марь курчавая, забвенная трава выше избы, коморы, развалюхи прогорклой, рухлой, трухлявой твоей…
Ей ей!.. Ой!..
…Когда я вижу заколоченные избы-коморы заброшенных деревень, мне кажется, что заколотили, забили, заслонили насмерть мои глаза, уши, ноздри…
Заколотили заживо мне рот…
Заколотили насмерть, заживо мне душу русскую мою… гвозди лезут в глаза… режут язык мой…
О, Боже, не те ль эти Гвозди Распятья, что шли в запястья Спасителя… а теперь идут в Русь… в избу последнюю…
Я стал слепой… глухой… немой… при жизни мертвый… и на сколько веков заколотили избу русскую…
Когда я вижу порушенные плетни, прясла в дикой, победной бурьян-траве, мне больно, остро чудится, что это мои поломанные ребра лежат и дышат в одичалых травах… болят ребра мои в травах…
О, Господь! Дай силы в этих мертвых избах, ставших лепетными травами…
Размахалась смерть косой
Над моею головой…
Ай размахалась, разгулялась, разыгралась…
А мне не жаль головушки моей,
А мне жаль заброшенных полей,
А мне жаль подкошенных церквей,
А мне жаль некошеных лугов,
А мне жаль зарубленных лесов,
А мне жаль сирот да стариков,
А мне жаль блудливых обреченных городов…
Ах, мне не жаль головушки серебряной моей,
А мне жаль упавших оземь деревень,
Где последняя старуха штопает плетень…
А Русь-матушка уходит в сонь-травушку,
А Русь-матушка стала бурьян-сонь-травушка.
А мне не жаль головушки серебряной моей…
Ай, размахалась смерть косой
Над Россией, над Святой, Ах, размахалась, разыгралась, ай далече расплескалась, разгулялась, раскачалась, разметалась, раскидалась…
Если ты родился русским на Святой Руси,
То не будет тебе жизни,
то не будет тебе счастья —
Как ни голоси,
И куда ни колеси…
Счастье будет только в небеси…
Над Россией веет дым из ада,
А в Кремле витийствует пастух-волк-лицедей…
Блеет малое православное смирное стадо,
Спасаясь в церковной ограде,
А покорный народ пожирает лукавая пьяная
дымная смерть…
Русь Святая — Тропа Христа земная в Царствие Небесное…
…Здесь ночью бурьян дорастает до звезд
Здесь жены и дети пьют водку Но именно здесь
Пойдет по водам Иисус Христос
Отринувши смерть как лодку…
Русичи святые!..
У них в крови: иль убивать, иль быть убитыми…
Там в жилах их, в недрах их скачут, вьются, тянутся монголы на кумысных, скуластых, смоляных кобылицах, и бегут пешие ночные, постельные, холеные, хоромные русские, спелые творожные, дебелые, тяжкие, пуховые княжны в алых кумачниках-сарафанах забытых…
Смоляные смятенные, стыдливые кобылицы…
Алые палые на ночных зыбких травах сарафаны…
Сахаристые, мраморные, нагие бегущие княжны…
Их раскосые чада вольны… и алчут войны…
Велика Русь, а правде нет в ней места!
На Руси правда — лишь тропка, а ложь — поле неоглядное….
Но в ненастье да в метель в поле без тропки не обойтись…
Мудрец сказал:
— Господь решил уничтожить этот заблудший, бесчеловечный мир, где одни человеки растлеваются в неслыханном воровском богатстве, а другие — умирают, ожесточаются, теряются в несправедливой нищете…
И Творец начал это всемирное уничтожение со своей любимицы, смиренницы, кроткой Дщери Руси…
Тут царит бурьян в полях, ложь и блуд в градах, нищета и пьянство в деревнях…
Тут царит исход…
Тут держава повальной смерти…
И отсюда смерть пойдет на иные народы, как лесной пожар, как огонь в сухих камышах…
Русь… А Ты первая восшествуешь во Царствие Небесное…
Когда я слышу балалайку — я думаю о затаенности, беззащитности, стыдливости, застенчивости, стеснительности исконной русской, кроткой, трепетной, как русское, полевое, духмяное разнотравье, тихой души…
Душа иудея — это скрипка…
Душа американца — банджо…
Душа африканца — барабан…
Душа русского — балалайка…
Далеко за океан залетели золотые русские Ключи от Кремля, от Русской Власти…
Но Господь дал каждому народу на земле свой язык, свой дом и свои ключи к дому его.
А чужие ключи гнетут душу и порождают темные искушения.
Все знают, кто ходит с чужими ключами у чужих дверей.
Вор ходит…
Везде и всегда, когда б я не скитался по необъятной Руси-мученице —
Всегда, подымая очи к небу,
Я неотвратимо, непобедимо видел над собой неистово распростертые ивовые щедрые материнские свежие Длани Распятого…
И слышал стон Его над всей Русью притихшей: «Или`! Или`! Лама савахфани`!
Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?..»
И еще детский остывающий крик
В русском неоглядном, безлюдном поле, поле, поле безответном: Мама… маааа… ааа…
А на Руси необъятной крик доносится, как шепот, а шепот — как немота…
Мама… мамаааааа…
Нынче на Святой Руси такое горе, такая немота, такая немощь, такой стон, такое пьянство истребительное, такое бедствие…
Такое лютое повальное всебедствие…
Что все тропы, все дороги на Святой запущенной, задушенной Руси ведут лишь в Царствие Небесное…
Лишь в Царствие Небесное…
Отче! Все Ты нас заблудших все жалеешь? все жалеешь…
Все земные кривые пьяные блудные тленные тропы обращаешь в вечные святые Стези Небесные…
Орел витает высоко над заснеженными горами и долами, и зоркооко видит все и всех.
Но молчит.
О, брат мой! Будь, как высокогорный орел, и зоркооко молчи!
Но!
Я вижу всю Русь одинокую, умученную пришлыми и нутряными переимчивыми бесами…
Я вижу одинокую старуху, кротко умирающую под засохшими геранями… в избе поверженной, в заброшенной псковской святой деревне Синего Николы…
И кто утешит ее перед смертью, и отпоет после смерти?
Святой Никола, уставший от русских несметных смертей, и тот далече…
Брат мой зоркоокий, а ведь это твоя мать…
И что ж ты молчишь, как орел?..
Только когда русские люди безгранично, бессудно, как мать дитя, полюбят русских — только тогда они будут истинно и щедро любить, и понимать инородцев, а не по-рабски подражать им или по-барски люто ненавидеть…
У японцев есть всенародный праздник цветущей сакуры-сливы, когда все японцы в блаженном забытье созерцают цветущее дерево…
А Русь — это страна неоглядных лесов, страна золотых, неистовых, целительных, пленительных листопадов, и нам нужен Праздник Золотых Лесных Листопадов…
О, как бы дети и старики полюбили эти Праздники Листопадов!.. эти золотые гулянья в золотых дубравах…
В этом единственном плещущем золоте, божьем злате, которое у нас еще не украли, не умыкнули лихоимцы… тати…
Ай, Русь! Не победили тебя татары! французы! немцы! коммунисты…
А победили Тебя бесы-демократы и великие забвенные травы! травы! травы!..
Повсюду торжествует победное восстание варварасорняка!..
И в городах, и в деревнях, и в полях бурьяна… и в слепых головах…
Русь! Слеза Ты моя!.. Кто утрет Тебя?..
Трава Ты моя!.. Кто покосит Тебя…
Только Вселенский Жнец, Косарь всех трав и всех сорняков — Иисус Спас…
Русь Святая… Одна Ты живешь по заповедям Христа… Одна Ты осталась — Святая Овца — средь хищных народов-иуд-иродов-волков…
Все Ты, бессребреница, отдала другим народам: землю, мудрое оружие, деньги, золото, нефть, газ, лес… красивых жен, дев, талантливых ученых, голосистых певцов и новорожденных молочных сирот…
И осталась Нищая, Босая, Беззащитная на Великом Историческом Ветру…
Одна овча среди волков…
Одна — нищая, безвинная, улыбчивая, Великая стоишь перед миром, как Твой Спаситель Христос пред Синедрионом и Пилатом…
А что’ было у Спасителя, опричь белой ослицы, белого хитона-милоти, оливковой ветви в руке и пальмовых сандалий на пыльных ногах?..
И Тернового Венца…
И Вечной Плащаницы…
Русь Святая! Блаженная! Дщерь Христа!..
Если бы деревья умели кричать — над Россией, над брошенными лесами, стоял бы
непереносимый, древесный, миллионный воплькрик-стон!..
А люди русские, как деревья, молчат…
И не поймешь кромешной ночью — где хрипит пианый, самогонный русский человек, а где скрипит от ветра русская трухлявая сосна…
А окрест бушуют от ветра-листобоя русские сиротские необъятные гефсиманские леса…
Ждут Христа…
Тысячелетняя Святая Русь устала жить на земле…
И уходит Она в небеса, в Царствие Небесное, куда зовет Ее Хозяин Ее — Спас!
Да жаль…
Да жаль живых, земных, хоть близок вечный Рай…
Ходжа Насреддин сказал:
— Ужели Тысячелетняя, Священная, Православная Река Русской Истории настолько обмелела, захирела, занемогла, что Ее могут перегородить, задушить такие ничтожные правители, как Горбачев, Ельцин и стая воров?..
Разве можно перекрыть, разворовать, расхитить Волгу одной рукой?..
Блудной, безбожной рукой — разве можно?..
За тысячу лет Крещенья Иисус Христос сделал Русь чистой, тихой, кроткой, и потому бес легко взял Ее…
Разве можно соблазнить матерую гулящую жену?..
Только кроткую безвинную деву можно соблазнить…
…Почему Спаситель Иисус Христос и Богородица любят Россию?.. и русскую Пасху?
Почему Спаситель и Богородица любят заблудший, всепианый, многогрешный народ русский?..
…Потому что на Западе и в Америке Спаситель уже распят, и уже ушел Он из сладчайшей жизни, из пыли земной…
А на Руси еще Ему бродить, дышать, трепетать, вдыхать, переливаться целую неделю, Седмицу, в русских майских, предпасхальных, пуховых, сладчайших, нежных травяных холомах, холомах, холомах!
Тут еще Седмицу весеннюю жить, бродить, дышать Ему в русских очнувшихся после лютой, колодезной зимы холомах, свежетравяных тропах, тропах, тропах, в ветерках курчавых лебединых лесовольных полевых…
Как же уже Распятому на Западе не любить, не лелеять Русь весеннюю, талую, где еще жив и ликует Он?..
Как же Святой Богородице не любить Русь, где еще веет близ Нее Живое, земное, не распятое, не прерванное насмерть дыханье Сына Ее?..
Возрождение Руси должно начаться и с одежды!
Одежда — знак, отметина небесная народа… Божье Тавро…
На коне — тавро, на народе — наряд…
Божественный радужный Иероглиф народа, который надо разгадать!..
Господь с небес высоких народы узнает, различает по одеждам!..
И как же Он узнает нас, русских, когда мы утратили, утеряли даже русские одежды исконные, первозданные?..
Вот Господь и не видит нас!.. забыл нас!
Русь — страна необъятная, вольная — и одежды у нас вольные гибкие, как богатые ржи и пшеницы золотые под ветром ходят — так и наши одежды должны на нас ходить, переливаться! жить, дышать вольно!..
Великая величавая страна — великие, величавые одежды!
А мы раболепно забрались в куцые душные джинсы и иные заокеанские обмылки… Увы! Увы!..
Ходим в их куцых одеждах, исповедуем их куцые идеи, подчиняемся их кровожадным куцым приказам, слушаем их обезьяньи, кошачьи куцые дурманные песни…
А еще древнекитайский император сказал: «Если в стране громко звучит чужая музыка — то эта страна близка к гибели…»
Мы променяли крестьянскую душистую душецелительную избу на европейский сортир для богачей…
Где заповедные сундуки наши с древними сарафанами и храмы с вечными иконами?..
Если возрождаем храмы и иконы — надо возрождать и сарафаны…
Тысячелетние, Византийские, Святые Часы Святой Руси, пущенные святой рукой князя Первосвятителя Владимира — нынче насмерть, наповал остановились!..
Только в монастырях еще тикают, живут Они…
Слышишь, оглохший от американских, негритянских, одесских барабанов, брат мой?..
Русское поле больно сорняками, а русская голова — словесами…
Вот иволга — она покрыла около шести тысяч километров, возвращаясь на Русь — Родину птичью из Южной Африки!..
И только на Руси, в блаженном, несметном, золотом, медовом разнотравье, иволга рождает птенцов!
И только на Руси поет она… как и великий певун, певчий пернатого необъятного стада — соловей — только на Руси поет и рождает…
И журавель рождает птенцов только на медовой, заповедной Руси…
А мы, человеки русские, что по землям чужим мечемся? что за тысячи километров уезжаем, убегаем от великого, родоначального разнотравья своего?.. от избы своей, от церкви своей… от старой матери своей… от пианого от одиночества отца своего…
От святой, райской земли рожденья своего куда, как сироты обделенные, бредем?.. бежим?..
И что же иволга, и соловей, и журавель мудрее нас?.. когда из дальних стран летят на Русь?..
Какой зуд-огнь опаляет нас?.. Какая историческая муха нас кусает и гонит?..
Особенно — царей и вождей наших?..
…Я стою в далеком русском медовом поле… и нежно глажу божью коровку…
Которая никуда не улетает… родная…
А нынче на земле две самые несчастные страны, два самых обделенных народа, где ликует дьявол — Афганистан и Россия…
И потому по афганской земле бродит Пророк Мухаммад на Верблюдице Косве…
И кровь афганская стоит по брюхо Верблюдицы…
А по русской земле бродит Спаситель на Белой Ослице — и кровь русская стоит по брюхо Ослицы…
Воистину!..
Мудрец сказал:
— У Руси нынче Два Пути: Крест Христа или сук Иуды…
Есть и третий: Пилата умытые руки…
Русь! Каким Путем грядешь?
Русь Святая Распятая…
Русь предавшая… Русь — иуда…
Русь умывшая руки… Русь равнодушная…
Каким Путем грядешь?
Иль всеми Тремя Путями грядешь Русь заблудшая?..
Россия в Гефсиманском сне…
Правитель — Иуда
Народ — Иисус Христос…
Каким же должен быть свежекровавый тысячелетний Русский Крест
Чтоб на Него взошел взмолившись весь Народ?..
…Говорят, что Второе Пришествие Спасителя Иисуса Христа совершится в самой несчастной стране, в самом угнетенном смиренном безвинном бедном народе…
Говорят, что это — Россия нынешняя…
Говорят, что Спасителя уже видели, уже встречали на пустынных русских дорогах и тропах, смертно объятых глухим, душным бурьяном…
Говорят, что особенно приглянулись, полюбились Ему заброшенные, заколоченные деревни и избы с последними русскими, доживающими свой тяжкий век, старухами
(кто утешит их при жизни? кто отпоет после смерти?.. бурьян что ли?..)
Говорят, что прохожий Спаситель подолгу беседует с ними… у резных окошек с веселыми геранями…
Говорят, что впервые за всю Свою Жизнь, за две тысячи лет, Он блаженно улыбается, слушая их…
…Блаже… Отче… Родненький наш… Вечная надежда… Погоди… помедли…
Не оставляй нас, одиноких…
И Он медлит, улыбаясь блаженно…
И забирает их с Собою…
И камень о камень виясь, обнимая, биясь, высекает, раждает огонь!..
И жена о мужа, виясь, трясь, змеясь, маясь, сладя, соплетаясь, таясь, разойдясь, зачинает, раждает дитя!..
…А я был, как лед, а увидел тебя, а стал талой водой, а стал, как талая вода…
А ты была, как вода, а увидела меня, а стала
льдом, а стала, как лед…
И я вернулся в лед…
И ты режешь меня…
Весной даже хрупкая, летучая, прозрачная, лазоревая стрекозка мечтает, грезит о погромном стволе, фаллосе осла!..
Любовь — это золото нищих и вино трезвых…
— О, мудрец, что нежнее всего на свете?
Переспелый исфаринский персик?.. Дитя новорожденное молочно дремлющее в снежной безвинной гахваре люльке колыбели?.. Губы и груди возлюбленной в дремной утренней постели?.. Крылья пыльцовых живожемчужных, живомучнистых бабочек, очнувшихся в апреле?
— Персты матери, бродящие по сыновнему темени…
Жена в любви всегда забывчиво слепа, темна…
Но муж чует опасность, даже пребывая в гонной, пенной страсти…
Жена — водопад, муж — камень…
…Любовь — это когда убитого убитая вмиг жертвенно догоняет…
Ни на миг не оставляет возлюбленного — одного
— в ином, загробном царстве…
Вино соитья — самое крепкое и хмельное, ибо наповал сметает с ног сразу двух человеков…
И они бьются друг о друга на земле опьяненно, бездонно, неразлученно…
О древнейшее сладчайшее бессмертное вино!
О, как быстролетно бежит хмель твой…
У могучих четвероногих оленей гон, любовная лихорадка-скачка бывают только осенью…
А у двуногого хрупкого человека гон длится весь год…
О, не щадишь Ты сотворенных по Твоему образу и подобию человеков, о, Господь!..
Жена — это гнездо.
Муж — это ветер…
Бешеный ветер треплет волнующееся гнездо…
О, Господь! Блаженны Твои Ветер и Гнездо…
Да жаль птенцов…
Только зверь рыщет по земле в поисках тучной добычи…
Человек мечется бродит по земле в поисках любви…
И ее всегда не хватает, как воды в пустыне…
И все караваны, все самолеты, все поезда, все машины земли грядут, бредут, томятся, странствуют не в поисках наживы и богатства, а в поисках любви…
но не все знают об этом
И человек ищет человека!..
И человек ищет человеков!..
И человек ищет человечество!..
И любовь, как и ненависть, бежит, перекидывается, перебрасывается, переливается от человека к человеку, от народа к народу, как пламя в сухих камышах, в азовских тугаях!..
Блажен сей пожар, в котором являются человеки, а не горят…
Старый пергаментный муж и младая пунцовая непролитая жена похожи на осеннее, задумчивое дерево, усыпанное златыми листьями, в ветвях которого сидит перелетная птица…
Вот повеяло хладным осенним ветром — и дрогнула перламутровая ветвь, и пал ледяной златой матерчатый лист…
И птица пугливо вспорхнула и навек улетела…
Ах, может ли осеннее дерево удержать перелетную птицу?..
Ах, одинокое дерево… Твоя ветвь-рука все машет и машет прощально навек улетающей птице…
Ходжа Насреддин улыбнулся и сказал:
— Чайник и пиала — это жених и невеста: вот ты наклонил чайник с душистым самаркандским, зеленым чаем, и чай блаженно перекочевал в пиалу!..
И это называется свадьбой жениха и невесты!
А что такое женская извилистая хищная туфля?..
Это союз! Это сладкая связь каблука и стреловидного носка!..
И каблук — это зебб-фаллос мужа, а змеиный, узкий носок — это устье, это лоно, это эль кесс жены!
И тут вечная погоня фаллоса мужа за лоном жены…
И чем уже носок — тем выше, дольше каблук!..
А, может, тут и вся разгадка земного бытия?.. В туфле заключена?..
— Жены наши всегда ищут нас на земле, где черви…
А надо искать в небесах, где звезды…
Невеста — это медовый майский ветерок…
Жена — это зимний ветер-ураган…
Невеста — это река, мирно бредущая в горных альпийских лугах — можно переплыть, перейти ее текучие тихие пенные жемчуга…
Жена — это та же река, яро бьющаяся в горной теснине — кто переплывет ее громокипящие алмазы…
О, Господь!.. А ведь это одна и та же река… одна и та же жена…
— Соитье — это тот единственный миг, когда тело торжествует над душой…
И потому тело всегда стремится к соитью-забытью в вечной войне тела и души…
Соитье — смерть бессмертной души…
Но только на один миг!..
Жена бездонней и необъятней океана, ибо океан рождает рыб, а жена — дитя… в душе которого плещутся все океаны и все рыбы…
Самая сладкая дорога на земле пролегает меж двух грудей, меж двух сиреневых сладчайших, сладимых сосков возлюбленной моей…
Но есть дорога еще слаще — от сосков возлюбленной до лона, до устья ее… и в лоне девы, девы… уже жены, жены, жены… кончаются все и начинаются все земные пути…
Самый бездонный колодезь — тело зрелой, спелой, влюбленной жены…
И все мужи — на дне колодца сего рождены и сюда, словно рыбы на нерест, обреченно, сладко устремлены…
Большинство людей на земле умирает, так и не узнав истинной любви, не познав великой вселенной человеческого тела и духа…
Вот ты родился в огромном мегаполисе и знаешь только несколько улочек его… и никогда не узнаешь его бесконечных, таинственных, сладчайших закоулков, переулков, дворов…
Любовь — это запечатанный бездонный колодезь, это великая тайна, это рыба в ночной горной, безумной, весенней, прибывающей реке: кто знает пути ее?..
И река ломает, ворочает донные камни, валуны, а рыбу даже согнуть не может…
Мудрец сказал:
— Любовь — это страшное прекрасное бедствие: наводнение… землетрясение… пожар… ураган… камнепад… сель… война…
И все это вместе и одновременно… и в двух человеках…
Любовь — выше Жизни… выше души…
Любовь — выше Смерти… выше Бога…
Любовь — выше Вселенной!..
Но не выше смоляной змеиной головки возлюбленной моей…
Любовь и смерть кочуют неразлучно, как снежный барс-ирбис-козопас и стадо высокогорных кознахчиров!
Но исход всегда один — барс съедает коз обреченных…
Но как прекрасна охота!..
И надежда… что смерть не найдет, не настигнет любовь…
Истинный муж нападает на жену только ночью, под луной, а не под горящим солнцем!..
Ибо семя человеческое похоже на луну, но когда оно попадает в лоно жены — оно становится обжигающим роящимся солнцем!..
Так солнце является в ночи…
Ходжа Насреддин сказал:
— Аллах сотворил Ночь для бездонной, бессонной любви до самой утренней зари! До самого утра!
И это время Луны!..
Аллах сотворил День для бездонного сна, чтобы сосуды и тело мужа наполнялись семенами для новой ночи любви…
И это время Солнца…
И потому истинные мужи никогда не видели дня… Никогда не глядели на Солнце… Не знали, не видели Солнца!.. Мужи напоенной Луны…
Тут рождаются сладкие сны и зарождаются сладчайшие солнечные агнцы… чада…
Верховный Архитектор Древнего Египта жрец Инени сказал:
— Девство Девы, Чистота Человека — выше всех
Династий! Выше всех фараонов!.. И всех богов! И выше, необъятней всех пустынь!..
И выше, вечнее всех Времен!..
И выше самой жизни!..
И выше самой смерти!..
Но не выше моих Пирамид!..
И зарыдал… потому что любил царицу Хатшепсут больше Пирамид…
О! Скоротечная пирамида любви — выше всех Вечных Пирамид…
Архитектура — это бессмертие рабов…
Много есть яств на земле, но нет ничего лучше родника с горячим хлебом, ледниковой новорожденной воды с кунжутной, свежеиспеченной лепешкой из безымянной, придорожной чайханы.
И нет на земле ничего слаще любви между мужем и женой.
И жена — это родник лепетный, говорливый, шелестящий, а муж — жаркая, пышущая лепешка из танура-печи…
Жена — это великая тайна, это бездонный колодезь…
Это утренняя гора в тумане… это вечный пожар…
А муж — это ледяная вода на огонь… шепот, шелест любви… ночной хмель… утренний хлад… лед… льдина в горящей пустыне…
О, Боже… как творится живое дитя из огня и льда?..
Любовь — это возвращение к камням, к травам, к водам, к звездам!..
Любовь — это возвращение в рай!.. где Адам, как камень, как вода, наг, где Ева нага, как трава, как звезда…
Две наготы… два ручья… одна река…
Где в реке Ева?.. где Адам?.. где Творец с говорящей покорной глиной в руках?
Ах… никогда не узнаю я…
Всякая жена втайне сладко мечтает погибнуть от ревнивой, гибельной, ярой, сладостной руки мужа…
Страсть слаще покоя… слаще деторождения…
Страсть ближе к смерти стоит…
А любовь — это жизнь…
О, отрок, закрой глаза свои и прислушайся к телу своему — и ты услышишь, как шумит семя твое в жилах, в руслах твоих, как ночная неостановимая река, река, река…
О, старец, закрой глаза свои — и ты услышишь далекий, тревожный ветер — то ли из ада, то ли из рая идет он… и несет голоса давноусопших… на брегах немотекущей вечной Леты…
Молодость — это тайный гон бег семени твоего…
Молодость — это река горная семени твоего, человече…
И пути молодости твоей — это пути семени вольного твоего…
И странствия молодости твоей — это бешеные странствия, кочевья слепого твоего зебба-фаллосастранника…
Молодость… фаллос… странник… путеводная звезда… на небе твоем… и в жизни твоей…
Есть великое Созвездие, выложенное в небесах из тысяч ярких звезд…
Оно превышает Созвездие Большой Медведицы… и сам Млечный Путь…
И называется оно «Созвездие Кочевой Фаллос Цыгана»…
Но увидеть Его в небесах можно только в молодости…
В старости — не увидишь Его… как ни гляди в пустынные небеса…
Любовь — это смерть одежд…
Любовь — это нагота надежд…
У жены одна ночь — ночь зачатья…
И нет других ночей…
Разве можно съесть дважды один персик?
Глупец тот, кто еженощно сладко спит с женой.
Он уже ест, гложет косточку плода…
И он уже ест завязь дитя своего…
Соитий должно быть столько же, сколько деторождений…
Не больше…
Нет печальней истины для грешных сладострастных мужей…
Мужы и жены не должны получать наслажденья от того, что в ногах их!..
Наслажденье — лишь малый нищий спутник зачатья, как яблоко — лишь спутник яблони.
Но люди стали отделять наслажденье от зачатья…
Стали рубить яблоню, чтобы сорвать яблоко…
Для русских несметных вдов и жен крестильная прорубь — брачная постель.
А неоглядный русский жемчужный снег — снежные одеяла, простыни… мех нищих… шуба снежных горностаев… пока весна не растопит, не обернет их талыми водами…
И нет иных у жены, у вдовы на Руси любовных утех…
А мужи ушли на войну иль сгорели в самогоне, как в огне…
А Русь — необъятная вдовья постель…
И потому русский человек всегда хочет спать от необъятных сиротских пространств…
Иль пить вино…
Жена! Сокройся! в избе иль в кибитке, за стеной — сохрани, утаи лицо свое!..
Ты тайна! Ты колодезь запечатанный…
Бездна гор, куда не глядят…
Ты рыба в ночной реке — и кто знает пути твои?..
В великой тайне созревают девьи соски твои для девственных женихов твоих… и каплют млеком для ангельских агнцев святорожденных твоих…
Жена, ты зверь! ты должна ступать на четырех ногах и руках, как снежный барс-ирбис стелющийся!
И ты должна исчезать после первого соитья и вынашивать плод зачатья тайно, тайно,
тайно… вдали от мужа твоего… как одинокая вечноизумрудная ель-арча на вершине горы…
Последние Времена — это когда жены являют нагие лица и тела свои, как нагие атласные кобылицы караширские на скотном базаре…
Последние Времена — времена наготы…
Человечество, ты скотный базар?.. ты торжище капище нагих жен-кобылиц?..
Русь Святая… кто сотворил из Тебя нагой базар…
Жена, лицо твое — тайна за паранджой иль за платком…
И жена, являющая, обнажающая средь человеков наготу свою, как бешеный муж, обнажающий, являющий на базаре-торжище многолюдном сокровенный зебб-фаллос свой!..
Жена — это нощь…
И зачем тебе нощь средь дня?..
Одежды — это листья вокруг плода…
И зачем жены стремятся к богатым одеждам, когда их тайна-сила — в ночной наготе их?..
И кто ест листья, оставляя нетронутым плод?..
Раньше я всех человеков любил — теперь вижу добрых и злых…
Раньше — я был река, из которой всякий пил…
Теперь — я стал высокогорный, редкий, тайный родник, к которому надо подниматься по козьим тропам…
Я стар…
И что` мне одинокая, могильная высокогорная родниковая мудрость моя?..
И зачем мне родник, когда мне нужен лишь глоток воды?..
Если ты встал ранним утром от теплого сокровенного ложа твоего и почувствовал, что ложе твое еще хранит тепло тела твоего, но душа хладна как роса…
Если ты встал ранним утром и почуял, что нет в тебе любви и состраданья к людям — то не выходи из дому…
Сиди и набирайся любви, как корова наливается млеком в гиссарских лугах, а пчела медом в уратюбинских цветах, а змея целебным янтарным ядом в кандаринских нагорных тучных садах…
И тогда выходи к людям с любовью своей, а до той поры сиди дома…
Если бы все люди с хладною душой не выходили из дому — то опустели бы многие дороги, тропы, города, а иные заросли б глухим бурьяном…
Как камни древлих мавзолеев, мечетей, мазаров, церквей, пагод, синагог — смертно, тленно, люто, кровно, свято, до глубинной, заветной, потаенной кости, крови — связаны люди на земле любовью…
И если любовь не соединит их — их соединят грех, горе, болезнь, война, смерть!..
Любовь — это ветр, изгоняющий тучи несчастий…
Мудрец сказал:
— Чтобы спастись от ночного землетрясенья, надо всю ночь сотрясать ложе и лоно жены своей — тогда не услышишь, не учуешь никакого землетрясенья и не узнаешь страха… если даже камни упадут на бушующую спину твою…
Землетрясенья нет для влюбленных, упоенных, не спящих в медовых одеялах, а есть лишь для спящих и хладнотелых, которым уже снятся саваны и могилы…
Блаженны святые соитья — святые землетрясенья земли!..
Землетрясенья земли — убивают человека… а землетрясенья любви — рождают…
— Мудрец, рот твой уныло пуст… Только обломки былых зубов в нем… увы…
Что не вставишь зубы?..
Сказал:
— Ты видел развалины Парфенона?.. И ты хочешь, чтоб его восстановили и нарушили седую древность его?..
Почему-то кажется мне, что развалины прекраснее новых дворцов… Сказал, улыбаясь:
— Да и жена моя скажет: «Если тебе вставили, вернули тридцать два зуба, значит, скоро вернется, восстанет и один единственный зуб — плодоносный зебб, забытый фаллос — ласкатель мой?»
У истинного мужа должны быть три жены…
Первая приходит к нему в молодости, чтоб разделить с ним сладкий пожар его чресел и усмирить его…
Вторая приходит к нему в зрелости плодоносной, чтоб родить и поднять чад его и дать бессмертие роду его…
Третья приходит к нему в старости, чтоб проводить его в мир загробный и усмирить, умягчить смерть лютую, ибо тот, кто раждает — не так страшится смерти…
Жена отважней мужа перед смертью…
Свята и редка та жена, в которой живут эти три, как дерево о трех стволах…
Аллах всех сотворил равными на земле…
Аллах не хочет разницы между людьми…
И между мужами и женами тоже…
Но вот у жены выступают, выбегают две груди, а у мужа один зебб-фаллос…
Но вот во время соединенья, соитья муж берет в ладони две груди жены, а жена ногами, лоном вбирает зебб мужа…
И где теперь разница между ними?
И потому соитье — это святое уничтоженье разницы меж мужем и женой, между человеками…
И как теперь отличить мужа от жены?
Так хотел Всевышний, который сотворил всех равными на земле.
И нет для Него ни жен, ни мужей, а есть божьи человеки…
И уничтожая в соитье разницу меж собой — умножаются и продолжаются человеки…
Так совершается Божья Воля…
О, сладкая, вожделенная, необъятно сладимая халва, бездна в ногах жен!
Как не стремиться туда мужу, если он вышел оттуда?..
Как не любить гнездо рожденья своего?..
Как не лелеять кибитку, мазанку-люльку-зыбку детства сладчайшего, первоначального, птенцового своего?
Самое прекрасное в молодости — девичий близкий смех на ночной реке…
Самое печальное в старости — девичий дальний смех на ночной реке…
Любовь и секс — враги.
Любовь — это таинственная рыба, струящаяся в хрустальной реке, — кто знает вольные пути ее?..
Секс — это та же рыба в кипящем масле казана…
На свете нет любви сильней, чем любовь матери и сына!..
В этой любви все сошлось! все объединилось! Все переплелось — любовь мужа и жены, любовь к дитя, любовь сильного к слабому, любовь к Богу, давшему скоротечному человеку это бессмертное чувство…
Бог — родитель человеков… Как мать!..
Воистину так! Бог до людей, как мать до детей…
О Боже! Не зря самые великие иконы — это иконы, где живут, дышат, склоняются друг к другу Богородица и Богомладенец!..
Тут земная, тленная любовь переходит, переливается в неземную Вечную любовь…
О Боже! не может быть, чтобы эта Любовь ушла, растворилась навеки на земле, а не отразилась, не осталась, не продлилась вечно в Вечности! в небесах!
Среди непостижимого Царствия Небесного!..
Которое ждет щедро всех людей — и грешных, и безгрешных…
А матери — не умирают, а переселяются заживо в Рай…
Рай — это Сады матерей… Это Сады любви…
В молодости только тело девы, жены влечет нас, а в зрелости и в старости еще более влечет, горчит, сладит оно…
О Боже!.. Когда же приходит час женской души? А не тленного лакомого неистового тела ее?
И что’ тело жены опять побеждает, искушает ее душу и душу мужа?..
Одно тело уморяет две души?..
Муж в любви — зверь, а жена в любви — мать…
Муж в любви — водопад, а жена в любви — заводь…
Мудрец сказал:
— Что делает глухую гранитную скалу в варзобском ущелье уязвимой? живой? текучей?.. как все живое?.. смертной?..
…Трещина, от которой монолитная глухая скала рассыплется и изникнет, и станет песком текучим волнующимся заживо…
О человек!..
А твоя погибель от бархатной лоснящейся жены податливой текучей, как песок…
От святой трещины тела лакомого ее… да! да!
Ойеооо!
Смертная скала…
Смертная жена…
Мудрец сказал:
— У входа в женское лоно — толпятся, маются вся Мировая Культура, вся Мировая История…
Да и вся жизнь…
Там бездонная тайна рожденья… и вселенская тайна смерти…
Мудрец сказал:
— В молодости и зрелости, когда муж алчет только тела жены — дом его и ночи его полны обольстительных, упоительных дев и жен…
И мой дом был полон.
А на склоне лет, когда я, наконец, понял, что такое любовь, что такое — душа — стрекозиная, веющая, причудливая бабочка-душа жены, и любуюсь, упиваюсь каждым жестом, улыбкой, движеньем, изгибом, извивом жены — дом мой пуст…
Или женам и девам нужно только тленное тело мужа младого, а не вечная душа?..
Секс — это обглоданный скелет любви…
Жена — это бешеный, капризный, весенний ручей, бегущий, спадающий с талых, лазоревых, снежных гор, — кто знает извилистые, бешеные, святые пути его?
Кто может поймать, удержать его?..
А мы, слепцы, пытаемся…
Ручей бежит из дрожащих рук… к другим рукам… неудержимый…
Старый мудрец сказал:
— Когда я вижу молодую сахарную стреловидную деву — то находит на меня странный звук, похожий на слабый мелкий ленный плеск вина в огромном бухарском кумгане-кувшине, который яростно тщетно трясут, но едва слышен шум вина на дне…
Ушло вино…
Ушли дни мои хмельные…
Лишь тонкий донный плеск от них остался…
Первая жена дается тебе в юности твоей, чтобы она проводила тебя — юного, трепетного — в суровую жизнь и разделила святой пожар чресел твоих…
Последняя жена дается тебе в старости твоей, чтобы она проводила тебя в смерть…
А Святые Отцы даются тебе всегда, чтобы они проводили тебя, грешного и заблудшего, мимолетного, в Вечное Царствие Небесное…
Самая сладкая смерть на земле — это смерть в родной хрустальной горной реке!..
Пусть съедят тебя рыбы, а не черви…
Пусть оплачут, омоют тебя волны… саваны хрустальные…
Волны — самые древние… самые вольные… самые веселые певучие плакальщицы…
Я люблю их вечную песнь… то о жизни… то о смерти…
Никто никогда не умирает один — с каждым умирающим человеком каждый раз умирают все люди… все человечество…
О, умирающий… пожалей не себя, а людей…
Молодость — быстротекущее время
Старость — мимотекущее время
Вечность — всетекущее время, но вечности нет без смерти,
Когда стрела попадает в птицу — она кричит не от боли, а от радости…
…Все беды человеков пришли оттого, что люди ушли далеко от родного дома, от родного дувала, от родного языка!..
Блажен человек умирающий в доме, в народе, в языке, где он родился!
И блажен, выходящий из этого мира в те врата, в которые вошел!..
Будьте прокляты все ослы, все лошади, все машины, все самолеты, все поезда, уводящие человека от родного гнезда…
Только на защиту отечества и на помощь страждущему должен человек уходить от отчего дома…
Каракалпакская мудрость говорит: «Вот ты сделал сорок шагов от родного дома — и ты уже сирота в мире…»
Но кто будет любить человечество, если все останутся в домах своих… и перестанут пылить все дороги мира…
О, сладкая пыль странствий…
Даже когда человек срывает яблоко с дерева — он похож на убийцу…
О, пешеход, не задень муравья…
Господь сотворил только Человека и Природу.
А все эти цивилизации, города, машины, самолеты, корабли, бомбы, стрелы, яства, хлебы, вина, одежды, науки, культуры, языки — создал дьявол…
И потому Господь сотворил смерть…
И потому погибают все цивилизации…
Все люди умирают от одной болезни — имя ее одиночество.
Если тебе есть кому рассказать о своей прошлой жизни — смерть отойдет от тебя…
Если в твой дом долго никто не ходит — значит, скоро придет последняя Гостья…
Смерть, как вор, бежит домов, где шумят застолье, смех, беседы и где сияют улыбки новых друзей…
В молодости врата твоего дома открыты для добрых, сладких вестей и гостей…
А в старости — только форточка… только форточка…
А врата — необъятно распахнуты для бед…
В стране рабов — и Смерть — невольница…
Зебб-фаллос рождает человеков, а язык убивает…
Если б человеки были немыми — как бы они враждовали и воевали?.. как передавали бы ненависть от человека к человеку, от народа к народу?..
Будь проклят язык-убийца…
Да здравствует несметный родитель зеббфаллос!..
Человечество погибнет не от атомной бомбы, а от блудного, кромешного, хмельного, лживого, необъятного языка!..
Да!
Только язык передает ненависть и зло от народа к народу, как огонь передается, переливается в сухих, осенних камышах!
Жизнь божественно извилиста, как козья тропа в горах, а смерть пряма, как ниспадающий пенножемчужный водопад…
Жизнь — это ползущая, струящаяся змея…
Смерть — это змея застывшая, мертвая, прямая, как стрела…
Стрела смерть, куда летишь ты?..
Боль — это последнее наслажденье, упованье старцев…
О, сладкая мука разрухи тела и разлуки души!..
Скоро встреча с Господом твоим…
Что ж ты не радуешься от мук своих, приближающих тебя к Творцу?..
…Господь посылает человеку смертельную долгую болезнь — эту тропинку в Царствие Небесное…
Что ж ты ходишь к врачам, чтобы исцелиться от последней смертельной болезни, слепец…
А тропинка вьется… блаженная… к Господу твоему…
К Великому Врачу…
Все мы одиноко бродим по Азии и Руси — по необъятному полю милосердия — с безнадежно гаснущей свечой любви, умирающей в непролазном дожде, бездорожье, нищете, тумане, безбожье, печали сосновых палых, пианых изб и глинобитных журавлиных кибиток…
И где в этой земной непроглядности кочует и утихает трепещущая, сгорающая на всех ветрах, жизнь — свеча наша?..
Кому светит она?..
Иль только дрожащие персты твои озаряет она…
Плотское возбешение, телесная страсть, язва, пагуба наслажденья более всего отделяют одного человека от другого…
Нельзя поделиться наслажденьем. Влюбленные всегда враги.
Наслажденье — одиночество.
И если жизнь — наслажденье, то одинок человек.
Наслажденье разделяет людей, а страданье смертно, свято сближает.
И потому жизнь в наслажденьи — это одиночество, а смерть — объединение…
Земной скоротечный мир — лишь нищий, просящий, уповающий у Златых Вечных
Врат Рая…
Пустят?.. Не пустят?..
Кто знает…
Истинно влюбленные сгорают, погибают от великой любви…
Истинно смелые погибают в войне…
Истинно чистые погибают от лжи…
Истинно нежные погибают от жестокости бытия…
Как же мы живем на этой земле?.. Какую страшную цену платим?..
Кто мы?..
О человек! не броди долго по улицам мегаполиса, ибо можешь встретить смерть свою и убийцу своего ранее, чем Бог определил тебе.
Ибо в мегаполисе безбожников нет Бога и нет сроков Его… Бог не заходит в большие города…
О, плачущие об усопших!..
Если б вы знали, как усопшие рыдают о вас!..
И потому на всех кладбищах бьют родники…
Слезы льются в двух мирах…
Только смерть приносит славу…
Только мертвую рыбу океан выносит на берег…
А до того — кто видел ее?..
Голгофа — это жизнь для всех людей, это смерть за всех людей…
Ведь Голгофский Крест видит все человечество!..
И с Голгофского Креста — видно все человечество!..
Голгофа — это и есть Бессмертие…
Все люди на земле — или на Кресте, или вокруг Креста…
Или вечные жертвы…
Или тленные судьи…
Жизнь — это тленное тело… Смерть — это вечная душа… Смерть — необъятней жизни…
Кладбища — эти обители смерти — тоже тленны.
И тленность тленна…
И смерть смертна…
И только вечна человеческая память — глаголы поэтов, пророков и мудрецов…
Их нельзя похоронить ни на одном кладбище…
Старость уравнивает мужчин и женщин…
У Творца нет ни мужчин, ни женщин, ни жен, ни детей, ни друзей, ни врагов — есть только души — чистые и нечистые!..
Одни идут в рай, другие — в ад!..
Нощь — избавленье от одежд денных…
Смерть — избавленье от пут, сетей, мрежей, надежд земных!..
Мудрец сказал:
— Я стар стал, и кожа на локтях, коленах, костях моих повисла и плещется тихо, нище, как забытое кишлачное белье на веревке в осеннем, сиротском ливне, ливне, ливне…
И ветер уносит его далеко, далеко, далеко…
Куда? куда? куда?..
Туда… туда… туда…
Старый мудрец сказал:
— Старость — это когда человек понимает, из чего Творец составил его: тут печень — она ноет, тут сердце — оно спотыкается, тут зубы — они гнилы, тут голова — и она тяжела, мутна как несметная груша Захматабада, тронутая перезрелым червем… А еще руки, ноги, уши, волосы, почки, легкие, селезенка, пятки… О Боже…
О, Творец! Зачем Ты так сложно сотворил человека?..
Одних только костей в человеке — 248!..
Нельзя ли было дать человеку только голову для размышлений и зебб-фаллос для рождений?.. Говорят, что в седой древности так и было…
Тут Голос сказал мудрецу:
— Зачем такому необъятному зеббу-фаллосу нужна голова?..
Если в мире встречаешь много злых и равнодушных людей — значит, война близка…
И если добрые люди боятся восстать против зла — значит, скоро восстанет Аллах!..
И станет народ, как забытый гранатовый, кровавый сад текучих, истрескавшихся плодов…
О, заброшенный сад, где Садовник твой?..
Базар — это кладбище-мазар плодов текучих, падучих, снятых, палых, уж налившихся…
Сад — это жизнь зреющих, живых, наливающихся, ликующих плодов!.. грядущих, томящихся урожаев…
Сад — это молодость…
Базар — старость…
…Брат мой… Иди в сад, минуя базар…
Вся еда застолья — мясо, овощи, фрукты, рис — еда мертвая… Яства мертвые. И говорят о смерти…
А вино бежит, искрится, бродит, пенится, живет.
Вино живое…
И потому любит вино живой человек и тянутся к вину душа его живая и плоть хмельная…
Любит живой скоротечный человек вино живое, певучее, текучее, бродильное, хмельное…
Бежит от смерти живой человек к вину живучему, бегучему… и сам становится льется вином веселым…
Те, кто любили меня — те ушли…
Но остались те, кому нужна любовь моя… Тогда я остаюсь…
Теперь я живу для других.
Как усопшие жили для меня…
Только Смерть выдает великим человекам Ордена Бессмертия…
О, человеки!.. И в страхе своем вы возлюбите убийц отцов ваших…
Так творятся неправедные империи и рушатся в одно мгновенье, убивая и убийц, и иуд…
Великие в кровопролитии Вожди уносят с собой в могилу города, страны, народы и целые цивилизации…
И нас, своих современников — противников и сторонников — уносят они в могилы…
И потому на похоронах великих Вождей несметно рыдают Народы, чуя и свою близкую могилу…
На дне зрачков кочующих овец — всегда к ночи пляшут пенные волки…
А в очах умирающих божьих человеков — плещут крылья ангелов…
Так много людей помогает человеку празднично и блаженно прожить жизнь…
Но кто поможет ему так же празднично и блаженно встретить смерть?.. Которая всегда недалеко…
Все Пророки, все Учителя Человечества учат человека, как жить…
Но хоть бы один Пророк учил человека, как умирать, как уходить с земли…
Хоть бы одного Пророка смерти послал Господь на землю…
Но не посылает…
Боюсь сказать: может быть, Сам Господь — Пророк сей… Сокрывающий великую Тайну…
Мудрецы говорят, что у любви и у смерти — одна судорога, один почерк… один Иероглиф… и многие говорили и говорят о сладости любви… но никто не сказал о сладости смерти…
Две великих сладости дал Господь человеку: это Сладость святой смерти и Сладость священного соитья…
Ничто мы так не опозорили! не унизили! не замутили! не опоганили, как святое соитье человеков!
Тысячами святых врат и покровов стыда окружил Господь эту Святую Тайну — а мы порушили все Врата и сорвали все Покровы…
Велика сладость соития, но Сладость смерти выше, ибо ее нельзя повторить даже дважды, как соитье несметное…
И все говорят о Сладости соитья бездонного, медового…
Но кто расскажет о Сладости смерти?..
И только бессмертные могут рассказать о Сладости смерти, ибо они преступили через нее…
И потому люди стремятся к бессмертным мудрецам, поэтам, Пророкам…
Но все Они в прошлом… в прошлом… в далеком…
Но есть бессмертные и средь нас… но мы не знаем…
Ходжа Насреддин, улыбнувшись, перед смертью обратился к Богу:
— О, Господь!.. И Ты оставляешь на земле мух,
крыс, комаров… А меня забираешь с земных путей…
Шейх Джунейд Багдади, ты сказал:
— В моем халате-чапане нет никого, кроме Аллаха!..
— Воистину шейх, древлеусопший брат мой!..
Но ты всякий вечер и всякую бессонную ночь беседуешь со мной — вместе с чапаном твоим…
С кем беседую я — с тобой?.. с чапаном?.. или с Аллахом?..
А в моей одинокой кибитке-коконе нет никого, кроме меня…
Да и я скоро покину навек кибитку эту…
И кибитка-кокон станет саманным саваномкафаном…
…И дервиш Ходжа Зульфикар вышел из кибитки и пошел к реке Варзоб-Дарье сестре пенновласой, седовласой возлюбленной своей…
И обнял приречный камень и умер…
…Я знаю этот камень у реки.
Он похож на молодую струящуюся жену в перламутровой парандже…
Дервиш сказал напоследок:
— Гляди, чтобы в одиноком исходе твоем тебе не пришлось обнимать лишь женовидный камень у реки…
И в моем чапане не было и нет никого… кроме Аллаха…
Ходжа Насреддин в старости стал худым, костлявым и, улыбнувшись, сказал:
— Смерть, беззубая старица, не справится со мной, не разгрызет
меня и отойдет от меня, как от крепкого, грецкого, мясистого,
каменного варзобского ореха…
Тут нужна младая дева с жемчужными, снежными, пенными зубами!..
Пусть придет! Пусть разгрызет!..
Я алчу тебя, младая смерть моя!..
Иди, грызи, круши, кроши меня!..
Возлюбленная алчная, как в младости, моя…
Иди!.. Последняя любовь!.. И первая смерть моя…
…И смерть задумалась … и замедлила свой шаг…
…Дервиш, как должен умирать Мудрец?..
…Он умер неслышно, как дряхлый, деревянный, трухлявый,
кишлачный, кишащий мост, обвалившийся ночью в горный, глиняный, глинянонеистовый, разлившийся поток…
Кто увидел, услышал уносящийся, блаженный рухлый этот мост?..
Только Аллах!.. и вздрогнувший поток…
И по этому мосту мудрец бредет в рай?.. иль плывет в ад?..
Земной мудрец посягает на небесную мудрость Творца — и потому плывет в ад…
Господь, я лишь Твой муравей, а не мудрец…
Помилуй меня…
Стрела летела и пела вольная в вешнем веселом небе небе небе
Человек шел и пел в вешних травах младенческих колыбельных лепетных
А потом они встретились
А теперь оба лежат недвижно в травах безвинно втуне веющих веющих веющих
Господь зачем была эта встреча?
Стрелы и человека?
Пули и человека?..
Господь кому теперь травы веют? невеселые…
В раю шел снег, в аду была весна…
Ад — это облетевший райский сад…
Человеки вышли из рая и идут в рай.
Жизнь — это мост между раем и раем.
