Миг власти московского князя <empty-line/> <image l:href="#

1. Встреча с Москвой

Солнце опускалось все ближе к верхушкам могучих елей, их синие тени становились длиннее, и людям, уставшим за долгий тяжелый переход по заснеженному лесу, казалось, что черные деревья вплотную подступают к дороге, пытаясь загородить ее косматыми еловыми лапами.

— Далеко ли еще до Москвы? — как можно бодрее спросил дружинный отрок у ехавшего рядом с ним сотника Демида.

— Да кто ее знает. Воевода говорил, что три–четыре перехода, но вишь, пятый на исходе, а городка того все не видать, — прозвучал в ответ хриплый от стужи голос.

Ветер, с полудня не дававший путникам покоя, донес до воеводы разговор двигавшихся за ним дружинников. Егор Тимофеевич уже не раз сам себе задавал этот вопрос. Если верить словам Никиты, по поручению князя побывавшего в Москве, то цель их пути должна быть совсем близка, но еще ближе ночь, и поэтому воевода решился предложить Михаилу Ярославичу остановить дружину, чтобы, пока совсем не стемнело, устроить место для ночлега.

Воевода хотел было окликнуть князя, молодой и сильный конь которого почти на корпус опережал его испытанного в сечах гнедого, но в тот момент сильный порыв ветра снова ударил в спину. На мгновение снежный заряд заставил опытного воина вжать голову в плечи, однако краем глаза тот все же успел заметить, что Михаил Ярославич на злой ветер не обратил никакого внимания и так же мерно покачивался в седле.

Князь едва ли не весь последний день ехал молча, хотя еще накануне он то вновь и вновь принимался расспрашивать о полученном в удел городке сотника Никиту, ставшего теперь проводником, то, поравнявшись с воеводой, начинал вспоминать Переяславль и Владимир, много смеялся, говорил об охоте и о каких‑то пустяках.

Егор Тимофеевич опекал князя чуть ли не с самого детства, и князь Михаил относился к воеводе не только как к удачливому воину, который благодаря храбрости и опыту не единожды одерживал победу над врагом, но и как к доброму другу и советчику. Он за долгие годы стал князю едва ли не ближе отца, когда‑то поручившего молодому ратнику из княжеской дружины пригляд за сыном.

Словно очнувшись от какого‑то наваждения, князь передернул плечами, отчего обсыпавший их снег заструился по складкам подбитого собольим мехом корзна, длинные полы которого закрыли от стужи круп княжеского скакуна.

— Егор Тимофеевич, а не пора ли устраиваться дружине на ночлег? — будто прочитав мысли своих попутчиков, спросил князь, обернувшись к воеводе.

— Что верно, то верно, — с готовностью согласился воевода. — Пока не стемнело, и шатер гриди поставят, и похлебки горячей наварят. Уж больно ветер студен, тепла кости старческие просят, — добавил он, улыбнувшись в едва тронутые седым инеем усы.

— Вот доберемся до моих владений, там наверняка свои кости в мыльне отогреешь, а на сей раз, уж не обессудь, костерком обойдешься, — ответил с усмешкой князь, останавливая коня, — а теперь, пока совсем не замерз, отдай приказ сотникам.

По цепочке, растянувшейся на лесной заваленной снегом дороге, быстро полетели от одного человека к другому долгожданные слова о привале. Два десятка дружинников, возглавлявшие колонну, уже спешились, и князь Михаил, глянув в их сторону, увидел, как, спрыгнув с коня, разминал ноги Никита.

— Негоже, думаю, мне появляться в первый раз в своем удельном городе темной ночью, аки тать. Что скажешь, Егор Тимофеевич? — посерьезнев, продолжил разговор князь.

— Прав ты, Михаил Ярославич. И то сказать, дружине не впервой в снегах отдыхать. Чай, не девицы красные — вой, в сечах закаленные. Тебе в город так надо войти, чтобы людишки сразу поняли: князь! И что сильна дружина княжеская — опора твоя и города защита, — ответил воевода тоже серьезно.

Сумерки в лесу сгущались быстро, и вот–вот обступила бы людей кромешная темнота, но в последний миг сначала робко, а затем веселей, сразу в нескольких местах дорогу осветили костры.

Воины княжеской дружины, включавшей в себя немало людей молодых, были тем не менее в самом деле привычны к разным походным условиям, и потому место для ночевки обустраивалось быстро. Пока одни разводили огонь и, подвесив над ним котлы, наполненные снегом и разрубленной на куски дичью, собирались кашеварить, другие, достав из обозных саней широкий полог и установив княжеский шатер, укладывали в нем лапник, устраивая место отдыха для князя. Вскоре в подступавшую к кострам темноту потянулся приятный запах жареного мяса, а над котлами заклубился душистый парок. В предвкушении густой похлебки дружинники негромко переговаривались, тянули к огню озябшие руки, шумно втягивали наполненный ароматом воздух, беззлобно посмеиваясь над своими особо нетерпеливыми товарищами, которые, решив не дожидаться общей трапезы, обжигаясь, в спешке поглощали кое‑как обжаренное мясо.

За хлопотами никто даже не заметил, что ветер, так всем досаждавший в дороге, наконец‑то стих, небо прояснилось, сквозь редкую пелену проплывающих в вышине облаков хорошо стали видны звезды и поднявшийся на небосклоне лунный диск, словно примятый с одной стороны. Когда его холодные лучи проникли на землю через засыпанные снегом кроны, обещая морозную ночь, дружина уже угомонилась. Бледный свет причудливо освещал деревья и расположившихся под ними людей, насытившись, они привычно устроились на ночевку, натянув поглубже на уши шапки, запрятав руки в рукава теплых свит и укутавшись в меховые или сермяжные пологи. Оставленные на страже гриди были рады тому, что им не надо до рези в глазах вглядываться в темноту леса, чтобы, паче чаяния, не пропустить появления непрошеных гостей. Ими в эту пору могли стать не только звери, но и потерявшие человеческий облик бродяги, стаями, словно волки, нападавшие на застигнутых врасплох путников.

К Михаилу Ярославичу сон не шел. Выйдя из шатра, князь походил меж кострами, у которых, чередуясь, грелись гриди, охранявшие покой спящих дружинников, добрел до коновязи, где его конь, прозванный за черную без единой отметины масть Вороном, тихим ржанием приветствовал хозяина. Наконец князь возвратился в шатер, в углу которого в большой глиняной плошке переливались всеми оттенками алого цвета угли, принесенные дружинным отроком. От морозного воздуха, проникшего под полог вместе с князем, они на мгновение вспыхнули ярче, осветив непритязательную походную обитель.

Скинув корзно, Михаил Ярославич расстегнул ворот свиты и улегся на укрытый медвежьими шкурами лапник. Казалось, что после длинного утомительного перехода, после прогулки под морозным звездным небом он должен был сразу же уснуть, но не тут‑то было.

В углу, забыв о том, что ему нужно следить за углями в плошке, давно посапывал разомлевший от тепла Николка, а князь все ворочался с боку на бок на своем ложе, но уснуть не мог.

Он вспоминал последние месяцы, вновь и вновь возвращался к событиям, круто повернувшим его судьбу. Да только ли одного его!

Опять всплыли перед князем Михаилом страшные картины разыгравшейся у реки Сити трагедии[1], очевидцем и участником которой он стал, будучи еще безусым юнцом.

Тогда, без малого десять лет назад, под ударами несметных полчищ Бату–хана сложили свои головы защитники земли Русской, которых для битвы с безбожными собрал под свои знамена великий князь Юрий Всеволодович[2]. После его гибели сел на владимирский престол отец Михаила. Доля князю досталась трудная, и не будь у Ярослава Всеволодовича[3] той железной хватки, которой он, как говорят, отличался смолоду, той жажды деятельности, без которой нельзя представить настоящего правителя, не удалось бы отцу за короткий срок, отпущенный Богом, поднять из пепла и руин землю, оказавшуюся по воле судьбы под его властью. И вот теперь отца не стало, и во Владимире, в палатах, отстроенных им, восседает младший птенец из Всеволодова гнезда — Святослав[4]. Он наверняка и не надеялся стать великим князем, не думал, не гадал, что когда‑нибудь дойдет до него, до последыша, очередь.

Повернувшись на бок, князь Михаил невидящим взглядом уставился на догоравшие угли. Они бросали слабые отблески на его красивое лицо, на котором застыло выражение брезгливости.

Весть о смерти отца, год назад отправившегося в Орду вместе с братьями и племянниками, быстро долетела до стольного града. Гораздо быстрее, чем князь добирался до владений Батыя.

«Хотя о чем это я, — горько усмехнулся Михаил Ярославич про себя, — теперь почитай вся Русская земля — Батыевы владения. Князья едут в Орду на поклон, испрашивают разрешения править в своих исконных землях. Унижение‑то какое! Какой позор принимают из‑за ханского ярлыка».

Князь попытался в который раз представить своего отца, гордого и заносчивого, просящего униженно милостей у нехристя–победителя, и не смог. Конечно, отец за последние годы сильно изменился. Не то чтобы постарел или телом ослаб, но нравом стал мягче. Возвращаясь во Владимир, Ярослав Всеволодович не устраивал теперь шумных пиров с дружиной, лишь позволил себе отпраздновать победу над литовцами[5].

Михаил, оказавшийся рядом с ним в это тяжкое время и в какой‑то мере ставший отцу помощником, заметил в нем эти изменения, но когда при встрече с братом Андреем[6] в разговоре упомянул о своих наблюдениях, тот едва ли не на смех его поднял. Только мать, с которой у князя Михаила до конца ее дней были теплые, доверительные отношения, поняла сына. Несмотря на то что теперь Феодосия[7] не часто видела своего супруга, однако она успела заметить произошедшие в нем. перемены, любящим сердцем почувствовала их.

— Я все вижу, сынок, — тяжело вздохнув, сказала княгиня, когда Михаил поделился с ней своими мыслями, — сам знаешь, какой груз свалился на отцовские плечи. Не радостна власть сейчас. И прежде, если все делать по уму да с радением, не просто править было князьям, а теперь и вовсе гнетом великим власть над людьми оборачивается.

Этот разговор, состоявшийся за два года до смерти матери, Михаил помнил, не забыл и тот взгляд повлажневших материнских глаз, который он увидел, обернувшись у дверей княгининой горницы. Подумал тогда, что стоящие в глазах матери слезы вызваны болью за отца, и не догадывался молодой княжич, что сам невольно стал причиной их появления.

Как только за Михаилом закрылась дверь, великая княгиня, вытерев слезы кончиком шелкового убруса[8], сколотого под подбородком, оперлась на подлокотники кресла, встала тяжело, и направилась в маленькую божницу рядом с опочивальней. Там она, упав перед образами, долго и истово клала поклоны, молясь за здравие супруга и детей своих, вспомнила всех, в том числе и первенца, Федора, который отошел в мир иной безусым отроком. Однако на этот раз особо благодарила Бога за то, что не забрал у нее Михаила, который в младенчестве едва не умер, а потом часто и подолгу болел. Благодарила она, что за ее молитвы Господь дал сыну здоровье и душу добрую и чувствительную.

При воспоминании о матери по всему телу Михаила будто прошла теплая волна, он опустил веки, но неожиданно, почувствовав, как под ними собирается влага, быстро заморгал. Князь вздохнул тяжело, подумав о тех бедах, которые вынесла она за свою жизнь.

Однажды, когда он был еще малым ребенком, мать рассказала ему грустную сказку о том, как злой отец разлучил свою дочь с ее любимым мужем, как долгие три зимы и три лета запертая в своем тереме, будто птица в клетке, плакала та о своей горькой судьбе. Но еще пуще убивалась, узнав, что суженый едва не погиб от руки ее родителя. И хотя у сказки, как и всех сказок, был счастливый конец, рассказывая ее, мать часто вздыхала и иногда отворачивалась к окошку.

В сказке говорилось, что причиной вражды стало предательство злых бояр, которые, ища свою выгоду, так все повернули, что не только настроили тестя против зятя, но и свели их в страшной битве[9]. Когда же речь пошла о том, как раненному в сече молодому витязю люди помогали скрыться от гнева жестокосердного тестя, маленький княжич, сидевший на коленях матери, прижался к ее теплому телу, а она, обняв его покрепче, то и дело целовала светлую детскую макушку. Лишь позднее Михаил Ярославич узнал, что рассказанное матерью было не сказкой, а былью о ее житье–бытье, о взаимоотношениях его отца, тогда князя переяславского, и деда, славного Мстислава Удатного[10].

Вспомнилось сейчас князю Михаилу, что Мстиславу Мстиславичу первому из рода довелось сражаться с погаными нехристями, хотя он и одержал сначала над ними победу, но потом вынужден был бежать бесславно. Наверное, к счастью для себя, не дожил дед до тех дней, когда поганые, уничтожив цветущие города и веси, костями православных людей засеяв земли с восхода до заката, повели себя как хозяева русских княжеств.

Сколько слез пролила Феодосия Мстиславовна по погибшим родным, стараясь не думать о том, какая участь ждет ее, если захватят враги городок, где она укрылась с малолетними сыновьями Ярославом и Василием! Сколько бессонных ночей провела в молитве за мужа и детей! От страшных вестей о судьбе близких почернела, высохла вся.

Будто въяве Михаил увидел постаревшую женщину в черном платке, в которой он, к своему стыду, не сразу признал мать. Прямо с дороги, в грязной одежде, задыхаясь от волнения, вбежал он в скромно убранную горницу и остановился у дверей как вкопанный, ища знакомое с детства лицо. А мать? Она, увидев живого, невредимого сына, счастливо избежавшего смерти, неожиданно осела на пол, будто обмякла вся, а по лицу ее ручьями потекли слезы. Уже потом за непритязательной трапезой, придя в себя после встречи, она сидела рядом с сыном на лавке и ласково наблюдала за тем, как жадно ест Михаил. Мать подвигала ближе к нему блюда с его любимыми яствами, улыбнулась, увидев, что над его верхней губой уже топорщатся нежные волоски, окрашенные выпитым парным молоком. Княгиня то и дело удивленно вскидывала брови, слушая возбужденный рассказ сына о сражении войска великого князя Юрия Всеволодовича, в котором по воле судьбы он оказался. Не показывая сыну вида, она еще долго отказывалась верить в его рассказ о битве, где сложили головы и великий князь Юрий Всеволодович, и его племянник, ярославский князь Всеволод, надеясь, что все услышанное от Михаила лишь плод ума возбужденного сражением отрока. Но правда была еще страшнее, и в одночасье повзрослевший княжич, щадя сердце матери, рассказал ей далеко не все.

Позднее, когда отец уже занял великокняжеский престол во Владимире, Михаил, приезжая в Новгород к матери, заметил, что она немного пришла в себя, даже стала чаще улыбаться. Ярослав Всеволодович был всецело поглощен восстановлением княжества, и хотя виделись супруги нечасто, вести о том, что великому князю удается постепенно преодолевать окружающий разор, все же вносили в душу Феодосии покой и умиротворение.

Великая княгиня все дни проводила в молитве. Но, видно, не была услышана Богом ее мольба. И вот когда беды, как ей казалось, миновали семью, когда неблагодарные новгородцы наконец‑то приняли с должным почетом Александра[11], своего защитника, а он, ее гордость, расправился с наседавшими с запада врагами, с востока на Русскую землю пришла новая напасть. Бату–хан потребовал к себе в Орду великого князя Ярослава. С отцом в далекий путь отправился Константин: ему предстояло ехать к великому хану в Каракорум.

Без малого год, изнуряя себя постом, поддерживая молитвой, великая княгиня ждала возвращения из неведомой страшной стороны сына и супруга и дождалась‑таки. Возвратился наконец Ярослав Всеволодович домой, получив старейшество над всеми русскими землями. Вместе с другими горожанами, испытавшими искреннюю радость оттого, что великий князь вернулся к ним в полном здравии, отстояла Феодосия долгую службу в церкви, а потом ее будто разом покинули силы. Она слегла, и сколько ни выхаживали, сколько ни поили ее отварами из заветных трав знахарки, великая княгиня таяла на глазах, словно льдинка под теплым весенним солнцем. Перед самой смертью она постриглась в монахини в Георгиевском монастыре, где и была похоронена рядом со своим первенцем, Федором.

Угли давно потухли, и в шатер снаружи вползал холод. Михаил Ярославич зябко передернул плечами, но не стал будить отрока, забывшего о необходимости поддерживать тепло в княжеском шатре. Дотянувшись до брошенного рядом корзна, князь укрылся им. «Надо бы хоть немного поспать», — сказал он сам себе и заворочался, поудобнее устраиваясь на своем ложе. Он услышал, как под медвежьим покрывалом слабо хрустнула ветка, а затем привыкшими к темноте глазами увидел, как в углу зашевелился Николка. Мальца, видно, тоже пробрал холод, и он, проснувшись и поняв, что оплошал и не выполнил порученное дело, едва слышно ойкнул. Стараясь двигаться как можно тише, отрок выбрался из шатра и вскоре вернулся с плошкой, наполненной яркими горячими углями. С опаской посмотрев в сторону князя, он увидел, что тот крепко спит.

И в самом деле, Михаил Ярославич лежал с плотно сжатыми веками, но не спал. А как уснуть, если завтра он увидит первый в свой жизни собственный удельный город. Хоть и мал, как сказывал сотник, этот городок, но все ж таки свой! Да и он, Михаил Ярославич, для Москвы, почитай, первый князь! Должно быть, подумал он, уже сейчас почивает дружина на землях, что стали теперь его владениями.

«Что ж, не завиден удел, — размышлял князь Михаил, — да на то была воля отцова. Но вот кто теперь скажет, вправду ли отец так решил? Сгинул он в чужой стороне, пострадал от рук безбожных, а о воле его сообщил осиротевшим племянникам, новоиспеченный великий князь. Александр с Андреем собрались в Орду ехать, чтобы хан дозволил им править в их же вотчинах. Братья звали и его собой, чтобы испросил удел побогаче. Только зачем он нужен богаче? Чтобы выход больше в ненавистную Орду посылать? Нет уж, лучше он, князь Михаил, будет в захудалом уделе княжить, водой и квасом питаться, чем станет умножать богатства ворога поганого.

И как это братья решились ехать в логово погубителей отца? Ведь незваными явятся. Будет ли Господь к ним благосклонен, не отвернется ли от тех, кто идет на поклон к безбожникам?

Отца‑то вот Бог не уберег, и слух упорный идет, что из‑за наговора завистника принял он мученическую смерть. Не верят братья этому, но, глядишь, разузнают что‑либо в Орде, тогда поверят, как верит он. Может, повезет им, даст Бог, обойдется все миром, вернутся они живы невредимы. Вон Святослав же довольный приехал!»

Михаил опять поежился, но теперь не от холода, а словно вновь ощутив на себе взгляд ледяных глаз Святослава Всеволодовича.

— Чем недоволен, Михаил Ярославич? Али ожидал чего большего? Может, великим князем вознамерился стать? Погоди чуток, на все воля Божья, — ухмыляясь, проговорил сквозь зубы Святослав и добавил елейным голосом: — Ты уж не сетуй на меня, я ведь только завещанное вашим отцом раздаю. Кто что заслужил, то и получай!

В ушах князя отчетливо звучал этот приторно-сладкий голос, а перед глазами стояло не лицо Святослава, а злобно оскалившаяся звериная морда. Точно такую, только умело вырезанную мастером из камня, Михаил видел среди узоров, украшавших стены Георгиевского собора в Юрьеве–Польском, когда, сопровождая отца в поездке по землям Владимирского княжества, разоренного нашествием, он оказался в Святославовой вотчине.

Диковинный зверь еще скалил зубы, но до слуха князя, забывшегося на короткое время в тяжелом сне, доносились уже другие голоса.

Наступило утро.

Он открыл глаза и потянулся, по звукам, доносившимся снаружи, понял спросонья, что дружина уже готовится к дальнейшему пути, и усилием воли заставил себя подняться. В своем малом походном шатре князь снял свиту и рубаху, откинув полог, вышел на свет Божий.

Морозный воздух охватил молодое крепкое тело. Князь, фыркая и кряхтя, неспешно стал поочередно растирать колким снегом жилистые руки, плечи, шею и широкую грудь. Потом, набрав снег в ладони, словно в воду опустил в него украшенное небольшой русой бородкой лицо, которое от такой процедуры враз посвежело. Закончив с умыванием, Михаил неторопливо направился к шатру, но перед самым входом наклонился, зачерпнул ладонью снег и, улыбаясь, запустил им в заспанную физиономию Николки, который держал наготове полотенце.

Егор Тимофеевич, наблюдавший за этой сценой со стороны, обрадовался, увидев, что настроение у Михаила Ярославича после отдыха улучшилось, воевода и не догадывался, что князь погрузился в сон едва ли не перед самым рассветом.

Воевода привык спать мало и даже после очень непродолжительного, но всегда крепкого сна вставал бодрым и полным сил. Вот и в это утро устроившийся на ночевку в небольшом шатре рядом с санями, на которых были уложены боевые доспехи дружинников, Егор Тимофеевич пробудился еще до утренней зари. По своему обыкновению, он проверил, исправно ли несут службу гриди, выставленные для охраны растянувшейся по дороге дружины, и, удовлетворенный увиденным, отправился к сотнику Никите.

Оказалось, что сотник уже и сам на ногах, и его люди готовы отправиться вперед, чтоб еще раз удостовериться, что в заснеженном лесу дружина не сбилась с пути. Егор Тимофеевич одобрил расторопность Никиты, и тот, получив приказ воеводы, с десятком дружинников поспешил по дороге, ведущей к Москве.

К тому времени, как ночная темнота под натиском белого марева отступила в глубину леса, Никита вернулся и, не скрывая радости, сообщил воеводе, что, как он убедился, цель их совсем близка.

Подгоняемые желанием как можно быстрее добраться до места, до теплых домов и сытной еды, дружинники бодро двинулись в путь, и уже в скором времени передовой отряд оказался на опушке леса. Никита, переглянувшись с воеводой, который ехал с ним рядом, развернул своего коня и, приподнявшись в стременах, замахал рукой. Князь, почти не отрывавший острого взгляда от головы колонны, сразу же заметил этот знак и мимо расступавшихся перед ним дружинников погнал коня вперед.

— Смотри, Михаил Ярославич, вон она, твоя Москва! — в то время, когда князь поравнялся с ним, сказал Егор Тимофеевич и указал на дымки, поднимавшиеся вдалеке за широким заснеженным полем.

— Москва… Москва… Москва… — эхом пронеслось долгожданное слово по всей цепи, докатившись до обоза.

— За полем — река большая, почитай, как Клязьма будет. А вон там, вдалеке, на взгорке, видишь, князь, темная полоса? Так это детинец[12], — объяснял со знанием дела Никита. — Надо нам теперь к переправе идти…

— Зачем переправу искать, время зря терять? По льду пройдем, — перебил его подоспевший сотник Василько.

— Больно ты прыток. Запамятовал, видно, что стало с псами–рыцарями, которых князь Александр под лед отправил? — сказал поучительно воевода нетерпеливому молодому сотнику.

— То ж рыцари. У них доспехи тяжелые. Да к тому же по весне дело было. А мы и так пройдем, в этот раз не одну реку уже миновали, — твердил Василько упрямо.

Князь, из‑под ладони внимательно разглядывая едва–едва открывавшийся вдали городок, с интересом прислушивался к беседе, что шла за его спиной.

— Видать, рановато тебе сотню доверили, — недовольно пробурчал Егор Тимофеевич, но продолжал наставлять не слишком опытного и горячего сотника. — То не реки — речушки да ручейки были, еще морозы настоящие не грянули, а они уж едва ли не до дна промерзли. Ну а ежели бы кто ненароком провалился под лед, то беды особой на мелководье не случилось. А здесь, Никита говорит, вода большая. По нынешней гнилой зиме навряд крепкий лед на ней встал. Значит, поспешность наша лихом может обернуться. Да и зачем спешить? Чай, не гонится за нами никто. По своей земле идем. Суета княжеской дружине не к лицу будет. Неужто не понимаешь? — добродушнее закончил свое поучение воевода, видя, что сотник согласно закивал.

— Да что ее искать, переправу‑то, — проговорил весело Никита, — вон, по левую руку за холмом луковка церкви Николы Мокрого виднеется, как раз напротив и переправа, местным людом проложенная. Я вот там и проезжал. К переправе через город ведет главная дорога, ее московиты Великой называют.

— Ты смотри‑ка, во Владимире тоже такая улица имеется, — заметил с удивлением Василько.

— А то я не знаю. Думаю, что в любом, даже малом городишке самую большую улицу так и называют, — ответил ему Никита.

— Что зря разговоры разговаривать и на месте топтаться. Все уж и так ясно — идем к городу, — прервал беседу князь.

Дружина, получив приказ и развернув княжеский стяг, продолжила путь, держа направление на видные издалека церковные маковки, и спустя малое время кони ехавших впереди дружинников ступили на наезженную дорогу. Как и та дорога, по которой они пробирались, подчас увязая в сугробах, эта тоже была занесена снегом, но слой его был гораздо тоньше, и под ним лежал крепкий наст, укатанный санями и утоптанный сотнями копыт. Теперь дело пошло гораздо быстрее, хотя путникам стал мешать налетевший откуда ни возьмись ветер, который так и норовил сыпануть им в лицо горсть колючей снежной крупы.

Вскоре, миновав поле, всадники добрались до переправы через реку, которая оказалась далеко не такой широкой, как говорил сотник. Путь к переправе пролегал по дну неширокого пологого овражка, где они неожиданно для себя увидели препятствие. Подступы к переправе, отмеченной на льду вешками, оказались перегорожены стволами деревьев, уложенными по всем правилам — макушками к противнику. За этим укреплением виднелись головы нескольких дюжих молодцов.

— Эй, кто такие будете? — раздался из‑за завала громкий голос, в котором опытный воевода не уловил ни тени испуга или смущения.

«Ишь ты, перед ним целая рать, а он вроде и не страшится, сразу видно: не из слабого десятка мужик», — отметил он про себя и, усмехнувшись, как можно строже крикнул в ответ:

— Что ж ты, храбрец, не признал княжеской дружины? Видать, с испугу везде поганые да бродни мерещатся! Разбирай‑ка живее завал, не то плети отведаешь.

— Не серчайте, люди добрые, — раздался другой голос из‑за завала, в то время как крайние стволы, составляющие преграду, начали шевелиться. — Велел я на ночную пору преграждать пути ко всем переправам. Пока лед не окрепнет — все какая ни есть защита городу от лихих людей, — продолжал говорить незнакомец, который торопливо пробирался в образовавшийся между стволами прогал.

И вот перед князем и его спутниками, на всякий случай загородившими Михаила Ярославича своими телами, предстал полноватый, небольшого роста человек.

— Посадник я, Василий, Алексия сын, — представился он и, сняв шапку, отвесил низкий поклон.

Окинув цепким взглядом стоящих перед ним людей и заметив знакомое лицо сотника Никиты, посадник чуть заметно кивнул, а затем, безошибочно определив, кто из гостей и есть князь, вновь согнулся в низком поклоне:

— Богом прошу, не гневайся, Михаил Ярославич! Не успеешь оглянуться, как дорога перед тобой скатертью камчатной[13] расстелется. Увидишь, как ждали мы тебя, защитника нашего. И вящие и мизинные[14] мужи, и стар и млад — все тебе рады–радешеньки. Палаты для тебя и людей твоих приготовлены. Ждут не дождутся хозяина, — с подобострастием говорил посадник, в то время как мужики споро растаскивали завал.

— К чему мне серчать на тебя. Пока нет на то причины. А что подступы к городу бережешь, так за это похвалы достоин, — ответил ему князь и, увидев, что дорога наконец расчищена, приказал: — А теперь, Василий Алексич, веди в город!

Посадник выхватил поводья своего коня у мужика, застывшего в испуге, и легко, несмотря на почтенный возраст, поднялся в седло. Василий Алексич уже немного успокоился и теперь почувствовал себя радушным хозяином, принимающим важного гостя. Он надеялся, а вернее, был почти уверен в том, что князь останется доволен и оказанным ему приемом, а главное, тем, какой порядок наведен в городе.

«Конечно, для недовольства всегда можно найти предлог, — рассуждал посадник про себя, обдумывая оброненные князем многозначительные слова. — Наверняка и обиженные моим крутым обхождением найдутся, но сегодня вряд ли им удастся добраться к ушам княжеским, а что завтра будет, так об этом кто ж знает».

Князь, рядом с которым ехал воевода, в сопровождении посадника проследовал мимо упавших на колени мужиков. Из них только один осмелился приподнять голову. Видимо, это был тот самый смельчак, что обращался к непрошеным гостям из‑за завала.

— Сын мой, Федор, усмотрел в небе ночном дымы над дальним бором. Кабы летом это было, не только на дело рук людских могли бы подумать, но и на пожар от огня небесного, а тут ведь — зима на дворе. Значит, кто‑то к городу идет. А как узнать, друг или недруг? Теперь всякого ждать приходится, — завел разговор посадник.

— Ишь ты, какой глазастый сын у тебя, — сказал воевода, — такому в дружине самое место.

— Да мал еще он. Только осьмой год идет. Но правда ваша, боевой малец растет, — ответил посадник с плохо скрываемой гордостью.

— Так ему ночью спать надобно, а он, вишь, на небо смотрит, — вмешался в беседу князь.

— Он и спал, после заката со двора — ни ногой. Но как приехал от тебя, Михаил Ярославич, человек и сообщил нам весть радостную, что скоро ты к нам сам явишься, так и напала на Федора бессонница. Днем‑то он на колокольню повадился бегать, смотреть, не покажется ли на дороге твоя, князь, дружина. Мы уж боялись, что застудится там: зима на дворе, а на высоте‑то ветры злее. А ночами на крыльцо все норовил выбраться, все смотрел в сторону дороги, что идет из Владимира. Хорошо хоть на охлупень[15] не лез. Так вот и углядел нынешней ночью дымки, — с удивлением в голосе проговорил посадник. — Прибежал ко мне. Я сам смотрел, только ничего, кроме редких облаков в небе звездном, не увидел.

— Видно, староват ты стал, — усмехнулся добродушно князь.

— Может, оно и так, но вот только белку одной стрелой в глаз бью, — с некоторой обидой в голосе ответил Василий Алексич и продолжил свой рассказ: — Поутру опять мой Федор весть принес, тут уж и я углядел, как по полю шла дружина твоя, Михаил Ярославич, и поспешил к переправе. Но вишь, чуток опоздал.

По обочинам дороги, которая вела к детинцу, собрался разный люд. Князь, слушая речь посадника, с высоты поглядывал по сторонам и все примечал.

Заметил он, как немолодой мужик, глядя на чинно двигающуюся мимо княжескую дружину, крестясь, бухнулся на колени и стал бить поклоны, опуская непокрытую голову в снежное месиво, как отрок в длинной свите, от изумления открыв рот, застыл с шапкой в руках, а шустрый малец стянул калач с лотка у торговца, увлеченного зрелищем.

Не ускользнула от княжеского внимания и пригожая молодуха с малым ребенком на руках, которая выбежала со двора и остановилась у тесовых ворот, зачарованно рассматривая дружинников. Увидел князь и старуху, пытавшуюся удержать юркого отрока, который хотел присоединиться к другим таким же сорванцам, что с радостными криками бежали по заснеженной обочине, то и дело спотыкаясь и едва ли не падая под копыта лошадей.

Ловил он и любопытные девичьи взоры, особо отмечая их. А девушки, ощутив на себе взгляд молодого князя, скромно потупив глаза, норовили прикрыть раскрасневшиеся щеки тугими косами или спешили отвернуться.

Михаил Ярославич, исподволь разглядывая высыпавших на улицу людей, пытался угадать по их лицам, на самом ли деле рады они его приезду, или посадник ему льстит. На лицах, которые князь острым взглядом выхватывал из толпы, были не только радость или любопытство, но и удивление, и даже полное безразличие.

— Палаты, князь, для тебя и твоих людей подготовлены, мыльню я для тебя велел истопить, после дальней дороги усталость снять, — говорил тем временем посадник, сдерживая своего коня, чтобы тот не опережал княжеского вороного. — Ближе к вечеру, ежели, конечно, ты не против, хотели мы и пир почестной устроить.

— Делай, как задумал, я не против, — почти сразу ответил князь, который решил, что чем скорее он познакомится с влиятельными горожанами, тем будет лучше. А где узнать их думы, как не на пиру, на котором даже у самых скрытных людей от выпитого развязываются языки.

Миновав скромные постройки мизинных людей, голова колонны, растянувшейся по главной улице, вскоре достигла стен детинца.

«Да, не велик городок достался мне», — подумал князь, но горьких мыслей своих ничем не выдал.

У широко распахнутых крепких ворот еще издали Михаил Ярославич приметил человек двадцать разного возраста.

— То наши мужи вящие, — услышал он голос угодливого посадника, — вышли встречать тебя, Михаил Ярославич.

Самые знатные и богатые люди московские при виде князя спешно стянули с голов шапки, засыпанные снежной крупкой, и стали ему низко кланяться. Не отвешивал поясных поклонов только один из них. Это был купец Мефодий Демидыч, чрезмерно раздобревший, в новехонькой свите, отделанной витыми петлицами и перетянутой широким шелковым поясом.

По знаку, который незаметно дал ему посадник, остановивший свою лошадь чуть в стороне от княжеского вороного, толстяк, раздуваясь от гордости, что именно ему доверена важная миссия, подняв подбородок, направился к гостям.

На вытянутых руках, которые из‑за выпяченного живота казались коротковатыми, он держал покрытое тонким белоснежным полотном серебряное блюдо. На блюде возвышался душистый каравай. Собственно из‑за этого каравая Мефодию и выпала честь выйти первым к князю.

Гостей дорогих издавна заведено встречать свеже-выпеченным хлебом, а тут не гость, а сам князь, получивший в свое владение Москву!

Как только стало известно о приближении к городу его дружины, Василий Алексич схватился за голову: ведь за короткое время каравай не испечешь. У него самого, как на грех, хлебы пекли двое суток назад, такими гостя не встретишь, вот он и послал своих холопов по богатым домам, откуда слуги спешно понесли караваи посаднику на выбор. В доме Мефодия Демидыча как раз вынули из печи хлеб, когда прибежал взъерошенный холоп. Не долго думая, купец приказал отправить посаднику самый красивый из хлебов, с которым жена Мефодия собиралась ехать в гости к сестре.

Посадник же, как только перед ним раскрыли белоснежное полотно, в которое был завернут высокий румяный каравай, украшенный вылепленными из теста листочками и диковинными цветами, блестящими от запекшегося белка, сразу же велел передать купцу, что он поручает ему встречать князя хлебом с солью у ворот детинца.

Купец благодарил Бога за такую удачу и на радостях твердо решил подарить нитку дорогого скатного жемчуга Прасковье, которая так вовремя наказала Авдотье испечь каравай, да и саму мастерицу пожаловать куском хорошего полотна.

Мефодий Демидыч, торопливо облачившись в новые одеяния, поспешил к крепостной стене, где у ворот уже собрались почти все, кого посадник, отправляясь к переправе, предупредил о приезде князя.

Завидев князя и его людей, купец взял у слуги посадника блюдо с караваем, предварительно осторожно освободив еще теплый хлеб от укутывавшей его ткани, и, радостно улыбаясь, направился к князю.

Михаил Ярославич тоже улыбнулся, увидев чернобородого толстяка, важно вышагивающего к нему навстречу. Когда тот подошел почти вплотную к его коню и начал говорить приветственную речь, князь, не дождавшись ее окончания, свесился с седла и отломил по заведенному обычаю краешек каравая.

«Ишь ты, какой хлеб испекли! Такой и на великокняжеском пиру украшением стать может», — подумал воевода.

Князь же тем временем обмакнул хлеб в серебряную солонку, которая примостилась на вершине каравая меж зарумянившихся цветов, и, вдохнув аромат свежевыпеченного хлеба, отправил посоленную краюшку в рот. Михаил Ярославич не заметил, с каким вниманием следили за его неспешными движениями несколько пар глаз.

Посадник не сводил с князя подобострастного взгляда, Мефодий Демидыч, остановившись на полуслове, растерянно замолчал, а воевода с любопытством посматривал то на одного, то на второго, то на третьего.

Неторопливо жуя хлеб, князь вдруг обратил внимание на то, что наступила тишина, и сразу понял, что он по неопытности, а может, из‑за того, что уж очень аппетитно выглядел каравай, не удержался и совершил ошибку, не дав высказаться представителю города.

— К чему речи! — моментально опомнившись, спокойно, как будто ничего не случилось, заговорил Михаил Ярославич, обращаясь к людям, застывшим с непокрытыми головами у ворот. — Слова могут быть и неискренни, а вот дела говорят больше. Так учил меня мой отец, великий князь Ярослав Всеволодович.

Услышав сказанное князем, замер посадник, в мозгу которого быстрей молний проносились мысли: «Неужто не угодил? Или кто навет на меня сделал? А может, князь хочет кого‑то вместо меня поставить? В чем же вина моя?»

— Я перед собой вижу дело — хлеб, которым вы меня, своего князя, встречаете, — продолжил Михаил Ярославич, — в нем вся правда, в нем зрю я добро и ваши помыслы чистые. Рад буду видеть всех вас на трапезе, — улыбаясь, добавил он и направил коня в распахнутые ворота.

Воевода последовал за ним, довольный тем, как ловко князь вышел из непростой ситуации. А у посадника отлегло от сердца. Он глубоко вздохнул и поспешил вдогонку за гостями, по дороге бросив многозначительный взгляд в сторону застывшего с блаженной улыбкой на лице Мефодия Демидыча, мимо которого уже двигались, мерно покачиваясь в седлах, княжеские дружинники.

За воротами открылось перед князем, обширное пространство, занимаемое многочисленными постройками, среди которых высились купола двух церквей.

— Подале стоит церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, а рядом с твоими, Михаил Ярославич, хоромами — церковь Спаса, — поспешил ответить посадник, предугадав возможный вопрос князя.

Княжеский двор со всех сторон был окружен высоким частоколом, за которым виднелась крытая тесом крыша. Въехав во двор, князь увидел большие палаты, к которым примыкали добротные клети, повалуши и сонники[16]. Чуть в стороне виднелись амбары, за ними, за невысокой оградой открытый навес для лошадей и даже теплые конюшни. Толстые бревна, из которых было сложено жилище князя Михаила, да и все остальные строения, еще не успели потемнеть от времени и дождей и словно светились через легкое марево сыпавшей с неба мелкой снежной крупы.

Оглядевшись по сторонам, Михаил Ярославич остался доволен: палаты с виду были не только крепки, но и красивы: остроконечную кровлю, нависавшую над крыльцом, держали граненые столбы, край крыши, застеленной лемехом[17], украшали гребни с затейливо вырезанным узором, такой же узор красовался и на окаймлявших большие окна наличниках.

На некотором отдалении от палат растянулись несколько больших изб — жилище для дружинников. По расчетам князя, они могли вместить хоть и немалую часть прибывших с ним людей, но не всех.

«Остальных надо будет размещать, где придется, ну да это уж не моя забота, этим займутся сотники с воеводой и посадник», — решил князь.

Отправляя в Москву гонца с наказом, он еще не знал, что, кроме одной его сотни и небольшого обоза, великий князь даст ему еще две. Они верой и правдой служили Ярославу Всеволодовичу, а теперь почему‑то пришлись не ко двору его брата.

Такое неожиданное увеличение своей рати обрадовало Михаила, тем более что он знал не только тех, кто возглавлял эти сотни, но и многих воинов. Однако теперь, когда под его началом было в три раза больше людей, появилась и новая забота: мысль о том, где их устроить, все‑таки не давала князю покоя. Он то и дело поглядывал в сторону гридницы, даже не отдавая себе в этом отчета.

— Обустроимся, — уверенно сказал Егор Тимофеевич, перехватив озабоченный взгляд князя, — мы, чай, дома теперь. Мужики наши все мастеровитые. Не только мечом махать могут да головы врагам срубать, и не к одним лишь боевым топорам их руки привычны. Да и леса и земли вокруг хватает. Не успеешь оглянуться, как дружина и себе хоромы поставит.

— Правда твоя, — ответил князь, благодарно улыбнувшись воеводе.

В это время они достигли крыльца княжеских палат, у которого склонились в низком поклоне холопы, отправленные посадником в услужение Михаилу Ярославичу.

Князь спешился и поднялся по широкой лестнице на рундук, огороженный перилами с искусно вырезанными балясинами. Оттуда, с высоты, он глянул на заснеженную площадь, истоптанную множеством ног, посмотрел вдаль, туда, где за рекой, скованной льдом, лежали белые поля, а затем неспешным шагом направился к двери, ведущей к сеням. Она распахнулась перед ним, и князь, окруженный морозным воздухом, вступил в светлое натопленное помещение, прошел в просторную горницу, в углу которой высилась украшенная причудливо расписанными изразцами печь, миновал еще одну дверь, вступил в горницу поменьше, а затем очутился в покоях, отведенных под опочивальню.

Стараясь преодолеть душевное смятение, князь молча смотрел по сторонам, отмечая про себя, с какой заботой и с каким тщанием все вокруг устроено.

Воевода вошел следом за ним. Он успел поговорить с посадником, который твердо заверил, мол, все необходимое для строительства — и люди, и бревна, и тес, и вообще все, что еще понадобится, — будет предоставлено, а посему уже завтра можно начать работу. Об этом Егор Тимофеевич и хотел сообщить князю, но, заметив его состояние, не решился заговорить с ним и тихо вышел за дверь.

Михаил Ярославич сел на широкую лавку, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Пожалуй, только сейчас, перешагнув порог княжеских палат, он ощутил, какой груз свалился на его плечи. Выдержит ли он?

Да, теперь это его дом, это его город. Он здесь полновластный владыка. Однако станет ли он мудрым властителем и рачительным хозяином? Сможет ли править, как правил его отец, и защищать от недругов свои земли?

Князь задавал себе эти вопросы в какой‑то детской надежде, что за него на них ответит кто‑то другой, но, словно поняв, что отвечать надо самому, решительно поднялся с лавки и вслух произнес:

— Смогу!

2. Трудный день

День пролетел очень быстро. К вечерней заре, когда в стоящей чуть поодаль от княжеских хором просторной избе все было готово для пиршества, посадник успел так замаяться, что едва стоял на ногах. Работы хватило всем, но ему, кажется, досталось больше кого бы то ни было.

«Хорошо хоть еще утром распорядился выдать для поварни припасов, а то бы к назначенному сроку не успели достойный князя стол накрыть, — рассуждал Василий Алексич. — Лишь бы теперь людишки на пиру пристойно себя повели, не осрамились бы, — вздохнул он».

Посадник уже проверил, все ли готово к трапезе, и теперь, сев на лавку у входа и наблюдая за тем, как расторопные холопы ставят на стол кушанья, мог спокойно поджидать приглашенных на почестной пир.

Князь Михаил тоже готовился к встрече с самыми достойными горожанами. Напарившись в мыльне, он еле–еле добрался до опочивальни, где свалился замертво и проспал почти до самой вечерней зари. Когда князь наконец‑то открыл глаза и с удивлением увидел, что в опочивальню уже прокрались сумерки, он поспешно оделся и вышел в горницу. Там его дожидался воевода.

— Думал, что придется тебя будить, — улыбаясь, сказал он и спросил: — Как, Михаил Ярославич, почивал на новом месте?

— Отменно, — бросил на ходу князь и с удовольствием добавил: — Словно заново родился, да и голова светлая.

— Это хорошо, она тебе сейчас такая и нужна, — поднимаясь с лавки, проговорил негромко воевода, многое повидавший на своем веку.

Они подоспели как раз вовремя. За пиршественным столом собрались все приглашенные. По одну сторону от кресла с высокой резной спинкой, приготовленного специально для князя, восседали вятшие московские мужи, по другую — расселись рядом с сотниками дружинники из старшей дружины да княжие мужи с боярами. Отводя глаза от обильного стола, люди тихо переговаривались в ожидании князя.

Сев на кресло, стоящее во главе стола, князь знаком указал воеводе и посаднику на места справа и слева от себя.

— Вот и встретились мы лицом к лицу, сидим вместе за одним столом, — громко сказал князь Михаил. — Рад я здесь видеть вас всех: и горожан, достойных чести, и друзей моих боевых, с кем в походы против врагов земли Русской хаживал.

Собравшиеся слушали князя, затаив дыхание. Он, с удовольствием отметив это про себя, после короткой паузы поднял кубок с пенным хмельным медом и торжественно произнес: — Хочу, чтоб выпили вы все за данный мне судьбою город, за его процветание, за будущность его светлую! За Москву!

Под слова одобрения, доносящиеся с разных сторон, князь, перекрестившись, осушил кубок до дна, все с искренней радостью последовали его примеру.

Пир начался. Не единожды звучали здравицы в честь князя, добрым словом вспоминали за столом и его родителя, пили и за Русь, и за ее избавление от ордынского ярма.

Князь Михаил слушал вполуха обращенные к нему раболепные речи, все больше поглядывал по сторонам, много ел, а пил мало.

Как водится, захмелев и разомлев от обильной еды и духоты, все пустились в воспоминания. Говорили о пережитом, о победах и поражениях. Нашелся среди вятших и тот, что знал самого воеводу Филиппа Нянко, который попытался оборонять Москву и погиб от рук поганых. Кто‑то припомнил, с каким трудом отстраивалась Москва после нашествия, уничтожившего не только город, но и едва ли не всех его жителей.

Обычно немногословные дружинники слушали рассказчика, не перебивая, но потом, продолжая начатый разговор, стали вспоминать города и веси, где им довелось побывать, расписывать их былую красоту, уничтоженную огнем и мечом жестокого врага.

Невеселое получилось застолье. Да как иначе, если каждую семью горе посетило, каждому лиха сполна отвесило? Хоть и минуло с тех пор не одно лето, а ничего не забылось, телесные‑то раны затянулись, а вот душевные кровоточат.

На дворе уж давно стемнело, сквозь снежную муть едва пробивался лунный свет. Князь в последний раз поднял свой кубок и громко, чтобы все услышали, поблагодарил посадника за заботу, за оказанный прием. Встав с места, он оставил пир и отправился в свои хоромы, сопровождаемый воеводой и двумя старшими дружинниками.

Некоторые из пировавших последовали его примеру. Одни, выбравшись на улицу, побрели к коновязи, чтобы с помощью холопов взобраться в седла и ехать ночевать домой, другие, преодолев несколько десятков саженей[18], оказывались у дверей своего нового жилья. Большинство же, притомившись от выпитого и съеденного, — а дружинники, еще и толком не отдохнув от многодневного перехода, — засыпали, уткнувшись лицом в стол или прислонившись к стене.

Посадник, у которого с утра маковой росинки во рту не было, весь вечер почти ничего не ел, да и хмельного не пил: Темка, его расторопный холоп, по строгому приказу Василия Алексича каждый раз вместо меда незаметно подливал ему в кубок квасу.

Только когда князь покинул избу, у посадника как гора с плеч свалилась. Он подвинул к себе глубокое блюдо, в котором еще осталось несколько кусков запеченного на вертеле тетерева, взял тот, что побольше, и, обмакнув его в клюквенный взвар, отправил в рот.

Хотя еда уже остыла, посадник не обращал на это никакого внимания. Прожевав холодное мясо и слизав с пальцев кисло–сладкий взвар, он дотянулся до одиноко лежащего на овальном блюде гусиного потрошка, начиненного вареными яйцами и кашей, и принялся за него, запивая еду оставшимся в кубке квасом. Потом среди холопов, которые стояли у стены в ожидании, когда им прикажут убирать со столов, Василий Алексич нашел глазами Темку. Тот, сразу угадав желание хозяина, подскочил к нему, наполнил высокий кубок хмельным медом из большой братины, затем подвинул ближе к посаднику плоскую торель с румяными пирогами и серебряное блюдо, на котором были уложены запеченные в масле икряники.

Бросившись опрометью в поварню, Темка принес оттуда давно томившийся в печи горшок лапши с курятиной, налил ее в миску, которую поставил перед Василием Алексичем. Посадник, втянув в себя горячий душистый парок, поднимавшийся над миской, с благодарностью глянул на холопа и с удовольствием приступил к еде. Он ел, не торопясь, поглядывая без удивления на людей, уснувших за столом в неудобных позах. Насытившись и совсем успокоившись, Василий Алексич решил, что теперь хорошо бы прогуляться, и пешком направился к своим палатам.

Усадьбу, что разрослась невдалеке от городских ворот, которые выходили к старому бору, посадник выстроил несколько лет назад, когда прибыл в Москву по поручению Ярослава Всеволодовича.

Снег слабо поскрипывал под ногами, в вышине тянулись длинные рваные облака, изредка приоткрывавшие тускло поблескивавший лунный диск. На некотором отдалении от посадника слуга вел в поводу его смирного коня. Василий Алексич шел не спеша, по пути еще и еще раз вспоминая события минувшего дня и даже не пытаясь угадать, что принесет ему новый день.

«Неужто это все наяву? И палаты, и город? А может, он вовсе не так плох, как мне думалось? Ежели с умом за дело взяться, чай, не хуже других станет, — рассуждал утром Михаил Ярославич, лежа на перине. — Надо сегодня же все объехать да посмотреть, какая она, Москва. Нет, сначала с посадником потолковать надо! Да я уж об этом на пиру с ним сговорился, — вспомнил князь, — небось ждет. Эх, хорошо встретил… А как меня слушали! Рты пооткрывали!»

Подумав о прошедшем дне, князь удовлетворенно улыбнулся, но вдруг его лицо омрачилось.

«Ну и что ж в этом такого, я ж ведь их князь, как скажу — так оно и будет. Чем я хуже старших братьев! Не моя вина, что они еще отроками княжили в своих городах. Александр аж Новгород под себя подмять хотел, но даже у него не получилось… Как‑то им с Андреем сейчас в Орде проклятой? Живы ли? — с тоской подумал он, но потом будто опомнился и попытался отогнать черные мысли. — Что ж это я, князь московский, расквасился? Пора за дела браться, а я бока отлеживаю!»

Но приниматься за дела почему‑то не хотелось. Не было желания выслушивать посадника, куда‑то ехать.

Виной тому, может быть, стало повисшее в небе серое марево, сквозь которое никак не могли пробиться солнечные лучи, а может, и тяжелые думы, от которых Михаил Ярославич как ни старался, но не мог избавиться.

Вот и вчера на пиру, когда князь услышал чьи‑то слова о том, что Ярослава Всеволодовича погубил навет, он вновь ощутил, как от боли сжалось сердце, забилось быстрее и жар ударил в голову. Однако как ни прислушивался он к разговору, но никаких имен говоривший так и не назвал и после сетований по поводу безвременной кончины великого князя стал перечислять своих родных, что сложили головы во время взятия стольного града Владимира войсками ненавистного Бату–хана.

«Когда‑нибудь я все‑таки дознаюсь, кто сделал навет и по чьей указке», — вспомнив об этом неприятном разговоре, со злостью подумал Михаил Ярославич и отшвырнул подбитое соболем атласное одеяло.

Он быстро встал, сам натянул сапоги и, подпоясывая рубаху, позвал слугу, который тотчас принес большой кувшин с водой для умывания.

В горницу, где его ждали воевода и посадник, князь вошел широким Шагом, лицо его было спокойно, но глаза все еще светились злым огнем.

Егор Тимофеевич, быстро поднявшийся с лавки, заметил это и подумал, что его бывший воспитанник хоть и стал удельным князем, а так и не научился скрывать своих чувств.

Воевода догадывался о причине, по которой в последние месяцы князь порой бывал замкнут и раздражен, но с расспросами не лез, дожидаясь, когда он сам захочет открыть ему душу. Так было всегда, и воевода не сомневался, что так будет и на этот раз. А пока Егор Тимофеевич шагнул навстречу князю, загородив его от проницательного взгляда посадника, поздоровался, отвесив поклон.

Князь жестом пригласил воеводу и посадника занять места у стола и сел на кресло с высокой спинкой, обитое малиновым бархатом. Он окинул мельком яства, которые были поданы на утреннюю трапезу, и, словно отрок, обрадовался, увидев перед собой любимую чашу, с теплотой глянул на своего слугу. Макар в последнее время что было сил старался угодить хозяину. Накануне, обустраивая новое княжеское жилье в соответствии с привычками Михаила Ярославича, он, разбирая скарб, привезенный из Владимира, первым делом отыскал эту серебряную с позолотой чашу — подарок матери князя.

За трапезой, едва пригубив сыты[19], Михаил Ярославич начал разговор, ради которого пригласил посадника.

— Позвал я тебя, Василий Алексич, для большого разговора. За встречу премного благодарен. Не скрою — порадовал.. А теперь без суеты хочу с тобой говорить, — глядя на посадника, сказал он доброжелательно. — Знаю, что отец мой, великий князь Ярослав Всеволодович, тебя сюда поставил и службой твоей, как сказывали, был доволен. По воле отца, в Орде погубленного, братом его Святославом дана мне в удел Москва. Намерен я здесь продолжать дело, начатое отцом во благо всей Руси. Правда, не Русь и не Великое княжество Владимирское мне подвластны, а удел небольшой, но грядущее лишь Богу известно… — Замолчал князь на мгновение и затем уверенно продолжил: — Может, достигнет сей город силы и славы. Немало есть тому примеров, как малые города возвышались, а старые да богатые власть свою теряли.

Воевода и посадник согласно кивнули, услышав эти слова, оба они могли назвать имена таких городов.

Первому вспомнился Киев: «Раньше над всей Русью стоял, всеми повелевал, а теперь хоть из праха и восстал, но, по всему видать, — силы прежней ему уж никогда не достичь».

«Далеко ходить не надо — Владимир, давно ли стольным градом называется, — подумал посадник, который внимал каждому слову князя и, конечно, заметил, что он не назвал Святослава Всеволодовича великим князем. — Если б не Андрей Боголюбский, быть бы нынешнему стольному граду и по сю пору окраинной крепостью, что по замыслу Владимира Мономаха должна была щитом заградить Суздаль и Ростов. Как ни пытались потом суздальцы да ростовцы вернуть главенство, а не вышло у них ничего». Далее углубиться в свои мысли Егор Тимофеевич не успел, почувствовав, что князь остановил на нем свой взгляд.

— Ответь, Василий Алексич, будешь ли ты мне подмогой, как был подмогой отцу? — спросил он серьезно. — Если на покой уйти захочешь, осуждать не буду: потрудился ты много. Коли готов далее городу и мне служить, хочу, чтоб, прежде чем отправимся удел смотреть, рассказал бы ты о себе. Мне слова отцовы о тебе памятны, да другие кое‑что поведали, но мне того мало. Решай и ответ дай немедля. Нет у меня сомнения, что ответ давно готов у тебя, — уверенно добавил князь и переглянулся с воеводой, который вертел в руках пустой ковшик, украшенный затейливой чешуйчатой чеканкой.

— Ты, князь, прав. Думал я о своей судьбе немало, — спокойно начал посадник, — не ведал я, Михаил Ярославич, придусь ли ко двору тебе. Готов был принять любое твое решение, а раз ты милостиво позволил мне самому сделать выбор, то скажу, как на духу, жаль было бы на покой уйти. Хоть и не молод я, как ты давеча заметил, но и не древний старец. Силы еще есть, да и не умею я сидеть сложа руки. И ответ на твой вопрос могу сразу дать: буду служить тебе, как служил Ярославу Всеволодовичу, светлая память ему. А вот с чего начать рассказ о себе, не знаю, не больно‑то я речист. Только не подумай, секретов у меня от тебя нет, спрашивай, о чем хочешь.

— Рад твоему решению, — глядя в глаза собеседнику, сказал князь и, снова посмотрев в сторону воеводы, продолжил: — Ты много повидал на своем веку, но я не долгую былину собрался слушать. А потому, не сочти за труд, поведай, на какой дороге судьба с отцом моим свела, как в милость к нему попал.

— Видно, так было Богу угодно, что я, как дед мой и отец, воином стал. Ратный путь и свел нас с Ярославом Всеволодовичем. В его младшей дружине отроком в первые походы ходил, а потом довелось с ним и против булгар, и против литвы повоевать и на емь[20] сходить. Правда, в тот поход, когда и добра немало взято было, и полон великий, я уж в старшей дружине службу служил и первенцу моему, Даниле, пятый годок шел, — вздохнул тяжело посадник и на мгновение замолчал. — Трудно мне ответить, как в милость к князю попал. Вроде был, как все,.рубился с противниками не хуже других, да и на глаза Ярославу Всеволодовичу не лез.

Он снова замолчал, отпил из стоявшей перед ним резной чаши сливовый рассол и под внимательным взглядом князя и воеводы медленно заговорил:

— Спросил ты меня, я и призадумался, и вот что вдруг на память пришло… Думается теперь, что именно после этого и приметил меня Ярослав Всеволодович. Ты ведь, Михаил Ярославич, знаешь о том, что малолетним братьям твоим Александру и Федору, которых князь Ярослав оставил княжить в Великом Новгороде, пришлось тайно покинуть сей неблагодарный город из-за смуты, начавшейся по наущению бояр.

Князь согласно кивнул.

— Утром, как нам сказывали, те бояре на вече кричали, что они‑де князей не выгоняли, а сбежали, мол, замыслившие зло. Вот как назвали тех, кто спас княжичей от расправы толпы. Тиун Яким да боярин Федор Данилович, на которых твой отец своих сынов оставил, в тяжелую минуту его не подвели, а среди малой охраны верной, что они вязли с собой, и я был. Спустя год, во Пскове бояре оковали княжеского наместника, и Ярослав Всеволодович уж сам указал на меня, когда отбирали дружинников, что должны были сопровождать его гонца в сей мятежный город. Требование, переданное с гонцом, смутьянов не образумило, но батюшка твой, пусть земля ему пухом будет, подмял‑таки Псков под себя. А потом много еще чего было, — задумчиво произнес посадник и продолжил: — Когда сел он на великокняжеский престол, не забыл меня, не только землицей за службу безупречную пожаловал, но и посадником сюда послал. Сказал мне тогда, служил, мол, ты усердно верой и правдой, а нынче дело доверяю хоть и не ратное, но оно потрудней иного сражения. Так, как говорил великий князь, оно и вышло, — со вздохом закончил он свое повествование.

Михаил Ярославич хорошо понимал, чем был вызван этот тяжелый вздох. «Не богатую подать с людишек, великому князю подвластных, пришлось собирать, а по полям и весям — кости христианские, не гривны в сундуки складывать, а золу от сгоревших изб и палат разгребать, — подумал он. — Да и людишек тех разметало: кто в землю лег, кто в полоне горе мыкает, а кто, родных и нажитое потеряв, в бродни подался. Да, не на хлебное место князь милостника отправил».

Словно пытаясь освободиться от нахлынувших невеселых мыслей, князь тряхнул головой и перевел взгляд с окна, за которым все сыпал и сыпал снег.

— А где же твой Федор? Что‑то я вчера его не видел среди тех, кто меня у ворот города встречал, — внезапно спросил он.

Этот неожиданный вопрос застал врасплох посадника, который все еще находился под властью воспоминаний. Он ошарашенно взглянул на князя и только тут понял, о чем его спрашивают.

— Был, — спешно ответил Василий Алексич, — был Федор у ворот, за спинами вятших прятался. Сам мне об этом сказал сегодня поутру. Вчера‑то не до него было…

— Хотел бы я на него посмотреть, все ж таки первый княжескую дружину заметил и о нашем подходе предупредил. Ты сыну своему должен быть благодарен: кабы не он, упали бы мы тебе как снег на голову, — усмехнувшись, сказал князь и, хитро прищурившись, добавил: — Не успел бы ты тогда и каравай испечь, и стол накрыть!

— Что правда, то правда. После того, как был у нас твой гонец, ждали мы тебя, к встрече готовились, но точный срок‑то не узнать. Летом, если поспешать, дня за четыре или того менее добраться от Владимира можно, а осенью да зимой путь порой вдвойне длиннее становится, — согласился посадник.

— А хоромы‑то княжеские когда успели поставить? — вступил в разговор молчавший до той поры воевода, — на это надобно времени поболе, чем на то, чтобы зайцев запечь.

— Да и к тому же и службы построили, — добавил князь.

— Доделывали да украшали этим летом, а с того времени, как строить начали, почитай года три прошло. Рук не хватает, — посетовал Василий Алексич, — здесь ведь не простые работники нужны — умельцы. А после того, как Батыга по землям нашим огнем прошелся, они наперечет. Вот и не спорилось дело. Да и не спешили особо. Когда я во Владимир к Ярославу Всеволодовичу с поклоном приезжал, отчет давал, как дела идут, он и повел разговор о том, что надобно, мол, будет возводить хоромы взамен сгоревших.

— Помню–помню. В ту пору отец как раз из Орды возвратился, получил от хана ярлык на великое княжение. Все думал, как Русь от новых жестоких набегов обезопасить да города и веси из праха поднять, — с нескрываемой горечью в голосе произнес князь, уткнувшись ничего невидящим взором в материнский подарок.

— Верно, Михаил Ярославич, тогда это и было, — подтвердил посадник. — Вернулся я из стольного града, а приступить к выполнению княжеского наказа не сразу смог. Умельцам, что удалось отыскать, надобно было поначалу церкви довести до маковки да и помощников себе подобрать. Но, их не дожидаясь, лес заготовили да отлежаться ему дали… Вот время и прошло. Но зато, говорят, палаты поставили лучше прежних, в которых еще брату Юрия Всеволодовича, а потом и его сыну жить недолго довелось[21].

— Старых не видал, но нынешние не только глаз радуют, но и со старанием и умом сложены. Не плохо работники твои дело сделали, — похвалил князь.

— Да и службы все, и гридницы — в самый раз, то, что нужно. Сразу видать, знающий человек поставил. Воинов уважил, — добавил воевода, заметив, как посадник от похвал разомлел и покраснел, словно девица.

— Надо бы и мне все поглядеть, — сказал князь, — да еще успеется. Вот солнышко выглянет, тогда и буду смотреть, может, на ярком свете изъяны какие обнаружатся, из‑за тьмы да снега невидные. А? Что скажешь, Василий Алексич? — желая поддеть посадника, продолжил он с усмешкой.

— Что ночь темная, что день ясный! Когда хочешь, смотри, Михаил Ярославич, — ответил тот с едва заметной обидой в голосе. — Сам работу принимал, едва ли не каждое бревнышко ощупал да осмотрел, нет ли жучка какого или трещинки.

— Не обижайся, Василий Алексич, пошутил я, — примирительно заговорил князь. — Я изъян в мече боевом или доспехах воинских найти могу, а не в том, как палаты сложены. Главное — крыша над головой. Это я от досады: жаль мне, что ненастье разыгралось. Ни города хорошенько не разглядеть, ни окрест него не проехать, ни себя не показать, ни на людей не посмотреть. Остается только у печи беседу вести.

— Что ж сиднем сидеть? Метель хоть и кружит, задуманному мешает, но можно и непогоду провести. Ты вот сына моего вспомнил, а дом‑то мой ведь здесь неподалеку: пойдешь — снегом не успеет запорошить! — осмелел посадник.

— А и то, правда! — воскликнул радостно воевода. — Не навестить ли нам дом посадника? С семьей его познакомиться. Михаил Ярославич, как смотришь на это?

— Что ж, к обеду жди гостей, Василий Алексич, — согласился князь. — А пока можешь ступать, нам же с воеводой еще потолковать надо, — сказал он, жестом останавливая воеводу, собравшегося было встать из‑за стола.

Посадник поднялся с лавки, отвесил низкий поклон князю, склонил голову перед воеводой и направился к двери. В сенях его поджидал слуга, который помог воеводе натянуть подбитую мехом свиту. Выйдя на улицу из теплой горницы, Василий Алексич ощутил пронизывающий холод и, под жестокими порывами ветра усевшись в седло, поспешил к дому.

Снег, так и норовивший забраться за ворот, бил в лицо, заставляя думать только о том, как бы увернуться от очередного хлесткого удара ветра.

Посадник стеганул плетью коня, мечтая поскорее добраться до своего дома и там, отдав необходимые распоряжения дворне, в тепле и уюте подумать о состоявшемся разговоре. Старый Пепел обиженно фыркнул, попытался повернуть морду, чтобы глянуть на хозяина, но поводья помешали, и конь зарысил к теплому стойлу.

Въехав за ворота, посадник спешился у самого крыльца, но, вместо того чтобы сразу же отправиться в дом, отдавая подбежавшему конюху поводья, отругал его, едва не приказав высечь. Причиной гнева стал Пепел, получивший прозвище из‑за своей чалой масти.

На Московскую землю Василия Алексича привез именно этот конь, тогда еще полный сил. Теперь посаднику для выезда седлали Хана, смирного трехлетнего коня буланой масти, а Пепел, отличавшийся в молодости крутым нравом и немало послуживший хозяину, спокойно доживал свой век в тепле и довольствии. Только иногда в хорошую погоду посадник объезжал на нем территорию, огороженную крепостной стеной, но в прилегающий к ней посад не выбирался.

«А ведь я похож на этого старого коня», — вдруг подумал Василий Алексич, задержавшись на крыльце и наблюдая за тем, как провинившийся конюх ведет Пепла к конюшне, пытаясь одной рукой накинуть попону на его мокрый от тающего снега круп.

Очередной порыв ветра забросил охапку белых колючек под крышу, нависавшую над лестницей, и посадник, вздохнув, стал подниматься по ступеням.

Не успел он войти в сени, как к нему навстречу выбежал Федор и, опередив не поспевавшего за ним младшего брата, с ходу бросился в отцовские объятья. Василий Алексич, опустил сына на пол и, взяв за пухлую ручку Петра, перешагнул порог горницы.

— Накрывай стол, Настасья! Гости к нам знатные на обед собираются. Сам Михаил Ярославич с воеводой пожалуют! — произнес посадник торжественно и, заметив испуганный взгляд жены, которая с волнением ждала, чем же закончится для ее мужа разговор с князем, успокоил: — Поговорили мы по–доброму, оставил 0н меня при себе. А как дальше сложится, никто не скажет. На все воля Божья.

С замиранием сердца услышал сообщение отца Федор. «Гости… обед… Михаил Ярославич…» — стучало у него в мозгу.

— А тебя, сын, князь велел… — начал говорить строго посадник, повернувшись к Федору, но не сдержался и закончил, широко улыбаясь: — Князь велел похвалить за то, что заметил вовремя княжескую дружину и меня предупредил.

Мальчик боялся поверить этим словам, но, поверив, что отец говорит вполне серьезно, он с укором глянул на него. «Ты меня ругал, запрещал на колокольню бегать, а вот видишь, как дело обернулось!» — как бы говорил мальчишеский взгляд.

В княжеских палатах в это время шел свой разговор.

— Что скажешь, Егор Тимофеевич, — спросил князь, как только посадник покинул палаты.

— Я тебе, Михаил Ярославич, одно могу сказать: человек он дельный. От богатого города поганые одно имя оставили, а теперь хоть и невелика Москва, да отстроена. Конечно, люди сами на месте сгоревшего да разграбленного свою жизнь обустраивают, но и посадник тут руку приложил. Вишь, сколько всего наворотил. Сам знаешь, другие города менее пострадали, а до сих пор в развалинах.

— Согласен, — кивнул князь, — но ведь ты вчера сам сказал, что посадник здесь выше всех вятших и нарочитых был. Годы сам правил, как хотел. Так, думаешь, не жалко будет ему со своей безраздельной властью распроститься? Не станет ли козни строить да заговоры плести? Правду ли говорит, что будет верно служить?

— А это от тебя во многом зависит, — ответил воевода и, заметив недоумение собеседника, стал разъяснять свой ответ: — Не сомневаюсь, что ты сам убедился: посадник человек неглупый…

— Что верно, то верно, — согласно кивнул князь.

— Он хоть и власть большую имел, но от лица великого князя правил и его именем суд да дело вершил, — продолжал воевода.

— И об этом мне известно. Но скажи все‑таки, почему ты уверен в том, что от меня зависит, будет ли посадник мне верным слугой?

— Припомни, как батюшка твой дела повел, став великим князем! Чтобы порядок навести в княжестве опустошенном не мягкосердечие, а твердость нужна была! Но и в любом другом месте, в том числе и здесь, также действовать пришлось. А что это значит? А то, что многим не по нраву твердая рука и крутой нрав Василия Алексича, которыми, как мне сказывали, он славен, и сторонников у него, ежели козни плести захочет, немного найдется. Не сомневаюсь, что он об этом знает. Да к тому же здесь не вольница новгородская…

— Да, города с тамошними порядками и не сыскать… — вставил слово князь.

— Вот потому я и сказал, что от тебя зависит, как он себя поведет. Не станешь со всей строгостью наказывать за провинности, ежели, конечно, они не велики да для тебя и казны твоей урона не несут, будешь приглашать его, чтобы совет выслушать, пусть даже сам знаешь, как поступить, да держаться с ним приветливо и со вниманием, вот и будет тогда он тебе служить верой и правдой, — сказал назидательно воевода.

— Не слишком ли много чести? — язвительно заметил в ответ князь.

— И это тоже от тебя, Михаил Ярославич, зависит, — ответил собеседник, сделав вид, что не заметил язвительного тона, — сколько власти ты ему дашь, как жаловать будешь.

— Думаю я, Егор Тимофеевич, что неплохо было бы и других к себе приблизить, чтобы видел Василий Алексич, что не только он в почете. Для знакомства пира одного вчерашнего мало. Известно, на пиру разговор один получается, а с глазу на глаз — другой, — серьезно добавил князь, и воевода понял, что задавал он вопросы лишь для того, чтобы утвердиться в правильности своих планов.

Князь посмотрел в окно, за которым все так же бушевала метель, прислушался к чему‑то, потом перевел взгляд на сидевшего перед ним воеводу и снова заговорил:

— Мне по нраву посадник пришелся: отвечает на вопросы — не лукавит, глаз не отводит, да и не угодничает. Я, ты знаешь, немало угодников у отцовского стола повидал. Проку от них никакого, одни разговоры праздные, а за словами ласковыми и льстивыми — ложь, — сказал он, тяжело вздохнув.

— Я тебе, Михаил Ярославич, еще давеча, как шли с пира, говорил — хоть и не прост Василий Алексич, как поначалу кажется, но правдив, лукавства в нем нет. Воином был, а воину что хитрить? Он напрямик действует…

— Не скажи, Егор Тимофеевич. Это в сече прямо врагу в глаза смотришь, а до боя хитрость — не помеха! Примеров тому много, не мне тебе говорить. Об одном лишь напомню, как брат мой Александр на Чудском озере рыцарей в ловушку заманил.

— Эх, князь, утер ты мне, старому, нос! — вырвалось у воеводы в ответ на княжеские слова. — Вот так-так, эка незадача вышла! Я‑то его учу уму–разуму, а мне впору самому учиться! — продолжал он приговаривать с удивлением и восхищением в голосе.

Слышать такое из уст опытного воина князю было приятно, но он не подал виду, а терпеливо дожидался, когда его недавний наставник и первый советчик закончит причитать. Михаил Ярославич не чувствовал никакой фальши в этих лестных словах, понимая, что воевода, увлекшись, на самом деле просто забыл об уроках, которые сам ему давал.

Неизвестно, сколько бы еще продолжал Егор Тимофеевич сетовать на свою забывчивость, но в горницу из‑за двери просунулась русая голова сотника Василька.

— Что надобно? — сразу сменив тон, строго спросил воевода молодца, нарушившего заведенный порядок.

Сотник хотел было напомнить воеводе, что тот сам приказал ему прийти, как только он уладит все дела с размещением своих дружинников, но, оценив обстановку, сразу же передумал, нашел другое объяснение своего появления в неподходящий для этого момент.

— Звиняйте неразумного, — произнес он притворно жалобным тоном, поскольку решил, что, по всем приметам, ругать его не должны, ведь он принес хорошие вести.

Князь не стал вмешиваться в перепалку, решив посмотреть, чем она закончится, но непрошеный гость обратился именно к нему.

— Спешил сообщить, что сотне моей пристанище найдено, а потому и вошел без дозволения, — опередив воеводу, который уже раскрыл рот, собираясь отчитать сотника, сказал Василько, низко поклонившись князю.

— Рад, что все уладилось, — проговорил тот и поглядел краем глаза на Егора Тимофеевича.

За мгновение выражение лица воеводы сменилось с недовольного на умиротворенное и спокойное.

Сотня Василька была одна из тех двух, что Святослав Всеволодович отдал племяннику, и поэтому к молодому сотнику Егор Тимофеевич относился поначалу с некоторым недоверием и предубеждением, как ко всякому новому человеку, с которым не довелось плечом к плечу биться в бою. Но вскоре воевода понял, каким‑то чутьем своим уловил, что Василько, как и Демид, возглавлявший вторую сотню, — люди дельные и не подведут в трудную минуту. Однако отношение к ним хоть изменилось, а к Васильку Егор Тимофеевич все равно старался быть строже. Воевода даже не отдавал себе отчета в том, что делает это по одной простой причине — молодой сотник удивительно напоминал его самого, каким он был много лет назад. Вот и на этот раз он дал сотнику непростое задание и был рад услышать, что тот с ним справился и у людей, которым не нашлось места в построенных гридницах, теперь есть крыша над головой.

Тем временем князь предложил сотнику занять место на лавке у стола и, пока тот усаживался, решил, что его нужно взять с собой к посаднику. На Михаила Ярославича и воеводу, засидевшихся в тепле, от сотника пахнуло морозной свежестью. Его румяные от мороза щеки прикрывала русая бородка, в которой поблескивали капельки от растаявшего снега.

— Как смотришь, Егор Тимофеевич, а не взять ли нам сотника в поход? — спросил Михаил Ярославич, глянув выжидательно на воеводу, хотя отлично понимал, что тот как бы он ни относился к сотнику, а предложению князя возражать не посмеет.

— А почему бы и нет? — ответил с готовностью он.

Сотник переводил взгляд с одного говорящего на другого, пытаясь понять, что за поход ему еще предстоит.

Весь вчерашний день ему пришлось заниматься устройством своих людей. Хоть их вместе с остальными сытно накормили, но надо было найти место для отдыха и ночевки.

Конечно, можно было бы поставить рядом с гридницами шатры или разместить дружинников у посадских, но сотник отверг эту мысль, а вернее, оставил ее на самый крайний случай, и, как оказалось, правильно сделал. В результате поисков он обнаружил почти у самой крепостной стены недостроенный амбар, а рядом большой навес, вероятно предназначенный для хранения каких‑то товаров.

В другие времена и при других обстоятельствах сотник, не раздумывая, отдал бы своим людям приказ размещаться в этих постройках, но князь предупредил, что обижать горожан нельзя. Васильку долго пришлось разыскивать посадника, на которого в один день свалилось столько дел, сколько и за месяц не переделаешь, потом еще надо было искать хозяина построек. Кому они принадлежали, посадник не помнил, но тянуть кота за хвост не стал: отдав распоряжение своим людям найти хозяина амбара, с легким сердцем разрешил сотнику занимать приглянувшееся строение, нисколько не сомневаясь в правильности принятого решения. После всей этой кутерьмы Василько смог немного отдохнуть на устроенном посадником пире и даже выспаться на лавке, скорчившись в неудобной позе.

Едва забрезжил рассвет, сотник был уже на ногах. Проведав ратников, он отправился в посад, чтобы посмотреть, нет ли там какого подходящего сооружения, но, так ничего и не обнаружив, вернулся назад. К этому времени удалось разыскать и хозяина занятой сотней постройки.

Он страшно перепугался, узнав, что его ищут люди князя, и когда наконец‑то понял, зачем его вызвали, едва ли не с радостью согласился отдать для нужд дружины свой амбар, тем более что люди посадника намекнули, что Василий Алексич интересовался, кто это разрешил ему строиться да стенами города.

Вот так провел время сотник до встречи с князем и воеводой. Поэтому, услышав о каком‑то походе, Василько, хоть был он силен и вынослив, все же сник.

Едва заметную перемену в настроении молодого сотника князь сразу же уловил и не стал томить его неизвестностью — сразу же, чтобы поднять упавший дух воина, уставшего, но все же готового по приказу отправиться в любой поход, пояснил:

— А поход наш — к посаднику. Он к себе нас на обед звал. Но неволить не буду. Может, у тебя какие другие дела есть, так скажи.

— Да нет у меня больше никаких важных дел, — не раздумывая, ответил сотник. — Рад буду в такой «поход» сходить.

— Вот и ладно, — констатировал князь.

Он не знал, чем объясняется поспешный ответ сотника. А у того сердце забилось, когда узнал, что приглашают его в гости к посаднику. Василько, накануне пробыв там недолго, успел заметить девушку, которая ему очень приглянулась, и теперь он тайно надеялся, что ее снова удастся увидеть.

Вскоре горница опустела.

До назначенного князем срока воеводе надо было проверить, как идут дела в гриднице, а Василько поспешил к своей сотне, чтобы обговорить со старшими дружинниками их дальнейшие действия, а заодно сообщить, кто будет им помогать в обустройстве жилья. Вслед за ними вышел из палат и князь. Макар едва успел подать ему корзно и хотел уже послать холопа на княжескую конюшню за Вороном, но Михаил Ярославич опередил расторопного слугу, сказав, что хочет пройтись пешком.

Спустился князь по запорошенной снегом широкой лестнице и отправился вдоль палат, решив немного размяться и заодно осмотреть свои владения, но далеко уйти ему не удалось. Едва он завернул за угол, как сильный порыв ветра чуть не сшиб его с ног, бросив в лицо пригоршню колкого снега и разметав полы теплого корзна. Пришлось Михаилу Ярославичу повернуть назад. Однако отказываться от прогулки ему не хотелось, поэтому он стал медленно прохаживаться от угла палат до крыльца и обратно.

Гриди, которые, увидев, что князь покинул палаты, спешно последовали за ним, теперь в нерешительности остановились у крыльца. Оттуда они наблюдали за князем, и если бы тот решил уйти дальше, сопровождали бы его на некотором отдалении.

Правда, Михаил Ярославич и не думал никуда уходить. Он шагал туда и обратно и о чем‑то мучительно размышлял. Вскоре ему, видимо, надоело это занятие, и он, пнув носком сапога снежный ком, оказавшийся у него на пути, резко повернул и быстрым шагом направился к крыльцу.

Охранявшие князя гриди видели, как он, легко взбежав наверх, стремительно прошел по рундуку, попутно смахивая снег, скопившийся на перилах, и скрылся за дверью. «Кажись, сегодня у князя что‑то сладилось», — подумали они одновременно и переглянулись.

В сенях князь сбросил корзно на руки расторопного слуги и, едва не ударившись о притолоку, переступил порог горницы, где сразу же кинулся в красный угол — к иконам.

Макар из сеней увидел это, трижды перекрестился и тихо, чтобы не помешать молитве, прикрыл дверь. Он давно уже прислуживал Михаилу Ярославичу и знал, что тот, как и его отец, не отличаясь показной набожностью, суесвятством, к Богу обращался только в случае крайней нужды. Именно поэтому в такие нечастые моменты Макар старался оберегать покой князя.

Молился князь долго, пристально вглядываясь в святые лики. Свет от лампадок поблескивал в его глазах, и, когда Михаил Ярославич наконец встал с колен, казалось, что этот огонь все еще светится в его взгляде.

Теперь, как полагал князь, всем его начинаниям должна сопутствовать удача, в уделе его будут покой и благодать, а братьям, которых он не забыл в молитве, удастся живыми и невредимыми вернуться домой.

Князь подошел к образчатому окну, но увидел лишь, как снег, попадая на искусно подобранный слюдяной рисунок, медленно ползет вниз. Еще некоторое время Михаил Ярославич постоял у окна, разглядывая диковинные травы и цветы, которыми были расписаны слюдяные пластинки, подумал о том, какими они будут, когда их осветит солнце, и как это должно быть красиво, но на этом его легкомысленные размышления были прерваны.

Из‑за двери донеслись возбужденные голоса воеводы и сотника, которые о чем‑то спорили с Макаром.

— Эй, проходите! — крикнул князь.

Голова Макара просунулась в приоткрытую дверь, которая тут же распахнулась, и в горницу ввалился сначала Егор Тимофеевич, а за ним протиснулся Василько.

— Со всеми делами, что сегодня хотели сделать, справились, — отчитался воевода, — теперь не грех и отдохнуть.

— Раз так, то можно и в гости к посаднику отправляться, — сказал князь Михаил, — небось заждался Василий Алексич.

— Человек от него поджидал нас у крыльца, так я, не прогневайся, Михаил Ярославич, смелость на себя взял, отпустил холопа восвояси, — сообщил сотник, в последнюю минуту засомневавшийся в том, правильно ли он сделал, не будет ли князь сердиться на него за это, и поспешил объяснить свой поступок: — Дорогу к усадьбе посадника я хорошо знаю, уж не раз там побывал.

— Коли правда, значит, за провожатого у нас будешь, — спокойно ответил князь и первым шагнул к двери.

Подумав о том, что посадник не холопа должен был прислать, а сам мог бы важных гостей встретить и до дома своего сопроводить, воевода, недовольный самоуправством Василька, сердито буркнул себе под нос: «Смотри, кабы в метели провожатый не заплутал», — и поспешил за князем.

Следом вышел сотник, который хоть и слышал слова, но решил, что раз князь не прогневался, то на брюзжание воеводы внимания обращать не стоит…

До усадьбы Василия Алексича князь и его сотоварищи, сопровождаемые десятком гридей, добрались быстро. Сытые, отдохнувшие кони пронеслись галопом от княжеских палат через широкую площадь до крепких тесовых ворот, охраняемых младшими дружинниками.

Миновав какие‑то хозяйственные постройки и пустующие в такую непогоду лавки, распугав своим стремительным появлением редких прохожих, всадники вскоре очутились у дома посадника.

Створки резных ворот были распахнуты настежь, будто объятия радушного хозяина. Посадник, едва только гости въехали на двор, поспешил им навстречу, на ходу кланяясь и что‑то говоря, но слов его было не разобрать — ветер относил их в сторону.

Михаил Ярославич мельком оглядел добротный дом с четырехскатной крышей и двор, который со всех сторон обступили разные службы, увидел дворовых людей, высыпавших на улицу и между частыми поклонами с нескрываемым любопытством рассматривавших князя и тех, кто его сопровождал. С высокого крыльца, ведущего на широкий рундук, за гостями неотрывно следили восторженные детские глаза.

— Ну, Василий Алексич, веди в свои палаты, знакомь с домочадцами, — бодро сказал князь.

3. Исповедь посадника

Василий Алексич, стараясь не опередить князя и не отстать от него, повел гостей в свой дом. Поднимаясь по широкой лестнице, Михаил Ярославич успел заметить, как юркнул в сени темноволосый мальчик, только что с любопытством смотревший на него.

За князем шел воевода, он по–хозяйски оглядел постройки, вид на которые открывался с высокого крыльца, и остался доволен.

Сотник же, то и дело озиравшийся по сторонам, неожиданно ощутил какой‑то душевный трепет, его сердце забилось сильнее, а ноги сделались ватными. Он даже взялся за перила, потому что ему вдруг почудилось, что он вот–вот упадет.

Наконец метель и холод остались позади, и гости вместе с радушным хозяином вошли в просторную светлую горницу, машинально перекрестились на образа.

— Это, Михаил Ярославич, хозяйка моя, Анастасия Петровна, — сказал с гордостью в голосе посадник, представляя супругу, которая низко поклонилась князю.

Когда она распрямилась, князь увидел перед собой очень миловидную, чуть располневшую женщину, которая была явно намного моложе своего мужа.

— Это дочь моя старшая, Вера, — тем временем продолжал хозяин, подводя к гостям худенькую девушку лет шестнадцати–семнадцати.

И снова князь недоумевал.

От пристальных мужских взглядов девушка вся зарделась и, опустив голову, пытаясь прикрыть горящие щеки туго заплетенными светлыми косами, быстро отошла в сторону, пропуская вперед двух мальчиков.

— А это сыновья мои, Федор и Петр, — с какой‑то особой теплотой проговорил посадник и, слегка подтолкнув вперед застывшего на месте Федора, взял теплую ручку младшего сына, такого же круглолицего, как отец, подвел его к Михаилу Ярославичу.

— Вот и познакомились, — сказал удовлетворенно князь, хитро подмигнув Федору, — а со мной к вам прибыли соратники и други мои: Егор Тимофеевич, воевода княжьей дружины и сотник Василько, Остапа сын. Хоть и молод он, и рановато величать его по отчеству, но чести такой достоин, не раз уж в сече отличился, — добавил он и заметил, как покраснел от похвалы сотник. — Прошу любить да жаловать!

Однако смутился сотник не столько от княжеской похвалы, как от робкого взгляда, который бросила на него дочка посадника.

«Что ж это такое со мной делается. Вроде знал я немало девиц и пригоже, да не таял от одного их взгляда, будто воск под солнцем», — подумал Василько удивленно.

Размышления сотника были тут же прерваны: посадник пригласил гостей пройти в соседнюю горницу, где, как оказалось, уже был накрыт стол.

Князь первым переступил порог и чуть не ахнул от изумления: просторная горница была вся полна какого‑то мягкого теплого света, но исходил он вовсе не от трех больших окон, за которыми все так же висело снежное марево, а от печи, выложенной муравлеными изразцами. На белой блестящей стене распустились неведомые цветы, над которыми порхали сказочные птицы, казалось, что и за высокими зелеными травами, что поднимались от самого пола, прячутся диковинные звери.

— Экая красота, — выдохнул наконец Михаил Ярославич с восторгом и завистью, взглянул на друзей, как будто приглашая их порадоваться изумительному зрелищу, — много видывал, но такое в первый раз!

Воевода и сотник тоже уставились на печь. Посадник хоть и рад был тому, что удивил гостей, но вдруг испытал острую тревогу. Он хорошо знал, как страшна зависть, а ее трудно было не заметить и в княжеском голосе, и во взгляде, и поэтому он, пригласив гостей к столу, не мешкая, пустился в объяснения:

— Кабы знал я, Михаил Ярославич, что тебе так по нраву придутся эти изразцы муравленые, приберег бы для тебя. Только вот, князь, незадача какая: рисунок-то и вправду хорош, да вот изразцы‑то старые, пожар пережили. Я когда дом этот ставил, люди мои, что расчищали пепелище, которое от прежних построек осталось, нашли невдалеке отсюда под большим завалом остатки печи. Один из них заметил рисунок, дождями от гари и копоти освобожденный, отколол изразец и мне показал. Потом уж и остальные осторожно скололи, очистили. Но маловато их оказалось — только немногим более трех локтей смогли подобрать, но все равно решил я их в дело пустить — очень уж рисунок всему нашему семейству приглянулся. А что теперь печь так глаз радует, так это Верунька моя постаралась: где какая веточка или у птички крылышко повреждены оказались, она подправила, да так умело, что только вблизи и отличишь, — закончил посадник, с гордостью за дочь и довольный своим разъяснением.

Услышав эти слова, гости как по команде повернули головы в ту сторону, где только что стояла девушка, но она, едва отец произнес похвалу в ее адрес, незаметно выпорхнула за дверь. Исчезновения ее не заметил даже Василько, который то и дело посматривал исподлобья на посадскую дочку.

— Убежала… — огорченно вздохнул посадник, — смущается. Как птичка малая, все от людей прячется… Нуда что это я, — отогнал он от себя горькие мысли, — гостей дорогих потчевать надобно, а я все хвалюсь. Угощайтесь, не побрезгуйте пищей скромной.

— Что‑то ты, Василий Алексич, лукавишь, али не видишь, какими кушаньями стол заставлен? — с усмешкой спросил воевода. — Глаз радуется и животу потеху сулит. Если так и дальше дело пойдет, доспехи новые заказывать надобно будет.

— Вот уже скажешь, Егор Тимофеевич, — смущенно произнес посадник, довольный похвалой, — после трудов праведных можно немного и разговеться. Великий пост и душу очистит от скверны, и животы подтянет.

За обильными закусками слово за слово потекла неторопливая беседа. Темка неслышно мелькал по горнице, предугадывая желание пирующих: то подливал им в кубки питие, то подносил блюдо с каким‑то яством.

Поначалу разговор за столом вертелся вокруг кушаний. Хозяин предлагал отведать то грибочки особого засола, то ветчину в студне, то сваренную в маковом молоке икру. Гости, хотя и не испытывали голода, попировав накануне до поздней ночи, но все‑таки повиновались просьбам посадника и, к своему удивлению, не без охоты пробовали все новые и новые яства. Разговор повернул в другую сторону, когда дело дошло до жаркого с клюквенным взваром.

Темка внес в горницу и поставил на стол глубокое блюдо с большими кусками разной дичи и вышел, прихватив со стола освободившиеся от кушаний блюда. В приоткрывшемся на несколько мгновений дверном проеме князь заметил фигурку Федора.

— А не увлеклись ли мы с вами пиром и за медами-квасами запамятовали, почему решили наведаться к посаднику? — спросил князь громко, прервав рассуждения воеводы о том, с каким взваром, с клюквенным или брусничным, мясо тетерева вкуснее, а затем добавил строго: — И ты, Василий Алексич, хорош! Ладно хоть успели с хозяйкой твоей за столом посидеть да за ее здоровье кубок поднять, а детей твоих толком и не разглядели, как ты их прогнал куда‑то.

Посадник с удивлением поглядел на князя, будто забывшего, что за столом мужским не место женам и детям малым, но возражать не стал, уловив в сказанном какой‑то подвох.

— Дочь‑то в церковь ушла, она ни одной службы не пропускает… — начал оправдываться он.

— Эх, вижу, что забыл, о чем в моих палатах речь вели, — прервал его князь и громко приказал: — Зови-ка, Василий Алексич, немедля сюда сына своего старшего!

Не успел посадник и слова произнести, как тихонько приоткрылась дверь, и в образовавшейся щели показалась темная детская голова.

— Не только глаз острый у твоего сына, но и слух отменный, не захотел отца подводить, сразу явился, — отметил довольный собой Михаил Ярославич и, глядя на ребенка, сказал мягко: — Ну, что за дверью скрываешься? Проходи, Федор, не робей.

Мальчик взглянул на отца, подошел к столу, встал на указанное князем место, оказавшись как раз напротив Михаила Ярославича. Тот внимательно наблюдал за Федором и сразу же заметил во взгляде ребенка смешанное чувство страха перед неизвестностью и интереса к происходящему.

— Мне рассказал твой отец, — начал князь, обращаясь к мальчику, — будто ты первым увидел мою дружину и предупредил его. Верно ли это?

— Верно, — кивнул Федор, — так оно и было.

— Что ж, если это правда, то сослужил ты хорошую службу не только отцу своему, но и мне, князю московскому. Ежели бы все, как ты, на вежах[22] бдили, то, глядишь, не случилось бы с Русью такой беды, не нагрянули бы нежданно–негаданно на землю нашу вороги поганые. Запомни это.

Федор снова кивнул. Лицо его было серьезно, щеки пылали, а широко раскрытые карие глаза смотрели на князя с восхищением и преданностью.

— За службу твою хочу подарить тебе на память перстень с моей руки, — торжественно сказал Михаил Ярославич, вставая с лавки.

Выйдя из‑за стола, он подошел к вытянувшемуся перед ним сыну посадника, снял с мизинца серебряный перстень с сердоликом и вложил его в детскую ладонь. Затем, обернувшись к столу, князь взял кубок и обратился сначала к Федору, а затем ко всем присутствующим:

— Верю, когда вырастешь, хорошим воином станешь, за Русь отважно биться будешь. Выпьем други-соратники за Федора.

Посадник был безмерно рад и за сына, и за себя. В душе он не уставал благодарить Бога за то, что все так удачно получилось, что князь к нему благосклонен и теперь можно не волноваться о своем будущем… хотя бы в ближайшее время.

Князь же так расчувствовался, что, поднимая кубок, едва не проронил слезу. Он вспомнил, как в далеком детстве, когда был года на два помоложе Федора, провожал отцовскую дружину, а затем ждал ее возвращения. Тогда он, слабый и часто хворающий, втайне лелеял надежду, что когда‑нибудь вот так же, как сильные и смелые дружинники, отправится в дальний поход и вернется домой с победой и богатой добычей. Однако шло время, а он все сидел в княжеских палатах, с завистью слушая рассказы о старших братьях. Михаил Ярославич отогнал воспоминания и, похлопав Федора по плечу, сказал мальчику:

— А теперь ступай и помни, о чем я тебе говорил.

Сжимая в ладони бесценный подарок, Федор поклонился сначала князю, а затем по очереди отцу, воеводе и сотнику.

— Спаси тебя Бог, князь наш, Михаил Ярославич! Я на всю жизнь слова твои запомню! — промолвил он срывающимся голосом, запинаясь от волнения, и, снова отвесив низкий поклон, вышел из горницы.

— Хорошего ты сына вырастил, Василий Алексич, — похвалил воевода, отставляя в сторону опустевший кубок.

— Да и дочь у тебя умница и красавица, — подхватил князь и, отступая от своих же правил, спросил посадника о том, что его давно заинтересовало: — А жена твоя пригожа и молода, сдается, что немногим старше она твоей Веры. Может, молодильные яблоки в твоем саду растут или какой секрет твоей Настасье ведом? А? Есть ли тому объяснение?

После этих слов в горнице неожиданно воцарилось тягостное молчание. Воевода и сотник напряженно ждали, что скажет Посадник, а князь уже стал жалеть, что задал свой вопрос, ответ на который оказался столь нелегким для хозяина.

Посадник еще некоторое время сидел, уставившись пустым взглядом в пространство перед собой, затем, словно скинув оцепенение, протянул руку к кубку, куда услужливый Темка моментально налил ставленого меда[23], и, выпив хмельной напиток до самого дна, заговорил каким‑то не своим, хриплым голосом:

— Нет, не растут в саду моем молодильные яблоки, да и живая вода в колодце не плещется. А потому не могу я воскресить из мертвых ни жену мою, в расцвете лет этот мир покинувшую, ни младших сыновей, которые вместе с ней ушли, ни старшего, первенца моего, Данилу, что сложил голову на реке Сити… — вздохнул Василий Алексич.

Гости с напряженным вниманием слушали посадника, и, когда тот упомянул о Сити, князь и воевода молча переглянулись, а затем снова устремили свои взгляды на говорившего, а сотник громко вздохнул.

Василько по молодости лет не участвовал в битве, но был хорошо осведомлен об этом побоище от тех немногих воинов, кому тогда удалось избежать смерти. Обычно разговорчивый, любивший за трапезой побалагурить, на этот раз он говорил мало, думал о посадской дочке, иногда невпопад отвечал на вопросы, вызывая улыбки окружающих, и вынужден был оправдываться тем, что увлекся едой. Однако когда заговорил посадник, сотник весь обратился в слух.

— Я в ту пору с Ярославом Всеволодовичем был, в дружине его… — после паузы добавил с горечью посадник и опять замолчал.

— Сить–река многих унесла, — тяжело вздохнув, тихо сказал воевода, — мой сын там тоже голову сложил, а я хоть и был недалече, да ничем помочь не смог… Даже не знаю, где его косточки белые лежат… Да и Михаил Ярославич, почитай, чудом спасся…

Посадник с пониманием кивнул, сразу же проникшись еще большим уважением к князю и к этому суровому молчаливому человеку, каким ему представлялся воевода, и каким тот, в общем‑то, был на самом деле. Теперь Василий Алексич глядел на собеседников совсем другими глазами: они прошли через те же испытания, что и он, поэтому понимали его с полуслова.

Несмотря на то что за время, которое посадник жил в Москве, он приобрел не только тайных недоброжелателей, но и тех, кого мог назвать друзьями. Василий Алексич ни перед кем свою израненную душу не открывал. И вот сейчас, ощутив, что его слушают с искренним сочувствием и с пониманием, посадник как-то сразу расслабился и заговорил с гостями о том, о чем прежде никому не рассказывал:

— Не успел я жену и детей оплакать, новое горе пришло… В сумятице да неразберихе, что тогда началась, вести о семье до меня не сразу дошли, Данила мой, когда на битву шел, ничего о матери, братьях меньших и сестре не ведал. О нем самом, о том, что погиб от сабли татарской, мне, спустя полтора месяца, сообщил дружинник, который с ним в одной сотне был. Так что, Егор Тимофеевич, и я тоже не знаю, где схоронен сын, да и схоронен ли, а может, воронье поганое да звери дикие его косточки по миру разнесли…

«Что же с женой и детьми случилось?» — хотел спросить князь, но не решился, и правильно сделал, потому что посадник сам заговорил об этом:

— Винил я себя долго в смерти детей моих младших и Ольги, жены первой, с которой обвенчался, когда мне минуло осьмнадцать лет. Да видно, так Богу было угодно распорядиться. Может* ты, Егор Тимофеевич, помнишь, князь Ярослав Всеволодович в ту пору дома‑то мало бывал — из похода в поход — затем и вовсе Новгород на сына Александра оставил, а сам в Киев подался, сел на великокняжеский престол. А дружина, сами знаете, — за князем следует. Вот и надумала Ольга, пока меня нет, съездить в родительский дом, в Рязань. Да и повод был для того: известие пришло, болен, мол, отец ее, месяц–другой пожить ему осталось. Отписала Ольга мне и, ответа не дождавшись, отправилась в путь с сыновьями погодками, Борисом и Глебом, и Верой, которой тогда семи лет не исполнилось. Кто же мог знать, что беда такая случится… Ведь сколько лет прошло после Калки[24], и не было ни слуху ни духу о поганых, что тогда на землю нашу пали, словно меч, за грехи карающий.

При упоминании о Вере сердце у Василька забилось учащенно, и он, зная об ужасной доле, выпавшей Рязани, весь напрягся, ожидая услышать нечто страшное. Так оно и вышло.

— Хоть и был я против, да разве отговоришь, к тому ж понимал, что хочет Ольга с отцом проститься, написал, чтобы только детей не брала. Ведь, знамо дело, путь зимний долог и нелегок. У меня‑то душа болела, как бы они не застыли в дороге, а дело то иначе повернулось: от жаркого огня в соборной церкви смерть приняли…

— Да, с Рязанью Батый окаянный обошелся без жалости, никого не щадил — ни младенцев ни старцев немощных, даже церковь не защитила от поганых, что кровью христианской святые алтари обильно окропили… Рассказывали о том отцу, — произнес задумчиво Михаил Ярославич.

— Что рассказы! Узнав о случившемся, я поспешил туда, как только смог. Сам все видел… и поле мерзлое, на котором полегло войско Юрия Рязанского, и князей, что пришли к нему на подмогу… Видел и жен беременных с животами вспоротыми, и черноризцев, саблями иссеченных, и детишек малых с разбитыми головками… Моя‑то голова белым–бела тогда и сделалась… Среди угольев и тел обгоревших нашел я своих родных, только по приметным колтам[25] с семью лучами и ожерелью, что когда‑то у мастера заказывал, смог опознать Ольгу. Прижимала она к себе два детских тельца… — сказал посадник и, с трудом проглотив комок, вставший в горле, продолжил: — Борис уж по плечо ей был, а Глеб в грудь лицом уперся. Вместе смертную чашу они испили. Вместе их и схоронил. Могилка их недалече от того места, где князь Ингорь[26] предал земле тела князя Юрия, его сына Федора и несчастной Евпраксии[27].

— А Вера? Как же она? — спросил неожиданно сотник срывающимся от волнения голосом.

— Искал и ее, голубушку, среди мертвых, но найти не мог, — повернувшись к Васильку и глядя ему в глаза, сказал посадник. — Спрашивать‑то не у кого! Спаслись лишь те немногие, которые из города еще до осады ушли и в лесах укрылись. И эти, чудом выжившие, словно тени бестелесные бродили средь пепелищ в поисках своих родных. Много ль от них узнаешь! И вот когда я уж совсем всякую надежду потерял и в путь обратный собрался, встретилась мне какая‑то старуха, ума лишенная. С отчаянья стал и ее расспрашивать, не видала ли девочки светловолосой, с глазками словно васильки… К моему удивлению, она поманила меня за собой и привела к яме, сверху обуглившимися бревнами прикрытой. Вот там‑то я и увидел дочку. Лежала она, заваленная каким‑то обгоревшим тряпьем… Думал, что мертвая, ан нет — живая, только в жару. Не приди я вовремя, так и умерла бы, сердешная.