Все идут в рай, и все будут в раю… И добрые, и злые…
Ада нет в небесах…
Ад только на земле…
Когда мусульманин умирает — его чалма становится саваном в ином мире, но великие шейхи владеют тайным искусством бессмертия — искусством творить из савана чалму и возвращаться из иного мира в земной мир…
Они свободно странствуют в двух мирах…
Чалма — становится саваном…
Саван — чалмой…
Так награждает бессмертных странников Господь…
Мудрец сказал:
— Кто долго странствует по миру — тот может встретить тех, кто давно умер, и тех, кто еще не родился…
Впрочем, это одни и те же люди…
В странствиях исчезает Время… и смерть-цыганка отступает…
И потому люди любят странствовать…
…Я засыпаю, и мне снится усопший поэт Пушкин…
Но он лежит ко мне спиной и спит, и ему снится давно усопший поэт Данте…
Но Данте лежит к нему спиной и спит, и ему снится давным давно ушедший поэт Гомер…
Но Гомер лежит к нему спиной и спит…
И ему снюсь я…
Самое страшное мученье в аду — это слышать дыханье, дуновенье райских рощ средь мглистого, смрадного духа адовых топей и болот…
Окраины ада близки к беспредельности рая…
Самые великие грешники живут на окраине ада… а ноздри их — в раю…
— Кладбище — это вечная стоянка, это последний град тленья для безбожников…
И лишь ночлег, ночевка, караван-сарай, перепутье, кочующий шатер для верующих в Бога перед бездонным переходом, путешествием в иной мир, в иные селенья…
После того, как воскрес Спаситель, кладбища умерли, опустели…
Жизнь — вокзал, гостиница, караван-сарай…
Но и смерть — тоже вокзал, гостиница, каравансарай…
Но и кладбище — тоже вокзал для бессмертных, улетающих душ, покидающих скорбную червивую плоть…
Если долго стоять над гробом усопшего — можно услышать осенний шелест улетающих крыл…
Говорят, что у бессмертной души — крылья стрекозы…
Земная скоротечная жизнь дана тебе, чтобы ты полюбил всех человеков на земле…
И чтобы ты собрал горстку родных и возлюбленных для жизни вечной…
С кем будешь ты блаженствовать в вечных садах рая…
Но если ты не полюбил всех человеков на земле, как родных, а только успел полюбить горстку родных и возлюбленных для Вечного Рая, ты вновь вернешься на землю, чтобы полюбить всех…
Я обошел все горы и долины родины моей, но не нашел Тропы в Царствие Небесное…
И тысячи лет человеки ищут тропу эту на земле…
А ее нет на земле…
Она — в душе человека лежит, вьется…
Она и есть душа человеческая…
Когда на дорогах, в градах и селеньях ты встречаешь мальчиков и отроков, похожих плотью и ликом на тебя — значит, Бог посылает на смену тебе иных отроков, а тебя хочет взять в небеса…
Когда в пенье, звоне, лепете всякого ручья, родника, водопада ты слышишь уже не утоляющий, умиротворяющий шелест воды, а чуешь дальный, пыльный голос давно усопшего отца и близкий, родной, птичий, кроткий голосок-лепесток недавно усопшей матери твоей — значит, твой срок пришел, и они зовут, кличут дымно, блаженно тебя, как звали в детстве твоем…
Туда… туда… туда…
О, Господь!.. Как они встретят, как обласкают, как узнают старца… меня…
Ад — это необъятный зал, где вопиют и вспыхивают тысячи телеэкранов — и ты должен глядеть на них до скончания времен, до иссушенья глаз и души…
О, Господь, где кипящие котлы и гроздья горящей смолы…
Только убери этих телебесов, что устроили ад на земле…
Человек пришел от Бога — и возвращается к Богу!..
И для бессмертной души нет никакой тленно текучей, печально плакучей Природы…
Душа равнодушна к природе, ибо рождена Богом…
А я плачу над цветущей ширазской медовой алмазно фарфоровой розой…
…Есть тайны более древние, чем человек…
…В Последние Времена явятся на землю люди, которые давно умерли…
И те явятся, кто еще нескоро родится…
Но это будут одни и те же люди…
Творец не щедр… иль устал творить людей…
Кто знает пути доколыбельные — до чрева-гнезда родильного матери твоей?..
Кто знает Пути загробные?..
О, Господь, а, может быть, это одни и те же Пути?..
О, Господь, Ты ли не щедр…
И я брел по доколыбельным путям, а потом брел по земным дорогам… а теперь бреду по загробным — и узнаю их…
О, Боже!.. я уже был здесь… я уже брел на всех трех дорогах…
С годами Тайна Иного Мира, куда ушли предшествующие поколения, все более влечет человека.
И жажда познать эту Тайну начинает превышать Жажду Жизни.
Жажда Рая побеждает прелесть земного бытия…
Желание увидеть усопших, тоска по ушедшим уже превышают любовь к живым…
И ты уже не страшишься смерти, открывающей Великую Тайну…
О, Боже!.. не медли с моим возвращеньем… с моим упованьем… с моим прозреньем…
Уже в ином мире, у источника Сельсебиля, в халате из изумрудного
струящегося атласа, в серебряных браслетах на мудрых руках и с серебряными чашами,
в которых плещется пенноалое, живое вино, смешанное с водой из святого Таснима, явился дервиш…
…О, былая кочевая, о слепая, святая, о земная, родная, как рана, жизнь моя…
Где ты, где ты, где ты, грешная?..
И за что мне браслеты, и чаши эти, и вино, где боле воды сладимой, чем хмеля?..
За что, о Господи…
Прости мне… прости…
Иль врата ада и рая я перепутал… заблудился… в раю нет вина… рай — сам вино…
…Но светлый Ангел рая вопросил:
— Дервиш, что так рано ты пришел к Тасниму и к этим Чашам лебединым?..
Ведь ты еще млад, и не все волосы твои седые…
И глаза горят, роятся, как у кишлачного гонного отрока в день свадьбы-туя… иль как у камышового янтарного кота в весеннюю охоту…
Дервиш, что привело тебя так рано в райские сады?..
Дервиш сказал:
— Рано я ушел от земных дорог…
Виной тому — четыре греха мои:
Нагая частая ночная и денная жена…
Пиала неразбавленного тучного ежедневного терпкого вина…
Полная луна (в день смерти была она)…
И вечно пустой, нищий карман…
Вот и черпаю из вечного Таснима до срока я…
Вот и плоть моя, досрочно растраченная, ушла с земли, а за ней рыдалистая, хоть и бессмертная, плачущая по земле, душа-скиталица моя, моя, моя…
И дервиш был один, кто в Раю разрывающе, раздирающе, рыдал…
…Говорят, что в бесконечных странствиях своих великий мудрец Ходжа Насреддин не раз забредал в райские сады и подолгу беседовал с апостолом Петром, Хранителем Рая, Хозяином Златых Ключей от Врат Рая…
Но потом Ходжа без сожаленья покидал Рай и возвращался в земную пыль…
Странник двух миров…
Ах, кто знает, о чем беседовали апостол Петр и Ходжа у Врат Рая?..
И почему Петр не удержал вечного Странника в Вечных Садах?..
Говорят, что Петр даровал Ходже один из Златых Ключей от Врат Рая…
И теперь тот бродит по земле с Ключом от Рая и не знает, кому подарить Его…
О человече!..
Если ты встретишь Ходжу и узнаешь его — то получишь Ключ от Рая…
Многие встречают его…
Но не узнают…
Говорили и говорят, что когда американские астронавты опустились на Луну — то первое, что они увидели — это были свежие следы Ходжи Насреддина и его осла…
Известно, что при соблазненьи Адама и Евы в райском саду жили три первосвидетеля: лев, павлин и змей…
Но говорят, что был и четвертый первосвидетель… Ходжа Насреддин…
И великий странник следил за святым первосоитием и шептал советы умелого мужа Адаму из-за яблони…
И лев рычал, и павлин кричал, и змей шипел, а Ходжа Насреддин ел первояблоко… и помогал, шептал неискушенному Адаму… и щекотал Еве пятки первозданные…
Говорят, что однажды Ходжу Насреддина спросили:
— Ты великий странник Двух Миров… Есть ли жизнь на других планетах?.. Есть ли живое дыханье на необъятных Горящих Плеядах?..
Тогда Ходжа сказал:
— Погляди на ночной кишлак… Разве огонь горит только в одной кибитке?..
А разве для Творца вся Вселенная — не маленький бедный кишлак?..
…Проезжая на своем вечном осле по ночному Эр-Рияду, а потом по священной Мекке, великий мудрец Ходжа Насреддин сказал:
— Прекрасны ночные огни Эр-Рияда и Мекки… и других городов земли…
Но все огни всех земных городов не стоят маленького пастушьего костра, у которого согревал свои озябшие Персты Пророк Мухаммад…
И все огни всех земных городов — не греют, а вечно живой Костер Пророка струит вечное тепло…
И еще мудрец сказал:
— Пророк Мухаммад был последним Пророком на земле — после Святых Мусы и Исы…
А последнего сына отец всегда любит более других сыновей…
И потому Пророк Мухаммад — Любимец Отца
Творца… Да будет с Ним милость Аллаха…
И еще мудрец сказал:
— Крест, на котором распяли Пророка Ису — это Меч, вонзенный в Голгофу…
Пророк Мухаммад вырвал, вынул этот Божий Меч из смиренной Голгофы, чтобы посечь Им бесов…
Бог — это все человеки на земле: и те, что дышат, и те, что уповают на воскресенье в могилах, и те, что готовятся, разворачиваются бутонами во чревах матерей…
Жизнь — это лишь мост между хаосом, слепотой, тьмой небытия и вечными, осиянными садами рая…
Но только любовь к Богу, любовь ко всем человекам приводит туда, туда, туда!..
Жизнь — это мост между раем и раем…
Все человеки вышли из рая и все идут в рай…
Постичь Божественную Мудрость — это то же самое, что набросить сачок для ловли бабочек на пирамиду Хеопса или на океан бушующий…
Если человек постигнет Божественную Тайну — Господь уйдет к далеким звездам…
И человечество осиротеет и погибнет…
Почему из миллионов войн, бунтов, смут, казней, из мириадов человеческих смертей — две смерти всегда стоят перед глазами человека: смерть Иисуса Христа на Кресте и грядущая неотвратимо собственная кончина?
Две смерти из мириадов!
Или это одна и та же смерть?
Но всеми бинтами мира не спеленать и всеми вратами мира не закрыть одной раны Христа…
Не проси у людей и не ходи к ним.
Проси у Бога — и получишь — и на земле среди людей, и в мире ином, среди ангелов…
Нищий с пустой сумой — просит подаянья…
Убогий с пустой душой — алчет общенья…
Всего слаще живешь и чуешь волю Божью, когда помогаешь человекам без всякой корысти, без награды, без мзды, как мать кормит, пасет новорожденного у своих святомлекопенных грудей…
Святой старец сказал:
— Бесы говорят об отделении Церкви от Государства…
Но это — великое зло, великий блуд…
Церковь без Государства — это заброшенная, изникшая храмина без паствы… дикая трава — паства Ее… шепчется она с бурьяном и становится бурьяном…
А Государство без Церкви — корабль без компаса, стадо — без пастуха, земля — без пахаря, кормилица — без молока… тело — без головы и без бессмертной души…
Вот правитель России молится со свечой в руке во Храме Христа Спасителя, а потом переезжает в Кремль… всего триста метров…
И что же это уже другой человек? Или это два человека?..
И где суть его — в Храме иль в Кремле?..
Вера без дел мертва…
И где же деянья и слова властителя Руси Святой во славу Спасителя Иисуса Христа и народа православного?..
Что слова его — только во храме?..
А разве вся Русь — не Храм Христа?..
Чего опасается он? Перед кем, незримым, тайным, по-заячьи трепещет?.. кому тайно служит?..
Перед кем склоняется, если только что стоял он в молитве перед Самим Спасителем Иисусом Христом? Царем всех Царей?..
Иль не знает, что душа фарисея бредет в ад…
Храм и Кремль — Две Длани Христа…
И Он обнимает всякого человека обема рукама, как отец и мать…
…Надмирная Церковь не может казнить иуд…
Но православный земной правитель должен казнить иуд и разрушителей тысячелетнего Корабля Русского Государства… чтобы не расплодились они как тля, как тать, и не повредили, не смутили они доверчивый русский народ…
И только здесь должно пролегать отделение Церкви от Государства…
Люди суеты, торговли, которых нынче необозримое, волчье, шакалье множество, даже встретив Пророка Мухаммада иль Иисуса Христа на нынешних улицах слепых мегаполисов, спросили бы Его рьяно: «Пророк! Как пройти на ближайший базар?..»
… Ад — ближайший… вечный базар… ваш…
Человек без веры — это слепая овца над пропастью в горах…
Это слеза на реснице…
Если бы Спаситель после Воскресения встретил Иуду, простил бы Он его?..
…Да!.. да!.. да…
Но прошел бы мимо…
И не оглянулся…
Где распят Пророк — там распят народ…
Там трава не растет…
Там река не течет…
Господь! И Ты даешь всякому человеку вязанку земных дорог на плечи его, как вязанку хвороста…
И горит хворост в очаге моем, и горят дороги мои…
И горит жизнь моя — мимолетная вязанка сухих веток-дорог на плечах моих…
И горит, чадит костер на спине моей, на плечах моих.
И я ношу на спине моей трепещущий костер дорог моих, костер кочевой милой плоти моей… костер, освещающий бессмертную душу…
Если человека оставили, забыли люди — значит, нет любви в нем, значит, его забыл и оставил Бог!..
Трава забвенья уже при жизни объяла его… как заброшенный дом…
И даже борода на лице его — трава забвенья…
Нощь в рамитском ущелье…
Костер…
Человек…
Без нощи — есть костер и человек…
Без костра — есть нощь и человек…
Без человека — нет ни нощи ни костра…
Есть только одинокий Пастух звезд Пастырь Плеяд Аллах…
Но хладно пасти ледяные Плеяды, а не живых человеков…
Безбожники звонят в колокола
Но люди спят бездонно и не слышат…
Но вот Христос шепнул свои слова —
И даже агнцы от сосцов молочных материнских отлепились отделились отдалились…
Я слишком надеялся, уповал на любовь человеков и забыл о Боге…
Тогда и человеки, и Бог мой забыли обо мне…
Тогда я воспомнил о Боге и забыл людей…
Тогда Господь возлюбил меня одинокого, алчущего любви Его…
Тогда и люди во множестве пошли в дом мой… за верой моей…
— Мудрец, почему ты не войдешь навек в один из храмов божьих — церковь, пагоду, мечеть, костел, синагогу — и не останешься там навек?
— Потому что я возлюбил входить в каждого человека, идущего в церковь, пагоду, мечеть, синагогу, костел…
Потому что всякий человек — двуногий кочующий свято божий храм…
И возлюбил я входить в него…
Аллах велик, как все пустыни Вселенной, и более их…
А человек, как песчинка мал, мал, мал… а без песчинок нет, нет, нет пустынь… и без человека нет пустынь… и нет Творца человеков и пустынь… и нет Творца…
Иль есть Творец, но как одинок Он без человеков, как одинока пустыня без песка, песка, песка…
О, Богородица! О, Мати!
Ты однажды утратила Одного Сына на Голгофе —
А навека обрела сонмы возлюбленных сынов и дочерей на всей земле…
Если есть на земле Богородица Вечная Матерь —
Значит нет на земле сирот…
О путник бредущий впадающий в меланхолию лунных долин
И сухо шуршит под ногами ностальгия осенней травы
И пожелтевший кузнечик печальный весь дрожит от падучей звезды
О путник ночной безымянный
Я знаю я знаю кто Ты…
Ах в старости ты жадно хватаешься за людей за друзей за близких
Как за осенние золотые летящие листья…
Но листья хладные летят да мимо мимо мимо…
И великое облетевшее ледяное Древо Одиночества неопалимое
Встает неудержимо пред твоими бледными бедными очами неизъяснимо
Господь мой! Ты Один остался со мной…
Помилуй Отче сироту в летящих златых листьях быстротекущих дней
Да мимо мимо мимо…
…Когда умрет последний человек
И Время прекратит свое всевластное всесмертное теченье
Останется во всей Вселенной только одинокий Бог навек
Да куст миндальный у родной моей у обездвиженной реки Варзоб-Дарьи
Замрет навек оцепенеет в ледяном неслыханном неопадающем неосыпном цветеньи
Наше святое прошлое — это рай, из которого никто не может изгнать нас, как некогда Господь изгнал из рая за грехи Адама и Еву…
А человек умирает тогда, когда ему некому на всей земле рассказать о своей прошлой жизни…
Всякий человек умирает от одиночества, и тогда он — увы! — рассказывает Господу Богу о прошлой жизни своей лишь на Страшном Суде…
И тогда один Собеседник остается у тебя, человече…
Но этот собеседник-утешитель — Бог-Творец!
И кто чутче и ласковей услышит тебя?..
Всегда я робел перед пастухами…
Всегда мне казалось, что они знают главную тайну бытия…
Ведь они кочуют под звездами одни…
И нет между ними и Богом никаких городов, семей, народов, государств, храмов, священниковпосредников…
А есть в небесах один Господь — Собеседник и Главный Пастух звезд и пастухов…
И Он говорит с ними наедине с небес Своих…
И потому все Пророки были пастухами — вначале пастухами стад, а потом пастухами человеков, ибо вначале они наедине беседовали с Богом и получали от Него Дар Великих Глаголов…
И шли с Даром этим к человекам…
А человеки убивали Их за Дар Божественный Их…
Слепцы убивают тех, кто делает их зрячими… ибо зрят свою немощь…
Божьи Пророки тысячи лет назад покинули Человечество…
И вот Оно вынуждено сиротски оглядываться назад, где Они были живыми, дышащими, как мы, скоротечные…
Но Они — Божьи Посланники — покинули нас, и мы лишь ждем Их Второго Пришествия…
И что же мы лишь вынуждены повторять Древние Слова?..
А где же наши Пророки и Слова?..
И что же мы никогда не услышим Живого Пророка?..
И никогда не дотронемся до его живых одежд? и рук?.. и Живых Слов?..
Все в прошлом… все в прошлом…
Есть только прошлое…
Кто нальет новые океаны?.. поставит новые горы?.. зажжет новые звезды?.. разверзнет новые небеса?
Но есть и средь нас новые Пророки… но мы узнаем о Них, когда Они уйдут в прошлое…
Господь всещедр…
Мудрец сказал:
— Я самый богатый человек на земле!..
Столько рыхлого обильного летучего золота было, плескалось, ласкалось, кочевало под моими ногами…
Столько золотого праха, пыли дорог я прошел, а не наклонился, и не взял ни горсти…
Столько в кочевых ночах звездных алмазов глядело на меня…
А в горах небеса близки и до плеяд можно дойти, дотронуться тайной рукой…и не обжечься…
А в августе звезды сходят с небес, но я ни одной не тронул, не взял ее алмаз…
Всю жизнь золото плескалось под ногами моими, а алмазы над головой моей кочевали, но я нищим остался…
Несметно золото дорог…
Неисчислим алмаз небес…
И все это я тратил, тратил, тратил…
Да все нетронутым осталось…
Господь мой! Неоглядный, необъятный! у Тебя ли убывало…
Моя ль убогая волна в Твоем вселенском океане затерялась,
истрепалась, исплескалась, иссверкалась…
А я предсмертно и посмертно радуюсь… и уповаю необъятно…
— Дервиш, что самое прекрасное в мире: мать? дитя? дева? друг? хмель?..
Сказал:
— Когда летит по родному Варзобскому ущелью первая серебряная, летучая пряжа… сеть декабрьская… ледяная паутина серебра… первометель…
И гонит, и настигает, и обвивает, опутывает, окутывает, пеленает последнего златого, златомедвяного шмеля…
И он залетает в кибитку мою и тут засыпает увядает на руке моей…
Первосеребряная летящая метель…
Златозасыпающий, последний шмель на руке моей…
Ах, Господь, что так много дал человеку блаженных волн, дней…
Ах, не я ль тот златозасыпающий шмель на Руце Твоей…
Мудрец сказал:
— Однажды я сидел у базара в Душанбе и просил подаянья.
Но никто в тот день мне не давал…
Тут я увидел безногого утлого нищего, которому тоже в тот день никто не давал.
Тогда я воспомнил Аллаха и отдал безногому все, что собрал в тот день.
И тут нежданно от прохожих человеков, словно они ждали чьего-то повеленья, посыпалась многая милость в мой дряхлый дервишский кулох-колпак, как весенний белесый град.
И вмиг дарами наполнилась шапка моя…
Аллах! Ай! Ужели и этот нищий кулох-колпак видит
Око необъятное Твое!..
Ужели так быстра воздаянья несметная Длань!
Аллах! как счастлив я!..
Как хочу умереть, чтоб скорей увидать Тебя!
ВХОД ГОСПОДЕНЬ В ИЕРУСАЛИМ
Синь синь синь малахитовых парчовых бархатных аметистовых небес иерусалимских небес синь синь
Господь лучезарно улыбчиво входит на Белой Ослице в еще слепой Иерусалим языческих могил
И необъятная неупиваемая вселенская радость как вселенская синь небес всех обуяла объяла
А потом была Голгофа и Крест
И Кровь Кровь Кровь до небес и до звезд
И даже Белая Ослица поседела и на всю Вселенную рыдала…
И даже Ослица рыдала…
ГОЛГОФА
На Древлеримском Кресте
На Ветхозаветном Гвозде
Доселе течет доселе распят страждет Бог
А ты человече где?..
ЗИМНИЙ СПАС
В русском поле всеметельном заметенном
На Кресте заледенелом
Русский Спас заиндевелый
Улыбается блаженно
И улыбкою вселенской
Разрывает разрушает раздвигает разбивает растопляет лед с Чела
А окрест на лютых снегах
Среди деревенек мертвых
Лишь курятся лишь дымятся
Лишь четыре лишь следа
След кровавого Каиафы
След дрожащего Пилата
След промозглого Иуды
Да лисий след кремлевского Шута
Господь постепенно отбирает, отодвигает от человека соблазны этого бренного, мимотекущего мира: жен, яства, друзей, детей…
Господь приготовляет суетного человека к Вечности…
Господь хочет беседовать с тобой наедине, чтобы ничто из суетной жизни не мучило тебя…
А ты, слепец, все хватаешься за соблазны этого тленного мира, как за осенние, летящие, златые листья хладные…
Когда я сижу за веселым дастарханом у весенней реки с хмельными, сладкими друзьями моими — и слушаю их притчи и рассказы — я понимаю, что мои афоризмы и притчи — всего лишь брызги, капли от хрустальной реки, быстро высыхающие на прибрежных камнях…
А что говорить о Несметных Океанах Бога Творца Необъятного?..
Об Океанах, которые воздымаются до горящих Плеяд…
И усмиряют волнами их вечные Пожары…
И никогда не усыхают…
О, Господь, помилуй меня, Твою быструю каплю…
Дервиш сказал:
— Я родился в Таджикистане в стране трех тысяч землетрясений в год.
Где еще Аллах так часто напоминает о бренности мира сего?.. ведь в любой миг ты можешь погибнуть…
И потому я собирал тихие вечные бесплотные слова мудрости, которым не грозят ни землетрясенья, ни вороватые неслышные сели-оползни, ни разливы глиняных тайных ночных рек, ни камнепады гор…
Слово в саван не обернешь…
Безбожники на земле любят вино, соитье и сладкие воспоминанья…
Божий человек на земле любит Бога, любовь ко всем человекам и упованье на вечное Царствие Небесное…
О, Боже!..
А если безбожник и человек божий — живут в одной душе…
О, Господь!..
Я бродил по Твоим дорогам и тропам земным неоглядным…
Я летал, парил в Твоих алмазных беспредельных небесах…
Рядом с палящими пылящими Плеядами неслыханно многодальными… (я падучие звезды трогал руками…)
Я плыл, уповал, качался, метался в Твоих воздымающихся до Плеяд океанах…
И все это рядом с Тобой — лишь пылинка… соринка… травинка…
И все это рядом с Тобой — такая малость…
Такая муравьиная малость…
Блаже…
О, Господь!.. Всемогущий Владыка!..
О, прости мне…
Но я бы хотел встретиться со своей матушкой и своим батюшкой в ином, в Твоем вечном мире…
Ранней весной… в ромитском ущелье… там, где нежнопыльная нежношелковая дорога поворачивает к кишлаку Семиганч…
У древней беломраморной белофарфоровой тысячелетней чинары…
У хрустального арыка с хрустальными алмазными прозрачными рыбами… (рыбы так прозрачны, что чрез них можно увидеть донные камни-окатыши…)
И чтобы матушка моя улыбчивая была бы в моем любимом послевоенном, в золотой горошек, льющемся платье…
А батюшка (которого я никогда не знал, потому что его убили, когда мне было три месяца жизни)… а батюшка был бы в изумрудном бухарском чапанехалате и в белопенной бухарской чалме… (которая стала саваном)
На повороте дороги…
В кишлак Семиганч…
У древней беломраморной белофарфоровой чинары…
У арыка с прозрачными хрустальными рыбами…
Хоть бы на миг…
О, Всемогущий Владыка…
…Однажды мудрец вошел в христианскую церковь, и забылся, замутился от старости и мудрости, и пал на колени, и стал молиться, как мусульманин…
Тогда изгнали его…
Однажды мудрец вошел в мечеть, и забылся, зашатался от старости и мудрости, и стал молиться-креститься, как христианин…
Тогда избили его…
Тогда мудрец пошел в ночное необъятное поле, где горели мириады, гроздья Плеяд и где Бога не сокрывали стены храмов…
И стал привольно молиться за всех человеков на земле, как шаман, как зороастриец, как даос, как христианин, как мусульманин, как буддист, как иудей…
Бог — это Человек, который любит всех и молится за всех…
Но потом мудрец забыл все молитвы и все храмы и упал на колени, и зарыдал, как дитя:
— Отец Небесный, помилуй меня…
И никто не изгнал его…
Да и как можно изгнать молящегося из необъятного поля…
Когда Бог глядит на него…
…Его душа была неизлечимо больна святой необъятной любовью к сгинувшим культурам, цивилизациям, народам, пророкам, к дальным пыльным странам и незнакомым человекам…
Он жадно рыскал по всей земле, чтобы обнять и послушать какого-нибудь пахучего старца где-нибудь в Индии иль погладить по головке голодного мальчика в каком-нибудь марокканском городке на берегу океана…
Он скучал по чужим жизням и словно жаждал прожить их…
Быть может, он искал прадом, где был наиболее счастлив в одном из своих перерождений…
Быть может, он пытался убежать от смертикочевницы-цыганки…
Но такие люди, которые любят всех человеков
— не умирают, и смерть не может найти их…
Быть может, Бог — это и есть Человек, который любит всех людей на земле — и ушедших, и настоящих, и грядущих, как мать любит дитя…
А матери не умирают…
Я называю это Святой Тоской по Человечеству
Дервиш сказал:
— Блаженный Будда ушел с земли в 80 лет
Блаженный Иисус Христос ушел с земли в 33 года
Блаженный Пророк Мухаммад ушел с земли в 62 года
О Господь! Всеотец наш! Так много на земле зависит от того, сколько дней и лет Ты даруешь человеку!
Как отличен отрок от зрелого мужа, а зрелый муж от тихого старца! Быть может, Блаженный Будда — это Мудрый Старец Человечества?..
А Блаженный Мухаммад — это Зрелый Муж Человечества?..
А Блаженный Иисус Христос — это пылкий Отрок Человечества?..
И если бы Иисус Христос дожил до земных дней Мухаммада — Он бы стал Мухаммадом?
И если бы Блаженный Мухаммад дожил до седин Будды — Он стал бы Блаженным Буддой?
О Господь прости мне бедные муравьиные слова мои у подножья вечных Пророков Сынов Твоих
Но!
Быть может это единственный Святой Человек Пророк которого Господь трижды послал на землю человеков — Отроком… Мужем… Старцем…
Христом!.. Мухаммадом!.. Буддой!..
О, Трижды Явившийся!..
…Доселе я говорил вам притчами, но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце…
…Я исшел от Отца и пришел в мир; и опять оставлю мир и иду к Отцу…
Я не один, потому что Отец со Мною…
…Ах, умереть, уснуть, как золотая хурма под снегом…
Посвящаю эти притчи моему брату, другу, родной душе
— Мелвину Дадсвеллу, который один во всей великой Европе изучает таджикский язык и культуру моего маленького горного народа…
Дервиш сказал, что маленькие народы — это маленькие дети…
Как можно не любить их?..
Ах, Мелвин, как жаль, что мы живем так далеко друг от друга…
Жаль, что мы не соседи через глиняный кишлачный дувал…
Дервиш сказал: «Все люди на земле — братья, но не все — соседи… Сосед — выше брата…»
И вот, чтобы сократить смягчить эти жестокие расстоянья-расставанья — я посылаю Тебе эти одинокие притчи…
Может быть, и ты посидишь со мной в заснеженном саду золотой хурмы…
…Этой осенью я жил в горном полузаброшенном кишлаке Ватан у сельского учителя Ходжи Саймутдина.
Там был запущенный нагорный сад золотой хурмы…
Хурма стоит до декабря, до снегов жемчужных…
Ах, я люблю, когда снег падает на золотые плоды…
Ах, Господь! как нежно лепетно Ты, Великий Ювелир, кладешь, сыплешь щедро жемчуга, летучие кружева алмазные на живое золото плодов…
Тающее серебро летит на живое золото…
Ах, я ем текучее золото хурмы и пью хлад лед текучий нежнопадающих кружев, кружев, снегов, снегов, снегов…
Но снега еще не пришли, и я спал в саду золотой хурмы на суфе деревянной и покрывался фазаньим бухарским одеялом…
Я люблю есть хурму с дымчатых ветвей, но всякую ночь прилетала стая индийских майна-скворцов и поедала чуткими клювами хурму спелую, шоколадную, кофейную, а мне оставались плоды сырые, незрелые…
Птицы лучше человека чуют, когда созревает плод, наливается мякотью шоколадной по ночам, а я давно созрел, переспел, и сплю по ночам… и никто не тревожит меня, как в молодости жены…
А мне оставались хурмы незрелые… а у меня зубы старые… редкие…
И вот я лежал в саду золотой хурмы и безнадежно писал уже нетвердой старой рукой эти притчи — эти плоды незрелые…
Истина всегда уходит от человека, истину поедают другие мудрецы, как шоколадные плоды индийские скворцы…
Иногда я уставал от притч моих незрелых, и сладостно блаженно засыпал на бухарском павлиньем рваном одеяле, и мне чудилось, что кто-то движет моей ленной рукой и пишет вместо меня притчи эти…
Господь! я не смею и думать, что Ты…
Но Кто сотворил эти горы и незрелые плоды хурмы…
О Боже! давно уже я мечтаю, чтобы кто-нибудь за меня записывал эти притчи, а я бы спал на суфе, готовясь к великому Сну и Возвращенью в сады райские…
Ведь суфии говорят, что все люди вышли из рая и возвращаются в рай…
И вот я готов к возвращенью…
Иногда к моей одинокой суфе приходила бродяжная собака…
Она тоже была золотой… как хурма…
Золотая шерсть у нее была, и я звал ее Осень…
И она откликалась на новое имя…
«Осень, Осень, — звал я, когда мне было одиноко, как изумрудной арче на высокой горе, и она приходила из-за осыпанных золотыми плодами деревьев…
Иногда я от одиночества читал ей свои притчи незрелые, и она глядела на меня текучими изумрудными, уже преданными глазами, и повизгивала сладко, а иногда и нежно лаяла… и благодарно лизала мою пустынную ладонь…
Один был у меня слушатель чуткий, внимающий средь золотого сада… средь необъятных таджикских золотых гор, на всей осенней земле человеческой…
Ах, блаженно!.. Ах, свято! Ах, радостно…
Ах, Господь, но Ты слышишь меня?..
Ведь Ты слышишь даже шепот муравья…даже слюдяной шелест крыл стрекозы…
Ты прощаешь притчи мои…
Аллаху Акбар… Аллах, как Вселенная, велик, а человек, как земля, мал… Айхйааа!..
Но потом пошли, потекли, понеслись, распустились несметные альпийские снега, снега, снега…
И покрыли горы, и тропы, и небеса… и сад хурмы, и собаку Осень…и суфу мою… под бедным навесом…
И одеяло бухарское фазанье стало жемчужным…
И жемчуга, кружева алмазные летучие пали на золото плодов…
И с самой высокой горы мира Эверест Господь, Великий Ювелир, залюбовался золотом умирающим этим… покрытым всхлипывающими блаженными кружевами, жемчугами…
Серебро живое тающее на живое золото летит…
Ах, снег старости летит на притчи мои…
Ах, умереть, уснуть, как золотая хурма под снегом…
…Но я уехал из Кишлака Ватан, объятого снегами до марта…
И вернулся в многошумную Москву с притчами моими незрелыми заснеженными…
Но и здесь никто не хочет слушать притчи мои…
Никто не хочет есть недозрелую хурму мою в снегу…
И я вспоминаю чуткую собаку Осень…
…Осень, Осень, сестра моя, я вернусь весной…
И мы будем есть обвялую перезимовавшую хурму…
И я буду читать тебе притчи эти… И ты будешь благодарно лизать мою ладонь…
О Господь!
Какое счастье, что никто не нарушает девственную плеву моего одиночества…
Но счастье ли? Но если не нарушить девью плеву — то как явится дитя и продлится затрепещет жизнь?..
О Господь мой, но разве я одинок с Тобой…
— Дервиш Ходжа Зульфикар, когда будет Конец Мира?
Каковы его свидетельства? предтечи? знаки? знамения?..
Дервиш сказал:
— Когда в кельях Афона умрет безымянный последний монах, который один в молитве беседовал с Богом…
Никто не знал его на земле, он молчал, не помышлял о славе, не писал книг, не читал молитв, не знал слов кроме слова «Бог», не хотел видеть человеков, а только — Бога…
Быть может, это и был Сам Бог в образе самого одинокого человека…
И что же Бог — смертен?
И что же Бог боится Времени?..
И что же Бог беседует только с самим Собой?..
И уже не хочет быть человеком?..
Дервиш сказал:
— Когда Египетские пирамиды осядут распылятся и станут песком
А пока стоят — Творец не разрушит мир сей…
А когда осядут исчезнут Пирамиды — эти Часы Вечности
И Господь перестанет любоваться ими, и устанет быть Поэтом, и считать песок пустынь
Тогда разрушится Время… Паутина Времен…
Тогда Время станет необъятным неподвижным песком…
И ты человече освободишься от сладкотленного дыханья…
От этого легкого облачка в беспредельно ледяном Мирозданьи…
Но что Мирозданье и Сам Творец
Без человека?..
Душа без тела…
…И вот я засыпаю на деревянной суфе, спрятав голову под фазаньим одеялом под золотой хурмой…
И что мне конец мира, когда весь мир в душе моей, и он сладко засыпает… засыпает…
И весь помещается под моим бухарским фазаньим древним одеялом…
И кельи Афона и Пирамиды Египта кротко лежат под моим одеялом…
Еще дышат Они…
Дервиш сказал:
— Вот человек неистово печется о своем телесном здоровье, о теле, о плоти, о похоти здоровья.
Ходит по всем целителям и врачам.
Такой похож на того, кто бесконечно поправляет, чинит клетку, забыв о птице-насельнице…
И вот птица душа издохла улетела, а слепец все хлопочет о клетке…
Изломал дрожащие персты избил их о прутья клетки слепец, а бессмертная душа отлетела…
Вот так петух, которому отсекли голову, все еще бежит, бьется, льется кровию на бешеных слепых надеющихся ногах…
Безголовый, что тщишься ты?..
Куда бежишь?..
…И вот я засыпаю на суфе под золотой хурмой и забываю тленное тело свое…
И душа моя заживо улетает под теплым фазаньим одеялом…
Но утром она возвращается…
Сон — это когда душа улетает и возвращается…
Смерть — когда душа навсегда улетает…
Жизнь — короткий сон
Смерть — сон долгий
Жизнь впадает в смерть, как река — в море…
И я уже хочу впасть в сон долгий
И встретить там Живого Будду и Живого Христа и Живого Мухаммада…
Давно Они ушли с земли…
И пустынно сиротливо стало на земле…
Дервиш, став старцем, сказал:
— Печально глядеть, как разрушается вселенная твоего тела…
А разве не печально, когда летят, рассыпаются звезды, убавляя, уменьшая Мирозданье…
Разве Вселенная не убывает?
И что рядом с Ней твое муравьиное тело?
А разве не печально когда опадает яблоневый сад забытый горный в кишлаке брошенном…
Яблоки сиротливо падают в траву сонную — и некому собрать их…
О Господь мой! жаль и звезды падучие! жаль и палые яблоки…
Но тело-то живое, родное, здешнее, а звезды хладные, а яблоки хладные
Дальные… неживые…
И кто кроме меня пожалеет их?..
А кто пожалеет меня…
Только Ты Господь мой…
Но помедли…
Дай налюбоваться летящими звездами
Дай насладиться медвяными яблоками
…И вот я засыпаю под золотой хурмой под фазаньим бухарским одеялом
И вместе со мной засыпают звезды
И яблоки…
И все мирозданье…
И чт’о душа моя больше мирозданья…
И все мирозданье спит под моим фазаньим павлиньим бухарским одеялом…
А мне мало мирозданья…
И блаженно печально…
Иль душа более мирозданья…
И оттого печальна…
О Творец!.. Пастух печальный душ необъятных и печальных…
Дервиш сказал:
— За что человеки любят мудрецов?
Тянутся к мудрецам люди…
Думают они, что мудрецы знают тайну загробного мира? бездонного загробья?.. Надеются, что мудрецы смягчат умаслят необъятный страх смерти?..
Но если человек узнает последнюю тайну смерти — тогда Господь навек уйдет от человеков к звездам…
О, одиночество Бога…
О Господь!..
И что же самый ничтожный усопший уже знает более, чем живой дышащий еще на земле мудрец, ибо усопший уже прошел по тому мосту, что разделяет жизнь и смерть, а живой мудрец еще не прошел и трепещет…
И что же вечновесенняя жажда этого мира, похоть алчба этой жизни быстротечной — слаще необъятной, зовущей тайны смерти, зова райского загробья?..
Вот ты родился на берегу арыка — а тебе говорят о необъятном океане…
И что ж ты не захочешь увидеть океан и плыть в нем?..
И вот ты алчно живешь на земле, но алчба иного мира все сильнее влечет тебя и ты уже устал от этого мира и хочешь иного…
Даже блаженным летом в полях медовых лазоревых фацелий ты чуешь провидишь рай, где фацелии неопадные не колышатся…
Ах, в раю не веет ветр?..
А ты устал от лепестков опадающих…
И что же ты трепещешь от страха смерти, когда вечная жизнь загробная сладостно манит многотысячелетней тайной, когда райские гиацинты уже расстилаются пред тобой…
И ты уже чуешь небесные медовые лазоревые запахи их?
Гиацинты, гиацинты — вестники Рая…
И это все что ты знаешь о Рае?..
А что говорят земные мудрецы, хотя нет на земле мудрецов…
Но!..
…Говорят, что в бесконечных странствиях своих великий мудрец Ходжа Насреддин не раз забредал в райские сады и подолгу беседовал с апостолом Петром, Хранителем Рая, Хозяином Златых Ключей от Врат Рая, но потом Ходжа без сожаленья покидал Рай и возвращался в земную пыль…
Странник двух миров…
Ах, кто знает, о чем беседовали апостол Петр и Ходжа у Врат Рая?..
И почему Петр не удержал вечного Странника в Вечных Садах?..
Горные таджикские пастухи, которые следят за ночным небом и беседуют со звездами, и ближе всех стоят к Раю, говорят, что Петр даровал Ходже один из Златых Ключей от Врат Рая
И теперь тот бродит по земле с Ключом от Рая и не знает, кому подарить Его…
О человече!.. Если ты встретишь Ходжу и узнаешь его — то получишь Ключ от Рая…
Многие встречают его…
Но не узнают…
…И я засыпаю на суфе под золотой хурмой
И мне снится Золотой Ключ от Рая…
Ходжа отдает Его мне
А я отдаю Его более несчастному…
А таких множество на земле…
Дервиш сказал:
— Самая великая Религия на земле — это Детство
Где дитя бродит у колен матери и отца и других умиленных склоненных блаженных влюбленных человеков…
Тут Бог более всего приближается к человеку…
О человече!.. Вспомни…
Бог Живой ходит в детстве твоем — оглянись — Вот Он!..
Стоит и улыбается за низеньким дувалом изумрудного дворика-хавли твоего детства…
Да не знаешь ты, а чуешь только дыханье Его…
Бог Сам любит любовь и в облаке любви ходит близ дитя…
Иль Лик Бога является в лице матери склонившейся над колыбелью…
А суфии говорят, что матери не умирают…а только заживо переселяются в райские сады…
Райские сады — это сады матерей…
О человече!..
Вспомни… Сам Господь склонился над колыбелью твоей…
А ты уже не помнишь…
А когда был младенцем — знал…
…И я засыпаю под золотой хурмой под павлиньим бухарским одеялом
И мне снится, что я, мальчик, стою у жемчужных колен моей матери
И я необъятно неизъяснимо непоправимо неопалимо неупиваемо блаженно счастлив счастлив
Да не знаю да не знаю
Как сказать как воскричать о необъятном быстром счастье вечными хрустальными словами…
…Теперь пришли слова, но ушло неизъяснимое счастье…
О Господь…
Рай — это необъятный яблоневый Сад, где бродят дети по деревьям и срывают золотые яблоки…
И приносят их Адаму и Еве — отцу и матери…
Ах Господь!.. не из-за этих ли яблоневых чад Адам и Ева впали в соблазн соитья…
Но суфии говорят, что одна смерть слаще многократного соитья
А ты, слепец, тянешься к соитью и бежишь смерти
Но суфии говорят, что смерть во время соитья — это рай на земле Это два Эвереста, которые сошлись слились в блаженном объятьи как две реки в половодье…
Но суфии говорят, что соитий в жизни человека должно быть столько же, сколько у человека детей…
Не более…
Дервиш сказал:
— Ужель так велика сладость соитья, что Аддам и Евва ради него оставили Рай и выбрали соитье, а за ним смерть?..
И что соитье выше Рая? Выше Творца?..
Иль это не соитье, а любовь и она выше?
Иль любовь человека к человеку выше слаще любви человека к Богу?..
Иль?..
Как говорят древние бездонные блаженные раввины: не знаю, не знаю, не знаю…
Хотя они знают тайну, но умрут, если расскажут…
Иль древние опьяненные суфии говорили и говорят ныне пьяно пыльно туманно на пыльных пьяных туманных дорогах, что Рай — это и есть бесконечное опьяненное Соитье совокупленье сотленье совладенье сотеченье совпаденье слиянье сотворенье мужа и жены, где Двое стали Одно, а потом Одно стало Три?..
И Господь в опьяненьи лепил творил этот мир…
Иль и Творец был не Один?..
Иль глина — Жена Его?..
И Он мял Ее и ублажал Ее?..
И слад’ил?..
И метал в нее Семена Свои?
И Их было Двое?
Творец и Глина?
И потом Двое стали Одно?
А потом явился Человек
И Одно стало Три?
О Господь!
Не знаю… помоги…
Иль Господь разгневался, ибо раньше Он лепил человеков, а теперь человеки стали лепить человеков…
О Боже!.. опять я не знаю, не знаю, не знаю…
А только блаженно вопрошаю…
И суфии опьяненно туманно пыльно свято сладостно не знают
И радуются необъятному сладчайшему незнанью…
Ибо незнанье необъятнее знанья…
И слаще…
…И я засыпаю в заснеженном заброшенном саду под золотой хурмой
И сон мой слаще райского соитья
И мне снится, что Ева — мать моя, а Адам — отец мой
И Творец подносит им глины, чтобы лепили меня
А они выбирают соитье…
Тогда из-за Древа Добра и Зла выходит Смерть с нагим черепом в руках
Как с надкусанным Яблоком Соблазна…
И три первосвидетеля первогреха — Лев, Павлин и Змей уже рыдают человечьими первослезами…
Учуяв что и они смертными стали…
Беглецы безвинные из Рая…
Изгнанники…
— Дервиш, кто суфии? кто они?..
— Суфии — Святые Слепцы этого мира… Те, кто закрывают глаза… уши и уста… Те, кто не видят не слышат не чуят этого мира…
Не приемлют его соблазнов и красоты…
Они не хотят странствовать в двух мирах — а
только в загробном… Суфии глядят чрез мир, как чрез туманное стекло и видят только Лик Творца…
Чем прекраснее земной мир — тем туманнее стекло, тем дальше Лик Бога…
И потому суфии бегут этого мира и не любят весну, ибо цветущие деревья сокрывают Лик Бога, а текучие воды заглушают Его дыханье…
…Вот суфий бредет по горам и ищет ущелье, где нет деревьев и вод хрустальных, а ищет, алчет ущелье камней, где нет дерев и вод…
— Дервиш, что ищешь ты ущелье камней нагое, а не ущелье хрустальных вод и цветущих дерев?..
Он шепчет, закрывая бездонные глаза и уши:
— Тут Бог слышнее и зримей, и камни не застилают Его, как цветущие деревья и многозвонные воды не заглушают дыханье Его…
Творец ошибся когда дал нам очи уши и язык…
Разве можно увидеть оком? услышать ухом? учуять языком Бога?..
О человече, что держишься ты за земной дом, где сто лет — наивысший срок быстротекучей земной жизни твоей…
А забыл о вечном доме твоем и вечной жизни в нем, что были до земной жизни и будут после…
Что любишь тленное а не вечное…
Что любишь островок в океане, а не океан…
Но в океане только рыбы дышат…
…И я засыпаю на суфе под золотой хурмой под фазаньим бухарским одеялом
И вспоминаю, вспоминаю, как был рыбой в океане…
И доселе чую в ночах как ребра мои были жабрами…
И доселе чую в ночах как лопатки мои были крыльями…
Рыбы — немые суфии океана…
А орлы — безмолвные суфии небес…
Они знали тайну но молчали
Но потом устали от немоты своей
И рыбы хотели открыть рты но океаны входили во рты разъятые и не давали
И орлы, которые летали высоко и шептались с Богом, открывали клювы, чтобы шепнуть тайну — но альпийские бешеные ветры разрывали их клювы разъятые и не давали…
И вот рыбы вышли из океана на берег
А орлы сошли на землю с небес
И стали человеками
И заговорили сладкотленными словами
Но забыли тайну…
А тайна осталась в небесах и океанах…
Но суфии знают…
— Дервиш, какова вера твоя?..
Сказал:
А я молюсь во всяком храме, который стоит на дорогах моих…
И на всяком камне, если нет храма вблизи…
И на всякой земле…
Сказал:
— В России — я православный
В Азии — мусульманин
В Индии — индуист саньясин монах
В Китае — буддист
В Израиле — древний иудей
Я алчу всех вер и всех дорог и сладко блаженно разъезжаются ноги мои на необъятных дорогах и тропах, и всюду летит душа моя, как отбившаяся от стаи птица…
И как пчела сбирает меды со всех цветов…
И там где смерть застанет меня — у того храма утихнет в исходе жизнь моя… И там я уйду к Богу…
О быстрая смерть, вечная вера моя перед тобой и после тебя…
О странник Бога!
Но не только человеки кочуют по земле…
Храмы тоже кочуют и могут придти к тебе…
И все они в душе твоей… и кто истинней?
Ах нет в мире заблудших человеков…
Все бредут по божьим дорогам к Богу, и я путник всех дорог и религий, и молюсь во всех храмах…
И нет меня ни на одной дороге и ни в одном храме…
И всех люблю и принимаю радостно покорно…
А храмы падут искрошатся в пыль в песок, ибо рукотворные…
И только не падет не искрошится в пыль вечный храм — Двуногий Божий Храм Сосуд Человек — ибо Он Господом сотворен а не человеком
Камень рушится — а плоть стоит…
А иногда Господь разрушает Храмы Веры чтобы не мешали человеку глядеть в небеса где Дом Бога…
И что же мы рыдаем по разбитым храмам забывая о Доме Бога…
Дервиш сказал тихо:
— Ах, мир так сладок и многоцветен, что нельзя ограничить себя даже Великим Христианством, а закрыть глаза и душу на иные пути к Богу… на иные народы
И что же ты бредешь по необъятному саду, но застыл у одного Древа…
О Боже! На одном древе можно только повеситься…
О Боже! Иль сюда приводит многодорожие?
И можно бродить по многим дорогам, а умирать — на одной…
А пока я блаженно бреду по саду…
О Боже! Помилуй заблудшего в необъятном Саду
Твоем…
О Боже…
Я сплю в заснеженном саду под хурмой золотой
И златоглавые храмы бредут забредают что ли что ль в мой сон
И Три Великих Суфия — Блаженный Будда, Спаситель Иисус Христос и Воитель Бога Мухаммад проходят чрез мой сон что ль что ль
И ночью выпал снег и Их Следы алмазами ликуют льются дымно теплотворно на снегу
И Следы Одного попадают в Следы Другого
И кажется, что шел Один…
…И только три шоколадные кофейные хурмы с еще колышащихся оснеженных веток нежно свято взяты сняты…
И еще сыплется нежноперламутровый вспыхивающий снежок на мое замершее замерзшее бухарское одеяло
И одеяло было павлиньим фазаньим а стало жемчужным алмазным…
А душа была жемчужной алмазной а стала павлиньей фазаньей необъятной…
Ах, человече!..
Мириады человеков до тебя рождались, дышали, радовались, любили, молились, умирали, уповали…
И мириады будут дышать после тебя и уповать…
И вот пришло твое время…
И ты лишь повторяешь жизни, и радости, и боли, и смерти своих необъятных предтеч — предков и потомков…
И что же ты с такой первозданной свежестию страдаешь, и радуешься, и любишь, и страшишься исхода, словно ты первочеловек на земле, и не было до тебя, и не будет после…
О брат мой! Оглянись!
Все уже было и будет
Мириады жизней плещутся за тобою и пред тобой
Мириады смертей плещутся за тобою и пред тобой
Океаны плещутся за тобою и пред тобою и что же ты рыдаешь иль радуешься над ручьем быстротечным на островке своем тонущем в волнах…
Все уже было и все будет
И все это было и будет с тобой…
О Боже!..
Разве не плывешь ты в океане Вечной Любви?.. Разве?..
Оглянись…
Улыбнись…
Не страшись… Разрыдайся блаженно!..
Разве ты не любишь необъятно всех ушедших и всех грядущих?..
О Боже!.. и все они ждут чуят и любят тебя на всех дорогах… ушедших и грядущих…
И что ж ты не ждешь этой вечной встречи…
О сладкий слепец земной жизни…
А все-таки страшно жить и умирать!..