Посадник сделал большой глоток из кубка, обтер ладонью губы и в полной тишине продолжил свое повествование:

— Только потом, когда стала дочка приходить в себя, смогла она мне рассказать о том, что помнила. Когда они до Рязани добрались, тесть мой уже на ладан дышал и через день отдал Богу душу, и Ольга осталась с матерью до сороковин… А Вера‑то захворала еще в дороге, помнит, что поначалу поили ее какими‑то отварами из трав пахучих, но потом ей хуже стало. Неизвестно, сколько дней была она в беспамятстве, но когда очнулась от холода, то увидела, что вокруг темно, рядом никого нет, и на зов ее никто не пришел. Выбралась она наружу и испугалась увиденного: пепелище от богатой усадьбы осталось, только угол подклети, где ее кто‑то спрятал, лишь чудом уцелел, а край, что к дому примыкал, сгорел почти весь. Кричала она, звала мать, бабку, братьев, но никто не откликнулся. Побрела она мимо еще дымящихся пепелищ куда глаза глядят. Вскоре встретила старуху оборванную и пошла вместе с ней. Больше ничего и не помнит.

— Поблагодарим Господа за чудесное спасение дитя малого и помянем души усопших. За муки свои на небесах они теперь, — сказал князь и, когда все осушили кубки, спросил: — Но твой горький рассказ не окончен, что же было дальше?

— Да я уж почти все рассказал, осталась самая малость. Видно, Бог хранил нас с Верой. В ней жизнь едва теплилась — думал, что Господь заберет и мою дочку, но она будто почувствовала, что теперь не одна–одинешенька на свете, хоть и слаба была, а за жизнь свою короткую и безгрешную из последних силенок держалась. Добрался я с ней до Углича, который чудом уцелел среди вселенского разорения: почему‑то пощадили его поганые, мимо пронеслись — не тронули. Там нашел я семью моего знакомого, незадолго до этого погибшего. Его старшая дочь взялась выхаживать Веру, которую я был вынужден там оставить. Конечно, тревожные думы одолевали меня, но ничего не поделаешь. Смог вернуться в этот гостеприимный дом только через несколько месяцев, когда Ярослав Всеволодович стал великим князем, а я уже знал, что остались мы с дочкой одни на всем белом свете. Правда, как только Вера пошла на поправку, Настасья мне весточку смогла передать, знала, как изболелось отцовское сердце. Да, да, Настасья! — увидев удивление в глазах князя, повторил посадник. — Так вот и свела меня судьба с моей второй женой. Выходила она Веру, дочка к Настасье привязалась всем сердцем, да и она к ней.

— Теперь все нам ясно стало. Ты уж, Василий Алексич, прости, что невольно вопросами своими душу тебе разбередили, — извиняясь, сказал воевода. — Но и у нас у каждого в сердце своя рана кровоточит. Человека, у которого поганые родных не отняли, не осталось и во всем Великом княжестве, да и княжество они под себя подмяли.

— Я не в обиде, ведь сам захотел вам о жизни своей поведать. Никому до вас о том не сказывал. Выговорился — чуть легче стало. Вы уж не взыщите, что вместо веселого застолья — эвон что вышло.

— Ты, Василий Алексич, не оправдывайся. Разве есть твоя вина в том, что теперь, почитай, всякий пир тризной оборачивается. Ясным днем‑то и на трезвую голову крепятся все, а захмелеют, тут боль из‑под спуда и вырывается. Не раз я тому свидетелем был, — сказал князь.

— Прав ты, Михаил Ярославич, — везде так, — подтвердил воевода, и все согласно закивали.

— Однако, друзья, пора и честь знать. Вон за окном темень уже. Хозяину отдыхать пора, да и нам тоже отдых нужен, — сказал князь, поднимаясь с лавки. — Завтра, если Бог даст, хочу город объехать. Так что поутру жду тебя, Василий Алексич, у себя.

Они вышли на крыльцо, полной грудью с удовольствием вдохнули морозный воздух и, только спускаясь по лестнице, обратили внимание на то, что метель, которая сегодня нарушила планы князя, прекратилась. На землю тихо опускались редкие снежинки, в высоком небе ярко светила луна.

У крыльца холопы посадника держали под уздцы нетерпеливо топтавшихся на месте коней князя и его спутников, а у ворот, поджидая Михаила Ярославича, уже сидели в седлах прибывшие с ним гриди. Распрощавшись с хозяином и хозяйкой, вышедшими проводить гостей, всадники выехали за ворота.

Обратный путь занял гораздо больше времени. Примеру князя, который пустил своего Ворона шагом, не могли не последовать и все остальные. В лунном свете окрестности выглядели совсем иначе, чем днем, когда князь и его спутники, подгоняемые колючим ветром, мчались к дому посадника, ничего не замечая на своем пути. Теперь все с любопытством оглядывались по сторонам. Только Василько, отстав от воеводы и князя, понурив голову покачивался в седле, ни на что не обращая внимания.

— Вот и еще один день на исходе, — прервал затянувшееся молчание воевода, который ехал рядом с князем.

— И прошел он в разговорах, — нехотя продолжил князь, — пора бы и к делам приступать.

— Всему свое время, Михаил Ярославич. Что ж ты, считаешь, что без пользы день провел? — спросил Егор Тимофеевич.

— И не знаю, что сказать тебе, — отрываясь от своих мыслей, медленно заговорил князь. — Вроде бы и польза есть. Может, оно и к лучшему, что метель поутру разгулялась, удалось покороче посадника узнать. Но душа почему‑то не спокойна. Сам знаешь, не привык я сиднем без дела сидеть.

— Кто с этим спорит. Но сдается мне, что ты зря терзаешься. Ведь не месяц назад, не неделю, а только вчера дружина твоя в город вошла, а ты уж решил, что без дела засиделся. Погоди, не успеешь и глазом моргнуть, как дела навалятся. А то, что время за разговорами провел, так разговоры эти непраздные. Не знаю, как ты, князь, а я после того, что посадник про жизнь свою рассказал, еще сильнее в нем уверился. Не может человек, который такие испытания прошел, лгать да злобствовать.

— Согласен с тобой, Егор Тимофеевич, во всем. Может, и взаправду зря меня думы одолели, — вяло произнес князь и добавил, вздохнув: — И про посадника ты верно говоришь.

— Что уж там, — махнул рукой воевода и, поняв, что князь совсем не расположен к беседе, повернулся к сотнику и, не обнаружив его рядом, оглянулся назад и увидел, что тот сильно отстал.

Василько пребывал в глубокой задумчивости. Казалось, что его конь, вовсе не понукаемый ездоком, того и гляди, остановится, и не происходит это лишь потому, что следом за ним двигаются дружинники.

«Похоже, молодцу дочка посадника приглянулась», — подумал воевода и, посмотрев на князя, захотел сообщить ему о своем открытии, в надежде, что это отвлечет его от унылых мыслей.

— А не заметил ты, Михаил Ярославич, сегодня чего особенного? — спросил он как можно бодрее.

— Особенного? Да сегодня, кажется, только одно «особенное» и было, — ответил князь, как‑то криво усмехнувшись.

— Я не про горести человеческие, о которых мы сегодня немало наслушались.

— Так о чем же? — с недоумением спросил Михаил Ярославич.

— Ты, видно, за беседой и не заметил, что сотник, как девица красная, вспыхивал не только при взгляде на посадскую дочку, а от одного упоминания о ней, — продолжал воевода.

— Неужто правда?! — воскликнул с искренней радостью князь и стал озираться по сторонам в поисках сотника, а когда, оглянувшись, увидел его, сказал весело: — Видно, и в самом деле так оно и есть. Вот уж не думал, что наш суровый воин так быстро от девичьего взгляда растает.

— Мы только к крыльцу подошли, я тогда еще заметил, как он по сторонам головой крутил, а уж когда посадник дочь свою нам вывел, глаза у нашего Василька огнем загорелись.

— А я‑то и внимания не обратил.

— Ты ж на дочку смотрел, что тебе сотник, — усмехнулся воевода, порадовавшись тому, что смог вывести князя из охватившей его задумчивости, — дочка и в самом деле хороша.

— Хороша‑то она хороша, только уж больно тиха, — со знанием дела заметил Михаил Ярославич, — но другой ей и быть не должно. Вишь, как круто с ней судьба обошлась, такое навряд забыть можно.

— Что верно, то верно. И не от такого другие гибли да рассудка лишались, а тут дите малое… — поддакнул воевода, но остановился на полуслове, вспомнив, что хотел отвести князя от тяжелых дум. После краткого замешательства он бодро продолжил: — А теперь-то выросла умница да красавица. На радость отцу и супругу будущему. А что, если им станет Василько?

— Так уж сразу?

— А что? Дело молодое, — почти серьезно ответил воевода. — Надо будет у Василь Алексича разузнать, что да как. Может, Вера просватана уже, а мы тут с тобой сотника оженили.

— Да, что‑то ты, Егор Тимофеевич, спешишь, — беззаботно засмеялся князь и легонько стеганул плеткой коня, который будто только этого и ждал — мгновенно перешел со спокойного шага на галоп.

Ни воевода, ни тем более гриди, которые, тихо переговариваясь и посматривая по сторонам, замыкали это небольшое шествие, не ожидали такого поворота событий. Однако они быстро опомнились и поспешили вслед за князем, а он тем временем уже обогнал трех всадников, возглавлявших процессию.

Сотник не сразу понял, что случилось, с трудом оторвался от своих дум и стеганул коня, который и без того уже прибавил ходу.

Ворон стрелой летел по пустынной улице, словно пытался опередить свою черную тень, которая стремительно неслась впереди него. Из‑под копыт его вырывались ледяные брызги, которые, спустя несколько мгновений, превращались в снежный водоворот: следом за скакуном Михаила Ярославича по засыпанной снегом дороге мчались кони княжеских спутников. Только у ворот, охраняемых дружинниками младшей княжеской дружины, Михаил Ярославич осадил коня, чинно въехал во двор и неспешно проследовал к своим хоромам.

Ловко соскочив на землю и отдав поводья подбежавшему конюху, князь с крыльца махнул воеводе рукой.

— До завтра! — крикнул он и легко взбежал по лестнице.

Распрощавшись с князем, воевода со спокойным сердцем отправился к небольшому дому, в котором он расположился накануне. Егор Тимофеевич был почти уверен, что ему удалось вернуть князю хорошее расположение духа. Он и предположить не мог, что Михаил Ярославич так и не избавился от своих тяжелых мыслей, а самого воеводу ожидает долгая бессонная ночь.

Необжитое княжеское жилье заполнял горьковатый, источаемый гладко обработанными толстыми бревнами сосновый дух, в нем лишь едва был ощутим запах, исходящий от лампадок, горящих перед образами, и от потрескивающей в шандале свечи.

Разгоряченный быстрой скачкой, князь не сразу смог успокоиться. Он прошелся по горнице, недолго постоял у окна, пытаясь что‑то разглядеть сквозь разукрашенную диковинными растениями слюду, и потом, отпив молока из крынки, оставленной предусмотрительным Макаром, отправился в опочивальню.

Затушив свечку, горевшую в небольшом подсвечнике, водруженном заботливой рукой на столе у изголовья постели, Михаил Ярославич, как был, не раздеваясь, улегся на соболье одеяло и закрыл глаза.

Спать ему совсем не хотелось, он лежал с опущенными веками, слушал какие‑то неясные звуки, доносившиеся со двора, и думал о прошедшем дне.

Все то, о чем он хотел забыть, вновь и вновь напоминало о себе, возвращало к мыслям о событиях минувших лет, за которыми неумолимо возникали видения последних дней, проведенных князем во Владимире. Ему даже ясно послышался недовольный голос Святослава Всеволодовича, и, пытаясь избавиться от этого наваждения, князь открыл глаза.

В углу все так же слабо мерцал огонек лампадки, за окном чернела ночь.

«Что же это со мной? — раздосадованно подумал Михаил. — Пора бы о дне грядущем позаботиться, а мне все вчерашний покоя не дает. Воевода тут опять прав. А ежели он мои терзания заметил, то и другому такое под силу может оказаться. А хорошо ли это? Конечно же нет! Князю слабость никому нельзя показывать ни другу, ни врагу — не этому ли отец меня учил. Сомнения мои поглубже запрятать надобно».

Князь поднялся, сел на краю ложа и огляделся. Темнота окружала его со всех сторон, лишь в углу у небольшого иконостаса теплился огонек.

«Будто я на дне бездонного колодца по чьей‑то злой воле очутился», — подкралась к нему мрачная мысль. Чтобы прогнать ее, князь встал, направился к окну и, не удовлетворившись увиденным, быстро вышел из опочивальни, миновав большую горницу, где на лавке у стены дремал Макар. Пройдя через широкие сени, Михаил Ярославич распахнул дверь и буквально захлебнулся морозным бодрящим воздухом.

Молочный лунный свет лился с небес. Мир вокруг теперь обрел другие краски и уже не представлялся глубоким мрачным колодцем, куда князя бросила неведомая сила. Он прошелся по террасе, спустился с крыльца.

В черном высоком небе мерцали мириады звезд. Словно зачарованный, смотрел на них Михаил Ярославич, и чем дольше вглядывался в зияющую над ним пропасть, тем сильнее осознавал, насколько он беззащитен.

«Но ведь и любая тварь земная так же беззащитна, как и я. Все мы под Богом ходим. Никто, ни один человек, знать не может, что с ним будет, как жизнь его сложится. Что ж я заранее в уныние впадаю. Разве не привык я к испытаниям, ведь немало их на долю мою выпало? Слава Богу, жив и здоров ныне, да и с уделом теперь», — размышлял князь, почти совсем успокоившись.

Еще раз Михаил Ярославич внимательно посмотрел на звездное небо, но теперь почти без трепета, а скорее с благодарностью за то, что это бездонное пространство вернуло ему утерянную было уверенность в своих силах.

— День завтра, по всем приметам, ясным будет, — сказал князь вслух, — вот и посмотрим, какая она, Москва, — добавил с усмешкой и вдруг, ощутив холод, поспешил в теплую опочивальню.

Свежий воздух, принесенный князем в горницу, колыхнул пламя лучины, коснулся лица Макара. Тот поежился, осоловело приоткрыл один глаз и, никого не увидев, опять погрузился в безмятежный сон.

В тот самый момент князь уже стоял в опочивальне перед образами. Он бережно дотронулся до створок небольшого металлического складня, подаренного ему матерью, когда князь отправлялся в свой первый поход.

«О тебе радуется Благодатная», — медленно шевеля губами, в который уже раз прочел Михаил Ярославич слова, вырезанные на серебряном поле. Потом он бережно провел кончиками пальцев по лику Пресвятой Богородицы, доброжелательно смотревшей на него с небольшой иконы, вставленной в центральную часть складня.

Молитва князя была недолгой. Он воспринял вернувшееся к нему душевное спокойствие как дар самого Неба и теперь желал только одного — не потерять его вновь и выполнить то, что задумал. Неожиданно для себя Михаил Ярославич ощутил, как навалилась на него усталость, и он, быстро раздевшись, лег в постель.

Теперь ничто не угнетало душу князя, и он, едва коснувшись подушки, с легким сердцем погрузился в сон.

4. Воспоминания воеводы. Детство князя

Путь от княжеских палат до жилища воеводы был недальний. Еще в первый день, осматривая строения, приготовленные для прибывших с князем людей, Егор Тимофеевич остановил свой выбор на крепком небольшом доме. От этого дома, примостившегося к забору, которым была огорожена княжеская усадьба, до нее самой было всего три сотни шагов, а до гридницы и того меньше.

В давно покинутом Переяславле у воеводы была хорошая усадьба, о которой он старался не думать. Сегодня, побывав в гостеприимном доме посадника, воевода словно увидел ее воочию и теперь никак не мог отделаться от этих воспоминаний.

Егор Тимофеевич раньше часто мечтал о том, как, оставив службу, вернется в Переяславль и заживет в свое удовольствие с любящей его женой и в окружении заботливых детей. Однако навестить семью ему удавалось нечасто, и со временем он заметил, что жена не бросается, как бывало прежде, ему навстречу, не целует, не обнимает горячо, не радуется привезенным подаркам, а смотрит исподлобья, холодно. Из некогда пригожей худенькой девушки, с которой его свели отец с матерью, она превратилась в толстую сварливую бабу.

Оказалось, что и дети выросли без него. Не ластятся к отцу, не просят рассказать о том, что он видел, где был, как когда‑то делал это старший сын, Андрей, который уже не первый год служил службу в княжеской дружине.

Дочки погодки думали теперь лишь о женихах, искать которых, по мнению жены, следовало только среди богатых и знатных, а их, как известно, на всех не хватает. А поскольку Егор Тимофеевич ничем здесь помочь не мог — да, к своему удивлению, почему‑то и не хотел, — то дочери также глядели на него холодно, а иногда и с плохо скрываемой злостью, которая делала их миловидные лица уродливыми.

Младший сын, вместо того чтобы биться со сверстниками на деревянных мечах да стрелять из лука, набираясь мастерства и силы, проводил дни в обществе каких‑то теток и старух, которыми был полон дом и которые, как утверждала жена, пытались исцелить не только ее, но и мальчика от каких‑то тяжелых недугов. Воевода же, несмотря на несколько ранений, все еще обладавший немалой силой и крепким, как у молодого, телом, заметил у сына только один недуг — неумеренность в еде.

Однажды, найдя среди какого‑то старья деревянный меч Андрея, он даже попытался обучить сына искусству владения этим оружием. Однако из такой затеи ничего не вышло. Дебелый отрок с красными пухлыми щеками столбом стоял посреди заснеженного двора, неуклюже взмахивая мечом, когда растрепанная простоволосая жена с истошным криком выскочила на двор и поспешно увела его. Неделю до отъезда Егора Тимофеевича она отпаивала сына какими‑то снадобьями, громко причитая, что муж хотел уморить ее кровиночку.

Эта поездка надолго запомнилась Егору Тимофеевичу, и потому, даже если иногда возникала возможность навестить семью, он без малейшего сожаления оставался с дружиной.

После гибели Андрея он был в этом доме всего раз. Тогда, сам чудом уцелев и зная о том, что Переяславль не миновала горькая участь нашествия, Егор Тимофеевич, забыв обиды, спешил к семье, чтобы узнать, живы ли, помочь, если в том будет нужда.

Усадьба его хоть и была разграблена погаными, но большая ее часть уцелела после пожара, а сгоревшее можно было легко восстановить. Главное — все остались целы и невредимы.

Ему казалось, что постигшее всех несчастье должно что‑то изменить в их отношениях, и воевода был горько разочарован, увидев, что даже общая беда не смогла сплотить семью. Помянув старшего сына, он без сожаления покинул Переяславль и отправился во Владимир, где новый великий князь собирал под свое крыло всех, кто остался жив.

Добрые семейные отношения, о которых когда‑то мечтал воевода, он увидел в доме московского посадника. Увиденное разбередило душу старого воина. Только сейчас, добравшись до крылечка своего нового жилища, он понял, насколько одинок. С нежностью он потрепал гриву немолодого коня, который, будто поняв, как тяжело его хозяину, потянул свою морду к бородатому лицу. Воевода похлопал гнедого по загривку и отдал поводья холопу.

В доме печь была жарко натоплена. Воевода снял свиту и улегся на лавку.

Обычно едва он успевал закрыть глаза, как моментально засыпал, проваливаясь в темную пустоту, но сейчас уснуть не смог. Он поднял веки, тупо поглядел на низкий потолок и зажмурился, надеясь, что уж на этот раз уснет. Но вместо черной пустоты перед глазами замелькали знакомые лица, послышались возбужденные голоса и удары мечей.

Воспоминания, которые, как ему казалось, были запрятаны в самые глубокие тайники его памяти, возникли перед ним.

Из последних сил воевода старался не пустить их в сегодняшний день, но, пролежав некоторое время с закрытыми глазами, в конце концов понял, что сон к нему почему‑то не идет. И, поняв это, он уже больше не ждал сна, а неохотно, словно подчиняясь неведомой силе, погрузился в тяжелые воспоминания.

«Может, этого требуют те, о ком я старался не думать, не бередить свою душу, жалеючи себя? Но так, наверное, нельзя, — решил он. — Надо их помнить, чтобы они жили хотя бы в памяти тех, кто обязан им своей жизнью».

Егор Тимофеевич положил руки под голову и ничего не видящими глазами уставился в темный потолок.

«Помнит ли Андрея кто‑нибудь, кроме меня? — спросил он себя и сам себе ответил: — Может быть, только мать его, да и то сомнения в этом берут. А те, с кем он в одной дружине был, едва ли не все голову на Сити сложили. Князь Михаил, может, еще помнит, все‑таки детство их вместе прошло…»

Слабая улыбка тронула губы воеводы, когда он представил, как его Андрей играет с княжеским сыном.

Андрей был не только старше Михаила почти на три года, но гораздо сильнее и выше его на голову. Он уже без чьей‑либо помощи взбирался на коня, хорошо умел управляться с деревянным мечом, легко крутил детскую палицу и метко стрелял из лука, и хоть был еще мал, но с ним не гнушались меряться силой и отроки княжеской дружины. Они, правда, слегка подыгрывали ему, но вида не показывали, чтобы не обидеть маленького отважного воина.

В ту пору Егор Тимофеевич еще не был воеводой, а ходил в походы в старшей дружине князя Ярослава Всеволодовича, да и по отчеству его никто не величал. В одном из таких походов он был тяжело ранен, и ему пришлось надолго оставить мысли о каких‑либо сражениях. Окрепнув и встав на ноги, он приходил на ристалище, где оттачивали свое мастерство дружинники, и мог не раз видеть, с какой завистью во взгляде наблюдает за ними маленький княжич.

Все знали, что Михаил Ярославич слаб здоровьем и часто хворает. И хоть постриги[28] давным–давно прошли и он, как и все княжеские сыновья, был посажен на отцовского коня, и даже проехал на нем большой круг, но воинскому ремеслу, которым князьям подобает владеть, его, похоже, никто учить не собирался.

Правда, сначала Ярослав Всеволодович поручил воспитание Михаила одному из своих старых дружинников. Однако после того, как мальчик в очередной раз занемог и едва ли не месяц пролежал в горячке, отец от этой идеи отказался и, вернув несостоявшегося наставника в дружину, кажется, вовсе потерял всякий интерес к ребенку. Теперь княжич обычно проводил время с матерью, которая начала учить его грамоте, долгими вечерами читала ему жития святых и рассказывала разные поучительные истории из жизни князей.

И вот однажды теплым летним днем, когда Михаил сидел на ступеньках крыльца и словно столетний дед грелся на солнышке, мимо него пробежал раскрасневшийся Андрей и громко крикнул: «Эй, чего сидишь! Айда в горелки играть!»

Княжич, не привыкший к такому обращению, оглянулся по сторонам, подумав, что звали играть вовсе не его, а кого‑то другого, кто находится за его спиной. Но рядом никого не было. Михаил удивленно пожал плечами, но тут снова услышал, уже издалека, звонкий голос.

— Ну что же ты? Догоняй! — кричал ему какой‑то наглый мальчишка.

Еще никто из сверстников никогда не звал княжича играть в свои мальчишеские игры. Братьям, которые были едва ли немногим старше этого крикуна, уже давно не до детских игр, они княжили, словно взрослые, только он, забытый отцом, рос при матери. Михаил сразу же подумал об этом, и от обиды на глазах у него навернулись слезы, и чтобы не расплакаться, он быстро заморгал.

— Эй! — вновь услышал Михаил задорный клич и понял, что отказаться от игры, от этого заманчивого предложения не сможет.

Нянька, приставленная к нему матерью для присмотра, задремала в тени деревьев, росших у палат, и не остановит его. Когда еще появится такая возможность? «Будь что будет», — решил княжич и, мгновение постояв на ступеньке, побежал догонять мальчишку.

Когда нянька проснулась, разбуженная громкими детскими криками и радостным смехом, она едва не лишилась чувств, увидев своего подопечного бегающего по пыльному двору. Подбежав к детям и схватив за руку раскрасневшегося и потного от бега княжича, она потащила его в палаты, с ужасом думая о каре, которая ее ожидает. Однако, к радости и удивлению няньки, наказания не последовало.

Княгиня с умилением смотрела на лицо сына, на котором наконец‑то впервые видела не багровые пятна, вызванные болезненным жаром, а здоровый румянец. Михаил между тем, хоть и чувствовал, что провинился, но никак не мог сдержать переполнявшей его радости и взахлеб рассказывал матери, как ему удалось изловить такого увертливого мальчишку.

С тех самых пор и завязалась дружба между княжеским сыном и сыном обыкновенного воина. Именно Андрей и начал обучать княжича тому, что умел сам. И хотя поначалу слабые руки плохо справлялись даже с детским деревянным мечом и с трудом удерживали легкий щит, но чем больше времени проходило, тем сильнее становился Михаил. Теперь он не боялся никаких ударов, научился их ловко отражать и уже крепко держал меч.

Наблюдая со стороны за поединками детей, Егор Тимофеевич, имевший в воинском деле немалый опыт, подсказывал им, как следует действовать в тех или иных обстоятельствах, иногда показывал, как лучше уклониться от вражеского меча, а то и сам брался за оружие, чтобы научить какому‑нибудь необычному удару, которым можно поразить противника.

Все шло своим чередом, раненый дружинник настолько окреп, что уже был готов занять свое место в строю, но тут Ярослав Всеволодович, возвратившись к семье, с радостью заметил перемены, произошедшие с сыном. Выяснив, чем вызваны эти отрадные изменения, он благосклонно разрешил Михаилу общаться с Андреем, а Егору Тимофеевичу, хоть тот и собрался идти с дружиной в очередной поход, приказал впредь присматривать за княжичем и учить его ратному делу. С той поры никто уж не звал его Егором или Егоршей, а величали уважительно — с отчеством.

Словно наверстывая упущенное время, Михаил готов был дни и ночи отдавать обучению. Он с каким‑то недетским упорством постигал сложную ратную науку.

Егор Тимофеевич усмехнулся при воспоминании о том, как однажды Михаил заметил, что отроки, которых наставник позвал для обучения княжича приемам боя с несколькими противниками, его явно жалеют и бьются с ним вполсилы. Поначалу княжич едва не расплакался от обиды, но затем, быстро взяв себя в руки, сурово отчитал провинившихся.

Досталось тогда и самому Егору Тимофеевичу, однако, милостиво пощадив самолюбие взрослого мужа, княжич выказал ему свое недовольство, когда они остались с ним наедине. Такое проявление мудрости будущего правителя удивило и порадовало наставника, еще находившегося под впечатлением от слов, сказанных отрокам семилетним княжичем.

— Вы обманываете меня! Может быть, вы решили, что я настолько глуп, что не пойму ваших уловок и обрадуюсь своей победе над вами? Нет! Я знаю, что пока слабее вас, и такой победы не хочу! Вы думаете, что сейчас, жалея меня, вы оказываете мне хорошую услугу? Нет, это не так! Если бы ныне я поверил вам, то мог бы решить, что уже стал непобедимым воином. Известно: самоуверенность никогда не доводит до добра, — говорил пунцовый от возбуждения княжич. Он посмотрел на своего наставника, будто ожидая, что тот подтвердит сказанное, и, не дождавшись поддержки, закончил строго: — Оказавшись перед лицом настоящего врага, который не будет жалеть меня, как вы делали сейчас, я буду беззащитен.

Эти слова и то, как они были произнесены, запомнили не только безусые отроки, но и Егор Тимофеевич. Как бы потом ни хотелось ему поберечь князя от каких‑нибудь трудностей, он, вспоминая эти слова, предоставлял Михаилу возможность ощутить все тяготы воинской службы и самому искать выход из сложных ситуаций. Лишь иногда он позволял себе исподволь помочь упрямому княжичу.

Отроки, наученные горьким опытом, теперь не давали Михаилу спуску. Тело княжича бывало чаще, чем прежде, покрыто синяками и ссадинами, а детский бехтерец[29], который с началом занятий стал Михаилу маловат и уже сковывал движения, довольно быстро был приведен в негодность.

Княгиня, которая порой с интересом наблюдала с высокого крыльца за занятиями Михаила, втайне от него приказала изготовить для сына настоящие доспехи. Княжич получил их накануне прибытия в город отцовской дружины, и радость от встречи с ним была приумножена материнским подарком.

Михаил никак не мог расстаться с блестящими доспехами, в исходившем от них запахе металла, он слов но улавливал запахи грядущих сражений. Княжич то и дело проводил по кольчуге ладонью, на которой грубая кожа уже давно сменила водянистые волдыри, образовавшиеся от его первого оружия. Взяв в руки остроконечный шлем, он с удивлением и гордостью всматривался в свое лицо, искаженное сверкающей поверхностью, перебирал позвякивающую под пальцами тонкую бармицу[30]. Но больше всего Михаил радовался настоящему мечу. После деревянного детского оружия он казался тяжел, но тяжесть эту княжич ощущал в своей руке с превеликим удовольствием.

Только перед самым сном Михаил позволил снять с себя доспехи, которые приказал так положить на лавку, чтобы он мог их видеть со своего ложа. Но и этого ему оказалось мало.

Лишь только закрылась дверь за матерью, по обыкновению приходившей в опочивальню к сыну, чтобы поцеловать и перекрестить его, как он, скинув одеяло, вскочил с постели и кинулся к лавке. Михаил быстро перетащил бесценные сокровища, разложив их на алом шелке одеяла, а меч, спрятанный в кожаные ножны, украшенные серебряными пластинами, водрузил у своего изголовья.

Утром старая нянька и слуга, принесший воду для умывания, войдя в опочивальню к княжичу, увидели, что он сладко спит, а ладонь его покоится на рукояти меча. Вошедшие понимающе переглянулись. Чуть позднее нянька, улыбаясь, то и дело смахивая невольную слезу, рассказала об увиденном княгине.

Феодосия заулыбалась и, забыв, что дворовая девушка как раз в этот момент укладывает венцом ее длинные густые косы, понимающе закивала, подтверждая тем самым, что именно этого и ожидала и рада, что не ошиблась, выбрав для сына подарок. К счастливому предвкушению долгожданной встречи с мужем добавилась искренняя радость от того, что она смогла угодить сыну. Однако ее подарок не мог не остаться незамеченным и самим Ярославом Всеволодовичем.

Изрядно подросший и возмужавший за время отцовского отсутствия, Михаил гордо восседал на тонконогом скакуне, которого сам выбрал в княжеской конюшне. Конь спокойно повиновался приказам седока, чело которого закрывал сверкающий на солнце шлем, а рука сжимала меч, выдвинутый из ножен настолько, чтобы было видно, что это настоящее оружие. По совету Егора Тимофеевича княжич занял место впереди немногочисленного отряда гридей, оставленных для охраны княжеского семейства.

От напряжения Михаил чуть не плакал. Он столько лет не по своей вине был лишен отцовского внимания, что теперь боялся чем‑либо не угодить ему. Что есть силы стараясь не показать своего волнения, он сурово хмурил брови, решив, что именно так должен выглядеть сын настоящего воина, каким считал своего отца.

Ярослав Всеволодович едва только въехал на широкую площадь перед палатами и оглядел встречающих, сразу же увидел и радостное лицо Феодосии, и своих малолетних сынов, стоящих рядом с ней на нижних ступенях крыльца. Он быстро окинул взглядом знакомые лица, а затем, устремив свой взор на Михаила, с трепетом ожидавшего этого момента, направил коня к сыну.

Княгиня видела, как князь что‑то говорил сыну, а тот в ответ кивал, глядя на отца широко распахнутыми глазами. Затем они вместе направили коней к самому крыльцу, где Ярослав Всеволодович незаметно кинул взгляд в сторону своего отпрыска, который ловко, как заправский воин, соскочил на землю.

К Феодосии они подходили вместе: улыбающийся князь шел рядом с Михаилом, положив широкую ладонь на плечо сверкающего от счастья сына.

Эту встречу Егор Тимофеевич увидел теперь словно наяву и радостно заулыбался. «Как хорошо тогда было! И дома лад, и живы были все… — подумал он. — Как время быстро пробежало! Кажется, что только вчера Андрей друга Мишуткой называл, а теперь князя Михаилом Ярославичем величать надобно».

Воевода поднялся с лавки, подошел к столу. В сумраке он нащупал ковш с водой, отпил немного, а потом налил из него тепловатой жидкости в ладонь и плеснул себе в лицо. Но то ли печь была слишком жарко натоплена, то ли сам он горел от внутреннего жара, только вода мало помогла, и воевода, снова взяв ковш, вылил остатки его содержимого себе на темечко. Егор Тимофеевич еще немного бесцельно побродил по горнице из угла в угол, с некоторой опаской дотронулся до шершавой печи и, что‑то ворча себе под нос, побрел к лавке.

Еще вчера удобное ложе теперь казалось ему слишком жестким и узким, он потеребил подушку, лег на спину и снова уставился в потолок.

Да, время и в самом деле пробежало очень быстро. Вроде бы только недавно он провожал Андрея в его первый поход с княжеской дружиной, а уж без малого десять лет прошло, как любимого сына с ним нет.

Тяжело вздохнув, воевода стал вспоминать, как незадолго до того самого похода он, отправившись с княжичем на охоту, прихватил с собой и сына. Егор Тимофеевич считал охоту хорошим испытанием для стрелка. Ведь одно дело — бить в недвижимую цель, и совсем другое — в юркого зверя или быстрокрылую птицу. К тому же и поразить их следовало с одного выстрела, да и постараться не испортить шкурки.

Андрей умел это делать мастерски, а вот для княжича, который уже довольно метко стрелял из лука, на первых порах эта задача была не по силам. В тот раз он злился, ревностно наблюдал за своим повзрослевшим другом, вновь и вновь пускал стрелы, но, увы, все они пролетали мимо живой цели.

— Не горюй, княжич, — говорил Андрей, — научишься. Отец не даст соврать, и я поначалу немало стрел в небо выпустил, а теперь‑то, сам видишь, любого зверя с одной стрелы бью. А у тебя глаз острый и рука твердая, походишь на ловы с мое, наверняка лучше меня станешь дичь бить.

Михаил хотя и взглянул на Андрея недоверчиво, но в глазах княжича уже не было злобы, а светились они надеждой. Он ничего не сказал, а лишь благодарно посмотрел на старшего друга, мнению которого доверял с тех самых пор, когда Андрей заставил его, болезненного изнеженного ребенка, оторваться от крыльца и бежать сломя голову по пыльному княжескому двору.

Успокоившись, Михаил решил еще раз попытать счастья и на этот раз, к удивлению гридей, издали наблюдавших за забавами княжеского сына, попал в селезня.

Раненая птица затрепыхалась беспомощно, стала быстро снижаться, отчаянными рывками все же пытаясь улететь подальше от злополучного места.

Как и все остальные, словно завороженный, княжич наблюдал за этим падением и, когда селезень где-то за высокими камышами наконец плюхнулся в воду, услышал за спиной хорошо знакомый голос:

— Вот видишь, попал.

— Да–а, попал, — ответил удивленно княжич и неожиданно для всех ринулся к воде, решив во что бы то ни стало самостоятельно достать птицу.

Увидев Михаила, который, уже окунувшись с головой в студеную воду, хватаясь за ломкую высокую траву, пытается двигаться в том направлении, куда упал подстреленный им селезень, Андрей первым бросился на помощь другу. Он хорошо знал, что всего несколько шагов отделяют того от края ямы, которая неминуемо потянет его в холодную глубину, а стремительное течение быстро унесет вдаль свою легкую добычу, как уже наверняка унесло оно и раненую птицу.

Впервые за свою жизнь оцепенев от ужаса, не в силах двинуться с места, Егор Тимофеевич, кажется, целую вечность стоял на берегу, понимая, что сейчас может произойти непоправимое.

На самом деле уже мгновение спустя и он вслед за своим сыном кинулся в студеную воду. На глазах гридей, со всех ног бросившихся к берегу, он несколькими огромными прыжками, поднимая тучу брызг, преодолел пространство, отделявшее его от детей, и молниеносно сгреб в охапку и княжича и сына. Тот еле–еле удерживался на ускользающем из‑под ног краю коварной ямы, но сам крепко держал за свиту Михаила, который только благодаря другу не ушел с головой под воду.

Лишь когда Егор Тимофеевич и первый подоспевший к нему на помощь дружинник вынесли мальчиков на берег, все вздохнули с облегчением.

Однако радоваться было рано.

Если крепкий телом Андрей, из‑за беспокойного нрава уже не раз побывший в разных переделках, мог без последствий перенести очередное испытание, то для княжича, хоть и вполне теперь окрепшего, купание в студеной осенней воде невесть чем могло обернуться.

Костер, к счастью, заполыхал очень быстро, но пока его разводили, детей раздели донага, обтерли чьими‑то рубахами и надели на них чьи‑то свиты, потом, усадив обоих к огню и разыскав у кого‑то в калите непочатую сулею, напоили хмельным медом.

Только после этого обратили внимание на то, что и сам Егор Тимофеевич, все это время отдававший приказания, успел в этой суматохе скинуть только вымокшую свиту и теперь, блаженно глядя на спасенных детей, стоит у костра босой, в мокрой рубахе и мокрых портах. Его помощник, уже скинув с себя вымокшую одежду и разложив ее у костра, грелся рядом, то одним боком, то другим поворачивая к огню сильное молодое тело. Для них тоже нашлась сулейка с медом, и, отхлебнув из нее по очереди, они переглянулись и неожиданно засмеялись. Их смех подхватили все.

Смеялись и княжич, и Андрей. Михаил, кажется, наконец‑то понял, что был на волосок от гибели, но по детской наивности не верил, что его жизнь так нелепо могла оборваться.

Княжич стал со смехом рассказывать, как сначала опешил, оказавшись в холодной воде, которая была гораздо холоднее, чем он ожидал, упомянул и о том, как решил, что сможет удержаться за ломкий камыш, но только обрезал руки. Для достоверности он всем протягивал ладони с едва заметными темными линиями, и взрослые с неподдельным вниманием смотрели на детские руки. Затем княжич стал рассказывать, как испугался, когда почувствовал, что почва под ногами куда‑то исчезла и его словно кто‑то потянул вниз, в черную бездну. Однако хоть он пытался говорить со смехом, но холодок испытанного ужаса пробежал по спине и у него самого, и у всех, кто был свидетелем случившегося.

— Я скажу отцу, и он отблагодарит тебя и Андрея за мое спасение — вдруг серьезно сказал княжич и тут же со смехом стал вспоминать, как почувствовал, что кто‑то схватил его за свиту, отчего ему стало трудно дышать.

«Пожалуй, благодарности не миновать, — подумал тем временем Егор Тимофеевич, — только какой? Под горячую руку попадешь, можно и в поруб[31] угодить, а то и головы лишиться».

Награды, правда, никакой не было, но и в опалу наставник княжеского сына не попал.

Он не стал ничего скрывать, а сразу же по возвращении в город рассказал обо всем Ярославу Всеволодовичу. Тот, зная о счастливом конце истории, все же для вида сурово отчитал Егора Тимофеевича за недогляд, но затем смягчился и вполне спокойно выслушал его, согласившись с тем, что Михаилу надо бы научиться держаться на воде. На том и порешили.

С опаской ждали окружающие, не расхворается ли княжич, что раньше бывало даже из‑за меньшей напасти, но он, к всеобщей радости, как и до купания в студеной воде, был бодр и весел.

Вскоре князь отправился в очередной поход, пообещав Михаилу, что в следующий раз обязательно возьмет его с собой. Вместе с дружиной родной дом впервые покинул и Андрей, а Егор Тимофеевич, помня о своей ответственности, стал еще больше времени проводить с сыном Ярослава Всеволодовича.

Воевода усмехнулся при воспоминании о том, сколько сил пришлось потратить нетерпеливому княжичу, чтобы научиться бить без промаха зверя и птицу, но зато позже, возвращаясь с охоты, он мог похвастаться богатой добычей. Хотя занятие это, истинно мужское, ему почему‑то было не по нраву.

Однако не только охота и владение боевым оружием занимали теперь юного князя, который стал живо интересоваться тем, как бились княжеские дружины с врагами, как князьям удалось победить или почему они потерпели поражение в том или ином сражении. Егор Тимофеевич рассказывал о битвах, о которых ему было известно от других, и о тех, в которых ему довелось участвовать самому. Он и сам, незаметно для себя, набирался мудрости в этих долгих беседах.

Дотошного ребенка интересовало все: и какие силы были у противников, и что было за место, на котором встретились полки. Пришлось припоминать даже самые незначительные подробности, до мелочей описывать места сражений. По ходу рассказа Егор Тимофеевич спрашивал у Михаила, как бы тот действовал на месте воеводы, и порой, вступая в спор с княжичем, подробно объяснял, почему надо было поступить так, а не иначе.

— Эх, я бы полк свой отсюда вывел да прямо в лоб ударил! — возбужденно кричал княжич, прочерчивая веткой на снежном насте направление, откуда, как он считал, надо было бы бить по противнику.

— Рассказывают, что твой дед, Мстислав Удатный, так и поступил, но вот какая незадача вышла, не знал он ничего о силах, что против него стоят.

— Что ж он лазучить никого перед собой не посылал?

— Может, и посылал, кто теперь скажет, да только далеко ли те лазутчики ходили. А русские полки с половецкими побили сторожи да отряды малые, что впереди туменов[32] татарских шли, и через Днепр вперед ринулись. До речки, что Калкой зовется, быстро добрались, а вот там‑то и наткнулись на главные силы. Их и счесть было нельзя.

— Дальше я знаю, что было, мать поведала, — насупившись, пробубнил себе под нос Михаил, не желая вспоминать о поступке деда, недостойном[33] не только воеводы, но и простого воина. Однако, помолчав мгновение, все же сказал: — Надо было бы хоть переправу наладить, может, тогда бежать, аки зайцам, не пришлось и сабли, словно траву, наших витязей не косили бы.

— Смышлен ты. Однако это теперь хорошо говорить, что тогда надо было делать. Помнишь присказку: «Если бы да кабы…»

— Знаю, знаю, о чем ты опять скажешь, — замахал руками княжич, — но ведь обидно…

Пожалуй, лишь на один вопрос княжича, который тот все чаще и чаще задавал, Егору Тимофеевичу не удавалось ответить вразумительно, да и то потому, что он и сам не знал, почему идет войной брат на брата, вместо того чтобы забыть о междоусобицах и общими усилиями оборонять свои земли от грозных врагов.

За делами да беседами время быстро пролетело, и едва только сошел лед с реки, как Егор Тимофеевич, не забывший о разговоре с князем, стал приучать Михаила к воде.

Далась эта наука княжичу нелегко, но, превозмогая страх, он научился‑таки и этим премудростям. С явным удовольствием он в жаркую летнюю пору плескался у берега и плавал против течения, преодолевая усталость, но и осенью не оставил этого занятия, чем несказанно удивлял мать.

Никто тогда и предположить не мог, что умение, которым пришлось овладевать Михаилу из‑за случая на охоте, едва не обернувшегося бедой, через несколько лет спасет княжескому сыну жизнь.

5. Суровое испытание

Воевода вдруг ощутил на лице колкие брызги, он даже облизнул сухие губы и дотронулся до лба, покрытого липкой испариной.

Нет, это ему только почудилось, что он увидел в пяти локтях от себя безусое лицо Михаила, на мгновение показавшееся над темной водой и вновь скрывшееся в пучине, и то, как в круги, расплывавшиеся над тем местом, где только что мелькнула голова князя, тут же упала стрела, пущенная из татарского лука.

Опять в ушах воеводы зазвучали удары мечей и сабель, крики и стоны людей, конское ржание, а перед глазами замелькали картины той страшной битвы на реке Сити, которую он, как ни старался, но забыть не мог.

Егор Тимофеевич оказался там по воле случая, хотя можно ли назвать случаем то, что происходило в ту пору по всей Руси.

Даже по прошествии времени никто и приблизительно не мог определить, с какими силами пришлось тогда столкнуться русским дружинам. Говорили не о числе воинов хана Батыя, а о том, сколько дней надобно скакать на резвом коне, чтобы достичь края земель, занятых его туменами. А уж поначалу и вовсе далеко не всем было ясно, что в одиночку с очередной напастью не справиться.

Воевода, вспомнив разговор у посадника, нахмурился. Не забыл он о том, как рязанцы, когда прознали, что идет на земли княжества рать сильная, попросили у великого князя помощи, да так ее и не дождались, сложили свои головы. Хотел, видно, Юрий Всеволодович сам брань сотворить, рязанских князей принизить, свою силу и удаль показать, но вышло не так, как он задумал…

Когда слух о гибели Рязанского княжества достиг ушей Ярослава Всеволодовича, он и поверить в него не мог. Князь думал о том, как земли оборонить от немецких рыцарей да литвы, которые больно наглеть стали, набег за набегом совершали, а худое известие с другой стороны пришло.

А вскоре чернее прежней весть прилетела: стольный город погаными захвачен, и великий князь не только свою столицу потерял, но и семьи, сыновей своих Всеволода с Мстиславом лишился, а теперь, мол, собирает войско против татар.

Спешно созвав совет, Ярослав Всеволодович темнее тучи ходил по палатам из угла в угол, а потом, усевшись на стул с высокой резной спинкой, уставился тяжелым взглядом на собравшихся. Помолчав немного, он, переводя взгляд с одного знакомого лица на другое, стал рассказывать о полученных горьких известиях.

— Теперь и вам ведомо все, что и мне, — проговорил он хмуро, закончив рассказ, и опустил голову.

Все молчали, будто вражеской стрелой сраженные страшным известием, ждали слова своего князя.

Князь глянул на собравшихся исподлобья и, увидев на суровых лицах опытных воинов удивление и смятение, медленно распрямился и снова заговорил:

— Вижу, и вам с трудом верится, что такое случиться могло. Но не время сейчас слезы лить по убиенным, надобно решить, как действовать будем. — Гулким эхом прокатились по палатам княжеские слова, сказанные хоть и твердым, но каким‑то совсем незнакомым голосом. — Сами знаете, и у наших ворот не гости богатые с заморскими товарами стоят, а вороги лютые, до наших земель и душ христианских охочие. Можем ли все оставить и уйти, чтобы великому князю помочь? Скажите свое слово, мужи мудрые, ратники бывалые!

Ответом князю было тягостное молчание. Слишком трудную ношу взвалил он на своих соратников, которые никак не могли прийти в себя от того, что сейчас услышали.

Хотели бы они спросить, как случилось, что великий князь, уже зная о силе врага, не сам на него пошел, а сына своего Всеволода биться с погаными отправил, почему оставил столицу, поручил ее сыновьям оборонять, а главное — отчего сразу за помощью не обратился? Но разве спросишь об этом у Ярослава Всеволодовича, ведь в вопросах таких слова о вине его брата скрыты, да к тому же вряд ли он и сам знает ответы на эти вопросы.

— Больно тяжело решение, князь, — прервал чей-то глухой голос затянувшееся молчание, — сразу не ответить.

Ярослав Всеволодович повернул голову в сторону говорившего, однако тот уже замолчал, понурив голову, но в этот момент раздался другой голос, а за ним, кажется, заговорили все разом:

— Поздно, князь, на подмогу собираться.

— Сам он виноват.

— Сразу бы звал.

— Вот–вот, может быть, тогда бы худа и не случилось.

— Кабы он рязанцам помог…

— Он и раньше‑то не больно спешил другим помогать, помнится, отрядец‑то, что он тестю твоему послал, до Калки так и не дошел, домой воротился.

— Это ж надо, сколько душ невинных погублено.

— Мы уйдем, на кого здесь людей оставим?

— Литва да немцы себя ждать не заставят!

— Это уж наверняка!

— На то он и великим князем прозывается, что как отец родной должен всем на подмогу первым приходить.

— Вот–вот, сам‑то мешкал, ждал чего‑то до последнего.

— Сейчас‑то, ясное дело, почитай, все потерял, не жалко и славой поделиться.

— Уж какая тут слава. О чем говоришь!

— Ждал великий князь долго, теперь не успеем к нему на подмогу.

Князь с некоторым удивлением слушал говоривших, не успевая поворачивать голову то к одному, то к другому, то к третьему.

В этих выкриках были и вырвавшиеся из‑под спуда прежние обиды, и острая боль от нового, еще не до конца осознанного, горя, и понимание своей беспомощности. В другой ситуации вряд ли Ярослав Всеволодович услышал бы что‑либо подобное о своем брате, о великом князе, но сейчас он и сам думал точно так же, как его испытанные в боях товарищи.

— Я выслушал вас, — заговорил глухо Ярослав Всеволодович, подняв руку и заставив тем самым всех примолкнуть, — вы, пожалуй, правы в одном: собрать все наши силы мы уже не успеем. Как ни горько это признать. Ведь, по дошедшим до нас известиям, поганые двигаются по нашей земле, словно огонь по сухой траве. Мы даже не знаем, как теперь обстоят дела и что с великим князем стало с тех пор, как он отослал ко мне гонца. Да и здесь земли без присмотра оставлять ни в коем разе нельзя. Посему решил я отправить к великому князю не всю нашу рать, что по весям и сторожам сразу не соберешь, а дружину, которая под моей рукой на сей момент имеется. Бог даст, может, вовремя успеет, ну а если нет, — так не с нас спрос.

— Только не тебе, князь, ту дружину вести надобно! — выкрикнул кто‑то, сидевший в отдалении, лишь Ярослав Всеволодович закончил говорить.

— Да, да, это верно! Не тебе вести! — поддержали вятшего сразу несколько человек.

Князь, правда, и сам не собирался отправляться в поход, и уже было хотел объявить об этом, но не успел — как нельзя кстати раздались эти выкрики. Он якобы с недоумением посмотрел на говоривших, один из которых, поймав его вопросительный взгляд, стал объяснять, почему, по его суждению, князю не следует возглавлять дружину. Собравшиеся дружно кивали.

— Что ж, раз вы так решили, значит, так тому и быть, — проговорил Ярослав Всеволодович как бы нехотя и произнес уже твердо: — А дружину поведет Ратибор, мы же собирать силы здесь будем, дабы не пришлось с нашими ворогами на своем пороге биться.

Услышав решение князя и имя того, на кого пал его выбор, все закивали еще сильнее, и по палатам пронесся гул одобрения.

Расходились, тихо переговариваясь между собой, и в тот момент, когда палаты почти опустели, к Ярославу Всеволодовичу, все еще восседавшему на своем месте, подошел Михаил.

Взгляд его был суров, а лицо выражало решимость, и отец, лишь глянув на сына, сразу понял, о чем будет разговор, и не ошибся. Михаил Ярославич, выросший и возмужавший, но еще безусый отрок, просил у князя одного: отправить и его с уходящей вечером дружиной.

Ярослав Всеволодович ясно осознавал, чем может завершиться этот поход, и хотя слабая надежда на то, что великому князю удастся остановить татарские тумены, все еще его не покинула, отправлять сына на почти верную погибель ему совсем не хотелось.

Отговорить Михаила не удалось, к тому же князь заметил, что к их разговору прислушиваются несколько вятших мужей и дружинников старшей дружины, еще не покинувших палаты. Не будь их, он смог бы, не роняя ни своей чести, ни чести упрямого отрока, просто–напросто приказать сыну сидеть дома, а теперь был вынужден дать ему свое согласие.

Князь со щемящей грустью посмотрел вслед Михаилу, который едва ли не вприпрыжку от переполнявшей его радости направился к выходу. За Михаилом с той же грустью наблюдал и стоявший поодаль его наставник. Перехватив этот взгляд, Ярослав Всеволодович знаком подозвал Егора Тимофеевича.

Разговор их был недолог, все и так было ясно: хотя и не раз уже Михаил ходил в походы с княжеской дружиной, но теперь дело совсем другое, и князю было важно, чтобы в тяжелом бою рядом с его сыном был верный и опытный воин, которому он безраздельно доверял.

К месту на перекрестке дорог на Белоозеро и Новгород Великий, которое Юрий Всеволодович выбрал для сбора всех своих сил, добрались под вечер.

Утомленные тяжелым переходом, люди располагались на отдых. Еще последняя сотня, входившая в небольшую дружину, присланную Ярославом Всеволодовичем, не подошла к месту, а воевода с Михаилом Ярославичем не успели ускакать на встречу к великому князю, чтобы доложить ему о своем прибытии, как всем уже стали известны страшные новости.

Воины, всегда отличавшиеся храбростью, — а некоторые даже какой‑то неумеренной лихостью, — были ими буквально раздавлены и передавали из уст в уста услышанное от ратников из других отрядов.

— Суздаль и Юрьев–Польской погаными сожжены, — с каким‑то удивлением сообщал молодой чернобородый дружинник новость, только что ставшую ему известной.

— А Переяславль? Переяславль–Залесский? — спрашивал с надеждой в голосе оказавшийся рядом мечник.

— Нет Переяславля! — доносился со стороны чей-то глухой голос. — И Ростова тоже нет!

— Ростова? Ростова нет? Да как же так? — все еще не веря, говорил кто‑то.

— Быть того не может! — возмущался сотник, до ушей которого долетела невероятная новость.

— К несчастью, может! Мне о том земляк из дружины Василька Константиновича, князя ростовского, сказал, — глядя на сгрудившихся вокруг него соратников мрачным взглядом, уверял какой‑то великан с русой бородой.

— Мало ли что ворона на хвосте принесет, — не унимался сотник.

— А то, что стольный город под погаными оказался, это, по–твоему, может быть? — в ответ пробурчал со злостью бородач и стал разнуздывать коня.

На этом перепалка прекратилась. Уже никто не стремился узнать судьбу какого‑то городка, слободы или погоста, оказавшихся на пути туменов Батыя, — все и так было ясно. Словно сговорившись, одни воины занялись осмотром оружия и доспехов, а другие стали устраиваться на ночлег.

Михаил Ярославич и Ратибор, высокорослый и широкоплечий, похожий на былинного героя–богатыря, пробыли у Юрия Всеволодовича совсем недолго, и по возвращении воевода собрал на совет сотников и самых опытных дружинников. Беспокойство, с которым они ожидали княжеского слова, после сообщения Ратибора сменилось откровенной тревогой.

Разве что‑либо, кроме тревоги и смятения, могло появиться в их душах, когда они узнали, что до сих пор неведомо великому князю не только, далеко ли враг и какие силы Бату–хан направил против него, но даже того, сколько воинов у него самого?

— Правда, Юрий Всеволодович отправляет воеводу Дорожа с тремя десятками сотен пытати татар. Может, его отряду что‑либо вызнать удастся, а то теперь мы аки котята слепые, — решив поднять упавший дух товарищей, сообщил Ратибор, но говорил он без какой бы то ни было доли уверенности в голосе, и известие его бодрости никому не прибавило. — Думаю, что надобно всем оружие из обоза разобрать да начеку быть: береженого и Бог бережет, — добавил воевода напоследок.

Ночь выдалась тихая, безветренная. Однако Егор Тимофеевич, как и многие в ту ночь, почти не сомкнул глаз. Вроде бы и рано еще ждать нападения на лагерь великого князя, но на сердце было как‑то тревожно.

«Место совсем неизвестное. Прав Ратибор, поутру надо бы оглядеться, а то в темноте не разобрать, не только, где другие полки стоят и речка течет, но и откуда сами мы пришли», — думал он тогда, устраиваясь на ночлег возле саней, на которых беспокойно ворочался во сне княжич.

Закряхтев совсем по–стариковски, воевода встал с лавки, растирая холодные руки, подошел к печи. Она все еще дышала жаром, а его почему‑то била дрожь, как от лютого холода.

Егор Тимофеевич прижался спиной к печи и опустил веки, чтобы не видеть, вновь появившиеся перед ним холодно мерцавшие звезды, которые в ту ночь, словно чьи‑то колючие глаза, разглядывали с высоты русские дружины.

Люди, освещенные мертвенным лунным светом, казались совсем беззащитными, и даже ярко полыхавшие костры не могли рассеять черноту, нависшую над ними.

Дружины, подошедшие на подмогу Юрию Всеволодовичу, разместились, кто где, найдя себе место в близлежащих деревеньках, правда, большая часть войска все же сосредоточилась возле деревушки Станилово — поближе к великому князю. Поодаль от деревеньки, в которой от вооруженных людей уж и яблоку негде было упасть, за молоденькой рощицей, выросшей на небольшом косогоре, встали лагерем ратники, прибывшие от Ярослава Всеволодовича. Они хоть и были крайне встревожены, но все же, устав после перехода, вскоре угомонились, лишь некоторые, в том числе и Егор Тимофеевич, еще долго не поддавались сну. Укрыв медвежьим пологом молодого князя, он отправился проведать сына, сотня которого разместилась совсем неподалеку от обоза.

Андрей спал сидя, привалившись спиной к высокой ели, обхватив колени руками. Ничем не прикрытая голова его упала на грудь, уткнулась светлой, только начавшей расти бородкой в ворот свиты. Рядом с ним, на еловом лапнике, была уложена кольчуга, из под которой выглядывали ножны и топорщилась острыми шипами боевая палица.

Отец долго смотрел на спящего сына, и тот, будто почувствовав этот взгляд, пошевелился, откинул голову, так что стало видно его лицо, но не проснулся. Егору Тимофеевичу вдруг показалось, что Андрею холодно, что сын замерз, и он, наклонившись, с опаской дотронулся до крепкой, совсем уже не юношеской руки — она была горяча, и отец облегченно вздохнул. Потом он еще некоторое время постоял рядом со спящим сыном, вглядываясь в его молодое лицо, неожиданно для себя наклонился, провел шершавой рукой по мягким пшеничным прядям и, тяжело вздохнув, отправился назад, к Михаилу Ярославичу, которого обещал князю беречь пуще своих глаз.

Утро было ясное. Яркое, радостное поднималось на востоке солнце, и людям, увидевшим его, стало казаться, что беда минует их стороной, что, содрогнувшись от содеянного, уйдет в свои неведомые земли Бату–хан. Никто не догадывался, что беда уже совсем рядом.

Передовой отряд Дорожа, насчитывавший почти три десятка сотен воинов, успел дойти лишь до верховьев Сити, где ранним утром неожиданно наткнулся на татарские разъезды. Хоть и двигались тумены по Русской земле с превеликой быстротой, однако никто из окружения Юрия Всеволодовича и предположить не мог, что встреча с противником случится так скоро.

Воевода сразу же, с ходу со всей мощью ударил по противнику, силы которого были совсем не велики. Дорож был уверен в победе и уже предвкушал, как, выполнив княжеский приказ, вернется в лагерь с богатым полоном, в котором наверняка окажутся и те, у кого удастся вызнать все о силе Бату–хана.

Однако, вопреки его ожиданиям, никто из поганых не дрогнул, не испугался. Подбадриваемые странными гортанными криками и громким гиканьем, бесстрашно врубались они в самую гущу русских сотен, и за те несколько мгновений, что удавалось им удержаться в седле, не упасть с рассеченной головой под ноги хрипящих коней, успевали они своими кривыми саблями поразить нескольких крепких воинов.

Еще продолжался бой, еще надеялся воевода, что ослабеют татары и в конце концов его сильные смелые воины одолеют их, когда почувствовал он, как задрожала под ним земля, и вдруг стало трудно дышать. Воздух стал каким‑то вязким, потек над головами людей, сошедшихся в смертельной схватке. Дорож осознал, что означает это странное движение, лишь когда ветер донес до его чуткого уха звуки, безошибочно говорящие о приближении очень большого войска.

Земля гулко гудела под копытами тысяч коней, свист и крики уже доносились до места схватки, ободряя одних и лишая отваги других. Сюда приближались тумены Бурундая.

Темник, по велению Батыя, оставив главное войско, направился в ту сторону, где, как ему стало известно от пленных, Юрий Всеволодович начал собирать полки для сражения. Обойдя Кашин, жители которого уже успели распрощаться со своими жизнями, Бурундай, не тратя времени на взятие этого городка, появился перед княжескими дружинами с той стороны, с какой его никто не ждал.

Бой продолжался еще некоторое время, но удача уже отвернулась от рати Дорожа. Многие еще сопротивлялись наседавшим на них со всех сторон татарам, но силы были явно не равны.

Очень скоро это стало ясно всем, но одни продолжали мужественно сражаться, отбивая удары, сыпавшиеся на них со всех сторон, а другие, забыв о долге, заметались в панике, пытаясь выбраться живыми из этого страшного месива. Удавалось это единицам, и то лишь тем, кто двигался в хвосте растянувшихся в походе сотен и, когда завязался бой, оказался ближе к лесной опушке.

Кто первым повернулся спиной к противнику, неизвестно, но не успел Дорож и подумать о том, что надо бы сообщить Юрию Всеволодовичу о случившемся, как увидел позорное для любого полководца зрелище: его воины под натиском свежих сил, подошедших на помощь противнику, бегут с поля боя.

Дорож не верил своим глазам. Первым желанием его было остановить, вернуть трусов. Однако как ни храбр был воевода, но и он, видя перед собой противников, число которых все прибывало и прибывало, понял, что сражение проиграно и надо как можно скорее уносить ноги, а если удастся, то предупредить князя Юрия о надвигающейся беде.

Он со злостью хлыстнул своего коня по крупу и, окруженный дружинниками, ринулся к спасительному, как ему казалось, лесу, полукругом охватившему выровненное трудолюбивыми пахарями поле, которое стало этим утром местом страшного боя.

С каждым шагом рядом с воеводой оставалось все меньше верных людей: татары, словно почуяв, что главная добыча уходит от них, накинулись на прикрывавших отход Дорожа воинов с удесятеренной силой, и вскоре ему самому пришлось, что есть силы размахивая мечом, отбиваться от ударов. К счастью для него, он все‑таки смог выбраться из мешанины боя, где люди, занятые своим страшным делом, опьяненные кровью, уже ни на что не обращали внимания, да и лесная опушка была совсем близко: конь пару раз скакнет через изувеченные мертвые тела ратников — и вот он лес.

Из противников, упорно преследовавших Дорожа, осталось только трое. Одного ударом меча сбил с седла последний из охранявших воеводу дружинников. Второй, молодой татарин с кривой усмешкой, радостно крутил над головой сверкающей на солнце саблей и что‑то кричал. Дорож, неловко повернувшись в седле, приготовился отразить удар.

Татарин почти догнал воеводу, но нанести смертельный удар не успел: громко вскрикнув, повалился на спину и выронил саблю из рук. Воевода в очередной раз на ходу оглянулся и увидел, как скакавший позади всех широкоскулый воин, замедлив бег своего низкорослого коня, со злостью откинул за спину лук, поразивший вместо врага своего соплеменника. Широкоскулый уже было взялся за рукоять сабли, но, сраженный ударом меча, схватившись за шею, беззвучно упал в грязное месиво. Выручил Дорожа один из русских ратников, решивший по примеру своего воеводы оставить сражение.

Беглецы, которых становилось все больше, стараясь не встретиться взглядом друг с другом, устремились к лесу. Одни, не обращая внимания на свист стрел, отправленных им вдогонку, спешили углубиться в чащу, чтобы в непроходимых дебрях найти защиту, пробирались по сугробам все дальше и дальше от места боя. Другие, стараясь оторваться от преследователей, выбрались на дорогу, ведущую к лагерю на берегу Сити, помчались по утоптанному тысячами копыт снегу, то и дело подстегивая взмыленных коней.

Следом за дружинниками, в панике покидавшими место боя, неслись воины Бурундая. Не было б у них таких «проводников», глядишь, проплутали бы они по лесам день–другой в поисках великого князя, но вышло иначе…

Жалкие остатки разгромленных сотен на этот раз преодолели путь, отделявший их от лагеря великого князя, гораздо быстрее. Это и понятно, ведь тем, кто отставал, грозила неминуемая гибель: их нещадно разили тучи стрел и сабли опьяненных легкой победой татар.

В панике пустившись наутек, никто — даже сам воевода — не подумал о последствиях такого шага, а он обернулся крахом не только для сил, собранных Юрием Всеволодовичем для отпора татарским туменам, но и для самого великого князя и всего его княжества.

Спасающиеся бегством русские ратники привели врага к ничего не подозревавшим и не ожидавшим такого поворота событий товарищам.

Дорож успел лишь на немного опередить преследователей. С криком «Татары!», проскакав мимо выставленных у кромки леса редких дозоров, беспечно греющихся под лучами теплого солнца, он понесся к тому месту, где в отдалении, за широким полем, за темными крышами немногочисленных изб, виднелась макушка великокняжеского шатра. Сопровождавший воеводу десяток дружинников, среди которых оказался и один из сотников, с громкими криками понеслись к разбросанным по всему берегу Сити дружинам, но достичь их не успели.

— Княже, обошли уже нас татары, — задыхаясь, крикнул Дорож на ходу, едва увидев Юрия Всеволодовича.

Великий князь только что вышел из шатра, успев распрощаться с разъехавшимися с совета князьями и воеводами, и теперь, стоя в окружении гридей, с удивлением наблюдал за всадником, приближавшимся к нему на взмыленном, страшно хрипящем коне.

— Дорож, — выдохнул он, наконец‑то узнав в краснолицем, бешено вращающем глазами воине своего воеводу. — Татары? — каким‑то бесцветным голосом повторил князь, но через мгновение, когда до его сознания дошел смысл услышанных слов, он, едва овладев собой, заорал зычным голосом: — Татары!!!

Люди, стоявшие рядом с князем, словно очнувшись от этого крика, кинулись к возам, где были сложены доспехи, и уже не видели, как Дорож, немного не доехав до княжеского шатра, наклонился к конской гриве и, спустя миг, повалился на землю, сраженный меткой татарской стрелой.

— Татары! Татары! Татары! — раздавались отовсюду голоса.

Еще эхом неслось по полю это страшное слово, а незваные гости, молниеносно сметя так и не успевшие взяться за оружие дозоры, уже начали свой кровавый пир.

Егор Тимофеевич вел неторопливую беседу с одним из своих бывших соратников: с Федотом он давно не виделся, и теперь оба были рады возможности вспомнить товарищей и былые походы, сетовали, что год начался с плохих вестей. Воевода то и дело посматривал по сторонам, пытаясь среди человеческой массы отыскать знакомую фигуру сына, но это ему не удавалось, и он переводил глаза на князя Михаила. Тот, безмятежно раскинув руки, лежал на возу, уставившись в высокое чистое небо.

Дружинники в ожидании Ратибора, еще утром ускакавшего к великому князю, коротали время, кто как мог. Одни отправились на берег Сити, последовав примеру воинов стоявшей неподалеку дружины ярославского князя Всеволода Константиновича, уверявших, что, выдолбив лунку в истончившемся под первыми весенними лучами льду, можно быстро наловить рыбы и сварить замечательной ушицы, другие, пользуясь благоприятным моментом, дремали, третьи, как и воевода, были заняты разговорами.

Внезапно, оборвав беседу на полуслове, старые друзья, переглянувшись, одновременно замолчали и, вытянув шеи, будто пытаясь увидеть что‑то еще невидимое, повернули головы в ту сторону, где вдали, за прозрачной рощицей, стояли дружины великого князя.

Неясная тревога неожиданно охватила многих воинов, и, оставив свои занятия, они, машинально положив ладони на рукояти своих мечей, напряженно прислушались к доносившимся оттуда новым, едва различимым звукам.

— Ты что‑нибудь слышишь? — озабоченно спросил Федот друга, не отрывая взгляда от рощицы.

— Да, — ответил тот и, будто пытаясь найти что‑то подтверждавшее страшную догадку, мгновение–другое помолчал, а потом, уже не сомневаясь в своей правоте, сказал громко: — Это бой! — И, повернувшись к дружине, закричал раскатисто: — Все–е-е к ор–р-ру–жию–ю!

— К оружию! К оружию! — покатился эхом до самых дальних рядов этот клич.

Раздался клич вовремя.

Не успели еще облачиться в доспехи все воины и лишь небольшая часть их, оседлав коней, изготовилась к встрече врага, как уже ясно стали различимы и звон металла, и крики дерущихся, а через несколько мгновений на пригорке среди веселых тоненьких березок показалось несколько всадников, которые что‑то возбужденно кричали. Возглавлял их Ратибор.

— Дружина, к бою! Татары здесь! — долетел до рядов крик.

— Татары! — пронесся ветер над рядами, это сотни глоток повторили, все разом выдохнули страшное слово.

— Татары!

— Поганые? Здесь? — переспрашивал кто‑то в недоумении, не отрывая взгляда от несущегося во весь опор Ратибора.

Ратибор уже отъехал от великокняжеского шатра на почтительное расстояние, когда услышал за спиной странные крики, и, обернувшись, увидел, как по направлению к лесу наперерез появившимся на опушке татарам ринулась одна из княжеских сотен, за ней спешила другая. Молниеносно оценив ситуацию, воевода огрел плетью коня и понесся к своей дружине, по пятам за ним двигалась его немногочисленная охрана.

Он ругал себя за то, что так толком и не успел оглядеть места, в которых теперь предстояло принимать бой, а будучи вызванным к великому князю, опять не узнал от него ничего ни о противнике, ни о силах, что оказались под рукой Юрия Всеволодовича.

«Может быть, князь и сам не знает, сколько у него воинов. А может, их слишком мало и он стыдился об этом сказать или страшился, что последние защитники разбегутся, — со злостью думал Ратибор, пытаясь на ходу решить, как же теперь действовать: то ли на месте встретить врага, то ли к великому князю на подмогу двинуть дружину. — Ежели сил у князя много, то мы в бою только мешать друг дружке станем, а если их мало…» Об этом он старался не думать.

Ничего дельного за столь краткое время, которое потребовалось Ратибору, чтобы долететь до своей дружины, в голову ему так и не пришло, но, увидев уже выстроившихся плотными рядами дружинников, обрадовался — их враг не застанет врасплох, безоружных. А враг себя ждать не заставил: орущая свора лишь чуть–чуть отстала от Ратибора.

Черной лавиной выплеснулись из леса сотни Бурундая, и, сметая все и всех на своем пути, растеклись они по полю, устремились дальше, оставляя за собой кровавый след. Ничего Ратибору решать не пришлось: за него, как и за всех других русских воевод, в тот мартовский день решал Бурундай.

Застигнутых врасплох воинов татары поначалу резали, как поросят, но чем дальше втягивались в сечу татарские тумены, тем большее сопротивление встречали. Дрались русские дружины с каким‑то отчаянием, гибли сотнями.

Словно задумав вытряхнуть шум, пробкой застрявший в ушах, Егор Тимофеевич потряс головой, но это не помогло: он все так же отчетливо слышал крики и стоны, скрежет металла и хруст ломающегося под ногами льда.

Накинув на плечи суконный мятель[34], воевода неслышно открыл дверь и, пройдя темные сени, вышел на крыльцо, вздохнул полной грудью и чуть не захлебнулся свежим морозным воздухом. Он стоял, глядя на широкий заснеженный двор, ощущая, как холод проникает к разгоряченному телу через распахнутый ворот рубахи, но уходить в душную горницу, где не было спасения от нахлынувших тяжелых мыслей, не собирался. Однако и здесь, под звездным московским небом, они не покинули его.

Такие же звезды светили в ту ночь, когда несколько человек, оставшихся от дружины, посланной Ярославом Всеволодовичем на помощь брату, сумев оторваться от преследователей, разными путями добрались до леса, вставшего стеной на левом берегу Мологи.

Поначалу, когда сотни три татар врубились в ряды дружинников, всем показалось, что беда невелика и врагов они скоро одолеют. Но время шло, нападавших, выбитых тяжелой палицей из седла или сраженных мечом, сменяли все новые и новые, а княжеская дружина таяла на глазах. Пешцы, прислать которых для поддержки просил Ратибор у великого князя еще накануне, так и не подошли — и теперь воевода сомневался, имелись ли они вообще у Юрия под рукой. Да и любой другой подмоги ждать теперь не приходилось. Каждый дрался сам за себя на том месте, где застиг его враг.

Бой продолжался до самого заката, и, пожалуй, только темнота помогла уйти от врага остаткам русского войска. Смертный ужас словно застыл в глазах у людей, которые из последних сил отбивались от наступавших со всех сторон врагов и видели, как, сраженные саблями и стрелами, падают их товарищи под ноги разгоряченных схваткой и потоками крови коней.

Пытаясь отгородить молодого князя от наседавших отовсюду татар, Егор Тимофеевич сразу же, как начался бой, собрал вокруг него больше сотни воинов. Некоторое время им удавалось сдержать бешеный натиск орущей и галдящей толпы, но потом плотное кольцо, окружавшее Михаила Ярославича, стало быстро сужаться, и с каждым мгновением защитников у княжеского сына становилось все меньше.

Стройные крепкие ряды, увидев которые так обрадовался Ратибор, давно распались на мелкие клочки. Пропал из виду и сам воевода. Какое‑то время назад его блестящий шелом еще мелькал в окружении татарских малахаев, но затем скрылся с глаз.

Теснимые к реке горсточки храбрецов, осознавая, что за участь их ждет, продолжали рубиться до последнего вздоха. Словно попав в водоворот, отбивались они от крутящихся вокруг татар, а потом, сраженные, падали — кто с истошным криком, а кто молча — в страшный омут, на землю, укрытую кровавым месивом, в которое под копытами обезумевших лошадей превращались еще теплые тела.

Расправившись с очередным узкоглазым воякой, Егор Тимофеевич мельком оглядывал людей, орущих в бешенстве, истекающих кровью, пытающихся загородиться от смертельного удара, стонущих от бессильной злобы, искал среди них лицо сына и не мог найти.

Только когда солнце уже клонилось к закату, а рядом с князем Михаилом осталось всего несколько дружинников и он сам, прикрывшись щитом, из последних сил отражал удары сразу двух татар, воевода, проткнув мечом одного из накинувшихся на князя, глянул в сторону заката и увидел‑таки на мгновение пшеничную голову Андрея.

Андрей, будто почувствовав отцовский взгляд, повернулся к нему лицом. Полные отчаяния глаза отца на краткий миг встретились с синими бездонными глазами сына. В следующее мгновение голова Андрея безжизненно склонилась набок, и он кулем вывалился из седла.

С бешенством, с удесятеренной силой набросился Егор Тимофеевич на наседавших на Михаила врагов, с ходу срубив расплывшуюся в щербатой улыбке голову, загородил собой открытую для удара спину князя. Теперь, после гибели сына, он стал для него единственным дорогим существом на всем белом свете.

— К реке! — крикнул воевода хриплым, каким‑то чужим голосом и, увидев, что князь сквозь лязг металла, хрипы коней, ругань воинов, бьющихся не на жизнь, а на смерть, услышал этот крик и кивнул, пристроился за ним, чтобы прикрыть его отступление.

Михаил Ярославич медленно двинулся по узкой тропке, проложенной среди дерущихся, — дружинникам, отбивавшимся с отчаянием обреченных, на мгновение–другое удавалось отодвинуть от нее татар, которые после этого еще с большей злостью наваливались на русских, державшихся какими‑то нечеловеческими усилиями.

Следуя за князем, Егор Тимофеевич то и дело отражал удары. На щите воеводы толстая кожа давно свисала лохмотьями, а блестящий шишак в его центре был смят страшным ударом, рукоять меча нагрелась так, что, если бы не рукавицы, наверняка обожгла бы ладонь.

Неожиданно конь под воеводой качнулся, наступив на что‑то в кровавом месиве, дрогнул, выравниваясь, отвлек на миг внимание седока, шеи которого тут же достигла кривая сабля. Егор Тимофеевич краем глаза успел заметить ее блеск и отклонился в сторону, уходя от удара, — сабля, скользнув по бармице, саданула по правому плечу, смяв звенья кольчуги.

Воевода, сжав от боли зубы, обернулся и увидел перед собой искаженное злобой морщинистое лицо. Конь без седока теперь крутился там, где только что мелькал какой‑то незнакомый ратник, загораживавший собой, своим телом, проложенную для молодого князя тропку, на которую и протиснулся татарин, пытавшийся сразить воеводу.

Татарин, сощурив и без того узкие глаза, что‑то злобно шипел, брызгая слюной, тонкая верхняя губа обнажила желтые неровные зубы, редкая узкая полоска усов приподнялась, как у кота, приготовившегося к нападению. Он прижал туловищем своей низкорослой лошадки ногу воеводы и, притиснувшись вплотную к нему, лишал его возможности действовать мечом, а сам уже взмахнул саблей и ухмылялся, предвкушая победу. Однако нанести удар он не успел — воевода, отбросив щит, левой рукой выхватил из‑за голенища широкий нож и полоснул им по кадыкастой шее.

— Урусут…[35] — только и успел выговорить татарин и, схватившись за горло, повалился на спину.

Вздохнув облегченно, воевода тут же ринулся на подмогу князю Михаилу, который никак не мог справиться с набросившимся на него здоровяком, с ходу ткнул мечом в жирное, расплывшееся в седле тело, которое сразу обмякло. Воевода оттолкнул коня с завалившимся набок всадником от княжеского гнедого, рукавицей смахнул пот со лба — путь к берегу был свободен.

Конь воеводы без всякого понукания ринулся вперед, не отставая ни на шаг от рослого гнедого, но уйти им удалось недалеко: берег, к которому так стремились люди, оказался завален изувеченными телами.

Увидев перед собой это страшное зрелище, Михаил Ярославич неожиданно резко натянул поводья, его конь, заржав испуганно, встал на дыбы, и тут же стрела, пущенная вдогонку беглецам, просвистев рядом с головой князя, впилась в удивленный глаз гнедого. Конь, мотнув головой, вздрогнул всем телом и, едва не подмяв всадника, рухнул рядом с залитым кровью безголовым телом ратника.

Вовремя успев соскочить с коня, подрагивающее тело которого все глубже и глубже вдавливало в снег оброненный седоком меч, князь озирался по сторонам, не понимая, что же делать дальше. Воевода был ошарашен увиденным не меньше князя, но все же успел оглядеться и теперь начал действовать, хоть мало верил в успех.

На берегу не было видно ни единой живой души, лишь вдали маячили неясные очертания всадников, удалявшихся в ту сторону, где еще в полдень располагался лагерь великого князя, а теперь яркие всполохи освещали потемневшее небо — то ли деревенька горела, то ли татары разожги огромные костры. Затихавшие звуки боя были слышны только за спиной, — видно, там шла расправа с последними русскими ратниками, а впереди саженях в десяти за узкой темной кромкой свободной ото льда воды белело ровное полотно, укрывавшее реку, которая еще не пробудилась после долгой зимы.

— Беги к воде! — негромко крикнул воевода, спрыгивая с седла. — Нам надо на тот берег! — перескакивая через тела, добавил он уже на бегу, поравнявшись с Михаилом, который, не раздумывая, подчинялся его приказам.

Сделав несколько прыжков по вязкой песчаной каше, смешанной с битым льдом, воевода что есть силы оттолкнулся от уходившего из под ног мокрого песка и, перепрыгнув холодно мерцавшую воду, упал всем телом на лед. Рука, сжимавшая меч, разжалась, и он, тихо звякнув, заскользил по гладкой поверхности, почти неслышно чавкнул, ломая тонкий ледок, затянувший прорубленную любителями рыбалки лунку, и нырнул в глубину.

Одновременно с воеводой прыгал и князь, но то ли разбега ему не хватило, то ли сил было маловато для того, чтобы как следует оттолкнуться, но он лишь руками скребанул по гладкому краю льдины и, подняв тучу брызг, ушел под воду.

Воевода сильно ударился коленями о жесткий наст и, распластанный на льду, замер, прижавшись горячей щекой к холодному насту, стараясь превозмочь нестерпимую боль. Он лишь краем глаза увидел, как голова князя ушла под воду, а за ней следом черную гладь прорезала стрела.

Татарин, который выбрался из боя и последовал за ними, видно, решил, что человек на льду давно мертв, а тот, в которого он стрелял, утонул. Возможно, он еще покрутился бы на берегу, но тут где‑то в стороне тихо заржал оставленный воеводой конь, и татарин, оторвав взгляд от реки, поспешил за добычей.

— Хулэт![36] — огласил он берег радостным кличем и скрылся с глаз.

Произошло это как раз вовремя.

Осторожно приподняв голову, воевода прислушался и чутким ухом уловил в стороне слабый всплеск. Это могло означать только одно — князь, с которым он уже был готов распроститься, жив. Сумерки плотно окутывали берег, и воевода, напрягая зрение, вглядывался туда, откуда донесся звук.

У дерева, наклонившегося к реке, у прибитых течением стволов, где утром ратники ловили рыбу, он увидел темный силуэт, приподнялся и, пригибаясь ко льду, стал осторожно двигаться к нему. Наконец достигнув цели, Егор Тимофеевич увидел, что молодой князь выбрался на сушу и теперь торопливо скидывал с себя промокшую насквозь одежду, которая быстро покрывалась ледяной коркой. Воевода, немедля, перепрыгнул через узкую, в полсажени, полоску воды и, очутившись на берегу, кинулся помогать Михаилу Ярославичу, и пока тот стаскивал нательную рубаху, уже держал наготове снятую с себя подбитую беличьим мехом свиту.

И все‑таки одной свитой не обойтись, нужна какая-нибудь обувка — воевода снял бы свои сапоги, но они для возмужавшего отрока были маловаты, — да и без портов куда пойдешь. Воевода оглянулся по сторонам и заметил тело дружинника, в груди которого торчала стрела, в отличие от других он лежал на спине, широко раскинув руки и ноги. Перекрестившись, воевода подошел к убитому и начал стягивать с застывшего тела сапоги.

— Прости меня, добрый человек, не ради себя, ради отрока, жизни его ради, грех на душу беру. Прости грешного, — шептал он и, стащив наконец сапоги, стал стягивать порты, кляня себя на чем свет стоит, то и дело прося прощения у Бога и у мертвого за свой поступок.

Покончив с непристойным для христианина занятием, он протянул холодную, но сухую одежду князю, который уселся в мокрых портах на дерево и, стуча зубами, дрожа всем телом, старался стянуть с ноги никак не поддающийся сапог.

— Давай‑ка я помогу! Погоди, сынок, отогреешься! Жив остался — это главное, а теперь нам горе — не беда! — приговаривал воевода, помогая отроку стаскивать сапог. — Эка невидаль — вода холодная! Мы и не такое видывали! Правда, ведь? — шептал он и, увидев, что Михаил кивнул ему, обрадовался, заморгал часто, прогоняя подступившие слезы, и, подав снятые с убитого порты, поторопил грубовато, чтобы молодой князь не успел даже задуматься, откуда они взялись: — Ты давай, сынок, пошевеливайся, а то и застыть недолго.

— Там яма у берега… я в нее и ухнул, — стуча зубами, шептал князь. — Я голову, как ты учил, не поднимал, сколько сил хватило! Выждал чуток и поплыл. Скажи, верно ведь я сделал! Правда? — спрашивал он возбужденно, не веря тому, что остался жив.

Оторвав широкие полосы от своей нижней рубахи, воевода обмотал ими холодные ноги Михаила и, протянув ему сапоги, поспешил к лежащему в сторонке раздетому телу, разминая застывающую на глазах ткань, с трудом напялил мокрые порты на мертвого дружинника.

— Прости, ради Бога, добрый человек! Век о тебе помнить буду. Похоронили бы мы тебя, как полагается, да боюсь, тогда сами рядом ляжем, — прошептал воевода устало и, увидев, что князь уже оделся, обулся и снова собирается присесть на толстый ствол, строго сказал: — Ты не усаживайся, отдыхать рановато, уходить надо отсюда!

Михаил поспешно отошел от дерева и тут же едва не упал, наступив на что‑то скользкое. Воевода пригляделся и увидел, что на мерзлом песке раскидана рыба, а у самой воды торчит вовсе не камень, как он сначала подумал, а перевернутый большой котел, в котором варили ушицу дружинники, что бездыханные лежали теперь на берегу.

«Не могли бедолаги даже отбиться от врага — нечем было, — оружие из обоза поленились взять, — сплюнул зло воевода. — А что с того, если бы и взяли?» — подумал он с горечью. Оружия, которое сейчас пришлось бы как нельзя кстати, нигде видно не было, воевода нагнулся и оторвал от земли примерзшую рыбину, увидел рядом другую, прихватил и ее.

— Пригодится! — сказал он и, подобрав с мерзлого песка еще несколько рыбин, сунул в брошенный кем-то из незадачливых рыбаков кожаный мешок, туда же запихнул ледяной ком, в который превратилась кольчужная рубаха князя, свою кольчугу воевода натянул поверх сермяжной рубахи.

Князь, наверное, мечтал о костре, ежился от холода в надетой на голое тело свите, голова его блестела от мелких сосулек, слепивших мокрые волосы, и, оглядев его, воевода едва не прослезился.

— Экий я недотепа, про шапку‑то забыл! — пробурчал он себе под нос и, быстро овладев собой, стряхнул льдинки с головы Михаила, взъерошил его густые волосы и протянул ему свою войлочную шапку, которую надевал под шелом, отправленный тут же в мешок с рыбой. — Поспешим! В дороге согреемся! — прикрикнул Егор Тимофеевич на отрока, чтобы вывести того из какого‑то оцепенения и, главное, самому окончательно не поддаться жалости.

Они и вправду вскоре согрелись, даже вспотели от быстрой ходьбы. Переправа на другой берег Сити заняла немного времени, хоть путникам и пришлось обходить видневшиеся на льду темные пятна, которые казались воеводе опасными. Вскарабкавшись по откосу, они пошли дальше, туда, где вдали темнел лес. Идти стало тяжелее: колени у воеводы нещадно болели, тонкая ледяная корочка под тяжестью людей с хрустом ломалась, их ноги проваливались в глубокий снег, а белое поле, которое предстояло преодолеть, казалось бесконечным.

Отойдя на почтительное расстояние от берега, они оглянулись, чтобы бросить последний взгляд на страшное место, где сложили свои головы тысячи русских витязей.

Издали были видны яркие точки костров, а на том месте, где утром стояла дружина великого князя, вздымались высокие языки пламени, они достигали неба, окрашивая его в багряно–желтые тона. Оттуда доносились непривычные русскому уху гулкие удары.

Слабые светлые точки двигались и вдоль берега Сити — это особо жадные до добычи, не дожидаясь утра, с факелами разыскивали среди мертвых тел то, чем бы можно поживиться. Никто из них, к счастью для беглецов, не решался далеко уходить от места стоянки и в темноте переправляться по льду через неведомую реку.

Путники прошли уже саженей пятьсот, когда увидели, как в стороне за кустами шевельнулось что‑то большое. Воевода потянулся к сапогу, где был спрятан нож — теперь единственное на двоих оружие, — но, приглядевшись, вздохнул облегченно: из‑за кустов вышел конь.

— Иди сюда, милок, — позвал его тихо воевода, и конь послушно приблизился к людям. — Надо ж, под седлом! — обрадованно проговорил Егор Тимофеевич, повернувшись к спутнику, но тот, уставший без меры, лишь молча кивнул. — Ишь, какой молодец! Не захотел в полон к поганым идти, — приговаривал воевода, поглаживая коня по шее и беря повод. — Мы то, чай, свои, не обидим! Ты уж нам помоги, милок, — шептал он на ухо коню.

Осмотрев свою находку со всех сторон, воевода не заметил никаких ранений, но зато был несказанно рад, увидев притороченный к седлу заботливо сложенный меховой полог. Он оказался как нельзя кстати.

Хоть был Егор Тимофеевич силен и вынослив, но и он уже стал ощущать мороз, который становился все сильнее. Усталость начала одолевать и его, что уж говорить о Михаиле. Он, правда, вытянулся, ростом мог сравняться с иным зрелым мужчиной, да и сильная рука его крепко держала меч, но все‑таки был он еще безусым отроком и порой выглядел неуклюжим и неловким. А сегодня молодой князь выдержал и тяжелый бой, и купание в ледяной воде, а теперь едва передвигал ноги.

Воевода быстро отвязал полог, а когда встряхнул его, на снег выкатился холщовый мешочек. В нем оказались сухари.

Целый мешок золота и самоцветных каменьев не вызвал бы сейчас столько радости, сколько принесли несколько горстей сухарей, припрятанных предусмотрительным ратником. Воевода оживился, движения его стали точными и ловкими. Вытащив из‑за голенища нож, он отрезал от полога два угла, заставил Михаила разуться и обмотал холодные ноги кусками овчины. Покончив с этим занятием, воевода помог отроку усесться на коня и, набросив ему на плечи полог, с нескрываемым удовольствием запустил руку в мешок, достал два сухаря, протянул один князю.

Конь, все это время безучастно наблюдавший за действиями людей, неожиданно встрепенулся, изогнул шею, шумно втянул ноздрями воздух.

— Ох, голова моя дырявая! О надежде‑то нашей, о друге новом я и забыл, — заохал воевода, поднес второй сухарь к конской морде и замер, наблюдая за тем, как осторожно конь прикоснулся к его руке, взял теплыми влажными губами сухарь и стал жевать, не торопясь, будто перемалывал крепкими зубами целый каравай.

Оторвав взгляд от этого завораживающего действа, Егор Тимофеевич взгромоздился в седло. Михаил прижался к металлу кольчуги, накинул на плечи воеводы край мехового полога. Слегка натянув поводья, воевода негромко сказал «Ну!», и конь с двумя измученными седоками осторожным шагом двинулся в путь.

Князь привалился к широкой спине воеводы и вскоре засопел, а Егор Тимофеевич, чтобы не уснуть, жевал свой сухарь, от которого, продлевая удовольствие, откусывал по крошке.

Звезды внимательно смотрели за неспешным движением людей, которым удалось уйти от неминуемой смерти, но что ждало впереди этих двоих, наверное, даже они не смогли бы предсказать.

Путь по снежному полотну казался бесконечным, и Егор Тимофеевич уже стал клевать носом, как вдруг конь остановился. Воевода ошарашенно открыл глаза и увидел вдали темные очертания леса, но путников от него отделяла новая преграда. Конь замер на самом краю обрыва, круто спускавшегося к широкой, покрытой ледяным панцирем реке — сделай конь еще шаг, вместе с седоками скатился бы кубарем под гору.

Несколько мгновений воевода в недоумении смотрел вниз, на реку, затем окликнул князя, разбудил его и слез с седла. Он вытащил нож и острием его стал чертить что‑то на снежном насте.

— Что случилось, Егор Тимофеевич? — услышал воевода за своей спиной голос Михаила, в котором слились любопытство и тревога.

— Да вот, князь, ошибся я немного. Заплутали мы с тобой, — произнес он в ответ и, увидев встревоженное лицо спутника, поспешил успокоить Михаила: — Ну да это ничего! Теперь я знаю, где мы оказались. Это даже лучше, что мы сюда вышли!

— Так, где же мы теперь? Далеко ли… — нетерпеливо спросил Михаил Ярославич, который хотел узнать, далеко ли до дома, долго ли еще им идти, но остановился в смущении, вовремя поняв, что ответить воевода ему не сможет.

— Перед нами река Молога, — сказал спокойно воевода и, поскольку сразу догадался, о чем был второй, так и незаданный вопрос, добавил: — Перейдем на тот берег и дальше двинемся лесами. Думаю, там и передохнем немного. Путь у нас неблизкий.

Когда они со всеми предосторожностями спустились по узкой лощине к берегу, воевода, услышав хруст ломающейся под ногой ледяной корки, перекрестился и с опаской поглядел на укрытую снежным покрывалом реку — кто знает, что скрывается под этой белой пеленой.

Лед, выползший на берег, был сильно изъеден солнечными лучами, темная узкая полоса — всего две–три пяди[37] — пролегла между ним и белым гладким полем. Правда, только издали оно казалось гладким: кое–где виднелись на нем какие‑то причудливые нагромождения, которые порой соседствовали с отражавшими бледный лунный свет темными пятнами.

Как ни боязно было идти по этой дороге, вполне безопасной в зимнюю стужу, но ранней весной таившей в себе немало неприятных неожиданностей, однако деваться некуда.

Князь без труда перешагнул покрытую тонким ледком полоску, отделявшую людей от казавшегося прочным ледяного наста, и с напряжением застыл, ожидая, когда до этой тверди доберется воевода, который вел под уздцы коня. Егор Тимофеевич шагнул на лед и, отодвинувшись от опасной кромки, потянул за собой коня.

Под копытами жеребца громко захрустело ледяное крошево, противно чавкнула вытекшая из‑под разбитой корки вода, и конь осторожно, словно понимая, что именно так и следует поступить, опустил на лед сначала одну, а потом другую ногу. Лед выдержал. Воевода тихо потянул за повод, и конь так же неспешно переставил на лед задние ноги.

Вздохнув с облегчением и перекрестившись, люди направились к лежащему саженях в пятидесяти пологому берегу, где снова взгромоздились на коня.

Стегнуть бы его да погнать рысью, уйти побыстрее и подальше от страшного места на реке Сити, но конь-то — один на двоих, а под ногами не накатанная санями и утоптанная сотнями копыт дорога — заснеженные поля с ямами да оврагами. Хорошо хоть луна путь освещает, да и она может плохую службу сослужить: преследователям путь указать. Однако, к счастью, их никто не думал преследовать — многочисленное войско Бурундая пировало, празднуя легкую победу, одержанную над великим князем Юрием Всеволодовичем.

До опушки леса путники добрались быстро, вступили под сень могучих деревьев и словно почувствовали себя под их защитой.

«Может, правы были предки наши, что почитали многих богов, которые вовсе и не сгинули вместе с повергнутыми в прах капищами, а приглядывают теперь за людьми — детьми своими неразумными. Коли захотят, помогают в трудную минуту. Сегодня вот конь — он будто сам на нас вышел. А река? Она дважды помогла: князя вода не взяла, перейти по истончившемуся льду позволила. Да и мороз сжалился, не прохватил до костей, — тихо покачиваясь в седле, рассуждал про себя воевода, а потом, подумав, добавил: — Конечно, и Бог тут руку приложил, без него не обошлось».

Воевода поглядывал по сторонам, подыскивая место, пригодное для ночлега, когда ощутил едва уловимый запах дыма. Остановив коня, он покрутил головой, принюхался, закрыл глаза и замер, а через несколько мгновений, свернув вправо с намеченного пути, уверенно направил коня в лесную чащу.

Там, в небольшом овражке, укрытом со всех сторон разросшимся орешником, горел костер, у него расположились двое. Заслышав неясные звуки, они притянули к себе оружие и уже готовы были забросать снегом костер, раствориться в темноте, но в этот миг сквозь тишину они услышали чей‑то глухой голос.

— Кто там? — спросил воевода.

Он решил не дожидаться, когда обнаруженные им люди скроются или неожиданно нападут. Здраво рассудив, что в эту пору и с такими предосторожностями в лесу может остановиться для отдыха только кто‑либо из оставшихся в живых русских ратников.

Рады встрече были и те и другие. Оказалось, что князя Михаила дружинники знают — видели, когда дружина, во главе которой он ехал рядом с Ратибором, проходила мимо того места, где стояли сотни ростовского князя.

Устроив поближе к костру княжича и его спутника, Степан привязал рядом со своими лошадьми уставшего коня гостей, а Добрыня развернул холстину и, смущаясь, протянул уставшим людям вкусно пахнущее зажаренное мясо.

— Отведайте нашего угощения, сразу полегчает, по себе знаем! — проговорил он и облизал измазанные пальцы.

Воевода с благодарностью кивнул, а затем встал и, подойдя к коню, отвязал заветный мешок.

— У нас тоже есть для вас угощение, рыбу и вот хлебушка Бог послал, — сказал он и дал Степану и Добрыне по сухарю. Мог бы и не делать этого, ведь путь предстоял далекий, и неизвестно, удастся ли разжиться какой‑нибудь едой, но иначе поступить не мог, видел, что и дружинники поделились последним.

Михаил, сомлев от еды и тепла, быстро уснул, а воевода со Степаном и Добрыней еще некоторое время обсуждали, как будут действовать дальше: разойдутся ли утром в разные стороны или вместе направятся к Великому Новгороду, куда надеялся добраться воевода.

Егор Тимофеевич не мог и не хотел настаивать на том, чтобы дружинники шли вместе с ними, но они сами, не задумываясь, приняли такое решение.

— Князю молодому защита надобна, а у вас, как я вижу, и оружия никакого нет, — сказал рассудительный Добрыня, — а нам теперь все рано, куда податься.

— Это ты верно приметил, ни меча, ни лука не удалось нам сохранить, хорошо хоть целы остались, и за то Бога благодарить должны, — с горечью проговорил Егор Тимофеевич и коротко поведал о том, что им с князем пришлось пережить за этот долгий день.

Степан и Добрыня слушали княжеского боярина, раскрыв рты, то и дело смахивая с глаз какие‑то соринки. Когда тот замолчал, заговорил Степан.

— Нам‑то повезло, — кашлянув в кулак, глухо сказал он. — Едва Василько Константинович к великому князю подался, сотник, земляк наш, Федот — ему, вишь, рыба надоела — послал нас дичи на вечер наловить, вот и ушли мы еще до полудня. Впятером. А как в лес вступили, разбрелись в разные стороны. Шли–шли, ни птахи, ни зверя — никого! Словно вымерли все! Забрели в чащобу, заплутали. Выбрались только под вечер, уж в сумерках. Кони устали, шагом шли, да и мы притомились, к тому же добыча наша невелика оказалась. Окромя выговора от Федота и не дождались бы ничего. А вон вишь, как все вышло‑то…

— У меня глаз острый, я издали еще заметил: на поле что‑то неладно, — заговорил Добрыня, сменив замолкшего соратника. — К опушке‑то выехали, а на том месте, где дружины стояли… темна земля от мертвых. А по телам… — Рассказчик замолчал и, глянув в сторону спящего Михаила, продолжил тихо: — Ходят кони, и поганые копьями добивают тех, кто еще шевелится… Мы постояли–постояли да и в лес назад подались, благо нас никто не заметил. Так и ушли.

— Может, скажешь, что мы могли бы в сечу кинуться, ведь при оружии были — да вот только сечи‑то никакой к тому времени не было, лишь головы бы сами сложили, — произнес с обидой Степан, ожидая услышать попрек. Однако, увидев, что воевода кивнул и явно не осуждает их поступок, он договорил миролюбиво: — Мы без оружия никуда, даже за рыбой с ним ходили — мечом боевым лед у берега кололи, — а уж в лес‑то и подавно, там ведь не знаешь, кого встретишь.

— Это верно, — кивнул воевода, — но теперь нас четверо. Глядишь, продержимся, выйдем к своим.

Выговорившись и решив, что отправятся в путь рано утром, Егор Тимофеевич, Добрыня и Степан, подкинув в костер побольше толстых сучьев, забылись тяжелым сном.

Ночью воевода проснулся от непонятных звуков, он вгляделся в темноту и в отсветах угасающего огня заметил молодого князя, который прислонился к лошадиной шее, гладил коня по морде, шептал ему что‑то и тихонько всхлипывал. Егор Тимофеевич закрыл глаза, он не хотел, чтобы князь увидел, что кто‑то стал свидетелем его слез, но запомнил их навсегда.

В черном московском небе спокойно мерцали звезды.

«Как тогда, — подумал опять воевода и вытер краем рукава влагу, застилавшую глаза, вздохнул глубоко и отрицательно покачал головой, — нет, пожалуй, они светят здесь совсем не так — ярче, веселее. Может, и жизнь в Москве по–хорошему пойдет? Наладится все наконец. Дай‑то Бог!»

До рассвета уже было совсем недалеко. Он вернулся в дом, встал перед образами, помолился, глядя на суровый лик, и решил, что обязательно должен поставить свечи в храме, где давненько уже не был.

С опаской улегся Егор Тимофеевич на лавку, но лишь опустил голову на подушку, как провалился в черную бездну.

Утром, едва встало солнце, он поспешил к княжеским палатам и, обогнув их, направился к церкви.

6. Мал городок

Размеренная жизнь горожан, заполненная изо дня в день одними и теми же заботами, с приездом князя и его дружины сильно изменилась. Те немногие, кто по каким‑либо причинам не смог увидеть, как Михаил Ярославич въехал в свой город, с завистью внимали рассказам очевидцев такого знаменательного события.

Приукрашенные донельзя, эти рассказы будоражили воображение слушателей, клявших на чем свет стоит свою нерасторопность. Число прибывших с князем людей ни у одного из рассказчиков не соответствовало действительному положению дел, но так уж, видно, устроен человек, недаром говорят, что у страха глаза велики: три сотни дружинников и неполных три десятка княжеских слуг выросли в несколько раз.

Однако доверчивые горожане не столько ломали головы над тем, где же теперь все это воинство разместится, сколько с ужасом гадали, сильно ли вырастут цены на хлеб. Опасаться было чего, опыт других говорил, что этого не избежать. Ведь прокормить такую ораву непросто, купцы не упустят своей выгоды, враз все съестное станет дорожать.