Сладко! первозданно! словно ты впервые на земле…
Блаженный слепец!..
Ты не в коконе одиночества
Ты на кишащем многошумном Базаре Вечности
И как можно печалиться и страшиться смерти на Базаре?..
И кто увидит смерть твою…
Только Господь
Отец твой…
…И я засыпаю, зарывшись с головой под бухарское фазанье одеяло
И я засыпаю дремлю чудю ворожу под золотой хурмою…
И вот мне снится, что я бреду по древнему бухарскому святому мазару шейхов, где уже тысячу лет не хоронили никого
Потому что мудрецы приходят в этот мир один раз в тысячу лет
И еще потому, что мудрецы не умирают, и нет для них мазара кладбища
А сразу они уходят в сады райские, минуя ожидания Суда в могилах и мазарах…
Для мудрецов нет мазаров
И я бреду по кладбищу…
И шейхи шепчутся, и из-под треснувших от древности могильных камней теперь доносится их шепот
И шейхи шепчутся, что на древнем мазаре святых мудрецов — я лишь прохожий… я лишь гость случайный…
И еще шепчутся шейхи из-под надмогильных плит камней от древности распавшихся, что здесь, в пыли тысячелетнего мазара, проходит святая Тропка к Раю, к Раю, к Раю…
А я не знаю…
И никто за последние тысячу лет на земле не знает…
Потому что не стало на земле Пророков… после последнего Пророка Мухаммада…
И я засыпаю под тихим древлим чудящим бухарским материнским одеялом…
И вот мне снится, что я бреду средь мириадов человеков, и ищу средь них родную матерь, и отца, и жен своих, и чад своих, и возлюбленных своих, и друзей виноградных весенних приречных моих, и последнюю сладчайшую возлюбленную, что проводила меня блаженно в смерть мою и пошла со мной в смерть мою…
И вот мириады ликов текут навстречь мне, но нет средь них ни одного родного…
О Господь! Я необъятный сирота…
Иль это страшный сон…
Иль это ад…
Иль это необъятная бессмертная любовь ко всем человекам — прошедшим, настоящим и грядущим
И что в океане искать капли иль волны родные…
Рассыпаются бесследно они…
О Господь мой!
И что еще почудится привидится мне под одиноким одеялом моим в снежных бездонных горах моих…
Куда летит душа моя?..
Дервиш сказал:
Древние человеки были ближе к Богу, ибо ближе к тем временам, когда Бог лепил человеков, и они помнят запах свежей чреватой уже глины первотворенья…
Запах первоглины первосемян в ноздрях их свеж…
И с той поры кто видел при жизни Лик Божий?
Когда Творец вылепил первочеловека — Он взглянул на него и обрадовался? иль ужаснулся?..
И человек узнал Творца Отца своего
И обрадовался? иль ужаснулся?..
Дервиш сказал:
— Язычники видели Бога в природе…
Но потом иудеи Моисей и Авраам увидели в небесах Бога Живого…
А потом и Сам Господь явился на земле в образе Христа на земном осле…
И что же человеки распяли Его? распяли Бога?
И что же на земле Бог не нужен человекам, а только в небесах?..
И тогда Бог ушел с земли…
И кто теперь увидит Лик Его?..
Дервиш улыбнулся:
— И все-таки Лик Божий однажды является всякому человеку в земной жизни…
Разве когда мать склоняется над новорожденным — не Лик Божий улыбается Чаду притихшему от радости?..
Да знает младенец, что Господь склоняется над ним…
И потому улыбается, хотя не может сказать…
Воистину!..
Только дитя знает но молчит
А мы говорим да не знаем…
…И я засыпаю под бухарским яхонтовым фазаньим одеялом под золотой хурмой
Скоро, скоро горные альпийские искристые летучие всевластные снега завалят, занесут, запеленают горы и кишлаки и золотую хурму мою
Совсем одинок я стану под заснеженным одеялом моим…
…Вот тут-то Божий Лик чрез нежный снегопад, как лицо молочной матери над колыбелью новорожденного, с небес бездонных явится тебе…
Воистину!.. Гляди!..
Только одиноким, только занесенным необъятным снегом одиночества человекам — открывается с небес Лик Божий…
А нынче на земле множество человеков одиноких…
И что ж они не глядят в небеса, а, опустив головы долу, ропщут, ропщут, ропщут…
О Боже!..
И я слепец земли все с ними, с ними, с ними…
О, Боже…
Дервиш сказал:
— Ветер — это Дыханье Бога
Когда Творец гневается на грехи человеков — тогда ветер сокрушает домы греха и жизни безбожников…
Когда Господь взирает на добрые деянья человеков — тогда веет шелковый ветер душистых прохлад в цветущих садах, и в златых согбенных тучных хлебных колосьях августа, и колышатся от ветра кроткого нежные жемчужные волны в тихих реках и океанах…
Тогда Рай неслышно опускается на землю…
С шелковым медовым ветром Своим…
Ветер — Дыханье Творца…
Иль убивает, как лютый враг…
Иль ласкает, как ночная матерь…
Когда ты стоишь в летнем поле
И ветер цветущих медовых златопчелиных лазоревых фацелий
Обвивает обнимает ласкает тебя —
Это Господь беседует с тобой…
Слышишь шепот Его…
…И я засыпаю под золотой хурмой
И слышу слышу чей-то чародейный шепот: Спи спи сынок… родненький… я люблю тебя…
И я закрываю глаза и чую что она тихо плачет от счастья…
И я засыпаю уплываю увядаю в заброшенном саду под бухарским древним фазаньим павлиньим одеялом
Его еще моя матушка Людмила шила стегала собирала давно усопшая
…Спи спи сынок… родненький… я люблю тебя… и плачу плачу от счастья…
О матушка…
Твои фазаны твои павлины выцвели избились, а греют лелеют ласкают меня, старца, и защищают от ночного хлада и дневного одиночества…
Я чую — завтра потекут понесутся неисчислимые белосаванные снеги, снега и снежным неоглядным алмазным божьим одеялом покроют горы, кишлаки и мой сад золотой хурмы и матушкино павлинье фазанье одеяло
И я покину полузаброшенный кишлак Ватан и вернусь в Москву ледяную скользящую воспоминающую Вавилон Содом Гоморру в лживых днях и в блудных ночах…
И это уже не Третий Рим, а Второй Вавилон… Вторая Гоморра… Второй Содом…
О Боже…
Но весной, когда потекут горные тесные курчавые, как стада гиссарских овец, ручьи, родники, арыки, реки, водопады
Я вернусь в кишлак Ватан и лягу на деревянную суфу и с веселой головой уйду покроюсь древним павлиньим фазаньим одеялом матушкиным
И тут затаенно замирая услышу бессмертный шелестящий, как ветер в золотых пшеницах, шепот, шепот:
…Спи, спи, сынок… Родненький… Я люблю тебя…
…И опять я блаженно закрываю глаза и чую, чую неупиваемо неизъяснимо, что она неслышно, неопалимо плачет от счастья…
И я под одеялом радостно рыдаю…
И кричат весенние выцветшие павлины и летят вешние а святые вылинявшие фазаны…
Слетая покидая одеяло…
Дервиш сказал:
— Если у тебя есть враги — значит, у тебя не хватило любви на всех…
Если близ тебя стоят голодные и алчущие — значит, у тебя не хватило хлеба и воды…
Будь всегда в любви своей как река в половодье…
Будь как река в половодье, что сносит бедные прибрежные домики глинобитные кибитки твоей семьи и домы близких и уносит их к другим берегам и жилищам…
Не рыдай над плывущим домом своим…
Его судьба и судьбы всех домов на земле — плыть уходить в реке времени…
Ах, не рыдай вослед плывущему дому твоему…
Нет у тебя врагов…
Нет у тебя родного дома…
Не рыдай…
О, Боже!..
А я рыдаю…
Тогда родной дом по реке вспять возвращается
Вселенную закрывая…
…А я засыпаю в заброшенном саду золотой хурмы под бухарским одеялом
И вспоминаю, воспоминаю нашу незабвенную глинобитную кибитку-колыбель у самой разбушевавшейся от текучих глин реки Варзоб-дарьи
И матушка моя Людмила пришла с ведром родниковой воды, а в воде вьется жемчужная форель
И форель задыхается, потому что в жабрах у нее глина текучая И матушка вымывает глину родниковой водой и рыба оживает…
Тогда я говорю: Мама, будем жарить форель…
Тогда она говорит: Мы спасем форель от глины… а когда уйдет глиняное наводненье — вернем рыбу в воды хрустальные…
О Боже…
И я уйду от слепых глин земной жизни к хрустальным рекам Рая?..
О Боже… устал я от текучих глин этой жизни…
болит бессмертная душа моя, как в глине рыбьи жабры
О Боже…
Там ждет меня матушка с серебряной форелью в роднике хрустальном….
Там форель не жарят… а лелеют…
Дервиш сказал:
— Любовь к женщине — это лишь один золотой колосок в тучном необъятном поле золотой хлебной жатвы…
И что сладкий слепец ты будешь сыт хлебом одного колоска?..
Дервиш сказал:
— Любовь к женщине — это лишь одинокий пурпурный мак-текун трепещущий в диком неоглядном поле поле поле
Скоро скоро опадут полетят атласные лепестки его…
Но как бездонен сок его… О!..
О не зря маковые суфии говорят шепчут, что мак — это воспоминанье о Рае, который ждет всякого…
И вот ты не дождался рая на небесах и увидел рай на земле…
Женщина — это мак… это колодезь мака-текуна дурмана…
И надрез на головке мака — лоно жены эль кесс эль фердж жены — святая трещина любви…
Айи!..
И любовь к женщине — это любовь к маку…
О!..
Дервиш сказал:
— Любовь к женщине — это мак… это порок, ибо затуманивает любовь к Богу, ко Вселенной, ко всем человекам…
Но потом дервиш воспомнил любовь дальную свою золотой колосок свой и опечалился…
И забыл о поле тучной златой жатвы…
И сладостно зарыдал как дитя у коленей блаженных матери…где как говорит Пророк и находится истинный Рай…
О Боже!..
О Господь мой! что ж я все блуждаю в поле и не знаю и не знаю и не знаю…
Что я люблю — то ль колосок? то ль мак? то ль поле неоглядное?..
А я люблю и колосок, и мак, и поле неоглядной золотой хлебной жатвы…
Творец любуется Вселенной и перебирает, словно Четки, Плеяды Звезды Мирозданья…
А я смиренно в поле неоглядной жатвы
Глажу колосок блаженными перстами
И ловлю губами лепестки летящие от пурпурного сладостного мака вседурманного…
Любовь к женщине — поле пурпурное маков…
И ты, человече, бредешь по пурпурному полю слепо свято блаженно необъятно…
…И я засыпаю под золотой хурмой
Под фазаньим павлиньим бухарским одеялом
И мне снится необъятное пурпурное поле маков
И по нему бредут опьяненно окрыленно влюбленно возлюбленные девы и жены жизни моей
И их множество и средь них мать моя и сестра моя
И все, кого любил я, и все, кто любили меня…
И их больше, чем маков
И они пьянее блаженнее маков
И я бреду к ним по макам
И радуюсь необъятно
Хотя я забыл имена их… в хрустальных слезах радости
Но столько волн любви ласки я чую в поле маков, словно сотни матерей бегут ко мне и руки млечно простирают и зовут в молочные объятья
О Боже! Сколько волн любви ласки неоглядно меня переполняют в поле маков в поле возлюбленных моих неоглядно ненаглядных
О Боже! Не Рай ли это?
Не Рай ли?..
Ходжа Насреддин писал книги о далеких тайных горных тропах, уводящих в загробные миры, и о тех тропах, которые возвращают странников в земной мир…
Но редко кто на земле и на небесах читал эти книги, и Ходжа перестал писать их
И стыдно ему стало перед деревьями, из которых творили бумагу для книг его…
Однажды Ходжа встретил знаменитого богатого писателя.
Писатель сказал хищно, презрительно оглядывая нищего Ходжу:
— Вот твои книги, странник двух миров, лежат нераскрытые… никто не читает их… Лежат они, как старые девы, грезящие о женихе… а жениха нет и не будет…
А мои книги читатели мгновенно раскупают…
Обойди весь город — не найдешь книг моих… и в других городах и селеньях нет их…
Несметные леса ушли на бумагу для книг моих…
Ходжа печально, обреченно ответил:
— Видел я твои замечательные книги, брат мой по слову…
Писатель улыбнулся:
Где ты видел их, мудрец непрочитанных книг?..
Ходжа вздохнул:
У входа в ад продаются книги твои…
И многие предпочитают муки ада чтенью слов твоих, собрат мой по перу…
Но и в аду видел я книги твои…
И жители ада радостно горели в огне и пили смолу кипящую, чтобы избежать книг твоих…
Лживая книга — хуже ада…
О Боже! прости меня, что не жаль мне заблудших читателей
А жаль леса порубленные…
О Боже!..
Иль я люблю деревья больше, чем человеков…
Но потом Ходжа обнял писателя и шепнул:
— Прости меня, брат… я люблю тебя…
Но разве ты не хочешь бродить в целительной прохладе лесов, а не в горах мертвых книг…
И пошел в леса русские, которые и в раю растут…
Чтобы защитить их от топоров и пил книгопечатанья…
…А я лежу на деревянной суфе в заброшенном кишлаке Ватан в саду золотой хурмы под павлиньим одеялом
И надо мной склонилась золотая хурма в серебряном снегу
И так мне хочется съесть хурму, но лень из-под теплого чародейного одеяла вставать… хлад в тепло гнездо сна впускать…
Хурма, хурма — иль сама упадешь мне в рот…
Сонно, сонно, блаженно…
О Господь!
Хурма в снегу, золото в серебре — возлюбленная книга-дерево моя…
Ее Господь с небес читает по ночам
Вместе со мной…
Дервиш сказал:
— Чтобы понять убогость власти и богатства, надо поглядеть на тех, кто обладает ими…
О, человече, погляди на эти лица искаженные, изъеденные страстьми темными, как разбитая ухабами деревенская иль кишлачная пыльная дорога иль каменистая опасливая петляющая над пропастями тропа горная…
Петляют лица и души их ускользающие… туманные… солончаковые
Увы!.. Эти люди похожи на крыс иль ворон…
О, человече, а ты мечтаешь о сладострастии богатства и сласти власти…
Иль ты хочешь походить на крыс и ворон…
Погляди на лица властителей алчные рухлые и тела их дряблохоленые
Вот они собираются, улыбаются, шепчутся на мировых собраньях своих, и это собранья уродов…
Вот они собираются — в галстуках и без галстуков — а народы их скоро останутся без штанов…
И ложь их на лицах их, как хульные письмена сквернословья на заборах и стенах брошенных домов…
О Господь мой!
Сказано в Священном Коране: Требуй многого от прекрасных ликом…
А что требовать от этих, когда ложь власти и блуд богатства избили, как моль одежды, лица и тела их…
И души их лишились любви, и скитаются, как блудные псы, и алчут пенно кусать встречных…
И они ненавидят живую жизнь, а любят мертвые деньги…
И готовы сладостно пересчитывать банкноты их в ночах и днях…
И банки — деньгохранилища — храмы их…
Когда они собираются в каком-нибудь городе земли и решают судьбы народов и стран — всякому чуткому человеку на земле становится страшно, как от заговора, бденья ночных татей…
Всякий человек чувствует себя, как воробей на сборище ночных сов…
Иль хрупкий бельчонок средь стаи диких талых мартовских котов…
Иль как конь, прядающий цепенеющий средь волков…
А Божий мир для них — воробей средь сов… бельченок средь котов… и конь средь волков…
Эти спалят, убьют мир и дыханье на земле… ради власти и богатства на земле уничтожат жизнь в слепоте своей алчной…
Давно забыли они о народах немых их, как забывает человек о материнских сосках питающих
О Боже!..
Над изумрудным миром, над безвинным сном улыбчивых младенцев в молочных колыбелях повисли гнилые гроздья атомных бомб…
Алчут они явить свой тайный огонь, как мятый виноград — вино дурное, а потревоженные змеи — яд…
И что же, брат мой банкир, хозяин этого мира, если взорвутся эти бомбы, если сойдут на тебя в горах Памира иль Тянь-Шаня весенние сели и камнепады
Ты будешь считать мусолить деньги средь бомб горящих, камней летящих и глин ползущих?..
Слепец…
Но кто дал власть таким?..
Как оторвать их от власти и богатства?
Как оторвать волков от стада и поставить истинных пастухов…
О Господь только Ты знаешь…
О Господь доколе
Что медлишь…
Как огнепоклонники вдали от горящего дома…
О Господь, а уже летят над божьим миром горящие нераспечатанные банкноты с ликами дьявола хохочущего…
И кто будет тушить их?..
Дервиш сказал:
— Я стою в неоглядном русском поле, где ни человеков, ни коров, ни коз, а один бурьян…
Только по разбитым дорогам проносятся машины с властителями мира, слепыми, как глухие окна машин их…
Окрест мертвая тишина…
И властители лукаво, блудно говорят о тишине и покое в народе, но это — покой погоста, не сытого многодетного многошумного дома…
Тоска безбожия, бездушия, бездорожия, безденежья, пьянства, одиночества разлилась по Руси…
И вот слышатся мне в русском убитом поле, где раньше шелестели, шептались пшеницы, и пели могутные радостно потные крестьяне, и мычали тучные коровы…
И вот слышатся мне живоогненные Слова Апостола Павла: «Егда все рекут мир и утверждение, тогда нападает на них внезапу всегубительство…»
Отсюда, от усмиренной немой Руси, от переполненной Чаши Горя, от удушенного бурьяном голодного пустынного русского поля — пойдет огонь на иные сытые поля, града и народы…
Отсюда пойдет всегубительство… от блудной тишины…
О Боже!.. Помедли…
Не оброни Слово Огненное, как головешку горящую, в бурьяны засохшие…
…И я засыпаю под фазаньим бухарским одеялом в заброшенном нагорном саду золотой хурмы
Вдали от всех властителей мира… вдали… вдали… вдали…
Сюда не доходят блудные безбожные словеса их…
Сюда не долетят не доплеснут бомбы их…
Истинно сказано, что в мире останутся только высокогорные чистодушные чабаны-пастухи… но я — увы — не из них…
А снег сыплет сыплет сыплет, несметно засыпая мои золотые хурмы, мои нищие кишлаки, мои безвинные горы, реки, мазары, кибитки, огни полуголодных жилищ…
И бездонно бессонно смертно слезно до дрожи в ночной кости
Мне жаль жаль жаль тех, кто безвинно страждет уповает в многошумных, в многоблудных городах и селах и домах…
О Боже…
Завтра я вернусь в Москву, как Апостол Павел в Рим
В град казни
Рим Вавилон Москва — смертельный снег
Апостол Павел — Хурма Живая Золотая…
А я — снег смерти?
Или — хурма жизни золотая?
Не знаю… не знаю… не знаю…
Или под хурмой златой я засыпаю?
Или умираю…
Господь! Ты знаешь…
Но кочуя в двух мирах — на этом свете и на том свете — я всегда буду вспоминать золотой сад хурмы в серебре летучем снегопада…
О Господь!
Во всей Твоей Вселенной необъятной рассыпающейся — это моя тихая отрада… ограда…
…Сад золотой в снегах плодоносящий…
…Ночная матушка, склонившаяся над фазаньим одеялом, где трепещет агнец…
И сам Творец с ночных небес Внимающий и Улыбающийся…
…И я опять засыпаю, замерзаю иль блаженно отхожу, усыпаю, умираю под родным фазаньим павлиньим дряхлым одеялом, где матушкой моей оставлен завещан шепот, шелест: Сынок, родименький… спи, спи…
А я плачу от счастья…
А снега летят необъятно…
О Боже! но разве одно материнское чудотворящее одеяло может оградить меня от вселенского снега, от вселенского хлада, от одиночества умиранья, усыпанья…
О Боже… сон что ли заснеженный мой… но я не один под одеялом…
О Боже, кто ты… как пришла ты в сон мой, как пришла проскользнула под мое одинокое одеяло…
И вот обнимаешь, витаешь, нежно окружаешь меня живоатласными шелковыми губами, грудями, руками и ногами…
И горячишь согреваешь чистым медовым хрустальным свежеснежным дуновеньем дыханьем лепетаньем…
О Боже… Кто ты?
И мне уже тепло жарко уже горячо под снежным одеялом и я обнимаю объемлю ее замерзшими руками и ногами и губами глазами зарываюсь в душистые пахнущие горным весенним укропом и маслянистым грецким орехом жгучие, курчавые, как бешеные весенние таджикские реки, арыки, водопады, волосы ее…
Жарко мне и блаженно…
От падающих снегов окрест светло, как днем, и я вижу лазоревые сиреневые талые талые разлившиеся на все лицо глаза древней праматери таджиков Согдианы очи нездешние ея ея ее…
Ах как спелый дашнабадский малиновый гранат в руке
Ах как спелый рохатинский златоискрящийся виноград в руке
Как спелый златотекучий златопадучий исфаринский абрикос в руке
Как спелое гармское златорассыпчатое яблоко в руке —
Так я чую переспелыми моими перстами под одеялом не персидский атлас не кашмирский бархат а живой колышащийся шелк девьего тела ее
И я глажу ласкаю губами мну лижу нежно терзаю обнимаю лелею шелк шелка живые трепетные ее
Живой шелк ее в моих перстах млеет… нежится… покоряется… проливается…
Ах, я вспоминаю слова из Священной Книги: «Если хоть одна дева рая придет на землю — то одна ее гиацинтовая повязка на голове будет стоить всех красавиц мира…
И я шепчу эти слова и уповаю:
— Ты оттуда? из рая? где гиацинтовая повязка твоя?..
А она, сверкая молодыми зубами как вершинами снежных гиссарских гор, горячо хрустально шепчет радостно, как юная моя необъятная матушка шепчет мне:
— Я из кишлака Ватан… я дочь учителя Ходжи Саймутдина…
В нашем заброшенном голодном кишлаке ни света, ни тепла…
Жаль рубить древние смолистые задумчивые арчи на дрова…
Арчи — наши сестры… наши тысячелетние матери…
И кто рубит сестер… и матерей тысячелетних…
Холодно… Одиноко…
Айхххйя!..
Все жители нашего кишлака весной восходят на вершину снежной горы Мухаббат и ждут Великого Ветра Весенних Перелетных Птиц…
Этот Ветер идет с необъятных гор Памира на Россию… Он несет перелетных птиц из Индии и Африки…
И вот мои земляки бросаются в этот Ветер и легкие от голода долетают до России до Москвы…
Там они подметают улицы и строят небоскребы… а осенью они от тоски по родным горам слетают спадают распято бросаются с крыш небоскребов в Великий Ветер Осенних Перелетных Птиц, чтобы вернуться домой…
Но весенние птицы долетают, а осенние — не возвращаются…
Так мы с отцом остались одни в кишлаке…
Айхххйя!..
А меня звать Саврия Халифат Согдиана Тадж-Махал Ашурбаннипал Хаммурапи Аргишти Акбар Ватан…
Отец от одиночества, тоски и нищеты дал мне имена царей… и они всегда со мной…
А я к вам пришла… жаль мне одиночества вашего… жаль одинокого одеяла вашего… и притч, которые слышат только Господь и собака Осень…
И я пришла…
В Священной Книге сказано: Жены — ваша одежда, а вы — одежда жен ваших…
И я одежда ваша, дервиш Ходжа Зульфикар, и моя алая гранатовая девственность — одежда ваша…
А девственность — это вечно цветущий куст пеннорозового миндаля на безбрежных снегах февраля…
Кто хочет сорвать его?.. кто хочет его нарушить?..
И зачем вам, дервиш, уходить от живого куста миндаля и возвращаться в мертвую Москву в Содом в Гоморру, чтобы там умирать вдали от многозвонного миндаля…
Айххха!..
А завтра утром пойдем побредем полетим поскользим по альпийским первоснегам кружевам саванам простыням одеялам в родные алмазные горы горы горы таджикские белоснежные как колыбель и саван…
Айххххххха…
Я знаю там древлюю тропинку тропку по которой боятся ходить скользить даже снежные стелющиеся змеиные ирбисы-барсы, грезящие о вечножаркой Африке…
И памирские чернобурые мудрые, как древняя Индия и древний Китай, волки…
И небесные умудренные гималайские медведи, верные, последние, как белые носороги, тысячелетние ученики Будды Гаутамы …
И игривые вечновлюбленные как вы, дервиш, козлы-нахчиры, которые рогами доходят до полной луны в ночи полнолунья, в ночи переспелого гона…
И там плавают парят недвижно в нежном текучем лазурите небес орлы-бородачи-овцееды и серые грифы-могильники — последние высокогорные знатоки гурманы молчальники ушедшего от человеков к звездам Пророка Зороастра…
Говорят, что иные орлы в тоске по Учителю залетают на звезды…
Айхххйя!..
И это ваши родные братья, Ходжа Зульфикар…
А разве вы не тоскуете по ушедшим Учителям?..
А разве вы не хотите улететь к ним?..
В Рай ведет эта тропинка… тропка… тропа…
В Рай…
Там ждут вас…
…А ты пойдешь со мной?..
…Я только проводница в рай…
…А я не пойду без тебя…
Айхххйа…
Ах, земная любовь всегда закрывает Небесную…
…Ах, жарко блаженно нам под снежным необъятным одеялом…
Над Русью вечно две птицы летят…
Одна — соловей, птица любви,
Другая — коростель-дергач, птица запустенья, птица беды…
Одна — поет…
Другая — вопиет…
Нынче Время Коростеля
Вопль беды стоит над Русью…
Савва Ямщиков — Колокол Всея немой Руси
Савва Ямщиков — Секира Руси на бесов Ее
Савва Ямщиков — Стенобитная машина на врагов извечных Ее
Савва Ямщиков — Святой Коростель Руси в беде…
Русские тучные медовые обильные перестоялые кормильные травы травы травы
Никнут к земле, тоскуют по косцам и коровам
Но кремлевские властители временщики не пускают к травам тоскующим спелых косцов и коров
Коров убивают, режут, косцов травят дурной водкой
А трава — молочная кормилица коров, а коровы — молочные кормилицы человеков
И что же молоко святое целительное млеко кормилицы льется мимо губ безвинного младенца?
И что же новорожденного не пускают к благодатным соскам матери?
И что же народ русский — Дитя Христово тысячелетнее — не пускают
к земле-матери — Кормилице Его?..
Когда хоронили Савву Ямщикова, кто-то сказал: «А ведь мы хороним
Колокол Всея Руси… Зарываем Колокол в псковскую землю…»
А сколько еще таких Колоколов на Руси обезголосевшей осталось?..
Может, и не осталось?
А земля русская без колоколов как матерь кормилица без сосков питающих…
Велика земля русская — но Колокол больше…
Но если зерно не зароешь в землю — не взойдет не родится колос…
Велика и вечна эта истина Христа
А все равно — больно…
Люто непереносимо больно…
Помоги Отче…
Сколько же нам еще хоронить наших отцов колокольных?..
…Проезжая на осле по нынешней скоротечной России вечный Ходжа Насреддин сказал горько:
— Некогда юродивый Николай Блаженный Псковский закричал царю Ивану Грозному на псковской страшной мертвой улице: «Иванушко! Иванушко! Покушай хлеба-соли, а не русской христианской крови!.. Не замай, минухне, нас и пойди от нас, не начем тебе будет бежати…»
И конь на бегу подломился сокрушился под царем насмерть, и царь в страхе бежал от Пскова, не тронув его, как до этого он избил, утопил в крови безвинный Новгород…
…На Руси нынешней еще не явился тот Юродивый, тот Николай Блаженный Псковский, который прокричит, прохрипит смертельную правду в глаза нынешнему властителю.
А по Руси безвинной, безмолвной ныне кочует Бричка-катафалк Смерти с Тремя Миллионами убиенных, спившихся, изнасилованных, совращенных, усопших довременно человеков!
За что?..
И когда Юродивый кликнет, плюнет смертельную Истину сию в лицо теперешнему хозяину Руси — тогда Бричка Смерти встанет, споткнется насмерть в русском неоглядном поле, где один сорняк ковыль и береза одичалая, беспутная…
Тогда издохнет Бричка Смерти в русском поле… в русских городах и селеньях… в русских чистых душах…
Русская пословица гласит: «На троне вор — в стране мор…»
Но!..
Но где тот Святой Юродивый?
Который остановит лютую Бричку Смерти и возницу-вождя?
И вот конь под царем полег…
И вот машина хозяина Кремля задымилась…
От горящего Слова Истины!..
А если не захрипит Истину Юродивый и народ не станет, как костер, брошенный, ввергнутый в осенние камыши — тогда Господь разгневается, и будут Огнь и Потоп последние, и весь народ-трус немой вместе с вождем — лукавым слепцом — угодят в Бричку Смерти
Близ!.. Уже!..
При дверях…
Ах, брат русский мой…
Бричка Смерти бредет по твоей ступне… по твоему горлу… по глазам… по твоей душе…
Иль не чуешь?..
А, может, ты и есть тот Юродивый божий?..
…Проезжая на осле по России Вечный Ходжа Насреддин обронил горько:
— Палачи глумятся казнят заживо наше животрепещущее безвинное как дитя в колыбели беззащитное Прошлое, как моль пожирает старинные любимые одежды, в которых дух нашей прошлой святой жизни…
А Прошлое свято целомудренно неприкосновенно как невеста в белопенных одеждах…
Кто порушит их, кроме жениха?..
Но палачи глумятся, оскверняют святые наши одежды, наши кладбища, убивают наши святые живые могилы, топчут рвут искажают надгробные цветы…
А человек без прошлого, как лиса без хвоста
А народ без прошлого — древо без корня…
Перекати-поле — человек
Перекати-поле — народ…
И куда, слепец, грядешь? куда катишься во тьме времен?
Где Брег твой?..
Где Бог твой?..
Палачи казнили Великую Страну
Палачи заживо зарывают в землю огромный покорный до загробной кости народ
Земля русская необъятная стала кишащим кладбищем, братской могилой
И это называется «демократия»?
Тогда что же такое фашизм?
Великое насилие творится над народом безмолвным и покорной страной нашей
Смерть стала хозяйкой на земле русской…
Смерть с Косой ходит по Руси опьяненная от бесчисленных жертв своих…
Исступилась притупилась Коса ее от трех миллионов усопших убиенных русских человеков, ежегодно уходящих в землю, в могилы досрочные…
Уже Смерть устала и могильщики ее с орудьями своими оглохшими отупевшими пьяные лежат в бурьяне и их не отличить от бурьяна…
Земля наша стала не для пшениц, а для мертвых
И мы не зерна сеем, а усопших, и собираем урожай мертвецов несметных…
О Боже…
Великое восстание сынов на отцов, великое избиенье отцов творится в сиротской стране нашей, а это — один из страшных грехов
И мы ходим во грехе отцеубийства, и уже чада наши восстают на нас, повторяя грех наш
Ибо убивший отца — будет убит сыном…
Поистине стали мы чадами ада… а земля наша заросла бурьяном…
А старцы говорят, что ад и есмь земля необъятная, заросшая бурьяном необъятным…
…Над Россией веет ветер ада и бурьяна
А в Кремле витийствует пастух волк лицедей
Блеет малое православное стадо спасаясь в церковной ограде
А смиренный народ пожирает лукавая пьяная смерть…
…Одна лишь надежда
Христос наш Спаситель с Мечом
Одна лишь надежда Отец Наш на Тя на Тебя
Спаситель!
Приидешь с Верозащитным Мечом…
Когда?..
Батюшка босой бредет по талым рекам и ручьям,
Посохом старинным раздвигая попирая льдины,
Это Вечный Гость Руси — Мирликийский Николай
Злато в узельце принес сиротам да нищим…
Батюшка, спаси!..
Нынче весь народ — или горький пьяница иль нищий!..
Нынче лютый враг, аки волк в овцу,
В Русь мою смиренную вцепился,
Нынче лютый враг, аки в агнца волк,
В Русь мою безвинную вонзился…
Батюшка, родной!..
Погляди вокруг!..
Враг сидит в Кремле, а народ — в могиле,
Тут не посох Твой,
Тут лишь Меч Христа
Убиет волка, упасет Россию!..
Тут не посох Твой,
Тут лишь Меч Христа
Укротит волка, упасет Россию…
Батюшка стоит средь бегущих вод,
К небу посох вдруг воздымает яро!..
И, зажегши посох от горящих звезд,
На волка Руси жгучий Меч роняет,
И, зажегши посох о горящий небосвод,
На врагов Руси гневный Меч роняет!..
Батюшка святой бредет по талым рекам и ручьям,
Посохом старинным раздвигая льдины,
Это Вечный Гость Руси, Мирликийский Николай,
Меч принес на Русь сиротам да нищим…
В Последние Времена обнажатся явь близость ада и удаленность туманность призрачность рая…
Мы заслужили ад а не рай? Мы бредем в ад а не в рай?..
О Господь наш! иль такие Времена Ты нам посылаешь
И мы стоим средь них и только безмолвствуем и только покорливо вздыхаем
И только уповаем…
А сказано: Молчаньем предается Бог…
А упованьем?..
А спасем ли мы Тысячелетнюю Православную Русь
Одними вздохами и молитвенным Упованьем?..
А Меч Верозащитный пусть в бурьяне вянет?..
Мне привиделась в тульском заброшенном поле поле
Русская последняя изба
Вся алмазная
Вся золотая
Вся серебряная
Вся лазоревая вся аметистовая
Вся турлучная соломенная вся осмяглая пианая нутряная осипшая гунявая вся горемычная вся ликующая вся осиянная
Летом вся летающая в облаках пуховых черемуховых многодальных
Зимой в сугробах звездных жемчугами ворожащая
Вся топазная жемчужная смарагдовая вся малахитовая яшмовая
Вся материнская вся отчая вся детская вся кормильная вся молочная вся телячья
Вся аксамитовая бархатная парчовая дубовая сосновая липовая
Вся византийская залетная самшитовая афонская
Вся разудалая святая вся расписная вся лучистая аки павлиний хвост маслянистая
Аки сто тысяч павлиньих хвостов прельстительная упоительная
Вся медовая пчелиная небесная летучая копна сноп духмяных медоносов синь васильков луговых мятликов венериных башмачков нивяников короставников фацелий неизбывных
Ах последняя останняя прощальная
Вся слезная вся ликующая свято хмельная во поле пустынном
Русская Звезда Ковчег Изба Сруб Скит Келия Монастырек Часовня
Приют полевого странника русского батюшки Христа Спасителя
Ах деревянная колыбель-зыбка ах домовина ах сосновый саван смолистый
Ах Изба Птица многорадужная родимая слезная неутоленная неупиваемая Птица
С холомов косогоров древлерусских игоревых ярославных птица
Восходящая заживо во Царствие Небесное изба изба родимица странница пустынница
Ах Птица Изба ты из русского разнотравья сшита
Ты из русских святых корабельных боров сложена
Взлелеяна молитвенно
Как деревянный сарафан-кумачник царский неизбывный ферязь императорская древлевизантийская
Господом Творцом свита сплетена пречистая блаженная целительная
Срублена связана воздвигнута сотворена в веках
И летишь куда куда куда
В раю стоят молят ликуют навека такие избы д’омы города…
Ах святая спелая ройная родная муравьиная родимая колыбельная
Молочная нетронутая девственная пыль пыль
Августовских задумчивых русских проселочных дорог дорог
Ах дороги дороги и куда вы ведете?
Кого связываете?..
Кого ждете?..
Ах дороги дороги…
Где нынче ни деревень ни сел
Где нынче ничего и никого…
Но…
Но только бродит по заброшенным дорогам
Русский Бог
Бездонно одинок
Блаженно одинок словно в Конце Времен
Когда и Бог блаженно необъятно сиротливо одинок
Русь — Крест Христа
Русь — Гефсиманский сад
Русь — Голгофа
Русь — Плащаница, из Которой Бог восстал
Русь — Елеонская гора, где Бог воскресший с неба в пыль ступал и отворял Уста
Да!..
И только бродит по пустыне нашей русской
Русский полевой наш батюшка Сошественник Иисус Христос
Среди проселочных дорог
И песню древлерусскую забытую на арамейском языке улыбчиво поет поет поет
Поет Он Песнь о том
Как Русь безвинную распятую погубленную бездыханную
Он воскресит и оживит и вознесет
И на проселочных сиротских заброшенных дорогах
Вновь зашумит родной курчаво голубоглазый говорливый русский наш льняной
Агнец Дитя Народ
Христос Воскресе!..
И за Ним воскрес на воскресающих дорогах воскресающий Народ…
Когда долго бродишь в летних травах медоносных несметно благоуханных
Чуешь чуешь тайный земляной зов трав
И становишься блаженной травой
И плывешь растворяешься и уж уже не знаешь
Где трава духмяная от ветра еще боле гуще пьянящая
А где ты человече свято блуждающий во травах…
Иль трава в траве блуждает в травы претворяясь заживо
Кто знает…
Один Господь знает…
Да еще знает муравей блаженно бегущий по моей летучей осторожной пятке…
Соловьи и журавли — царственные мудрые птицы
Прилетают из заморских стран из райских садов
Чтобы породить птенцов в медовом русском разнотравье…
Они чуют знают что русский мед трав слаще и прекрасней тропических урожаев…
А русский необъятный человек агнец
Мечется по миру в поисках рая
Не зная что рай благоухает под ногами…
И что же соловьи и журавли мудрее человека?..
И вот поэт ушел бродил в русском июльском всемедовом разнотравье
И не вернулся не изшел из райского медотравья разнотравья
Тогда народ полевой деревенский мудрый сметливо сказал:
Поэт не помер…
Он ушел в русское разнотравье…
Он стал разнотравьем…
Он навек захмелел затерялся в медовых травах свято пианых…
И стал разнотравьем и соловьем и журавлем благоуханным…
И полетел в сад райский…
Так должен умирать усыпать улетать русский человек в медовом райском разнотравье…
Я брожу в несметном диком поле луговой овсяницы блажен затерян невесом
А ветры наклоняют волнуют дикие овсы и травы ходят волнами шелестят кручинятся печалятся окрест меня
И сыплются летучими кочующими семенами
И завораживают и зовут лечь в них и упокоиться и стать травой навек
И вдруг я слышу птичий писк плеск во травах шелестящих шепчущих
Это птенец полевой овсянки верещит звенит стонет на дне качающихся трав трав трав
Он бежит мечется на дне бескрайних равнодушных стелющихся трав
Ах птенец птенец!..
Зябкий беззащитный пуховый колыбельный агнец мой…
Дитя птичье трепетное беззащитное безвинное мое…
А весь мир волнующихся трав против тебя алчет убить тебя
Ибо у трав нет живой души а у тебя есть живая птенцовая душа
И коршун парящий
И ворон люто глазастый
И мышкующая полевая лиса
И кошка охотница извилистая приблудная
И пес кочевой шелудивый
И косец с косой — все враги твои, все хотят смерти твоей
Ах птенец… жертва дневная и вечерняя и ночная…
И только мать-овсянка летит хлопотливо трепетливо над травами волнами И верещит и страждет над тобой
Ах птенец… родной… пернатый брат мой…
И только пернатая мать-овсянка птичка полевая беззащитная одна заступница твоя одна защитница твоя…
Летит верещит над травами хлопочет бьется вьется заботится о тебе
В океане диких трав…
Да что может она одна против коршуна ворона лисы кошки собаки косца?
Да…
Одна заступница она у безвинного птенца
Но!..
Но Господь глядит с небес и знает и защищает…
Вот так и человек хрупок одинок в мире сем земном
Как в океане трав затерянный птенец овсянки полевой
Ах птенец кричащий в луговой ветреной несметной овсянице…
Ах человече бредущий хрупко кротко в этом мире несказанном нечаянном…
И только матушка родная извечно склоняется над тобой…
И Вечный Господь!..
Дождь уже иссяк утих но капли еще падают с деревьев
Любовь уже ушла а мы все еще рыдаем…
Березовые рощи рощи
Березовые облака
Березовые реки
Березовые бабочки
Березовые человеки
О лето…
Окрест сияет стоит течет русское наше курчавое ягнячье быстротечное
Первозданное первозванное первородное перволепетное
И уже неслышно вкрадчиво уходящее ночами перволето лето лето
О лето…
Господь а я брожу в поле духоносных медоносных фацелий фацелий голубоглазых светлонебесных фацелий
Где роятся где светло неистово медоносно ходят летят гудят вьются длятся вкушают меды
А пчелы а белы бабочки а синь бабочки и осы пьяные от меда и муравьи опьяненные
И жуки медвяные и оводы блаженные и шмели и отуманенные от меда шепчущие словно влюбленные человеки шершни
И даже полевые птицы залетая упадая в фацелии
Пьянеют и летают низко одурманенные опьяненные блаженные
О лето… о блаженное… о медовое… о ленное…
Лето — лебедь… осень — журавель… зима — ворон… весна — соловей…
О лето — лебедь…
О пресветлое лето лето лето когда хочется упасть навеки на колени в меды трав прилипчиво склоненных
И поле фацелий поет поет гудит аки миллионы апрельских текучих капелей
О Господь и я свято пиан блажен брожу среди медововеющих несметномедовых фацелий фацелий
Ах Господь а ведь скоро исход скоро смерть моя
А тут кишащее медами и ворожащее пчелами поле поле медовых фацелий
Ах Господь и что же ты оставишь на земле безымянного муравья и шмеля и медовую фацелию и синь бабочку однодневку
А меня навек восхитишь в Царствие Небесное
А кто же кто возлюбит это поле слипшихся от текучих медов фацелий
Кто ж воспоет этих быстротечных пчел шмелей муравьев синь белых бабочек блаженных
Да птиц низко летящих опьяненных с крыльями от меда липких отягченных
Кто шепнет что белая бабочка порхающая —
Се летающая полевая ромашка
Отче но смиряюсь в поле роящемся небесноголубых фацелий
Утопая растворяясь в меды в муравьи в шмели в пчелы в жуки в птицы в фацельи претворяясь…
О лето растворенья упоенья возвращенья…
К колыбели
К доколыбели
Говорят полевые деревенские старики, что яснополянский яблоневый сад
Древний древний необъятно древний
Говорят ветхие старцы, что на месте нынешнего сада
Ране стоял колыхался несметно плодился сад древлий древлий
Говорят издревле издалече святые седые старики деревенские
Что в этом саду седом седом древлем древлем
Когда-то в неизбывные незапамятные неупиваемые несказанные времена
Переночевал, провел ночь отдохновенья, ночь сна
Сам Спаситель Иисус Христос Небесный
Только никто не знает — это было до Голгофы или после Нея
Никто не знает — еще Живой Он был? Не тронутый Крестом и Гвоздием?
Или уже Задетый Забитый Утесненный?
На Крест Возложенный? Вознесенный?..
Никто не знает — еще Живой Он был? или уже Воскресший?
Никто не знает — спал ли Он в саду яснополянском —
До Смерти или после Смерти?
И были ли на палых яблоках Следы Зерна Капли Святой Крови
Или не были…
Кто знает?..
Старый сторож Николай Иван знал, Но много пил яблочного самогона
И умер и Тайну с собой взял…
Здесь в саду Спас спал до Смерти
Или после Смерти
Но яблони доселе передают друг другу и помнят и знают Его шепот
Его язык то ль древлерусский
То ли древлеарамейский…
Но яблони яснополянские знают и ночами затаенно сокровенно
О Вечном Госте шепчутся ликуют лепечут
Он спал здесь после земной смерти после тленной смерти — уже Вечный
А если Вечный спал в саду — то сад стал вечный вечный
И потому яснополянский яблоневый сад
Стал Первым Первозванным Православным Садом Апостолом древесным
На Руси Священной
Из язычества Воскресшей…
И потому Святая Русь — Тропа Христа земная
В Царствие Небесное…
Здесь ночью бурьян дорастает до звезд,
Здесь жены и дети пьют водку…
Но именно здесь
Пойдет по водам Иисус Христос,
Отринувши смерть, как лодку…
Я пойду последним пастухом козопасом по немой уходящей в безымянную могилу Руси
Я пойду побреду последним козопасом с последним малым козьим стадом
Я пойду с последним стадом козьим по последней деревеньке русской Марфиньке
Ах да я пойду с последним козьим стадом
Где пять последних пахуче охочих святых коз
Да мой последний на земле уже четвероногий друг дружище брат козлик Яшка
Да сгину изникну в травах необъятных сорняках лопухах конских щавелях родных бурьянах
Ах где пшеница рожь да лен да стада коров печальнооких
Ах окрест одна трава трава
Ах я бреду по травам с последним козьим стадом стадом стадом
Ах буду пить козье крупитчатое хмельное млеко молоко
Ах буду как коза есть одичалую сныть да лебеду
Да искать последнюю на Руси последнюю избу кормилицу избу с последнею крестьянкой у герани
Ах родная бабушка иль не покормишь картофелиной с последней гладной хладной русской грядки
Ах сынок уже и картофелину последнюю мою изжрал американский колорадский жук
Который нынче съел всю Русь и златоглавый Кремль изгрыз в труху
Ах я пойду по Руси последним козопасом с последним козьим стадом
Да в бескрайних одичалых колодезных травах бурьянах затеряюсь
Ах никого окрест в могутных Русь пожравших травах травах одичалых
Ах где града где домы где храмы — все утопленники в травах необъятных
И только родной брат мой козлик Яшка лижет мне ладонь и душу языком забвенным благодарным ласковым как матерь
Ах Яшка Яшка одне мы что ли с нашей козьей любовью
На Руси травяной одинокой остались
Скитаемся… напоследок сладко радуемся
Да уповаем на встречу с полевым Иисусом вечным Батюшкой…
Батюшко!
Вечный наш Пастырь!
Да что же с нами стало…
Когда придешь пасти нас словно коз останних…
Ах, журавлиный клин над Москвой летит,
Над Кремлем летит
И в чаду, и в дыму растворяется,
А седой вожак бредет, летит впереди
Да на стаю свою озирается…
Раньше ты, седой командир,
В небесах водил многошумные караваны,
А теперь за тобой — нищий строй,
Нищий клин сиротой летит,
А всего-то за тобой — пять журавушек…
А другие птицы задохлись в пожарах лесных,
Закручинились да попадали заживо, замертво…
Гей, вожак, как ты выжил, когда нынче вся Русь горит,
Как ты выжил да спас пятерых журавушек…
Ах, журавли-погорельцы небес, да кто пожалеет вас?
Кто вас погладит? да кто в небесах обласкает?..
Ах, журавлиный клин над Москвой летит,
А Москва в дыму задыхается…
Ах, седой вожак, если эта лютая власть в Кремле
Как лесной пожар простоит,
Не останется на Руси ни лесов, ни болот,
Не останется на Руси ни людей, ни зверей,
Ни колодцев, ни изб, ни журавушек…
Не останется и самой Руси матушки…
А останутся только лесные пожары…
Нищий клин над оборванной нищенкой Русью летит,
И перо, словно милость, роняет…
Ах, седой вожак, ах, седой командир,
Скоро ты полетишь над Россией один,
И один в небесах разрыдаешься…
Она бредет грядет летит парит царит
По русским по рождественским снегам снегам снегам
А на руках Ея Младенец как Звезда ручная прирученная пылает кротко необъятно серебрится
Как может Дева понести Дитя в снегах
Как может Бог средь тленных снежных человеков и холомов народиться
Но в Рождество с небес великие на Русь нисходят чудеса
Но в Рождество с Небес на Русь на снег алмазный Богородица
Роженица Сошественница неземная н’а землю сошла
Не задевая чутко дымно снега над холомами чудящими холмами ворожащими плыла плыла
И омывала осып’ала снегами перлами жемчугами новорожденное Богодитя…
И метель нежновсхлипывающая нежноструящаяся нежнопеленающая
Русской Богоприимицей была…
О человече!..
Сам Бог на белой ослице въезжает входит шествует
В еще слепой Иерусалим языческих могил
О человече!..
Прошло две тысячи лет…
А ты все еще не чуешь, не знаешь,
Что это ты въезжаешь на белой ослице
В еще слепой Ершалаим…
О человече!
Сам Бог восходит на Крест
А ты еще не чуешь,
Что это ты восходишь на Крест…
О человече!
Сам Бог воскрес смерть смертию поправ
Прошло две тысячи лет…
О человече!
А ты все еще не чуешь
Что ты вечен…
Лесное лазоревое озерце ямина бочажок
Царство таинство струистых глазастых вспыльчивых стрекоз стрекоз
Я нагой здесь брожу среди струящихся стрекоз
Тогда одна из них сметливо садится льнет трепещет на духовитом спелом фаллосе колосе стреловидном стрелоогненном моем
Так лето духовито стрекозиное прошло провяло протекло как струйчатая стрекоза унеслось
А осенью я пришел к святому стрекозиному бочажку озерцу
Ах тут стайка лазоревая юных извилистых летучих табунок караван
табор кочевой стрекоз веет вьется носится окрест меня
И у всех стрекоз юных глаза похожи на мои летние переспелые глаза глаза
Ах летучие дщери крылатые лазоревые вспыльчивые вольные моя моя моя…
Ах непереносимо глядеть как умирают цветы поздней осенью…
Ах непереносимо неизъяснимо глядеть как умирают цветы в осеннем заброшенном саду…
А я уезжаю из брошенной криволапой блаженной деревни
в несметно кишащий заброшенный безбожно бесчеловечный город…
Ах ледяные хрустальные хризантемы ах алмазные астры ах аметистовые щемящие флоксы
Простите простите простите…
И они качают хладными внимающими прощающими уже одинокими головами
И отпускают меня…
Ах старые одинокие люди заброшенных ледяных городов
Похожи на эти замерзающие уходящие в зиму цветы
И так же покорно кивают качают прощают седыми блаженными прощальными снежными головами цветами…
Алоизу Вольдану — рыцарю старой Европы
Ай что-то что-то ночами октябрьскими листобойными aвcтpийские лебеди с Дуная дального
Из тысячелетнего города древлих монастырей Кремса на меня на мя на дом мой ковчег деревянный ковчежец одинокий в икшанских лесах летят летят летят
Ах в Кремсе я забыл о старости своей средь живучих древностей святых древлих дышащих весенних монастырей
Ах только в Кремсе я забыл о близкой старости своей средь целительной
древности божьих седых тысячелетних а животрепещущих монастырей
Я знаю я чую — тут в древних камнях стенах живут в заточенье монахи францисканцы
Которые помнят живого Христа которым по две тысячи лет лет лет
А австрийские лебеди с Дуная на меня летят летят
Перелетные птицы заблудились вы что ль? что ли? а?