Торговцы тем временем так и эдак прикидывали, почем теперь надо продавать хлеб, чтобы не прогадать. Головоломка была не из легких, ведь они хорошо знали, что своего урожая и до прихода княжеской дружины на всех не хватало, и ясно понимали, что без привозного зерна нынче наверняка не обойтись, придется везти его из других земель, а нелегкий путь уже давно стал крайне опасен. Бродни волчьими стаями налетали и на одиноких путников, однако желанной добычей были для них купеческие возы.

И все же насколько бы ни был важен вопрос о хлебе насущном, но многих слушателей, и особенно слушательниц, больше интересовало другое: каков он, князь, женат ли, молод ли, хорош ли собой — и, удовлетворив свое любопытство, они довольно вздыхали.

Передавали из уст в уста слова, сказанные князем у ворот детинца. Старики хоть и отмечали нарушение заведенного порядка, но тем не менее остались довольны: Михаил Ярославич своего отца помянул и отметил чистые помыслы горожан — стало быть, надеялись они, без злобы, с открытым сердцем пришел в Москву. Некоторым посчастливилось узнать и кое‑что позначительнее — им пересказали его речи, услышанные гостями на первой княжеской трапезе, — у них возможностей для догадок и предположений было гораздо больше.

Все с трепетом и нетерпением ждали неотвратимых изменений в жизни тихого городка.

Однако ни первый день, ни второй не принесли ничего нового. Князь, как говорили знающие люди, гостевал у посадника. Оно и понятно, вчера на улочках злая метель хозяйничала, всех по домам загнала. А сегодня солнышко ярко светит, неужто теперь светлый князь не покажется?!

Михаил Ярославич не обманул надежд горожан. Любопытные, которые с самого утра крутились у Великой улицы, якобы найдя здесь какие‑то неотложные дела, наконец‑то были вознаграждены за свое терпение.

— Князь! — воскликнул неожиданно кто‑то из зевак.

— Сам Михаил Ярославич? — переспросил худой мужик с длинной всклокоченной бородой.

— А тебе что, двух князей разве прислали? Одного‑то прокорми! — пробурчал недовольный голос, принадлежащий невысокому, крепко сбитому мужику с красным мясистым носом.

— Да который‑то князь? — поинтересовалась низенькая толстая баба с маленькими бегающими глазками.

— Да звон, из ворот выезжает! Молодой! А рядом с ним посадник, — со знанием дела ответил рыжий парень.

— Ишь как важничает‑то Василь Алексич! — снова раздался знакомый недовольный голос.

— Гляди‑ка, а за ними еще ктой‑то! — поправив темный толстый платок, съехавший на глаза, воскликнула толстуха и пихнула в бок как две капли похожую на нее девушку, чтобы та получше рассмотрела крепкого молодца.

— Это какой? С седой бородой, что ли? Так это воевода! А как звать‑то его, я запамятовал, — вступил в беседу еще один знаток, который не понял, кто заинтересовал соседку.

— Ишь ты, грозен как! Я думаю, скоро имя‑то его лучше своего знать будем, — забубнил недовольный.

— Ты, сват, может, и прав. Только глянь, каким он ястребом по сторонам смотрит, — подобострастно проговорил невзрачный мужичок с редкой бороденкой и стал торопливо стягивать шапку.

Мимо столпившихся у ворот горожан неспешно проследовал небольшой отряд, возглавлял который сам Михаил Ярославич.

Чуть отстав — на локоть–другой — за ним двигался посадник. За буланым Василия Алексича, безропотно повинуясь седокам, шагали кони воеводы и сотника Никиты, который поглядывал по сторонам и о чем‑то тихо переговаривался с Егором Тимофеевичем.

Сотники Демид и Василько ехали молча. Первый был бы и рад поговорить, даже несколько раз о чем‑то спрашивал попутчика, но тот отвечал невпопад, и Демид, поняв, что лучше помолчать, стал внимательно вглядываться в лица попадавшихся навстречу горожан, и особенно горожанок, среди которых было немало таких, что заставляли сердце молодого неженатого сотника биться учащенно. Завершала процессию дюжина дружинников из сотни Никиты.

— Что ж молчишь, Василь Алексич, показывай, что нагородил, — сказал князь добродушно и добавил: — Желаю видеть, насколько сильна ныне Москва, чем богата, и торг я хочу посмотреть, и посады объехать.

— Как скажешь, Михаил Ярославич. Давай, пока день светел, с торга и начнем, — ответил посадник и, махнув рукой в ту сторону, куда следует двигаться, повернул своего коня.

Дорога, что вела к торгу, примыкала одной стороной к насыпи, на которой высились стены детинца, сложенные из толстых сосновых бревен. Как и в обычные дни, здесь было многолюдно: кто‑то припозднился и теперь что есть силы погоняя бедную лошаденку, спешил на торжище со своим нехитрым товаром, а кто-то, удачно сторговавшись, возвращался с покупками домой. В этот день, однако, людей здесь заметно прибавилось. По другую сторону дороги, за крепкими заборами, виднелись крыши добротных построек, судя по всему принадлежащих людям зажиточным.

Торжище, развернувшееся поблизости от насыпи, было не только местом, где шла бойкая торговля самым разным товаром, но и единственным развлечением для жителей окрестных весей и посадского люда, поэтому все они были уверены, что Михаил Ярославич сюда обязательно заглянет. А на князя всем хотелось посмотреть, вот и высыпал в погожий денек народ на улицу, словно в праздник, забыв про повседневные хлопоты.

Да и вправду, разве это не праздник увидеть вблизи своего князя? Ведь потом длинными зимними вечерами можно будет коротать время за разговорами об этом событии, вспоминать, богаты ли были княжеские одеяния, как восседал он на своем вороном жеребце, кому и что сказал. Конечно, скоро все привыкнут к его выездам и уж не вылезут из теплых домов, чтобы поглазеть на князя, но когда это еще случится?

Михаил Ярославич посматривал на толпу с любопытством, видя радостные лица, улыбался немного смущенно, пытаясь в русых усах скрыть свою улыбку, которая, как ему казалось, придавала его лицу ребячливое выражение. Он же хотел выглядеть в глазах москвичей суровым воином и мудрым правителем и никак не мог решить, совместимо ли все это с легкомысленными улыбками, которыми он невольно то и дело одаривал встречных.

День был настолько хорош, что вскоре князь перестал об этом и думать. При виде девушки, смущенно покрасневшей, но все‑таки не опустившей своих темных, как омуты, глаз, он в очередной раз расплылся в широкой улыбке, но неожиданно перехватил взгляд посадника.

«Ишь, как уставился, ничто от такого не утаишь. Ну да Бог с ним, он мне подвластен, и я, что хочу, то и делаю, — подумал князь и опять с любопытством посмотрел по сторонам. — Денек‑то какой погожий выдался! Душа радуется! В городке моем, как вижу, немало девиц пригожих! — Михаил Ярославич улыбнулся своим мыслям, но, вспомнив взгляд посадника, который словно напоминал ему о том, что князю следует думать о делах серьезных, оглянулся на спутников и сказал себе твердо: — Пора бы мне заняться тем, ради чего я собрал людей и пустился поутру в дорогу».

— А что, Василь Алексич, с этой стороны заборолы[38] выше, чем у ворот? — обратился князь с вопросом к посаднику.

— Это только так видится: просто к воротам, через которые мы выезжали, Великая на холм взбирается, а с этой стороны — место ровное, — быстро, будто только и ждал этого вопроса, пояснил посадник со знанием дела и добавил, чтобы у князя не осталось никаких сомнений: — Сюда одной толщины и высоты бревна пошли, при мне отбирали, прежние-то почти все сгорели. Да и насыпь везде ровняли, а где что разрушено было, восстановили, землю и камни подвозили.

Князь, удовлетворенный ответом, кивнул, но спрашивать ни о чем больше не стал. Его вороной конь медленно двигался через плотную людскую массу.

— Эй, осади!

— Куда лезешь!

— Сторонись! — раздавались то и дело окрики дружинников.

Дружинники, теперь вплотную придвинувшиеся к князю, на всякий случай были настороже, опытным взглядом осматривали толпу, нет ли среди благожелательно настроенных горожан какого‑нибудь злоумышленника, но ничего из того, что могло встревожить их, не замечали. Сам же Михаил Ярославич поглядывал на разношерстную массу свысока, не ощущая даже тени страха перед этими людьми, которые теперь были целиком подвластны ему.

— Князь! Князь! — прокатилось по торжищу.

— Сам Михаил Ярославич! Смотри‑ка, вон он, что‑то посаднику говорит, — раздавались возгласы в толпе.

— Ярославич, Александра, самого Невского брат родной! — услышал князь молодой восторженный голос и на мгновение нахмурился. Его больно укололо то, что он известен людям лишь как брат Александра, однако вынужден был смириться с этим, тем более что сам он не только искренне любил старшего брата, но и считал его великим воином.

«Думаю, все‑таки упомянутым быть рядом с Александром надобно за честь принимать. Кроме того, пусть пока имя мое неизвестно, но как знать, что готовит нам завтрашний день», — нашел спасительную мысль князь.

— Здоров будь, Михаил Ярославич! — донесся из задних рядов громкий мужской голос, который вывел князя из задумчивости.

— Благослови тебя, князь, Господь! — спокойно произнесла женщина где‑то совсем рядом.

Князь повернул голову в ту сторону, откуда донеслись до него слова, сказанные — он почувствовал это — от всего сердца, и увидел, как опиравшаяся на клюку старуха, в глазах которой застыли слезы, подняв костлявую руку, перекрестила его скрюченными узловатыми пальцами.

— Спасибо, люди, на добром слове, — проговорил он, сняв шапку, а затем, опустив поводья, прижал ладонь к сердцу и поклонился.

Гул одобрения пронесся волной по торжищу.

Князь рад был окунуться в эту волну всеобщего обожания и, если б мог, продлил бы до бесконечности такое удовольствие. Надев шапку, он громко, так, чтобы слышали не только стоящие рядом с ним, обратился к краснощекому молодому купцу, который, забыв про разложенный на прилавке товар, открыв рот, смотрел на князя: — Как звать тебя, мил человек?

— Трифон зовут меня, светлый князь Михаил Ярославич, — ответил купец, и щеки, разрумянившиеся на морозце, еще больше покраснели от смущения.

— Чем порадуешь, Трифон? Что за товар в мой город привез?

— Мой город…

— Что за товар… — повторила толпа.

— Кожи… Кожами торг веду, — произнес как‑то неуверенно купец, который все никак не мог поверить своим глазам и ушам, словно не понимал, что именно к нему обращается князь.

— А товар‑то хорош? — спросил Михаил Ярославич, в душе наслаждаясь произведенным на молодца впечатлением.

— Мы плохим товаром не торгуем, — пробубнил обиженно Трифон под нос и наконец, скинув с себя оцепенение, стал привычно нахваливать свой товар: — Есть кожи и для щитов, есть и для упряжи. Ежели у кого из твоих воинов подошвы прохудились, дам ему такой товар, что сносу сапогам не будет. Нужна кожа для седел — бери, не пожалеешь. Есть и русская кожа, выделанная из шкур быков годовалых, ее еще юфтью теперь называют. Надобен сафьян из восточных стран? И его могу предложить. Хочешь красный, а хочешь желтый али зеленый — какой люб? Для тех, у кого калита тяжела, припасен басманный[39] товар. Что желаешь?

— Ишь ты, как расхвалил, — с удивлением проговорил князь.

— Это точно. Не надобно ничего — а возьмешь! — заметил с усмешкой воевода.

— Пришлю к тебе моего человека. Пусть выберет. Ты уж его, Трифон, не обидь, предложи товар получше! — пряча улыбку в усы, сказал Михаил Ярославич, переглянувшись со спутниками.

— Да как же можно покупателя обидеть?! — искренне удивился Трифон. — Я и простому человеку рад, а уж для тебя, князь, расстараюсь.

— А откуда товар‑то? — спросил Егор Тимофеевич.

— Да–да, откуда? — подхватил князь заинтересованно.

— У меня самые лучшие кожи… — начал было купец.

— Это мы уж слышали, ты на вопрос отвечай, — прервал его посадник.

— Так мы из Новгорода везем, из Ростова, Вологды, иногда из Мурома или Ярославля.

— Что ж так издалека? А в Москве разве мастеров нету? — спросил князь.

— Как же не быть. У нас такую красную юфть выделывают — загляденье! — ответил Трифон. — Но мало ее, для кожи‑то живность нужна, а нашенские стада невелики. Потому и приходится то отцу, то мне, то брату моему в дальний путь отправляться, туда, куда орды Батыевы не добрались, или где они не лютовали сильно.

— Это другое дело, — с пониманием заметил Михаил Ярославич, — а то я уж думал, что земля Московская мастерами скудна. Ну, так прощевай, Трифон, не забудь про уговор наш.

— Как же можно, — широко улыбаясь, ответил купец, ловя на себе восхищенные и завистливые взгляды соседей, отвесил земной поклон всей честной компании, которая уже направилась дальше.

Князь с интересом поглядывал на разложенный на прилавках товар, проехав кожевенный ряд, миновав несколько лавчонок, увидел впереди неуклюже склонившего голову человека, который показался ему знакомым. Когда князь подъехал ближе, он увидел перед собой купца Мефодия. Толстяк мял в коротких руках шапку, отчего казалось, что он держит какого‑то увертливого зверька.

— Вот и свиделись, — проговорил князь, оторвав взгляд от нервно двигающейся шапки.

— Здоров будь, светлый князь, — расплываясь в улыбке, ответил купец и попытался согнуться в поклоне.

— А у тебя как торговля идет? — обратился к нему с вопросом князь, кивнув на небольшой прилавок, застеленный холстиной.

— Так это не мое, — отрицательно завертел головой купец, поняв, что князь не знает или запамятовал, что его дело — хлебное, и пояснил поспешно: — Моя лавка в другом ряду, там, где съестным торг идет, а здесь я сам покупатель.

— Ах, вот в чем дело, теперь знать буду, — немного смутился Михаил Ярославич и, мельком посмотрев в сторону посадника, бодро продолжил разговор: — Что ж тебя сюда привело, али жену решил обновкой порадовать?

— Ты, князь, как в воду глядишь, в самую цель попал, — потупив взор, ответил купец. — Я, вишь, давно ей ожерелье обещал, а тут случай представился, вот и решил обещание свое исполнить.

— Ну и как? Подобрал подарок? — поинтересовался собеседник, довольный тем, что угадал причину, по которой купец оставил свою лавку.

Впрочем, угадать было не сложно: на холстине были аккуратно разложены подвески и ожерелья, перстни с камнями самоцветными, шейные гривны, обручья и колты — товар столь милый сердцу и женам замужним, и красным девицам, и малым девчушкам.

— А как же, подобрал! — довольно ответил Мефодий Демидыч и, повернувшись к князю вполоборота, взял за руку и вывел вперед высокую дородную женщину с раскрасневшимся от смущения лицом. — Прасковья — жена моя, — представил он ее и поторопил: — Ну, что ж ты? Показывай князю мой подарок!

Прасковья, не в силах поднять взгляд на князя и его людей, протянула ладони, в которых переливались крупные жемчужины, похожие чем‑то на капли застывшего на морозе молока.

— Вот он, — тихо произнесла она и, оторвав взгляд от своих ладоней, наконец‑то посмотрела на Михаила Ярославича. Ухватив пальцами жемчужину, она подняла всю длинную нитку и протянула ее князю.

Тот бережно взял из ее рук жемчуг, пересыпал его из одной ладони в другую. Ощутив в руках приятную тяжесть и прохладу, он сразу же вспомнил, как в далеком детстве наблюдал за работой девушек, расшивавших скатным жемчугом княжеские одежды, как рассыпал белые горошины по столу и дул на них, что есть силы, пытаясь собрать в одну кучку, и как мать радовалась, глядя на эту забаву ребенка, с трудом одолевшего очередную хворобу.

Михаил Ярославич вздохнул, ощутил, как при воспоминании о матери теплая волна разлилась по всему телу, и, неожиданно подумав о том, что нет рядом с ним никого из близких и ему даже некому поднести дара, снова вздохнул. Князь еще раз переложил из руки в руку жемчужную нить, посмотрел, как переливается она на солнце, и отдал хозяйке, во взгляде которой увидел не только смущение, но и радость оттого, что супруг сделал ей такой замечательный подарок.

— Хорош дар! Видать, не скаредный у тебя, Прасковья, муж и дело умеет вести. Такого любить да жаловать надобно, — сказал князь, с улыбкой глядя, как от его слов залилось ярким румянцем лицо купеческой жены, которая спешно опустила голову и прикрыла зардевшиеся щеки краем сколотого под подбородком платка. — Прощевай, Мефодий, даст Бог, еще свидимся, — добавил Михаил Ярославич и натянул поводья.

Купец с благоговением проводил взглядом князя и c i ал расплачиваться с хозяином лавки, который все это время столбом стоял в сторонке, не зная, что делать. Пока он, уставившись темными миндалевидными глазами на свой прилавок, думал, есть ли у него товар, достойный того, чтобы предложить его князю, Михаил Ярославич уже распрощался с Мефодием. Ругая себя на чем свет стоит за нерасторопность, хозяин лавки поскреб пятерней смуглый морщинистый лоб, втянул крючковатым носом морозный воздух и вдруг как‑то сразу изменился в лице. Оно помолодело, разгладилось. Проникшись особым почтением к покупателю, которого знает сам московский князь, купец даже немного снизил цену за жемчуга. Приторно–сладким голосом он стал приглашать Мефодия, не ожидавшего таких перемен, заглядывать к нему в лавку почаще, а когда тот отвернулся, вложил в руку Прасковье тоненькое колечко с бирюзовым зернышком, проговорив еле слышно: «Это для дочки».

Не успели князь и его спутники отъехать от лавки, торговавшей всякими прикрасами, как Михаил Ярославич заметил еще одного знакомого.

— Ты смотри‑ка, Никита, из твоей сотни богатырь, — опередив князя, с некоторым удивлением проговорил воевода.

— И то правда, — сказал сотник и окликнул стоявшего саженях в пяти дружинника: — Эй, Прокша, никак обновку присмотрел?

— Да нет, не могу по себе ничего найти. Все не впору, — повернувшись к сотнику, спокойно ответил Прокоп и приложил к своей широкой груди рубаху, которая была явно мала для него.

— Где ж на такого рубаху найти, — со смехом сказал князь, остановивший коня за спиной дружинника.

— Ой, Михаил Ярославич! — удивленно воскликнул Прокоп, оборачиваясь на голос, поклонившись в пояс, пробасил: — Прости, князь, не заметил. — Затем, почесав затылок, с грустью посетовал: — Я уж весь торг обошел, да рубахи никак не найду. Пообносился, а здесь все рубахи мне узки да коротки.

— Да ты б еще подрос да вширь раздался! — забирая рубаху у Прокопа, пробубнил недовольно торговец. — У меня рубахи, и порты, и свиты — все есть. Никто не жалуется. А ты вишь какой вымахал.

— Каков есть, — мирно ответил богатырь и уж было собрался водрузиться на такого же крепкого, как и хозяин, коня, но со стороны окликнул дружинника женский голос.

— Эй, Прокша, ты сюда иди, — позвала богатыря улыбчивая румяная молодуха, стоявшая у соседней лавчонки, — подходи–подходи, только ткань выбери, а я уж для такого соколика расстараюсь, без рубахи не оставлю.

Прокоп, застыв с поводьями в руках, рассматривал привлекательную москвичку. Князь и все его товарищи с интересом ждали, чем все это закончится.

— Да что ж ты стоишь как истукан, — пряча улыбку в бороду, подбодрил нерешительного великана сотник Никита, — глядишь, рубахой наконец обзаведешься.

Однако Прокоп, кажется, не слышал этих слов, он все еще стоял, раздумывая над предложением молодухи, а затем решительно потянул коня за повод и сделал шаг ей навстречу. Наблюдавшие за этой сценой облегченно вздохнули.

— Будет у мужика рубаха, — со смехом проговорил князь и направил коня в дальний ряд, над которым на высоком шесте с перекладиной красовалась кольчуга.

Оставив в стороне ряды, где шла бойкая торговля всяким съестным товаром, снедью, привезенной из окрестных деревенек, и миновав прилавки, где выставили свой хрупкий товар гончары, поглядев с высоты на разложенные умельцами скобяные изделия, Михаил Ярославич наконец‑то достиг цели.

Перед князем стоял крепкий краснолицый мужик, голову которого обхватывал тонкий кожаный ремешок. Плечистый хозяин лавки, в котором без труда можно было угадать мастера–кузнеца, глядел без малейшего трепета на князя и его людей, поклонился в пояс, тряхнув темными волосами, распрямившись, поправил жилистыми руками длинную свиту и замер, ожидая, что же будет дальше.

Михаил Ярославич тем временем впился взглядом в разложенный на широком прилавке товар, имевший для любого воина особую цену.

Здесь было и несколько мечей с затейливыми рукоятями, ножи разных размеров, острия для копий, в крепкой широкой корзине высилась целая гора наконечников для стрел, в корзине поменьше лежали широкие нагрудные бляхи, сверкающие на солнце, будто чешуя огромных рыбин, а в стороне искрились кольца доспехов, выкованных с редким мастерством.

Устоять перед такими сокровищами князь не смог, он быстро спешился, его примеру последовали воевода и посадник, тут же соскочили на землю Демид и Никита, лишь Василько немного замешкался. Соскочил с коня и княжеский мечник, который всегда не упускал возможности рассмотреть поближе и подержать в руках хорошее оружие.

— Экий товар у тебя знатный, — проговорил Михаил Ярославич, вертя в руках обоюдоострый меч, и, оторвав от него взгляд, посмотрел с уважением на мужика: — Звать‑то тебя как?

— Кукшей меня, князь, люди зовут, — ответил мужик хриплым голосом.

— Твоих ли рук дело, али кто другой мастерил? — поинтересовался князь, кивнув на прилавок.

— Сам делал. Сын помогал, — произнес с расстановкой Кукша.

«Ишь ты, гордая птица какая»[40], — отметил про себя воевода. Он стал внимательнее присматриваться к кольчужным рубахам, но придраться, чтобы осадить заносчивого кузнеца, было не к чему.

Доспехи, как и оружие, были выкованы мастерски, но особо выделялась одна кольчуга. Уж не говоря о том, что все ее кольца ковались отдельно, так еще и ряды обычных колец чередовались с рядами зерен[41], а каждые четыре зерна соединялись меж собой кольцами. Знатоку было без объяснений ясно, что все это придавало кольчуге особую прочность.

Князь и так и этак покрутил кольчугу, которая была не только прочна, но, к его удивлению, оказалась даже легче, чем обычные доспехи, и отдал ее Никите, а сам взял с прилавка харалужный[42] нож. Он привлек внимание князя своей необычной рукоятью: причудливая змейка, обвив ее, вытянула свою изящную голову к переливающемуся лезвию.

— Знатный, знатный у тебя товар! — еще раз похвалил мастера Михаил Ярославич, не выпуская ножа из рук, поворачивая его во все стороны, затем, крепко сжав рукоять, сделал несколько резких взмахов, словно нанося удары невидимому противнику, и снова с удовлетворением повторил: — Верно, знатный!

Кузнецу было приятно слышать похвалу из уст таких знатоков. Был он не только по характеру твердым человеком, но и немногословным, а потому лишь насупился от смущения, не зная, как ответить, однако, кажется, никто из увлеченных разглядыванием оружия и доспехов кузнеца даже не замечал.

«Надо ж, каков молчальник, — думал в это время посадник, посматривая то на князя, то на кузнеца, то на его именитых покупателей. — Когда это было видано, чтоб Кукша сам на торг явился. Лавка‑то его, почитай, никогда и не открывалась, вон петли у двери ржа совсем съела, и сквозь крышу снег летит. Все за его поделками на самый край посада, к кузне, путь держали. Ему, видишь ли, горн оставить нельзя, а тут, ишь ты, — пожаловал! Принарядился, даже рожу закопченную оттирал, да разве всю копоть отскоблить».

Василий Алексич ворчал про себя и даже сплюнул от досады, вспомнив, как прошлой зимой, когда захотел приобрести меч для сына, вынужден был добираться до кузницы по сугробам, завалившим посад, поскольку посланный им бестолковый холоп принес совсем не то, что хотелось посаднику.

Ни для кого упрямый Кукша не делал исключения, ни для вятших, ни для мизинных — со всеми вел разговор у кузницы, откуда вытаскивал на свет свои поделки. А поскольку руки у мастера были, как говорится, золотыми, то никто не держал обиды на него за строптивый нрав. Правда, некоторые считали, что вовсе не в строптивости дело, а в том, что человек дорожит своим временем и по достоинству ценит свою работу, а потому и не зазывает покупателей — они сами к нему идут, отбоя от них нет.

Все это посадник хорошо знал, но ворчал для порядка, а сам с удовольствием наблюдал за тем, какое впечатление произвело мастерство Кукши на князя и его сотоварищей.

Не без удовольствия наблюдал за именитыми покупателями и сам кузнец. Правда, они пока ничего не купили, лишь вертели в руках его товар, переговаривались меж собой да охали. Но глаз у Кукши был наметанный, кузнец точно знал: если что приглянулось человеку, знающему толк в оружии и доспехах, то уйти он не сможет, обязательно выложит сполна за понравившийся товар, а потом при возможности еще вернется не раз.

— Князь пресветлый, Михаил Ярославич, — преодолев смущение, заговорил Кукша, видя, что тот все никак не налюбуется удивительной змейкой. Кузнец шумно вздохнул, словно набрал в мехи побольше воздуха, и решительно продолжил: — Вижу, что пришелся нож этот тебе по нраву, так прими его от меня. Невелик дар, да от чистого сердца.

— Что ж, благодарствую, — ответил довольный князь, про себя заметив, что кузнец‑то не только силен да наблюдателен, раз заметил, что нож его приглянулся, но и смекалист: нашел что сказать да и себя с лучшей стороны показать. Ведь князь мог и так понравившуюся вещь забрать, а получилось, что вроде как обязан кузнецу за его дар. — Но теперь мне и ножны надобны, вот их ты мне и продашь. Есть ли у тебя подходящие? — спросил Михаил Ярославич.

— Как не быть, — с готовностью ответил кузнец и протянул те самые ножны, в которых покоился до прихода покупателей нож и которые тоже украшала извилистая змейка, только совсем плоская и тоненькая. Отдавая ножны князю, он тихо, как будто говорил эти слова только для себя, добавил смущенно: — Сына работа.

Однако князь услышал сказанное.

— За твое и его мастерство, — проговорил он, вкладывая в широкую ладонь, на которой покоились ножны, гривну и забирая покупку.

Посадник недоумевал, он незаметно посмотрел на Михаила Ярославича, потом на воеводу и сотников, но они молчали. Он тоже ничего не стал говорить, хоть и считал эту сделку не только невыгодной, но даже ненужной тратой: ведь кузнец и так бы отдал приглянувшуюся вещь, да еще бы благодарил Бога, что князь выбрал его товар.

Воевода же, внимательно наблюдавший за всем происходящим, одобрительно кивнул, увидев, что князь вложил в руку кузнеца блестящий кусочек серебра.

«Дальновидный поступок. Мудрый, — подумал Егор Тимофеевич, поглаживая усы, — и мастера уважил, и свою щедрость показал, и к тому же дал всем понять, что казна княжеская не пуста. Хоть и молод, да умен наш князь», — с удовольствием отметил воевода и снова провел ладонью по усам и бороде, серебрившимся от инея.

Лавка Кукши была самой последней в ряду. На небольшой полянке за ней дорога, которая, попав на торжище, разделилась на несколько ручейков, снова сливалась в одно целое, поворачивала в сторону и текла между теснившихся друг к другу дворов.

Можно было проехаться и по другим рядам, посмотреть, что за товары в ходу у москвичей, но князь решил сделать это в следующий раз и направил коня дальше по наезженной дороге, через посад.

Он ехал, не торопясь, рассматривая дома, укрывшиеся за невысокими заборами, поглядывая на горожан, то и дело попадавшихся навстречу и поспешно склоняющих перед ним головы. Видел князь избы неказистые и какие‑то неухоженные дворы, из которых посмотреть на него выходили угрюмые мужики и неприветливые бабы. Однако Михаил Ярославич с удовлетворением отмечал, что все‑таки чаще встречает он людей с добрыми, открытыми лицами, а среди увиденных построек много крепких, хоть и не таких больших, как у ворот детинца или на Великой улице.

«Наверняка в другую пору здесь грязь непролазная, — едва не произнес вслух князь, но, глядя на посад, укрытый чистым снегом, раздумал, решив, что, может быть, он ошибся и растаявшие весной сугробы не превращают узкие улицы в непроходимое болото. — Поживем — увидим, — сказал он себе и, проехав мимо избы, смотревшей на мир кривыми оконцами, свернул на соседнюю улочку.

Там перед князем и его спутниками открылся такой же малопривлекательный вид на небогатые дворы. Михаил Ярославич, вдоволь наглядевшись на посадские строения, стеганул плеткой Ворона. Конь пронесся мимо убогих жилищ, обогнул стороной торжище и уж было направился к видневшимся невдалеке распахнутым воротам детинца, но князь направил его по той улице, по которой два дня назад дружина вошла в Москву.

Княжеские спутники старались не отстать от князя, который, ничего не говоря, поворачивал то в одну, то в другую сторону.

Посадник видел в этом молчании дурной знак. «Что‑то не по нраву пришлось князю в посаде, уж лучше бы по торгу гулял», — думал он огорченно.

Добравшись почти до середины Великой, Михаил Ярославич резко осадил Ворона, так что ехавшие за ним едва не налетели на князя, а тот как ни в чем не бывало шагом пустил своего коня по широкой улице. Встречные, увидев князя, сторонились, быстро направляя свои сани с накатанной дороги в сторону, и, спешно стянув шапки, принимались отвешивать поклоны. Конские подковы иногда постукивали по обнажившейся кое–где бревенчатой мостовой, а потом снова громко скрипели по слежавшемуся снежному насту.

Не доехав до конца Великой, князь свернул в какой‑то проулок, спускавшийся к замерзшей реке, и продолжил путь вдоль нее. По узкой, проложенной в сугробах дорожке, на которой еле–еле хватало места для двух всадников, он направился к высившемуся вдали холму, увенчанному крепкими сосновыми стенами.

— Наконец‑то Москву лед сковал, — посмотрев на белое ровное поле, заметил посадник, которому уже невмоготу было терпеть тягостное молчание.

Еще на прошлой неделе Василий Алексич объезжал со своими людьми берега Москвы–реки, и уже тогда темная вода была скрыта крепким льдом. Этой зимой она все никак не хотела замерзать. Мужики успели даже проложить санный путь на другой берег, как вдруг начиналась оттепель, и на ледяном поле неожиданно появлялись большие темные пятна, днем в промоинах поблескивала черная вода, которую лишь ночью затягивала тонкая непрочная корка. Но теперь даже проруби, из которых таскали воду и в которых бабы полоскали белье, ночью так замерзали, что утром приходилось вновь орудовать ломами.

— А река‑то широка, — решил поддержать разговор воевода, которому тоже надоело ехать молча, — это, видно, про нее нам Никита говорил, что она шире Клязьмы будет.

— Да–да, широка, — с радостью подхватил посадник, — и сильно глубока местами да извилиста. Будто змеем по земле ползет, то в одну сторону повернет, то — в другую.

— А что на том берегу никто не селится? Али все к заборолам прижаться хотят? — спросил воевода заинтересованно, махнув зажатой в руке плетью в сторону пустынного снежного пространства, раскинувшегося за замерзшей рекой. — Вижу, места там совсем необжитые. Вдали только несколько дымков к небу тянутся.

— Что верно, то верно, всякий знает: за стенами крепче спится. Вот и лепятся к ним поближе, дабы в случае нужды защитили, — ответил посадник, довольный тем, что удалось вовлечь в беседу хоть одного человека. Посмотрев на спину князя, который, кажется, и не слышал ничего, Василий Алексич сказал чуть громче прежнего, надеясь, что слова его заинтересуют и молодого московского правителя: — Окрест Москвы немало и старых весей, деревенек, людишками на месте спаленных отстроенных, и починки тоже есть, как не быть. Как скажет князь, объедем их, все сам тогда, Егор Тимофеевич, и увидишь. А что на том берегу никто не селится, так этому причина есть — больно хлипок он, болотист, вода его по весне заливает и стоит долго.

— Тогда понятно, — кивнул воевода, внимательно вглядываясь в открывавшиеся перед ним просторы. Теперь их не загораживали постройки и заборы, и на ярком солнце все окружающее выглядело особенно привлекательно.

Воеводе, в отличие от посадника, было не в тягость княжеское молчание. Он привык к этому, хорошо зная, что князь бывает временами не в меру разговорчив, даже болтлив, но иногда чуть ли ни в течение целого дня может не проронить ни слова. Теперешнее молчание, как понимал воевода, объяснялось тем, что Михаил Ярославич пытался в уме подсчитать, насколько велик его город. Он и сам поначалу решил считать сажени, но очень скоро сбился со счета и бросил это занятие.

Облюбовавшие берег Москвы–реки неказистые дома, хозяева которых жили за счет своего ремесла, постепенно сменились более солидными постройками, скрытыми от посторонних глаз крепкими оградами, за ними виднелись лишь крыши и заиндевевшие кроны яблонь. Тропа, вившаяся между сугробов, стала заметно шире, теперь по ней можно было ехать в ряд не двум, а четверым всадникам, но, несмотря на это, люди князя все так же двигались парами, посматривая по сторонам и тихо беседуя.

Казалось, они совсем недавно выехали с княжеского двора, а солнце уже заметно сместилось к закату. Заостренные края высившихся на холме заборол упирались в белесое небо. Яркий голубой цвет небосвода словно полинял, сделался каким‑то блеклым и, по мере того, как светило двигалось к горизонту, все больше окрашивался в золотисто–желтые тона.

Воевода заметил эту перемену, подумал, как короток зимний день: не успеешь оглянуться, а на дворе уже сумерки. «Вот так и жизнь человеческая, — пришла ему на ум горькая мысль, — вчера на свет появился, а уж скоро в обратный путь собираться». Он незаметно вздохнул, удивившись, что такие мысли все чаще стали посещать его, вытер заскорузлым пальцем слезинку, невесть откуда появившуюся у переносицы, а потом быстро огляделся, желая убедиться в том, что его неожиданная слабость не привлекла внимания посадника. Василий Алексич, кажется, прислушивался к разговору, доносившемуся сзади, воевода сразу успокоился и тоже напряг слух.

— Я бы от зайца верченого не отказался, — мечтательно говорил в этот момент Никита.

— Да щей бы пожирней с пряжеными[43] пирогами, — поддержал сотника Демид.

— А потрошок гусиный? — продолжил Никита.

— Тьфу, Никитка, на грех наведешь, и так в животе бурчит, а ты тут со своими разговорами! — оборвал приятеля сотник. — Погодить не можешь, что ли? Вон уж ворота видать.

— А ну как князь еще куда–нито задумает свернуть? — возразил тот.

— Наше дело маленькое. Сам знаешь: куда он скажет — туда и пойдем, не нам дорогу выбирать. Так что терпи да помалкивай. А то ишь ты, уж и слюни потекли от разговоров, — проговорил мрачно Демид и замолчал.

Однако не только у сотников появились мысли о сытном обеде. Князь, нагулявшись вволю, насмотревшись на город и людей, тоже начал подумывать о застолье. Решив, что пора возвращаться в палаты, Михаил Ярославич обернулся, нашел взглядом Никиту, который без слов понял князя и, обогнав воеводу и посадника, быстро приблизился к нему.

— Поспеши‑ка в город, передай Макару, пусть столы накрывают. Мы скоро будем, — приказал князь.

Никита кивнул, стеганул коня, который во весь опор понесся к воротам, видневшимся в конце дороги, поднимавшейся на бугор. Демид сразу понял, о чем шел разговор между князем и сотником, обрадовался своей догадке, которую князь не замедлил подтвердить.

— На сегодня, думаю, хватит гуляний, — сказал Михаил Ярославич, обращаясь к своим спутникам, — чай, не в последний раз. Да и в палатах наверняка нас уж заждались. Как бы пироги не зачерствели, — усмехнулся он довольно. — Так что путь наш лежит в детинец.

«Ишь ты, вроде весел, а всю дорогу слова не проронил, будто недоволен чем. Поди тут разгадай, о чем его мысли, — подумал посадник. — Надо будет ка$1‑$2$3с воеводой поговорить, он его нрав лучше знает, а то так и впросак немудрено угодить или, того хуже, — в опале оказаться. Надо мне это на старости лет?

Вот только улучить момент, когда сам воевода приветлив будет. У него, как видно, тоже нрав суровый, да и на слова он больно скуп».

Настроение у Михаила Ярославича и в самом деле часто менялось, особенно в последнее время. Он все никак не мог свыкнуться со смертью отца, погибшего не так, как подобает воину — на поле брани, а от зелья, полученного из рук ненавистного противника. Не мог свыкнуться молодой князь и с участью побежденного, гордость его не позволяла, даже мысли не допускала о том, что он когда‑нибудь, так же как отец — а теперь и старшие братья — отправится выпрашивать у хана права на свои же земли. Князь Михаил не понимал их, не мог и не хотел понять их действий, может, каких‑то скрытых от него помыслов и потому при одном воспоминании об отце и братьях становился раздражителен. Как ни старался он отвлечься от черных мыслей о хане и Орде, действительность вновь и вновь напоминала о них.

Не по душе пришлась поначалу и Москва, однако после сегодняшней прогулки он присмотрелся к городу и людям и нашел подтверждение своим ночным мыслям. Действительно, все не так уж и плохо.

«Город хоть и мал, да люди в него тянутся, не ушли в другие земли, как в иной раз бывало, не бросили пепелища — отстроились. Даст Бог, разрастется Москва. Конечно, не достичь ей славы Владимира, не быть стольным городом, но уж тут ничего не поделаешь», — размышлял князь под громкий хруст и скрип, доносящийся из‑под копыт лошадей, которые бодро вышагивали по слежавшемуся снежному насту.

Уже совсем небольшое расстояние отделяло князя и его людей от ворот детинца. Кони, словно почуяв дом, зафыркали, задышали громко, а Ворон без повеления седока даже немного ускорил ход, правда, князь этого не заметил. Михаил Ярославич, глянув в сторону дороги, уходившей к торгу, вдруг заметил девушку, которая показалась ему удивительно похожей на ту, что он встретил здесь утром. Князь словно опять увидел перед собой нежное девичье лицо, залитое румянцем, и большие темные глаза, в которых можно было утонуть, как в черном бездонном омуте. Он улыбнулся, заранее радуясь новой встрече, но, когда приблизился к незнакомке, оказалось, что он обознался. Девушка, шедшая ему навстречу, тоже была очень мила, но чуть ниже ростом, а разрез темных глаз говорил о том, что в роду ее наверняка были половцы–степняки. Улыбка исчезла с княжеского лица, разочарованный, он еще раз скользнул взглядом по девичьей фигуре и, подогнав коня, поспешил к воротам.

«Вот заноза! — думал с удивлением князь. — Разве мог я предположить, что запомню ее лицо, а вот, подишь ты, запомнил. Обрадовался, расплылся опять — ан мимо! Не она! Где ж мне теперь ее искать? Спросить у кого? Ишь, что надумал! У кого спросишь? У посадника? А может, она и не из посадских? А вдруг она мужняя жена? Да нет! Не похоже на то!» — быстро постарался отогнать он неприятную мысль.

Михаил Ярославич никак не мог решить, что же делать дальше, снова удивляясь себе и думая, как такое с ним могло приключиться. Весь день он даже не вспоминал про девушку, казалось, не придал этой встрече совсем никакого значения, но лишь только увидел похожую девицу, как из глубин памяти сразу же всплыли заветные черты, и сердце гулко заколотилось в груди. Он не знал, как поступить, — не обращаться же, в самом деле, к посаднику за помощью, — однако, немного поразмышляв, решил, что будет сам исподволь вести поиск. Наверняка в небольшом городе рано или поздно удастся встретить приглянувшуюся ему незнакомку, и уж тогда он обязательно узнает о ней все. Он сразу успокоился и повеселел, предвкушая неминуемую встречу с девушкой.

Ворон резво нес хозяина к новому дому. Князь, вовремя оторвавшись от своих дум, успел повернуть коня, направившегося к резному крыльцу княжеских палат, в сторону гридницы, где уже были накрыты столы.

Окруженные клубами пара, раскрасневшиеся от усилившегося к вечеру мороза вслед за Михаилом Ярославичем ввалились его спутники в натопленную гридницу. С шумом уселись они за накрытыми столами и, подняв тост за здоровье князя, с превеликим удовольствием принялись за еду. Немного насытившись, разомлев от тепла, от горячей пищи и хмельных напитков, они принялись вспоминать увиденное на торжище и в посаде.

Михаил Ярославич с нескрываемой радостью посматривал на товарищей, в душе гордясь тем, что теперь сам как радушный хозяин может потчевать дорогих гостей, может карать недругов и жаловать друзей.

7. Важное дело

Закончилась неделя, потянулась другая, третья.

Изо дня в день приходилось князю и его людям заниматься будничными делами. Обычные княжеские заботы были пока Михаилу Ярославичу в новинку, он с искренним интересом вникал во все мелочи, старался ничего не упустить, строго требовал отчета и от посадника, а особенно — от сотников.

У воеводы работы, как казалось, было меньше, чем у всех. Егор Тимофеевич везде сопровождал молодого князя, который хоть и редко обращался к нему за советом, но требовал, чтобы старый наставник, давно сделавшийся для него самым близким человеком, всегда был рядом.

Воевода отлучаться никуда и не собирался. Он, в отличие от других дружинников, не думал обзаводиться своей усадьбой. Жилье, отданное князем в его распоряжение, старого воина вполне устраивало, а потому он с удовольствием наблюдал, как повел дело Михаил Ярославич, и когда видел в том необходимость, как бы невзначай подсказывал ему возможный выход из затруднительного положения.

«Отцовская хватка у князя! Многому научился, пока в помощниках у Ярослава Всеволодовича ходил. Если так же дальше дело поведет и власть из рук не выпустит, многого достичь сможет, — думал воевода, но, зная изменчивый нрав своего бывшего воспитанника, каждый раз с горечью добавлял: — Лишь бы к делам не охладел».

Как в воду глядел воевода: Михаила Ярославича нет–нет да и одолевали тяжелые думы. Правда, князь все так же дотошно выспрашивал сотников о том, как идет обустройство младшей дружины, внимательно выслушивал близких бояр, которые обращались к нему с просьбами выделить приглянувшиеся земли под усадьбы, однако иногда, отведя взгляд от лица говорившего, неожиданно для себя вспоминал оставленный Владимир, а то вдруг прямо перед собой видел темные девичьи глаза.

Вновь и вновь Михаил Ярославич думал о том, что Москва слишком мала для него и дела, которыми он занят, вовсе не княжеские — их бы впору посаднику или боярам поручить, а самому в поход отправиться, с врагом сразиться. Но не велика его дружина, да и враг всех людей русских слишком силен — не подступиться к нему.

Мал городок, но и в нем никак не удавалось князю разыскать пришедшуюся ему по нраву девицу — та будто в воду канула. Он уж подумывал о том, что, может быть, незнакомка оказалась в Москве случайно: приехала к кому‑нибудь погостить, а потом отправилась восвояси. Порой, когда он, лежа на мягкой перине, вглядывался в темный потолок, на который горящая лампадка отбрасывала слабые блики, ему казалось, что девушка просто привиделась, что на самом деле ее вовсе не было. Однако утром он, даже не отдавая себе в том отчета, опять отправлялся на поиски.

Теперь его сопровождали всего пять–шесть гридей, а иногда он и вовсе отправлялся на прогулку вдвоем с воеводой или с кем‑нибудь из сотников, все чаще отдавая предпочтение веселому, говорливому Никите. Правда, однажды Егор Тимофеевич, найдя подходящий момент, сказал князю, что поступать ему так не следует.

— Вспомни, отец твой хоть раз выезжал куда‑либо без гридей? — спросил он и, понимая одну из причин, по которой молодой князь предпочитает обходиться без охраны, продолжил назидательно: — Не было такого, сам знаешь. А Ярослав Всеволодович не из робкого десятка человек был! Разве не учил он тебя, что князьям негоже одним среди черни разгуливать! Вовсе не из‑за того, что страшится князь чего‑либо, а потому, что гриди да дружина с боярами — знак, что прямо указывает на его величие, на превосходство над всеми другими смертными.

Наставление на Михаила Ярославича не подействовало. Он сам знал все, о чем ему говорил воевода, но просто не хотел таскать за собой по узким улочкам своего маленького городка хвост из десятка человек. Князь с удовольствием отправился бы на прогулку и вовсе без сопровождения, но он понимал, что это уж точно было бы нарушением издавна заведенного порядка, с которым волей–неволей приходилось считаться.

Чуть ли не каждый день Михаил Ярославич наведывался на торговую площадь, где почти все привыкли к княжеским выездам, и только смердам из дальних весей, выбравшимся в Москву за нужным товаром, это было внове, и они, оставив свой скарб, раскрыв рты глазели на молодого властителя.

Князь ездил между рядов, приглядывался к встречным женщинам, иногда вступал в беседу с торговыми людьми. Среди них, к своему удивлению, он заметил гостей, прибывших из дальних земель. Михаил Ярославич их дотошно выспрашивал, интересовался, откуда прибыли, долог ли был их путь и по каким местам пролегал, а главное — чем привлекла гостей Москва, приедут ли они в другой раз.

Как оказалось, два ганзейских[44] купца только три дня назад добрались до удела Михаила Ярославича. На время оставив торговлю в Великом Новгороде, они, зная о Москве от побывавшего в этих краях товарища, решили сами все получше разузнать да выведать, как и чем идет здесь торговля, предложить свой товар. Объясняться с ганзейцами было очень трудно. Они хоть и не единожды наведывались и в Великий Новгород, и в Псков, а русских слов знали очень мало — и князь, не удосужившийся обзавестись толмачом, с трудом их понимал.

Зато смуглый торговец, ежившийся от морозца, который сквозь лохматую овчину пробирался к его худому телу, привыкшему к жаркому солнцу, был не в меру разговорчив.

В первое свое посещение торжища Михаил Ярославич приметил только его товар и лишь спустя несколько дней познакомился с самим обладателем восточных сокровищ. Джафар, как он рассказал, приезжал в Москву уже трижды, но обычно наведывался в город только в теплую пору, с первыми холодами отправляясь на родину, в Харасан. На этот раз из‑за болезни, неожиданно подкосившей его перед самым отъездом, он не смог присоединиться к старшему брату, который давно облюбовал торг в Великом Новгороде, и перед первым снегом уехал домой за товаром. К счастью, брат оставил кое‑что из непроданного, и теперь Джафар, который побоялся в одиночку двинуться в путь по заснеженной чужой земле, мог хоть с какой‑то пользой коротать время. Обо всем этом гость, то и дело прикрывая рот большим цветастым шелковым платком, сообщил князю. Говорил он быстро, но Михаилу Ярославичу рассказ его, который изобиловал незнакомыми словами, был все же понятен.

Глядя на страдающего от холода торговца, отважившегося на трудное дальнее путешествие лишь ради того, чтобы порадовать жен и девиц чудными самоцветными камнями и дивными украсами, князь вспомнил сказки матери о дальних заморских странах, в которых никогда не бывает зимы. Он даже подумал о том, что как‑нибудь обязательно пригласит торговца в свои палаты, чтобы еще раз услышать все эти удивительные истории о лесах, где растут диковинные цветы, и под высокими деревьями с огромными листьями ходят чудовища с огромными белыми клыками. Поглядев на разложенные на прилавке переливчатые платки из тончайшей камки, бусы и колечки, князь с горечью вздохнул, вспомнив о так и ненайденной незнакомке, и, вспрыгнув в седло, отправился дальше.

Посад князь изъездил вдоль и поперек, уже знал всякий самый малый закоулок. Однако особенно часто направлял он коня к берегу реки, объезжал холм, на котором высились стены детинца. Отсюда, от реки, они выглядели неприступной преградой.

«Эх, кабы на самом деле‑то так! — думал он, задрав голову и глядя на заостренные края стены. — Хоть и высоки прежние заборолы были, но сжег их враг и город взял. Вот если бы из камня преграду сложить — вот это дело! Уж она бы точно не по зубам врагу пришлась!»

— Эх, людей бы мне побольше! — неожиданно произнес вслух князь мечтательно.

— О чем это ты? — спросил Никита.

— Да вот думаю, как хорошо было бы стену каменную сложить, — пояснил Михаил Ярославич, поняв, что его сокровенные мысли невольно вырвались наружу.

— Да–а, — протянул сотник, — сильна защита была бы! Да вот только сколько людей для этого надобно, да к тому же на такую затею не один год может уйти, — махнув безнадежно рукой, добавил он.

— Думаешь, я того не понимаю? — откликнулся Михаил Ярославич. — Сил здесь столько потребно, сколько во всем моем княжестве не сыщется, да и у самого великого князя наверняка теперь на такое дело силенок не хватило бы.

— Это уж точно, — с готовностью подтвердил Никита и, не удержавшись, спросил: — От кого обороняться‑то будем, княже?

— А что, разве не от кого? — с горячностью быстро ответил собеседник, почувствовав в вопросе какую–то насмешку. — Думаешь, если татары восвояси ушли, то уж больше не придут? А может быть, еще и дары нам пришлют из Орды? Пришлют! Уж точно, пришлют! Только не злато–серебро, а стрелы быстрые да мечи острые. Сожрет племя бесчисленное все запасы, да награбленного и дани мало кому покажется, и двинутся снова тумены на нашу землю. А у нас что? Ворота нараспашку! — Князь на мгновение широко раскрыл объятья, а потом сжал кулаки и ударил ими друг о друга. Помолчав немного, он с горечью добавил: — Не верю я в замирение! Не верю.

— Я тоже не верю, — серьезно проговорил Никита.

— А кроме татар, разве нет у нас врагов? — словно не слыша сказанного, продолжил князь. — Только слабость нашу почуяли, сразу со всех сторон полезли. Литва разве про набеги забыла? Вон рыцарей брат уж как бил, а ведь и они никак не угомонятся. Им волю дай, они и к Владимиру придут. А ты спрашиваешь, от кого оборону держать!