А ведь ночью они улетали спать ворожить на далекие дунайские травяные дикие пустынные острова
А уже ночь нощь нощь пришла
А чего же они сюда к моему дальному бедному домику ковчежцу подмосковному белоснежно белотело белокрыло летят летят
Вместо солнечной Африки Индии — в ледяную Русь забрели они что ль зимовать
И все бьют бьются носятся крыльями о мои окна
Как ночные мотыльки слепые биются сыплются о стекла ночных забытых заснувших горящих лампад
А австрийские ночные слепые от великой любви святые лебеди все бьются. хлопочут крылами о мой сиротский дом
Раздирая крылья и окна мои и душу мою _
А австрийские снежные лебеди с Дуная летят летят как довременный в октябре снегопад снегопад снегопад
А когда-то в Кремсе на брегу Дуная я их ласкал гладил по крылам и кормил их с руки хлебом сыром и молоком
И вот в ночи они нашли мой дом…
Владимиру Вельможину — оазису поэзии
Чу! Я выйду выбегу в ночной бессонной рубахе
Из калужской одинокой моей чудящей ворожащей от русского вселенского одиночества избы
Я выбегу в метельные живошумящие метельные крещенские студеные снега снега
Чтоб зачерпнуть хлебнуть горсть гроздь живосеребряных снегов снегов перлов летящих тающих на ладонях жемчугов
Ах из колодезя ночной Вселенной зачерпнуть хлебнуть крещенских снегов да вифлеемских русских звезд
Ах Боже! Ах как дышится метельной алмазной свежестью летучей в необъятно всхлипывающих от одиночества полях полях полях
О Боже я пью летящий леденящий кружевной крещенский снег
И вдруг вижу чую на снегах метельных свеженежных свеженежный след след След
След белой иерусалимской Ослицы и рядом Его След
А иногда лишь след Ослицы вьется одиноко на полях
То Он садится на Ослицу то ее жалея бредет босо в пальмовых сандалиях
По русским по снегам аки по тивериадским водам волнам
То один След то два Следа кочуют вьются льются дышат необъятно одиноко по
пустынной спящей по крещенской по Руси
То Два Следа то Один
Но чаще Два…
Ах Русь Святая — Белоснежная Ослица Белоснежного Спасителя Христа
Русь Святая — Белоснежная Ослица
То с Христом
То без Христа…
Такая тишь морозно-звездная рождественская колыбельная стоит в ночных полях полях холмах в пустынных деревнях
Как будто Русь Святая Тысячелетняя притихла упокоилась смирилась
полегла в жемчужно алмазный необъятный гроб гроб гроб
Чу! брат мой одинокий! чуешь слышишь как неслышные снежинки шепчутся и падают в сугроб
И сугроб растет до Вифлеемских звезд…
Скоро скоро в мир явится Агнец Господь Бог…
Кто-то бродит вздымается в поле пустынном метельном рождественском
Я гляжу из оконца калужской полузабитой полуживой избицы моей
До оконных древлих наличников заметенной жемчужно блаженно запорошенной замороженной завороженной
Кто там бродит хоронится плещется заметается украшается напоследок ледяными летящими кружевами метельными
Иль там Богосошественница Богородица Богодева ищет земную избу ясли вертеп
Где можно спеленать обласкать утолить Неземного Новорожденного Богомладенца
Да избы русские все поголовно погромно забиты убиты иль снегом до крыш заметены похоронены покровенны
Иль там Волхвы заблудились забылись застудились в русской бездонной метели
А они ведь Цари Посланцы Востока и не знают о снеге метельном не ведают
Иль там в метели Звезда Вифлеема потеряла След Богоматери и Богомладенца
И озаряет лишь избы несметно замерзшие
Ах кто бродит вздымается мается в ночной соннозвонной бескрайней всерусской пустыне метели
Ах может давноусопшая матушка моя затосковала по мне в Царствии Небесном
Да на миг на свиданье летящее опустилась на землю по снегам вселенским метельным
Ах в Ночь Рождества в Метель Рождества опускаются сходят по сне’гам на землю Гости Небесные
Ах но только на одну ночь
На одну метель
На Рождественскую
Пеленающую Богомладенца
Ах русская зима
Ах белоснежные сугробы и холмы алмазные алмазнопылящие чудотворящие недвижно кочующие холомы
Ах белоснежные верблюды многогорбые моего заснеженного вселенского одиночества
Куда бредете
А до талых вод далеко далеко далеко…
Я поеду в Крещенье
В Дураково в деревню
Где живет ждет меня
Мой учитель Михаил Морозов
Там душа возвращается к Вечному Богу
А сугробы доходят до Звезды Вифлеема…
Да все чудится мне первосеребряный первоплач на всю Русь перволепет
Алмазного Богомладенца…
В русской проруби ледяной крестильне первокупели…
Если тебе снится звездное алмазное небо
Вот закроешь устало глаза — и в алмазах текут полыхают несметно Плеяды
Значит скоро умрешь ты обрадованный
И пойдешь по млечным дорогам
И будешь блаженно пылить на звездных осыпчивых звездных тропах
В поисках матери и отца и иных усопших
И после странствий бездонных
Встретишь родных возлюбленных и влюбленных
И уже никогда с ними не разлучишься не разминешься не разрыдаешься не разойдешься
О Вечный Боже!
О встречи вечны на вечных на звездных дорогах
Там никто никогда не услышит прощального слезного Слова…
Я поселюсь во псковской умирающей деревне Синего Николы
В заброшенной окраинной синей избе над синим обрывом
Над синими январскими лазоревыми нетронутыми девственными снегами снегами
Ах кто пойдет побредет прошелестит проскрипит по девьим снегам моего одиночества
Но иссиня-черный ворон прилетает ко мне
И синяя от зимних снегов бродячая собака приходит ко мне по синим синь-васильковым снегам
И синий от снегов с коралловым огненным брюшком дятел стучит от одиночества в дверь мою
Ах зимняя Русь — тут даже дятлы одиноки от синеснежья зимней пустыни
Ах тут дятлы бьют стучатся в дерева от одиночества а не в поисках червей кормильных
Ах деревня Синего Николы
Ах моя синяя изба в синих синь-васильковых снегах снегах
Ах иссиня-черный ворон
Ах синяя от синь снегов собака
Ах синий одинокий дятел
И только Синеглазая в стыдливом трепетном тайном синем ночном платьице рубахе
Уж никогда не постучится в дверь мою… даже на мгновенье не заглянет…
Златокурчавая… златонагая… златобосая… в снегах синесеребряных
Я гляжу уповаю из ночного оконца моей одинокой последней калужской избицы
На млечнокишащую млечнокипящую необъятно метель
Мою избу кривую засыпающую залепляющую пеленающую в белоснежный саван забирающую уносящую
Во вселенную ко звездам ворожащим
А я гляжу как последний фонарь в метели качается мается
А мне все чудится что вокруг фонаря лепечут лепятся носятся не снежинки кружевные ледяные курчавые
А майские влюбленные шепчущие бабочки бабочки бабочки…
Пыльцой жемчужною чарующей друг друга обвивающие обнимающие окружающие
Ах русская влюбленная метель… летучая бескрайняя пыльца летучих мириадов бабочек пыльцой пылящих
Тогда я выбегаю из избы в одной ночной рубахе от бессонницы горящей
Ах что ж мне хладно в бабочках летящих…
Я умру усмирюсь распадусь разбредусь упокоюсь на талой дороге в блаженном весеннем плывущем ущелье Рамит
Опущусь иль споткнусь у какой-то жемчужно цветущей духмяной пчелиной медовой
Приблудной заблудшей уже равнодушной акации
И сложив опустив пожелтевшие древние пергаментные папирусные руки и ноги
В алмазно хрустально ледовый арык
Я блаженно забудусь засну заблужусь затаюсь как новорожденный младенец в млечных перстах младой матушки
Ах тогда из-за малахитовых смарагдовых бирюзовых струящихся гор
Прилетят белоглавый язычник гриф сип
И священный высокогорный провидец загробья могильник орел
Чтобы тело мое расклевать расплескать как в блаженные времена Зороастра
Или с саваном мусульманским святым пыльный изумрудный Ангел родной Азраил
На дороге улыбчив взойдет и меня сладким саваном обовьет
И пешком босиком по дороге весенней веселой
Мы в Царствие Божие заживо по земле уходящей по талым курчавым арыкам в обнимку вдвоем побредем
И над нами заплещут крылами прельстительный белопенный аметистовый гриф
И лазурный покорный вселенский уже прирученный загробный орел
Опять мне снится чудится алмазноснежная жемчужная пылящая крещенская дорога на деревню Дураково
Где у калитки ветхой ждет меня учитель православья деревенского
Многогрешный многосветлый Михаил Морозов
Там в белопуховых необъятных снегах холмах сугробах ликуют радуются купаются белоснежные овцы козы кони и смоляные в’ороны
А Богородица с Младенцем улыбаясь лучезарно плывет в крещенской деревенской серебряно пушистой крестильне проруби купели
И потому-то белоснежные овцы козы кони и смоляные вороны ликуют в сн’егах
Как вселенские волхвы прозревшие под Звездою Вифлеема
И бледный от морозов русских алмазнольдистокрылый Ангел Благовещенья
Стоит у проруби крестильни купели
С шубою из царских звезднохвостатых горностаев блаженно белоснежных…
Ах все дороги на Руси глухим бурьяном заросли
И лишь одна пылит живет манит дорога
Дорога Виа Долороса
По Ней Последний Государь Руси с Крестом ушел
И Русь Святую за Собой на Крест увел возвел
И всяк по Сей Дороге Вечной в рай с крестом уходит
А тот кто как Иуда обронил продал свой крест
Тот на суку осины душной тошной смерть находит
О Русская Тысячелетняя распятая Судьба
Меня уводит со крестом на Двухтысячелетнюю Дорогу Виа Долороса
О Боже
Да что-то мне за тысячу распятых лет и мириадов жизней недужится не светится не можется
Что-то нынче не влечет меня кроваво-крестная Бессмертная Дорога Виа Долороса
Что-то чудится колеблется туманится мне поле фригийских синь-васильков венериных башмачков лазоревых фацелий и луговых мятликов веселых
Качающихся сладко мающихся в ветре летнем звонком знойном
И я бреду по полю и цветы не трогаю а только радостно вдыхаю их пыльцу летучую блаженную медовую
Ах быстротленная духмяная тропинка — жизнь земная в русском июньском быстротечном поле
Ах Вечная Дорога Виа Долороса
А мне что-то не можется…
О Господь! прости слепца во поле колыбельном скоротечном во медово васильковом…
Одинокий мужчина по улицам бродит с бутылкой вина,
Одинокая женщина в сквере пустынном бредет с сигаретой,
Одинокие души в сиротских больших городах,
Никогда, никогда вам не встретиться…
Так зачем же мы строим кишащие города?
И в машинах проносимся бешеных?
Если женщина с сигаретой гуляет бездонно одна?
А мужчина бутылкой никак не утешится?..
Ах, Господь! Пробуди в них священный любовный огонь,
Пусть друг друга обнять и любить им навечно захочется,
Пусть докурят они сигарету вдвоем,
Пусть допьют из бутылки вино одиночества…
Пусть докурят они сигарету вдвоем…
Пусть допьют на двоих виноград одиночества,
Пусть допьют на двоих горький мед одиночества…
Одинокие души в больших городах…
Боязнь смерти — от бесов. Это они вселяют в душу такой страх, чтобы лишить надежды на милосердие Божие…
…Не думай о смерти, ибо Тот, Кто привел тебя в этот мир, Тот и возвратит тебя домой…
Посвящаю эту поэму Сергею Овчинникову — моему мудрому трепетному другу, врачу и писателю от Бога, заступнику Русского Слова
Дервиш сказал:
— Великая любовь к земной жизни — это грех. И отсюда — низкий страх смерти…
О человече! И что ж ты печалишься, и рыдаешь, и озираешься, когда уходишь из отчего дома своего, если придется тебе навек (навек, о Господь мой?) уйти из тела своего — дома вечной души?..
Дервиш сказал:
— Все Пророки все Учителя Человечества учат человека как жить…
Но хоть бы один Пророк учил меня, как умирать? как с земли уходить? И куда?
Хоть бы одного Учителя Смерти послал бы Творец на землю, чтобы облегчить уход исход всякой вечной душе и бедному тленному телу, к которому так прилепился прижился приютился привык человек на земле…
И вот ему прощаться навек с домом гнездом родным души-птицы безвинной…
Вот смерть моя пришла, а как встречать древлюю Гостью эту в цыганской кашмирской пахучей побитой облепленной кишащей молью и вьющимся червем одежде Ея?
И стая золотой аральской саранчи объемлет Ея, и летит нежно саранча на тебя, когда ты улыбчиво выходишь из приречной мазанки кибитки сладчайшей твоей навстречу Смерти твоей и гладишь напоследок налету саранчу летучую Ея?
Мудрец Даль говорит: Смерть — конец земной жизни, разлученье души с телом…
Смерть человека — конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной…
Человек родится на смерть, а умирает на живот, на жизнь…
Дервиш говорит смиренно:
— Но вот, как долгий праздник, я сладко прожил эту плотскую жизнь и хочу сладко празднично покинуть земную жизнь мою.
Так много человеков помогало мне в жизни моей, а кто утешит в смерти?..
О Брат мой, ты самоубийца?
И хочешь разрушить поджечь тело свое болезное, ветхое — дом души твоей?..
А таких Господь Отец осуждает
И какой Отец хочет, чтобы дитя Его убило себя?
О безымянный Пророк Смерти приди и проводи меня в мир вечности, в мир вечного покоя, в мир таинственного загробья…
Как молодая мать моя сладостно провожала меня в детский сад в детстве моем…
Да есть ли Загробье это, Господь мой?..
О Пророк Смерти и если жизнь — это праздник,
то и смерть — вечный праздник? Да Учитель смерти моей? Да? да? да?
А дервиш говорит:
— Все люди вышли из рая и идут в рай! Все!
И грешники и чистые! Все обречены на рай…
Ад есть только на земле…
Но вот я прошел земной скоротечный ад и алчу вечного рая…
Брат мой, но пред Вечным Раем — есмь Страшный Суд за грехи земные твои…
И что ж ты забыл во многих грехах-червях твоих о Суде Воздаянья?
И хочешь обойти Суд этот без покаянья…
И только после Суда откроется рай тебе и будешь счастлив, как был счастлив до рожденья земного твоего… О!..
Кто знает пути доколыбельные до чрева лона гнезда родильного матери безвинной твоей?
И кто знает пути загробные?
О Господь мой!
Не сделал ли Ты равными пути доколыбельные и пути загробные?
Иль это одни и те же пути?
И никогда ни один человек на земле не узнает тайны эти…
И что ты, брат мой, тщишься увидеть то, что не дано человекам?
Но!
Но вот измученный земной жизнью, земной прелестью ты хочешь исхода перехода…
Ибо устал от старости, и болезней своих, и печали множества разлучений и прощаний с родными и дальными человеками возлюбленными твоими, и алчешь вечных свиданий, и встреч, и застолий без опустевших пиал? и уснувших друзей?..
И вот радостно выходишь из последней кибитки твоей талой весенней к Цыганке юной в кишащих червем и молью кашмирских пахучих одеждах и плывущей улыбчиво гостеприимно в стае златых саранчуков жесткокрылых…
И радостно встречаешь Ея…
И Она в гиацинтовой райской повязке на смоляной птичьей головке змеиной шепчет улыбчиво необъятно, как юная матерь младенцу:
— Мальчик! Если ты сладко устал от жизни земной…
Если ты болен последней хворью…
Если ты бездонно счастлив иль бездонно печален…
То пойдем со мной сынок мой… Агнец вечности…
Но если в пиале твоей есть веселая алая капля вина…
Если ты возлюбил до кости потаенной детей, жен, внуков своих и соседей своих и дальных человеков далеких градов и кишлаков и садов и пустынь…
Если жаль тебе прощаться с цветущей алычой у реки и с первыми райскими пчелами ее…
Если жаль тебе понурого осла твоего с которым бродил ты по высокогорным кишлакам и примолкшую от необъятной преданности собаку твою…
Тогда не ходи со мной еще…
Я потом приду когда придет твой срок…
Когда залает собака и воскричит осел…
А сейчас они молчат ибо срок не пришел…
Но я часто хожу у кибиток земных мудрецов и
они часто беседуют со мной… А у мудрецов нет иных собеседников кроме меня?
А? Мудрец Ходжа Зульфикар а?
С кем еще на земле слаще беседы твои, как не со мной?..
С какой сладчайшей ночной женой?
А у Смерти — одна сладость, а у жен — множество…
Но сладость смерти превышает сладость любви… Да… да… да?..
Но кто проводит меня в смерть мою, кто не оставит меня в тот неизбывный час?
Отец и мать мои ушли на загробные пути, а чада мои разбрелись по земле, и забыли меня, и пекутся о чадах своих…
И что им смерть моя и последнее одиночество мое?
Но кто проводит меня туда?
Кто тот проводник?
Кто знает пути загробные, чтобы я не споткнулся на них в той ночи как на высокогорных тропах в безлунную ночь ночь ночь?..
Кто разделит усладит последнее одиночество мое?
Кто разделит ложе смерти моей как жены алчно делили ложе любви моей?
О Господь мой! Ты?.. Только Ты…
Но горько мне, что не вижу не чую я Тебя…
Но мудрец! это же великое счастие, когда в последнем одиночестве ты остаешься наедине с Богом Отцом вечным твоим, а не надеешься на тленных человеков?
И что ты любишь тех кого сотворил Господь, а не самого Творца Отца всех живых и усопших?..
И что ж ты любишь тленных более чем Вечного?
А тот кто любит тленных сам тленен…
А мудрец говорит:
— О Господь! Изгладь во мне все воспоминанья, кроме одного Единственного и дай мне слепо глухо радостно забыть о разноцветьи души и жизни моей…
Иль сосуд с одной прозрачной родниковой водой — не самый сладкий сосуд и он слаще всех пиал с многоцветными медвяными многопиаными винами?
И что перед исходом ты будешь пить вино туманное, а не воду родника?..
Ийххххх!
И вот если ты забыл возлюбленных жизни своей и изгладил сладкие прошлые дни твои и понял что жизнь — быстрый сон, дождь, снег, миг, ручей, облако, дурман, мак пурпурных макокурильщиков — то иди в горы за стадами весенними, которые бредут на альпийские джайлоо…
Вот они… вот локайцы-пастухи — и они молчат!
Вот сторожевые волкодавы — и они влюбленно глядят на тебя и чуют, и не лают, а только хвостами серебряными обрубленными с любовью машут и знают, что ты идешь в последний раз по земле этой весенней…
Айх!
А она сладка твоя родная талая живая живородящая таджикская земля, и тысячи ручьев и водопадов бегут переплетаясь перекликаясь струятся по ней и манят тебя и не пускают…
Но я же возвращаюсь к тебе, в тебя, родная земля, колыбель, люлька, могила моя!..
Что ж ты отвлекаешь, не пускаешь меня?..
Айххххйа! Аллаху Акбар!.. Спаси Господи мя мя мя… Аум тат сат аум…
О Всевышний! О Творец миров! Я пришел к Тебе! Помилуй прими заблудшего меня…
И вот тогда!
И вот тогда в тумане златистом серебряном фисташковом миндальном идущем от памирских лазоревых гор гор где-то за Дангарой что ли? или за
Кулябом за Ванчем что ли что ли?
И вот тогда в тумане атласном шелковом бархатном сладчайшем откроется восплывет та та та птичья летучая Чайхана…
Вот она!
Айхххйа!
Чайхана над бездной!
Вот она расстилается плывет лепится к тропе узкой на вершине горы несметной обрывистой и висит покоится аки гнездо великой птицы над бездонной бездной…
И на чем висит она? как держится? как не летит в бездонную пропасть простреленной птицей?..
А?..
А на тропе растет колышется от вечного горного ветра тысячелетний китайский карагач в ветвях которого всегда живут клубятся змеи — и к нему привязаны Белая Ослица и Огненнорыжая Верблюдица с отсеченным ухом и Белый Буйвол… Или Белый Носорог?.. В тумане не различить…
Откуда Они здесь?..
Ойхххйо!.. О!..
Но змеи Карагача присмирели притихли от Них и прячут яды свои…
Но!
Но я радостный улыбчивый вхожу в Чайхану в последнюю мою?..
О Господь мой!
И тут в сладких маковых дымах я слышу веселые хмельные хрустальные голоса, голоса, и великой любовью и радостию дышат тут на меня…
И дохнуло, плеснуло тут на меня великой нестерпимо человечьей а может и ангельской уже нездешней любовью повеяло тут на меня, и я поплыл, как в теплом море, в руках материнских струящихся плывет дитя, дитя, дитя…я плыву я я я …
Аййхххйя!
И там на суфе над самой несметной бездной на райских персидских павлиньих фазаньих древних коврах сидели Они в сладчайших дымах, но в дымах я не узнавал лиц Их…
И только подумал скоротечно, млечно, сонно, дымно: откуда в кишлачной убогой наскальной чайхане эти ханские бесценные ковры?
Но такая теплота и любовь колыбельные плыли на меня от Них, словно много матерей моих и много отцов моих собрались здесь, и любят бездонно меня, и лелеют бездонными очами и руками ищут обнимают меня меня заблудшего…
И столько я видел любви на земле, а человек и кочует по земле только в поисках колыбельной материнской и отчей любви, и я много кочевал по земле в поисках любви человеков, и много испытал любви этой, а иногда и сладко тонул в любви этой и возлюбил всех человеков на земле, как родных…
Но такой любви, как в этой убогой призрачной Чайхане не чуял я никогда на земле…
Словно необъятный теплый талый ветер с гиссарских и рамитских хлебных полей повеял на меня … и понес в талые смарагдовые небеса…
Айххххйа!
И чистобородый ясноликий снежнозубый Чайханщик обнимает меня, аки старший трепетный брат или отец мой, и приносит мне пиалу с дымной шурпой из кипчакского курчавого козленка, и пиалу шахринаусского вина, и тающий в дыму малиновом струйчатом павлиньем кальян чилим — этот Сосок материнский для всех человеков…
Айххйа!
И я вначале шумногубо ем, хлебаю алчно шурпу с козленком, а потом пию, тяну вино плескучее дремучее, а потом сосу афганский мускулистый фазаний радужный ликующий сосок материнский мак, мак, мактекун кукнар…
Мак текун течет по венам по костям по легким по жилам моим, и вены мои стали гранатовые сады арыки мака, и я весь теку, и люблю люблю люблю этих человеков в дыму, как не любил никого на земле…
Айхххйе!
А для великой любви ко всем человекам рожден Мак… да! да! да!..
Айхххйа!
А Мак а кто они?
А? Мак?..
В дыму теряются лики святые их и голоса в дыму неузнаваемо, бродильно, томительно текут…
Мак!
Кто Они? Кто?
Как говорят древние мудрецы раввины: не знаю… не знаю… не знаю…
И я не знаю, но чую…
Отец Касым убитый молодой мой что ли пришел?
Мак!..
Матерь возлюбленная моя Людмила старая усопшая пришла что ли к сыну своему чтобы утешить его и проводить как провожала в детстве?..
Мак!..
Возлюбленные усопшие друзья мои что ли пришли
— Борух! Ботур! Роберто! Акмал! Ирина! Анвар! что ли пришли утешить меня и усладить исход мой что ли?
…Тимурчик!.. Тима! Тимоша!.. Мальчик! не бойся… Мы пришли встретить тебя… Тут блаженно… вечно… нежно… Мы с тобой… вечно вечно вечно…
… Мак Мак Мак текун и теку я… К вам теку плыву в дыму, возлюбленные мои?.. Ииии…
Не знаю, не знаю в дыму сладчайшем, не чую я, кто они, но великая любовь идет от них ко мне и пьянит уносит волной океанской…
Мак… Мак…
Айхххйа!..
Куда? куда? куда? Я хочу с вами, но вы уже уж нездешние, бездыханные, а я все еще дышу здесь, а не чую дыханья вашего из уст ваших тепла текучего человечьего плотяного…
И там, где вы сидите на суфе, на коврах снег жемчужный хрустящий лежит и не тает, хотя в Чайхане и окрест нее в горах весна талая свежо сыро дивно веет творится, и снег остаточный лежит только на вершинах гор под моими любимыми деревами нежноизумрудной арчи…
Да!.. Айхххйааа…
Душа бессмертна, но весной и она талая течет тало…
Но меня сладко тянет влечет от мака к снегу этому на суфе, и я тайком беру снег этот от суфы и ем нежно бережно обильно снег этот…
О Боже! о если я съем снег этот — может они отмерзнут и освободятся от снега и Ты вернешь им на миг дыханье их?
О Боже! Я съем снег смерти их и они оттают и придут ко мне а не я к ним?
О Боже!
Но срок пришел? пришел? пришел? Пришел!
Тогда не медли Боже Боже Боже
Ойххххйо!..
Тогда снежнозубый Чайханщик улыбаясь берет долгий тавар-топор для рубки столетних чинар и арчи и нежно подрубает тополиные бревна на которых висит суфа…
Ойхйа!..
Тогда Чайхана медленно как кибитка в ночное землетрясенье дрожко колеблется, мается, снимается, тянется рассыпается мчится летит со скалы что ли? птица она что ли? что качается пред полетом?..
Тогда павлиньи маковые лазоревые дымы дымы ослабевают, отходят что ли?..
И я напоследок вижу, что за дастарханом на коврах сидят улыбчивые Мужи
И Один в золотом полыхающем солнечном одеянье — Будда
И Второй — в багряной плащанице — Иисус Христос
И Третий — в снежном бурнусе — Мухаммад
И их было Трое, но говорили Они голосами родными, многими…
И Они улыбаются мне и шепчут устами материнскими устами отчими:
— Дитя дитя ангец божий мы пришли мы с тобою мы с тобою….
И здесь и там мальчик… агнец вечный… мы с тобою мы с тобою… не страшись… не бойся… Мы с тобою!.. Мы — ты…
Ойхххйео!..
Тогда Чайхана сходит срывается с горы, с обрыва и летит, летит скачет как камень великого камнепада как струя наскального пенного водопада яро мчится несется в бездонную пропасть? или в небеса срывается восходит она?
Не знаю… не знаю… бездонно необъятно радостно не знаю я…
Айхйа!..
А персидские ханские павлиньи ковры яростно летят сворачиваясь в необъятном лазурном талом воздухе и сокрывают покрывают пеленают сидящих на них…как родные ночные бухарские цветастые одеяла сокрывают блаженно спящих…
Тогда Чайханщик младой яробородый обнимает меня, и борода его пахнет чистопородной басмой и хной и ласкает лицо мое, и он шепчет:
— Дитя агнец не страшись не бойся…
Ангел Азраил твой старший брат всегда бездонно необъятно радостно с тобою с тобою с тобою…
И обережет тебя и проводит нетронуто…
Там на дне бездонной пропасти таятся грифымогильники и орлы-бородачи и алчут твоей пади твоей плоти! Айяяяяхййяяяяйхйяяяффф!
Но древнезороастрийские тленные птицы трупоеды тебя уже вечного не тронут!..
Ибо ты навек ушел от них…
И твоя Чайхана Суфа летит не на землю а в небеса… Айххха!..
Ибо к тебе пришли Три Вечных Пророка
И проводили тебя в рай и улетели в персидских коврах одеялах
И Они ближе родней тебе чем мать и отец твои
И Они вечные Матерь и Отец твои… Они — ты…
Ийхххииии!..
Боже! Боже! Боже! Боже!..
О человече!
Если ты устал от одиночества жизни…
Если ты устал от блаженства наводненья наважденья избытка счастия жизни…
А земная скоротечная жизнь дана тебе, чтобы ты полюбил всех человеков на земле, чтобы ты собрал на земле родных и возлюбленных для жизни вечной…
С кем будешь ты блаженствовать в вечных садах рая…
О Боже!.. Скоро ль?..
Но!
Если ты не полюбил всех человеков на земле, как родных, а только успел собрать на земле родных и возлюбленных для вечного рая, ты вновь вернешься на землю…
И Чайхана над бездной вновь восстанет пред тобой!..
Айхххйа!..
Но я собрал на земле возлюбленных своих…
Но я возлюбил всех человеков на земле как родных и возлюбленных своих…
И не вернусь…
О, Творец!..
Сюда, к этой Чайхане, идут со всей земли человеки, возлюбившие всех людей…
Вот они радостно бредут по весенним талым горам…
И их не мало… но и не много…
Слепцы называют их самоубийцами…
Но самоубийцы — это те тленные, кто любят только себя и близких…
А к Чайхане над бездной идут бессмертные…
Моему родному Сафару Абдулло — фонтану, вулкану, гоной реке, океану…
Ярчайшему из таджиков, который никогда не дает мне забыть мою далекую Родину…
…И вот пришла болезнь гибельная и с нею смерть моя…
И я пришел, бежал в родные горы Ходжа Оби Гарм, чтобы умереть…
А в голове моей только гора Ходжа Оби Гарм и козы на ней…
А где Пророки Учителя человеков, и что одна смерть изгнала Их из головы моей? как один пастух
— гонит стадо покорное? И где Спаситель Иисус и Огненный Мухаммад, и
Будда Бездонный?..
И что я один со смертью моей?..
И что в последние дни жизни моей друзья оставили меня, учуяв, что смерть ходит около меня?..
Смерть — в чем тайна твоя?
И чт’о у смерти больше тайн чем у жизни?
А жизнь — лишь тысяча сладких возможностей умереть?..
А ты не нашел ни одну из-за вечной жажды любить этот тленный мир?..
Смерть — это тьма, а жизнь — свет
И что тьма выше света? А ночь более дня?..
Столько мудрых слов ты сказал поэт, мудрец, а перед смертью нищ, пустынен, молчалив
Иль страх смерти изгнал мудрость и поэзию?
И нечего тебе сказать перед смертью?
И где Вечные Слова уст твоих бледных тленных?.. Ах, земная мудрость — пыль, прах весенний цвет быстротечный опадающего дерева… Ах, земная мудрость — ничто пред Небесной Мудростью Творца?..
И нечем защититься? Нечем оградиться от смерти?..
О Боже…
Я гляжу на Ходжа Оби Гармские горы мои с козами курчавыми, и нет ничего в душе моей кроме гор и коз этих…
А где Пророки? Где слова Их, что утешали и возвышали меня, пока смерть не приблизилась ко мне?..
Где Поэзия? Где Мудрость?..
Где Ты Господь Всеотец мой?..
Как у всякого человека есть отец — так и у Человечества есть Отец Творец!
Ты, Господь мой?.. Ты!..
И вот я возвращаюсь к Отцу моему, но хочу, как дитя, вернуться на руки трепетные матери моей…
И что отец — это смерть…
А мать — это жизнь?..
И вот ты всю жизнь боялся одиночества и страшился, чтобы дом твой не опустел, и боялся остаться наедине со смертью…
Но смерть — это Бог и что ж ты боишься остаться с Богом наедине?..
Вот ты говорил: О человече, если дом твой опустел от семьи и друзей — то скоро придет последняя гостья — смерть…
И будет страшно и пустынно тебе…
Ибо смерть, как тать, ходит в дома одинокие пустынные и забирает одиноких…
Но тут осенило меня в последнем страхе моем: не смерть придет к тебе, а Господь Отец всех человеков придет за тобой…
И что сирота боится и бежит Отца своего? И не радуется Ему?
И что ты боишься смерти, которой нет, а есть последний и вечный Гость Твой — Отец Бог твой и всех человеков…
И вот ты горячо возлюбил человеков, которых послал и сотворил Господь — а боишься полюбить самого Господа и не чуешь Любви Его?..
А смерти нет, а есть только сладкая божья задумчивость, объявшая тебя…
Это Господь неслышно невидимо обнимает тебя… как мать новорожденное дитя…
А разве ты помнишь, как мать в пеленах обнимала тебя и кормила соском питательным?..
Вот так ты и не знаешь Творца, Который обнимает, лелеет тебя…
И вот видишь, чуешь Ты Бриллиантовую Алмазную Тропу в Вечность?.. как тропу в дальные лазоревые горы…
И ты пришел в горы, чтобы узнать Бога, а ты думаешь, что пришел умереть…
Но что так сладостно глядишь ты в хрустальные бешеные волны реки Сиемы?
Река прозрачна до дна — явен всякий донный камень и рыба близ него и змея, гюрза водяная, как водоросль вьется текучая…
Что так кружится плывет голова твоя над близкими смертельными волнами алчущими?
И что ты самоубийца?
И хочешь уйти уплыть в ледяных родных волнах раньше срока, который назначил Господь твой?..
Но я пришел умереть в родные горы, где некогда провился, взялся, как росток виноградной лозы — и вот я хочу вернуться в колыбель мою и вновь стать ростком озябающим…
И где колыбель — тут и могила моя… земля одна и для младенца, и для старца…
Айххха!..
И что же мне истлевать навек в московской нищей больнице, где пахнет кожей и тленом усопших и чужой смертью, а не моей…
И как отсюда вернусь я к истоку моему, к Богу моему, к земле моей, к воде моей?..
Далек будет журавлиный путь сей…
Но душа, душа, душа — ты-то что молчишь?
Ты бессмертна в тленной клетке тела — и вот клетка рушится и ты рвешься из дома своего, как спящий бежит из дома в ночное землетрясенье иль пожар…
Душа, близка воля птичья, небесная твоя, но кто освободит тебя — не я?.. Иль я?..
Но!..
Ах!..
Ах, но одна гора Ходжа Оби Гарм с козами
В последние мгновенья мои заполонила жизнь мою и отягощает летучую душу, чующую вечность…
О Господь мой Отец мой, а за всю историю хоть одна коза упала с горной крутой тропы иль не упала…
Вот бараны и коровы падали с троп в пропасти, а коза ни одна не упала
Ах, Господь мой, дай мне козью неопадаемость…
Но вот я срываюсь с Тропы Жизни моей
Но что ты убоялся смерти этой? этого сладчайшего мгновенья жизни краткой твоей?
А где был ты до жизни земной этой текучей?
Ты был в Вечности, пока матерь и отец твои, сойдясь, не взяли тебя оттуда — и вот ты возвращаешься в Вечность…
Что ты пловец в реке что алчно цепляешься за прибрежные кусты?
Но река уносит тебя и зачем хвататься за кусты уходящие?..
Где был ты тысячи лет до этой кроткой краткой жизни? иль не помнишь?..
А ведь ты был в раю и возвращаешься в рай…
И что не возрадуешься этому великому возврату?
И что же печалишься, когда видишь в тумане родной дом свой?..
И Господь ждет у порога…
Но мудрецы говорят, что перед раем есть покаянье и Суд… как ограда окрест райского сада…
О Господь мой! да нет там никакой ограды…
У необъятного Сада нет необъятной ограды…
Нет ограды у необъятного…
Айххха!..
Но вот я пришел умереть в родные горы и хочу вспомнить великих Учителей и пророков, чтобы Они позвали и упасли меня…
А в голове только гора Ходжа Оби Гарм, и козы бродят по ней, и ни одна никогда не сорвется, а я срываюсь с Тропы Жизни…
О Господь мой! Отец мой!.. убери этих последних коз и гору…
Пусть попадают все козы и порушатся все горы…
О Господь!..
Хотя бы из-за горы явись, улыбнись, привидься мне, Отче…
Лик Свой хоть на миг яви, как Луна, Солнце и все Звезды!..
Но сказано в Священной Книге, что тот, кто не умрет — не увидит Бога!
Не увидит Тебя человек живой, дышащий!..
О Боже…
…Тогда я тороплюсь из жизни моей, чтобы увидеть Тебя, иду к Тебе раньше срока?..
Ах! Но!..
Волны ледяные, кружевные, алмазные, пылящие свежими хрусталями Сиемы, так близки! так влекут! такие они родные, колыбельные, материнские, как руки матери, лелеющие младенца-агнца…
И я иду бросаюсь к волнам рукам материнским текучим ласковым этим…
И никто не остановит меня…
И Господь мой не останавливает меня…
Смерть, как близка ты…
Смерть, ты стоишь на пороге дома и улыбаешься мне, и манишь меня, а в доме ждет меня Хозяин, Господь мой и всех человеков…
О боже…
Вот ты сделал несколько шагов к волнам бешеным, сошел к ним — и вот уже сладко остро захлебываешься, задыхаешься ледяным, острым, гибельным хрусталем…
И каменеют руки, ноги твои…
И тело твое, уже чужое, летит в волнах от тебя…
И чрез водяные струи уж уже уже видишь в последний раз ты, как душа твоя, светлой алмазной птицей возлетает над тобой, и, как люлька без младенца, уходит в реке пустынное тело твое…
Ах Господь мой! Я иду плыву к Тебе, и кто удержит меня, если Т ы позвал меня?..
И вот ты не даешь Богу придти к тебе, а сам идешь спешишь к Нему?
И нарушаешь волю Его?..
Разве Господь ввергает тебя в лед реки этой?..
И вот ты бросаешься в волны последние твои, но кто-то бросается рядом, вослед за тобой в серебро, в алмаз, в лед волн…
Возлюбленная последних дней моих! Ты?
Откуда? Зачем? Твой срок еще далек! Зачем ты?..
О Боже!.. Ах! Бунафшшша! Кумушшш! Нахшаби! Худжаста! Мумтаз Олла Оммо! Убайда! Латофат!..
Зачем ты в этих волнах?
Смерть моя одна в волнах
И я один со смертью в волнах
И зачем ты, возлюбленная моя? пришла в последние волны мои…
Кто послал тебя?..
И разве можно разделить смерть с возлюбленным своим?..
Смерть — это вершина, Эверест одиночества, и разве двое могут встретить Ее?..
Нет на земле двух Эверестов…
И вот я бросаюсь к тебе и спасаю тебя в этих последних волнах, а ты спасаешь меня…
И нас двое в ледяных волнах, а смерть одна
И вот нас двое — а смерть берет только одиноких…
И как мне умереть, когда надо спасать тебя, возлюбленная моя…
А тебе спасать меня…
А смерть одна уходит в волнах…
И тут мы выходим на песчаную дальную отмель жемчужную Сиемы, и текучий песок течет обрывается, нежно ласково щекочет под перстами дрожащих ног, ног наших…
И вот я хотел уйти к Богу, а вернулся пришел к тебе, земная любовь моя…
Но я насытился земной любовью, но я устал от земной любви…
И захотел вечной небесной любви…
А ты вернула меня…
Жена — это земля…
И вот ты вернула к земле меня, а я хотел в небеса…
И что на всех родных таджикских горных реках ты будешь оберегать, стеречь меня?..
И вот смерть пришла за одним, а тут двое…
И отступила она…
…И вот возвращается сладостно, блаженно святая гора Ходжа Оби Гарм…
И курчавые козы бегут, резвятся над пропастями и летят к небесам…
И три пастуха бредут ко мне по трем тропам и улыбаются и говорят мне:
— Агнец, мы пришли пасти тебя, чтобы ты не упал в реку, а взошел на вершину…
Тропы разные — Вершина одна…
Блаженный Будда
Блаженный Иисус
Блаженный Мухаммад
Бредут ко мне по козьим троп’ам
И Блаженный Творец с близких небес улыбается нам…
…А я бреду по родным горам к реке Сиеме…
И предо мною гора Ходжа Оби Гарм и козы на ней…
И никого окрест…
Но смерти нет…
Если Бог есть…
Если любовь есть…
Памяти СССР
…Ах Фатима! Ах Фатя! Фатя! Фатенька…
Ты-то за что изникла, истаяла, девочка стрекозка слюдяная грациозная, летучая моя?..
Олененок бухарский нежноокий на легких летающих прутиках ножках веточках вербных хмельных?
О Боже!..
…И вот весенний глинобитный саманный домиккибитка на окраине родного моего Душанбе курится, томится, свято живет, дышит, уповает, длится…
И веет гиссарский кроткий нежный ветерок с гор близких, мятных, маковых, текущих, и мы сидим на младой изумрудной траве во дворике-хавли, и пьем гранатовое вязкое уже небесное вино таджикских тучных виноградников…
О Боже!.. Как сладко!.. Как томительно!.. Как упоительно, прельстительно… как страшно… что это кратко…
Хозяин дома — Ахрор-художник — он бродит по дальним горам и рисует горные родники и сокровенные хрустальные алмазные водопады пылящие и дивно трепетно передает на холстах их первозданный клубящийся хрусталь…
Его жена — русская художница Анастасия, и она влюблена в таджикский фольклор, в народную песню, в народный павлиний наряд — и вот она в кулябском чакане платье, и в ходжентских сафьяновых телячьих ичигах, и в памирских фазаньих джурабах готовит плов в казане…
И поэт — вечнохмельной апостол дегустатор виноградников, знаток хмеля и похмелья песнопевец Руси и Азьи сладкопевец Тимофей Зульфикар поет под гитару песни свои щемящие, уходящие в миры загробные и на землю возвращающиеся…
И артист — красавец жгучекудрый Анвар Ассаргадон — царь охотник на дев и жен — с вечной бутылкой шампанского в руках улыбается и глядит прозрачно, чисто, свято, как отец, на ослепительно осиянную девочку — бегущую Фатиму, Фатю, Фатю…
И дивно светящаяся лучезарная девочка Фатима, Фатя, Фатенька — дочь, дщерь, стебель, бутон Ахрора и Анастасии — бегает, скользит, бьется, ликует льняными прозрачными ножками девственницы пуховыми в молодой траве, сгорая и возрождаясь, летая и упадая, как очнувшаяся очарованная бабочка весеннего проснувшегося мирозданья…
И у нее глаза от русской матери — лазоревые васильковые небеса шелковые древлерусские — с фресок Дионисия и Рублева…
И у нее власы от таджикского отца — смоляные, неистово курчавые, как весенние глиняные горные ручьи, родники, водопады, как ночи бездонные, бархатные, азиатские, азьятские, таящие пророков и мудрецов… и убийц…
И вот шелковистые васильки русские в бархатистой ночи азиатской гуляют… блуждают… витают… умиротворяют…
И вместе с Фатей носится по траве младой бухарский олененок-сосунок Яшка, но мать-олениху его убили охотники-браконьеры, и некого сосать, млечно вбирать, кусать ему, но он сосет мой палец, погруженный в шахринаусское густопианое вино, вино, вино…
И хмелеет бродит олененок и бегает прыгает резвится вместе с Фатей, и ножки их переплетаются в беге их чарующем…
И не поймешь, не уследишь радостно, где ножки девочки и где олененка Яшки ножки брыкастые…
И ножки их переплетаются в беге, а печальные влажные их очи перекликаются… переглядываются…
Ах!.. чуют они печаль бытия… печаль прощанья… чуют они что ль чуткими оленьими ноздрями, что смерть ходит где-то за дувалом…
А смерть всегда бродит за дувалом… даже за самым необъятным…
Ах, в доме шумит ликует праздник, а тихая смерть стоит ожидает за дувалом…
Так Господь повелел…
…Ах, весна таджикская лакомая! ах, ветер находит, набегает, налетает с гиссарских гор, гор, гор — от этого ветра медового неутоленного за одну ночь созревают скороспелые вишни, и утром они станут из изумрудных — рубиновыми мясистыми маслянистыми сладкими гранатовыми…
Ах, и юные и старые человеки за одну весеннюю ночь созревают, как скороспелые вишни чреватые, и хмелем святым наливаются, наполняются…
Но не Фатя! но не Фатя! но не Фатя!..
Ей всего незрелых тринадцать лет изумрудных, скачущих!..
Ах, побудь подольше спящей, летящей, изумрудной вишней, не подлежащей, не подчиняющейся великому спелому ветру, Фатя, Фатя, Фатя…
Ах, девочка хрустальная медовая парящая с очами олененка влажными печальными… протяжными…
И вот уже в казане готов, поспел духмяный плов, и запах его бежит пряно над дувалами к соседям, и соседи приходят веселые нарядные и первый тост Ахрор поднимает, воздымает за соседей…
Ах, ведь все люди на земле — братья, но не все — соседи, и потому сосед ближе, родней, свежей, необъятней, кровней (а не кровавей) брата! да! да! да!
Ах, как сладко!..
Но смерть уже стоит не за дувалом, а бродит рядом… а перелезает через все дувалы…
Смерть — бессмертный вор…
Вот Ахрор-художник безвинный горных неповинных родников и водопадов…
Вот его безвинная улыбчивая русская жена художница Настя, влюбленная в таджикские павлиньи безвинные чаканы, ичиги, изоры, кауши, кувшины кумганы, джурабы…
Вот весь потерявшийся заблудившийся в смоляных огненных кудрях красавец олень артист Анвар Ассаргадон царь охотник на всех дев и жен с вечной бутылкой шампанского в извилистых музыкальных перстах, которыми он ознобно сладко гладит извилистых упоенных дев и жен, улыбается нежно, неповинно, без всякой соринки в воде бархатных очей взирая на Фатю…
Вот девочка Фатя, Фатя, летающая витающая лепетливая струйчатая весенняя только что проснувшаяся бабочка…
Ах, куда, куда, куда ты улетаешь… однодневка порхающая…
Когда жить тебе так мало, мало, мало, бабочка…
Иногда Фатя прыгает на низкий глиняный дувал —
и вешний ветер вечный пастух, жених девственниц — ее обвивает, обнимает, облегает, опьяняет…
И на ней короткое — до жемчужных колен — алое бархатное платьице-облачко…
А на верткой птичьей блаженной ее головке полыхает золотом златошвейная кулябская тюбетейка, из-под которой змеятся вьются двенадцать мелкозаплетенных курчавых косичек…
Ах… а на ногах у нее материнские лаковые малиновые туфельки на высоких каблуках…
Дети любят носить родительские одежды…
Туфельки велики ей — и она сладко зачарованно блаженно стучит бьет по земле каблуками, то выпадая вылетая из туфелек — то гибко возвращаясь качаясь удерживаясь в них…
Ах, вот олененек Яшка бухарский сиротка веселый опьяненный носится прыгает скачет по юной нежной травке дворика-хавли…
И прыгает на дувал и скачет по дувалу вместе с Фатей…
Но…
Но потом Фатя срывается с дувала и подбегает ко мне и шепчет, шелестит мне на ухо таинственно, горячо, щекочуще:
— Дядя Тима… поэт… я люблю вас… больше, чем папу и маму…
И косички ее трогают лицо мое…
И она убегает… качаясь виясь на малиновых лаковых неверных туфельках… как нежный дымчатый прутик ивы на вешнем ветру… прутик… стебелек пугливый…
И на детском личике ее — недетская мука, страданье…
Это от тайной первой больной любви…
И мне до слез жаль ее… Жаль мне ее раздирающе…
Спелый ветер раннего созреванья за одну ночь наливающихся скороспелых вишен уже коснулся и ее…
О Боже… Рано… рано… рано…
Пожалей раннюю раненую первоцветущую душу ее… душу подросточка-подранка…
И олененок Яшка подбегает ко мне вослед за ней и лижет мне ухо…
И дышит сладко, нежно…
И словно тоже хочет что-то шепнуть мне, да не может…
О Боже…
Что же будет с нами, с веселыми, со счастливыми, с радостными?..
Что-то мне страшно от нашего счастья…
…И вот соседи веселые щедро разгульно пьют гранатовое вязкое дремное шахринаусское вино и едят младой свежебараний дымный томный плов… с иранской зирой и афганским перцем, что горит жжет как зороастрийцев священный огонь…
И от вина, и от ветра вешнего, и от плова дымносладкого, и от перца афганского, и от любви необъятной человеческой и божественной — все смеются, и обнимаются, и целуются, и плывут, текут, как ручьи весенние, и родными неразлучно становятся…
И склоняются друг к другу… и сливаются друг с другом…и друг другом становятся…
О Боже! Ах, Боже!.. О Господь мой, разве не о такой любви говорил и говоришь Ты?..
Но я чую — что-то страшное назревает, надвигается, готовится… как вешняя ливневая туча за горой…
Ах, дворик, ах, домик, ах, вешний струящийся на окраине безвинного, беззащитного моего Душанбе, на окраине моей спящей невинной, беззащитной, беспомощной Родины…
Открытой, безвинной, как люлька ребенка…
Уже обреченной…
Уже тайными короедами жуками бесами червями нутряными приговоренной…
О Боже…
…Тут мимо домика веселого проезжает на древнем осле тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин…
Он всегда проезжает там, где царит дух веселья и любви и вина
Он всегда проезжает там, где царят несчастья и беда
Он всегда проезжает везде и близ всех… да!..
Он останавливается у домика, где праздник, и шепчет печально:
— И вот в Кремль пришел Горбачев… Пришел тать на русский брошенный беспомощный трон…
На троне вор — в стране мор…
О Боже… Что ж Ты попустил… за что? за что?