— Прав, прав ты во всем, Михаил Ярославич! — поспешил вставить слово сотник и, пытаясь замять свою невольную вину, стал оправдываться: — Я ведь шутки ради про оборону‑то спросил, а ты… Разве ж я не понимаю, что без крепких стен городу не выстоять, а уж что врагов у нас без счета, так это, кажется, знает любой малец, лишь от подола материнского оторвется.

— Так‑то лучше, но впредь по серьезному делу не скоморошничай, — примирительно кивнул князь и, стряхнув ладонью снег с черной конской гривы, сказал спокойно: — Все на сегодня, держим путь к палатам.

Дома князя ждало известие. Не успел он переступить порог, как Макар сообщил, что в горнице его дожидаются воевода с посадником, с которым пришел и какой‑то вятший.

— Что тут у вас стряслось? — спросил как можно бодрее князь, понимая, что по пустякам в неурочное время его беспокоить никто не стал бы. — Говорите, слушаю, — сказал он и, скинув корзно на руки следовавшему за ним Макару, растирая ладонями раскрасневшееся на морозе лицо, пошел к столу.

— Пусть Василь Алексич говорит, — перехватив взгляд князя, обращенный к нему, произнес покашливая воевода, который вместе со всеми спешно поднялся с лавки, едва услышав за дверью голос Михаила Ярославича.

— Ну, так что тут стряслось? Не по пустякам же вы здесь совет собрали? — теряя терпение, спросил князь, уставившись на посадника, который от неожиданно холодного приема немного оробел.

— Может, для кого и пустяк, а для нас — дело серьезное, — проговорил Василий Алексич, стараясь ничем не выдать обиды, вызванной словами князя, которые показались ему несправедливыми. — На людей наших, что хлеб в Москву везли, ватага бродней напала. Из всего обоза только одни сани и ушли. И что еще важно: ироды, почитай, у самого Кучкова поля напали‑то. Страх совсем потеряли, уж не по лесам озоруют, а того и гляди, в посаде объявятся!

— Да, это дело важное, — проговорил, успокаиваясь, князь. Он еще плохо представлял себе, где находится это самое Кучково поле, о котором вел речь посадник, однако сообразил, что оно где‑то совсем недалеко, и, не желая выдать своего незнания, спросил заинтересованно: — А где же теперь бродни? Может, впрямь уже по посаду гуляют?

Воевода и посадник переглянулись. Со времени прибытия в Москву князь еще ни разу не говорил так со своими приближенными. Оба они почувствовали в вопросе не только насмешку, но и какую‑то скрытую угрозу и теперь, потупив головы, молчали.

Прервал напряженную тишину Мефодий Демидыч, который стоял у стены, закрытый от сурового княжеского взгляда широкой спиной воеводы, и оказался невольным свидетелем неприятного разговора. Он проклинал себя за то, что поддался на уговоры Василия Алексича и пришел к князю, которому предстояло выслушать такое неприятное известие. Однако и отказаться от приглашения посадника он не мог — ведь сам прибежал к нему, как только узнал о случившемся, потом они вместе обсуждали, что делать. Теперь, услышав вопрос князя и думая, что знает ответ на него, Мефодий решился обратиться к Михаилу Ярославичу.

— Дозволь, князь, слово молвить, — сказал он каким‑то чужим, сиплым голосом.

— Это кто там? — спросил князь, вглядываясь в человека, стоящего в тени.

— Я это, Михаил Ярославич, Мефодий, Демидов сын. Прости, коли что не так. Виноват, — проговорил купец, и поскольку князь его не прервал, он кашлянул в кулак, пытаясь избавиться от сухости в горле, и поспешил продолжить свою сбивчивую речь: — Ушли тати, но недалече, еще можно их нагнать.

Князь, воевода и посадник с некоторым удивлением смотрели на раскрасневшегося толстяка, который, оторвавшись от темной стены, подошел ближе к столу и теперь, глядя то на Михаила Ярославича, то на Василия Алексича, а то уставившись в пол, говорил, нервно перебирая концы кожаного пояса.

— Чего им бежать‑то, они погони не ждут, да и вряд ли они с такой обузой куда двинутся, у них теперь запасов, почитай, да весны хватит. Небось пируют где‑нибудь неподалеку. Если не мешкать, то всех полонить можно.

— Ишь ты, разумный какой выискался, — перебил разговорившегося купца воевода. Ему было досадно, что не он первый догадался о такой простой причине, по которой грабители не смогут уйти далеко, а потому решил вставить и свое слово: — Это все мы и без тебя знаем, князь ведь не о том спрашивал, он знать хотел, где теперь бродни!

— Ты и впрямь, Мефодий,. поспешил, — поддержал воеводу посадник, решив, что не следует выставлять себя перед лицом князя несмышленышем, но не сумел остановиться на этом замечании и с неожиданной едкостью в голосе добавил: — Знамо дело, о своем добре печешься!

Купец, никак не ожидавший таких нападок, стоял молча, а услышав последние слова посадника, даже рассердился не на шутку, покраснел и, пригнув голову, будто готовясь к схватке, произнес все тем же хриплым голосом:

— Там, Василий Алексич, не только мое добро, как ты хорошо знаешь! Из‑за своего я бы шум не стал поднимать, где наше не пропадало, да и урон мой совсем невелик. Меня люди прислали! И о том тебе тоже ведомо, — говорил купец, глядя на посадника исподлобья, — ведомо тебе и то, что всполошились мы не попусту, хоть и жалко нам добра, а о городе да о посаде печемся. Едоков‑то нынче поприбавилось!

Князь, до этого молча наблюдавший за вспыхнувшей перебранкой, решил, что пора, пока все не перессорились, положить ей конец.

— Не горячись, Мефодий Демидыч, — кладя руку на плечо купца, сказал он примирительно, — верю, если б душа у вас о деле общем не болела, не стали бы вы князя тревожить. Так ведь, Василий Алексич? — обратился он к посаднику.

— Так, так, Михаил Ярославич! — поспешно закивал посадник, понимая, что зря обидел купца.

— А раз так, то давайте‑ка вместе думу думать, как будем ватагу догонять, — сказал князь. Усевшись за стол и дождавшись, пока рассядутся гости, он проговорил твердо: — И перво–наперво уразуметь вам надобно, что дело тут не в обозе, не в хлебе, а в том, что должны все в княжестве моем знать, что есть теперь у них защита, есть князь, который в обиду никого не даст.

В ответ на эти слова собравшиеся дружно закивали.

Разговор был совсем не таким долгим, как ожидали пришедшие на совет к князю. Михаил Ярославич, быстро разобравшись, что к чему, велел вызвать к себе Василька, сотня которого спозаранку должна была быть готова к выступлению. Несмотря на нескрываемое желание воеводы отправиться на поимку татей, князь оставил его в городе, поручив следить за порядком. Посаднику же надлежало еще до утренней зари прибыть к княжеским палатам.

Пока князь говорил, Мефодий спешно прикидывал в уме, что взять с собой и на каком коне отправиться в путь, однако Михаил Ярославич, переведя взгляд на его тучную фигуру, поручил ему выбрать из пострадавших от грабежа того, кто посмышленее да помоложе, коротко рассказать ему о предстоящем походе и времени сбора. На том и разошлись.

Оставшись один, князь потер руки и широко улыбнулся. Все время разговора он пребывал в радостном возбуждении и вынужден был скрывать свои чувства, чтобы не дать понять приближенным, насколько рад этому неожиданному происшествию. Наконец‑то дело! Хоть и невеликое, но все‑таки нужное дело.

Проводив взглядом гостей, князь походил из угла в угол и вдруг ощутил, что голоден. За делами он совсем забыл о еде, и теперь, когда напряжение немного спало, молодой организм сразу же напомнил о себе. Не успел Михаил Ярославич даже подумать о том, чтобы кликнуть Макара, как тот уже оказался перед ним и, указав в сторону малой горницы, быстро сказал, опередив вопрос: «Стол, княже, там накрыт».

«Может быть, надо было и гостей попотчевать, — раздумывал князь, поедая жареного леща, политого брусничным взваром и вспоминая, как отец вел за накрытым столом разговоры с прибывшими к нему на поклон людьми. Однако, отпив из большой чаши квасу и поняв, что наконец‑то насытился, князь решил, что и так все само собой вышло, как надо, — ведь не на пир они шли, а для важного разговора. Это у меня с утра маковой росинки не было, а гости незваные наверняка не голодными ко мне пожаловали. К тому же за едой да выпивкой засиделись бы до утра и ничего бы не решили, а так время на сборы осталось».

Князь тяжело поднялся из‑за стола и направился в опочивальню. Едва он открыл дверь, как увидел метнувшуюся к нему тень. Девушка быстрыми движениями помогла князю снять рубаху, а когда он уселся на край постели, стянула с него сапоги и застыла в ожидании.

— Ступай к себе, Меланья, — сказал он недовольно, отмахнувшись от девушки, как от назойливой мухи, — не до тебя.

Девушка то ли поклонилась, то ли кивнула и неслышно выскользнула за дверь.

Подложив руки под голову, князь уставился в потолок, собираясь еще раз обдумать, как будет действовать завтра, но в голову лезли какие‑то посторонние мысли, и через некоторое время он уже пожалел, что выгнал Меланью.

Михаил Ярославич приметил крепкую, улыбчивую девушку еще во Владимире, где в великокняжеском тереме жилось ему привольно и сытно, и вот теперь вместе с другими работниками она приехала с ним в неведомую Москву.

Шли дни, а молодой московский правитель, озабоченный своими делами, кажется, вовсе забыл о Меланье. Она искала любую возможность, чтобы попасться ему на глаза — этим только вызвала насмешки немолодой стряпухи, с которой они устроились в подклети в одной тесной горенке, — а князь словно совсем не замечал ее.

Как подозревал Михаил Ярославич, вновь их свел Макар, который вспомнил о Меланье, заметив, как тоскует в одиночестве его покровитель. Не прошло еще и двух недель с той ночи, как она впервые появилась в княжеской опочивальне.

Случилось это после дружеского застолья, на котором князь позволил себе выпить лишку и изрядно захмелел. Он даже не помнил, как очутился в своих палатах, только там и пришел в себя, почувствовав, как чьи‑то сильные руки ловко справляются с его неповоротливым телом. Приоткрыв веки, он в полусумраке увидел знакомое девичье лицо, склонившееся над ним, и глаза, с любопытством уставившиеся на него. Князь словно очнулся, вмиг обхватил горячее податливое тело, что есть силы прижал его к своей груди и тут же подмял под себя. Меланья, кажется, только этого и ждала, и потом, когда Михаил Ярославич уже забылся в сладком изнеможении, она, истосковавшаяся по его ласкам, все еще покрывала его лицо и тело жаркими поцелуями.

«Нет, не до ласк сегодня, завтра день важный, да и вставать уже скоро», — подумал князь, отгоняя блудливые мысли, и, повернувшись на бок, почти сразу уснул.

Отряд, которому предстояло отправиться на поиски бродней, собрался у княжеских палат еще затемно. Приехал в сопровождении двух холопов и посадник, от которого не отходил крепкий рыжебородый мужик, придерживавший под уздцы гнедую кобылу. Ожидали только князя, который не замедлил явиться. Поприветствовав всех с крыльца, он ловко вскочил в седло и направил своего любимого вороного коня к воротам.

В предрассветном сумраке отряд, сопровождаемый редким нестройным лаем собак, довольно быстро миновал посад, потревожив его обитателей, которые досматривали последние сны.

С интересом, словно видел впервые, князь всматривался в очертания домов, которые этой порой будто были погружены в жидкий молочный кисель и выглядели как‑то таинственно.

Наезженная дорога была лишь слегка припорошена снегом, а вдали, там, куда направлялся князь со своими людьми, темнела рваная полоса приближающегося с каждым шагом леса. Верхушки самых высоких деревьев, вытянувшихся, кажется, к самому небу, вот–вот должны были поймать первые лучи солнца, которое все никак не могло пробиться сквозь предутренний туман.

Отряд двигался споро и в село, через которое пролегала дорога, вошел как раз в тот момент, когда из‑за макушек выкатился белый солнечный диск.

— Вот и Кучково, — услышал князь за спиной чей-то голос.

Московский правитель не предполагал, что бывшие владения знаменитых кучковичей находятся так близко от города, и теперь недоверчиво оглядывался по сторонам.

— Слышал я, Василь Алексич, что у боярина Кучки были села большие и богатые, — обратился он к посаднику, перехватив его взгляд, не в силах сдержать своего разочарования от увиденного жалкого зрелища.

— Когда–ж то было! Аж при Юрии Владимировиче! С тех пор сколько воды утекло, сколько лет минуло! Наверняка и до наших дней села бы простояли, так после Батыя–хана не одни они в прах обратились, — пояснил собеседник и, увидев, как князь недоверчиво покачал головой, добавил: — Правда, и на пепелищах людишки обустраиваются потихоньку, не уходят далеко от мест, предками нашими облюбованных. Видишь, дымки за рекой Неглинной, — воевода показал рукой налево, туда, где за скрытой под толщей льда и снега рекой, за реденькими рощицами, к небу тянулись тонкие серые полоски, — да и за этим Кучковым полем, за урочищем, там, впереди, куда мы путь держим, стоят села давно обжитые. Ты и сам, княже, увидишь, что они поболе этого будут. А здесь что, — скривил он лицо, — притулились людишки у дороги, вот и весь сказ.

В это время, миновав сельцо, казавшееся в эту раннюю пору вымершим, дорога подошла к самому лесу, и отряд, во главе которого рядом с сотником и двумя дружинниками ехал тот самый рыжебородый мужик, замедлил ход. Как только последний всадник скрылся за деревьями, сразу в нескольких дворах тихо скрипнули едва приоткрытые ворота, из‑за которых осторожные жители наблюдали за передвижением вооруженного отряда.

Кое‑как стряхнув с себя снег, сорвавшийся с ветки от неловкого движения птицы, потревоженной людьми, князь кивнул собеседнику понимающе, проговорил тихо «да, да» и опять надолго замолчал. Посадник, с беспокойством воспринимавший княжеское молчание, к которому никак не мог привыкнуть, пытался угадать, что на этот раз оно означает, чем может обернуться, и в конце концов задумался о превратностях судьбы. Как ни странно, князь думал о том же.

«Вот ведь как Господь распорядился, — размышлял он, — приглянулись князю богатые владения Степана Кучки, и сгинул род боярина, оставив по себе только имя. Окрестили не зря Юрия Владимировича Долгоруким, немало земель прибрал и здесь неплохой кус ухватил. Вот только плату за него пришлось платить сыну и роду его».

Князь Михаил вздохнул и, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, стал пристальнее вглядываться в лесную чащу. Однако он, видимо, слишком хорошо усвоил уроки матери, не запамятовал ее рассказы о давно минувших днях. Вот и теперь, вспомнив некогда потрясшую его воображение историю о смерти Андрея Юрьевича[45], сына Долгорукого, он снова погрузился в размышления о странных совпадениях и поворотах, которыми полна человеческая жизнь.

«Остается только дивиться тому, что не помогло христолюбивому князю от возмездия уйти и то, что женил его отец на Улите, дочери убитого боярина. Не спасли от кары небесной за грех отца ни злато, ни серебро, ни каменья драгоценные, коими Андрей украшал храмы, по своему велению возведенные. Эх, воевода; наверняка за мысли такие попенял бы, — князь живо представил хмурое лицо старого воина, — сказал бы, что не в отцовских грехах дело и кара не за них, сам, мол, не греши, зла людям не делай, и тогда они с доброй стороны откроются. Может, оно и так, но вот всегда ли за добро добром отвечают? Может, просто неискренним было то раскаяние, ежели Бог и его не спас, и всех трех сынов, что родила ему Улита, прибрал? Ведь даже младший, что один отца пережил, и тот потомства не оставил. Угла своего не имел, по чужим краям скитался, и новгородцы показали ему путь из своих владений, и Всеволод[46] племянника удела лишил, выгнал с Руси. Может, потому и носило Юрия[47] по землям разным, что ему суждено было за дела деда сполна ответить? Даже до грузинского княжества добрался, мать сказывала, что женился на тамошней великой княжне, и власть у нее не раз пытался отнять, но не удалось, так и сгинул в той дальней стороне, могилы даже не оставив».

Неизвестно, куда бы завели князя воспоминания, но неожиданно ехавшие впереди остановились, и до него словно издалека донесся голос сотника.

— Вот здесь, Михаил Ярославич, ватага и ждала свою добычу, — говорил сотник, указывая обухом плети на будто бы случайно упавшее дерево, перегородившее почти всю дорогу, и подступавшие к ней высокие с поломанными сучьями кусты, уходящие в глубь леса. — Аким говорит, из‑за орешника бродни выскочили на обоз.

Князь внимательно слушал сотника, оглядывая место, и заодно присмотрелся к рыжебородому. Им, как выяснилось, был тот самый «смышленый» мужик, которого взамен себя прислал Мефодий.

Аким при разговоре глядел прямо в глаза, ловко сидел в седле, и по всему было видно, что он не только торговлей промышлял, но и был неплохим воином. Так про себя рассуждал князь, слушая, как широкоплечий крепыш, лицо которого густо обсыпали веснушки, рассказывает о том, что произошло чуть более дня назад на этом самом месте. Говорил он столь складно, что князь даже усмехнулся, подумав, Егор Тимофеевич, сидящий теперь в Москве, наверняка бы поддел знатока, спросил бы с издевкой, что ж, мол, бежали от бродней, коли так хорошо в воинском деле разбирались.

— Так почему ж получилось, что, побросав добро, бежали вы, судя по рассказам твоим, мужи не слабые, от каких‑то бродней? — спросил князь у рыжебородого, который, оказавшись в центре всеобщего внимания, чувствовал себя едва ли не героем.

Каверзный вопрос немного смутил Акима, но молчал он лишь мгновение, а потом, стянув шапку, с достоинством поклонился князю и стал отвечать обстоятельно, нисколько не тушуясь, точно так, как только что говорил с сотником:

— Кто теперь знает, Михаил Ярославич, может, мы бы и не побежали, кабы оружными были. Какая ж битва с голыми руками? Чего зря лезть на пики да мечи острые.

— Это что ж вы, умники, без оружия в путь пустились? Поди, не первый раз добро везете! Неужто о татях слыхом не слыхивали?

— А то как же, слыхали. Знали, что озоруют по лесам. И оружие у нас имелось. Только вот оказалось, что и маловато его было, и достать его не успели, — начал говорить Аким. — Да и не тати, что путников одиноких грабят, напали на обоз — с ними, как ты, князь, заметил, не впервой нам встречаться, — а едва ли не сотня на нас из леса вывалилась. Ну не сотня, так полсотни наверняка будет, — уточнил он сразу же, поняв, что для красного словца слегка преувеличил число противников. — Почитай, все верхом, в доспехах и при оружии — как в бой шли. А мы‑то! Приустали в дороге: торопились, до дому побыстрее хотелось добраться, не заночевали в сельце, где обычно на отдых встаем. Спешили. А в пути‑то из тех, что в середке обоза, кто подремывал, а кто и вовсе крепко уснул. Лошадь‑то сама идет. Дорога знакомая. Не успели передние сани перед поваленным деревом остановиться, как ватага черной тучей из леса налетела. Возниц поскидали, хорошо хоть не убили никого, только поувечили некоторых. Наши‑то, кажись, и не поняли, что случилось, может, потому и живы остались. Кабы мы в драку полезли, наверняка тогда многих недосчитались: бродни со злости кровь нашенскую пустили бы, не пожалели.

— Складно толкуешь, как тебя? Аким? — проговорил князь и, увидев, что мужик закивал в ответ, продолжил: — Это мне все ведомо. Мы из Москвы вышли не сказы твои слушать, а дело делать, а потому, коли заметил, куда они с вашим добром путь держали, показывай, а ежели, бегством спасаясь, не приметил ничего, тогда так и скажи.

— Как же не приметил! — насупившись, ответил Аким, сдерживая готовое прорваться наружу возмущение, порожденное несправедливыми словами князя и невозможностью ответить ему, как он, не задумываясь, ответил бы ровне. — Мы с братишкой только татей увидели, так сразу в объезд саней застрявших пустились, замешкались бы чуток, и самим бы пришлось до города пешим ходом добираться.

— Что ж вас, так и отпустили? Не погнались за вами? Добыча‑то легкая, — спросил недоверчиво князь.

— Да не такая уж и легкая, — буркнул под нос Аким, но князю ответил спокойно: — Почему не погнались, еще как погнались, только не у них одних кони резвые. Брата, правда, мечом достали, но и я обидчика дубиной с коня свалил. Они, видать, побоялись из лесу выйти, вот мы и ушли. Как увидел, что отстала от нас погоня, я за кусты свернул и сразу же лесом поспешил назад. Пока добрался до этого места, тут уж все кончено было, лишь побитые возницы на обочине да вон там, — он махнул в сторону, куда уходила дорога, — возок последний мелькает. — Рыжебородый и дальше бы рассказывал о своем удачном побеге, но вовремя заметил строгий княжеский взгляд и сразу вспомнил, о чем его спросили, и бодро закончил: — Могу одно сказать, Михаил Ярославич, ушла ватага по дороге, в лес не свернула.

— Верно он говорит, — подтвердил сотник, рядом с которым остановились несколько дружинников, только что вернувшихся из леса.

— Пусть сами скажут, — увидев их, приказал князь.

— В бору следы бродни оставили, только когда сюда шли да хоронились чуть подале от дороги, ожидая знака от своих. А вот от саней следов нигде не видно, ни у дороги, ни в чаще. Да и не проехать там саням, местами и конный с трудом пройдет, — ответил молодой дружинник с румяным лицом и едва начавшей пробиваться бородкой.

— А что, Тихон, велика ли, по–твоему, ватага? Может, померещилось возницам, у страха‑то глаза велики? — спросил князь, краем глаза заметив, как покраснел Аким и склонил голову.

— Думаю, Михаил Ярославич, что не меньше пяти десятков, а то и поболе будет, — почти без раздумий ответил Тихон.

— Уверен в том? — недоверчиво спросил князь, впившись взглядом в румяное молодое лицо.

— Уверен, — опять без раздумий ответил дружинник и, чтобы ответ его прозвучал весомее, добавил твердо: — Мы, князь, совет меж собой держали, каждый свое слово сказал.

— Ну что ж, значит, не обманулся Аким и нас в заблуд не ввел, — произнес князь торжественно, — и за то ему благодарность наша, что не побоялся да за броднями, которые иного хищного зверя страшней, проследил да все, как есть, поведал. Даст Бог, накажем мы их, чтобы и другим неповадно было в другой раз московских гостей обижать. — Михаил Ярославич немного склонил голову в сторону Акима, что должно было означать благодарственный поклон, и сказал, обращаясь к сотнику, но слегка повысив голос, чтобы слышали остальные: — Дорога расчищена, все теперь в сборе, в какую сторону идти надобно, знаем, а дальше, надеюсь, Бог путь нам укажет.

Василько согласно кивнул, и едва он тронул поводья, как его застоявшийся на месте конь, успевший копытами размесить до серой снежной каши укатанный санями крепкий наст, еще недавно припорошенный чистым пушистым снежком, с радостью скакнул вперед, подавая пример остальным. Отряд двинулся по дороге.

Последовавший за сотником Аким пребывал в недоумении. Он был и горд от того, что князь сказал о нем добрые слова, но все же никак не мог взять в толк, зачем до этого понадобилось Михаилу Ярославичу насмехаться над ним и обижать несправедливым домыслом. Так и не отгадав этой загадки, Аким успокоился, ведь напоследок он получил от князя благодарность, а это было поважней всего другого.

С непривычки уставший даже от столь недолгого пути, Василий Алексич. был рад больше не тому, что князь не соизволил ни о чем его спрашивать и ограничился беседой с Акимом и своим дружинником, а кратковременной остановке, во время которой посадник смог немного отдохнуть и размять ноги. Однако не забывал он внимательно следить за тем, что и как говорил князь, чтобы сразу же вступить в разговор, если это понадобится.

Он хотел даже заступиться за несправедливо обиженного, но вовремя себя остановил, решив, что лучше этого делать не стоит. Не пристало выказывать несогласие с княжеским суждением — себе дороже встанет. И все же остановило посадника от опрометчивого поступка не только это, просто он не раз убеждался в том, что Михаил Ярославич хоть и молод и кажется неопытным, но ничего без умысла не делает.

Так оно и получилось: князь выслушал всех, кого хотел, узнал, что ему надо было, и успокоить Акима не забыл.

«Хитер, хитер князь», — покачиваясь в седле, думал посадник, пытаясь отвлечься от появившейся ноющей боли в спине и поглядывая по сторонам.

Ехавшие впереди дружинники и люди посадника, которым следовало указывать дорогу, остановились. Впрочем, до поры до времени указывать было нечего: иди и иди по накатанному насту, сворачивать некуда, все тропки, проложенные в лесу, засыпаны толстым снежным покрывалом, кое–где испятнанным звериными следами.

— Что встали? — спросил князь, приблизившись к дружинникам.

— Да вот, Михаил Ярославич, конный след в лес ведет, — ответил Тихон и указал покрытую тонким слоем снега стежку, — посмотреть надобно, один ли кто прошел, али несколько человек чередой друг за дружкой ступали.

— Так смотри, коли надо, и не мешкай. А мы далее двинемся, чтобы время не терять.

— И то верно, — закивал сотник, — и без погляда ясно, что сани здесь не ездили, а ежели конные ушли, то, уж точно, было их не пять десятков.

Князь кивнул утвердительно, и отряд двинулся дальше, сопровождая любопытными взглядами нескольких товарищей. Те спешились и склонились над подозрительными следами и осторожными движениями стали очищать их от свежего снега. Кропотливая работа принесла свои плоды.

Лишь впереди замаячил просвет между деревьями, как Тихон со своими людьми догнал ушедший вперед отряд и сразу же направился к князю.

— Говори! — приказал тот, пристально глядя на раскрасневшееся молодое лицо.

— Все проверили, князь. Два всадника было. В лес ушли недалеко. До ерника тропка идет. Они вдоль него двигались, а потом к дороге свернули и вон у той березы кривой на нее выбрались, — сообщил Тихон и замолчал, ожидая дальнейших вопросов.

— Что же, это хорошо, значит, все вместе идут, не расползаются по углам, — вставил свое слово сотник.

— Добро охраняют, — пробурчал под нос посадник.

— Правильно говоришь, Василий Алексич, — поддержал князь, который услышал эти слова, и с улыбкой обратился к сотнику: — Это нам на руку, верно, Василько?

— А то нет! Лучше зверя в берлоге взять, чем по лесам да по полям за каждым будто за зайцем гоняться, — так же с улыбкой ответил сотник и добавил с уверенностью в голосе: — Может, скоро на хвост ватаге сядем, тогда другой разговор будет.

— Да, уж скорей бы тот хвост ухватить, — кивнул князь.

Он захотел было пустить Ворона наметом, но передумал: в спешке можно не заметить какую–нибудь важную мелочь, а потом ищи, куда ватага свернула да где добро припрятала.

Неожиданно впереди на дороге обозначился не большой пригорок, который был нечем иным, как мое том, перекинутым над неширокой речушкой. Если б не деревянный наст, по которому застучали копыта, и не догадаешься, что под белым ровным полотном спит говорливая речка, отдающая свои воды Неглинке.

— Тут, князь, настороже надо быть, — сказал громко посадник, чтобы его слова услышал и сотник, который ехал впереди и время от времени о чем‑то переговаривался с Тихоном.

— Что так? — спросил Михаил Ярославич, а Василько придержал коня и повернулся к посаднику лицом.

— Далее развилка будет, от нее дороги к двум деревням пойдут, — пояснил посадник, — так что бродни могут и за пруды пойти, и на Сущево. Смотреть надо.

— Ясно, — переглянувшись с князем, проговорил озабоченно сотник и, догнав дружинников, что‑то сказал им, и они, стегнув коней, поспешили вперед.

На этот раз лазутили они совсем недолго и вскоре, довольные, поджидали отряд у развилки дорог.

— На Сущево ушли! — опережая вопрос, сказал Тихон, едва увидев князя, который вместе с сотником теперь двигался впереди растянувшейся по лесу колонны.

— Молодцы! Идем и мы туда, — сказал удовлетворенно князь и, приподнявшись в седле, вскинул руку и махнул в ту сторону, куда следовало свернуть, одновременно, повысив голос, произнес громко: — На Сущево!

Лицо князя сияло, он неизменно восхищался тем, как Тихон и его товарищи по каким‑то мельчайшим следам, еле слышным запахам определяют, куда движется враг и много ли у противника людей. Несмотря на свой молодой возраст, Михаил Ярославич был уже достаточно опытным воином, но как он ни хотел, а освоить до тонкостей мастерство, которым владел Тихон, ему так и не удалось.

«Видно, тут особый дар надобен и нюх лучше собачьего», — успокаивал он себя, в очередной раз убеждаясь в достоверности сведений, принесенных Тихоном.

Поначалу князь допытывался у него, как ему удается увидеть то, что другие не видят, но улыбчивый молодой дружинник, почти отрок, каждый раз краснел, смущаясь, пожимал плечами и только бурчал под нос «не знаю». Со временем, хотя загадка дара так и осталась неразгаданной, чувство зависти у князя притупилось, но благосклонность и уважение к Тихону остались неизменными.

Отряд теперь двигался быстро и вскоре оказался у околицы небольшого села.

День был в разгаре, и чуть ли не в каждом дворе за невысокими оградами виднелись люди, занятые своими повседневными делами. Из ближайшего к дороге двора слышались удары топора, откуда‑то доносились визгливые голоса что‑то не поделивших между собой баб; где‑то на задворках истошно визжала свинья, а со стороны занесенного снегом пологого оврага, спускавшегося к речке, долетали веселые детские голоса.

Князь и посадник переглянулись.

— Думаю, что здесь бродней нету, — сказал посадник, отвечая на безмолвный вопрос князя.

— Согласен с тобой, — кивнул князь, — но ошибки быть не может — ватага здесь прошла, и незамеченной пройти она не могла. Так что теперь делать будем, Василий Алексич?

— Наперед, князь, со старостой поговорим, он мужик разумный, а там уж видно будет, что делать, — уверенно проговорил тот.

Посадник не договорил еще последнего слова, как из двора, расположенного ближе к центру села, из‑за крепких тесовых ворот вышли навстречу медленно двигающемуся отряду несколько человек. Один, высокий и сухощавый, широко шагая по выбитой полозьями саней колее, шел впереди, за ним двигались молодые мужики, вооруженные увесистыми дубинами.

Князь с любопытством поглядывал на них, а дружинники на всякий случай взялись за рукояти мечей, но сделали это как‑то вяло, будто понимали, что серьезной угрозы от этих мужиков исходить не может.

— Никак, это ты, Василий Алексич! — закричал радостно высокий старик, рассмотрев среди приближающихся людей знакомого.

— Я, это я, не обознался ты, Захар. А со мной гость дорогой! — заговорил громко посадник, чтобы слышали его не только приблизившиеся мужики, но и те любопытные сельские обитатели, которые, лишь сейчас забросив дела, спешили за ворота узнать, что за шум поднялся на улице. С удовлетворением наблюдая, как быстро наполняется людьми улица, Василий Алексич напряг голос и хрипло прокричал: — Встречайте гостя дорогого: князя московского Михаила, Ярослава Всеволодича сына! Он по велению Бога отныне защитник наш и опора!

Какой‑то миг, после того, как слова донеслись до края села и смысл их стал понятен каждому, люди застыли, будто в оцепенении. Князь смотрел свысока на них, и ему казалось, что даже воздух замер, и не стало слышно ни дыхания находившихся рядом людей, ни всхрапов лошадей, шумно втягивавших запахи, исходящие от человеческого жилья. Однако через мгновение старик, обратив глаза к небу, быстро перекрестился и, упав на колени, стал отвешивать поклоны, опуская всклокоченную бороду в серый снег. Его примеру тут же последовали остальные.

Некоторое время Михаил Ярославич вслушивался в сбивчивые слова старика, который, как оказалось, благодарил Бога за то, что его молитвы были им услышаны, и желал здоровья и многих лет князю. Узкая спина, не зная устали, то сгибалась, то разгибалась, и перед князем то возникало сухое лицо с вознесенными к небу глазами, то в мановение ока, упав к земле, исчезало.

Переглянувшись с посадником, который, кажется, тоже был ошарашен таким приемом, князь произнес как можно мягче:

— Будет тебе поклоны класть. Может, пожалеешь еще, что у Бога князя вымолил. — Захар, удивленный такими словами, разогнулся и, все еще стоя на коленях, уставился на гостя, а тот, добившись желаемого результата, продолжил с грустной улыбкой: — Да и не Господь меня княжеством одарил, а по воле отца, смерть в Орде принявшего, я в Москве хозяином стал. А теперь поднимайся с колен, Захар. Дело у нас к тебе. Поговорить надобно.

Увидев, что их старейшина встал с колен, его примеру последовали и остальные. Прижав шапки к груди, они крестились, провожая следовавшего мимо них князя взглядами, в которых было и смятение, и радость, а до его слуха доносились обрывки фраз:

— Спаси нас, Господь!

— Защитник есть теперь…

— Помоги тебе Бог в деле праведном!

— Благослови его Бог…

8. «Битвы без крови не бывает»

Многочисленные чада и домочадцы Захара только отобедали, и младшая невестка едва успела убрать со стола опустевшие корчаги и плошки, как кто‑то из детей крикнул, что к околице приближаются всадники. Это известие не обрадовало мудрого старика, который по своему опыту знал, что от непрошеных гостей ничего хорошего ждать не приходится. Он, закряхтев, слез с теплой лежанки и, кликнув сынов, поспешил на улицу. Увидев Василия Алексича, Захар сразу успокоился, а узнав, что с ним прибыл князь, будто потерял голову от радости. Для радости у него были свои причины.

Стараясь кланяться не слишком часто, чтобы не вызвать недовольство у молодого правителя, Захар пригласил дорогого гостя в свой дом — отдохнуть с дороги.

Делать остановку в селе Михаил Ярославич сначала не собирался, но потом, немного подумав, решил, что небольшой отдых его людям не помешает. Конечно, искать ватагу можно было бы и на пустой желудок — ведь к этому не привыкать, — но если представилась такая возможность, почему бы не обогреться и не отведать горячей пищи.

Под любопытными взглядами соседей Захар, ощущая гулкие удары сердца, готового вырваться из груди, повел гостей к своему дому. Он у него хоть и был крепким и большим, но уже с трудом вмещал разросшееся семейство, однако для князя гостеприимный хозяин велел освободить самую большую горницу.

Когда Михаил Ярославич в сопровождении хозяина вошел в дом, длинный, гладко струганный стол уже был застелен чистой скатертью, край которой украшали вышитые красной ниткой узоры, а в центре стола, в широкой плошке, горкой высился нарезанный крупными ломтями ноздрястый хлеб. Вдохнув кисловатый запах, идущий от печи, князь и его спутники только тут поняли, как сильно они проголодались.

Захар, кажется, ничего и не говорил — только зыркал по сторонам выцветшими голубыми глазами, а вокруг гостей будто водоворот образовался. Одна из невесток принесла большой кувшин с водой, чтобы гости могли вымыть руки, кто‑то из внуков уже держал наготове узкие утирки, расшитые теми же красными узорами. Две внучки–погодки помогали матери накрывать на стол, принесли деревянные миски с солеными грибочками, моченую бруснику, квашеную капусту, в которой капельками крови блестели крупные клюквины, будто сами собой появились крынки с квасом, просяным пивом и сытой.

Гости, переговариваясь и потирая ладони, расселись по местам, Захар глянул в сторону, и жена старшего сына тут же поставила на стол красивый глиняный горшок, над которым поднимался душистый парок.

Князь и его спутники принялись за еду, а Марфа, которая после смерти свекрови выполняла обязанности хозяйки, посматривая, как на глазах пустеют миски едоков, думала о том, что щи, предназначавшиеся для завтрашней трапезы, пришлись как нельзя кстати. Она только перелила их из огромной закопченной корчаги, где щи варились, в недавно купленный мужем в Москве горшок, по блестящим бокам которого вились тонкие белые ленты. Неплохо было и то, что она не всю зайчатину выложила мужу и его братьям: свои‑то домочадцы привычны к пустым похлебкам, а вот гостей, тем более таких, не пристало постными щами потчевать. Надо было подумать и о том, какие кушанья завтра на стол ставить, если князь и его люди ночевать останутся. Она немного приуныла, подумав, что придется потратить и без того скудные припасы, и никак не могла решить, то ли кур надо будет резать, то ли с ледника дичь достать или рыбу, что деверь наловил вчера. Отвлеклась Марфа от своих мыслей, лишь только почувствовав на себе строгий взгляд свекра, и тут же поспешила к столу, чтобы убрать освободившуюся посуду.

В то самое время, когда несколько дружинников, наскоро перекусив, по приказу сотника ушли за село, а остальные наслаждались неожиданным отдыхом, Михаил Ярославич завел разговор с Захаром.

Тот еле дождался этого момента, он все время, что гости трапезничали, украдкой переводил взгляд с князя на посадника, думая, не даст ли какой‑нибудь знак его старый знакомый, с которым ему сейчас так и не удалось перекинуться словом. Но Василий Алексич будто в рот воды набрал и лишь изредка смиренной улыбкой сопровождал короткие высказывания князя или сотника.

— Знаешь ли ты, Захар, зачем мы к тебе пожаловали? — спросил князь и, не дав ответить, продолжил: — Если скажешь, что тебе о том не ведомо, не поверю! А потому говори без утайки, как на духу, давно ли были в деревне бродни и не припрятали ли они здесь награбленное добро?

— Эх, Михаил Ярославич, не обижай недоверием! — заговорил старик с обидой в голосе. — Мы‑то подмоги уж как ждали, все никак дождаться не могли, а, вишь, дождались, так ты нас чуть не в татьбе винишь!

— Зачем же тебе подмога? — спросил с интересом князь и, поскольку понял, что и в самом деле поспешил и ни за что обидел человека, решил загладить обиду, проговорил мягко, улыбнувшись одними уголками губ: — Мы видали, какая у тебя защита, сыны твои чуть моих дружинников не распугали.

— Так то оно так, — со вздохом подтвердил обиженный собеседник, — и вправду, сыны мои — надежда и подмога моя. Но вот только ни им, ни всем мужикам нашим с напастью, что зимой нынешней на село свалилась, не справиться. Поэтому, как дошел до нас слух, что Москва теперь с князем, так и стали мы как манны небесной ждать подмоги.

— Что ж это за напасть? — неожиданно спросил посадник, опередив князя, который хотел спросить о том же.

— Кузьма Косой, — вздохнул тяжело Захар и сгреб свою всклокоченную бороду в кулак.

— Это кто ж такой? — удивленно произнес Василий Алексич и замолчал, поняв, что опять невольно допустил оплошность и не дал молвить слово князю.

— Да вот пришла его ватага издалека: может, из Муромских лесов, то ли от Твери — никто того доподлинно не знает. Сначала по дальним починкам тати прохаживались, к нам, видно, сунуться побаивались, а потом и наш черед настал, — сказал Захар и, опять глубоко вздохнув, принялся за свой печальный рассказ.

Слушали его гости внимательно, лишь изредка удивленно переглядывались, и, когда наконец старик замолчал, князь, на протяжении всего рассказа нетерпеливо постукивавший кулаком по краю стола, сказал резко:

— Видно, решил этот Кузька, что власти в княжестве нет. Ишь до чего додумался! Дань ему, словно хану татарскому, честные люди платить должны. Не бывать такому никогда! Будет его сотоварищам поруб вместо дани, а ему самому, как зачинщику, — кол! Чтобы неповадно другим «ханам» было! — Князь с силой стукнул по столу кулаком, и потом, помолчав немного, исподлобья посмотрел на старика, и, стараясь выбирать слова помягче, заговорил хриплым голосом: — Ты, Захар… не молод уже, сказывал мне Василий Алексич, что ты давно в селе за старшего, а вот, видишь, проморгал супротивника… Нет, чтобы сразу, как вести об этом Косом до тебя дошли, послать гонца к посаднику! Его ведь не зря отец мой в Москву прислал, хоть сил у Василия Алексича немного под рукой было, но, глядишь, сообща придумали бы, как с нечестивцем справиться. А ты, вишь, надеялся, что напасть эта село твое стороной обойдет, и просчитался. А кабы я не пришел, так бы и позволили себя обирать? Неужто так бы дань и платили?

— Что ты! Мы о том и думать не думали, — замахал костлявыми руками Захар, — ежели ты, князь, нынче не пришел бы, то уж назавтра мы в Москву гонца собирались отрядить.

— Припозднились вы сильно! — с горькой иронией проговорил князь. — Возы с награбленным мимо вас вчера ехали! Мы уж сегодня гадаем, куда они направились, а когда ваш гонец до города бы добрался, а там пока думали, что делать, как быть, возков бы и след простыл. И доля вины твоей в том тоже была бы, — проговорил он и замолчал.

Молчал и сотник, и Василий Алексич, и Захар, который сразу как‑то съежился и сидел, понурив седую голову. Ему оставалось утешать себя тем, что сейчас в горнице нет сыновей и никто из домочадцев не слышал, как князь отчитывал его, старого и опытного, допустившего такую непростительную оплошность.

— Что ж теперь попусту горевать, дело уже сделано, — прервал затянувшееся молчание князь, видя, как мучается Захар, как дрожат его сухие, длинные пальцы, которыми он прижал свою косматую длинную бороду к груди.

Михаил Ярославич не собирался как‑либо наказывать старика за промах — ведь не для того покинул город, — но и хвалить его было не за что. Правда, рассказанное Захаром помогло по–новому взглянуть на ограбление хлебного обоза. Однако не поведай старик о том, что ватага Кузьки Косого уже не раз прошлась по селу, все равно рано или поздно об этом стало бы известно.

Посаднику было не по себе, он не мог ожидать, что все так обернется, и с сожалением смотрел на Захара.

— Придется нам теперь силу показать, — обратился тем временем князь к сотнику, который согласно закивал, — бродни должного отпора не получили, потому и осмелели, за обозы принялись. Ладно хоть Аким не оробел и сметку свою выказал, а то бы, глядишь, только к лету про все прознали. А где ж он, куда подевался? — оглядев сидевших за столом, спросил князь.

— Так он с дружиной остался, — ответил сотник.

— Что ж угощеньем хозяйским побрезговал? — Князь удивленно поднял брови.

— Да разве он посмел бы! — проговорил Василько поспешно. — Но ведь ты, Михаил Ярославич, его к столу не приглашал, а кому, кроме тебя, дозволено решать, кто с князем трапезничать будет?

— Да, да, — кивнул князь и, исподлобья оглядев присутствующих, спросил: — Так что делать будем? Как думаете ватагу ловить? Хочу слово ваше услышать.

— Мимо нас Кузька свою ватагу вел, но не быстро, как прошлые разы. Тогда налетали разбойники, словно вороны, и опосля мигом в лесу скрывались, — осмелился заговорить Захар, его суровый взгляд, которому беспрекословно подчинялись все в доме, куда‑то исчез, но говорил старик твердо. — Теперь перед самым рассветом тихо по дороге двигались, будто не хотели, чтобы кто‑то видел, куда путь держали.

— И куда же шли они, по–твоему? — спросил князь старика, в выцветших глазах которого он теперь не увидел страха, а была там лишь смертельная усталость и покорность судьбе.

— Думаю, что с большой дороги свернули к Горелому болоту, туда подались. За ним, я слыхал, где‑то в починках они одно время кров нашли.

— Далеко ли это?

— Да как тебе, Михаил Ярославич, сказать, — задумался Захар и, найдя ответ на вопрос князя, уточнил: — От Кучкова урочища до нас — это как отсель до ближнего болота, может, чуток поболе, и столько же пути до Горелого болота.

— Так то летом! — вставил свое слово Василий Алексич.

— Да–да, верно говоришь. То летом! А нынче что на болотах делать — ни ягод, ни грибов, а туда на ловы никто и летом не ходит — народ туда и дорогу забыл, не пройти, не проехать. Потому и путь долгим будет. Но с другой‑то стороны, летом брод искать надо, чтоб Неглинку перейти, а теперь — иди, где хочешь: лед и пешего, и конного выдержит.

— Но они с возами! Сам говоришь, что в селе добро не прятали, — сказал Василько и посмотрел на старика, который отрицательно закачал головой.

— Нет, нет! Где ж у нас тут что спрячешь! Все на виду, — добавил он, для пущей убедительности, двумя руками отмахнувшись от сотника.

— Не везде, где конный и пеший пройдет, воз можно провести. Значит, придется им объезды искать, на что немало времени уйдет, — продолжил сотник.

— Но это ежели они заранее все не присмотрели, — проговорил посадник.

— Замечание твое, Василий Алексич, верное, его тоже в расчет принимать надо, но вот только зима на дворе! — возбужденно продолжил сотник, с благодарностью взглянув на посадника. — Снега нынче много навалило! След, как ни старайся, наверняка оставишь! Его искать и будем и по нему сейчас и пойдем, — договорил Василько и выжидающе посмотрел на князя, но тот только кивнул молча.

— Дело, князь, твой сотник говорит, — заметил вскользь Захар и затем, набрав в грудь воздуха и расправив плечи, разом сделавшись выше, продолжил:

— Провинился я перед тобой, Михаил Ярославич, и службу плохую сослужил, может, и теперь скажу что не так, уж не посетуй.

— Говори, Захар, — сказал князь спокойно.

— Думаю я, что не тотчас вам в путь надо отправляться! Зимний день короток. Уж смеркается, скоро и вовсе темно будет, где уж тут след искать. Да и к чему ночь коротать в холоде? Сам ты, князь, сказал, что силу придется показать. Ведь ватага та не палками машет — мечи да палицы в руках умелых! Завтра поутру, отдохнув как следует, и двинетесь в путь. А сын мой младший, Потап, если позволишь, с вами отправится. Он здесь все места с закрытыми глазами пройдет, о пенек не споткнется. Коли понадобится, путь короткий укажет.

— А вдруг снег полетит, следы занесет? — попытался защитить свое предложение сотник.

— Будет снег. И завьюжит. Но только не нынешней ночью, а завтра, ближе к вечеру, — со знанием дела и нисколько не сомневаясь в сказанном, ответил на безмолвный вопрос князя Захар.

Князь переглянулся со своими спутниками, услышал, как сотник тихо пробурчал: «Ишь, какой ведун выискался», затем посмотрел в маленькое оконце и усмехнулся. Старик, к сожалению, был прав: скоро стемнеет, да и предсказание верное — снега пока не будет.

«Вот ведь как получилось, вроде и вышел отряд из Москвы затемно, а уж вечер совсем близок. Придется ночевать в селе, не рыскать же в темноте по лесу», — подумал князь, а вслух сказал:

— Прав Захар. Отряд в селе останется. До зари выйдем. Проку больше будет. Сына о том предупреди, — обратился он к старику, — нам такая подмога пригодится.

Все поднялись из‑за стола и потянулись к выходу из горницы. Уже на ходу Захар сказал, обращаясь к князю:

— Михаил Ярославич, в моем доме — все для тебя, где пожелаешь, там и будешь почивать.

— Да ты уж, поди, все приготовил, — хитро глянув на старика, проговорил князь и добавил примирительно: — Мне многого не надобно, людей моих ты устроил, сотник с ними будет, а уж если и нам с Василием Алексичем место в тепле найдется, на том тебе спасибо скажем. Дом‑то, как я вижу, у тебя хоть и велик, самый большой в селе, да и народу у тебя — что гороху в стручке.

Захар смущенно улыбнулся и, прежде чем отправиться к своим домочадцам, чтобы отдать им нужные распоряжения, переглянулся с посадником, который явно не ожидал от князя такого решения.

Расположившись на ночлег в большой горнице, Михаил Ярославич и посадник еще некоторое время тихо переговаривались, но потом голос князя стал звучать совсем тихо, и вскоре до лавки, где устроился посадник, донеслось его мерное дыхание. Поворочавшись с боку на бок, угомонился и уставший за день Василий Алексич. Вскоре затих весь дом. Лишь изредка где‑то что‑то поскрипывало и шуршало, а из повалуши, в которой разместилось несколько дружинников, долетали приглушенные звуки богатырского храпа.

Ранним утром, ополоснув лицо холодной водой и наскоро запив румяные пухлые приспешки горячим медовым взваром, князь и Посадник вышли к собравшемуся во дворе отряду. Часть людей, поеживаясь от мороза, который в эти предрассветные часы был особенно злым, приказа отправиться в путь ожидала за воротами, на пустынной в эту пору улице.

Поблагодарив хозяина за кров и еду и по–доброму распрощавшись с ним, князь отдал приказ, и отряд двинулся в путь. Дорога, идущая через село, быстро опустела.

Уже на ходу Василько, поравнявшись с князем, сообщил, что Тихон, которого он вчера отправлял проверять дорогу впереди, обнаружил за лежащим вдоль дороги деревом едва приметный съезд. От него в чащу тянулся санный след, который, как утверждал Тихон, был кем‑то нарочно присыпан снегом.

«Эх, Тихон, молодец», — подумал князь, стараясь, чтобы никто не заметил, насколько обрадован он полученным известием. Поправив рукавицей спустившуюся к бровям шапку, отороченную соболем, сказал спокойно: — Раз так, то нечего зря время терять, поспешим к тому месту, — и легко хлестнул своего вороного по черному блестящему крупу.

От стремительной скачки дружинники, до этого хмуро покачивавшиеся в седлах, едва не засыпая на ходу, повеселели. Еще не рассвело, а отряд уже достиг цели и снова был вынужден остановиться.

Князь удивленно огляделся, только внимательно всмотревшись в указанную Тихоном сторону, он заметил то, что его молодой дружинник назвал «санным следом».

Дальше отряду предстояло двигаться по заснеженному лесу, и дружинники, поняв, что теперь их ожидает нелегкий путь, шутили меж собой, что нынче вволю покачаются в седлах, преодолевая ухабы и ямы. Однако, когда дружинники объехали лежащую вдоль дороги огромную сосну и по глубокому снегу пробрались к тому месту, где рядом с сотником остановился Тихон, они были приятно удивлены: под конскими копытами оказался крепкий наст, припорошенный тонким слоем снега.