О Боже…
…И вот уже Ахрор — художник, певец, апостол горных алмазных водопадов и хрустальных родников от меткой братской затаенной пули падает в родник, в хрусталь родника и…
И хрусталь течет, туманится, клубится ранней клубникой, как рубин, как гранат от крови его, и он, он шепчет, улыбаясь, смеркаясь:
— Ах, писать, окуная кисть в собственную кровь!.. искусство выше жизни…
Искусство вечно, а жизнь — смертна…
Ах, Аллах! Аллах дай мне успеть написать, как этот родник-хрусталь стал родник-рубин, стал родникгранат… да не успею… да пуля слишком метка… кровава… близка… родная пуля таджика-брата…
…И вот уже Анастасия-Настя в павлиньих одеждах бредет по ночным сиротским, пустынным улицам гражданской войны и ищет мужа своего с гранатовой неоконченной картиной его…
Тогда ночные джигиты с ночного ледяного горящего танка спадают, и бегут к ней, и совлекают, снимают с нее безвольные оцепенелые расписные, райские, павлиньи, фазаньи, шуршащие одежды ее, как умелые хозяйки неслышно хищно ощупывают ощипывают кур… как дети бережно снимают прозрачную кожицу с персика…
— Айх! зачем жене одежды, когда вся сила ее в наготе ее?.. — шепчут мудро они и от них пахнет кровью и анашей… а потом — семенем кипучим испуганным безбожным… — Ах, жены — наша одежда, а мы — их… да…
Тогда Анастасия нагая порушенная, но не поруганная тихо властно идет к ночной бешеной реке Варзоб-дарье и входит в лед волн и шепчет в цепенеющих волнах:
— Ахрор, я иду, плыву к тебе… я стала вечной рекой… А ты — вечным родником… Теперь навек сойдемся, сольемся, муж гранатовый мой…
И к Богу пойдем… поплывем… Я так устала на земле…
Я отдыхаю, я простираю, разбрасываю вольно руки в воде, как распятая…
Русские люди любят уходить с земли распятыми… Как Спаситель наш…
Ааааааа…
Но что будет с девочкой нашей… с Фатей…
Ах, зачем я ухожу… уплываю…
Но Ахрор ждет меня…
И она пыталась выйти из реки, но лед волн сковал взял ее… и материнскую любовь ее…
…И вот в Кремль пришел Горбачев…
И вот тать сел на русский тысячелетний трон… где раньше сидели возвышались великие цари: Иоанн Грозный, Петр Первый, Екатерина Вторая… Николай Первый, Александр Третий, Иосиф Сталин…
И вот на троне — вор, в стране — мор…
…И вот соседи Ахрора поели плов и окружили красавца-артиста Анвара Ассаргадона с вечной бутылкой шампанского в холеных перстах, которыми он лелеял, пас, ублажал дев и жен, и в руках у них выросли скользкие дрожащие автоматы, и они сказали:
— Ты, Анвар — артист? лицедей? ты мусульманин? ты зачем пьешь вино?
И развращаешь, смущаешь своим талантом и своей трепещущей красой чистых горных родниковых нетронутых людей?.. И гладишь чужих дев и жен?..
Не бойся, артист! Мы только разобьем расстреляем твое вино… вино… вино греха… вино плоти…
И они стали стрелять в бутылку шампанского, но они пьяны были и много пуль ушло в Анвара Ассаргадона, но он долго не верил, и долго не падал, потому что не хотел он, чтобы Фатя увидела смерть… рано еще ей… рано девочке видеть не любовь, а смерть…
Но потом он из последних сил убежал из дворикахавли за дувал и там умер, истек, исшел с радостной улыбкой, потому что Фатя не увидела его гранатовую текучую обильную смерть…
О Боже! за что?..
…И вот олененок Яшка мечется по дворику и джигиты пьяно косо алчно сладострастно стреляют в него и хохочут, потому что не могут попасть в него… пули пьяные мимо ходят…
И он забивается под куст ширазских гранатовых чашеобразных невиданных неслыханных роз, роз, роз…
Розы текут пьянят благоухают медово, бредово, бездонно…
Такие розы цветут только в шахских дворцах, дворах — но вот шахов, царей на земле не стало, а розы царские остались…
Скучают, тоскуют они по царям… в век овец и феллахов…и братских пуль… и соседских смертельных родных автоматов…
А пьяные пули бьют в розы, и летят лепестки, и от пуль розы благоухают еще гуще… еще слаще… еще тревожней…
А поэты слаще поют при смерти…
Тогда поэт Тимофей Зульфикар устало прикрывает телом своим олененка и говорит стрелкам пьяным, как ширазские розы:
— Братья… стреляйте в меня… я уже жить устал и хочу уйти к отцу и матери и многим возлюбленным друзьям моим… там не убивают людей… там не стреляют в ягнят оленят…
Я хочу к Богу уйти, а Он не на земле, а в небесах…
И все дальше уходит Он от нас… когда мы убиваем друг друга…
Когда мы расстреливаем царские розы…
Зачем поэту — певцу роз — жить, когда расстреливают розы?..
Вначале мы убили царей… Теперь убиваем розы… а чт’о поэты — без царей и царских роз… песок…
Тогда они говорят:
— Поэт, а ты напиши поэму о расстрелянных царях и розах… Мы оставим тебя живым, чтобы ты написал и о нас в вечной поэме своей… Ты вечный, и мы станем вечными… Палачи и жертвы связаны вечно…
— Стреляйте в меня, но пощадите олененка… и девочку бабочку Фатю…
И я озираюсь, и я забываю о смерти…
…Фатя, Фатя, где ты? где ты?..
Тебя не тронули, не задели пули, девочка небесная?..
Поэт озирается, содрогается, но Фати нет нигде…
…Фатя, Фатя, где ты?..
…И вот уже горит дом Ахрора — художника родников и водопадов…
И все родники и водопады не помогут ему… и не потушат огонь гражданской войны…
И куст гранатовых царских роз, оборванный обобранный пьяными пулями, объемлют обволакивают поедают огонь и дым…
О Боже!..
Вослед за царями умирают, задыхаются расстрелянные царские розы…
А за розами — умирают поэты…
И я давно готов к смерти…
Но!..
Фатя, где ты?..
Я ищу тебя в дыму…
Но нет тебя нигде…
Я беру на руки олененка — у него ножки испуганные, безвольные, бьются треплются, как плетки, и бегу — нет — ухожу из горящего умирающего святого дворика-хавли…
Из разрушенного гнезда колыбели…
И жду блаженно удоволенно пуль в спину, но нет их…
И вдруг стайка бабочек-лимонниц летит навстречу мне…
…Фатя, Фатя… Это ты ушла… улетела… и вернулась стайкой бабочек в Колесе Сансары? А?..
О Боже!.. Фатя, где ты?.. И что мертвое Колесо Сансары рядом с пыльцой жизни твоей, девочка, бабочка трепетливая моя?..
…Я выхожу из горящего дома и там, на седом осле, сидит ворожит тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин — тот, кто видел тысячи войн в странствиях своих…
И он говорит:
— И вот в Кремль пришел Горбачев на осиротевший русский трон… Смерть пришла в Кремль — и оттуда пошла по стране… как гражданская кровавая война…
И доселе ходит кровавыми волнами… и мы в них тонем…
И вот таких разрушенных горящих безвинных беспомощных, беззащитных гнезд — стало миллионы…
И будет больше…
И вот Убийца поджигатель страны, и вот Убийца поджигатель миллионов гнезд, и вот Убийца сокрушитель народов, и вот Убийца самой жизни, самого дыханья на земле — жив и ликует…
И лютые кровавые помощники, подручники, кромешники его живы и ликуют…
Доколе?..
Но мне жаль и их — обреченных…
О Боже!.. О Господь!..
Твои пути, Твои суды неведомы, бездонны… неисповедимы…
Не знают человеки Их…
И суд человечий запаздывает… когда? когда? когда?
И Суд Божий грядет… когда? когда?..
О Аллах — сколько видел я земных дорог и троп, но Твоей Дороги — я слепец — не знаю…
…И великий мудрец пыльный морщинистый, как Аральское высохшее море, зарыдал, как младенец…
И я зарыдал вместе с ним…
И я не знаю, не знаю, не знаю…
…Через двадцать лет я посетил родной Душанбе…
На том месте, где стоял дом Ахрора — нынче всемогущая глина и всепобедная трава, куда мы все вновь вернемся, если Господь не спасет нас…
Глина и трава — вот из чего составлены безбожники… да!..
И они уйдут, вернутся туда… да… да…
А я?..
О Боже!..
Но среди глин и травы куст гранатовых царских роз стоит, цветет, течет…
Царей уж нет, а царский куст цветет…
Но!..
Но это уже не куст царских роз, а дикий шиповник…
Так СССР стал РФ…
Так великий Советский Союз стал всеобделенной всеуниженной всеобворованной нищей Россией…
Так блаженная страна, где люди любили и знали друг друга, стала несметным, кишащим, нищим червивым базаром, торжищем-капищем-поганищем, где люди не знают друг друга и готовы продавать друг друга, готовы давить, убивать, ненавидеть братьев и сестер, отцов и матерей своих…
И это самое страшное зло на земле людей: восстанье сынов на отцов… восстанье детей…
…Я стою у куста одичавшего слезного шиповника, словно он раздирающими шипами до слез язвит, царапает душу мою…
И вдруг вновь стайка бабочек-лимонниц нежно летит, шелестит навстречу мне…
Обволакивает меня, окружает, ласкает, обвивает, затуманивает… напоминает…
Но что мне мертвое Колесо Сансары? но что мне все бабочки вселенной, когда я слышу шелестящий крылатый шепот лепет Фати Фати Фати…
…Дядя Тима… я люблю вас… больше папы и мамы…
…Фатя, Фатя…девочка в алом платье… в золотошвейной тюбетейке… в малиновых качающихся туфельках…
Девочка, раненая первой любовью… и гражданской войною…
Это ты ушла, улетела, и вернулась вновь стайкой бабочек в Колесе Сансары…
Да?..
Но как бездонно мало… мало… мало…
Как бездонно мало Колесо Сансары… рядом с человечьим дыханьем…
Но Фатя! Фатя!
Весенняя трепетливая возлетающая упадающая алмазная бабочка бабочка бабочка человечья…
Где ты?..
Где твой однодневный, но вековечный, неизъяснимый, неупиваемый, вечномедовый, вечнопыльцовый, вечнолюбовный полет?..
Ах, Фатя! Небесная бабочка жемчужная! Паутинка! Былинка, пылинка полевая! Духовитая тропинка… Алмазная слезинка…
Журавлиное пуховое перышко летящее кочующее в весенних ветрах, в лазоревых небесах…
Летящее и на землю не упадающее…
Фатя!
Где ты?
Ужели?
На земле?
Тебя?
Я больше?
Не увижу?..
А только в небе наша Вечная встреча…
…Если только можно, Авве Отче,
Чашу эту мимо пронести…
…Что ждет нас впереди — могилушка земная
Иль домик у реки — на самом краю рая?..
…Я устал от русских наших бескрайних бед…
И ноздри, глаза, уши и душа моя наполнены дымом несметных пожарищ…
И уже близок последний пожар Всея Руси Тысячелетней…
Уже… при дверях огнь пожирающий стоит…
И вот я приехал на Кипр, чтобы очарованно бесшумно анонимно упокоиться умереть в одном из древлих блаженных виноградных монастырей…
Но!.. Вот она!..
…Младая полунагая мать — девочка сама еще — с коляской бредет плывет по кипрской приморской летней пустынной от полуденной жары аллее аллее мандариновой апельсиновой…
О Боже!..
Новорожденный молочный агнец спит сладко разметавшись безвинно раздольно ангельски от жары сладко млея прея улыбаясь…
А она глядит на меня талыми васильковыми русскими забытыми глазами — на Кипре нынче много русских да и в иных странах много русских беженцев несчастных…
А она в одном купальнике золотистом почти нагом обнаженном призрачном, чрез который как туманная косточка в перезрелом златом персике иль винограде сквозит загорелая сокровенность телесность курчавость ее… подстриженный ухоженный лакомый газон лужайка тайная родник жизни вечнопульсирующий, лоно несметное, из которого исходят все человеки, и куда яро устремляются спелые мужи, как бабочки на сладкий огнь…
О Боже…
Где-то она загорает плещется нагая, а я не знаю…
И русские захожие детские невинные очи очи ее тало текут как у всех младых кормилиц матерей рожениц недавних
И губы напоенные избыточные и груди едва не разрывают едва не раздвигают едва не разрушают тугой купальник
И груди пылают пирамидально округло и соски кишащие чешутся от губ сосунка сиреневые питающие рвутся томятся напоены чрез воздымающийся купальник
И груди готовы кормить истекать исходить млеком родильным первозданным
О Боже… чудится мне, что я младенец сосущий у сосков моей матери…
Я гляжу на нее, тоскую, тлею, наливаюсь… плоть моя становится вином бродильным…
Тело грешников — вино дурманное… и душа грешников дурманная…
А меж грудей ее, меж двух горячих песчаных верблюжьих барханов, меж двух русских снежных ледяных холмов живодышащих холомов — золотой крестик колышется, колеблется, живет, воздымается… разве может он закрыть укротить бушующую плоть ее…
А под крестиком смоляная родинка лучится маслянистым антрацитом… родинка пылает…
И я вспоминаю древнеперсидских поэтов, сладостно неудержимо болезно непоправимо неизъяснимо воспевающих эту несметную родинку:
А я что могу отдать?.. Усталую жизнь мою, уже готовую к смерти?..
А я гляжу на эту вечную ненасытную родинку и — о Боже!.. прости мне — хочу по-щенячьи лизать, лелеять ее пересохшим языком моим…
Язык мой чует, алчет ее…
Я чую, как задрожит она переспело, томно, змеино, гулко, как древо от топора, если я возьму губами родинку ее…
О Боже… Но крестик сокрывает родинку…
Но кроткий золотой небесный малый крестик сокрывает умиротворяет великий земной соблазн…
Но сокрывает ли?..
О Боже!.. Где я? что я?..
На далеком Кипре, где некогда бродили вечные Апостол Павел и Лазарь воскресший, а теперь бредем тленные я и она…
И они брели Тропами Вечной Мудрости в Царствие Небесное… И нам завещали Эти Тропы…
А куда бредем мы, слепцы, по пыльной аллее соблазна искушенья под апельсиновыми и мандариновыми златоплодовымии златоблаженными деревьями?..
…А я одиноко бреду по пустынному полуденному пляжу и вот с ней встречаюсь… схожусь… сшибаюсь… насмерть… задыхаюсь… радостно…
И я был сладко хладный, готовый к смерти в каком-нибудь древлем кипрском монастыре, а вот вдруг увидел ее и задыхаюсь блаженно замираю маюсь стражду и радостно умираю от счастия внезапного, словно дальная младость встала предо мной на пустынной пылкой жаркой аллее апельсиновой мандариновой одинокой приморской…
И эта аллея — аллея дорога необъятная земного соблазна, а не тропа узкая небесного упокоенья… спасенья…
О Боже… как необъятен сладок грех… как узка тропа спасенья…
И я стою вкопанно пылко улыбчиво а она останавливается и глядит на меня хлестко тало безумно живородяще жалеючи животрепетно
И я стою в молочном материнском облаке любви новорожденном
И я млею таю в этом облаке и покорно гляжу на нее… как ягненок каракулевый молочный обреченно тычется в волка…
Но она не волк, она ягненок… и я ягненок… а в любви кто-то должен быть волком… а нам не суждено…
Но!..
Ах как открыта вся вся вся распахнута ты… как отворена неоглядно как беззащитна притягательна как все молодые первороженицы матери от святой родовой горячки спячки болячки скачки…
Ах как лакомы лестны близки чудны дивны совсем совсем рядом рядом дышат маются готовятся покоряются отдаются уже уж смиряются младые дынные груди малахитовые живомалахитовые губы очи лядвеи живот лоно скользящее манящее только что свято раненое рожденьем агнца и алчущее целительной ласки…
О Боже… а я не ласкаю…
Ах все врата твои открыты а я не вхожу ни в одни…
И она стоит близ меня и шепчет что ли иль мне чудится… в жару все мне чудится одинокому…
— Я одинокая… я русская… я бежала от России…
Там голод… там бесы взяли власть и уморяют православную смиренную Россию…
И наша деревня сгорела в лесных необъятных пожарах…
Я приехала на Кипр… я бежала… я родину в беде оставила…
И Господь наказал меня…
Я тут родила от киприота, но он оставил меня… все браки с иностранцами несчастны пагубны, но я счастлива, что у меня сыночек родился…
И вот я одинокая гуляю по чужому берегу… а по ночам работаю танцовщицей в ночном клубе…
И все печалюсь тоскую по моей сгоревшей деревне, хотя там все сгорели, кроме меня… а я все тоскую по мертвым…
Мои мать и отец сгорели от пьянства, а дед и бабушка — задохнулись споткнулись навек в лесных пожарах, охвативших, объявших Россию, покорную бесам… Когда бесы берут власть — безмолвные люди и безвинные леса горят…
О Боже…
И она стоит и глядит на меня…
И чудится мне от одиночества и жары густой дремной апельсиновой, что она шепчет мне:
…Возьми возьми… позови… кликни… пожалей… утешь меня меня… мя…
Я же русская твоя… нынче все русские — беженцы погорельцы… вселенские…
Нынче русские стали цыганами и потеряли любовь друг к другу, ищем ее в других странах и народах…а без любви мы все, русские, погибнем… рассыплемся по миру, как бездомные нищие…
Сказано Апостолом: «Несть ни эллина, ни иудея…»… ни русского…
Но вначале надо стать эллином или иудеем, или русским…
Если человек не любит свой народ, он не может любить иных, а может только по-рабски завидовать или по-барски презирать иных…
Воистину…
Так говорил мой батюшка, но водка убила его…
О Боже…
Опять чудится мне, что шепчет она… что любит меня…
…Возьми… утешь… спаси меня…
Да поздно мне… да стар я… да что будет с горящими сосками грудями очами, лоном, лядвеями атласными живосеребряными живомедовыми ея, если я позову ее?.. если возьму ее и дитя ее…
Да поздно ли?..
Да разве стареет душа?..
Да разве вечная душа не выше не слаще сладкотленной плоти?..
О Боже…
Я стою рядом с ней и слышу дыханье свое… и ее… и два дыханья станут одно?..
И она глядит на меня и улыбается мне, как некогда мне улыбалась моя мать…
Все матери на земле похожи и все вечны, и райские сады — это сады вечных матерей…
В раю не вечноцветущие дерева стоят, а там матери с распахнутыми млечножемчужными объятьями улыбчиво стоят и обнимают вечно нас…
О Боже… Помоги…
Я гляжу на нее… рядом все… жгуче рядом… перезрело рядом… твое уже… уже? уже?..
Только тронь как напоенный колос в жатном золотом поле… только тронь колос — и он рассыплется златыми семенами…
Только тронь… задень… протяни блаженную спелую дрожащую руку…
Только тронь…
Ах, все врата ее открыты, а я медлю… а я маюсь …
Мне тронуть ее?.. Уйти с ней?..
Я ведь пришел на Кипр встретить смерть, а встретил любовь…
Оставить семью, жену, детей, старых друзей, опостылевшее скучное семейное гнездо, Россию, которую умыкнули оседлали бесы душегубы казнокрады жизнекрады короеды упыри необъятные и сосут кровь покорную православную Ее…
Вот в человеке бьется пять литров крови, но бесы высосали четыре литра и увели в Европу и Америку — и что человек с одним литром крови?..
Это Русь нынешняя…
Бесы оборотни взяли угнали русское золото, лес, нефть, газ, красивых дев, талантливых мужей — и увели за рубежи русские…
И Русь смиренно умирает, а мы безмолвствуем, а «молчаньем предается Бог»…
И Русь стала, как усыхающий Арал со скелетами рыб, кораблей и городов в донном необъятном песке, ибо от него отвели реки питающие…
И древнее море стало горящей пустыней…
И Русь нынешняя со скелетами брошенных заводов, городов, полей, домов, изб — стала вопиющей пустыней…
Река денег русских течет на Запад, а нам остается жалкий ручеек и мы вязнем, бьемся, страждем в нем, и от голода, нищеты убиваем, ненавидим друг друга…
И доколе?.. Господь мой, доколе?
До гроба что ли?.. До Царствия Небесного что ли?..
И русские люди после смерти все идут в рай, в аду они уже были на земле нашей…
И тут утешенье русское наше?..
И тут загробное упованье наше?..
Да что-то я не утешаюсь и не уповаю…
О Боже…
И я устал, измучился, иссох от бесконечных рыдалистых бед, смут, несчастий Родины моей, душа моя переполнилась страданиями и разрушает плоть мою, как река в половодье рушит берега и прибрежные домы…
И я пришел на Кипр, где мечтаю упокоиться в древних монастырях, где течет древлее блаженное виноградное воскресшее Православие вдали от тысячелетней утомительной кровавой русской Голгофы… да…
Всякий русский человек нынче устал претомился наклонился сгорбился от двухтысячелетней Голгофы…
И я устал и пришел на лазоревый Кипр умирать…
Древние китайцы после пятидесяти лет уходили из семьи, из родного города в далекие новые города и там брали новое имя, и творили новую семью, и новых друзей, и новую судьбу…
Иль я буду, как Лев Толстой — этот Лаокоон душной змеиной семьи — ждать 80 лет и, наконец, бежать от семьи в смерть… от смерти медленной в смерть мгновенную…
Воистину говорит Спаситель: «Враги человеку домашние его»…
О Боже!..
Но я гляжу на золотистую трепетливую, как крылья стрекозы, мою…
Мне тронуть, задеть ее?..
Руку протянуть к золотистому спелоплодовому апельсиновому мандариновому обнаженному купальнику ее?..
Ах, все врата ее еще открыты…
Но я опускаю голову словно колос богато обильно перемлелый без косаря клонюсь обреченно к земле…
Тогда она бездонно улыбается мне и трогает коляску, и тихо чародейно чудотворно плывет мимо… шелест крыл стрекозы плывет мимо… навек…
А я встаю на цыпочки и не дышу, чтобы не разбудить жемчужномлечного агнца, который мог стать моим сыном, а она женою…
…О Боже! помоги мне… да Чашу эту младую распахнутую готовую напоить да усладить — да пронеси да мимо мимо мимо…
И она проплывает небесно улыбаясь и навек уходит из жизни моей в золотистом купальнике своем… шелест крыл стрекозы уходит…
Ах, на голове у нее мужская соломенная шляпа, а из под шляпы обильно вьются падают свергаются колышатся серебряно ликуют лучатся белосоломенные выгоревшие до живых жемчугов власы власы колосья тучные русские ее, выгоревшие льны ржи пшеницы, которых не осталось в русском сгоревшем поле поле полях, где один бушует победный острый желчный бурьян сорняк…
Но ее колосья богато маются плещутся по ее лицу, сокрывая его, а в колосьях ее дивных влас живут влажные синь-васильки фригийские русские глаза невинно покорно на меня глядят молят ждут… текут плачут что ли они…
…Ах, возьми… кликни… пожалей… приюти… окрыли… утешь меня… мя…
Ах, прощай… прощай… прощай…
Ах, далеко залетели вы русские живые васильки полевые далеко забежали бежали от Расеюшки родины своей…
Ах живые васильки — вселенские сиротки мои…
И я не смею поднять глаза вослед, а только кротко вижу несметно полукруглые неистово тугие плывущие навек уходящие ядра ягодицы полнолунья луны луны полулуны златистые златистые златистые Ее…
Тугие… гладкие… живые… неслыханно нечеловечески округлые… как двухфунтовые русские зимние яблоки антоновки, которые медово доспевают в соломе зимой, а эти доспели налились под кипрским солнцем…
Ее яблоки на миг отвлекают усмиряют меня… мя…
О Боже…
Тогда от жары и от страха, что она уходит, ушла навек из бедной погоревшей жизни моей, я кричу иль мне чудится от жары, что я кричу:
— Ай! Эй! Ах!.. Ты уходишь… а не сказала мне даже имени твоего… Как имя твое?.. Хоть его на прощанье мне скажи… шепни… прокричи… Хоть имя твое останется со мной…
Тогда она поворачивается ко мне, и в глазах у нее слезы, и она шепчет, улыбаясь увядая уже умирая для меня, смиряясь:
— У меня редкое имя… Меня звать… Россия… Расеюшка… В детстве меня звали Роса… Так меня назвали мать и отец мои…
Они были сельские учителя, но когда школу закрыли, они остались без работы, стали пить… и сгорели от паленой водки, как тысячи русских беззащитных людей…
Но в моей коляске — сынок… Я назвала его Ваня… Иван… Иван Грозный… Он будущий Пророк Руси… Он изгонит бесов из Руси… как Минин и Пожарский… Он отомстит за всех убиенных и обиженных… за весь народ Русский безвинный…
И она улыбается ускользающей таинственной уже нездешней завораживающей райской улыбкой средневековых мадонн…
Мне чудится, что так улыбалась и улыбается Всевечная Богоматерь… Покровительница Руси… Ее Хозяйка…
И она уходит… уплывает…
Но имя ее навек остается со мной…
О Боже… какое дивнотрепетное пшеничнозолотое кроткое святое имя… Россия… Роса… Расеюшка…
О Боже…
Чашу Золотистую колосистую да пронеси… да мимо… мимо… мимо…
Я же приехал упокоиться умереть неслышно в кипрском виноградном блаженном монастыре, а здесь плывет царская земная урожайная колосистая золотистая неупиваемая непригубленная непогубленная непочатая Чаша Жизни сия…
Помоги, Господь…
И что ж Ты воздвигаешь Чашу эту на пути к Тебе…
О, вот бы с Ней обнявшись неразлучно уйти в сладчайшую смерть…
Но что я?..
Спаси Господи душу мою и тело грешное…
И спас…
И Чаша прошла…
И все врата ее закрылись навека…
Но может быть будет вечная встреча Там?.. Там?.. Там…
О Боже…
…Но этой лунной ночью на Камнях, на песчаном брегу, где выходила и выходит из волн вечных вечная Афродита-Киприда пенная лунная вечнонагая…
Но этой лунной ночью ночию нощью я расстилаю свою вольную рубаху на горячем песке прибрежном шелковом и она сразу подрубленно перезрело перемлело радостно необъятно ложится на рубаху горячую мою разметав распустив разбросав во всю вселенную перезрелые а юные плоды ея…
И я наг и она нага
И я закрыв переспелые глаза мои тихо осторожно бережно льстиво отуманенно сладимо бредово ложусь восхожу на плоды ея…
Покоюсь на плодах ея… а потом воздымаюсь до райских звезд, а потом опускаюсь до адовых подземелий…а потом бьюсь вьюсь на плодах ея как горная бессонная река на камнях…
И мы течем в ночи лунной как два бешеных ручья
А потом как одна бездонная жемчужная медовая река
И все врата ея открыты и я вхожу во все врата ея
И я объял ея и она объяла меня мя
И я узнал ее как вечный муж
И она узнала меня как древляя жена
И я вхожу во все врата ея но не трогаю кишащие млечные сиреневые миндальные медовые соски ее, потому что они принадлежат агнцу ее… будущему Пророку Руси…
Жено!..
Но у нас будет наш агнец, возлюбленная моя, потому что от таких лунных пианых ночей раждаются солнечные дщери и сыновья…
И она вся ответствует покоряется мне
А потом волна набегает и омывает нас…
А потом мы восстаем от песка и не разлепляясь не разлучаясь не разъединяясь слипшись сойдясь смиряясь насмерть входим в волны…
И два стали одно
И мы входим в волны и омываемся в волнах
И нет на земле и не было в жизни моей роднее ея
И не было круглее слаще лунных губ ее в губах моих! и лунных куполов грудей в устах моих! и лунных ягодиц ея в перстах моих!
И не было слаще родней лунной вселенской души ея
И где ея душа, и где моя душа — не знаю, не ведаю, не чую я я я…
Ты? ты? ты?.. я?.. я?.. я?.. Где ты? Где я?..
О Боже…
И я зарываюсь в золотой сеновал влас ее и как дитя радостно сладко рыдаю…
И я пришел на Кипр умирать а вот с возлюбленной моей омываюсь услаждаюсь в жемчужных медовых малахитовых волнах волнах волнах…
О Боже! что теперь? куда куда куда…
И вот я прожил долгую грешную жизнь, и любил многих жен, и сотворил много чад, и пил вино любви с возлюбленными пылкими, мудрыми другами моими, а любви не знал…
И вот встретил ее перед смертью… но она навек ушла…
О Боже…
И я один на лунных Камнях…
…Я иду к морю, раздеваюсь, вхожу в морскую мягкую шелковую податливую вечную виноградную хмельную неоглядную блаженную животворящую, полную жизни утробу мякоть доисторическую дочеловечью теплынь, не дающую прохладу телу и отдохновенье душе…
Плыву…
Долго…
Берег теряется зыблется тонет вдали…
Зачем мне берег?..
Если она навек ушла…
…Я хочу блаженно умереть во кипрском виноградном монастыре
Махерас
Чтобы душа моя уставшая от бесконечных русских снегов и бед
Обрела в исходе виноград вертоград
Да купалась аки дитя после ледяных прорубей в лазоревых виноградных вечнопианых вечнохмельных волнах
Где жива осиянна струя Иордана в которой Святой Иоанн
Крестил окроплял Вечного Отрока Христа…
Светлой памяти Евгения Головина, который бродил и бродит в двух мирах, а мы, слепцы, печалимся о нем…
…Девство Девы, Чистота Человека — выше жизни, Выше смерти, выше Самого Творца…
…Ах, ветка персидской сирени… майской медово лиловой сирени…
И златые пчелы налипли и пьют меды ее и не уходят когда ты нежно бережно хлестнула тронула задела дрожко меня по горящему лицу моему грешному… алчущему…
Но это уже было в мае, а мы встретились в феврале…
Ах, девочка, юница, как же рано расцвела ты на улицах моего родного азиатского ранневесеннего города Душанбе…
Ах, откуда у тебя ветвь розового ходжентского канибадамского миндаля, летящая по весенним талым улочкам моего родного колыбельного Душанбе, где я бреду, плыву, лечу, витаю по плывущим улочкам, где я уже зрело млад, а ты еще недозрело зелена юна…
Я уже седой поэт, я приехал вернулся из лютой Москвы ненадолго в родной такой маленький неказистый кривой блаженный городок Душанбе…
А ты еще школьница в форменном коротком платьице с белым фартучком летучим и две косички льняные русские вьются спадают плещутся по твоим кошачьим чутким ушкам по сиреневым талым глазам шалым твоим, слегка раскосым от пыли азиатской…
Азиаты азьяты блаженны раскосы глазами от вечной пыли, а бездонны душами от вселенских близких плеяд над горами и пустынями…
И вот я брожу летаю витаю по родным душистым улочкам в поисках распахнутых доверчивых быстропокоряющихся переспелых дев и жен…
Я древний умелый охотник на вешних дев и жен, как все поэты, бродящие в садах жен…
Весна — пора любовных охот… у оленей осенью гон, а у человеков — весной, а у поэтов — весь год…
И вот я бреду брожу по пахучим улочкам в поисках пахучих лакомых открытотелых запутавшихся дев и жен, а встретил недозрелую школьницу-юницу… тебя, тебя, тебя… айхйяяя…
И я люблю творить из спелых дев неумелых недозрелых сладчайших жен, жен, первожен, а тут встретил тебя и споткнулся замешался… замаялся, как охотник без ружья… увидевший дичь близкую сладкую покорную…
И в горячительных туманных дурманных твоих нежнольющихся руках — ветвь канибадамского розового миндаля… миндаль раньше всех цветет в февральских беспробудных снегах…
И вот ты рано расцвела, миндальная девочка розоволикая моя, и вышла на весенние улицы, где бродят девы готовые стать женами…
А ты средь них миндальное дитя, дщерь, агница, ветвь юная розоволикая моя… агнец доверчивый средь вешних волков…
Кто пустил тебя на эти улицы
Где матушка и батюшка твои
Где братья сестры заступники первомладости твоей…
Кто дал тебе ветвь первоминдаля миндальная девственница моя…
…Ах, тогда она шепчет, качая ветвью миндаля у лица моего:
— Мы с моим женихом поехали в Варзобское ущелье за первыми цветами миндаля в снегах, но там с горы сорвался сошел камнепад и бросился на нас…
И мой жених меня оттолкнул под скалу и спас, а сам бросился на камнепад и загородил меня… и куст цветущего миндаля…
С той поры я хожу с ветвью миндаля… а потом — с веткой варзобской персидской сирени… О Боже… а что я… Она еще миндальная розовая ранняя раненая
девочка невеста, а уже ранняя миндальная снежная свежая вдова…
И с этой раной она вышла в вешний город, чтобы эту рану залечить забыть…
О Боже… а тут я… А куда я?.. куда меня влечет ранняя талая миндальная весна?..
О Боже… что я?.. куст расцветший талый хладный во снегах?..
А?..
А я в дыму чаду весенних родных первобытных колыбельных улиц родимых моих, где я был розоволикое дитя у колен матери моей, а Пророк говорит, что «рай находится у ног наших матерей»…
А я вспоминаю слова древнего шейха Саади, словно и он нынче вышел на вешние текучие душанбинские улочки из райского сада из вечножемчужного савана своего: «О, отрок, всякую весну начинай новую любовь… забудь о прошлой любви… зачем тебе перелистывать прошлогодний календарь…»
А?..
О, весной ранней можно встретить в дымчатых сиреневых сумерках даже давно усопших — так велика загробная тоска их по земле… а наша — по небесам…
О, шейх, о странник двух миров, о, уставший от бессмертья…
И вот я устал от жизни, а ты — от вечности…
И я ищу на родных улочках новую весеннюю любовь, но знаю, что весной она скоротечна, как цветущие персики и урюки, объявшие мой родной город…
А?..
Весенняя лихорадка, гон человеков, спячка, болячка, горячка, любовь двуединая скачка начинаются, когда в снегах цветет восходит куст розового первоминдаля и кончаются, когда у реки Варзоб-дарьи осыплется последний куст медоволиловой крупитчатой зернистой персидской варзобской сирени…
О, как люблю я вдыхать смаковать твои соцветья медовопереспелые…
О, я готов отведать съесть их сиреневость их густо пьяную истомную сомлелость!
Сирень опала, любовь увяла…
О любовь весенняя!.. Куда ушла ты?..
От снежнорозового куста первоминдаля до медоволилового куста осыпчивой персидской сирени — любовь вода талая весенняя твоя!.. да!..
И ты торопись!..
Беги!.. Люби! Хватай! раздевай! пылай! беги!
Как все вешние бешеные нагорные ручьи, как все глиняные бушующие реки, сели, камнепады, пылай! страдай! умирай! восставай!.. воскресай!..
Пока бегут твои маковые пианые жилы вены как талые мускулистые бугристые ручьи… Ииии!..
Айхххххйя…
О Боже!.. Что я? Куда я?..
Куда мне деваться прятаться с ней, когда пришла ее пора? ее срок?..
И она ветвью миндаля бродит щекочет трогает глаза мои: возьми! возьми! обними! соблазни! разрушь сладко обреченно меня меня мя…
Если нет соблазна — нет и жизни!..
Жизнь зачинается во грехе как горная река в леднике…
И я беру ее ея за свободную хладную мраморную — весной и мрамор тает — нежнольющуюся руку, в которой нет ветви розовопенного снежного миндаля и влеку ее и она влечет меня…
Куда? куда? куда?.. ах не знаю уже слепо! уже сладко! уже обнаженно хотя мы в одеждах бушующих еще! еще! но уже обреченно знаю я я я… что я наг в одеждах моих и она нага…
И она уже знает, что покорна мне необъятно наго в одеждах своих…
А весной и бушующие ручьи наги, это зимой они бредут в одеждах льда льда…
… Любовь — это смерть одежд…
Любовь — это нагота надежд…
…И мы бежим по талому спелому родному городу моему в жажде сбросить тяжкие одежды наши, как сырые кишащие змеи весною сбрасывают теряют шершаво жемчужные щекочущие кожи чешуи свои…
И прибегаем на окраину, где в глиняной сырой кибитке живет мой тысячелетний Учитель любви глинник, гончар, древний мудрец армянин Аршалуйр Саркис Вартапед…
И мы вбегаем в кибитку его, где он лепит кувшины кумганы и райских птиц расписных…
И он весь в глине творенья, и он сыро первозданно плотоядно обнимает нас скользкими плывущими глиняными руками…
И мы становимся глиняными покорными, как будто он вылепил и нас из своей всхлипывающей глины, как птиц глиняных его и кувшинов…
И он наливает таджикского шахринаусского рубинового вина тягучего в глиняные чаши…
И мы пьем вино вязкое дремучее падучее маковое и становимся маками афганскими нагими…
И соприкасаемся губами и руками, готовыми для соитья макового…
Живой текучий плодоносный пурпур рубин гранат струится бьется в венах наших… и готов порвать их…
И мастер Аршалуйр Саркис тысячелетний мудрец вдруг опьяненно стонет вопиет шепчет дрожащими глиняными рубиновыми губами:
— О, Творец! Необъятный Гончар мирозданья! Я тысячу лет искал такую натурщицу!..
Да это же Нефертити! Хатшепсут! да это ж древнеегиптянка… таких равнобедренных тугобедренных тел! таких человечьих геометрий уже нет на земле…
Когда Творец лепил первочеловеков — Он не хотел разницы между Мужем и Женой…
И потому у отроков были тела дев, а у дев — отроков…
Но потом Творец дал груди и лоно бездонное кишащее — деве, а отроку — фаллос, исполненный семян, как Сахара песков…
А потом человеки в блуде перемешались и не стало красивых чистых тел как были в древности… нет чистых рас…
Ах, разденься древнеегипетская девочка-юноша, не стыдись, не бойся меня… Я уже стар… я только полеплю тебя… ты станешь вечной из глины моей… Разве ты не хочешь быть вечной, быстротленная девочка-мальчик моя?..
О Боже!..
Она глядит на меня, и ждет, чтобы я сказал приказал ей, и я шепчу…
— Разденься… он просит тебя… он не тронет тебя… а только полепит тело древнеегипетское твое… откуда оно у тебя… А?..
Как имя твое?.. Хатшепсут?.. Нефертити?.. Неферт?..
Айххххххйаааа…
Тогда она снимает школьное тугое темнокоричневое платье с белым, как полевая ромашка, фартучком и ложится стыдливо наго на живот на бухарский древний ковер…
Она вся ослепительно осиянно жемчужная! она вся альпийская нетронуто испуганно снежная! она вся словно из слоновой кости гладкая!.. ладная… лакомая… нет следов на снегах девьих альпийских ее…
Жених ее оставил девственной ее…
О Боже больно очам моим от этой нагой девственной жемчужности!.. О!.. Боже… дай мне не тронуть ее!.. не разрушить девьего гнезда ее…
И тут Аршалуйр Саркис меткоглазый медово бешено шепчет, лепечет:
— Гляди, гляди, поэт Тимур Зульфикар!.. это же великая малая скульптура «Ложка Фараона возлежащая»… из вечной нежной берберской слоновой кости…
За одну такую Ложку в Древнем Египте отдавали слона…
Айхххха!..
…Вот она возлежит на животе и серебрятся дивные спелые ягодицы полулунные неслыханные ее…
И бедра ее напоенные тугие жемчужные, а плечи
— прямые, острые, длинные, юношеские, как у эллинских атлетов…
А икры ног ее, как нильские полные спелой крупитчатой икры рыбы, а персты на руках и ногах извилисты, как святые прирученные алмазные змеи фараоновы «фи»…
А груди, сокрытые под изогнутой, как монгольская тетива тугой узкой спиною, как начертанные две малые пирамиды Хеопса, но те Пирамиды мертвые, а эти яро бездонно живые, и с них снимал лепил Пирамиды Верховный Архитектор Древнего Египта Жрец Камня Инени…
И в них, в этих живых пирамидах, поэт, ласкатель ублажатель дев и жен, твоя тайная могила сладчайшая сокрыта… как золотое погребальное покоище Фараона Тутанхамона…
Айхххйя!..
Ах Ложка Фараона!.. Возлежащая… Плывущая в вечность…
И фараоны всех ХХХ Династий необъятной пустыни Сахро, Сахары пили хлебали смаковали этой Ложкой ночное пальмовое вино любви! вино бездонного, как священный Нил, соитья…
И потом фараоны истощившись изойдя в соитье уходили с этой Ложкой в Пирамиды вместе со священным шакалом Анубисом-Осирисом древнеегипетским Богом Царства Мертвых Ут Имиут Дуат…
Айх!.. А Творец явил соитье только для деторожденья…
А соитий должно быть в жизни человека столько, сколько у него детей… не боле!..
А Фараоны и Династии сладострастно нарушили Закон Творца…
О, эти великие вечные Иероглифы Древнего Бессмертного Египта! истаявшего от неумеренных соитий как караван в бушующей пустыне…
Так погибали все Династии, все Фараоны, все Имперьи, все Цари, но не Пирамиды!.. Но не Ложка Фараонов!..
Ка! Ра! Птах! Гор! Бог Тот с главою Ибиса!
О!.. Ойххххо!..
Я так скучаю по Вам в этой безбожной нынешней языческой иудейской русской пустыне!..
А иудеи — хозяева земли — вышли из пустыни и насаждают всюду пустыню…
А я хочу к Вам…
И вот Господь наслал на меня эту Живую Ложку Фараона!..
Возлежащую плывущую в вечность наготрепещущую плодовую раскрытую для любви… для бесконечного соитья, погубившего Древний Египет…
О Боже!.. Лоно жены рождает, но и губит… как вино в избытке…
Айххха!.. И меня погубит Она… если погубила Древний Египет…
…И вот Аршалуйр Саркис Армянин тысячелетний, который свежо помнит Пирамиды и Фараонов, лепит творит из покорно оживающей всхлипывающей белой глины дивную осиянную Ложку Фараона, и, сотворив, радостно уходит, не помыв даже руки святые от глины покорливой допотопной дочеловечьей!..
Ах, так Господь лепил человеков и мертвая глина затрепетала залепетала от Его Дыханья и Трепета…
Он передал нам, в нашу глину Свое Боже Дыханье… Айххха…
А Руки Творца всегда в глине…
И Аршалуйр шепчет прощально уходя, умирая радостно:
— Я тысячу лет искал эту, утраченную во времена Пирамид и Фараонов, Красоту… Я любил, я искал, я лепил, я мял, я перелюбил, я перелепил тысячи нагих сладчайших жен… Я бродил в несметной библиотеке-музее жен нагих, но Ее не встречал… я смертно устал…
Но не мог умереть, ибо Ее искал…
Но вот встретил Ее… и сотворил на века в редкой бухарской белой снежой глине Ее…
И теперь, счастливый, я ухожу умирать на старинное армянское самаркандское кладбище… пока дойду до кладбища — умру и сам себя похороню…
Прощай, поэт… береги ее…
Помни, что дервиш Ходжа Зульфикар сказал: «Девство Девы, Чистота Человека — выше жизни, выше смерти, выше Самого Творца…»
И Аршалуйр Саркис радостно покидает кибитку и землю…
Навека… уходит туда… и ждет нас…
А мы остаемся в глиняной кибитке, и Две Ложки
Фараона глядят на меня — одна — глиняная, другая
— живая… И живая манит меня и она — о Боже! дай мне не тронуть ея!
Но она переворачивается тихо перезрело полноводно налитая на спину…
И древнеегипетские неведомые нездешние уготованные блаженные несметнопритягательновлекущие фараоновы прямые плечи пирамидальные персиковые груди лядвеи бедра и алое лоно бездонное родильное и алая сладчайшая рана вечнотекучая узкая трещина тропинка в вечность колыбель необъятного человечества глядят на меня…
Айххххйа!..
И она вдруг улыбчиво томительно покрывает школьным платьицем с белым фартуком курчавую ситцевую простонародную древлерусскую детскую головку свою, а на алое жемчужное лоно свое кладет ветвь серебряную миндаля — хладное серебро цветов переплетается перекликается с живодышащей алостью…
И ветвь миндаля — одна ограда стена девственности ее…
И она шепчет, шепчет и шепчут древнеегипетские девьи плоды ее:
— Снимите возьмите с меня ветвь миндаля и берите меня… услаждайтесь мною… Фараон повелитель пловец мой…
Я твоя Ложка… я твой Нил… я твоя вода… плыви в меня… плыви во мне…
Я твоя Хатшепсут… Ты — мой Тутмес…
…И тут она захлебывается, лепечет, как младенец, и из нее идут древние пирамидальные иероглифы допотопные тайные жреческие Слова, которых никто не знает на земле, а знают только в небесах…
Уйяхххйх!..
О Боже…
Разве я оставлю Подарок Фараонов? Ложку Любви Вечной?.. О Боже!..
Ойхххйя!..
…И я покорно вспоминаю слова, шепот древнего суфия: «Мужи яро трутся, тщатся, тянутся к лону жены ибо они вышли оттуда, и как человеку не стремиться к месту рожденья своего? к перводому алому сладчайшему своему? к дому, к люльке детства своего?.. к колыбели своей?..
Лоно жены рождает… но и губит…
Но я ли трону бутон ее?.. я ли разрушу колыбель мою?
О Боже!..
…Много лет прошло…
Давно я уехал из родного города Душанбе, где в гражданской войне братья слепо хищно алчно поубивали братьев, а русские — стали изгнанниками на Русиизгнаннице, когда кучка бесов разрушила страну, где люди любили друг друга, и богатый вор не притеснял, не гнал в могилу доверчивого работящего ограбленного бедняка…
Много жен и дев возлюбил я в долгие дни грешной жизни моей…
Многих забыл и многих живо помню благодарно и поминаю в последние дни земной жизни моей… нет ничего слаще на земле, чем перебирать, вспоминать, смаковать возлюбленных своих перед смертью… и они отгоняют смерть… ненадолго…
О Боже! Как же много любви надо человеку в жизни его и как мало ему дано, но мне Господь дал много…
Но вот смерть приблизилась ко мне и многих зыбко забыл я в муках уходящего тела моего, а вот Ложка Фараона все чаще приближается ко мне…
И раньше, во многих туманных днях и ночах жизни моей, чудилось мне, что вот я вижу Ее в сумерках близ дома моего, близ жизни моей…
И ветвь жемчужно-розового миндаля мерцала и мерцает хладно недоступно в туманах и сумерках жизни моей…
Всегда чудилось и чудится мне, что Она бережет стережет меня, как только мать берегла и стерегла меня в детстве моем…
Как Богородица охраняла оберегала и охраняет оберегает в веках Русь Святую…
О Боже! Девочка древнеегипетская… пришелица дивная моя!
Ложка Фараона!.. Ветвь снежного раннего миндаля!..
А я ведь так и не узнал имени твоего, девочка моя… древняя египтянка русская моя…
Прости меня! меня! меня! прости мя!..
Но!.. как же назову? закричу? окликну тебя?.. когда будет встреча, встреча вечная там… там… там… в райских вечноминдальных садах?..
…Когда великий поэт умер лютой русской зимой, в нищете и безвестности, в нищей обобранной России, уже забывающей Святое Имя Свое от ига бесов пришлых, и нищая журавлиная стайка друзей и родных похоронили его в нищей могиле, на нищем икшанском погосте — то через несколько дней под самодельным свежим крестом на свежем снегу встала легла явилась ветвь розовопенножемчужного миндаля…
Редкие пьяные посетители погоста решили, что это бумажные мертвые цветы…
Мертвым в нищие мертвые времена дарят мертвые цветы…
Но это были живые…
О Боже!..
…Ложка Фараона…
Безымянная вечная возлюбленная моя в двух мирах…
Это Ты…
Оттуда…
За мной…
Пришла…
О Боже!.. а я ждал…
Мы возьмем со снега миндальную ветвь
И пойдем с тобой к Пирамидам
И дальше
К забытым Богам…
— Кто долго странствует по миру — тот может встретить тех, кто давно умер, и тех, кто еще не родился…
В странствиях исчезает Время…
И потому люди любят странствовать…
…Ах, детство — океан чувств… а у меня пустыня-сахра, а пустыня — лишь океан песка…
Раннее дымчатое прозрачное плывущее утро… Утро сиреневое… Утро машущих павлиньих хвостов…
А потом солнце убьет выжжет все…
Детство — это утро павлиньих хвостов…
А потом время превратит павлиньи хвосты — в куриные… аайхххйя…
Мальчик в долгой рубахе-дишдаша, босой стоит на бархане и глядит в пустыню Руб аль Хали…
Мальчик-ульд стоит у родного шатра-хейма
Мальчик чутко стоит озябшим столбиком как песчаный сурок у норки
Но это не сурок
Но это не мальчик
Это Пророк
А Пророк не стоит как сурок а летит как орел
А Пророк не говорит а речет навека… как режет на камнях…
А Пророк видит не одну пустыню Руб аль Хали… Он видит все пустыни вселенной… все пустыни помещаются на Его ладонях…
Айхххйя…
Караван с шелком и мускусом уходит в Сирию…
Караван его родного дяди Абу Талиба…
…Ах, дядя, возьми меня с собой… возьми…
Все еще спят в Мекке, но я не сплю… я всю ночь не спал… ждал…
Я знаю, чую, что утром уйдет кафиля-караван…
Еще ночная роса лежит на необъятных песках…
Детство — это утренняя роса… быстра…
Ах, бродить босыми ступнями по влажным текучим пескам!
Пески текут нежно проваливаются под пятками моими и ножными пальцами…
Пески щекочут ноги мои…
Я люблю пески… Пески по-собачьи ластятся ко мне… ласкают меня…
Как матерь мама умма Амина бинт Вахб моя из летучего племени древнего Саад ласкала меня в люльке и потом в кроватке моей мекканской…
О Аллах!..
А потом меня отдали кормилице Халиме бинт Абу Зуайб…
Ах, блаженны соски ее питающие
Ах, тогда я понял, почуял, что в мире нет чужих сосков, чужого молока, чужих человеков…
А все родные…
И вот умма Амина умерла, стала песком, когда мне было шесть лет
А отец мой Абдаллах ибн Абд аль Мутталиб умер, стал песком, когда я покоился во чреве матери
И вот уже во чреве матери я стал полусиротой
И вот уже не ступив на земной песок я стал полусиротой…
А потом через много лет прозрев — я скажу: «Рай находится у подножья наших матерей…»
О Аллах! Я до шести земных лет бродил в раю — у ног жемчужных матери Амины моей
О!..
Но потом и она стала песком и ноги жемчужные райские ее стали песком
Поистине, ноги, бродящие в песке, становятся песком…
Пустыня — это кочующий необъятный прах усопших человеков…
Пустыня — это бескрайний караван-кладбище-мазар, где кости верблюдов переплелись перемешались с костями человеков…
Смерть делает всех равными, а жизнь — нет…
Значит, смерть справедливей, выше жизни?
И пустыня слаще оазиса?
И я хочу уйти в пустыню… в Смерть?.. в царство справедливости?
Но!.. Я хочу отделить кости верблюдов от костей человеков…
Но!.. Я хочу отделить тленных язычников идолопоклонников от вечных верующих в Единого Аллаха…
Но!..