Передвигаться по лесу оказалось почти так же легко, как по большой дороге, с той лишь разницей, что здесь то и дело приходилось уклоняться от нависавших над головами ветвей, стремящихся хлестнуть зазевавшегося путника по лицу. Князь, выбрав себе место в голове отряда, то и дело пригибаясь к черной конской гриве, прислушивался к доносившемуся разговору.

— Видишь: везде снег на ветках держится, только кое–где под своей тяжестью по хвое скатился, а тут, где мы идем, ветки чистые! — учил Тихон Николку. — Тут человек прошел. И не один! Иначе бы кое–где снег все-таки остался. Все примечать надобно, если лазутить хочешь. В этом деле каждая мелочь важна, она о многом человеку понимающему сказать может.

Представив, с каким восхищением внимает сейчас отрок словам опытного товарища, князь улыбнулся, он и сам всегда с интересом слушал Тихона, только тот был не больно говорлив и редко открывал свои секреты.

Отряд уже довольно долго был в пути, дорога все петляла по лесу, оставляя в стороне непроходимые завалы. Видно, лес бродням был хорошо знаком, иначе обязательно хоть один возок угодил бы в какой‑нибудь неприметный овражек, из которого достать его было бы непросто. По пологому склону отряд спустился к лежащей подо льдом речке, переправился на другой берег и, вступив под лесные своды, остановился.

Спешившись князь собрал совет, чтобы сообща обсудить, как действовать дальше. По словам Потапа, уже и Гнилое болото осталось где‑то в стороне, а о существовании ватаги напоминал только санный след. Василько был возбужден, предвкушая скорую схватку, а посадник теперь, когда был пройден такой длинный путь, кажется, уже разуверился в самой возможности догнать Кузькину ватагу. Князь видел это и порой даже сам сомневался, что эта затея принесет успех, но вида не показывал и всячески поддерживал боевой дух молодого сотника.

— Не может этот Кузька без отдыха уйти так далеко! — сжимая кулаки, говорил взволнованно сотник. — А нигде примет нет, что вставала их ватага на отдых, ведь верно говорю, Тихон? — повернув голову, он требовательно обращался к дружиннику, уверенный в поддержке, тот только молча кивал, а сотник продолжал: — Верно! Значит, недалече будет то место, где Косой на отдых остановится, если поспешим, может, там его и застанем и возки захватим! Не уйдет он от нас!

— Правильно говорит Егор Тимофеевич, больно ты скорый, — усмехнулся князь. — Что заранее шкуру непойманного зверя делить, вот поймаем, тогда и поговорим. А пока скажи‑ка, Потап, где, по–твоему, наш зверь на лежку устроится?

— Гадать не хочу, — раздался глухой голос, — я думал, к Гнилому болоту подадутся, ан нет. Вот мы и речку Пресню перешли, а путь‑то дальше тянется…

— Это и мы и без тебя видим, — прервал посадник речь Потапа, — тебе князь ответить велит, где укрыться Кузька Косой может!

— Я про то и сказать хотел, — глянув исподлобья, продолжил Потап, — где‑то поблизости отсюда ватага укрылась, и прав все ж таки, Михаил Ярославич, сотник‑то твой будет. Сторожко дальше идти надобно, чтоб себя заранее не выдать и зверя не спугнуть.

— Это кто же тебе поведал сию тайну? — с издевкой в голосе произнес посадник, которому не пришелся по нраву угрюмый сын Захара.

— Сорока новость на хвосте принесла, Василий Алексич, — спокойно и так же угрюмо ответил Потап и повернулся спиной к побелевшему от гнева посаднику. Тот был вынужден стерпеть такое неуважительное отношение к себе, поскольку его обидчик уже обратился к князю. А князь, судя по всему, даже не обратил внимания на случившуюся перепалку и с интересом слушал Потапа, который неспешно объяснял: — Оттого я так думаю, Михаил Ярославич, что дальше-то лес редеть начнет, а потом и вовсе от речки Ходынки до самой Москвы–реки луга потянутся. Там уж не укроешься.

— А в Собольем овраге? — спросил Аким, который, стоя за спиной Василька, с вниманием слушал говоривших.

— Чай, не лето на дворе, — с укоризной в голосе сразу же ответил Потап, посмотрев в сторону говорившего, и пояснил для князя и сотника, которые, как он понял, еще не были знакомы с окрестностями Москвы: — Тот овраг хоть и велик, да ведь, помимо людей, еще возы с добром спрятать надобно. Да и зима…

— А если на Тушино ушли? — пересилив себя и стараясь не смотреть на Потапа, вставил слово посадник.

— Вполне может быть, — поддержал Аким.

— Да–да, это ты, Василий Алексич, пожалуй, дело говоришь, — живо ответил медлительный Потап и, сдвинув шапку почти до самых глаз, почесал затылок, а потом еще раз повторил: — Да–да, дело.

Посадник чуть было не разомлел от похвалы Потапа и сгоряча едва не простил за прежний неуважительный ответ, но быстро опомнился, решив, что ни в чьей похвале он не нуждается, а уж тем более какого‑то мужика. Однако как он себя ни уговаривал, а то, что его замечание при князе назвали дельным, ему льстило.

Князь и сотник хоть и слушали внимательно весь разговор, но далеко не все могли понять. Василий Алексич упустил это из виду, но, неожиданно заметив недоуменное выражение на их лицах, быстро отломил от куста длинную ветку и, углядев в стороне не затоптанный людьми и лошадьми снежный лоскут, позвал всех к нему. Как только на этом снежном полотне появились первые линии и глубокие точки, обсуждение захватило всех участников княжеского совета, и никто уже не был сторонним наблюдателем.

Через некоторое время отряд продолжил свой путь, но теперь на всякий случай все ехали молча, пристально вглядываясь в лесную чащу и при необходимости обмениваясь условными знаками. Всех охватило напряженное ожидание неминуемой близкой развязки, но вскоре стало казаться, что она еще далека, и томительное ожидание постепенно сменилось безучастным созерцанием окружающего.

Лишь те, кто ехал в голове отряда, все еще сохраняли прежнюю уверенность в скорой встрече с противником и были к ней готовы. Только поэтому от их острого глаза не укрылось какое‑то слабое шевеление в кустах, что сгрудились на противоположной стороне небольшой поляны, к которой вышел отряд. К кустам, так заваленным снегом, что из огромного сугроба торчали лишь несколько тонких ветвей, с быстротой молнии, опередив всех, подлетел Тихон. Уже через мгновение после короткой бесшумной потасовки он вытащил за шкирку на поляну коренастого мужичонку, руки которого туго стянул кожаной плеткой, а рот за ткнул своей рукавицей.

— Эхма! — единственно, что смог выговорить сотник, глядя с нескрываемым удивлением не столько на пойманного, сколько на смущенно улыбавшегося Тихона. «Уж на что я скор, не чета другим, а тут даже сообразить не успел, что к чему, а он коршуном налетел, мужик и пикнуть не успел!» — вздохнув, подумал он с завистью.

— Вот и первая добыча, — едва слышно прошептал князь, рассматривая чумазое лицо разбойника.

— Шустрый, черт! Бежать попытался. Хотел, видать, своих предупредить, — пояснил Тихон, подогнав свою жертву поближе к князю и сотнику, ожидавшим его за деревьями на краю поляны.

— Не успел! — довольно заметил сотник, в ожидании приказа поворачивая голову в сторону князя.

— Ты ему рот‑то освободи, мы его кое о чем поспрошаем, — прищурившись, проговорил тот.

— А не заорет? — с опаской сказал подъехавший сзади посадник.

— Я ему заору! — сквозь зубы процедил Тихон и легко подтащил мужика еще ближе к себе, впившись носком сапога ему между лопаток, потом свободной рукой он выхватил из‑за голенища небольшой нож и, приставив блеснувшее на солнце необычное кривое лезвие к его горлу, сказал уверенно: — Только пикни!

Допрос длился недолго. Мужик хоть и был перепуган, но отвечать на вопросы не спешил, а из того, что нехотя сообщил, князь и его спутник сделали вывод: ватага находится совсем близко.

— У самого края леса еще прошлую зиму кто‑то избы поставил. Мужики говорили, что с того времени новины разрастись успели. Может, ватага там пристанище нашла, дальше‑то вроде негде, — предположил Потап.

— Темнит что‑то нечестивец, выжидает, — высказал свою догадку посадник, — не иначе, кто‑то вскоре пойти к нему должен али ему самому к ватаге возвращаться надобно, а ежели он не вернется к сроку, его сотоварищи сразу поймут, что дело неладно, да тревогу поднимут.

— Правильно рассуждаешь, Василий Алексич, — задумчиво проговорил князь, мгновение–другое помолчал, а потом твердо сказал: — Ежели к нему кто должен подойти или он сам вернуться к ватаге обязан — нам это все едино: в любом случае Кузька предупрежден! А потому решение мое будет такое: часть отряда — ее Василько поведет, а Потап ему путь укажет — со стороны к ватаге подберется. Только вы уж далеко в лес не забирайтесь, а то нам помочь не успеете, — добавил он, и тень улыбки скользнула по серьезному лицу. — Другую часть я поведу. Василий Алексич и Тихон со мной пойдут. Мы прямиком направимся. Нам дорожка самими броднями оставлена. Ты, Василько, людей предупреди, чтобы оружие наготове держали. У этого Косого ватага не палками дерется! И учтите: до вечерней зари дело сделать надо, а то в темноте разбегутся бродни. Так что поспешим.

Ватага дожидалась сумерек, чтобы, не привлекая постороннего внимания, отправиться в дальнейший путь. Все было наготове, и можно было двигаться хоть сейчас, но солнце еще даже не добралось до самой высокой точки на небосклоне, с которой потом быстро покатится вниз.

Развалившись на мешках с зерном, Коста смотрел на редкие бледные облака, которые выползали со стороны заката и потом будто растворялись в голубом небе. Облачка все ползли и ползли, и небо постепенно делалось им под стать, каким‑то белесым, будто кто‑то наверху разлил молоко. Коста даже облизнул потрескавшиеся губы: да, от молока бы он сейчас не отказался, а с еще большим удовольствием выпил бы чарку–другую медовухи, отведал бы щей наваристых, а не той жидкой похлебки, которой приходится довольствоваться.

Может, еще и доведется ему не у костра с такими же, как он, неприкаянными людишками скудную пищу делить, а, как бывало, за семейным столом трапезничать. Верится только с трудом, уж очень давно это было! Кажется, что в другой забытой жизни, да и не с ним. Будто вовсе не он, Коста — коваль, какого поискать, — с татарвой бился, а потом, возвратившись домой, на месте своего села и новой хаты увидел одни черные головешки. Его нынешнее бытие началось с бегства из полона. В снах тяжелых до сих пор снится ему, как он бежал ночью куда глаза глядят, лишь бы подальше от свиста плеток, от пустых бабьих глаз, все слезы выплакавших, от скрипучих телег с добром, которое люди годами наживали, а потом вмиг лишились и добра, а подчас и самой своей жизни. Помнил Коста, как прибился к таким же обездоленным и остался с ними в лесах.

Коста тяжело вздохнул и, уставившись в текущие по небу молочные реки, стал раздумывать о том, что он будет делать, когда после продажи зерна получит свою долю. Кузьма говорил, что теперь все они заживут лучше бояр. И хоть Коста давно не верил ни в какие обещания, а тут размечтался вдруг о своем будущем. Правда, думать ему мешали устроившиеся у серой стены кривобокой избушки зернщики[48], смехом и ругательствами сопровождавшие свою игру. Они тоже, как и вся ватага, были готовы отправиться за призрачным счастьем и недоумевали, почему медлит Кузьма и зачем надо дожидаться темноты, когда вокруг ни единой души.

Дай Кузьма знак — и через продуваемый всеми ветрами пролесок, через березовые рощицы, через луга поползут сани со скарбом, охраняемые его верными товарищами, готовыми за своего главаря и за награбленное добро сложить буйные головушки.

Появление вооруженных людей, окруживших со всех сторон несколько кособоких изб, приткнувшихся к лесу, было для ватаги полной неожиданностью.

Часть отряда, которую вел князь, кажется, одним махом проскочила ельник и оказалась на опушке, прямо перед броднями. Хоть и застали их княжеские дружинники врасплох, а вышла между ними целая битва.

Василий Алексич, отмахиваясь мечом от оседлавшего каурого коня крепко сбитого мужика, приставшего к нему словно репей, думал со злостью: «Такому бы в княжеской дружине место, а он, вишь, какое занятие себе нашел».

Посадник едва успевал отбивать удары и вдруг с ужасом осознал, что силы его быстро иссякают, и если он не изловчится и не сможет в ближайшие мгновения сразить противника, то сам будет сражен. «Эх, помог бы кто!» — мельком пронеслось в его голове, но он понимал, что надеяться на постороннюю помощь вряд ли стоит: для каждого из дружинников нашелся свой противник, а то и два–три. Совсем рядом был князь, но он бился сразу с двумя наседавшими на него косматыми разбойниками. Посадник успел лишь мельком заметить лицо князя, искаженное злобой, и тут же чуть не получил колющий удар в живот. Холодный пот выступил на раскрасневшемся лице немолодого воина, который понял, что был на волосок от смерти.

Не ожидая, когда противник нанесет очередной удар, он размахнулся и со свистом опустил меч на плечо разбойника. От мощного удара, в который посадник вложил, кажется, все свои последние силы, хрустнула кость, и звук этот, несмотря на шум, царивший вокруг, Василий Алексич хорошо расслышал. Он увидел, как, удивленно посмотрев на плечо, большим красным ломтем отвалившееся от шеи, мужик взмахнул здоровой рукой, словно хотел его удержать, но тут же упал под копыта своего каурого, который в испуге шарахнулся из стороны в сторону, топча копытами распластанное на снегу обмякшее тело. Посадник не испытал ни облегчения, ни радости от того, что ему удалось выйти живым из этого поединка, и едва успел перевести дух, как увидел перед собой нового противника. Тот впился в него хищными круглыми глазами, которые, как казалось, должны были вот–вот вывалиться из глазниц.

Тяжело дыша, усмехаясь щербатым ртом, разбойник пытался дотянуться до посадника своей короткой кривой саблей, вероятно когда‑то принадлежавшей татарину, что нашел свою смерть на Русской земле. «Таким ножиком конину, наверное, хорошо резать, а не в бой идти», — горько усмехнулся посадник, понимая, что даже с этой короткой саблей противник сильнее его, а он вряд ли выдержит новую схватку. Подняв отяжелевший меч, он ждал удобного момента, когда сможет дотянуться до вертевшегося вокруг щербатого, а тот, видно сообразив, что ему трудно будет подобраться к этому располневшему боярину, примеривался и так и этак, чтобы полоснуть острым клинком по сухожилиям молодого, но, судя по всему, неопытного коня. Перехватив хищный взгляд, устремленный куда-то вниз, посадник, к своему ужасу, понял, что замыслил его враг, и стал пытаться повернуть коня так, чтобы изверг не мог совершить злодейство против ни в чем не повинного животного. Однако Хан, напуганный всем творившемся вокруг него, шарахался из стороны в сторону, не слушаясь седока, который, до боли закусив губу, безуспешно пытался заставить молодого коня, ни разу не побывавшего ни в одной схватке, действовать по его воле. «Пепел бы сейчас уж точно не подкачал, не я бы его спасал, а он меня!» — вспомнил с досадой своего старого боевого коня посадник. Он изготовился полоснуть мечом по грязной кадыкастой шее, однако Хан резко дернулся, и блестящее лезвие просвистело мимо цели, лишь еще больше обозлив разбойника.

В изнеможении посадник опустил руку, сжимавшую меч, явственно ощутив, что поднять ее больше не в силах. Василий Алексич сразу понял, что об этом догадался и его противник, и стал с каким‑то безразличием ждать развязки. И все же судьба на этот раз была милостива к нему: щербатый уже занес саблю, но невесть откуда взявшийся широкий клинок, бесшумно пролетев мимо окаменевшего посадника, воткнулся в прикрытую одной лишь грязной рубахой грудь. Выронив саблю, щербатый двумя руками судорожно попытался вытащить клинок, но лишь чуть–чуть сдвинул его с места, кровь заструилась между скрюченными пальцами, последним усилием умирающий еще немного вытянул клинок и испустил дух. Посадник оглянулся в ту сторону, откуда пришла к нему помощь, и увидел угрюмое лицо Потапа.

Василько со своими людьми подоспел вовремя. Михаил Ярославич, отправив на тот свет напавших на него разбойников, заметил, что часть бродней, больше не ввязываясь в сечу, пытается скрыться. Людей, чтобы перекрыть им пути отхода, не было, но тут, на его счастье, как раз с той стороны, куда потянулись беглецы, появились дружинники, шедшие к месту боя кружным путем. Подмога была как нельзя кстати, и вскоре пошло на убыль ожесточенное сопротивление, которого князь не ожидал встретить от ватаги босяков, татей и бродней, шатающихся без дела по лесам и грабящих слабых и убогих.

Михаил Ярославич оглядывал поле боя, отказываясь верить своим глазам. На грязном снегу остались лежать без малого два десятка мертвых тел, в стороне, согнанные к опушке и окруженные со всех сторон княжескими дружинниками, тихо переговаривались безобидные с виду мужики, сражавшиеся только что как заправские ратники.

«Вот тебе и тихий удел. Слава Богу, никто из моих не пострадал, — подумал князь и, потерев натруженное плечо, стал рассматривать лица людей, оказавшихся по своей ли воле или воле случая в рядах воинства Кузьки Косого. — Но где же сам Кузька? Неужели он сейчас среди этих чумазых, вонючих бродней? А вдруг ему удалось уйти?» Князь огляделся, увидел поблизости сотника, который о чем‑то говорил с посадником, и, подозвав их обоих к себе, спросил негромко:

— Кто ж из них Кузька Косой? Мне почему‑то кажется, что его среди этой толпы нет!

— Пожалуй, что так, — кивнул посадник.

— Ну‑ка живо проверьте, не остался ли кто, случаем, в тех избушках кособоких, — глянув на сотника, приказал князь, и не успел он договорить, как тот, прихватив по дороге пятерых дружинников, широким шагом направился к серым покосившимся избам.

— Уйти кто навряд ли смог, мы же сразу все их логовище кольцом опоясали, — рассуждал вслух посадник, с любопытством ожидая результатов поиска, и потом задумчиво добавил: — Правда, и сеча сильная была…

— Да, не слабо дрались, — подтвердил князь. — Ишь, сколько людей в бродни подалось, чуть не сотня целая под носом у нас промышляла.

— Я и то думаю, не попадись им обоз, сколько бы они еще дел натворили, душ сколько безвинных загубили! — вздохнул посадник. — Надо же, дань надумали собирать! — произнес он с возмущением, вспомнив о разговоре с Захаром.

Тем временем дружинники, осмотрев две избы, направились к третьей, самой дальней.

— Видать, не великий мастер избы ставил, если, свой век не отслужив, к земле клонятся, того и гляди, набок завалятся, — с издевкой заметил Потап, — руки бы тому умельцу оторвать, только лес зазря перевел.

— Может, это они для себя и поставили? Место здесь укромное, — поддержал разговор посадник и кивнул в сторону бродней. — Им что? Пересидеть непогоду есть где, а большего и не надобно. Видишь, ни колодца не вырыли, ни живностью не обзавелись. Только загадили все вокруг…

Разговор прервал громкий возглас дружинника:

— Тут ктой‑то хоронится!

Сотник спешно подошел к открытой двери и весело крикнул в темноту:

— Ей, Кузьма, вылезай на свет Божий!

На зов никто из избы не вышел, и Василько, не став медлить, отстранил дружинника, пригнулся и шагнул за порог. Почти сразу же из темноты послышался шум борьбы, кряхтенье, глухие удары, и вскоре в дверном проеме показалось лицо, искаженное злобой и изуродованное шрамом. На мгновение человек задержался на пороге, но, получив сильный пинок, оказался снаружи, при этом споткнулся и, сделав на полусогнутых ногах пару неуверенных шагов, упал лицом в грязный снег.

Следом за Кузькой Косым, который надеялся дождаться ухода невесть откуда появившегося отряда и потом под покровом ночной темноты уйти подальше от несчастливого места, в дверном проеме показался сотник. Он со злостью сплюнул в сторону и, потирая руки, пошел к остановившемуся в стороне князю, сильно пнув по дороге поднимавшегося с колен противника, отчего Кузька снова ткнулся лицом в снег. Стоявший за спиной Кузьки дружинник, у которого на щеке красовалась свежая кровоточащая ссадина, тоже с удовольствием пнул бы поверженного противника, но, в отличие от сотника, позволить себе этого не мог.

— Вижу, взял зверя, — спокойно сказал князь, когда сотник подошел к нему.

— В углу притаился. Под соломой гнилой. Думал, не замечу, — возбужденно проговорил сотник и сплюнул в сторону сгусток крови.

— Что, досталось? — уважительно поинтересовался князь.

— Я солому сапогом‑то пошевелил, а он на меня с ножом кинулся, хорошо клинок блеснул, а то бы у сотни другой сотник был.

— Ну уж, скажешь, другой! Ты‑то куда бы делся? А Василек? — понимая, что пережил сотник и стараясь снять напряжение, хорошо самому знакомое, сказал Михаил Ярославич.

— Куда, куда? Я бы вон там лежал с пропоротым брюхом, — кивнул он в ту сторону, куда снесли мертвых.

— Это в кольчуге‑то и с пропоротым брюхом? — заметил удивленно посадник.

— Ну–у, если не в брюхо, так все равно куда‑нибудь угодил, — обиженно ответил сотник на замечание.

— Ладно уж тебе сказки‑то рассказывать, — махнул рукой князь, — никогда я в то не поверю. Скорее бы ты его на этот ножик насадил, чем он тебя им достал. Что ж я, не знаю, каков ты в бою молодец.

— Молодец‑то молодец, а вишь — не увернулся! Съездил ирод мне по роже, чуть зуба я не лишился, — сказал, почти совсем успокоившись, сотник и снова сплюнул.

— Что ж, это со всяким может случиться, но и ты его, видно, тоже неплохо отделал, если он на ноги никак подняться не может, — довольно ухмыльнулся князь.

— Знамо дело! — важно выпятив грудь, ответил сотник, свысока глянул на посадника и стоящего молча Потапа, а потом, отвернувшись, снова сплюнул.

— Как думаешь, Василий Алексич, здесь допрос Кузьке чинить начнем или в Москве суд устроим? — поинтересовался князь у посадника.

— Это как твоей душе угодно будет, Михаил Ярославич, — ответил тот не задумываясь, — но я бы здесь все же допрос учинил, пока он от испуга не опомнился. Вишь, жалкий какой! Уж такого ханом никто не назовет, а пока до Москвы доберемся, мало ли что он удумает.

— Дело говоришь, — поблагодарил князь и обратился к сотнику: — Ну‑ка, Василек, тащи сюда своего обидчика.

Побитого Кузьку провели мимо остатков ватаги. Соратники молча смотрели на своего грозного повелителя, которому еще сегодня утром беспрекословно подчинялись и которого до смерти боялись, зная его вспыльчивый нрав. Теперь он казался не таким страшным, и они, понимая, что его наверняка ожидает более суровая кара, чем их самих, уже жалели бедолагу.

Под неусыпной охраной двух дюжих молодцов Кузька двигался навстречу человеку, который должен был решить его судьбу, и, проходя мимо сбившихся в кучу бродней, так злобно глянул на них одним своим глазом, что они еще плотнее прижались друг к дружке.

Отвечать на вопросы он стал неохотно, не молил о пощаде — на что втайне рассчитывал князь, — смотрел на всех вызывающе, словно буравил насквозь своим темным глазом. Михаилу Ярославичу, восседавшему в седле, порой казалось, что Кузьма и на него смотрит свысока. Предводитель разбойников был выше многих его дружинников, хоть в дружине у князя были все воины как на подбор — статные, высокие, и силой никто из них тоже не был обижен.

Разговор явно не клеился, допроса не получилось. Это стало ясно и посаднику, а потому он предложил:

— Раз упорствует, нечего с ним тут время зря терять, довезем до Москвы, а там мастера язык ему быстро развяжут, а ежели и там упорствовать будет, как ты и собирался, на кол ирода посадим, чтобы другим неповадно было.

Князь еще раз исподлобья посмотрел на Кузьку, повернувшего косматую голову в сторону леса, и сказал твердо:

— Так тому и быть! Собирай, сотник, людей, выступаем!

Однако прежде чем во главе отряда отправиться в обратный путь, князь остановил вороного у разношерстной группы.

— Я, князь московский, в город свой вас веду, там разбираться будем, кто в чем виновен. Каждый по заслугам своим получит, — оглядев притихших бродней, сказал он громко, — ежели на ком крови нет и кого грех невелик, тот вину сможет работой искупить. Строится Москва. Есть где руки делом занять!

Василько, мигом очутившись рядом с князем, что-то сказал ему на ухо, и дружинники, давно ожидавшие княжеского приказа, быстро заняли свои места в походном строю. Правда, теперь некоторым из них выпала доля сопровождать плененных бродней, другим надо было вести в поводу захваченных у них лошадей. Третьим предстояло проделать обратный путь до города, взгромоздившись на мешки с зерном. Аким, пересчитав сани, припрятанные грабителями в леске за избушками, был несказанно обрадован — не хватало лишь одних — и строго настрого предупредил, чтобы дружинники, не дай Бог, не заснули в дороге, пообещав, что сам лично будет проверять их.

— До метели бы добраться, — глядя на небо, сказал посадник.

— Не успеем, — хмуро ответил Потап, — но вот до темноты выйти к большой дороге — это, пожалуй, еще сможем.

Василий Алексич согласно кивнул и, с трудом взгромоздившись на коня, присоединился к дружинникам, направившимся к лесу, к хорошо видной широкой тропе, по которой отряд князя добирался до логова бродней.

Вскоре отряд растянулся по лесу. Князь ехал где‑то далеко впереди. Оттуда иногда доносился громкий хохот, и приотставший посадник тогда тоже улыбался, понимая, что у князя сегодня есть хороший повод для радости. Василий Алексич, как и все, был рад поимке разбойников, но в этом небольшом походе неожиданно понял, что ему — как ни горько признаться — уже трудно во всем быть на равных с молодыми боярами, окружающими князя.

Посадник все так же устало покачивался в седле, переговаривался с Акимом, который часто посматривал назад, чтобы увидеть, не отстают ли отбитые у бродней сани с зерном, когда мимо проскакал один из тех дружинников, что двигались в хвосте отряда, подгоняя пеших пленных. Поравнявшись с посадником, он на мгновение придержал коня и на ходу сообщил: «Бродни еле ползут! С ними и до утра не дойдем!» Посадник понимающе кивнул, а дружинник тем временем уже мелькал где‑то впереди. «Что ж теперь делать, не оставлять же их под охраной в лесу? — задумался посадник. — И верхом нельзя, хоть и кони есть. Вот ведь обуза!»

Он еще провожал взглядом гонца, когда где‑то сзади послышался странный шум, и через мгновение раздались крики. Не раздумывая развернув коня, посадник тут же и погнал его рысью, на ходу доставая меч из ножен. Чутье не подвело старого воина. Быстро миновав остановившиеся на тропе сани и опередив дружинников, которые, побросав вожжи, спешили в том же направлении, что и он, Василий Алексич увидел на снегу распластанное тело княжеского дружинника, g нескольких шагах от него пытался подняться с земли тот самый отрок, которого Тихон утром обучал секретам своего мастерства. Отступив к заснеженным елям, несколько бродней с ужасом в глазах наблюдали за тем, как пытаются скрыться в молодом ельнике их товарищи, за которыми с обнаженными мечами пробираются дружинники.

— Эй, Коста, поспешай! Али свобода не дорога? — раздался хриплый голос.

Посадник закрутил головой, пытаясь определить, откуда он доносится, успел заметить, как шелохнулись в стороне склонившиеся до самой земли еловые лапы, и направил туда коня.

— Ну, как знаешь! Прощевай, Коста! — донеслось от высокой ели, к которой спешил посадник. Однако достичь ее ему было не суждено.

Что‑то острое пронзило плечо, все помутнело перед глазами, и посадник, выронив меч, ткнулся лицом в черную жесткую гриву.

На лицо, обращенное к небу, сыпались колкие снежинки, снег забился за ворот, затылок погрузился в мягкую холодную перину. Василий Алексич не видел, как подбежали дружинники, склонились над ним. До его сознания откуда‑то издалека доносились гулкие голоса, но слов он не понимал и с каждым мгновением все сильнее ощущал холод, охватывающий тело. Потом он почувствовал, как по жилам заструилось тепло, а острая боль, пронзившая лопатку, стала постепенно слабеть. Замутненное сознание на короткое время прояснилось, он вновь стал различать знакомые голоса и, сделав усилие, — будто преодолевал чье‑то сопротивление, — открыл глаза. Склонившиеся над ним дружинники облегченно вздохнули.

— Напугал ты нас, Василий Алексич, — как можно бодрее проговорил сотник, наклоняясь к распростертому на снегу раненому.

Посадник в ответ попытался что‑то сказать, но губы не слушались, он лишь как‑то криво улыбнулся и опустил отяжелевшие веки. Однако увиденный им добрый взгляд Василька, полный смятения, граничившего с отчаянием, заставил старого воина, несмотря на одолевавшую его слабость, усилием воли вновь открыть глаза. Теперь рядом маячило бородатое лицо Потапа, а за ним мелькнул черный силуэт княжеского коня, и тут же посадник услышал голос самого Михаила Ярославича.

— Жив остался. Это — главное! — говорил он кому‑то.

— Вот и ладно, вот и хорошо, ты уж пока потерпи, Василь Алексич. От раны твоей боли много, но ведь ты живой! Сейчас Потап вытащит застрявшую стрелу, что боль тебе причиняет, и сразу на поправку поедешь! — успокаивал сотник и, заметив, что веки у посадника снова опускаются, торопливо добавил: — Не сомневайся, обидчик твой наказан, его меч достал. — До посадника издалека донесся его шепот: — Потерпи чуток, потерпи.

Тем временем Потап вытащил из ножен острый клинок, а из мешочка, который висел у него на шее, достал крохотный узелок, положил все на тряпицу, расстеленную на снегу рядом с раненым, и сам склонился к нему. Едва заметным движением он обломил оперенье стрелы и, повернувшись к сгрудившимся вокруг дружинникам, двух позвал на помощь. Втроем они несколько мгновений колдовали над недвижным телом, потом до окружающих донесся слабый стон, и в тот же миг Потап откинул в сторону окровавленную стрелу и проворно схватил свой заветный узелок.

— Вот и все, — услышал посадник глухой голос, — сани для тебя готовы, боярин. До отцовского дома доберемся, а там перевяжем твою рану.

Плечо и спину будто обдавало кипятком, и сквозь эту пронизывающую боль посадник почувствовал, как сильные руки приподняли его и перенесли на мягкое ложе. Он снова открыл глаза: словно через затянутое бычьим пузырем волоковое[49] оконце увидел князя, который смотрел на него.

— Не говори ничего, лежи, сил набирайся! — проговорил тот, заметив, что посадник пытается пошевелить пересохшими губами. — Вишь, как дело обернулось, ну да ладно, теперь все порядком пойдет!

Удостоверившись в том, что посаднику оказана помощь, а тела двух убитых неожиданно напавшими броднями уложены на сани, князь поспешил вперед, к голове отряда. Надо было торопиться и побыстрее отправиться в дальнейший путь, чтобы добраться до знакомой деревни засветло, до метели, которая, по всем приметам, должна вскоре разыграться. Как только князь дал знак, отряд после вынужденной остановки потянулся по лесу.

Михаил Ярославич был взволнован случившимся, он ехал молча, обдумывая, почему так могло произойти, что горстка оставшихся на свободе разбойников отважилась напасть на его вооруженных людей. Правда, отбить бродням никого не удалось: беглецов настигли дружинники. Они, преследуя напавших на отряд разбойников и разбежавшихся пленных, углубились далеко в чащу, но нагнали их, жестоко отомстив за смерть своих соратников. Может быть, месть оказалась не в меру жестокой — к дороге приволокли больше дюжины трупов, — но жестокость была вполне объяснимой. Нести потери после того, как поимка ватаги успешно завершилась, было особенно обидно, к тому же напавшие, отбивая плененных сотоварищей, сами действовали, как кровожадные звери, не пожалели даже отрока.

— Винюсь, Михаил Ярославич, за всех! Не сдержались, — объяснялся Василько с князем по поводу случившегося.

— Как же проглядели засаду, — проговорил князь с некоторым удивлением. Он не столько обвинял сотника в том, что тот прозевал появление разбойников, сколько недоумевал, и в самом деле не понимая, как это могло произойти.

— На повороте из‑за ельника стрелы они пустили. Кабы не брони, ты, княже, ныне многих из своих людей недосчитался бы, — громко вздохнул сотник и продолжил свой невеселый рассказ: — Первым‑то Егор с коня повалился, а за ним отрок дружинный Николка. Бродни тут же с дороги в лес ринулись. Наши — за ними. Не подумай, князь, что безоружных выкосили. Как бы не так! Отбивались они люто, вот и получили свое. Больно разозлили они нас. Честного боя побоялись…

— Ишь чего захотел! Честного боя! На то они и тати, чтобы из‑за угла нападать, — заметил хмуро собеседник.

— Эх, князь, твоя правда! — тут же согласился Василько. — Вот я и говорю, из‑за поворота на нас ринулись. Я так, Михаил Ярославич, думаю, что они хотели Кузьку Косого выручить и наверняка наблюдали за нами. Шли следом от самого своего логовища. Там‑то не нападешь. Мы бы с ними там быстро справились, вот и шли за отрядом, чтобы в удобном месте напасть. Им ведь каждый кустик здесь давно знаком.

— Верно говоришь, — кивнул князь, — Кузьку они выручали. Я еще давеча заприметил, как он в чащу всматривался, но решил, что по воле зверь тоскует, а теперь ясно, что Кузька своих поджидал, а может, и заметил их, да знак какой неприметный подал.

— Правильно сделали, что отделили Кузьку ото всех, —добавил сотник, — иначе и уйти мог.

— Мог, да, вишь, не удалось, — усмехнулся князь, — теперь за все ответит. Стерегущие Кузьку мне сказывали, как проехали лощинку, он в седле закрутился, головой завертел. Но они — дело знают — глаз с него не спускали. Опосля‑то и они поняли, что ждал изверг подмоги.

Михаил Ярославич надолго замолчал, погрузившись в раздумья, а Василько, проехав рядом с князем еще полсотни шагов, немного отстал и, развернув коня, поспешил к хвосту растянувшегося по лесу отряда. Теперь сотник еще чаще, чем прежде, проверял, не отстает ли кто, все ли спокойно у пленных бродней, которых по двое, а где и по трое разместили на санях, груженных мешками с зерном. Не забывал он поинтересоваться самочувствием раненого. Посадник дремал, укрытый овчиной, но иногда, проезжая мимо, сотник ловил на себе пристальный взгляд и тогда, наклонившись к саням, говорил что‑нибудь утешительное, всякий раз сообщая, что уже скоро отряд выберется из леса.

Это и на самом деле было так. Мало–помалу отряд приближался к большой дороге. Правда, двигаться по лесу было все сложней. Снег, сыпавший с потемневшего неба, совсем скрыл тропу, петлявшую между деревьев, о ее существовании теперь почти ничего не напоминало. Однако Тихон, ехавший в голове отряда, по каким‑то едва ли не одному ему видимым приметам вел отряд вперед.

Мороз спал, но ветер и вездесущий снег не давали покоя уставшим людям. Снег покрывал их головы и плечи, серебрился в бородах и усах, норовил угодить в глаза, а при малейшей попытке заговорить — летел в рот. Многим уже стало казаться, что они бесцельно кружат в белом пространстве, и им никогда не удастся выбраться из этого снежного плена. Почти все с опаской поглядывали по сторонам и, хотя знали, что последние ватажники, осмелившиеся напасть на княжеский отряд, разбиты, в быстро надвигающихся сумерках чувствовали себя неуютно.

Темнота стремительно заполняла лес, и в тот момент, когда она вплотную подступила к горстке людей, застигнутых в чаще непогодой, раздался приглушенный голос Тихона, чья тень едва вырисовывалась впереди в снежной пелене: «Большая дорога!» Радостное известие с быстротой молнии достигло дружинников, ехавших в самом хвосте отряда. Все приободрились, даже бродни, которые не знали своей дальнейшей судьбы, но были рады уже одному тому, что скоро они окажутся в тепле.

Еще некоторое время отряд, как большая неповоротливая змея, выползал из леса у того самого поваленного дерева, у которого ранним утром вступил на тропу, проложенную ватагой. На открытом месте метель, которая в лесной чаще не могла разгуляться со всей силой, со злостью набросилась на утомленных людей. Однако никто из них теперь, кажется, и не думал унывать. Широкая дорога была уже сильно занесена снегом, но, несмотря на это, отряд заметно прибавил ходу. Уже вскоре лес поредел, а потом вдали сквозь густую темноту и снежную стену идущие впереди заметили слабое мерцание огоньков.

Редкий собачий лай разлился по селу, оповещая его обитателей о приходе непрошеных гостей. Захар уже давно поджидал возвращения княжеского отряда. Конечно, если ему удалось разыскать бродней, то он мог направиться к Москве и по какой‑нибудь другой дороге, но старик был почти уверен, что снова свидится с князем.

Так оно и случилось. Едва забрехал первый пес на самом краю села, как Захар с сыновьями уже снял все запоры с ворот, вышел на улицу и стал вглядываться в снежную круговерть.

Гости, засыпанные снегом, с красными обветренными лицами, не замедлили появиться. Конные, остановившись у самых ворот, пропустили вперед сани, а потом въехали и сами, враз заполнив широкий двор. Не тратя время на разговоры, несколько человек, схватившись за шкуру, на которой лежал в санях раненый, внесли его в дом. Оставляя на широких половицах мокрые следы, пронесли его в небольшую горницу.

Захар лишь словом перекинулся с Потапом и куда-то исчез. Появился он через некоторое время, поддерживая под локоть сгорбленную старуху, лицо которой напоминало кору старого дерева.

Князь хотел было что‑то объяснить Захару, но тот лишь рукой махнул и сказал спокойно:

— Ты, Михаил Ярославич, не сомневайся. Все, как надо, сделаем, чай, не впервой. Отдыхай с дороги, сейчас и стол накроют, — добавил старик, и не успел князь что‑то сказать, как хозяин словно растворился в сумраке сеней.

Михаил Ярославич и сотник прошли в горницу, где на лавке у стены лежал на спине раненый, над которым склонилась горбунья. Потап в одной руке держал ярко горящую лучину, а другой подавал старухе какие‑то снадобья и зорко смотрел за ее скрюченными коричневыми пальцами, порхающими над темной раной. Старуха что‑то пошептала тонкими губами, влила в приоткрытый рот посадника какое‑то зелье и исподлобья взглянула на своего помощника. Потап тут же повернул голову, посмотрел на сотника и кивком подозвал его. Вместе они повернули грузное тело на бок. Сотник, который успел заметить лишь большое темное пятно, расплывшееся по разорванной рубахе посадника, быстро отошел к печи, у которой стоял князь, неотрывно следящий за всем происходящим.

Старуха еще некоторое время продолжала колдовать над раненым, а потом уступила свое место Потапу. Тот ловко перевязал рану, туго перепеленав грудь посадника. Сделав свое дело, старуха, повернувшись к образам, помолилась, беззвучно шевеля губами и крестясь костлявой рукой, а потом засеменила к двери. Проходя мимо князя, она чуть склонила голову пред ним, глянула снизу темным бездонным глазом и вышла прочь.

— Вот и все, — сказал угрюмо Потап.

— Что все? — разом спросили князь и сотник.

— Спать долго будет, силы накопит, а потом на поправку пойдет, — проговорил Потап как‑то неохотно и, видя немой вопрос в глазах собеседников, милостиво добавил: — Кость стрела пробила. Долго заживать будет. Но он еще силен. Выдюжит.

— Весть добрая, — кивнул князь, — теперь, когда все разрешилось, можно и отдохнуть.

— А трапеза? — неожиданно вырвалось у сотника.

— Тебе бы, Василько, только брюхо набить, — впервые за долгое время улыбнулся князь, — ну да ладно, может, ты и прав. Хозяин тоже что‑то про стол накрытый говорил.

— Да–да, гости дорогие, отведайте угощений наших скромных, а потом и почивать можно, — ответил невесть откуда появившийся Захар.

Хозяин провел гостей в ту же большую горницу, где князь ночевал накануне. На столе в горнице, в плетеной корзинке, высились румяные пироги, рядом в плоском блюде было уложено несколько жареных рябчиков. Михаил Ярославич присел к столу, прикрыв глаза, втянул воздух, пропитанный ароматами, исходящими от горячей дичи, ковшиком зачерпнул сыты и, ухватив пирог, откусил от него большой кусок. Князь чувствовал, что проголодался — ведь с самого утра маковой росинки во рту не было, — но есть почему‑то не хотелось. Сотник тем временем разделывался с горячим рябчиком. Михаил Ярославич доел пирог, не ощущая его вкуса, выпил сыты и, не притронувшись к дичи, поблагодарил Захара за угощение и поднялся из‑за стола. Сотник, поспешно дожевывая пирог, последовал его примеру.

— Ты, Захар, не обессудь, не до угощений мне нынче что‑то и не до разговоров. Будет еще время, побеседуем, — проговорил князь устало, — спасибо тебе, что сына со мной отправил, помог он мне… да и Василию Алексичу пособил. Завтра поутру в Москву отправимся. А теперь почивать пора.

Спозаранку, как и было договорено, к городу в сопровождении шести десятков дружинников, возглавляемых сотником, отправились груженные зерном возки. Впереди двигались сани, в которых, укрытый медвежьей шкурой, лежал посадник. Он с интересом наблюдал, как проплывают мимо огромные ели, опустившие до самой земли отяжелевшие от снега ветви, разглядывал белую от инея морду каурой лошаденки, без особых усилий тащивших тяжелогруженые сани, потом, повернув голову набок, пытаясь спрятать лицо от снежной пыли, засыпавшей сани, он стал разглядывать выщербленные жерди, за которыми быстро мелькали сугробы с торчащими во все стороны тонкими ветками.

Снег все сыпал и сыпал. Посадник вытащил из‑под шкуры руку, смахнул белое крошево с усов и бороды, провел ладонью по векам и натянул шапку почти на самые глаза.

— Как ты, Василий Алексич? Живой? — услышав, что посадник зашевелился, спросил возница, повернувшись вполоборота.

— Живой, — услышал он слабый хриплый голос.

— Вот и хорошо, — громко проговорил возница, стегнув лошаденку, а потом снова повернулся и, слегка нагнувшись, бодро сообщил: — Скоро уж дома будем. Там на поправку быстро пойдешь!

— Да–да, — улыбнувшись, прохрипел тихо посадник и опустил веки.

Ему было трудно смотреть на белый свет. Тот и вправду стал белым от сыпавшего снега.

«Будто кто‑то наверху перину порвал, только вот пух холодный. Вот ведь угораздило на старости лет в санях покататься! — подумал посадник, и снова улыбнулся потрескавшимися губами, но улыбка на этот раз вышла какой‑то горькой. — Мог бы по своей глупости и в мерзлую землю нынче лечь, но, видно, время мое еще не подошло, ежели жив остался. Это ж надо как все вышло. А виноват‑то во всем сам! — Посадник вздохнул, втянув тяжелый дух, идущий от овчины. — Кольчуга бы наверняка от стрелы уберегла, а вишь, маловата она оказалась. Брюхо‑то какое наел! Хорошо хоть в бехтерец поместился. Эх, знамо дело, приобрел бы новую кольчугу. — Он ненадолго закрыл глаза, опять вздохнул тяжело. — Эх, князь теперь наверняка мне замену найдет. И то правда, кому такой нужен. На покой, видать, мне пора».

Разбрызгивая вокруг снежные комья, подлетел к саням сотник, увидев открытые глаза посадника, пригнулся, спросил громко:

— Ну, как? Ожил, Василий Алексич?

— Ожил, — проговорил тот и слабо улыбнулся.

Василько не слышал ответа, но все понял.

— Город впереди! — донеслось до посадника, который успел лишь заметить, как сотник хлестнул плеткой коня и тут же исчез из поля зрения.

Солнце уже давно и безуспешно пыталось рассеять белую муть, плотно закрывшую землю, когда князь с частью отряда, оставшейся с ним, наконец‑то смог выбраться из села. Вроде и поднялся он рано, но потом, сидя за накрытым столом, разговорился с Захаром и его сыновьями, к которым через некоторое время присоединились несколько «справных» мужиков, как их представил старик.

По просьбе пришедших князь не без удовольствия поведал о том, как удалось захватить Кузьку Косого и каким жалким предстал этот грозный разбойник перед дружинниками, которые вытащили его из сопревшей вонючей соломы. Рассказ, правда, был немного приукрашен, но произвел должное впечатление на слушателей, сидевших с открытыми ртами и по ходу рассказа скромно улыбавшихся, довольно оглаживавших бороды или хмуривших лица. Михаил Ярославич не забыл отметить заслуги Потапа и Тихона, тоже приглашенных за стол. Справные мужики радостно закивали, услышав, как князь отозвался об их односельчанине.

Как ни хорошо вести беседы в теплой горнице, однако нужно было отправляться в путь и нагнать ушедших утром. Распрощавшись с гостеприимным хозяином, князь выехал за ворота и, к своему удивлению, на противоположной стороне увидел толпу. Люди, видимо, давно уже ожидали появления князя: они успели замерзнуть, переминались с ноги на ногу, похлопывали рукавицами и даже не пытались стряхивать снег с одежды, густо засыпанной снежной крупой. Они быстро пересекли дорогу, едва увидев князя, скинули шапки, громко загомонили, крестясь и кланяясь. До него долетали лишь обрывки слов, от которых у Михаила Ярославича, несмотря на холод и не на шутку разыгравшуюся непогоду, потеплело на душе. Он тоже снял шапку и, отворачиваясь от ветра, прокричал:

— Живите спокойно, никто вас теперь не обидит. А за прием вам благодарен.

Напялив шапку, князь обернулся к застывшим рядом дружинникам.

— А теперь в путь. Москва ждет! — сказал он громко и добавил тише: — С Богом!

Княжеский отряд нагнал сотника и сопровождавших обоз дружинников почти у самого посада.

— Я уж думал, что случилось, — проговорил сотник при встрече.

— Да вот, заговорились, позже намеченного срока и вышли, — объяснил князь, улыбнувшись. — Захар все расспрашивал, что да как. Но вишь, успели. Наметом веселее идти, нежели так тащиться, — сказал он и снова улыбнулся.

— Что верно, то верно, — усмехнулся сотник. — Ежели по мне, так лучше наметом полдня скакать, чем шагом от зари до зари в седле трястись.

— Ладно уж! Наскачешься еще, — махнул рукавицей князь, — нынче груз у нас важный. Поспешишь — мешки по обочине потом собирать. Да и посадника растрясти можно ненароком.

— А то я не понимаю! — ответил Василько и, глянув назад, спросил: — А в спешке Кузьку‑то не потеряли?

— Ты б еще что спросил, — хохотнул князь, — куда ж он от нас денется! Ему теперь подмоги ждать неоткуда. Ты ж сам всех его сотоварищей порешил.

— Так случайно вышло. Не хотел никто их жизней лишать, — запальчиво сказал сотник.

— Да охолонись ты наконец! — прервал его князь. — Сколько тебе говорить надо: они знали, на что идут и что их не с пирогами будут встречать.

— Понимаю я это, — ответил сотник, помрачнев, — только вот души христианские все одно жалко.

— Ишь, жалостливый какой! — с издевкой в голосе воскликнул князь, а потом произнес возмущенно: — Ты вот их души, в грехе погрязшие, жалеешь, а про то забыл, сколько эти ироды безвинных загубили и скольких бы еще жизни лишили, не останови мы их. Они‑то никого не жалели — ни старых, ни малых скольких до нитки обобрали и скольких на тот свет отправили! Ты думаешь, что тебя в селе потому привечали да потчевали — может, последнее на стол ставили, — что ты лицом пригож? Нет, милок! Рады были тому, что дружинники мои избавили их от страха перед ватагой Кузькиной!

— Богом прошу, не серчай на меня, Михаил Ярославич! — лишь успел вставить слово сотник, едва князь замолчал.

— Думаешь, мне людей не жаль? Жаль! Только многих ли из них людьми‑то назвать можно? Ведь хуже зверя дикого стали. Почто они Николку жизни лишили? Что отрок невинный сделать мог мужикам дюжим? Небось только вскрикнуть и успел! — Князь вздохнул, провел по бородке, смахивая снег, и твердо сказал: — Нечего попусту воду в ступе толочь. Никакой битвы без крови не бывает. Что сделано, то сделано. Приободрись, вон уж город виден, и мы, чай, с победой возвращаемся!

9. От паперти до поруба

Вдали за снежной пеленой темнели стены детинца, а до посада было и вовсе рукой подать — уже и крыши видны. Еще несколько саженей — и по обе стороны дороги за частоколами потянутся сады и огороды.

Князь обернулся и махнул рукой. По его знаку пленных бродней ссадили с саней, а Кузьку спихнули с неказистой лошаденки — дальнейший путь все они должны были проделать пешком, чтобы обиженные ими люди могли насладиться видом поверженных и униженных противников.

В такую непогоду посад казался вымершим, только кое–где над крытыми дранкой избами клубился дым, тщетно пытаясь прорваться сквозь плотную снеговую завесу, тянулся над крышами. Однако весть о том, что князь со своими дружинниками возвращается в город, разлетелась с быстротой молнии по пустынным уликам и самым малым проулкам.

Не успел отряд подойти к высокой изгороди, за которой виднелись какие‑то тонкие деревца, как улочка наполнилась народом, высыпавшим из ворот и калиток. Дальше княжеский отряд продвигался сквозь толпу, гудящую словно улей. В этой нынешней встрече, как показалось князю, было гораздо больше радости, нежели в приеме, оказанном ему в день его приезда в город. До дружинников доносились возгласы восхищения и одобрения. Кто‑то крестился, кто‑то крестил проходящих мимо воинов, кто‑то утирал слезы умиления.