Но есть Слова, которые воскресят вернут мертвых…
И эти Слова у Аллаха…
И Он скажет мне Их?..
И я верну усопших из песка?..
О Аллах!
Но когда?..
О!.. И!..
И тогда мой дед Абд аль-Муталлиб ибн Хашим стал мне матерью и отцом
Но потом и он ушел и стал песком… и стал пустыней…
О Аллах, мне тогда еще было восемь лет, и я не знал, не слышал через лай шакалов, и стоны верблюдов, и шелест сыпучих барханов, и плачи матерей погибших воинов-корейшитов — что Ты — Всевышний Вечный Отец мой…
И Ты тогда еще не говорил со мной…
А только с небес шептал, но я, слепец, еще не слышал Тебя…
Я еще не всех родных текучих быстротечных потерял, чтобы услышать Вечного Тебя…
О Боже!.. А в кого верит Сам Творец Бог — Повелитель всех миров?
Иль Он верит в творенье Свое — взявшееся из кровяного сгустка — в человека?
О Боже! Иль моя душа стремится струится в запретные края, где нет Всевышнего… а есть ли такие края?..
Тогда умри, усни, бессмертная душа моя…
…Ах, дядя Абу Талиб, родной… Я заблудился без Аллаха… Я не спал всю ночь… и вот заблудился… устал…
А караван уходит, но верховная верблюдица останавливается близ шатра моего и выпукло слезно текуче глядит на меня… жалеет меня…
А кому на земле жалеть меня, когда мать, отец, дед покинули меня…
И вот верблюдица жалеет меня…
Ах, дядя Абу Талиб, она хочет взять меня с собой, а ты не хочешь…
Элиф… Лам… Ра…
О Аллах!..
Она чреватая, беременная, у нее сосцы гранатовые, напоенные, как жгучие лозы весенних диких каменистых виноградников близ горы Хара, где впоследствие явился мне Ангел Гавриил с Письменами Аллаха…
И вот сосцы верблюдицы, как обнаженные корни старой акации, болят, мучают ее, и она глядит на меня, и ей чудится, что я ее новорожденный верблюжонок и хочу взять сосцы молочные припухлые ее, и она меня зовет…
А я вспоминаю блаженные святые вселенские сладчайшие, как персидская халва, соски кормилицы моей Халимы…
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван твой…
Я всю ночь не спал
Я знал, что утром уйдет караван растворится разбредется в песках в песках как рыба в океанских волнах…
Еще раннее утро, еще звезды на небе иссиня лазоревом стоят текут
Ах, как хочется утром спать, но я не спал…
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван
Ах, дядя Абу Талиб, а ведь звезды это Письмена это Знаки это Иероглифы Бытия… и небытия…
А.Л.М. Айхххххйя!
Но Чьи это Письмена?
Кто в небесах их посеял, поставил, начертал? А? А? А?..
А я знаю — Кто Их начертал…
А если бы были у меня отец и мать — я бы еще не знал…
Необъятный Творец быстрей открывается сиротам…
Господь Миров Аллах любит сирот…
Элифъ… Ламъ… Мим… Ра…
Айххххйхйааа…
О Аллах!..
Как много насыпано в Чаше родной пустыни Руб аль Хали песка песка песка…аааааа…
А ведь пески — это рассыпавшиеся падучие звезды…
Когда рассыпаются звезды — в реках песок прибывает…
Когда палых звезд — множества — пустыни тогда насыпаются…
И потому верблюды звездопады любят…
Любят верблюды на звезды глядеть…
Чуют они, что пока падают звезды и рассыпаясь становятся песком пустыни — колыбели верблюдов не иссякнут…
Так Господь соединяет два мира — мир звезд и мир песков… мир живых и мир мертвых?.. А?..
И что же верблюды чуют эту связь — а человеки не чуют?..
Ах, дядя Абу Талиб, а ведь и звезды, и верблюды, и пальмы, и необъятные барханы, и человеки, и звери — это живые, кочевые Письмена, Знаки, Иероглифы бытия…
Но чьи это Письмена? Как прочитать Их?..
Кто на земле и в небе поставил, начертал эти Письмена…
А я знаю — Кто Их начертал…
А вся пустыня Руб аль Хали — это кочующие песчаные горбы песчаных верблюдов…
Элиф… Лам… Ра… Да? да? да?
Пустыня — это бродячий несметный многогорбый
Верблюд… Да?..
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван, в пустыню, в царство песка…
Куда ушли мой отец Абдаллах, и матерь мама умма Амина, и мой дед Абд аль Муталлиб ибн Хашим, который сладко обнимал меня и гладил по спине, где таится Знак Пророка, и щекотал душистой смоляной бородой с запахами ливанских масел и берберийских эфиопских мускусных смол…
Айхйяяяа… Ах, дядя мой родной Абу Талиб, возьми меня в караван твой…
Ведь когда умер мой отец и стал песком, я стал полусиротой…
А полусирота — это птенец с одной лапкой и с одним крылом — и вот он прыгает тщится по земле мекканской каменистой и каждый камень — смерть его, преграда неприступная…
И полные птицы смеются над ним…
И всякая змея жалит его…
И клюют птицы беспомощного неполного его…
Ах! Айхйа! Элиф…Лам…Ра…
Ах, детство — это океан сладких летучих душистых томных чувств, это дамасская духовитая лавка медовых сладчайших пряных целебных обольстительных смол, головокружительных дурманов, масел, мазей, вин, духов…
А у меня была каменистая пустыня белого саксаула и верблюжьей колючки…
А…
А потом ушла Амина мать умма моя и стала песком, а я стал птицей без крыл и лапок…
Но мой дед Абд аль Муталлиб стал моими крылами и лапками, но потом и он стал песком…
А… Элиф… Лам… Ра…
Иль все на земле становится песком… А?..
А теперь ты, дядя Абу Талиб, стал мне матерью, и отцом, и дедом, и лапками, и крыльями птенца… алиф… лам… ра… Айхйааа…
И что же ты не хочешь взять меня в караван твой, в пустыню, когда все родные мои стали песком и я хочу в пустыню, к ним…
Не навсегда, а только — на краткое свиданье упованье…
Айхххххххйях…
И вот гляди — караван твой остановился нежно, свято споткнулся около шатра моего и не хочет идти без меня
И караван стал упрям и недвижен, как потный осел, и не хочет идти без меня
И верблюдица чреватая с огненными жгучими сосцами легла близ дома моего и не хочет идти без меня
Айхйахйа… Элиф… Лам… Ра…
А как верблюдица не боится в пустыне плод рожать?..
А как Пророк не страшится в пустыне тленных язычников раждать ронять Божьи Вечные Слова?..
Ах, дядя Абу Талиб, возьми меня в караван, в царство песка, куда уходят человеки, куда ушли мои отец, и мать, и дед…
Но если они ушли в песок и стали песком — то они вернутся из песка, и вновь станут человеками…
Есть, есть такие Слова, которые вернут их из песка…
И эти Слова у Всемогущего Аллаха…
Но Он скажет шепнет Их нам?.. Ах…
Ах, дядя Абу Талиб, самум, буря, мгла в пустыне вернут усопших нам, ибо самум веет в Двух Мирах и соединяет Два Мира — земной и небесный…
И если ветер выдувает выносит усопших из могил их — то он и возвращает их… на миг? или на новую жизнь?
И знает только Повелитель всех могил и всех песков всех пустынь…
И вот в пустыне они с улыбками на ликах родных явятся нам нам нам….
Но ненадолго… но мы успеем их обнять… и почуять дыханье родное, которого не хватало в детстве нам… нам… нам…сиротам…
Кто долго путешествует, бродит по земле — тот встречает давно усопших и тех, кто еще не родился… и потому люди любят путешествия…
Тут Всевышний смешивает времена…
И будущее и прошлое — становятся настоящим…
…Тогда Абу Талиб плачет блаженно, хотя он воин бесслезный, как пустыня безводная…
Тогда Абу Талиб подумал со сладким страхом:
— Если Ему подчиняются верблюды, если Ему внимают караваны — то что будет с человеками?.. Тогда Абу Талиб шепчет:
— Мухаммад… родной… мальчик… Кто сказал Тебе эти Слова?..
Тогда Мальчик показывает дрожащими перстами на небеса:
— Он сказал!.. Тогда Абу Талиб потрясенно уязвленно шепчет:
— Пророк…. Пророк… Пророк… Еще Мальчик — а уже Пророк…
Тогда Абу Талиб вспомнил слова матери Мухаммада Амины бинт Вахб: «Когда я забеременела им, то увидела, что из меня вышел Свет, который осветил мне дальные дворцы Бусры на земле Сирии… Я устала, радостно изнемогла от Света Этого…»
Тогда Абу Талиб вспомнил, что когда родился Мухаммад — дворец Кезры Ануширвана Хозроя Великого, который царствовал сорок семь лет и восемь месяцев — дворец Хозроя в Ктезифоне пошатнулся, как от страшного землетрясенья, и четырнадцать башен его разрушились и стали песком…
…А что будет со мной, с беспомощной плотью моей, если четырнадцать Башен стали песком…
Тогда Абу Талиб воспомнил, содрогаясь сладко, жертвенно, обреченно, блаженно, что в День Рожденья Мухаммада священный Огнь огнепоклонников иссяк и потух, несмотря на неусыпную ярость магов, хотя они бросали в Огонь даже одежды свои, а иные — и тела свои огненные ярые…
А озеро тысячелетнее Сава высохло, обмелело, словно летняя лужица в горах Хира…
А великий персидский мубед увидел сон, будто арабские кони и верблюды, пробежали победоносно всю Персию и копыта их горели алмазным пламенем…
А потом они захватят весь мир и не утратят огнь копыт… И не утеряют святой пыл божиих прозревших душ, душ, душ…
Тогда Абу Талиб воспомнил грядущие Слова Пророка:
— Когда Я вместе с братом моим пас ягнят за нашими домами, ко мне пришли Два Мужа в белых, как сахарные пески моей пустыни Руб аль Хали, одеждах, которых я не видел на земле средь человеков…
У них был золотой таз, наполненный усыпляющим льдом…
Они взяли Меня нежно и разрезали развалили разъяли раскрыли как книгу живот Мой.
Взяли сердце Мое, и разрезали его, и взяли, отобрали из него черный сгусток крови и бросили его на тихие пески…
Потом они промыли сердце Мое и живот текучим целительным льдом…
Потом один сказал: «Взвесь Его с сотней человеков из народа Его…»
И Я перевесил…
Тогда он сказал: «Клянусь Аллахом — если ты взвесишь Его со всем народом — Он перевесит…»
…Тогда Абу Талиб воспомнил, что кормилица Мухаммада Халима дочь Абу Зуайба взяла Его к соскам своим кормильным колыбельным млечным в засушливое время, когда вымена верблюдиц, овец, ослиц, кобылиц были высохшими, как солончак, как гроздь сухого винограда
И вдруг! Враз! вымена наполнились, набухли густым молоком и напоили, напитали многих умирающих и трудно стало животным носить такие избыточные живые бурдюки-вымена молока…
А когда Халима с Младенцем села на старую ослицу свою — ослица радостно помчалась, обгоняя иных кобылиц и опуская оставляя их в дорожной пыли, пыли…
И вот засушливые вымена наполнились крупитчатым, густым молоком…
А головы человеков язычников исполнились Божьей благодати
Потому что рядом с Пророком текут реки млека и восстают забытые Вечные Слова Письмена Пирамиды Храмы Звезды на земле и в небесах…
И дряхлые седые мудрые ослицы обгоняют беговых безумных гонных пенных опьяненных кобылиц, оставляя им слезную пыль, пыль, пыль… Аййх…
Тогда Абу Талиб, воспомнив эти Знамения Чудеса, а человек быстро забывает о чудесах, тогда Абу Талиб бросается на колени пред коленями Мальчика:
— Пророк! Я собрал этот караван для Тебя… Чтобы Ты вернулся к божественным Знамениям Чудесам… Ибо без Чудес жизнь — это летучий песок, прах, верблюжья колючка, саксаул, сорняк…
Чтобы Ты встретил в неоглядных святых родильных песках вновь живых Твоих: отца, и мать, и деда своего… и других усопших…
И на миг перестал быть сиротой…
О Аллах!.. Может, и я встречу там усопших моих…
О Аллах…
О Мальчик… сирота… Пророк…
А потом Ты испьешь из Родника Семьи и полю
бишь Океан всех Человеков на земле И станешь им отцом, и матерью, и дедом, и братом, и сестрой…
И Всевышний Аллах станет для Тебя и для всех человеков — Бессмертным Отцом…
Айхйяяяя…
Абу Талиб с тайным священным страхом поглядел на худенького бессонного Мальчика в долгой рубахедишдаша…
…Ах, верблюжонок, как Ты понесешь на своих двухстах сорока восьми хрупких косточках и нежных жилах сосудах человечьих скоротечных — груз всех земных караванов?..
О, как человек тленный носит вечный Огнь Дар Костер Вечного Аллаха?
Но!..
Но глаза у Мальчика роились горели пылали огнем всех звезд, а долгие доходящие до утренних, уходящих звезд камышовые алмазные персты воздымались к небу и указывали Пути всем человекам и караванам… к небу… к небу… к Аллаху… к Аллаху… к Аллаху…
Айхйаааааа… Аллаху Акбар… Аллаху Акбар… Аллаху Акбар…
Аллах велик и ждет как Вечный Отец всякого тленного из нас…
И тленный становится Вечным.
Айхйхйхааааа…
…А Мальчик сел, взошел на верблюдицу и караван двигнулся пошел…
Элиф… Лам Ра…
О!..
…Мы описали только один День Откровений из Жизни Пророка, да пребудет с Ним Милость Аллаха…
А таких Дней было множество…
Все Дни Пророка были такими…
ВСЕ!..
Откровение о Трех Мирах…Самыми истинными словами, когда-либо произнесенными поэтом, были слова Лябида:
«Поистине, все тленно в этом мире, кроме Бога…»
Смерть — Хозяйка ада — стоит у Врат Рая… Но нет Ей входа…
…Моему Брату Олжасу Сулейменову, который скачет в Вечность на четырех Конях — на Коне Поэзии, на Коне Науки, на Коне Политики и на Коне Любви…
…Я сижу на брегу вечноалмазной весенней вечнопианой вечнопохмельной реки Сиемы под древлей ивой ивой ивой сонно-шелестящей
И от реки бредет кочует вечный целебный ветерок-насим
И трогает качает ивовые спадающие шепчущие ветви-водопады изумрудные
И ветви шепчут лепечут нежно забвенно у лица моего древнего забвенного
И майский сон навевают и трогают ласкают лицо мое блаженное
Как некогда матушка ласкала шептала лелеяла берегла меня в кишлачной зыбке-гахваре колыбели зыбке лепетной
И вот ветви ивовые блаженно ласкают меня лелеют
Как гибкие тонкостные певучие персты давно усопшей матушки моей уже небесной
Ах речной ветерок веет
И шепчутся и колеблются и ласкают гладят меня изумрудные щекочущие ветви ветви ветви…
О Господь!
О человече… о если тебя уж не ласкают не лелеют человеки
То у святой вечной матери-реки вечно алмазной Сиемы богоблаженной
Пусть обласкают усыпят тебя блаженно в речном вешнем ветре ивовые трепетные ветви ветви ветви…
Так любовь человеков переливается в любовь деревьев…
…Но я бреду в Фанские горы…
…Сижу старый беззубый в заброшенном нагорном саду на нескошенной траве младой ярой под древним шахским тутовником-шелковицей
Тутовник весь обрезан для тутовых червейшелкопрядов а все же плодоносит
Ветви его обрезанные исполнены душистых терпких шелковистых ягод ягод ягод
Ягоды похожи на шелковичных червей и вот черви поедают червивообразные ягоды… так подобное пожирает подобное… так злые человеки пожирают злых…
Птицы — индийские скворцы-майна клюют едят бархатистые медовые ягоды
Иногда они роняют ягоды в траву и я благодарно подбираю их
Иногда вешний майский горный ветер пахнущий диким горным укропом и чесноком и акацией и персидской сиренью набегает на тутовник — и переспелые текучие нежномедовые ягоды летят в руки мои
Ветер вешний — кормилец мой
Птицы — кормилицы мои…
А где возлюбленные мои человеки…
Нет их в заброшенном саду моем в заброшенной блаженной одинокой жизни моей…
Вот она одинокая старость когда только Бог беседует с тобой… и птицы… и тутовник древний… и бархатистые ягоды… и весенний ветер…
А разве мало этого?..
Ах древняя балхская шелковица кормилица моя
Ах вот оно — Древо Жизни моей… и Древо смерти…
О Господь мой!
Какая сладость в этом духмяном мятном блаженном ветре… в этих узорчатых ковровых птицах… в этих опадающих медовых крупитчатых ягодах…
О Господь какая неупиваемая благость
Иль тут уже веет неземной вечный Ветер Рая…
В небеса меня еще живого унося усыпляя ублажая забирая
…Но я бреду в Фанские горы… чтобы умереть и почуять вечный Ветер Рая… хотя бы издали… из ограды ада…
Поэты-грешники бредут в пустыни ада, лелея, воспевая в душе сады рая…
Истинно сказано, что самые райские песни поются в аду…
…Но я бреду в Фанские священные райские горы…
Я пришел в Фанские горы, чтобы умереть.
Врачи сказали что жить мне осталось несколько дней…
Я устал жить…
Я устал умирать…
Смерть погнала меня в горы…
Смерть — пастух неотвязный мой…
…И вот я бреду по весенним плывущим талым лазоревым веселым фанским горам, по травам, родникам, камням, скалам, арчам, отарам и прощаюсь с ними…
Господь лепил меня из этой весенней всхлипывающей первобытной фанской текучей глины…
И я хочу вернуться в нее…
Глина алчет вернуться в глину…
Кто помешает ей?..
Уж уже не я…
Я останавливаюсь у травяного родника — и пью воду древлюю, а босые ноги опускаю в донную щекочущую глину… глину опускаю в глину…
Радостно мне…
Первобытной радостью наполняются худые ноги мои — уже готовые ступить на неземную дорогу…
О Господь мой!..
Уже снежные загробные трупоеды-грифы-кумаи бродят надо мной…
Все ниже и ниже…
Уже смакуют они тело зороастрийское мое… слюна хищная каплет на меня тонким небесным дождем…
О Господь мой…
Но!..
Но птица бессмертной моей Души изойдет из тленного тела
И взойдет над Фанскими горами, над снежной вершиной Чимтарга, над бедными низкими утлыми грифами, капающими загробной слюной на меня…
Ах, как жаль, что я не увижу исход восход этой лучистой осиянной Птицы…
Ах, Господь, что ж эта Птица летит лишь над усопшими, а не над живыми…
О Боже…
И вот я все еще бреду босой глиняноногий по горам Фанским…
И вижу древний родник…
…Родник древний бьет струится выходит из-под древней скалы…
Библейская тишина…
Чудится что вот вот недавно рядом тут дышали брели отдыхали на лунных валунах Патриархи Цари и Сам Спаситель на белой ослице и пророк Мухаммад на верблюдице Косве
И пили из родника и вода еще колеблется от Перстов Их и Уст Их
Ах сладка вода после Патриархов Царей и Пророков
Темные священные рыбы вьются в водах алмазноцелительных, и я кормлю их лепешкой, и палыми урюками, и тутовыми ягодами…
Плещутся рыбы радостно… вьются… машут мне хвостами любовными…
Древность древляя забирает завораживает меня…
Но Пророк говорит: «…Люди праведности и чести будут последовательно покидать эту землю до тех пор, пока на ней не останется безликий и бесполезный люд — столь же бесполезный, сколь бесполезны шелуха ячменных зерен иль прогнившие финики, — и они будут абсолютно безразличны Аллаху…»
И вот пришли времена капитализма, времена лютой торговли, когда стали продавать даже детей и жен…
И у родника явился двуногий хозяин и он сошелся с шайтаном и возлюбил деньги — бумажки с ликами разных шайтанов
Только на деньгах, если долго глядеть, можно увидеть лик шайтана… портрет шайтана…
Но бедняк не может долго глядеть на деньги — у него нет их, а богач — может…
И потому богачи знают лик шайтана и шепчутся с ним, перебирая деньги…
И вот у родника грохочет шайтанская музыка африканских барабанов и американских гитар — музыка ада выбралась на землю на американской земле и вот победоносно бродит по миру соблазняя райские души человеков…
От этой музыки засыпают увядают оглушенные насмерть рыбы в роднике…
Нагие вавилонские пианицы-девы и мужи-пианицы совокупляются от пианства и похоти на берегу родника и омываются в заповедных водах…
Жарят мясо в казанах прямо у родника…
Омывают в святой воде сальные руки и губы… и орудья соитья…
Машины подъезжают прямо к воде и запах гари уморяет хрусталь вод алмазных убивая рыб стрекоз муравьев птиц сокровенных и пауков в их кружевах жемчужных…
О Господь Небесный!..
Ты видишь — тысячелетний родник погибает от варваров пианых как младенец в гахваре-люльке от мозолистых пальцев палача…
Родник тысячи лет бил струился из под святой скалы, и вот он уходит под камень, как чуткий зверь, которого вспугнули охотники…
Тысячи лет жил родник и поил питал исцелял человеков зверей птиц стрекоз пауков
И поил корни трав цветов и дерев
И вот он умирает… как умирали Пророки среди язычников слепцов…
О Боже! Я гляжу на родник усыхающий увядающий…
О Боже! не моя ль это бессмертная душа объятая смертной пьяной суетой…
Но я бреду от родника…
В гортани моей — хрустальная вода…
Ноги мои в святой родоначальной глине…
Окрест меня Фанские горы…
Зовут меня раствориться затеряться в первобытности, когда Творец еще не лепил человеков…
Тысячи козьих сладких талых тропинок ведут в пропасти небытия…
Айхххйа!..
Грифы-кумаи плывут надо мной…
Но тут я вижу стрекозу…
…Стрекоза трепещет недвижно над древним святым курчавым родником…
Что с ней?..
Стрекоза всегда тревожит мучает меня, потому что она похожа на Распятого…
Я подхожу к роднику и вижу, что стрекоза попала в паутину, и паук сладострастно ждет, когда она оттрепещет, и он обоймет, опустошит ее, как соблазнитель девственницу…
Картина эта с детства завораживала, мучила меня, как хищный смысл жизни, где один пиет другого и живет, питаясь чужой жизнью и смертью…
Я беру воду ледяную и лью на паутину, и рву, разрываю ее…
Тогда стрекоза бешено отлетает, спасенная от смертельных кружев-паутин…
День прошел не зря. Я спас трепетливую…
Всю жизнь я дружу со стрекозами… и они ищут меня, и льнут ко мне…
Трепет крыл их меня околдовывает, отуманивает, ублажает, успокаивает…
Как стихи Хафиза иль Саади… иль Пушкина и Есенина…
Но паук остался голодным, обделенным…
О Боже!.. жаль и его…
Господь! Творец!.. что творишь Ты?..
Где истина в мирозданье Твоем?..
Я — Стрекоза Твоя…
Я — паук Твой…
Я — человек Твой…
…Я бреду по Фанским горам… долго…
Уже весна стала летом…
Ейхххйе…
Ейхххйе…
…Я пришел в Фанские горы чтобы умереть остаться навсегда раствориться в водопадах жемчужносеребряных…
Ах водопады!
Этим летом душным пчелиным я пришел в Фанские горы и брожу любуюсь водопадами несметными серебрянокосматыми
Вот водопад Ишак-Кельды… тремя шелковыми серебряными рассыпчатыми извилистыми потоками обрывается он с несметной вершины по чистым каменным гранитным ложам нежным…
Я снимаю с себя все мои одежды и бреду под ледяные россыпи летящие колючие
Я нагой
Я хочу умереть замерзнуть в этом водопаде а не биться как жемчужная форель в струях алмазных пылящих серебром текучим
Устал я жить
Устал я быть бьющейся форелью в волнах водопада в волнах здешнего бытия…
Хочу уйти сладко в Сады Вечные небытья…
Рай — это вечноцветущее дерево «тальх» под которым ты лежишь и сладостно вспоминаешь земных возлюбленных твоих…
И они являются живые и лепестки «тальха» сыплются на них и затуманивают их…
И вот водопад Ишак-Кельды с высот бросается на меня…
Айххххйа… Я вспоминаю рассказы горных чабанов об этом водопаде…
…Осел с горы залюбовался красотой водопада и рухнул в воды его
Потом козы которые никогда не падают с гор — залюбовались водопадом и завороженные красотой жемчужных струй — упали скользнули в воды невозвратно…
Потом горные козлы-нахчиры от красоты водопада упали сорвались радостно в воды смертельные кружевные ледяные
Потом орлы от красоты стали в небесах зорко и обреченно забыв о крыльях пали с небес в воды ледяные и крылья маслянистые безвольно разбухли в водах и не возмогли взлететь…
Потом многие человеки чабаны высокогорные залюбовались водопадом и блаженно пали в волны его и не стали выбираться
И даже псы волкодавы высокогорные пали в водопады и сладко мокро лаяли прощально… и издыхая утопая лакали водопады…
Чабаны древлие говорят что Сам Творец загляделся в алмазы водопада самоубийц и едва не сошел с небес от красоты текучих вод вод вод…
Вот она — гибельность сладчайшая Красоты земной…
Аллаху Акбар… Аллах велик…
Но и Он любит водопады…
Но я старый… но мне не подняться на вершину водопада и не пасть в воды его…
Но я нагой стою у подножья сыпучего жемчужного алмазного водопада и дышу напоследок хрустальной свежестью летучей кружевной его…
Так долго я думал о смерти в долгой жизни моей…
И вот она — смерть моя…
Вот она сыпучая летучая могила моя… саван мой кружевной ледяной… летящий…
Смерть где же твоя тайна?..
Ах захлебнуться задохнуться в водопаде насмерть! Ах осыпаться ледяными алмазами…
Вот и вся тайна… а я всю жизнь боялся… опасался…
Айхххйа!..
Но тут пришли весенние тучи и ливень пал на горы Фанские и на мою наготу, трепетно готовую к смерти
И ливень пал на водопад мой
Ах Господь какая свежесть первобытная!
Ах водопад в ливне ах жемчужный водопад в тумане ливня
Ах дождь в дожде ах водопады — это вечный дождь а а ливень — краткий водопад небесный…
Ах и реки горные — это же водопады лежащие бегущие
Ах водопады — это реки вертикальные а реки — водопады горизонтальные…
Ах ливень теплый духмяный — он несет запахи дикого чеснока и аниса и папоротника и ферулы сиреневой медовой и приторного боярышника вымокшего
Уже и водопад пахнет травами чадящими и я нагой стою под водопадом и под ливнем и весь пропитан запахами трав и дерев и камней и форелей и змей эф многоядных
О Господь как же мне умереть умирать когда такие льются меды и запахи
А древние мудрецы садовники целители человеков коров овец змей и деревьев вешних талых говорят что весенний ливень травяной уносит смывает в реку насмерть прибрежные кишлаки и уносит исцеляет смертельные болезни из человека, если встать нагим под травяные духмяные струи
А я стою под медовым ливнем и под ледяным водопадом и не хочу чтобы смерть ушла утекла
А я хочу быть прибрежным кишлаком который унесла потопила навек глиняная река река река…
Хотел я уснуть замерзнуть навек в ледяном водопаде, но вот теплый ливень обогрел спас меня и вернул к дыханью…
Ах Господь а я хотел умереть и пришел в Фанские горы
Ах Господь а что есмь смерть? куда она уносит человека? в Вечность?
А разве эти Фанские горы — не вечность? И эти травы, водопады и медовые ферулии — не вечность?
И в голове моей — только эти горы и водопады и не осталось воспоминаний о прошедших днях и человеках…
Если я умру — стану этими горами и водопадами и травами и птицами — я исшел сотворился замесился из них и вот возвращаюсь
Я был вечностью и стану вечностью
И зачем было дыханье о Господь мой?
И бездонная Твоя Тайна а я лишь вопрошаю слепец… и устал вопрошать…
А Дорога мудрости божьей начинается когда кончаются все земные сладкие тропы?..
И все земные тропы в пыли во прахе, а Дорога божьей мудрости чиста девственна?
И живые не вступают на нее, а только мертвые
А разве нельзя встретить вечную мудрость на земных тропах?
Ведь Пророки бродили по земле среди нас и несли Вечное Божье Слово а Спаситель Сам был Бог и тленные человеки знали Его и трогали Его живыми руками ликующими…
О Господь чт’о есть смерть и владенья ее?
Человек вышел из смерти — и уходит в нее…
Значит, смерть — вечная родина человека… и он навек возвращается на родину…
Иль смерть всего лишь мостик над бешеной рекою…между хаосом и вечной жизнью…
Вот я сейчас тихо брошусь в пропасть иль в реку горную бешенопенную и перейду в страну усопших, которая давно манит и волнует меня
Тайна загробья давно меня влечет сладко
О Боже встречу я там матерь мою по которой истомился как в детстве и вот в старости тоскую по ней как в детстве… томлюсь от тоски
Ведь мудрецы говорят что матери не умирают а переселяются в рай заживо
И рай — это страна улыбчивых матерей… а не цветущих деревьев…
О Господь я хочу в страну матерей, простирающих к чадам своим руки щедрые ласкающие…
Но Господь ведет нас в страну усопших, а не мы падаем туда довременно нарушая волю Его…
И вот я стою у всех пропастей и падаю лечу во все пропасти и моя белая рубаха бьется и рвется как тело мое рвется о камни острые…
И что я приду в страну усопших, к матери моей, избитый камнями гранатовыми от моей крови?
И что матерь моя будет рыдать от ран этих сыновьих?..
Да что же мы рыдаем когда покидаем мир этот?
Да что же рыдаем мы на всех похоронах и прощаньях?
Что же земные наши кладбища залиты слезами?
Когда блаженная страна усопших так ждет нас! и так желанна! и матери ждут чаят нас, а что выше любви материнской и материнского ожиданья упованья?
И ты не хочешь пойти на вечное свиданье с матерью твоей? не торопишься, а спотыкаешься, маешься о сладкий бренный мир земной?
О Господь мой, и я стар, и болен, и пришел умереть в Фанские горы и вернуться к Тебе, и к матери моей, что заждалась в садах райских…
И многие родные други усопшие убиенные сладчайшие земные мои ждут меня там, и заждались
И что же я, как в молодости слепой, бегу к земным хмельным застольям, а к небесным встречам вечным медлю
И разве все пропасти и все тропы и все застолья не ведут в страну умерших вечную…
Но страна умерших — на земле, а там — страна вечноживых…
Ах Господь мой заблудился я в родных Фанских горах и медлю стать горами, камнями, водами, деревьями (моей любимой альпийской арчой), травами, рыбами, змеями, цикадами…
Ах, Господь, что же опять я медлю…
Ах, тут я слышу блеянье стада и стадо пахучее курчавое тугое входит под струи водопада
И волкодавы лакают воды хрустали водопада и радостно мокро лают и машут мне приветливо обрубленными ушами и хвостами призывая меня дышать и жить…
Ах, Господь, волкодавы лают в водопадах и манят меня даже обрубленными хвостами и ушами любят меня… улыбаются мне бугристыми мордами-ликами…
И оставляют меня жить на земле…
Жаль мне покидать морды блаженные любящие эти лики…
Ах старость — это волкодав с обрубленными ушами и хвостом — а лает радостно в водопаде и улыбается немо божественно…
О Господь мой!
И это старость моя радуется улыбается у водопада земного…
И стадо окружает меня… дышит в меня…
Ах Родина моя, где даже волкодавы улыбаются мне…
Что ж я забыл Тебя…
И вот стою средь стада…
Айййх!..
Айййх!..
Ах стадо тесное курчавое пахучее окружает меня у водопада
Томительное…
Лижет руки мои стадо… лижут ладони мои бараны и глядят отчими ласковыми янтарными глазами текучими…
Ах Господь мой всю жизнь я страдал от одиночества и вот бараны стадные лижут одинокие ладони мои мокрые от водопада
Вся жизнь моя была как одинокая горная арча ель на одинокой вершине и только орлы парящие — друзья арчи одинокой
А тут бараны обступают меня теплом животным парным своим любовью своей немой… пахнет бараньим семенем более чем запахом весенних жгучих трав…
О Аллах… запах сей похож на дух человечьего семени…
О Боже… не из одних ли семян лепил возводил нас Творец Наш?..
О Творец наш — и человеков и баранов…
И человеки умирают от одной болезни и имя ее — одиночество, а бараны мудры и бредут по земле в стаде и подпирают друг друга
И потому бараны не боятся смерти ибо знают что стадо родное блеющее — бессмертие их
А человеки страшатся смерти потому что ушли от стада своего
Ушли от человеков
И я одинок бреду в Фанских горах, и я одинок нем как эти горы, и водопады, и реки, и травы…
И страшусь смерти хотя уже алчу ее…
Много яств я перевидел а этого еще сладострастно не вкушал
Много страстей пережил а этой страсти а этой блаженной последней судороги жизни еще не знал…
И тогда я глажу баранов и волкодавов по внимающим мордам ликам их, и вдруг читаю им свои стихи, которые давно не читал человекам, забывшим о поэзии и мудрости…
И я читаю баранам и волкодавам свои одинокие стихи и добавляю:
…И потому бараны и волкодавы — звездопады любят…
И стадо внимает мне… чует меня и благодарно лижет мне ладони…
Тут является чабан-локаец с широким каратагским ножом в руках
У него глаза камышового кота — желтые роящиеся быстрые
Он поет:
— Дервиш хочешь барана? Любого бери…
Баран любит мой нож… Все бараны мечтают о моем сладком ноже…
Бараны любят смерть текучую кровь любят…
Баран любит когда кровь из него струится от сладкого ножа моего…
А меня зовут Дарий Бахрам-Гур Сасанид… я из царей…
А теперь цари стали пастухами…
Раньше я проливал кровь человеков — а теперь — кровь овец…
Таков замысел Аллаха… Таковы вращающиеся Колеса Четки Аллаха…
Я гляжу на чабана…
Какое-то спелое золотое безумие пляшет в его очах бездонных… сладость убиенья… сладость смерти что ли в очах пчелиных медовых его…
Дивной дикой красоты афганский козел встав на две ноги пьет из водопада…
В нем — смесь козла, снежного барса, быка, павлина и орла…
Творец явно перемешал перепутал в этом козле разных зверей и птиц…
Чабан немо улыбается и поет:
— Хочешь этого козла? Из него самая душистая ханская шурпа-суп…
Нынче только правители и олигархи едят эту шурпу-«серку»…
Дервиш ты великий мудрец… Хаким!.. Табаррук!..
Таких на таджикской земле не рождалось шестьсот лет… после мавлоно Руми…
Ты идешь по его следам…
Но через шестьсот лет все узнают о тебе…
Но Аллах знает о тебе…
И я узнал тебя…
Ты нищий, как и мой народ, и потому народ любит тебя, потому что только нищий поэт может сказать о нищем народе…
А чабан — мудрец, а все чабаны пастухи — мудрецы, ибо беседуют только с баранами, звездами, реками, деревьями и Творцом их…
Ах, чабан, никогда я не смирюсь с тем, что этот красавец козел закипит в казане, и мы будем хлебать сладостно тело его!.. красоту его будем поедать…
О Творец! никогда! никогда! никогда не постичь мне печальных бездонных, как кровь этого козла, Тайн Твоих…
О Всевышний прости мне муравьиные вопрошанья мои…
Ах Господь мой нет мне ответов в последнем одиночестве моем в Фанских горах у водопада Ишак-Кельды…
И нигде нет мне ответов Господь мой…
Или смерть — ответ Твой…
Но тут над Фанскими горами святыми целебными пошла потекла ночь с Плеядами ее ночь нощь азиатская
Нощь Звездный игольчатый дикобраз… куда мечешь падучие иглы звезды твои…
Ночь может быть ты ответишь мне на вопрошанья мои…
…Ночь нощь…
Азиатская азьятская ночь нощь пахнет перезрелым семенем
Азиатские мужи мечут в лона жен
И встают кишат мириады лакомых возлюбленных чад
О Аллах! И все для того чтобы родился Один Пророк…
А Он не рождается…
Он уже родился и не хочет Возвращенья…
Аллах говорит с народами через Пророков… и если не рождаются новые Пророки — значит, Всевышний не говорит с человеками?.. иль мы не узнаем Посланцев Аллаха в суете нашей?..
Ночь нощь всепахучая очарованная
Я бреду по вершине горы Лолачи…
Одинокие деревья жмутся друг к другу… как человеки в больших городах…
Я останавливаюсь у огромной балхской шелковицы… ем податливые тутовые ягоды похожие на сладких терпких мятных гусениц…
Цикады раздирающе кричат… всхлипывают ночные переспелые птицы породившие мириады млявых птенцов…
Млечный Путь дымчат бел мучнист жарок над моей головой… тепло от Млечного Пути доходит до земли… и до меня…
Ночь нощь кто Отец Твой
И мой
Ночь нощь летняя перезрелая пахнет зрелым семенем… пахнет Отцом…
Если у каждого человека есть отец
То у Человечества есть Отец
Бог…
И что же все вопрошанья печали мои упокоились от Отца Бога…
Я иду к Вечному Отцу
По Фанским горам…
С диких высоких гор — ближе к Творцу, чем с блаженных плодородных низких долин…
Айххйи!..
Айхххйи!..
Стада идут пылят бредут как реки
А ночь стоит как горы
Стада идут а ночь стоит
Но вот ты выпил пиалу бухарского парчового дремучего падучего пурпурного вина
И вот уже стада стоят
А горы бродят…
Блаженные…
И ты блаженно стоишь со стадами
И бродишь с горами…
Осыпанный звездами… звездопадами…
Осыпанный звездами плеядами четками текучими летучими Аллаха горный кишлак стоит томит хранит
Осыпанный звездами плеядами четками Аллаха горный осел очарованно бредет
Осыпанный звездами плеядами четками Аллаха горный орел ягнятник всенеобъятно всезорко грядет летит
Осыпанный звездами плеядами четками текучими летучими Аллаха горный водопад жемчужными волнами шелками шелестит манит
Осыпанный звездами плеядами четками Аллаха лунный тополь ворожит струит от речного ветра сладостно дрожит бежит
Осыпанная звездами плеядами четками Аллаха жизнь моя
Когда мы с юной возлюбленной моей стояли на горе Кондара
И замирали не дышали осыпанные оглушенные очарованные звездами звездопадами…
Где ты?..
Что ты?..
Куда ты?..
…Я бреду по Фанским горам…
— Дервиш, что ты бродишь по земле, а ты ведь уже стар, а все бродишь по русским блаженным заброшенным деревням, где коростель — птица беды — плачет, и где уже видели Спасителя Христа на белой ослице…
Бродишь ты и по таджикским козьим высокогорным кишлакам, где летает редкая райская птица — арчовый дубонос и где посвященные уже видели
Пророка Мухаммада на рыжей верблюдице Косве…
Дервиш, что ты бродишь по земле? что ищешь?..
Сказал:
— Я ищу такое сокровенное место в деревнях иль в кишлаках дальных святых, где Господь заговорил бы со мной наедине…
Хочу с Господом моим остаться…
Хоть шепот Господа услышать бы в затаенных, заповедных далях — в деревнях иль кишлаках…
Хоть шепот…
Может быть, в святых Фанских горах я напоследок услышу шепот этот…
И я бреду по Фанским горам и чую…
Айххххххйа…
Шепот?..
О Боже…
Драгоценный текучий исполинский камень изумруд иль малахит иль нефрит иль горный расплескавшийся хрусталь — лежит передо мною…
Это озеро Искандер-куль…
…Господь! Иль это — лишь малый камень в необъятном вселенском алмазном летящем Перстне Твоем…
Ойййхо…
…О Боже!..
Я замираю, задыхаюсь… упиваюсь древней сокровенной первозданной красотой…
…Озеро Искандер-куль лежит передо мной…
Озеро великого Александра Македонского изумрудным серебром лежит колеблется от вечного ветра передо мной, как младенец в люльке-гахваре жемчужных гор…
Говорят, что Великий полководец встал надолго у этого озера, плененный его неземной красой…
Говорят, что озеро заворожило Его, и Он остановил кровоалчущих воинов своих и пенных коней своих…
Остановил гонные полчища свои, остановил войну, и долго задумчиво стоял у серебристых вечных вод…
И долго жег здесь костры…
И доселе в тайных пещерах тлеют угли тех кострищ…
Говорят, что в озере утонул любимый конь Александра Македонского — Буцефал, тоже околдованный гибельной красотою озера…
Тогда потрясенный Полководец, протрезвев от смерти коня, почуяв гибельность красоты, двинул свою армию на Индию…
Война выше Красоты…
Война сама — Высшая Красота…
Смерть в бою — Высшая Красота…
Только любовь к Богу — выше…
Но!.. но!.. но!..
Говорят, что летними полнолунными ночами Буцефал выходит из вод и в прибрежных кустах тяньшаньской рябины, благовонного тополя, арчи, облепихи — конь, как человек, тяжко протяжно рыдает…
Он рыдает не о своей внезапной гибели в ледяном серебре озера…
Он рыдает о своем Великом Хозяине… который остановил армию, который остановил войну, плененный красотой озера… и стал забывать о том, что Он — Великий Воин…
Тогда Буцефал вошел в лед смертельных вод… чтобы Александр Македонский понял гибельность Красоты и разлюбил озеро…
И вот Буцефал рыдает о Великом Прошлом человечества, о великих царях…
Говорят, что озеро Искандер-куль — это слезы Буцефала…
И эти слезы не дают высохнуть озеру…
О Господь!
А, может, все моря, озера, океаны — это слезы Ушедших Усопших, рыдающих о своем Великом Прошлом…
О Боже!.. О Боже!.. О Боже…
И я хочу утонуть в Искандер-куле, чтобы, как Буцефал, воскресать в лунные летние ночи и сладостно протяжно рыдать с того света о земном Прошлом…
Да вода в древнем озере хладна, как лед…
О Боже!.. я же пришел умереть…
И что же?..
И ухожу от озера…
…И опять я бреду по Фанским горам…
…И я бреду у горы Сары-шах…
Устал я от красоты Искандер-куля…
И гляжу на снежную вершину Сары-шах…
От солнечных альпийских снегов слезятся глаза мои… но и наполняются хрустальным целительным очистительным светом…
О Боже!.. райское виденье что ли?..
Иль я уже умер и бреду по раю?..
Русоволосая снежновласая дева? жена? машет мне со снежной слепящей горы…
Чудится мне в девственных снегах русский домик… изба… под изумрудной арчою…
И садик из альпийских берез… и тополейтуранг…
И куст персидской сирени склонился над бедной калиткой…
Запах сирени чудится мне — доходит до ноздрей моих…
А русоволосая дальная высокогорная машет мне рукой веселой…
Тут молодой улыбчивый таджик-согдиец в белопенной бухарской чалме шейха обнимает осторожно бережно русоволосую — и вот уже они вместе машут мне руками, как крыльями…
Машут… а не манят…
Потому что когда усопшие манят — это к смерти а они машут о жизни…
О Боже…
Откуда тут русская изба… откуда тут русские березы… откуда тут русоволосая…
Но тут согдиец сонно снимает бухарскую обильную чалму… и как из кокона выбирают тянут шелковую нить — так он выбирает из чалмы бесконечный загробный саван…
Если бухарские шейхи умирали в дороге — чалма становилась им саваном…
И вот согдиец бесконечным саваном начинает окружать обнимать одевать пеленать избу… садик березовый… куст персидской сирени… калитку… русоволосую… и всю гору Сары-шах…
Саван бесконечен…чалма не кончается… но потом она иссякает становясь необъятным саваном… и является голова согдийца… нагобритая голова мусульманина с тремя свежегранатовыми ранами от пуль… три пули на одну голову… щедро…
И тут белое хрустальное облако похожее на летучую стаю лебедей или на богатое стадо белорунных коз — наплывает на гору Сары-шах… и заволакивает забирает ее…
Веет снежной облачной сыростью…
Белесая снежная тьма находит на гору и на меня… и на русоволосую… и на раненого… уже убитого…
Господь мой!..
Но я успел узнать их… успел увидеть… в их маленькой уже заснеженной райской вечной обители… у бедняков — бедны и райские обители… но сладки…
…Отец Касым безвинно убиенный… и матушка Людмила…
Вы и оттуда пожалели меня — и саваном закрылись…
Я скоро…
Я открою заснеженную заждавшуюся калитку…
И вдохну густой мед персидской сирени…
…Человек путешествует по миру, чтобы увидеть узнать восхититься — насколько велик и необъятен Творец всех народов и человеков… насколько велик замысел Бога…
И чтобы не замыкаться в своем народе в своем огороде…
И я бреду по Фанским горам
И весна уже перешла в лето…
Но хлад высокогорных ледников несметен… сокровенен… девственен… бесследен…
Как смерть близкая моя…
И что человек страшится смерти, когда смерть — лишь тропинка среди мириадов троп и дорог, лишь ручей — в океане бытия и небытия, лишь дерево — в необъятном лесу, лишь капля — в несметном потоке перевоплощений… лишь мостик — из вечности в вечность…
Мириады смертей — мотыльков однодневных бабочек летели и истлели до тебя и мириады — полетят после тебя…
И ты — лишь бабочка-мотылек однодневка…
И что стоят твои страхи? печали? боли? смерти?
слезы бабочки рыданья-лепет мотылька…
Но! Аллаху Акбар! Велик Аллах! Велик Творец…
И велик двуногий божий раб, у которого в душе — Всевышний Бог…
А Бог не может умереть…
Айхххххйа!..
…Я бреду по Фанским горам…
Уже жара…
…Я пал упал в древний пыльный жаркий родной колыбельный колодезь Азьи родины моей
Я на дне Азьи моей
Уже не слышно голосов далекой дождливой душецелительной возлюбленной Руси родины моей
О мне бы поселиться с юницей таджичкой древней согдианкой в богозабытом кишлаке
И породить десять детей и раствориться бесследно безымянно в чадах в камнях в мухах в деревах в родниках
О Боже! О Аллах! О Будда! О Христос! О где я? что я?
Я растворяюсь рассыпаюсь разбегаюсь размываюсь средь жарких горящих солнечных камней дерев облаков мух птиц ящериц овец и средь ледяных алмазных рек
Я кто я что я где где где я где
Я овца коза на горе я корова я змея гюрза от жары жалящая самое себя я кузнечик горящий высохший треснувший разорвавшийся от зноя в горящей колючей траве я цикада охрипшая от зноя я рыба в ледяной воде… я задыхаюсь разрываюсь дышу опаляюсь солнечным огнем… я ненавижу солнце… я ящерица сгоревшая дотла до костей в кишащем кипящем песке…
О Боже о Аллах о Будда о Христос о все пророки о Боже я уже не человек
О Боже дай мне выйти выжить выбраться из святого Колодца Летней Горящей Азьи Азьи азьи из родного первобытия из первотворенья из первотеста из первохаоса из первопечи хотя бы обгоревшим первочеловеком…
О Творец! дай! мне! еще! побыть! потомиться! сладко! человеком!..
Пред Колесом Сансары перед Колесом Перерождений тоже обгоревшим…
Ейххххйе!..
Я бреду брегом дикопенной дикоярой реки Артучь…
Ейххххйе…
Передо мной плывет стоит каменный нищий богозабытый кишлак дикий дикорастущий… кишлак забывший даже свое имя безымянный камень…
Вертеп с дикими мохнатыми ослами козами баранами дикорастущими на скалах неистовых обрывистых
Вертеп свеж… камни свежи остры первозданны…
Какие-то люди в гранатовых дряхлых глухих одеждах чекменях халатах тревожно мечутся в камнях близ каменной согбенной кибитки мазанки лазоревой колыбельки…
Я гляжу через бешеную горную реку Артучь на каменные ясли… на диких животных… на мечущихся гранатовых людей…
Среди них старуха-доя с кумганом родниковой воды — такие кумганы бывают у повитух кишлачных…
Кто-то рождается там… чабан… иль рыбарь…
Кто еще может родиться в диких камнях… средь диких людей и зверей…
Река дымится бешенопенная…
Я гляжу на дикий каменный фан-ягнобский кишлак… на каменный вертеп… на каменные ясли…
Веет хрустальным хладом кружевным хрустальной ледяной реки реки реки…
Веет вечным хладом близких альпийских ледников… лугов… родников…
Я чую что-то… вселенскую весть в диком богозабытом кишлаке что ли… что ли…
Нет! нет! нет… да что я…
Кто может родиться в диком кишлаке безымянном…
Веет глиняной каменной чреватой родильной свежестью первобытностью…
И вдруг звезда встает средь дня в аксамитовом небе… и жжет, как солнце, а солнце за горами… денная звезда полыхает…
И вдруг крик новорожденного Агнца доносится чрез рев реки
Осел плодовый ревет трубит густо мохнато с вершины горы
Но тут осел замирает…
Но тут река замирает… можно брести по ней по волнам присмиревшим как по тверди… аки посуху…
И три захожих чабана в звездных колпаках уже бредут по водам за дневной звездой… говорят восторженно на древнем языке…
Кто они?..
О Боже…
О Щедре…
Опять! Родился! Иисус Христос!..
А мы опять — первоапостолы…
А мы опять — все из Вифлеема…
Пока не явится Пророк с Мечом Возмездия… за Крест Смирения…
…Господь всегда посылает на землю Пророков с божьим Словом, этих странников-посланников Двух Миров, но человеки не всегда узнают Их и не внимают Им…
Тогда обиженные и неузнанные Они уходят с земли и свежее Божье Слово уходит с ними…
Тогда мы бредем к Древним Пророкам и Они исцеляют нас от греха неверья…
…А я бреду по Фанским горам и прихожу к реке Пасруд…
Ойхххххйо!..
Ойхххйо!
…На одном берегу реки Пасруд, за праздничным дастарханом, сидят, пируют, ликуют таджики…
На другом берегу реки, за праздничным дастарханом, сидят, пируют, ликуют узбеки…
Бешеная горная белопенная непроходимая река разделяет их…
Ни один великий пловец не решится переплыть ее — останется навек в текучих цепких льдах…
Только Девочка в гранатовом кулябском платье, в бухарских изумрудных телячьих ичигах и в ташкентской бархатной золотой тюбетейке с ореховым блюдом дымного свежего плова с горохом и зирой ходит по реке — от одного берега к другому…
От таджиков к узбекам…
От узбеков к таджикам…
О, Боже!
У нее в руках дымящийся плов — то ли таджикской, то ли узбекский…
Издали не видно…
Она легко ступает по кипящим смертельным волнам, как некогда ступал по водам Иисус Христос…
От великой любви человек может ходить по водам…
Кто Она?..
Кто послал Ее?..
Ее Сам Всевышний Творец послал.
У Нее в руках вечный божий Плов Добрососедства и Любви.
С этим Пловом можно обойти весь мир и ступать по волнам океанов…
Кто любит всех человеков — тот ходит по волнам бушующим…
Бог — это Человек, который любит всех людей.
И тех, кто давно умер…
И тех, кто дышит нынче…
И тех, кто будет дышать через тысячи лет…
Бог — это Человек, который любит все человечество…
И всякого муравья текучего…
Эта Девочка на волнах — Бог…
Все реки таджикские… все реки узбекские покорны этой Девочке…
…А я покорно бреду по Фанским горам…
Айяяях!.. И забываю от красоты земной, что пора мне умирать…
И вдруг поле золотых пшениц встает колеблется предо мной…
Люблю я есть сырые мучнистомолочные зерна, выбирая спелые хлебные жемчужины из колосьев…
…Я сижу в горах родных Фанских у поля вечерних златоспелых пшениц
Вот ветерок вечерний бежит в колосьях тучных согбенных и качает лелеет ласкает их
Я заворожен колыханьем качаньем златых спелых мучнистых тучных хлебных колосьев
Усыпляют они меня своим колосистым золотистым лепетаньем шептаньем качаньем
Чудится мне в лазоревых сумерках поле пшениц полем родных возлюбленных человеков моих
Вот качаются напоенные золотые колосья головки родных и друзей и подруг возлюбленных моих
Вот колосистые головки хмельных друзей моих и многих возлюбленных моих колышутся шепчутся от ветра
Вот качаются спелые хлебные зачарованные головки колосья тех бесчисленных которых любил я в долгой жизни моей
И тех кто любил меня — они дивно улыбчиво шепчутся между собой и со мной
Ах златистое колосистое спелое млелое шепчущее таинственное поле жизни моей
Ах поле златое и ты уходишь в ночь азиатскую бездонную звездную серебряную
Ах поле златое жизни моей
Ах родные колосья головки незабвенные сладчайшие моих возлюбленных друзей
Ах в ночи необъятной златишься необъятно ненаглядно непоправимо неутоленно
Золотишься ты в ночи серебряной поле жизни моей от алмазов звезд и бриллиантов Млечных Путей
О шепчущее о ворожащее о поле поле поле…
…А утром я пришел в поле златое золотое плещущих златоколосьев златоголовок
А оно покошено
И только несколько колосьев еще колеблются еще живут на окраине поля златоскошенного
Но голубоглазый черновласый согдийский жнец ли ангел ли в белой рубахе ли? в саване ли?
Уже подходит с серпом жатным к блаженным останним колосьям
Тогда я бегу к нему и рыдаю плачу как дитя и кричу:
В поле скошенном остались несколько нескошенных колосьев…
Это мама… папа… и я мальчик колосок неналитой неполный…
О жнец о Ангел Жатвы… Погоди… помедли… хоть бы их во поле скошенном не подрезай не трогай…
Пусть покачаются головками колосьями…
Подольше…
Да поздно…
…О Боже!..
Скоро и мне вставать под серп…
…Я выйду затеряюсь в поле золотых пшениц
И там воздвигну спелый фаллос колос
Исполненный серебряных кишащих бешеных семян
Превосходящих поле золотое
О Боже!..
О доколе…
О смерть скорей приди
Да покоси угомони златосеребряный несметноурожайный колос молодости…
О Боже!..
А я пришел в Фанские горы в старости моей…
Дервиш сказал, задыхаясь от весеннего ветра или от летней жары:
— Старость — это когда ты все более зависишь от движенья облаков ветра и воздухов…
Птица ты что ли?.. А где крылья твои?..
Господь где крылья мои?..
Ты вышел из природы — и вот она зовет тебя вернуться в первобытный сладчайший хаос первотворенья…
И что же печалишься когда зовет манит тебя твой дом вечный родной первобытный?..
И вот я бреду по родным моим фанским горам — и всякая пропасть зовет меня…
И всякая пропасть хочет алчет чтобы я вернулся бросился в нее и напоследок полетел как птица…
Господь где крылья мои?..
А я устал блаженно от тайного зова пропастей моих…
И вот я сладостно закрываю глаза и иду к ним, как в детстве шел бежал к матери моей…
Я вспоминаю, как был древней птицей…
Я бреду к пропастям и вспоминаю крылья…
И грифы-кумаи — братья-сестры мои близятся…
Но!..
Но тут я увидел седого старца на седом осле
И это был тысячелетний уставший от бессмертия мудрец, странник многих эпох и дорог, герой 43 стран и множества городов пыльных — Ходжа Насреддин Варзобский…
И он сказал мне:
— Я устал от бешеных машин, самолетов, кораблей, от бешено несущихся в небытие народов…
Я устал даже от четырех ног моего осла…
И вот отпускаю его на волю…
И буду древним божьим двуногим пешеходом… как меня сотворил Аллах…
Нынче никто не хочет беседовать с мудрецами…
Разве нужна мудрость бегущим?..
И вот я ушел в безлюдные Фанские горы и камням водам травам птицам рассказываю притчи мои…
…Тогда я вспомнил притчу «Человек, говорящий правду…»
…Однажды ранней весной, когда бегут по таджикской блаженной святой древней земле тысячи пенных ручьев и водопадов, я встретил тысячелетнего мудреца-бродягу всех эпох Ходжу Насреддина.
Мы обнялись со старцем древним, который, по слухам, жил еще во времена Адама и Евы, а потом беседовал с царем Соломоном о мудрости, а потом с Чингисханом о военном искусстве, а потом со Сталиным об управлении государством, а с Махатмой Ганди о непобедимой силе ненасилия…
И вот герой сорока трех стран и множества народов позвал меня в Варзобское ущелье, чтобы в какой-нибудь высокогорной чайхане отведать шурпы, шашлыка и выпить зеленого чая, а, может быть, и шахринаусского медового вина…
О, Всевышний!.. какое счастье, что я бреду по родному талому ущелью с бессмертным Суфием!..
А тот, кто общается с Вечным — сам становится вечным…
Айххх!..
Мы долго искали в райском ущелье честную чайхану — в век грязного, как горный сель, капитализма трудно найти такую наивную чайхану, чтобы не отравиться и досрочно не отправиться на кладбищемазар…
Наконец, Мудрец указал мне на маленькую пустынную чайхану «Старая сказка» и сказал:
— Тут честная шурпа душистая, и сочный непуганый шашлык, и терпкий неразбавленный изумрудный чай… Тут и остановимся… И он омыл руки в реке… и я вслед за ним… Я спросил:
— О, мудрейший, как ты издалека учуял честность этой чайханы, как волк чует сладкую овцу?.. Ходжа улыбнулся:
— Мы прошли много богатых чайхан… ты видел, Ходжа Зульфикар, стаи жирных сытых собак лежат около каждой чайханы… там хозяева-воры, там дурная еда, и посетители отдают ее псам, оставаясь голодными…
А у этой чайханы нет собак, потому что еда здесь честна, чиста, свежа, и посетители сами поедают ее, не оставляя псам…
Ходжа улыбнулся:
— Я много странствовал по векам и народам… Если хочешь познать народ — гляди на его правителей… Если они богаты, сыты, жирны, как эти псы — значит, народ нищ…
Ходжа улыбнулся, отхлебывая, смакуя густую пряную шурпу из свежезарезанной козы…
…Мы долго сидели в чайхане «Старая сказка» с великим Старцем…
Речной ветерок, пахнущий хрусталем-алмазом горной воды и свежестью приречной молодой курчавой травки, остужал, нежно обвивал, покалывал нас, навевая сладкий сон…
Ходжа уже дремал, молчал, как молчат святые камни древних мазаров, а я мучился, потому что знал, что такие встречи бывают раз в жизни, и мне хотелось узнать у Тысячелетнего Устода вечную мудрость… непреходящую истину тысячелетий…
Кто еще на земле нынче скажет мне Истину?..
Я чуял, что после сытой еды и блаженного сладчайшего ветерка Мудрец вот-вот уснет, и я быстро заговорил:
— О, тысячелетний шейх! О, Двуногая Пирамида Мудрости!.. Ты беседовал с царем Соломоном… с Чингисханом… С Иосифом Сталиным… с Махатмой Ганди…
Что такое Истина?.. Что такое Правда?… Можно ли жить без Истины и Правды?..
И тут тысячелетний Мудрец, уже засыпая от старости, уже упадая в сладкую пропасть послеобеденного сна, прошептал:
— В каждой стране, в каждом народе должен быть хоть один Человек, говорящий Правду… Иначе народ и страна заблудятся и погибнут… как корабль без маяка…
Но! не более Одного… ха-ха…
И великий Суфий засмеялся, закрывая сонные орлиные глаза… Тогда я почти закричал:
— О, тысячелетний Мудрец! А кто? Кто этот Человек?!..
В моем родном нынешнем Таджикистане?..
Журналист Сайефи Мизроб?..
Мулло Турачон-зода?..
Или сам Президент Эмомали Рахмон?..
Или весь Таджикский народ?..
Ибо Правда — это земля, а земля принадлежит всем…
Но великий, тысячелетний, бессмертный Мудрец уже спал, и храп его заглушал святой бушующий грохот моей родной реки Варзоб-дарьи…
О, Всевышний!..
Да будет с Ходжой Насреддином Твоя Милость…
И со всеми нами…
А Мудрость всегда спит, когда бушует Река Жизни…
Айххххх…
Но реки таджикские нежные безвинные беззащитные полонены забиты смертным мусором… задыхаются… умирают они…
Как человек, в горле которого кости непроходимые…
Тогда Ходжа открыл глаза и сказал…
…И Ходжа Насреддин сказал:
— В Древнем Китае при династии Шан в XVII веке до н. э. человек, бросающий мусор на дорогу, карался отрубанием обеих рук…
О Аллах!..
Ходжа сказал:
— Я брожу по родному Таджикистану, по стране хрустальных беззащитных невинных, как дитя в люльке-гахваре, рек…
И вот человек бросает мусор в реку, как в колыбель-люльку младенца, и уходит, и никто не наказывает его…
Что может сказать младенец?..
О, брат мой! иль не знаешь? не видишь, что белопенная алмазнопылящая река — твоя седая вечная мать кормилица поилица…
Вода белоснежная — грудное молоко новорожденного — и ты, слепец, хочешь замутить его и убить младенца?..
И вот ты бросаешь мусор камни бутыли в седую мать-реку свою?
Что может ответить она?..
Только плеснет белоснежной беззащитной алмазной волной как слезой…
Река — младенец в люльке…
Река — седая мать…
Кто защитит вас?..
О мой таджик, мой брат!..
Слепец, твои дети уже не увидят реку…
Уже не испьют воды алмазной и целебной…
Мальчики чада твои рассыплются по миру, как четки в руках пьяницы, а таких много нынче…
…Ах мальчики-бродяги…
…Ах мальчики-бродяги…
…Вот кишлачный мальчик — тончайшая родниковая кружевная душа — сидит на крыше глиняной кибитки-мазанки на вершине горы Лолачи и, болтая пыльными абрикосовыми ногами-сосульками хрупкими, глядит на окрестные горы необъятные, где парят орлы-ягнятники…
Что видел ты, кроме этих садов щемящих, и осыпчивых дувалов, и младых молочных телят, и орлов…
Ах, недостижимые непостижимые дальнозоркие птицы птицы…
Ах! — мальчик вздыхает… ему никогда не быть птицей… и даже высокогороной козой…
…Ах! Аллаху Акбар! Аллах, как вселенная велик, а человек, как земля, мал…
…И вот уже этот полуголодный птичий козий родниковый мальчик, болтая ногами цепкими, сидит на краю крыши московского вавилонского строящегося небоскреба…
О чем думает этот кишлачный мальчик, сидящий на несметной смертельной высоте?
Что пережил он? Что потерял?..
Что рыдал в чужих сиротских ночах, вспоминая далекие горы, и орлов парящих, и коз летающих, и родники хладноалмазные хладнохрустальные…
Кто опишет паренье паденье крушенье детской хрустальной души?..
Где эти разбитые алмазы и хрустали?..
Кто подобрал их?..
Зачем это, Господь мой?..
Что привело этого худенького невнятного телячьего мальчика в Москву-Вавилонию?..
Голод привел его на крышу сатанинского несметного небоскреба с крыши глиняной кибитки?..
Вспомним, что Пророк говорил, что в Последние Времена люди будут состязаться в строительстве высоких домов…
И вот состязаются в возведении высоких домов и в разрушении чистых душ…
А мальчик пришел сюда, чтобы ценой своей хрупкой жизни добыть хлеб для своих многочисленных братьев и сестер…
Много таких мальчиков нынче бродит по миру…
…Тысячелетний пыльный мудрец Ходжа Насреддин сказал тихо, чтобы не услышали палачи его:
— Доколе таджики будут кочевать по миру, по НьюЙорку, по Парижу, по Лондону, по Пекину, по Москве в поисках таджикской лепешки?
Иль на Родине нет для них этой бедной лепешки?..
Иль только коровьи лепешки остались для них — и те берут на кизяки в кишлаках нищих?..
И что же будут они есть кизяки эти горькие?..
Иль таджиков стало больше, чем хлебных и коровьих лепешек?..
Иль таджики, как мудрые властные иудеи, стали бродить по миру в поисках утраченного Бога?..
Как говорили древние раввины: не знаю… не знаю… не знаю…
…А мальчик на краю крыши небоскреба болтает, играет веселыми ногами, вспоминая родных орлов и коз…
Он же еще дитя, а дитя не чует смерти и лжи жизни… Вспомним Спасителя: «Кто не умалится до дитя — не войдет в Царствие Небесное»… Этот мальчик — войдет…
…Мальчик, не упади…
…И еще Ходжа сказал…
…Ходжа Насреддин сказал, увидев пианиц многих в святых таджикских ущельях:
— Вместо того, чтобы пьянеть от красоты природы и от любви к друг другу — пианицы пьянеют, дуреют от шайтанского вина и водки и крушат природу…
Тленные человеки — гости вечной природы…
И что же пианый гость убивает, крушит трезвого Хозяина?..
Природа и любовь — Святое Вечное Вино Аллаха Святая Вода Аллаха
Водка — вино шайтана… вода шайтана…
Общаясь с природой и любовью — ты общаешься с Аллахом
Общаясь с водкой — ты общаешься с шайтаном…
Шайтан глядит сверкает полыхает из глаз пианиц… как в ночи глаза шакалов…
Как бритва у горла…
Пианица ты не устал от шайтана…
Еще Ходжа Насреддин сказал:
— Хорошо, что пианицам нельзя пить за рулем…
Ходжа улыбнулся и добавил:
— Если это, конечно, не Руль Государства…
Здесь все можно…
…И еще…
…И еще проезжая на своем пыльном мудром осле по Таджикистану, тысячелетний странник мудрец Ходжа Насреддин обронил, осторожно озираясь:
— В Таджикистане быстро текут только горные реки… и машина президента… и слезы несчастных…
Все остальное движется со скоростью средневековой арбы…
Но я люблю арбу…
Мой осел — моя арба…
Историю человечества можно познать только странствуя на осле иль на двух ногах…
Вдыхая сладкую земную пыль…
И печальный запах сгоревших от лжи блуда и жажды богатства Империй и Цивилизаций…
…И еще Ходжа Насреддин сказал:
— Почти в каждом таджикском доме — множество детей… Древо деторожденья святое — любимое древо таджиков…
И потому всякий таджик до смерти окружен детьми, внуками, и потому, общаясь с чадами чистыми, агнцами доверчивыми, человек становится, остается сам, как чадо чистое, доброе…
И потому народ таджиков, погруженный в вечное детство — чист и светел, как дитя…
Народ — дитя…
А дитя легко обмануть и обидеть…
Человек, живущий у родника, всегда пьет чистую воду…
Русь — дитя Христа…
Таджикистан — дитя Пророка Мухаммада…
Два этих Агнца-Близнеца стоят на бешеном волчьем историческом Ветру…
Братья… Обнимитесь…
…Бесы-властители все отняли уворовали у нас… мы стали нищими…
Но Бога они не могут отнять…
Бог с нами…
А не с ворами…
…И еще Ходжа Насреддин сказал:
— Шея бедняка — седло для богача…
И оба в ад бредут…
Один — из-за трусости
Другой — из-за алчности…
Нынешний мир — это крикливый равнодушный ручей богачей и немой океан бедняков…
И куда бредет мир этот?..
Не в ад ли к шайтану?..
Из-за трусости…
Из-за алчности…
…И еще мудрец сказал:
— Нынешний XXI век и весь мир принадлежат мировым банкам… алчным богачам…
Они забыли о Священных Книгах… о Скрижалях Бога…
Богачи как всегда договорятся с богачами, а бедняки с помощью богачей как всегда поубивают друг друга в нищете своей кромешной…
Но будет война, в которой сгорят и богачи, и бедняки…
И богачи будут более страдать, ибо увидят, как горит богатство их, а бедняки — увидят только, как горит бедная плоть их…
— Ходжа, ты много странствовал по миру от народа к народу… Какая дорога — самая длинная и тяжкая?..
Сказал:
— Самая длинная и тяжкая дорога — дорога от алмазных дворцов богачей — до кибиток глиняных бедняков…
На этой необъятной дороге заблудится и сгниет человечество…
По этой дороге любит бродить шайтан… это его любимая дорога…
Айхххйе…
Если Всевышний не спасет нас… и не убавит не сократит эту шайтанскую дорогу…
…Но мы бредем по блаженным Фанским горам, где нет дворцов, а есть одни каменные нищие кибитки, где улыбчивые чабаны-мудрецы поят нас козьим целебным молоком Авиценны и самаркандской масляной лепешкой великого Амира Тимура…
…И я гляжу на легендарного вечного мудреца, который устал от бессмертия и мечтает умереть, но Аллах не дает ему смерти…
И он устал от тысячелетних дорог и гибели многих народов и империй…
И вот бредет по фанской дороге, и глаза его закрыты, и он спит на ходу…
И мне чудится, что он спит уже тысячу лет и видит древние сны человечества, а люди творят легенды о нем…
И я вспоминаю две притчи, два мифа о Ходже Насреддине…
Эти две притчи я услышал в маленькой весенней ветреной курчавой чайхане в Варзобском ущелье… у поворота к Такобу… бедная чайхана…бедная еда… бедные притчи… а на душе блаженно…
Не помню только: кто рассказал мне эти притчи?..
Или я сам рассказал их кому-то?..
Стар я стал… ничего не помню…
Только Всевышнего Аллаха помню, как мать и отца…
Младой переспелый Ходжа Насреддин родился и жил в ветхом таджикском варзобском кишлаке Хушьери.
Был XXI век — век денег, век кучки олигархов богачей и необъятных нищих народов.
И Насреддин был нищим и средь нищих
И не было у него даже лишней лепешки…
И пришло сладкое время первого соитья…
И где взять калым-выкуп, чтобы сыграть туйсвадьбу?
И где взять такую нищую невесту, которая пошла бы к тебе за лепешку…
А младое крутое тело а стреловидный зебб-фаллос тучный богатый вопиют и требуют…
А Насреддин улыбался и говорил:
— Мой великий зебб — вот несметный калым мой…
И вот все богатство мое — в необъятном фаллосе зеббе-карагаче моем, которому завидуют даже весенние ослы…
И вот в родном кишлаке Насреддина стали называть «зеббообильным ослом».
Слух о великом зеббе Насреддина пошел как землетрясенье по всей Вселенной и достиг далеких потомков…
Потом прошли века и стали слепцы-потомки говорить: «Великий мудрец и острослов Ходжа Насреддин ехал на своем любимом осле…»
Потомки не знали, что современники великого мудреца называли «ослом» зебб-фаллос Ходжи…
И когда говорили: «Ходжа Насреддин на осле кочует по векам, языкам и народам…» — это означало, что Ходжа бродит с зеббом своим, как с ослом… а денег даже на осла у него никогда не было… а был лишь ослиный зебб…
И когда говорили об остром длинном «языке» Ходжи — то подразумевали зебб его…
Вот так печальная скучная жизнь становится вечным веселым Мифом!..
Так великий зебб великого мудреца стал вечным ослом… а потом и длинным острым языком…
Вот так творится История
И великий Миф о мудром осле и длинном языке легендарного мудреца-острослова…
…И я вспоминаю вторую притчу…
Но древние мудрецы говорят, бездонно улыбаясь лукаво, что нищий Ходжа Насреддин младой, не имея денег на калым, пошел в неистовой горячечной любовной лихорадке к ослам — и те приняли его, как своего, и приютили опустошили исчерпали ослиный зебб его
Ослиный плод к ослиной жизни приведет…
А потом ослоплодный, веселый, курчавый, младой Насреддин пошел к баранам, овцам, козам — и те приняли его в стада курчавые шелковистые свои и услаждали, как барана и козла…
А потом Насреддин шел к высокогорным орлам и грифам — и те, в пуху летящем сладком ублажали его, нежно царапая блаженными когтями…
И древние мудрецы говорят, что иногда, в кипучем соитье забываясь, сливаясь с грифами и орлами, Насреддин радостно летал над горами… ведь древние суфии говорят, что любовь — это паренье…
А где же жены твои, великий мудрец и острослов многих народов и языков, о великий бессмертный Ходжа?
А где же Святая Любовь между мужем и женой?..
Ах, ХХI век — век денег, век влюбленных ослов, баранов, коз, грифов, орлов…
Но не человеков!
Ах, ХХI век — век денег! Где твоя Любовь?..
И великий мудрец и знаток любви Ходжа Насреддин улыбался, а потом опечалился, и опустил несметную необъятную библиотеку-голову, полную великих мудростей и дивных историй…
И закрыл печальные очи, потому что в них были слезы…
Ах, Аллах, кому в Век денег нужны мудрость и поэзия? и любовь?..
Только ослам, баранам, овцам, козам, грифам да орлам… да?..
Тогда бессмертный Ходжа Насреддин решил уйти с земли… решил умереть… в ХХI веке денег…
Когда хоронили Его — не пришел к Его савану ни один человек…
Кому нужны любовь, мудрость и поэзия в век денег?..
Но необъятные стада печальных ослов, баранов, овец, коз стеклись, сошлись к савану Его…
И несметные похоронные стаи грифов и орлов молча парили летели над одиноким Саваном Его…
Хотя грифы и орлы не любят сходиться в стаи…
Пока длится безбожный Век денег, великий мудрец и жрец чистой бескорыстной любви не появится на земных дорогах…
А что’ без Него земные дороги?..
…Но мы бредем с вечным мудрецом по Фанским горам…
А тот, кто беседует с вечным — сам становится вечным…
…И еще мудрец сказал:
— Все люди на земле равны…
Во всяком человеке дремлет таится Пророк Царь и раб… И Бог…
Но под всенеобъятным песком суеты дремлют сокровенные колодези
Но под песком шумящим земной суеты сатанинской редко кто чует вспоминает что он — Пророк… что он — Царь…
Но всякий вспоминает знает согбенно чует, что он — раб…
Увы… увы… увы…
Но никто не помнит, что он — Бог…
…Мы бредем по Фанским горам с тысячелетним мудрецом…
Он говорит куда-то вдаль… почти кричит…
Эхо несется в лазоревых горах…
…Ходжа кричит в пустыне гор…
— О, родной азиатский брат мой!..
И что же ты любишь лелеешь жалеешь хлопочешь только для семьи своей, для матери, отца, братьев, сестер своих и соседей?
И что же дувал твоего дома закрывает для тебя необъятный божий мир? всю Вселенную?
И что же прохожий на дальней горе чабан — кормилец твой! — со стадом — не родной брат тебе и не возлюбил ты его, как родного, из семьи твоей?..
А тот, кто не любит прохожего дальнего, как родного — тот вдали от Бога…
Ибо Бог — это Человек, который любит всех человеков на земле, как родных…
У Бога нет чужих…
Бог любит всех человеков — и тех, кто ушли в вечность, и тех, кто нынче дышит и уповает, и тех, кто придет через тысячелетья…
У Бога все человечество — родная семья…
И потому человек, который любит многих людей — ближе к Богу…
Чем больше человеков любишь ты, как родных — тем ближе ты к Богу…
Айх хххххххя… Воистину!..
Ах, лучше утонуть в необъятном океане, чем задохнуться в семейном корыте… тазу… дувале…
…Ходжа улыбается… Эхо умирает…
…Тогда я говорю:
— Мудрец, ты вечен, твои притчи вечны… а я смертен… мои притчи тленны…
Я пришел в Фанские горы умереть…
Все люди на земле — идут к Богу… и те, кто знает, и те — кто не ведает… Мудрец, ты видел мириады смертей во многих народах, странах и языках…
Мудрец, с кем мне идти к Богу?..
С каким священником?.. с какой религией?.. с каким Пророком?..
Ходжа улыбнулся …
Однажды Ходжа встретился со священником… святым отцом Руси Святой премудрым…
Святой отец сказал:
— Христианство — единственная истинная богоносная пресветлая религия на земле…
Все остальные бредут в ад…
Ходжа сказал:
— Русская пословица говорит: «Сколько в мире людей — столько к Богу путей…»
О святой отец! Я склоняю заблудшую пыльную мою от многих дорог голову… прости меня кроткого…
Но на земле пять миллиардов человек и только один миллиард христиан…
И что же Господь Отец Пастух наш небесный держит на земле четыре миллиарда заблудших овец? грядущих в ад?
И вот миллиарды заблудших грядущих слепо в ад заполонили все дороги земные и все пути небесные…
И пыль несметная от заблудших покрыла ад и сады рая… И зачем Господу Пастырю Пастуху небесному человечьих стад столько заблудших? Разве пыль от миллиардов бредущих в ад не достигла Очей Всепастыря и Очи плачут?..
А разве Спаситель Христос пришел не к заблудшим?
Разве не сходил не опускался Он в ад ради овец грешных слепых?..
О Господь мой тайны святые Твои бездонны… и превышают малые жизни человеков…
Все люди на земле идут к Богу…
И те кто знает и те кто не знает…
Слабые духом идут во храм и их к Богу ведут…
Сильные духом — двуногие храмы кочующие сами к Богу идут…
О Господь наш!
И овцы и волки и пастухи бредут к Тебе…
И тут Тайна…
Тогда святой отец улыбнулся и сказал:
— Много блаженных Лестниц устремленных к небу, к Богу стоит на земле — Сад Лестниц божьих…
И все ведут к Богу
Но Православная Лествица — самая высокая…
Ибо все божьи Пророки шли по земле и восходили с земли к Богу
А Спаситель взошел с Высокого Креста…
А со Креста — ближе к Господу… к Богу…
…И еще Ходжа сказал:
— От Индуизма — остались Колесо сансары да радостные пляшущие боги
От Буддизма — остались вечные гимны да нирвана под древом «бодхи»
От Иудаизма — остались вечные скрижали, базары и беседы с Богом
От Христианства — остались кресты, молитвы любви и гефсиманские оливы
От Эллинизма — остались амфоры, академии и мифы
От Зороастризма — остались костры, звезды и загробные грифы
От Ислама — остались Великая Книга в руках у Аллаха, паранджа — хранительница чистоты жен, верозащитный Меч и мужи, не боящиеся умереть за Веру…
И все это — Ты!.. О Боже!.. О Господь необъятный мой!..
И все это со мною… в душе моей…
Но грифы бродят над моею необъятной головой…
…Ходжа, я ухожу к Богу!
Кто есть Бог?..
…Бог!.. Бог!.. Бог!..
Тут эхо в горах Фанских понеслось и многие камни пали с гор…
Эхо разбудило камнепады, дотоле таящиеся… спящие…
Полетели камни близ наших мудрецов…заблудшие камни близ заблудших человеков…
Ходжа улыбнулся:
— Дервиш Ходжа Зульфикар!.. Господь не любит глупых вопрошаний… и отвечает камнепадами…
Дервиш, ты ушел в Фанские горы…
Ты сладострастно ищешь смерти… ты алчешь
стать пищей грифов… ты постиг все сладости этого мира и хочешь испытать последнюю сладость — смерть…
Ты забыл про свой нищий таджикский безмолвный народ…
Ты забыл про свой нищий русский безмолвный народ…
Ты забыл про нищие кишлачные глиняные слезные кибитки — колыбели твоего отца таджика убиенного Касыма…
Ты забыл про нищие деревенские заброшенные избы — люльки твоей мудрой русской матери Людмилы…
Кто о них заговорит? закричит? воскликнет?.. о пригнетенных немотствующих вселенских сиротахнародах… о русских и таджиках?..
Кто вернет им божий огненный язык их?..
Кто воскричит на весь мир об этих журавлиных палых избах и подкошенных саманных хромых кибитках?
Кто пожалеет нищих и воскресит безвинных?..
…Ходжа опять кричал, и эхо понеслось, забилось в горах, и камнепады опять посыпались с гор… и я спрятался за скалу…
Потом эхо ушло, камнепады притихли, я вышел из-за скалы на дорогу…
Никого не было на дороге…
Пустынно было…
Опять один я брел по Фанским осыпчивым горам…
Только эхо вдали еще билось, как раненая птица…
О Боже…
А где же великий тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин? где белый пыльный осел его?.. где следы его на дорожной жемчужной теплой пыли?..
Никого не было на дороге…
Только эхо вдали еще замирало уходило…
А, может, Ходжа Насреддин — это миф? это — совесть? это — самое сокровенное? это — тайна жизни? это — душа?..
А может ли душа разъезжать на осле?..
Но следы от ослиных ног еще тлели еще дышали на дорожной пыли…
О Боже!..
Или это я от одиночества говорил сам с собой? от страха средь этих святых гор?..
Человеки от лютого одиночества часто говорят, бормочут сами с собой…
И я говорил?.. и я кричал?.. и это мое эхо еще бьется вдали?..
…Но в каждом человеке живет великий странник-мудрец Ходжа Насреддин…
И вот он на миг проснулся во мне… и ушел… как эхо…
Эхо мудрости… эхо любви…
Ты все еще со мной?..
О любовь…
…О любовь…
Дервиш так любил этот земной быстрый сладколенный мир, что даже блоху, его кусающую, любил любовался ею и шептал предсмертными устами:
— Это же маленькая вселенная… кусачая, но прекрасная…
Творец и о ней не забыл и ее на землю послал…
…И вот я бреду по Фанским горам…
…О Господь где смерть моя?..
И тут!..
О Боже…
Я пришел встретить смерть, а встретил любовь…
…Дервиш бойся Фанских гор…
Здесь люди влюбляются насмерть…
Иль в красоту невиданных бальзамических гор
Иль в дев древнесогдийских небоглазых златовласых пришедших из древних пыльных времен и дальних эпох
И обе дороги в бездонные пропасти обрываются…
Но!..
Я пришел приехал в яшмовые рубиновые смарагдовые опаловые аметистовые апельсиновые Фанские мраморные алмазные горы…
И стою у изумрудной лазоревой коралловой малахитовой плывущей сиреневой чайханы гиацинтовой «Древняя Согдиана»…
И тут я увидел ее и сразу зашептал что ли закричал что ли завыл что ли хозяину чайханщику…
…Старик, отдай ее мне… отпусти ее…
Она как увидела меня — так узнала меня, как собака преданно ползуче глазасто виляя виясь узнает пастуха своего…
Она как увидела меня, побежала из сада где урюки созрели и птицы клюют берут их, и черви, и муравьи и падают плоды о землю золотом пахучим текучим устилая обогощая пианую липкую терпкую траву…
Золотой палый урожай несметен и ты старик не можешь собрать его и отдаешь земле и муравьям и птицам и червям плоды сладчайшие палые текучие…
И я перезрелый палый плод и ложусь падаю на землю и ем золото медовое падучее и жду муравьев последних и птиц опьяненных и червей загробных…
Давно уже грифы-трупоеды зороастрийские загробные бродят в небесах надо мной чуя смакуя перезрелое тело мое…
Но вот увидел ее и она увидела меня и я узнал ее и она узнала меня
Старик, отдай мне ее как урючину палую зрелую текучую хмельную опьяненную медовую…
Она умрет без меня а я умру без нее… она — золотая палая урючина а я — златой червь текучий ее…
Тело девы тело жены — самое хмельное пианое вино
И Пророк не запрещает его и Он Сам пил это божье вино из многих пиал-жен своих и я пиан нынче… и алчу пить из пиалы такой…
Старик, у тебя пять спелых урюковых златых дочерей — Мубориза Мунисса Майрам Мамлакат…
И эта пятая пятнадцатилетняя Анахита Ардвисура… древняя Богиня лазоревой Согдианы…
Древняя богиня древней реки Фан-Ягноб — широко разливающейся… благодатной… выращивающей семена мужей… подготавливающей материнское лоно жен… делающей легкими роды всех жен…
От нее даже девы рождают, как Святая Мариам родила Христа…
Старик, все твои спелые златовласые рыжеволосые лазоревоглазые небесноокие согдийские дочери глядят на дорогу и на древние фанские лазоревые горы с тысячами бегучих алмазных ручьев родников водопадов — и ждут спелых мужей женихов и женихи готовятся, грядут … как ручьи с гор…
А эта глядит ни на горы ни на дорогу близких женихов а глядит преданно бешено на меня…
Так летит камнепад… так бежит сель… так шелестит водопад…
Готова она спело блаженно свято бешено убежать бежать со мной и лететь со мной переплетаясь по козьим смертельным тропам и бросаться вместе со мной в алмазные гибельные пропасти водопады фанские…
Готова она умереть разбиться улететь в небеса фанские со мной…
И я готов…
Готовы мы вдвоем разгадать древнюю тайну смерти… которую слаще как любовь постигать вдвоем…
Старик, дочери дщери зрелые твои в свадебных платьях золотых парчовых перезрело стоят у дома твоего у чайханы «Древняя Согдиана» твоей и ждут мужей женихов…
А эта купается ввергается плавает и ночью, и днем в ледяной реке Фан-Ягноб, где от льда даже рыбы смертно замирают от вод ледяных…
А эта младшая недозрелая плавает в ледяных волнах алмазах острых смертельных и не берет ее лед текучий, потому что она горит от любви…
Смиряет во льдах горящее тело свое пятнадцатилетнее и душу объятую пламенем любви…
А огонь любви целителен в молодости и погубителен в старости…
Ах, старик муйсафед Дарий Кир Бахрамгур Артаксеркс Шахиншах Абдураззок Хан Мубарак Табаррук из рода древнесогдийских древнеперсидских царей…
Ах! может ли в огне земной любви сгореть бессмертная грешная душа?..
Ах, может ли?..
Ах Аллах ах Вечный Хозяин всех вечных душ и всех тленных тел!..
Ах, Всевышний ах может ли душа вечная сгореть от земной преходящей любви…
А у меня горит… и у нее…
Ее завещали мне древние согдийские цари, она бежала ко мне из их гаремов… нетронутая девственница тысячелетий…
Она будет целовать следы и лизать пятки мои, а я — ее, ибо Книга говорит, что «жены — наша одежда, а мы — их…»
Ах может ли сгореть вечная душа? может! ах может!..
Ах Боже пощади! прости! да может может может…
Ах пусть на костре вечных душ горят наши тленные сладчайшие тела!
Ах душа — костер для тела… да!.. да… да…
Айхххйа!..
Ах старик хозяин смертной тленной чайханы «Древняя Согдиана» Абдураззак Табаррук
Вот тысячи лет горят фанские горы от глубинного угля и от руды урановой горят дымят горы тайным нутряным огнем…
И ты старик печешь на огненных камнях хлебы и лепешки и жаришь духовитое мясо на горящих горах…
И я горю древним тайным огнем как горы эти — тронь меня и обожжешься…
И на мне можно печь хлебы и лепешки… да недолго…
А я увидел эту пятнадцатилетнюю и горю горю как фанские тысячелетние горы…
И она горит как горы…
А я увидел Анахиту а она была плыла в ледяных волнах реки Фан-Ягноб и вот увидела меня и вышла выбежала воскресла из волн ледовых…
Стоит стоит нагая нагая нагая… уже спелая… плодовая… дышит…глядит на меня… дышит… не дышит…
И вот она вышла и вот она выходит из волн алмазных и долго стоит нагая и глядит на меня нагота ее и входит в золотые тугие бухарские шаровары изоры и в бархатное персидское гранатовое платье…
Зачем ей теперь шаровары и платье, когда я — одежда ее, а она — моя…
И змеиные мокрые рыжие золотые рассыпные косички рассыпаются змеятся по ее бледно фарфоровому лицу с древней ширазской смоляной родинкой и лазоревыми согдийскими глазами-родниками… роящимися как пчелы медовые майские…
И она медленно не отрывая от меня глаз своих входит в гранат глухой слепой платья и в шелк текучий стрекозиный шаровар изоров сокровенных ее таящих девственность алую ее готовую открыться мне…
Но я успел успеваю увидеть взять вобрать тугой живой атлас ее серебряных круглых белых как баранье сало ног и курчавость первобытную межножья из которой человек исходит на землю…
Но я уже выходил из нее а теперь хочу войти в нее…
Ойхххйо!.. О!..
Старик отдай ее мне как отдавали недозрелых дев древним согдийским царям — а она увидела меня и сразу созрела
Она согреет мою ледяную как река Фан-Ягноб старость полелеет обогреет хладные чресла мои и забытый спящий зебб мой…
А я взращу и раскрою взлелею девий бутон ее и не будут переспелые плоды падать на землю палым ничейным золотом и становиться добычей птиц, червей и муравьев…
Она — сад урюковый златой несметный, а я садовник сборщик всех плодов ее…
Старик отдай ее мне…
Она — собака, а я пастух чабан ее… она — ягненок, а я орел-ягнятник ее… она — рыба форель, а я — река ее… она рыба — а я рыбарь ее… она — овца, а я — волк ее… она — златой урюк, а я — червь златой ея блаженный…
Старик, гляди — она вышла из льда реки увидела меня и преданно жертвенно бросилась ко мне и ластится ко мне и льнет и дышит, забыв про девий стыд потому что она узнала меня, и приготовила одежды свадебные свои на берегу Фан-Ягноба, и вот надела их задыхаясь от древней любви улыбаясь радуясь сгорая…
Айххххйя!..
И стала невестой древней согдианкой, а я ее ханом хозяином и в этом мире и в близком загробном…
Старик… отец Анахиты… отдай ее мне…
…Дервиш Ходжа Зульфикар… Ты нищий старый поэт…
Кому нужны старость нищета болезни твои и поэмы твои и смерть близкая твоя?..
Кто пойдет с тобой в смерть твою?
Дорога долгая земная твоя уже близка к пропасти…
Обрывается она за поворотом как фан-ягнобская забытая заброшенная дорога самоубийц…
…Ах многие странники погибли в фанских горах завороженные их красотой и зовом сладчайших пропастей — этих кратчайших троп путей в иной мир… в вечность… в царствие загробное….
Дервиш, любовь и смерть — это две дороги… а не одна…
Дервиш, пожалей ее и меня…
Ты уже прошел одну дорогу любви, а она еще не прошла…
Отпусти ее…
Пожалей меня…
Она безумная…
В пятнадцатилетнем человеке семя слепое бешеное мечется бродит как сель как камнепад в весенних горах… как волк пенный в курдючных кровавых отарах стадах…
Она убьет тебя… себя… и меня…
Старик горестно жует насвай-табак и плачут глаза его не от табака…
И побито умученно глядит на меня…
Потом он выхватывает из-за пояса-миенбанда самаркандский двуострый широкий нож, который может разрушить человека одним только прикосновением… сладостный успокоительный нож самоубийц…
— Этот нож достался мне от моего предка Амира Тимура из рода барласов… Этим ножом Амир бесшумно расправлялся со своими врагами… Этим ножом он построил величайшую Империю…
Империя без ножа — мертва…
Чем острей нож — тем сильней империя…
Когда нож притупляется — тогда империи погибают…
Я медленно ласково порежу себе вены — и оболью окроплю вас кровью моей… много крови пойдет на вас… на тебя, дочь моя… и на тебя, дервиш… Хватит с избытком на обоих…
А кровью безвинной омытые — куда пойдете вы?.. кто примет вас?..
Старик машет ножом передо мной и обнажает сизые вены на руках…
О Боже…
…Прощай, старик Абдураззок Табаррук…
Твои слова как пропасти фанские бездонные тропы в вечное Царствие Небесное что ждут уже меня…
Прощай, Анахита Ардвисура…
Святая согдианка древняя моя… лоно твое не тронут древляя рука моя…
И губы жениха мужа отчие материнские мои…
И урожайный как золотой урюковый сад фаллос зебб карагач мой родитель творитель человеков мой мой… и твой… не тронут лоно девье твое…
…Я иду бреду бегу от чайханы «Древняя Согдиана»…
Я плачу и слезы закрывают дорогу мою…
И ведут меня в пропасть сладчайшую… на дорогу самоубийц…
Не вижу не чую ничего кроме сладких блаженных последних слез моих…
Как в дальнем детстве я упиваюсь слезами обиды…
И вспоминаю: «Блаженны плачущие ибо утешатся…»
И я утешаюсь слезами слепыми и пропастями бездонными фанскими моими…которые ждут манят меня тайной загробья…
А она Анахита Ардвисура пятнадцатилетняя любовь вечная моя рыдает на дороге и безнадежно бежит за мной, а старик Абдураззок Табаррук из рода древних царей бежит за ней старый задыхающийся умирающий и утешает ее…
И мне раздирающе жаль его… и ее…
…Ах старец слепец плывущий в реке чувств…
И ты уже был рядом с Богом, и вот тонешь в любви земной, и рай уже не сужден тебе, но, может быть, эта земная Девочка — и есть рай твой?..
И что же ты бежишь от него?..
…О Боже!
Вот она догоняет меня и бьется задыхается рыдает от счастья…
И ты впервые трогаешь камышовые дрожащие жемчужные покорные персты ее и абрикосовые текучие губы ее и чуткие отзывчивые спелые отворенные шелковые яблоневые колени — о!.. готовые впустить тебя в девственность ее…
Она — беглянка тысячелетий — навек с тобой… навек! насмерть! наповал твоя! твоя… твоя…
Покорная птица райская мухоловка вечной любви твоя… твоя… бьется вьется навек в твоих руках… золотые тугие хлесткие косички ее скользят змеятся по лицу моему… щекочут ласкают лепечут покоряются расплетаются как у невесты в день свадьбы…
Косички ее мокрые от слез… и я целую их… щекочут они язык мой…
О Боже! разве не рай это… разве не рай…
А она шепчет:
— Дервиш, я из рода царей… А вы — последний царский мудрец и поэт на земле… и вам не с кем говорить…
И вы читаете ваши божественные небесные стихи низким баранам пыльных стад…
Но я разделю растворю одиночество ваше…
И смерть вашу… и бессмертие ваше…
И это зов царей…
А мертвые цари бессмертны, а дышащие рабы тленны…
Айхххйя!..
Но!.. что я?..
О Боже!.. один я на дороге…
И дорога моя в одиноких слезах и идет в пропасть… дорога самоубийц блаженная…
О Господь мой! Хозяин жизни моей!.. куда идти мне? где дышать? где уповать? где надеяться? если она осталась на дороге…
Прощай святая спелая преданная гранатовая урюковая златая шелковая рыжеволосая небоокая древнесогдийская невеста моя раскрытая покорная мне девочка моя… завещанная мне древними согдийскими царями жрецами любви, от которой погибли все святые династии и империи… и погибнет человечество…
И я погибаю…
Прощай!..
Только в ином мире встретимся теперь мы с тобой…
Там! нам! никто! не помешает…
Так что ж мне не стремиться туда, о Господь мой…
На вечную встречу с ней…
И с Тобой…
Но она бежит за мной… и вдруг улыбается, вдруг смеется как дитя вдруг пляшет древний согдийский танец «Колесо быстрой арбы» в пыли дороги вдруг поет на древнем забытом клинописном фанягнобском языке:
— Ман туро бисьер нагз мебинам… ман бе ту мурда шудаам… Я люблю тебя… я умру без тебя
… Мы вместе полетим в пропасть… я первая… а вы — за мной…
Мы умрем вместе… так умирали древние согдианки…
Мы вернемся вместе к нашим древним лазоревым Царям Персии и Согдианы, когда еще не пришел Святой Пророк — да будет с Ним Милость Аллаха — и было множество языческих зороастрийских богов…
И мой отец был Царь Шахиншах повелитель Вселенной
А я была богиня плодородья Анахита Ардвисура…
Она радостно бежит за мной… пляшет в пыли дороги самоубийц….
Она срывает с кошачьих своих миндальных ушек огромные древнебухарские серебряные серьги с кораллами и бросает их мне…
Я ловлю серьги… они в ее крови Она поет:
— Мы умрем вместе… И воскреснем вместе… И вернемся к Царям вместе…
Зачем мертвым серьги?..
Зачем мертвым любовь?..
Зачем, о Господь?..
Она пляшет древний танец в святой пыли на дороге самоубийц…
И я пляшу с ней…
…О Боже!..
И вот я гляжу в небеса смарагдовые лазоревых Фанских гор…
А там пустынно…
Нет грифов…
О Аллах мой!..
О Спас Иисус Христос мой!
О кибитки колыбели таджикские родимые мои
О избы люльки русские родимые мои
Я иду возвращаюсь к вам…
Иль по земле…
Иль по небесам…
…Но тут я вижу форель ханскую серебряную…
Река Фан-Ягноб разливается весной, а потом уходит в берега… оставляя подкаменные засыхающие заводи… лужи…
И вот форель заблудшая бьется в глиняной лужице… задыхается… глина текучая забила жабры ее… и рот ее
Я беру форель в руки… вздрагивает в моих перстах жемчужное узкое тельце ее…
Я осторожно выбираю вынимаю глину из задыхающихся жабр и судорожного рта форели…
Потом я подхожу к реке Фан-Ягноб… и окунаю рыбу в хладные хрустальные волны… глина уходит из жабр размывается в чистых водах… форель оживает туго бьется в руках моих…
Я сладостно выпускаю ее… в реку жизни…
И вот форель была глиняной — а стала хрустальной…
О Господь мой!
В Фанских горах я очистил от глины жабры жизни земной и готов радостно идти к Тебе, как форель в алмазной реке…
Ейхххйе!..
…И вот я вспоминаю путешествие последнее мое в Фанские горы…
Ах, был ли я в Фанских горах? Иль уснул под древней балхской шелковицей в заброшенном саду и мне привиделось… причудилось… что я пришел умереть в Фанские горы… я пришел перейти Черту разделяющую Два Мира…
А не перешел?..
О Господь мой!..
Иль иногда Ты позволял мне переходить Черту границу эту но не знал не ведал я — слепец Двух миров?..
Когда увидел на горе Сары-шах давно усопших матушку и батюшку моих?..
Иль когда плескался задыхался в водопаде ИшакКельды?..
Иль когда был первосвидетелем Рождества кишлачного Иисуса Христа?..
Иль в иные дни? иль?..
А я не знал, что Черту Ту пересекал?..
Иль чем ближе смерть — тем ближе Бог?..
Но не узрит Творца тот, кто не умрет?
А я все еще живой… и что я хочу увидеть то, что видят только усопшие…
Но пророки при жизни ходили в Двух Мирах… ходили туда туда… и возвращались сюда сюда…
И поэт Данте ходил в иной мир… но чаще в ад… а я хочу в рай…
О Господь мой!.. Может, Фанские горы — это туманное преддверие, дуновенье необъятного Рая?..
Как говорили и говорят древние раввины мудрецы: не знаю… не знаю… не знаю…
Но мне чудилось что иногда в Фанских горах что-то открывалось… что-то вечное неопадающее дышало… плескалось… не умирало… не увядало… что-то вечно лепетало… трепетало аки крыло стрекозы невнятно свято необъятное…
Что-то мне открывалось… да я не учуял…
Иль Господь пожалел помиловал меня неготового… все еще влюбленного в земную жизнь… и не пустил в безветренные сады райские…
О Господь мой!.. Только у Тебя есть Откровенье о Трех Мирах
О Мире до рожденья — о Мире Доколыбельном… О Мире Первом…
О Мире земном — о Мире Колыбельном… о Мире Втором…
О Мире после смерти — о Мире Загробном… о Мире Третьем…
Три Великих Вечных Тайны… на одного тленного человека…
Ах, не знаю… не знаю… не знаю…
…И тут я вспомнил Ходжу Насреддина, который шептал мне:
Есть! Есть и в Фанских горах та сокровенная Тропинка… ведущая в райские сады… в вечность… в загробье… в иные миры…
Ты проходил рядом с той тропинкой… рядом… рядом… совсем близко…
Но не узнал… прошел мимо…
А, может быть, ты бродил по ней… да не узнал…
А, может быть, эта Тропинка — это вся жизнь твоя?.. а?..
О Господь! велики бездонны Тайны Твои…
Как может постичь вечную Тайну скоротечный человек…
Если тебе суждено пройти только часть дороги, как ты можешь узнать о всей дороге?..
Ах, не знаю не знаю не знаю… ах сладость незнанья!.. ах блаженство призрачного ускользающего прозренья!..
И вот ты младенец стоишь у колен матери и отца твоих сладостно и что ты знаешь о грядущей жизни твоей?..
О Господь…
Когда я бреду по Миру Доколыбельному по Миру Первому — могу ли я чуять Мир Земной и Мир Загробный? Мир Второй и Мир Третий?..
О Господь…
Когда я бреду по Миру Земному по Миру Второму — я чую Мир Первый и Мир Третий…
О Господь…
Когда я побреду — иль уже бреду — по Миру Загробному по Миру Третьему — могу ли я вспоминать чуять Мир Доколыбельный Мир Первый и Мир Земной Мир Второй…
О Господь мой!..
Можно ли носить в душе Три Мира?..
Можно ли носить три камня на одной голове?..
Душа бессмертна и она — хладная — бродит в Трех Мирах… равнодушная к земной жизни…
Но плоть, текучая, всхлипывающая здешняя земная горячая плоть — из глины, из природы, и потому она тянется к природе, к глине… как дитя — к отцу и матери…
…И вот я бреду в Фанских текучих каменных глиняных горах и плачу необъятно…
Это не душа бессмертная хладная скиталица Трех Миров плачет
Это плачет плоть моя возвращаясь в родную глину, в родную колыбель, в родную воду, траву, в стрекозу, в овцу, в змею, в птицу, в родной камень…
О человече!.. А разве ты не плачешь возвращаясь в родной туманный сладчайший дом рожденья твоего?..
Разве ты не плачешь счастливыми водопадными необъятными слезами, слезами, слезами…
И я бреду в Фанских горах и радостно рыдаю…
О Господь!.. Мне и Одного Мира много…
А душа странница Трех Миров возлетает… улетает над горами…
О Господь!..
Те, кто верят вспоминают Доколыбельный и Загробный Миры — те в Них и попадают… возвращаются…
О Господь… я сижу над белым пустынным листом китайской беломраморной бумаги…
О разве все мои книги все мои слова стоят этой целомудренной нетронутой бумаги?..
И Господь уже не дает мне истинных вечных слов… пустынен девственен шелковый лист рисовой бумаги «фэнь-си»…
…Уже зима! Горы мои необъятно объяты покрыты снегами снегами… и похожи на пустынный нетронутый папирус китайский…
Всевышний уже не дает мне шелковых вечных слов…
Я гляжу на белесое снежное зимнее низкое небо…
Ах разве можно ждать перелетных трепетных лиющихся талых радостных птиц в зимнем застуженном алмазном небе небе небе…
А я жду…
Ах, вся земля — это неоглядный Папирус Творца где Он начертал сотворил человеков… зверей… птиц… рыб… реки… горы… океаны…
И все покорны Ему — но человек — любимец Творца — восстает на Него…
…Ах не знаю — был ли я в Фанских святых горах… иль приснилось… причудилось…
Но я засыпаю на суфе в заснеженной заброшенной чайхане «Древняя Согдиана», накрывшись козьим мохнатым чабанским чапаном и камышовой циновкой средь сонных безбрежных родных снегов засыпаю… улетаю…
Тут во сне иль наяву — не знаю, не знаю — я слышу свежий хруст снега под ногами…
Ах первый снег всегда пахнет свежевзрезанным арбузом иль надкусанным молодым огурцом… О!..
Я открываю глаза иль не открываю — не знаю… но снег альпийский слепит глаза… и я их закрываю…
Но вижу туманного Ходжу Насреддина на осле…
Мудрец в скользком снегу не доверяет двум человечьим ногам, а передвигается на четырех ослиных…
И тысячелетний странник улыбается мне и шепчет:
— Спи, спи, дервиш… средь первых снегов так целебен сон сон сон… Об этом мне шептал еще Авиценна… Абу
Сино…
Спи спи дервиш…
Уже уже! Чабан альпийских чабанов Ангел Ангелов Азраил стоит и ждет на снежных необъятных вершинах пиках святого Памира…
Он ждет!
И как только ты уснешь, навек помрешь — Он пустит с высочайших вершин ослепительное Золотое Колесо!..
Золотое Колесо Вечной Славы!..
И Оно помчится по Азии, по Востоку, а потом по Руси, и по Европе, и далее по всем народам, странам, языкам, океанам!..
И Его не остановить!..
О, Дервиш и хотя ты еще не умер, а еще спишь, но Оно уже летит!..
Колесо Славы убивает живых но любит бродить по великим бессмертным могилам…
Не зря древние говорили: Слава — солнце мертвых…
Такие Золотые Колеса рожденные Аллахом мчатся текут бесшумно по земле и их не остановить тленным человекам…
Такие Золотые Колеса убивают завистников…
Эти Золотые Колеса — Золотые Кольца на Перстах Аллаха!..
Ах дервиш слышишь?… как летит по памирским девственным снегам Золотое Колесо Кольцо Всевышнего Аллаха!.. Ближе и ближе!..
Вот Оно! рядом… Слышишь мягкий золотой шелест Его по снегу… золото бесшумно… вечно…
Вот Оно сверкнуло полыхнуло в снегах — и ушло утекло умчалось…
Ах, Золотое Колесо Кольцо Вечной Славы!..
…Я открыл глаза…
Золотое Колесо Кольцо Солнца из-за снежных Фанских гор поднималось… восставало…
Но!
На нетронутом первом снегу дымился жил еще дышал исполинский неслыханный необъятный След, словно от колеса ферганской арбы…
Но такой великой донебесной Арбы на земле не бывает…
О Аллах… Твоя Арба…
Прошла близ меня…
Твое Золотое Колесо Кольцо Вечной Славы по снегам полетело… понеслось… помчалось…
И только сверкнули Златые Слова по Колесу: Дервиш Ходжа Зульфикар — Золотой муравей… золотая песчинка Аллаха…
…Молчаньем предаётся Бог…
…По тому узнают все, что вы Мои ученики,
Если будете иметь любовь между собою…
Второе Пришествие Христа на Русь
…Здесь ночью бурьян вырастает до звезд,
Здесь жены и дети пьют водку…
Но именно здесь Пойдет по водам Иисус Христос,
Отринувши смерть, как лодку…
Проезжая на своем тысячелетнем осле по Руси нынешней, вечный странник заботник народный Ходжа Насреддин увидел необъятные поля, схваченные диким бурьяном, и в бурьяне погрязшие затонувшие покорные, и от покорности павшие в бурьян, и ставшие бурьяном деревни и града…
Там шел по бурьяну старик в старой русской льняной косоворотке с алыми вышитыми петухами, в сапогах яловых, с острой косой — дед Стриж из псковской деревни Синего Николы и пел, окая посеверному дурным, косым голосом…
— Ах, бурьян-поля, ах, бурьян-деревни, ах, бурьянгорода, ах, бурьян-человеки…Ах, Бурьян-Русь… Айда!
Ах, русский брат мой! Бери бутыль самогона и иди в бурьян!.. Гойда!
Ходжа приблизился к старцу и сказал:
— Здравствуй русский дед!.. Песня твоя горькая, как бурьян…
Разве коса для бурьяна, а не для травы коровьей, а не для пшениц кормильных?..
Но где травы сенокосные? где коровы? где пшеницы русские? где жнецы? где косари?..
Я проехал много дорог русских — везде бурьян забвенья…
Только однажды увидел корову и от радости поцеловал ее в мокрую улыбчивую морду…
Одна корова молочная на всю Русь осталась что ли?..
А кто ж напоит деток русских сирот бездонно голодных?
Они-то грудные сосунки у солончаковых сосков русских голодных матерей в чем повинны?.. Иль в коммунизме?
А где русские человеки? иль и их покрыл победный бурьян?
Иль русские на дне трав?..
Дед Стриж сказал, повергая, руша старой острой косой желчный, непокорный, волокнистый бурьян:
— Мы стали не русские… мы стали трусские…
Мы боимся дьявола, а не Бога
Мы боимся сатанинской, чужеродной власти
Мы не смиренные — мы трусливые
Мы не святые — мы пианые
Мы не распятые — мы пианые
Мы не убитые! не усопшие! не сонные! не спящие — мы трусы пианые! пианые
Мы потеряли любовь друг к другу на наших необъятных землях…
На наших лютых ветрах, от наших бесконечных бед погасла Свеча Русской Любви друг к другу…
Чадит на всю Русь Свеча Любви Русской, потушенная водкой мужей и слезами жен, хотя уже и жены многие ходят во пьянство погруженные…
Реки водки превзошли реки Руси…
А нам, русским, надо возжечь, восстановить эту Тысячелетнюю Свечу Любви к родному русскому народу, к русскому человеку, что стоит в неслыханной беде, как по горло в ледяной талой воде…
Надо добыть со дна наших забубенных, заблудших, засыпанных прахом водки, лжи и суеты Душ, эту Святую Любовь друг к другу…
Как добывают родниковую сокровенную воду из глубинного колодезя сокровенного…
Как очищают от поздних наслоений Древний Лик на фресках церквей и на древлих иконах…
Эта Святая живородящая Любовь живет в нас — она лишь засыпана прахом и тленом наших бед, войн, лжи, блуда, гордыни, пьянства и одиночества…
Дед Стриж вздохнул, положил малую косу на бурьян неоглядный…
— Надо нам перестать судить в те мном гневе русского брата нашего: этот — пьяница, этот — вор, этот — злодей, этот — предатель, этот — лентяй, этот — глупец…
Не нам судить друг друга…
Господь судит, оставим суд друг над другом — Господу нашему, а не человеку…
Будем говорить только о любви к русским…
Дед передохнул:
— Надо нам, как мудрым пятитысячелетним иудеям, безраздельно, по-матерински нежно, бессудно любить лелеять друг друга… до слез умиленья… Воистину!..
Иудеи ставят любовь к своему народу превыше всего
Превыше даже любви к Богу, ибо кто видел Бога, а твой народ живой ходит и дышит близ тебя…
Иудей, встречая иудея в океане народов, вмиг узнает и любит его, а мы, русские, в реке нашей не видим, не любим друг друга…
Всякий русский в любую минуту готов судить ближнего — и не чтит смиренно старшего и мудрого, даже священника, а слышит только себя…
От огромных наших одиноких просторов что ли беспредельная гордыня такая?..
Даже инородцев мы любим, жалеем больше, чем своих…
Истинно сказал некий острослов, коих в наше обезьянье время развелось множество: «Гитлер идет, а мы в окопе спорим и избиваем, испепеляем друг друга…»
Да… Доизбивались!.. Доиспепелялись…
Дед вдруг воскричал в необъятном глухом бурьяне, словно вся Русь слушала его:
— Русский, полюби русского! Помоги русскому! Подними русского! Улыбнись русскому!..
Как мать дитя полюби…
А не суди… не бей своих в родном окопе…
Дед устал и уже шептал, а пальцы бугристые мускулистые его, умелые пальцы крестьянина, вырывали из земли бурьян с корнем:
— Если ты, русский, истинно, колодезно, жертвенно полюбишь русского — только тогда! — только тогда! — ты искренне полюбишь и другие народы, а не будешь по-рабски завидовать им иль по-барски презирать…
О брат, если ты не любишь народ свой, то как же ты можешь любить другие народы?..
…Ходжа понял, что дед устал от одиночества в несметном бурьяне и хочет всласть выговориться, как Пророк в пустыне…
А дед шептал:
— Русский человек — самый одинокий человек на земле…
Сказано, что перед Богом «нет ни эллина, ни иудея…»
Но вначале надо стать эллином, иль иудеем, иль русским, а не безродным, беспочвенным сиротойскитальцем… слепым туристом в кочевом автобусе…
И тогда взывать к Богу!.. Воистину!..
И тогда на каком языке Господь будет говорить с тобой?..
На русском!..
А как Господь с небес узнает русского?..
По одежде… по косоворотке моей с алыми петухами…
Тогда Ходжа сказал задумчиво:
— Истина — выше нации… выше народа…
Но любовь — выше истины…
Любовь — и есть истина…
Телевиденье, радио, телефон, интернет, водка, мак — это диавольская подмена живого общенья, живой божьей человеческой любви…
Это онанизм, рукоблудье — вместо любви…
Это дружба с шайтаном, а не с Аллахом…
Тут дед вольно, облегченно улыбнулся Ходже:
— Только от этой любви мы спасемся, сплотимся, как на войне
А нынче на Руси — война — тайная, лютая, подземная… мор русский, какого не было тысячу лет…
А когда полюбим друг друга — тогда погоним с земли нашей нутряных ворогов, и уберем бурьяны, и землю родную очистим для пашни…
И побьем все бутыли с сатанинской водкой — гляди, брат русский — сколько этих бутылей дьявольских глядит на тебя во всех пустых голодных магазинах!..
И вот если ты выльешь это зелье на траву — увидишь, что и трава почернеет, пожухнет, сгорит, а что же ты творишь с богоданной плотью своей?..
Иль тленная милая плоть сильней бурьяна?..
Дед опять плеснул руками и закричал в пустынное поле:
— Эй!.. Да! А пока бутыль кривого самогона победила Русь Святую
Бутыль самогона — это лютое одиночество и мы живе м в одиночестве, ибо пьяница любит только свой хмель, свой дурман, свою нутряную кишку со сладким ядом…
А одиночество хуже смерти, ибо в смерти ты вместе с усопшими на погосте уповаешь, надеешься, а в городах и в деревнях русских мы обнаженно, люто, пьяно одиноки от водки…
Водка — это одиночество, а одиночество — хуже могилы…
…Дед опять воспалился, возъярился и замахал, заплескал руками на все поле, на всю Русь молчащую:
— Воистину! Была Русь Святая, а стала Русь Пианая…
Была Русь Святая, а стала Русь самогонная, уходящая во травы…
Была Русь Святая, а стала травяная…
Была Русь Христа, а стала Русь бурьяна…
Гляди, русский повальный, необъятный мой брат пианица — уже и волосы на твоей заблудшей голове — уже трава забвенья…
Уже не волосы на твоей хмельной голове, а дикие бурьяны…
О Боже! Да доколе?..
Тут дед поник, сокрушился, руки его опали, усмирились…
Но тут в поле повеяло дымом и чадом, и дряхлый осе л Ходжи тревожно поднял жемчужную голову, и дремные глаза его уже слезились, чуя беду…
Тогда дед Стриж сказал обреченно, словно стало ему неловко от слов его горячих и странных для старца:
— Лесной пожар опять бушует где-то…
Мы тут устали от лесных пожаров…
Брошенные леса обиженно, повально горят без человеческой ласки и заботы…
Дерево — оно живое… и любит, когда его гладят по коре… как дитя по головке…
А кто на Руси нынешней будет печься о деревьях, когда и человеков забыли…
Но огонь и чад приближались по полю темной пожирающей стеной, и ели глаза, и душу жгли…
Страшно, томительно стало в поле… Опасно…
И тут вдали, в поле, в пламени необъятном явился Всадник на белом Осле и осел Ходжи учуял его и стал трубить ему, учуяв древнего четвероногого собрата…
А Всадник вдали размахивал на все поле пылающей, слепящей Свечой, словно горящей звездой иль молнией, и Ходжа подивился, как огонь не опаляет Его насмерть…
Огонь Свечи был необъятным…
За тысячи лет своих странствий по земле Ходжа не видел такой Свечи и такого рукотворного Огня… О!..
Но тут тьма нашла на поле русское, и на старца деда Стрижа, и на Ходжу, и на осла его трубящего…
И в ночи от Свечи звезды яро горели, бежали в огне бурьяны…
И озаряли стремительно павшую, как убитая птица, ночь ночь…
Тогда тысячелетний Ходжа сказал во тьме притихшему деду:
— Я знаю этот Огонь, который Господь опускает на народы грешные…
Насмотрелся я в веках… Ноздри мои полны такого огня, дыма и чада…
А дед Стриж перекрестился и зашептал быстро, сбивчиво:
— Это наш родной Батюшка пришел… Заждались Его мы, русские… Когда человеки уже не могут бороться с бесами — тогда Сам Господь приходит Живой с Огнем…
Спас Ярое Око… Спас Огнь… Спас Меч…Он Огонь принес на Русь…
И этот Огнь попалит все бурьяны…
И всех пианых человеков, в бурьянах лежащих, осветит и попалит…
Да смертно жаль их…
И дед побежал по еще не горящим бурьянам, чтобы поднять, упасти всех пианых, спящих, потерявшихся, заблудших, веру потерявших…
А таких было множество… лежащих в бурьянах…
Вся Русь в бурьянах…
И Ходжа пошел с ним…
А дед шептал, страдал, маялся:
— О, Русь бурьяна…
О, Огнь Христа Тебя попаляет… озаряет…
Да жаль трусливых, спящих, заблудших, слепых, обманутых, пианых…
А их больше, чем горящих бурьянов…
Тогда Ходжа сказал деду Стрижу:
— Это Господь прине с Свечу Любви, чтоб попалить бурьяны и открыть землю для тучной долгожданной пашни…
Чтобы поднять, осветить, озарить всех падших, пианых, спящих и несчастных…
Это Свеча Любви, а не Свеча пожара…
Это Свеча, а не Меч…
Воистину Свеча Любви Русской в Перстах Спаса Русь Святую озаряет, упасает, из бурьяна поднимает…
Блаже!..
Тут дед Стриж зарыдал блаженно радостно:
— Это Батюшка… Спаситель Иисус наш родной вечный Батюшка пришел…
Опять Он прощает, поднимает, любит нас, русских, объятых блудом, страхом, пьянством и бурьяном…
Дед Стриж рыдал, всхлипывал в горящем поле русском…
И алые вышитые петухи на его льняной косоворотке вымокли от его счастливых слез…
И почудилось деду, что запели они, как петухи гефсиманские…
Русь! Петухи поют…
Пора подниматься…
Свеча Русской Любви пылает…
…И он, пожав земную славу,
один, придя на Страшный Суд, попросит: «5 ад!..
Мою державутуда стервятники несут…»
…9мая 1945 года матушка моя Людмила рано, рано разбудила меня:
— Сынок, вставай! Победа! Победа! Победа!..
Она плакала… и я от счастья заплакал вместе с ней…
Потом она надела на меня огромную старенькую штопаную вышитую украинскую рубаху моего убитого отца и сказала:
— Иди в город… там праздник… там поешь досыта за пять голодных лет…
Мне было девять лет.
Я вышел в утренний родной мой город Сталинабад…
Цвели несметные пчелиные урюки, вишни, персики, акации…
Медовый дух объял мой родной город…
Ах!
Утро — а тысячи людей радостно гуляют, летают, ликуют, веселятся, витают по цветущим, плывущим в утреннем душистом тумане улицам…
А на улицах стоят бесконечные столы с едой и напитками…
Ах, двери всех домов открыты — и праздничные весе лые люди зазывают меня в гости… я захожу в любой дом — и там меня кормят, поят, ласкают, дарят нехитрые подарки… осыпают меня, мальчишку, лаской и любовью…
Все двери всех домов открыты для всех — заходи в гости, пей, ешь, смейся, целуйся, радуйся…
Город объят праздником, ликованьем…
Победа! победа! победа!..
…Прошло 65 лет с того дня…
Я бреду по утренней Москве…
Все двери всех домов закрыты наглухо… железные двери, железные сейфы, железные замки, железные охранники…
Железные лица…
Победа, где Ты? Где твои раскрытые двери? Где твои родные лица и души?
В чьих руках Ты, Победа?
СССР, Победитель, где Ты?..
Где Советский Союз? Где Советский Народ, одержавший Ту Победу?
Но!..
О Боже! Господь, помедли!..
…Мне девять лет…
Я бреду в украинской огромной рубахе моего убитого отца…
И все дома открыты мне и всюду ждут и любят меня… и всех других… все любят друг друга…
О Боже! Или только во время войны просыпается в нас древняя любовь…
Два инвалида войны — один — без руки, другой — на костылях пьют вино и подзывают меня:
— Мальчик, выпей с нами вина… За Родину! За Сталина!.. Победа… Хозяин победил Гитлера!.. Ура! Ура!.. Слава великому Сталину!.. Слава Верховному Главнокомандующему!..
Я впервые в жизни пью вино вместе с ними… с солдатами Великой Победы…
Ордена золотятся, полыхают на их потных, пахучих гимнасте рках… я сладостно нюхаю, вдыхаю этот мужской терпкий запах…
Запах отца, которого я не знал, слаще всех духов мира…
О Боже!..
… Я бреду по Москве спустя 65 лет…
Где хоть один портрет Верховного Главнокомандующего?.. Нет ни одного…
Если бы те пораненные Солдаты усече нные дожили до этих дней — что бы они сказали?
Кто выиграл Войну? Кто победил на Поле Куликовом? — Дмитрий Донской…
Кто изгнал Наполеона? Фельдмаршал Кутузов!..
Кто не спал по восемь суток над картами фронтов, кто посылал сибирские и иные дивизии в победный бой? Кто?
Иосиф Сталин!
Истинно сказал Сервантес: «Тех, кто искажает Историю, надо казнить как фальшивомонетчиков!..» да!..
Но!..
Господь, Хозяин времен и миров… Помедли…
О Боже!
…И опять мне еще девять лет, и я впервые выпил вина, и бреду, хмельной, весе лый по родному городу вместе с двумя солдатами Победы…
Один из них — русский, другой — грузин… они родные братья… и таджики, узбеки, азербайджанцы, молдоване, евреи, армяне, киргизы, казахи, чеченцы — все родные братья…
Ах, мои родные братья, где нынче Братство Народов?.. Где любовь человеков?..
О Боже!..
…Великий странник, тысячелетний Ходжа Насреддин едет на свое м пыльном осле по нынешней РФ и говорит:
— Если у правителя есть Великая Идея — тогда «нет ни эллина, ни иудея…»
Но если у правителя нет никаких идей — тогда начинается хаос, тогда являются, вопиют русский, чеченец, таджик, армянин, грузин, белорус, казах, иудей…
Аятолла Хомейни сказал: «Если правители заняты обогащеньем — народ гибнет…»
Три пианицы с обильной помощью Запада разрушили Великое Государство — СССР…
Это было великое преступление. Никаких конституционных прав на этот варварский людоедский кровавый акт у пьяниц-иуд не было.
И потому нынешняя РФ — не существует как законное государство!..
РФ стоит на песке беззаконья и на воде словоблудья… рассыплется она… утонет она в мутных водах…
Но Советский Народ не уничтожен! Народ нельзя уничтожить!
Когда таджики подметают московские улицы, когда армяне строят дороги, когда азербайджанцы продают свои фрукты, когда грузины на телевиденье поют, когда украинцы строят в России дома — они не пришельцы! они не «гастарбайтеры»! они находятся в своей стране! в своем народе — и этот народ нельзя убить! умертвить!
Этот Советский Народ жив, и только правители не хотят видеть Его и умерщвляют Его!..
Поразительно: с одной стороны — триста миллионов человек, весь Советский народ, весь СССР, а с другой — кучка властителей-богачей, ведущая войну против своего народа, и пока эта кучка побеждает целый народ с помощью великой лжи и великого блуда… О Боже!..
Когда Вожди Народоубийцы — это страшно!..
Господь видит!
И нищая старуха в калужской деревне — знает… чует, что ее убивают…
Мудрец Ходжа Насреддин говорит дальше:
— Был великий СССР… Стала нищая РФ… Колония Запада…
Русский исполинский Медведь с заемной верткой головой попугая иль обезьяны очумело одурманено повторяет идиотские чужеродные слова: бизнес… доллар… демократия… парламент… симпозиум… политкорректность… президент… консенсус…
И под эти слова русское золото, лес, нефть, газ, драгоценности, красивых женщин, талантливых ученых, соловьиных певцов и танцоров — все увозят на Запад… как страшный фарш для их людоедской еды…
Россия все смиренно отдала другим народам…
В человеке бьется пять литров крови — и вот четыре литра он отдал другим… Как он может жить?
Это Россия… Кровавый Донор других кровопийцнародов…
Россия нищая униженная — Одна стоит сиротой на Историческом Ветре!
В Океане Народов — Она плывет не на корабле Государства, а на бревне кораблекрушенья…
Но!.. Господь видит и назначает сроки…
Когда страна становится колонией — начинается долгая мучительная антиколониальная партизанская народная Святая Война!..
Таков Закон Истории!..
Помоги, Христос, Руси! Помоги, Аллах!..
Но!.. О Боже!.. Господь Двух Миров! Помедли… Я хочу в детство…
…И опять мне девять лет…
Я бреду по родному, праздничному, ликующему Сталинабаду с двумя героями Великой Победы…
Мы идем на вокзал… тут конец-тупик железной дороги «Москва-Сталинабад»…
Дальше поезда не идут…
Там, под цветущими медоточивыми акациями, стоят на путях железнодорожные открытые платформы, и там, в гранатовых, мокрых, с изумрудными мухами бинтах лежат, томятся, дышат, вьются наши калеки, инвалиды Войны — безрукие, безногие, слепые, неполные…
Святые обрубки, осколки, обломки той страшной Войны…
Всплывают в детской моей голове чьи-то поэтические строки: «…на сорок человек — четыре ноги, ноги, ноги…»
Эти люди, сироты Войны, воины усеченные, неполные не хотели возвращаться калеками к женам и семьям своим, словно они виноваты в увечьях своих — и вот приехали в чужой город, где их никто не знает… и не зарыдает, узнавши…
Но, но, но…
О Боже…
Толпы вдов и жен стояли у платформ и теснились, и улыбались, чтобы не причинить страданий раненым, и нежно, уступчиво бережно по-матерински забирали их, и на носилках и на руках влекли в нищие, голодные кибитки глинобитные свои… Айиии!..
Никого не осталось на платформе…
Всех разобрали…
Господь мой!
Где Ты был?
Где Ты был в Те Дни?
Иль и Ты рыдал над возлюбленными человеками своими? и над святыми калеками? и над святыми вдовами? и сердобольными женами?
И Ты Господь купался в святой Любви Их?..
Господь! прости! помоги…
65 лет прошло, а эти платформы, а эти воины, а эти вдовы в душе моей святы и свежи!..
…И вот спустя 65 лет я бреду по Москве… по России, где пять миллионов брошенных детей-сирот никому не нужны… и некому их приютить, накормить, обласкать…
Ах, Русь что же стало с Тобой?
Где мужи-воины заступники Твои? где жены-вдовы святые Твои? где сироты брошенные, где Чада безвинные беззащитные Твои?..
Господь спроси с нас… и не щади трусов и равнодушных, сытых двуногих, которые собак и кошек полюбили больше, чем несчастных человеков…
И заняты какими-то иностранными машинами, туризмом и альпинизмом, сексом, бизнесом, попсой, евроремонтом — вместо любви к сирым…
О, Боже!.. не щади нас… накажи…
О, Боже…
…И вот опять мне девять лет, и в рубахе убитого отца моего я бреду с двумя героями Войны, и мы пье м вино кислое и я ем в избытке мороженое, которое дарят мне… горло арбузное алое детское мое уже болит… но сладко мне не от мороженого, а от необъятной человечьей любви, любви, любви…
А потом герои в звенящих орденах и медалях уходят по цветущим улочкам и кричат вольно, далеко, слезно, дивно, прекрасно на весь мой родной Сталинабад:
— Да здравствует наша Советская Родина! Да здравствует наш великий Советский народ! Да здравствует наш великий Сталин! Ура! Ура! Ура… ааа… Ура Главковерху!..
И я бреду необъятно счастливый по родному городу, которого уже нет…
И я бреду по Великой Стране, которой уже нет…
О Боже где я?..
О Боже что это? от радости? иль от того далекого вина?
Сколько мне лет? я мальчик? или старец седой?
О Боже…
Я бреду по Москве спустя 65 лет…
Я только что был мальчик и вот уже старец седой…
Господь! как быстр человечий срок…
О Боже!..
Но я блаженно пиан от того вина… От вечного Вина Победы…
О Боже!..
Я вижу родную Красную Площадь…
И по ней чеканными, несметными рядами, океанскими волнами, идут, воздымаются, летят победители той Войны!
Их Двадцать Семь Миллионов — убиенных в той Войне наших братьев и сестер! отцов! дедов! матерей! детей!..
Но они идут в Бессмертном Марше Победы по утренней Красной Площади!
А на Мавзолее стоит Он.
И Он улыбается, чтобы не разрыдаться…
И устало, но зорко машет своим солдатам трепетной отеческой рукой…
Генералиссимус Сталин!
И Он говорит тихо, почти шепчет, как в роковом 41 году:
— Братья и се стры…
Советский Союз будет разрушен…
Советский народ будет унижен, обворован, угнетен…
Но народ наш восстанет, поднимется из разрухи, вражды и крови гражданской войны…
Советский народ хорошо видит внешнего врагаволка, но не чует внутреннего червя…
Но если Он победил Гитлера — победит и внешнего волка, и внутреннего червя…
Генералиссимус устал. Он пять лет не спал. Он пять лет Победу ковал.
Он почти шепчет, как ночная мать над колыбелью, где дитя…
— Советский народ — это любовь между людьми и народами.
Эта любовь живет в душе каждого человека…
А любовь непобедима…
Да здравствует, да воскреснет великий бессмертный Советский Народ!..
Ура!..
Вставай Страна Огромная!..
…Богатые скачут, а бедные плачут…..На троне вор, в стране мор…
…Чем власть тупей, тем острей ножи ее палачей…
…Лето 2010 года…
Неслыханная, апокалиптическая, всеудушающая, всесжигающая жара, дым, чад, ад властно, неоглядно плывут над немой необъятной Россией…
Вот он — ад вышел на землю и клубится ядовитыми дымами на тысячи километров…хочется бежать куда-то… хочется бежать из кожи… из своего задыхающегося тела…
Но бежать некуда — везде дым… не видно дороги… не видно даже собственных рук…
Я вспоминаю древнее изречение: «Все люди вышли из рая — и идут в рай… Ада нет на небесах, ад только здесь, на земле…»
И вот ад вышел на землю из древних подземелий…
И вышел он у нас, в России…
И еще одно изречение древних суфиев: «В аду тьма народа… Но там царит такая тьма, что каждому кажется, что он одинок…»
Ад — это одиночество…
И вот — одинок в дыму — я бреду по горящей, дымящейся России…
Нынче все человеки бредут одиноко по одинокой России…
О Боже!
Я бегу от дыма в лес, который еще не охвачен пожаром…
А в лесу гниль, тлен, брошенные, разрушенные деревья подпирают друг друга… Горы хвороста…
Бутыли, бумаги, целлофановые пакеты, банки консервные, кучки помета человечьего…
Заброшенный, запущенный, враждебный, ненавидящий, оскверненный, опоганенный лес…
Оскверненная, опоганенная земля… страна… народ…
Раньше лес был тысячелетним спасителем Руси от врагов, приютом святых воителей-партизан, а нынче — он стал врагом горящим…
Где лесники? где знатоки? заступники? ласкатели леса?..
Нет их… их уволили наши новые хозяева…
Я стою у огромной сосны, на которую пали, облокотились две трухлявые, мертвые березы, и она несет их на себе, как раненых, как мертвых, с поля боя…
Дерево — оно живое…
Я чую, как сосна трепещет, когда я обнимаю ее…
И глажу ее по коре, как дитя по темени… Как притихшую собаку по спине дрожкой…
Сосна, прости нас…
Лес, прости нас…
Сосна, где лесники твои?..
Иль новые властители Руси изгнали лесников?
И кто нынче будет печься о лесах, о деревьях, когда и человеков забыли?..
Леса окрест похожи на стаи брошенных собак, которых ныне расплодилось необъятное, хищное множество…
И дикие собаки бросаются на людей в равнодушных городах и в беззащитных посе лках… а слепые собаколюбы умиляются, потому что они давно уже больше любят собак, чем человеков…
И эта собачья любовь — Знак Последних Време н, как и прозрачные блудливые одежды жен и дев…
Мне страшно в этом лесу… Мне стыдно перед деревьями…
Я бегу, выдираюсь из этих гнилых, брошенных джунглей…
Душно… тошно…
В дыму я не вижу тропы и не нахожу исхода из леса…
Тогда я бегу…
…Я бегу по червивым молчащим лесам, лесам, лесам…
Кто поможет им? когда новые хозяева Руси, которые могут только торговать, продавать, менять, а не созидать, строить, изгнали лесников и торгуют покорными, безлюдными, гниющими сиротами — лесами, сиротами-реками, сиротами-озерами, сиротами — землями, сиротами — травами, сиротами-человеками…
Всеобщее сиротство охватило нас…
Святая Русь словно опрокинулась на тысячу лет назад, в варварское рабство, забыв о Христе…
…И вот пришло на Русь лето 2010 с адовой жарой…
И вот русские немые леса и немые болота устали от сиротства и изуверского издевательства над всем живым — и восстали… задымились, заполыхали необъятными пожарами, дымами чадящими, смертельными…
И вот ад вышел на землю из-за грехов наших… из-за трусости нашей… из-за равнодушия… из-за утраты любви… из-за рабской покорности нашей…
Истинно сказал Пророк: «Народы погибают из-за страха смерти и любви к земным благам»…
Когда молчат, как рыбы, как рабы, покорные человеки и думают, что они упасутся от новых хозяевбесов на своих картофельных грядках и в хатах с краю — тогда восстает природа…
Тогда восстают, горят, мстят леса, болота, травы, деревья…
И горят картофельные грядки…
И полыхают смиренные хаты с краю…
Сказано в Писании «…молчаньем предае тся Бог…»
И если трусливо молчат человеки, тогда Господь гневно говорит чрез горящие травы, болота и деревья… и хаты…и горящие травы… и горящие грядки… воистину!..
Увы! увы!..
…Тысячелетний мудрец Ходжа Насреддин говорит:
«Если власть берут бесы — тогда не остае тся хат с краю…
Власть бесов, как нынешний дым, проникает во все щели, во все затае нные углы, во все монастырские небесные кельи…
Напрасно человеки думают укрыться от этого смертельного дыма в богатых домах, в дорогих машинах, в чужеродных офисах, в евроремонтах, в туристических бегствах в Турцию и Египет…
О, слепцы! Смерть, как ядовитый дым, стоит при ваших дверях, при ваших женах и чадах… А вы не чуете…»
…И вот я бреду в клубах белесого всеохватного ядовитого чада, тумана, дыма…
И вот дорога теряется глухо слепо в дымах всепожирающих…
Я задыхаюсь… ищу дорогу… не видно ничего в густых клубах дыма неоглядного…
И вдруг в дыму я вижу, как бредут, плывут по дыму два кабана и лось… и волк с перепуганным обвислым хвостом…
В дыму волк оскаленной пастью подталкивает лося… принюхивается к лосю, но из-за дыма не чует запаха лося…
Волк забыл, что он — волк…
Потом заяц как будто плывет в тумане, в дыму, как будто гребет по дыму лапами… у него красные выпадающие глаза слезятся, задыхаются от дыма…
Он с надеждой глядит на меня… как дитя…
Мне хочется пожалеть, погладить зайца… но я тоже задыхаюсь…
Хочется бежать куда-то вдаль, но везде, везде плыве т всепожирающий дым, дым, дым… и жар от смутного огненного солнца…
Я гляжу на солнце сквозь белесую, ватную, злобную толщу дыма…
Я ненавижу солнце…
Впервые в жизни — я ненавижу солнце…
Когда бесы берут власть — человек ненавидит все, даже солнце…
И тут я вспоминаю древнее изречение из индийского трактата: «Жизнь — это дыханье»…
А дыханья нет окрест на сотни, на тысячи километров… Нет воздуха…
Куда бежать за воздухом, когда все объято всепожирающим, всепобедным дымом, туманом белесым, в котором задыхается, увядает, умирает все, что дышит…
…Но вот я выбегаю в поле, где один пересохший бурьян и травы колкие высохшие…
Только тронь их искрой, или молнией, или спичкой — и поле вспыхнет, и в бегучем огне ты мигом сгоришь, забьешься, захлебнешься…
А высохшие, одичавшие, брошенные человеком травы, алчно жаждут или воды, или огня…
Окрест горящий крематорий для целого народа… для целой страны…
Ах, западные гуманисты, где же вы с вашей «демократией», которую вы силой насадили у нас?..
Или вы не видите, что горит целая страна?..
И старики, и дети в избах становятся вопиющим «демократическим пеплом»?..
Весь народ становится пеплом!.. А Россия — пепелищем…
Русь, Россия смиренная, что сотворили с Тобой?..
Кто вверг в огнь народ Твой? кто бросил в огонь леса Твои?
Кто загноил наши леса?
Кто замутил наши заповедные воды?
Кто глумится над беззащитной Великой Русской Историей?
Кто плюет в русскую кроткую православную душу, как в чистый деревенский колодезь?
Кто опечалил нищих стариков Твоих, которые покорно горят в нищих безвинных деревнях Твоих?
Кто развратил, растлил жен и дев Твоих, кто? не видишь? не чуешь? не знаешь?
Кто осиротил детишек Твоих, которых, как жалких маленьких рабов, продают в Америку и в Европу, где глумятся содомиты на ними, над льняными их васильковоглазыми головками безвинными, ягнячьими, беззащитными?
Где воины наши? где заступники?..
Иль пьяные от самогона мужи матерятся в лопухах и в разрушенных заводах? и в фабриках? и в брошенных элеваторах?..
Иль охраняют за тридцать серебренников банкировкровопийц с льстивыми рабьими улыбками?..
О Боже!..
Но восстанут и уже восстают леса…
Но подымутся потопом воды замутненных рек…
И расколется земля под богатыми домами воров, властителей, и тучные стены падут на их блудные головы…
О Боже…
…Я бреду в поле, в клубах адова дыма… Устал… хочется лечь на траву, но трава колкая, исступленно сухая…
Я уже жду смерти…Но думаю раздирающе о своих близких и дальных, о их дыхании в смертном дыму…
Чем я могу помочь им?..
Господь, только Ты Спаситель наш… возьми мое дыханье… отдай им…
И тут я вижу бегучий родничок в траве — он лепечет тихим хрусталем, льдом текучим, жемчугом нежным своим тянется средь трав…
Но разве может он напоить русскую пустыню, которую сотворили бесы?..
А у родничка лежит матрас, и на матрасе сидит старик, старец с иконой Неопалимая Купина…
Монах что ли?.. беглец?.. погорелец?..
Старик разрывчато дышит, шепчет в дыму:
— Попей, сынок… родничок — спаситель наш…
Я тут сплю… деревня наша уже мертвая, уже пустая, заколоченная — вновь померла, погорела, хотя я один тут остался в живых…
Все померли, упокоились, угомонились в перестройку… Всех Горбач, Гайдар да Ельцин подмели да на погост отправили…
Старик словно улыбается… страшная улыбка…
— И вот огонь пришел отомстить за нас… за убитых в перестройку…
Бесы, бесы поселились в Кремле, сынок….
Или мы их выкурим из Кремля…
Или они нас выкурят из изб…
Всех на погост отправят…
Всех! Всю Россию на погост уложат…
Весь народ православный покорный окажется на кладбище… Или — мы, или — они…
Но пока они нас с земли гонят… а мы терпим, отступаем, как в сорок первом году…
Лес уже не выдержал — задымился, загорелся, пошел на Москву безбожную бесовскую…
А народ наш никак не поднимется, не загорится, не задымится…
И что ж мы — смирней, покорней, слепее, глупее, чем лес?..
Дед поглядел куда-то сквозь дым и продолжил:
— Ах, слепцы-властители московские… Уже вы все обезумели, одурели от ворованных, несметных денег и сладости беззакония…
И творите, что хотите…
Пословица говорит: «Богатые скачут, а бедные плачут…»
Сколько же вам скакать, гулять и в яхтах плавать, а нам гореть в нищих избах да утихать на кладбищах?..
Ах, слепцы-властители, погонщики, короеды Руси!..
Пограбили, погуляли сладко, разухабисто — так садитесь на яхты ваши и плывите в теплые края с пальмами…
У нас-то уже нечего брать… Все вы у нас взяли… содрали… даже воздух украли, сожгли…
И что брать с нас, с русских? С поголовно нищих? Пепел лесной, что ли?
А тут у нас лесной Чернобыль!.. который вы устроили нам!..
Бегите, пока не сгорели…
Старик опустил седую голову и зашептал беззубым ртом, улыбаясь:
— Но не бегут!.. Слепцы!.. ждут чего-то… Как вор, тюрьму что ли…
Потом поздно будет…
Скоро поздно будет…
При дверях Суд человеческий… А потом и Божий…
…О Боже!..
Я сажусь на матрас рядом с дедом…
И опускаю, окунаю лицо горящее в родник лепещущий… дышу… пью ледяную, живительную, всхлипывающую воду… долго пью, долго…
Около родника дым немного редеет…
Но потом вновь густеет, стоит недвижно… пролезает в гортань… в ле гкие… в печень… в сердце… в душу…
Ни ветерка в поле, в травах, одуревших от жары, алчущих иль дождя, иль огня…
О Боже…
Где Ты, Господь наш… Ты же всегда с нищими, с несчастными, с одинокими… со смиренными… с погорельцами…
А нынче мы все на Руси такие…
Где Ты, Спаситель на Белой Ослице?.. Иль заблудился в дыму?..
А нынче на земле две самые несчастные страны, где ликует дьявол — Афганистан и Россия…
И потому по афганской земле бродит Пророк Мухаммад на Верблюдице Косве…
И кровь афганская стоит по брюхо Верблюдицы…
А по русской земле бродит Спаситель на Белой Ослице — и кровь русская стоит по брюхо Ослицы…
Воистину!..
…И вдруг в дыму призрачно является, плывет бесшумно жена с льняной богатой косой…
Как странно… кто нынче на Руси носит заповедную косу?.. иль это виденье?.. давно я не видел жену с косой…
А на русой ее косе сидит, лепится высохшая стрекоза…
Всегда я вздрагиваю, когда вижу стрекозу…
Стрекоза напоминает мне распятого человека…
Мне кажется, что стрекоза — символ нынешней Руси…
И таких старинных красавиц я не видел давно…
Она в длинном платье… похожа на монахиню… она босая… и я тревожусь, что она изобьет ноги о сухие жесткие травы…
Но чудится мне, что она плывет над травами, не задевая их…
На руках у нее младенец…
Они плывут в дыму… тихо… немо… покорно…
Мне чудится, что и она улыбается той же улыбкой, что и дед…
О Боже!..
Может, Богородица сошла в дымах смертельных на горящую, задыхающуюся Русь…
Ведь Она — Богосошественница, Покровительница, Хозяйка Руси…
И вот сошла в дымах и пожарищах, чтобы спасти гибнущих…
Но почему у Нее русая коса, русская коса…
Я осеняю себя крестом… встаю с матраса…
Матушка Вечная, иль Ты, Всематерь, пришла на помощь погорельцам, а вся Русь нынче погорелица, и некому помочь Ей, опричь Тебя, Матушка…
И дед поспешно встает с матраса, и целует икону Неопалимая Купина, и крестится, крестится, и шепчет испуганно:
— Матушка Царица Небесная, вся моя деревнято погорела, а я один остался с иконой Неопалимая Купина…
Я эту икону навстречу огню поднял — и вот огонь от моей избы отступил… укротился… отбежал от избы моей, испугался огонь, а остальные избы лихо пожег…
Матушка, попей из родничка-то водицы живой… И Младенцу дай попить…
…Я гляжу на Нее … с великой надеждой, с древним русским вечным упованьем…
Значит, это не виденье в дымах…
…Матушка, помоги нам…
Тогда Она шепчет:
— Я школьная учительница… по музыке…
Ах, кому нынче нужна музыка…
Деревня наша тоже в огне пропала… а мальчик мой задохнулся от дыма…
Мы вдвоем в церковь идем… чтобы отпеть его… не успели покрестить, а уже отпевать…
Но в дыму мы заблудились… простите нас…
И опять мне чудится, что она виновато улыбается…
…Я гляжу на нее и забываю о дыме…
Великой, уже небесной, ангельской русской кротостью веет от нее, хотя мне хочется закричать: «Пойдем в Кремль… пусть там отпоют безвинного твоего…»
И кажется мне, что она шепчет кротко: «Но разве убийцы отпевают убиенных?..»
Тогда я шепчу:
— Я пойду с вами…
Тогда дед поднимает высоко в руках икону:
— Я тоже с вами… Неопалимая Купина покажет нам дорогу в белесой тьме…
…Мы идем в необъятных дымах…
И дым перед Иконой расступается, и чистая тропа сквозит в дыму…
И все-таки мне кажется, что это — Небесная Царица Сошественница с Богомладенцем…
И я уже не боюсь смертельного удушающего дыма…
Зеленый кузнечик с черной обгоревшей лапкой прыгает мне на ладонь…
Ищет у меня защиты…
Ищет у меня воздуха…
О Боже!..
Тут все несчастны…
Тут жаль даже кузнечика…
И я чую вину свою…
И вспоминаю чьи-то стихи:
И еще:
…Над Россией веет дым из ада,
А в Кремле витийствует пастух-волк-лицедей…
Блеет малое православное смирное стадо,
Спасаясь в церковной ограде,
А покорный народ пожирает лукавая пьяная дымная смерть…
Мы идем, плывем в дымах…
И все-таки мне кажется, что это Небесная Царица Сошественница с Богомладенцем…
Пришла на Русь Горящую…
Чтобы спасти Ее …
…Какая-то белая птица, похожая на огромную чайку, летает над дымами, то погружаясь в них, то восставая над ними…
Но это не птица…
Это Архангел Михаил спасает русских стариков и детей из горящих домов…
И оставляет на земле русских воинов-мужей…
Великий Ходжа Насреддин, тысячелетний юбилей которого в этом году празднуют 43 страны, говорит:
— Все люди на земле — братья. Но не все соседи…
Сосед родней брата… Ибо братья твои далеко разбежались по земле, а сосед дышит рядом, за дувалом…
Вот ты приготовил плов, и первую пиалу-касу с горячим лакомством, покрытым свежей душистой лепешкой, ставишь на дувал.
Это Святой плов!.. Плов для соседа…
И вот чудо: этот плов никогда не остывает!
И в зимние ледяные ночи, и в прохладные ветреные дни поздней осени…
Ибо то, что отдал людям — никогда не умирает. Не пропадает, не остывает!
Аллаху Акбар!
Всевидящий Аллах велик и Он следит, чтобы этот Плов Добрососедства никогда не остыл…
По воле Аллаха таджики и узбеки стали Вечными Соседями, переплелись друг с другом, как корни и ветви Двух близких Деревьев!
В каждой таджикской семье есть родственники-узбеки.
В каждой узбекской семье есть родственники-таджики…
Кто разлучит их? Кто разрубит эту божью семью?..
Какой шайтан?..
В наши смутные дни, когда пастухи народов пируют или гоняются за большими богатствами, стада пасут волки.
…Тут великий тысячелетний мудрец Насреддин улыбнулся и продолжил тихо свою речь:
— Но в смутное время перемен таджикам и узбекам повезло… У них настоящие Пастухи…
А что стоит истинным Пастухам-правителям встретиться по-соседски, по-братски в майском цветущем саду за дастарханом, и отведать Святой Плов добрососедства, решить все проблемы, которые ничто по сравнению с Волей Всевышнего, сотворившего таджиков и узбеков Вечными святыми соседями, значит, братьями…
А кто пойдет против Воли Творца?..
Р.S. Европа в эти дни празднует Дни Добрососедства. Евросоюз давно убрал замки и границы между народами.
И вот они смеются над нами, как над дикими племенами и едят наш Плов Добрососедства и чтят замысел Аллаха.
А мы? Народы давно уже решили эту проблему…
Осталось решить ее правителям.
Политический верблюд всегда отстает от Каравана Истории.
Мастер мудрых притч, мой друг-писатель Сафармухаммад Аюби спросил меня:
— Что такое Родина?..
…Родина это босоногое пыльное веселое детство… Это колыбельный дворик-хавли… люлька-гахвара, из которой ты вышел и забыл…
Это когда ты с пиалой плова бежишь и ставишь плов на дувал соседа. И этот плов никогда не остывает…
Все люди на земле братья, но не все соседи…
Сосед ближе и родней брата…
Родина — это река Сиема с самой прозрачной, хрустальной сладчайшей водой…
В любую погоду вода Сиемы — текучий алмаз… ничто не может замутить ее …
Такова и душа таджикского народа в любую эпоху…
Беседовать с простым таджиком — это пить родниковую Сиему…
Родина — это далекий кишлак в горах, где ты мечтал бы жить в тишине, чистоте да промчался мимо… вздыхая и утирая невольную слезу…
Родина — это когда в кишащем языками и народами Нью- Йорке ты вдруг услыхал родную речь — и со слезами радости бросился к незнакомым землякам, а они к тебе…
Ты был сиротой — и вдруг стал сыном далекой Родины… Среди своих!
Мудрец сказал: «Народы — это мысли Бога».
Таджики — это одна из замечательных мыслей Творца!..
Таджики, как и русские, народ великой мудрости, народ великого смирения, народ великого юмора… не зря эти два народа принадлежат к одной индоевропейской группе…
Родина — это и наши вечно живые предки — Фирдоуси, Рудаки, Саади, Хайям, Руми, Хафиз…
Эти великие шейхи сотворили из своих богатых чалм — белоснежные кафаны — саваны и ушли в иной мир…
Но потом они вновь из кафанов-саванов сотворили святые чалмы — и вернулись в наш мир, чтобы мы не были одинокими…
Мы тоскуем по ним, а они — по нам… и вот встречаемся в двух мирах…
Брат! Ты думаешь, что это расцвел куст алычи у весенней реки?..
Нет, это великий бессмертный Шейх в белопенной чалме машет тебе руками, как цветущими ветвями!
Не забывай свое великое Прошлое, брат!.. В нем истоки твоего Будущего!..
Но Родина — это и склонившиеся под палящим солнцем в хлопковом поле женщины — твои сестры, дочери, матери…
И нищий старик с медалями, просящий милостыню на пыльной улице — это тоже твоя Родина, брат.
И таджики — «гастарбайтеры», поющие родные песни на крышах новых небоскребов в Москве и думающие, что они в родных горах — на вершинах!..
Это тоже Родина…
И убитая безвинная девочка-таджичка в Санкт-Петербурге — тоже твоя Родина. Горькая!..
И дастархан твоих веселых хмельных друзей у весенней реки — тоже твоя Родина.
Сладкая!..
Ты и твои друзья, только что были звонкими и тонкими, как молодой месяц, и вот
уже стали седыми и круглыми, как полная луна… да!..
Время бежит для тленных людей, но не для Вечной Родины…
Старик — таджик в московской чайхане сидит за чайником зеленого чая. Он долго сидит… Не трогает чай…
Я спросил его: «Чего ты ждешь? Почему не пьешь чай, ведь он остывает?..»
Он сказал: «Я не могу пить и есть в одиночку!.. Ты пришел — давай вместе обедать!..»
Я тоже не могу есть, пить и дышать без Народа моего!.. Без Родины моей…