Еще больше загудела, загомонила толпа, увидев Кузьку, слухи о бесчинствах которого достигли Москвы накануне Рождества. Не имея возможности самолично поколотить предводителя ватаги, отличавшейся жестокостью и неумеренной жадностью, некоторые из обитателей посада стали спешно лепить из податливого снега комки поувесистее, а кое‑кто даже примеривался к смерзшимся глыбам, прилепившимся к заборам. Однако Кузьку по бокам охраняли дружинники, в которых при неудачном броске можно было угодить снежком. По этой причине мужики вынуждены были ограничиться ругательствами, щедро отпускаемыми пойманному беспощадному предводителю бродней, и с досадой перекидывали из ладони в ладонь приготовленные для него плотные комки.

Кузька исподлобья со злобой поглядывал на толпу, теребя застывшими от холода пальцами толстую пеньковую веревку, туго обхватившую запястья. О том, чтобы освободиться от веревки, не могло быть и речи, даже если бы это каким‑то образом ему удалось, уйти от возмездия не позволили бы горожане, готовые при первой возможности устроить самосуд, и зорко следившие за каждым его движением люди князя. Свое дело они, хоть и молоды были, знали хорошо.

После неудачного боя и неудавшейся попытки скрыться в кривобокой избушке Кузька был рад, когда заметил в лесу тени своих сотоварищей, которых еще затемно он отправил для пополнения припасов в при таившуюся в стороне от дорог деревеньку.

Знал Кузька: они обязательно приложат все усилия, чтобы освободить его из‑под стражи. Всех не освободят да и пытаться не будут, а вот его наверняка отобьют, в этом он был почти уверен: не из таких переделок удавалось ему уходить, а тут тропа идет лесом, который для бродней, что дом родной. Однако он просчитался. Его соратники, видно, обознались, не думали, что Кузьку повезут отдельно ото всех, под усиленной охраной, и нанесли свой удар совсем не туда, куда следовало. Своими действиями лишь обозлили княжеских людей: и освободить никого не освободили, и сами головы сложили. Об этом Кузьке не замедлили сообщить, мол, не на кого ему теперь рассчитывать. Он и сам это отлично понимал.

Собственно, он никогда ни на кого и не рассчитывал и никому полностью не доверял, что и помогало ему выходить сухим из воды. Да и кому из тех, кто окружал его, можно было довериться? Любой в ватаге, лишь только почувствовав, что он дал слабину, с удовольствием бы нанес ему удар в спину.

«Люди как волки», — любил рассуждать Кузька, с набитым животом развалившись у жарко горящего костра. Он нередко называл стаей и свою ватагу, которая объединила самых разных людей. Многие из них, попав сюда, быстро теряли человеческий облик, начинали действовать по волчьим законам, все чаще не только грабили путников, но и ради какой‑то забавы убивали до нитки обобранных, без содрогания глядя на мучения своих жертв.

Кузьку это нисколько не удивляло, и он, давным-давно переступивший кровавую черту, не собирался никого наказывать за жестокость. Сама жизнь обошлась жестоко с его товарищами, лишив родных, крова, изувечив душевно и физически, и все они считали, что вправе мстить за нанесенные ею обиды. Тех, кто был с этим не согласен, в ватаге, как думал Кузька, давно не осталось. Он сам приложил к этому руку, пресекая любые разговоры о том, что татям и бродням не пристало обагрять руки кровью, достаточно, мол, добро отобрать.

Разговор с одним таким вольнодумцем Кузька запомнил очень хорошо, и прежде всего потому, что ему не удалось, как бывало обычно, выйти из него победителем.

— Может, еще на паперть с протянутой рукой встать? — с издевкой спрашивал он тогда у осмелившегося усомниться в правильности действий главаря. — Али с сумой по дорогам пуститься? Заблеять жалостливым голосом: «Подайте бедному калеке на пропитание, хата сгорела, жинку с дитями татарин в Орду увел!» — наклонив голову набок, закатив глаз и выставив трясущуюся ладонь, продолжал он под громкий гогот ватажников. — Виданное ли то дело? — почти вскричал Кузька возмущенно.

— Но сирот‑то зачем множить? — неуверенно прозвучал вопрос русобородого мужика, хмуро глядевшего на главаря.

— А наши‑то детки где? Кто за их погибель ответит? —распалялся все больше бездетный Кузька.

— Добро забрать, и того бедолаге хватит, — не унимался смельчак.

— А как добро это нажито? Трудом праведным али обманом и хитростью? — прищурив здоровый глаз, спросил Кузька, с нескрываемым удовольствием приводя свой любимый и всегда действующий довод.

— А тебе‑то не все едино? — проговорил неожиданно твердо возмутитель спокойствия. — Для нас ведь разницы нет. Хоть и трудом непосильным нажито добро — все одно нашим будет! А у тех, кто побогаче, защита есть, они в одиночку по лесам не гуляют.

— Может, кто хочет, чтобы мы в ратаи подались? На земле от зари до зари горбатились? Живностью всякой обзавелись? — прозвучал издевательский голос.

— А что в этом плохого? — прервал возмущенную Кузькину речь вопрос еще одного осмелевшего.

— Свободу свою променять хотите на какое‑то добро? На богатства, которые сегодня есть, а завтра их али князь, али татарин отберет? Так что ли? — тихо прохрипел злой голос, который уже через мгновение стал каким‑то приторно–елейным, и Кузька, выпятив нижнюю губу, проговорил с притворной обидой, обращаясь к ватаге: — Что ж, мы никого не держим! И это сущая правда! Мы только помогаем, как можем, тем, кого нужда к нашему берегу прибила. Не пришлись мы кому по сердцу, — вздохнув, сказал главарь и многозначительно посмотрел на противника, — так кто знает, чья в том вина? А насильно, как известно, мил не будешь. Мы не по стародавним Мономаховым законам живем. У нас законы другие! Кто по ним жить не хочет — скатертью тому дорога! Не держим! — проговорил он и указал ладонью в сторону темной чащи.

— И на том спасибо, — ответил, поднимаясь с земли, русобородый мужик. Он взял узелок, на котором сидел, перекинул его через плечо и, поклонившись всем собравшимся у весело горящего костра, проговорил спокойно: — Думал среди вольных лесов и лугов душа оттает — ан нет, не вышло. Кабы совсем не закаменеть, на чужое горе и кровь невинную глядючи. За хлеб, за приют благодарствую! А теперь прощевайте, не поминайте лихом. — Мужик слегка склонил голову и вышел из освещенного костром круга, сразу растаяв в ночной темноте.

У костра на некоторое время воцарилась тишина. Все молчали. Стало слышно, как потрескивает охваченное огнем толстое дерево, а в стороне, куда направился осмелившийся на выступление против Кузьки мужик, хрустят под его ногами сухие ветки.

— Что ж, горевать о таком ватажнике не будем. Нам в деле рядом верное плечо надобно, а на такого разве можно положиться! — прервав затянувшееся молчание, сказал твердо Кузька и, посмотрев на окружающих, помолчав мгновение–другое, неуверенно произнес: — Одна печаль: как бы он кого к нашему логову не привел!

— Да кого ж он приведет? — вырвался у кого‑то вопрос, но, поймав на себе сверлящий взгляд, оплошавший ватажник поспешно вжал голову в плечи.

— А кто его знает, что ему на ум взбредет… Может, и к посаднику в город податься, чтобы тот людей на нас послал, — задумчиво стал говорить Кузька, но, сразу же уловив, что к такой возможности его сотоварищи относятся с большим недоверием, продолжил размышлять вслух: — Или… в какое большое село направится, мужиков подговорит. Такое, судя по появившемуся на лицах смятению, казалось вполне осуществимым, и Кузька продолжил развивать свою мысль: — Подговорит их, они и нагрянут к нам, когда мы того и ждать не будем. Застанут они нас врасплох и ночью перережут, как овец.

— Так что ж мы его отпустили! — догадавшись, к чему клонит главарь, возмущенно спросил конопатый отрок, который пристал к ватаге еще зимой и сразу понял, с кем надо водить дружбу, чтобы чаще получать жирный кусок из похлебки и реже отправляться на разбой, где приходилось рисковать своей шкурой.

— У нас, если кто забыл, уговор такой. Мы никого не держим, — как бы оправдываясь, ответил Кузька и развел руками.

— Так и что с того? Уговор‑то уговором, — упрямо забубнил конопатый, — а я чтой‑то не хочу, чтоб меня в ночи прирезали!

— Да, Кузьма, поспешили мы, — донесся от костра хриплый голос, — не надо было его отпускать.

— Да–да, не надо, — поспешно откликнулся отрок.

— Порядок не мной заведен, — упрямо стоял на своем Кузьма, — сами решали, что никого неволить не станем, и в том клятву–роту давали.

— Что клятва? Князья вон сколько раз друг другу в дружбе–верности клялись, крест целовали, а при удобном случае мечи скрещивали без промедления. А нам кто предателя наказать помешает?

— Так то князья! — попытался возразить кто‑то, сильно испугавшийся за свою жизнь и тоже догадавшийся, что хочет услышать от сотоварищей Кузька. Он собрался было продолжить свою мысль, сказать, что если уж князья клятвы нарушают, то им, бродням, это делать и вовсе не возбраняется, да осекся. Вспомнил, как недавно главарь говорил, что, в отличие от холопов, князей да бояр, бродни по своим законам живу и законов тех неписаных не нарушают, а тех, кто дерзнет, карают нещадно.

— Наше слово! Как скажем, так и будет! И ты уж прости, Кузьма, здесь ты нам не указчик! — выговаривал строго хрипатый, отлично понимая, что нужно сейчас главарю ватаги. — Он не одному тебе угрожает, а всем нам, а потому и предлагаю не дать ему уйти, чтоб он свое дело черное не сотворил!

— Это как? — спросил кто‑то робко.

— А порешить его, — срывающимся голосом громко прошипел отрок и махнул рукой, будто отважно рубанул мечом по невидимому противнику.

— Эх ма! — раздался чей‑то возглас в неожиданно наступившей тишине.

— А что? Может, тем себя от беды спасем? — проговорил задумчиво Кузьма, исподлобья разглядывая окружающих.

— Конечно, спасем, — подхватил конопатый. — Ишь чего захотел, чтобы мы, птахи вольные, горбатились как холопы! Не бывать тому!

— Птахи вольные, — повторил кто‑то.

— Да–да! Они не пашут, не сеют — все Бог дает, — затараторил отрок, скаля в улыбке кривые желтые зубы.

— А мы сами, что хотим, берем, — поспешно добавил хрипатый, — и не птахи, а волки мы и свое логовище защищать должны. Никто, кроме нас, его не защитит, не на кого нам рассчитывать, а потому и разговоры нечего вести, а следом за изменником спешить надо да и порешить его! — резко закончил он и возмущенно пробубнил под нос: — Ишь, птах нашел! Счас запорхаем, крылышками замашем!

— Ну, раз так все решили, значит, так тому и быть, — как бы нехотя согласился Кузька и, подозвав к себе хмурого здоровяка, приказал отправиться за ушедшим.

«Эка, дело‑то как обернулось», — думали притихшие ватажники, наблюдая за Кузькой, который что‑то тихо объяснял непонятливому здоровяку.

После того, как здоровяк, прихватив лежащий в стороне топор, ушел, Кузька, чтобы отвлечь сотоварищей от мрачных мыслей, сделал вид, что уже забыл о неприятном и незначительном происшествии, заговорил бодро. Похахатывая, вспоминал он об удачных деньках, когда ватаге удавалось неплохо поживиться, даже попытался затянуть любимую песню:

Не шуми, мати, зеленая дубравушка, Не мешай мне, добру молодцу, думу думати. Мне заутра к князю грозному во допрос идти…

Выводил он старательно, однако его мало кто поддержал, и песня не полилась, хватая за живое и переворачивая загрубевшие души, как бывало прежде, когда ее подхватывали все, а быстро смолкла, и Кузька снова стал говорить о прекрасном вольном житье–бытье…

Об этом случае Кузька вспоминал часто, вот и теперь всю дорогу до Москвы ему в голову лезли слова, сказанные тогда упрямым мужиком. Как не хотелось, но главарь был вынужден признать, что и в самом деле душа его, видно, закаменела, ведь уже давно не трогала ее ни чужая беда, ни чужая боль. Не просыпался Кузька от страшных видений, не вскрикивал, как некоторые из его ватажников, во сне. Лишь изредка ему вдруг чудилось, что его очередная жертва смотрит на него теми же удивленными глазами, какими смотрела на своего убийцу дочка приютивших его людей. А поскольку Кузька Косой все реже сам участвовал в набегах, все чаще оставаясь в логовище, ожидая, когда его сотоварищи приволокут награбленное, то и взгляд этот он видел не часто.

О том давнем солнечном весеннем дне, оказавшемся хуже темной промозглой ночи, когда он лишился глаза и получил страшную отметину, изуродовавшую его лицо, Кузька старался не вспоминать и уже сам уверовал в сочиненную им сказку о том, как бесстрашно он сражался с татарином, пытавшимся взять его в полон. Никому из собравшихся вокруг него бродней не было ведомо, что свое ранение он получил не на поле жестокой брани, а в схватке с ребенком. Единственный человек, с которым он сошелся вскоре после случившегося и кому по глупости поведал о своей страшной тайне, уже с год лежал в земле сырой. «Туда ему и дорога!» — думал Кузька о своем товарище, который часто стал посмеиваться над главарем и поговаривал, что пора бы тому передать власть более сильному.

Много лет назад Кузька без сожаления покинул пепелище родного дома, где в нищете и неухоженности провел детство и юность, нисколько не утруждая себя заботами о хлебе насущном.

В малом возрасте он перебивался подачками соседей, жалевших заброшенного матерью ребенка, прижитого нерадивой бабенкой неизвестно от кого. Потом Кузька недолго был подпаском, но посильный для любого подростка труд, в свое время играючи осваиваемый всеми деревенскими ребятишками, быстро надоел ему, как надоели и разговоры соседей, пытавшихся наставить его на путь праведный и приучить хоть к какому‑нибудь труду. Однажды ночью, прихватив развешанные на заборе для просушки чужие рубахи, неосторожно оставленные сердобольной соседкой, часто подкармливавшей бедолагу, он ушел из села в поисках хорошей жизни. Перебиваясь подачками и милостыней, он добрался аж до самого Киева, но стольный город не пришелся ему по нраву. Уж очень много здесь было людей, и хоть весело, но суетно, а главное — поживиться за счет щедрых на милостыню горожан сюда стекалось слишком много таких же, как он, попрошаек. За места на паперти между ними, как очень скоро он убедился на собственной шкуре, шла скрытая и жестокая борьба. Завсегдатаи у Софийского собора лишь посмеялись над много раз уже рассказанной Кузькой жалостливой историей о страшном пожаре, лишившем его родных и крова, — здесь такие сказки мало кого трогали. Немного — только «для науки» — намяв бока долговязому юноше, ему посоветовали найти работу, а не околачиваться среди старух и старцев, убогих и увечных странников, которым только и осталось, что полагаться на милость людей.

Урок был хорошо усвоен Кузькой. К появлению на новом месте работы у облюбованной заранее небольшой церквушки, находившейся на почтительном расстоянии от Софии и в стороне от лавры, он хорошо подготовился. Сквозь изношенную до дыр одежду виднелось грязное тело, правую руку со скрюченными в судороге пальцами поддерживала тесемка, накинутая на шею, трясущаяся левая рука тянулась навстречу к идущим на службу горожанам, а из искривленного от мучений рта вместо слов доносились какие‑то нечленораздельные звуки и мычание. Дело пошло веселее. Такому убогому, обиженному жизнью подавали охотнее, и соседи поначалу не обижали, не догадавшись, кто он на самом деле, и позволив ему пристроиться поближе к дверям храма.

Лишь однажды какой‑то юркий мужичонка остановился напротив, присмотрелся повнимательнее и, наклонившись к самому лицу Кузьки, зловещим шепотом произнес: «А я тебя знаю!» И захохотал на всю улицу. На мужика, глумившегося над убогим, зашикали. Какая‑то старуха, направлявшаяся на службу, подняла свою клюку и ударила ею по сотрясавшейся от смеха спине, то ли случайно не удержав тяжелую палку, то ли сделав это намеренно. Мужичонка перестал смеяться, незлобиво посмотрел на старуху, сжавшуюся под его взглядом, и, погрозив Кузьме тонким пальцем, громче повторил сказанное и направился по своим делам. После его ухода побирушки некоторое время тихо переговаривались меж собой, бросая косые взгляды на молодого убогого, но потом народ потянулся на службу, и о происшествии, кажется, забыли. Кузьма еле досидел до вечера, стараясь ничем не выдать себя, то и дело ловя пристальные изучающие взгляды.

В сумерках, хромая пуще прежнего и как плетью размахивая рукой, словно не слушавшейся хозяина, Кузька проковылял к своему убежищу. Он почти добрался до старой заброшенной сараюшки с провалившейся крышей, как дорогу ему преградил тот самый мужичок. Поняв, что убежать не успеет, Кузька напрягся в ожидании удара, но незнакомец драться не стал, а заговорил с ним, назвался Остапом.

Разговор был долгий, и поначалу от сделанного ему предложения у Кузьки загорелись глаза, едва он представил, как заживет, помогая новому знакомому. Тот оказался зернщиком, как и он, недавно обосновался в Киеве и искал смышленого помощника. Размышлял Кузька о том, принять ли ему столь заманчивое предложение, совсем недолго и уже вскоре смотрел на собеседника тусклыми глазами, демонстративно зевая.

— Устал, что ли? А может, не прельстил я тебя? — тут же отреагировал Остап.

— Подустал малость, — потянул Кузьма.

— Ну так что скажешь, пойдешь со мной в дело, али как? — допытывался Остап.

— Али как, — равнодушно ответил Кузьма.

— А позволь узнать, почему не хочешь из попрошаек уйти? С нашим‑то ремеслом всегда на кусок хлеба заработаешь, голодным не останешься, — глядя пристально на долговязого оборванца, спросил с некоторой обидой мужик.

— Что я тебе объяснять буду. Не нанимался, — услышал он в ответ.

— Ишь, какой важный, — удивился Остап, но не отстал и даже подсел поближе. — Ну‑ка открой‑ка тайну, неужто твой кусок слаще моего будет?

— Слаще не слаще, а делать‑то ничего не надобно, сиди себе, да рожи корчи, — огрызнулся Кузьма и добавил лениво: — У тебя‑то, сам говоришь, какие–то премудрости постигать придется, а мне того делать неохота.

— Да–а, Кузьма, — протянул удивленно Остап, — я тебя обучить хотел, думал помочь. Знаю по себе, любой бы за такую возможность обеими руками ухватился. А ты, вишь, упираешься. Пальцем о палец лень тебе ударить. Тебе с такими запросами не в хлеву надо было бы родиться, а в хоромах боярских. Больно ты ленив.

— Каков уж есть! — зло проговорил Кузьма и отвернулся от собеседника.

— Что ж, дело хозяйское, я‑то другого себе найду, а вот ты, убогий, смотри не прогадай, — спокойно сказал Остап, поднимаясь с поваленного трухлявого дерева. Уже отойдя немного, оглянулся и как‑то горько заметил: — Пироги‑то с неба не всегда падают.

— На мой век хватит, — вдогонку крикнул Кузьма и пробурчал тихо: — Благодетель нашелся.

Однако Кузьма ошибся, «пироги» очень скоро закончились. Из неведомых земель нагрянули орды, о зверствах которых ранее до стольного города только слухи страшные доносились. Как обычно, все надеялись, что минует Киев злая участь других княжеств, и, как бывало не раз, радужные надежды не оправдались.

Некому стало подавать милостыню, кругом разруха и нужда, на всех общее горе — везде смерть и разорение. Обезлюдело некогда могущественное княжество: кто в битве погиб, кого в полон татарин увел. Но Кузьма избежал и смерти, и полона. Поскитавшись в окрестностях разоренной столицы, поняв, что щедрых подачек теперь ждать не приходится, он решил вернуться в родные края.

Шел, спешил, а пришел — и чуть не заплакал от досады. На месте села над почерневшим от осенних дождей бурьяном торчали обгоревшие стены и остатки печных труб. Как он знал, мать давно — еще до нашествия — где‑то сгинула. Правда, ее судьба его не волновала, болью отозвалось лишь то, что на месте родительского дома осталась только покосившаяся печь, которой так и не довелось вдоволь попотчевать непутевых хозяев щами да пирогами. Он заночевал среди развалин, днем обошел все село, разыскивая, чем бы можно поживиться, и, не найдя ничего стоящего, следующим пасмурным утром отправился, куда глаза глядят. Он плутал по дорогам, пока однажды под вечер не наткнулся на спрятавшиеся на краю леса постройки, в которых обитало немногочисленное семейство бортника.

Угрюмый чернобородый бортник, похожий на медведя, давно жил в глуши с женой и дочкой–подростком. Он и раньше‑то никому не доверял, из своего медвежьего угла выбирался лишь затем, чтобы отвезти на торг то, что смог взять у пчел, обменять воск и мед на нужные вещи, а после того, как где‑то под Киевом погиб его старший сын, бортник и вовсе замкнулся, стараясь реже оставлять свой дом. Однако оборванный, исхудавший юноша чем‑то привлек сурового мужика.

Кузьму приютили, накормили. Он прожил у этих людей несколько дней, помогая им по хозяйству, развлекая их рассказами о богатствах Киева, о своем житье–бытье и о том, что ему довелось увидеть во время его долгих странствий. Как‑то за скромной вечерней трапезой бортник, хмуро глядя на Кузьму, предложил ему остаться у него, чтобы вместе работать в лесу. Юноша почти мгновенно согласился, со слезами на глазах благодарил за приют.

— Вот и ладно, — сказала хозяйка, тихая высокая женщина, и, дотронувшись краем темного платка до уголка глаза, положила руку на головку дочери и прошептала, потупив взгляд: — За сына, Кузя, будешь.

Недолго, однако, Кузя жил у бортника. Еле–еле дождался он тепла и уже твердо знал, что уйдет от давших ему кров людей не с пустыми руками, поскольку успел проведать, где хранят супруги нажитые за долгие годы ценности, и теперь ждал только удобного момента. Тем временем и хозяин тоже пригляделся к новому члену семьи, понял, что он за человек. Хоть зимой работы было мало — борти новые подготовить, дров наколоть, воды наносить, скотину накормить — вот почти и все, но и этого Кузьме казалось слишком много. Как мог он отлынивал от любой работы или делал ее так, что уж лучше бы и не брался. Открытие не радовало, и однажды утром, когда радостное весеннее солнышко проникло через волоковое оконце в просторную чистую горницу, хозяин решил серьезно поговорить с Кузьмой, наставить его на путь истинный, чтобы помочь взяться за ум.

Слово за слово — и мирный разговор быстро перерос в перебранку, а потом и вовсе обычно спокойный и миролюбивый хозяин указал Кузьме на дверь. Тот не ожидал такого поворота событий, поначалу опешил, смотрел исподлобья, в бессильной злобе сжимая кулаки, а когда, отступив назад, задел оставленный у дверного косяка топор, решение принял сразу. Хозяин, уставший от трудного неприятного разговора, тяжело опустился на лавку у стены и отвернулся, чтобы не видеть, как покидает его дом человек, вызывавший теперь одно лишь отвращение. Кузьма же в этот момент быстро нагнулся, схватил топор и кинулся на бортника, который повернул голову навстречу легким шагам и успел только увидеть, как блеснул в руке убийцы тяжелый колун.

Кузьма с презрением наблюдал, как мертвое грузное тело с шумом упало с лавки, заливая широкие половицы кровью, и уже собрался кинуться к заветному сундучку, припрятанному в темном погребе, как ощутил на себе чей‑то взгляд. Он обернулся.

У занавески, отгораживавшей от горницы угол за печкой, где спала дочка бортника, стояла хозяйка. Широко раскрытые ее глаза будто остекленели, большими ладонями она прикрыла рот, распахнутый в безмолвном крике, словно пытаясь удержать этот крик ужаса в себе. Кузьма, не раздумывая, шагнул вперед. Улыбаясь, он приближался к своей новой жертве, которая, понимая, какая участь ждет ее, была не в состоянии сдвинуться с места. Женщина только вскинула руки, пытаясь загородиться от удара. Он ударил ее несколько раз, уже упавшую, прислушиваясь к хрусту разрубаемых костей, потом, оторвавшись от этого занятия, поспешно откинул занавеску и оглядел укромный уголок, но девчонки там не оказалось.

Поигрывая топором, он спокойно посмотрел по сторонам, потом нагнулся к телу хозяйки, которая едва ли не с первого дня называла его сынком. Дрожащими от нервного возбуждения пальцами он осторожно снял с ее залитой кровью шеи ожерелье, поднял безжизненную руку и стянул с запястья тонкие витые обручья, попытался снять широкий перстень.

Его Кузька давно приметил и всякий раз, когда проворные женские руки накрывали стол для трапезы, разглядывал с нескрываемым интересом затейливый рисунок, украшавший перстень. Однажды, заметив этот внимательный взгляд, хозяйка, кивнув в сторону мужа, не без гордости сказала: «Подарок его первый».

Перстень все никак не слезал с быстро побелевшего холодного пальца, и Кузьма уже потянулся к лежащему рядом топору, но едва взялся за топорище, как перстень, будто живой, легко соскользнул в испачканную кровью Кузькину ладонь. «Ишь, каков упрямец! Испугался, что с пальцем оттяпаю, сразу сам слез!» — довольно усмехнулся Кузьма, вытер перстень о подол хозяйкиной поневы[50] и напялил его на свой палец.

За спиной скрипнула дверь. Он обернулся и увидел девчонку. Стоя на пороге, она безмолвно смотрела на лежащее в темной луже тело отца, судорожно прижимая к груди рыжего кота, который в испуге пытался вскарабкаться ей на плечо. Кузьма криво улыбнулся и сделал шаг к ней. Она только теперь заметила его, а за ним — безжизненное тело матери, в ужасе отвернулась, но, почувствовав, как приближается к ней этот страшный человек, очнулась и бросилась из горницы наружу. Кузьма не спешил: был уверен, что девчонке от него далеко не уйти. Выйдя на крыльцо, он углядел, как у хлева мелькнул подол ее светлой рубахи, и вразвалочку направился в ту сторону.

Широко распахнув ворота хлева, он мельком глянул по сторонам: за дощатой перегородкой толкались овцы, шумно дышала недавно подоенная хозяйкой корова, справа, косясь на вошедшего, переступала с ноги на ногу гнедая лошадь, на которой хозяин собирался в полдень ехать в лес. Кузьма, почти не раздумывая, направился к дальнему углу, куда из распахнутых настежь ворот едва проникал свет. Там из‑под слежавшегося за долгую зиму сена предательски выбился край девчоночьей рубахи.

«Глупая, — подумал Кузьма, облизывая пересохшие губы, — нашла, где прятаться. Теперь уж ей не уйти. Да и куда она может податься».

Девчонка словно поняла, что ей не удалось спрятаться от убийцы. Она поднялась на ноги и, заложив одну руку за спину, а другой прикрывая ворот рубахи, вжалась спиной в бревенчатую стену. Дрожа всем телом, безмолвно ожидала своей участи.

Ее враг приближался медленно. Он будто оттягивал тот сладостный миг, когда овладеет молодым, еще не успевшим сформироваться телом, и в предвкушении этого молча улыбался. А она уже чувствовала его тепло и тяжелый запах.

Враг был уже совсем рядом, и девчонка, неожиданно оттолкнувшись от стены, резко взмахнула рукой. Мелькнул серп перед не успевшим ничего понять Кузьмой, который вдруг ощутил невыносимую боль, мгновенно пронзившую глаз, а затем щеку. Он заорал, инстинктивно пытаясь успокоить боль, приложил к лицу ладонь, и тут же заорал еще сильнее, ощутив, как между пальцами сочится липкое горячее месиво.

От вида содеянного девочка словно остолбенела, стояла, не в силах сделать ни шагу, даже не предпринимая попытки спасти свою жизнь. Ничего не видя, Кузька замахал руками, наткнулся на торчащие из сена вилы, одним движением вытащил их и, истошно крича, стал размахивать ими и колоть во все стороны.

Она все смотрела и смотрела на страшного человека, в каком‑то жутком танце двигавшемся перед ней, будто все еще не веря, что тот самый Кузя, которого из жалости приютили ее родители, смог поднять руку на них и на нее, кого со смехом называл сестренкой.

Кажется, она даже не ощутила смертельного удара Вилы легко вошли в ее хрупкое тело, которое тут же обмякло и с легким шуршанием опустилось на слежавшееся сено. Кузьма не столько видел своим единственным, страшно вращающимся глазом, сколько ощутил что проткнул острыми вилами мягкое и живое существо, и от радости, что смог отомстить девчонке, засмеялся. Смех причинил ему невыносимую боль. Ярость мгновенно охватила его, и он со всей силой стал колоть вилами уже бездыханное тело.

Успокоился он не скоро. Отвлекли его звуки, издаваемые испуганными животными. Почуяв запах крови, метались в загоне, ударяясь о перегородку, овцы, спокойная корова, задрав голову, истошно мычала, а лошадь взбрыкивала, пятилась от коновязи, резко мотала головой и уже почти освободилась от веревки, накинутой ей на шею. Кузьма мутным взглядом посмотрел на кровавое месиво, в которое превратилось детское тело, сделал шаг в сторону, но поскользнулся и упал навзничь. Подняться сразу он не смог: не было сил, словно руки и ноги враз ему отказали. Ничего не видя вокруг, он лежал на пропитанном кровью сене, вдыхая тяжелый сладковатый запах, не имея возможности поднять руку, чтобы вытереть слезы, катившиеся по грязной щеке.

Рыдания сотрясали его тело, душили. Ему было жалко себя, страшно, что кто‑нибудь узнает о совершенном преступлении и расправится с ним так же жестоко. Хотелось скорее скрыться куда‑нибудь, убежать подальше, но тело его не слушалось, и он все лежал на мокром от крови сене. Наконец, сделав судорожный вздох, он задышал ровнее, дрожащими грязными пальцами разорвал ворот рубахи и, полежав еще мгновение–другое, с трудом поднялся и, шатаясь, вышел наружу.

Голубое небо заволокли невесть откуда набежавшие серые облака, задул студеный ветер. Кузьма, поеживаясь от пронизавшего все его тело холода, добрел до бадьи с водой, нагнулся и тут же в ужасе отпрянул, увидев в темной глубине изуродованное лицо с пустой глазницей, и опять забился в судорожном плаче. Кое-как он умылся, стащил с себя рубаху и прижал ее к глубокой кровоточащей ране на щеке, потом неспешно, будто и не обдувал его холодный ветер, покачиваясь, направился к избе.

«Бежать. Бежать. Быстрее бежать», — стучало в мозгу Кузьки, он бы и убежал, но сил не было. Он едва добрался до избы, а там повалился на лавку как подкошенный. Очнулся уже в сумерках, боль, кажется, немного поутихла. Он осмотрелся, увидел безжизненные тела, помотал головой, будто не веря глазам, но щеку тут же словно огнем обожгло, и этот огонь напомнил и о содеянном, и о том, что глаз‑то у Кузьки теперь всего один.

Передернув плечами от холода, он уверенно направился к большому сундуку, в котором хранилась хозяйская одежда, но теперь она — как и все в этом доме — принадлежало ему.

Бежать не надо, решил Кузьма, успокоившись и хорошенько подумав. По раскисшим весенним дорогам мало кто решается отправляться в путь, а уж в этом медвежьем углу нежданных гостей и вовсе ждать не приходится. Так что ж бежать сломя голову?

Не спеша, он выбрал рубаху, потом взял кусок чистого холста и отыскал на полке небольшой муравленый горшок. В нем бортник хранил снадобье, которым излечивал разные хвори. «И от ожогов, и от ранений, и от простуды — для всего годен медок мой, с заветными травками смешанный, — приговаривал он, смазывая дочке разбитую до крови коленку, — не заметишь, как заживет». Кузьма густо смазал холстину пахучим зеленоватым снадобьем и приложил ее к лицу. От боли едва не закричал, но, стиснув зубы, постанывая, обмотал голову бабьим платком, плотно примотав к щеке холстину.

Немного передохнув, он выволок на двор трупы, а потом, вытащив из печи горшок с еще теплой похлебкой, принялся за еду. Есть приходилось очень осторожно: рана при малейшем движении давала о себе знать острой болью. Насытившись, он завалился спать на не остывшую до сих пор печь, а проснулся затемно, ощутив, как холод охватывает его тело. Как ему не хотелось, а пришлось встать и приняться за растапливание печи. Провозился он долго, а когда наконец огонь запылал и Кузьма, глотнув из ковшика воды, собрался вздремнуть, из хлева донеслось призывное мычание недоеной коровы. Сначала он решил не обращать на него внимания, но мычание не давало уснуть, и, выругавшись, он пошел в хлев. Днем он доел остатки похлебки, оторвал от каравая большую краюху, отрезал толстый ломоть сала и, только когда поднес хлеб ко рту, понял, что не сможет откусить даже небольшого куска.

Несмотря на то, что Кузька собирался пробыть в доме бортника до тех пор, пока хорошенько не подживет рана, уже через несколько дней он решил покинуть свой приют: надоело топить печь, доить корову, кормить скотину и самому готовить похлебку, да и рана благодаря чудодейственному медовому снадобью быстро затягивалась. Все, кажется, было здесь против него, ему даже не удавалось выспаться как следует: то, поленившись топить печь, он среди ночи просыпался от озноба, а уж если топил, так изнемогал от жары, то вдруг половицы начинали скрипеть, словно кто‑то подкрадывался к нему, или скотина поднимала невообразимый шум.

Без хозяев, без их работящих рук все удивительно быстро приходило в упадок, словно вместе с душами умерших и из самого дома ушла душа. Испачканные кровью половицы побурели, почернели от грязи. Печь, всегда такая теплая, будто не хотела больше держать тепло, а когда Кузька подкладывал в ее ставшее ненасытным жерло все новые и новые поленья, так и норовила кинуть ему в лицо сноп искр или обдавала едким дымом. Горшки, всегда полные наваристых щей и сытных каш, давно опустели. В ларе, в котором испеченные хлеба долго сохранялись свежими, из‑за того, что Кузька забыл закрыть его крышку и не укрыл хлеб холстиной, три оставшихся каравая совсем зачерствели.

Однажды под вечер он наконец решил уйти. Собирался в дорогу деловито: завязал в узел пару рубах, что получше, запихнул в калиту найденные хозяйские богатства — десяток гривен, пару перстеньков, ожерелье и витые обручья, — прихватил зачерствевший хлеб и сложил в чистую холстину несколько шматов копченого сала. Ранним утром, напялив новую хозяйскую свиту и еще крепкие сапоги, он вывел на двор коня. Водрузив на него свою поклажу, сам взгромоздился в седло и обернулся, посмотрел на избу, оглядел двор, заметил, что не закрыл ворота хлева, сплюнул зло и стеганул коня.

Без сожаления Кузька расстался со ставшим ему враждебным домом, где он впервые совершил самый страшный грех, отняв жизнь у людей, виновных лишь в том, что они пожалели бездомного. Он отъехал уже далеко, когда прожорливый огонь вырвался на крышу, добрался до хлева и перекинулся на дворовые постройки, уничтожая созданный людьми мир и скрывая следы преступления.

Сколько времени прошло с тех пор, сколько воды утекло, наверняка уж и место, где когда‑то отбушевал пожар, давно поросло травой, но почему‑то обо всем там случившемся Кузька вспомнил теперь, спустя много лет. Мысли о совершенном, как он их ни гнал от себя, все не покидали его. Вот и сейчас, под охраной двигаясь через толпу, он то и дело видел и знакомый страх на бабьих лицах, и знакомые удивленные детские глаза.

10. Ближний круг

Какой‑то ловкач все‑таки исхитрился, и жесткий снежный ком угодил в Кузькин затылок. В толпе захохотали, заулюлюкали. Князь обернулся, сквозь сыпавший снег увидел растерянное лицо и, поняв, что произошло, улыбнулся.

Улочка стала совсем тесной, народу прибавлялось, и Михаил Ярославич уже не различал лиц, люди сливались в какую‑то пеструю массу. За снежной пеленой уже виднелись торговые ряды, когда князь увидел, что навстречу по дороге бежит, спотыкаясь, Федор, сын посадника.

— Жив, жив твой отец, ранен только, — поспешил успокоить Михаил Ярославич мальчика, как только тот поравнялся с князем. — Беги к нему. Он с обозом. В первых санях. Да не горюй, обошлось все. Поправится скоро, — добавил он, увидев в глазах Федора горе и смятение.

— Ишь, молва как быстро долетела, — удивленно заметил Василько, посмотрев вслед мальчику, который, расталкивая зевак, спешил к отцу, и горько вздохнул.

— Всегда так было. Чему тут удивляться? А уж плохие вести всегда быстрее хороших долетают, — проговорил князь и, взглянув на сотника, сказал мягче: — Удивляться надо тому, что посадник жив остался, ведь он, почитай, совсем без доспехов был.

— Это верно. Точно Бог уберег, — согласился сотник.

— Я тебе вот что скажу, — глядя в глаза собеседнику, заговорил князь, — ты, Василько, пока посадник на ноги не встанет, пригляди‑ка за ним и за его семейством. Мне‑то, сам понимаешь, недосуг. Конечно, и я его навещу раз–другой, но за делами время трудновато бывает найти. А уж ты не взыщи, слова мои хочешь как совет воспринимай, хочешь — как приказ.

— С радостью, Михаил Ярославич, твой наказ исполню, — ответил сотник, и князь заметил, как загорелись глаза у Василька, который обрадовался возможности не просто навещать дом посадника, а почаще видеть его дочку.

Еще несколько саженей — и торговые ряды, а там уж и до терема княжеского рукой подать, и тут князь неожиданно почувствовал какое‑то волнение, что‑то заставило его оглядеться по сторонам. Он стал внимательнее всматриваться в лица встречных и почти сразу за снежной круговертью увидел ту, которую так долго безуспешно искал.

У калитки стояла Она. Темные глаза сверкали на нежном лице. Рыжеволосая девушка, стоявшая рядом с ней, смеясь, приветственно махала рукавичкой, а ее подружка лишь слегка взмахнула платочком и поднесла его к губам: то ли в смущении лицо попыталась прикрыть, то ли знак подала.

Князь так обрадовался долгожданной встрече, что тут же расплылся в улыбке и, сняв шапку, замахал ею, не сводя глаз с девушки. Толпа дружно отреагировала на этот жест, люди что‑то закричали радостно, но князь не понимал слов — их заглушал громкий стук его сердца, и одно слово шептали губы: «Нашел, нашел, нашел».

С этого мгновения князя словно подменили. Он с радостью разглядывал толпу, из‑за которой узкая улица стала еще уже, кивком отвечал на поклоны, и даже легонько потрепал по белокурой голове какого‑то ребенка, которого отец поднял повыше над толпой, чтобы сыну лучше было видно княжеский отряд. Когда князь увидел впереди на дороге несколько человек, среди которых выделялась массивная фигура Мефодия Демидыча, то он чуть было не соскочил с коня, чтобы обнять того как старого друга, но в этот момент за их спинами разглядел воеводу и жестом подозвал его. Однако Егор Тимофеевич с места не двинулся, а, расплывшись в улыбке, указал молодому князю на Мефодия.

Одной рукой купец прижимал к животу шапку, другой то и дело вытирал лицо, засыпаемое снегом, и, когда до князя оставалось всего несколько саженей, бухнулся на колени и почтительно склонил голову. Его примеру спешно последовали другие.

— Почто дорогу загородил? — спросил князь громко.

— Не серчай, Михаил Ярославич! — ответил Мефодий, подняв голову. — Благодарить мы тебя вышли за то, что внял ты просьбам нашим, помог добро вернуть. Вот потому и оказались мы здесь, спаситель ты наш!

— Что ж, разве князю не должно защищать людей, вверенных ему Богом? — с притворным удивлением спросил Михаил Ярославич. — Да и негоже, чтобы люди мои терпели убыток, — сказал он и миролюбиво добавил: — Ты бы поднялся с колен, что ли, Мефодий Демидыч!

— Так это! Да ведь не всегда получается по законам людским да Богом завещанным, — со вздохом проговорил купец и, не поднимаясь с колен, приступил к самому важному: — Мы тебе благодарны и хотим, чтобы ты, Михаил Ярославич, хлеб, что от бродней спас, взял бы для нужд своих, для дружины храброй.

— Кто ж такое надумал? — спросил князь.

— Все мы, вместе, — ответил Мефодий, и его товарищи дружно закивали. — Не откажи нам! Твоя ведь это ратная добыча! А для Москвы, ты, князь, не беспокойся, мы зерно привезем — не боязно теперь.

— Привезем!

— Уж точно!

— Да отправились уже, скоро будет в Москве, — заговорили купцы.

— Что ж, пусть по–вашему будет! — проговорил как бы неохотно Михаил Ярославич и приказал: — А теперь вставайте‑ка с колен, а то мы так и до дому не доберемся.

— Спаси тебя Бог, князь! — ответил Мефодий за всех и с помощью молодого мужика, уже вставшего с колен, стал тяжело поднимать свое грузное тело.

— Потому я к тебе и не стал подъезжать, — объяснил воевода, наконец‑то оказавшись рядом с князем. — Видишь, что хитрецы придумали!

— Не ты ли подсказал? — спросил князь с усмешкой.

— Да как можно! — удивился воевода. — Сами они!

— Ладно уж! — примирительно сказал Михаил Ярославич и опять усмехнулся: — Но ты это точно подметил: хитрецы. Свою выгоду из всего извлекут.

— Вот и я о том же, — подтвердил собеседник, который не забыл случай с кузнецом, одарившим самого князя. — Теперь вроде бы не ты сам взял то, что тебе по праву положено, а в дар получил. Вишь, какими умниками Москва богата.

— Это верно. Ну да Бог с ними, — спокойно ответил князь, — я все их уловки вижу. Меня им не перехитрить, если в чем провинятся, три шкуры спущу и любые дары не помогут.

— Я в этом, княже, не сомневаюсь. Ты вот лучше бы мне рассказал, как дело‑то было, — попросил воевода и попытался смахнуть снег, густо облепивший усы и бороду. — Гонец твой сказывал, что двоих людей мы в сече потеряли, да и посадник едва Богу душу не отдал.

— Расскажу, все расскажу, только дай до хором добраться, — как‑то устало проговорил князь и, помолчав, добавил: — Мы ведь не гулять шли. А сеча есть сеча, сам знаешь. Посадник жив чудом остался, а вот Николку‑то с Егором уже не вернуть…

За разговорами они не заметили, как пересекли пустынное в ненастье торжище, где княжеский отряд приветствовали одинокие прохожие, и миновали ворота. Здесь отряд разделился. Одна часть его, которую возглавил воевода, направилась к тому месту, где пленным ватажникам предстояло дожидаться решения своей участи, отдельно от них — в глубокий поруб — поместили Кузьку Косого. Обоз же, не останавливаясь, покатил к княжеским палатам. Та часть отряда, во главе которой был сам князь, повернула к усадьбе посадника.

Вот за снежной круговертью показались распахнутые тесовые ворота, рядом с ними темные фигуры. Не успел еще князь подъехать, как навстречу выбежали из ворот две женщины — жена посадника и его дочь, сразу догадался князь. Сердце его заныло, предвкушая тяжелый разговор, но говорить почти ничего не пришлось: опередив князя, с саней, которые везли раненого, быстро соскочил Федор и кинулся к матери, крича на ходу: «Жив он, мама! Жив!» Настасья вдруг словно обезножела, встала столбом, а сын, ухватив ее за руку, потащил к саням, над которыми уже склонилась Вера.

Михаил Ярославич молча наблюдал за всем происходящим, поняв, что говорить ничего не следует. Говори не говори, а пока близкие не удостоверятся, что глава семейства на самом деле только ранен, они никаких слов не услышат.

Настасья, сдерживая слезы, всматривалась в осунувшееся лицо мужа, а он в ответ виновато улыбался и что‑то негромко говорил. Вера, присев на край саней, осторожно поправила шапку, съехавшую отцу на самые брови, убрала упавшую на глаза седую прядь. Федор крутился возле них, без остановки приговаривая: «Я же сказал, он жив. Жив».

Наконец Настасья немного успокоилась и поняла, что из‑за своих переживаний совсем забыла о присутствии князя и его людей, и, не отходя от саней, повернула к нему голову и посмотрела исподлобья.

— Винюсь перед тобой, Анастасия Петровна, — не уберегли мы твоего мужа, — проговорил князь как можно мягче, — вишь, как дело обернулось. Но уверен, что Василь Алексич в родном доме быстро на поправку пойдет. Ведь так, Василь Алексич? — бодро спросил он, повернувшись к посаднику.

— Не сомневайся, княже, скоро в строй встану, — ответил тот хриплым голосом.

— Вот видишь, раз сам мои слова подтверждает, значит, так тому и быть. Ведь как я смог уже убедиться, слово мужа твоего твердое, с делом не расходится. Если что понадобится, или ко мне обращайся, или к сотнику моему, которому я такой наказ дал. Отдохнет малость — и завтра утром к вам заглянет. Василько поможет, в чем надо, — князь указал в сторону сотника, который стоял, потупив глаза, не в силах взглянуть в сторону Веры. — А теперь пора и нам к дому поспешить. Ну, Василь Алексич, выздоравливай! — улыбнувшись посаднику, добавил он и развернул коня.

— Спасибо, Михаил Ярославич, за заботу, — только и смогла проговорить Настасья непослушными губами и, замолчав, прижала край платка к глазам, из которых давно были готовы пролиться слезы.

Князь уже не видел, как сани въехали за ворота, и домашние, со всякими предосторожностями подняв раненого, перенесли его в горницу, — он спешил к своим палатам.

Лишь оказавшись в своей горнице, скинув свиту и опустившись на лавку у стола, князь понял, как он устал. Это была не столько телесная усталость, сколько душевная. Только сейчас он окончательно осознал, что его первый поход против неожиданно сильного противника мог закончиться и неудачей, которая неминуемо сказалась бы на отношении к нему москвичей. Теперь, когда он вернулся в свой город победителем, князь с трудом мог представить, как в случае поражения пережил бы свой позор. К счастью, все закончилось удачно, и отныне его, князя Михаила Ярославича, люди, населявшие Московское княжество, с полным правом будут называть своим защитником.

И еще понял князь, переступив порог своих палат, что теперь он дома, что эти пахнущие смолой новые стены успели стать для него родными. Он с удовольствием вдыхал едва уловимый горьковатый запах и, вытянув ноги, закинув руки за голову, разглядывал светлый потолок. От печи шло приятное тепло. Михаил Ярославич потянулся и уже раздумывал, не пойти ли немного вздремнуть, но Макар сообщил, что мыльня готова, и князь поспешил в парную.

В это время суета в доме посадника достигла предела. Хлопали двери, бегали слуги, носили перины, подушки, тащили какие‑то лохани и кадушки. Однако в горнице, куда принесли Василия Алексича, царила тишина.

В ногах у отца сидела Вера, которая держала на коленях притихшего Петра, у изголовья с одной стороны устроился Федор, а с другой — склонилась жена. Сам же посадник глядел и не мог наглядеться на своих близких, готовых моментально выполнить любое его желание, а он боялся огорчить их, невольно показать свою боль.

— Не горюй, Настасья! Оглянуться не успеешь, как я на ноги встану, — говорил он тихим хрипловатым голосом, неотрывно глядя в глаза жены.

— Да–да, конечно, встанешь! Ведь дома ты теперь, — почти шептала она.

— Благодарен я вам, родные мои! Знаю, это ваши молитвы Бог услышал и жизнь мне сохранил, — сказал посадник, и Настасья заметила, как в уголке его глаза блеснула слезинка.

— А тебе больно, — вдруг серьезно спросил Петр, внимательно разглядывавший осунувшееся лицо отца, и все уставились на мальчика, с детской непосредственностью задавшего вопрос, который больному задавать не следовало.

— Немножко, Петруша. Самую малость, — на мгновение смутившись, ответил отец и неожиданно для себя улыбнулся, глядя на круглолицего розовощекого сына.

— А я давеча до крови коленку разбил, так знаешь, как больно было! Но я тоже не плакал, — проговорил важно Петр и обратился к брату: — Скажи, Федюша, ведь не плакал! Правда ведь!

— Да–да, не плакал, — нехотя подтвердил брат, который понимал, что рана отца куда серьезнее разбитого колена.

— Ну, вот видишь! — гордо сказал Петр, быстро спустился на пол, запрыгал и, радостный, побежал к двери, на ходу распевая: — Я не плакал, не плакал, не плакал!

Это радостное движение словно отогнало ото всех тоску–печаль, заставило осознать, что, собственно, горевать не стоит и надо радоваться счастливому спасению отца семейства. Посадник огляделся, будто впервые увидел горницу, вздохнул глубоко и, глядя на жену, сказал мечтательно:

— Оголодал я чтой‑то, Настасьюшка! Повели‑ка стол накрыть.

— Ой, и вправду, что ж мы тебя голодом морим, — всплеснула руками жена, обрадовавшись этому желанию, давно усвоив, что раз больной требует еды, значит, идет на поправку, успокоила: — Сейчас накормим тебя, батюшка, потерпи чуток. — Потом, вспомнив еще об одном важном деле, проговорила мягко, то ли сообщая, то ли спрашивая: — Там, верно, для мытья уже все готово.

— Раз так, давай‑ка для начала грязь дорожную и хворь с себя смою, а потом уж и о трапезе подумаем, — ответил он.

Через некоторое время, когда посадник полулежа-полусидя отдыхал после мытья, в сенях послышался топот — кто‑то пытался стряхнуть снег с сапог, — и оттуда донеслись незнакомые голоса. Он, напрягая слух, пытался понять, кто там беседует, но так и не понял, а через некоторое время дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель в горницу заглянул Федор.

— Ты чего это прячешься? — удивленно спросил посадник сына. — Давай заходи, чего на пороге застрял.

— Так узнать хотел, не почиваешь ли ты, — объяснил Федор, переступая порог.

— Вот и узнал, — сказал отец и, кивнув на дверь, поинтересовался: — С кем ты там беседу вел?

— Да это сотник и с ним человек от князя, — ответил мальчик.

— Что ж ты их не пустил? — удивился посадник.

— Они сами! Хотели сначала удостовериться, что ты не почиваешь, — поспешил оправдаться сын, —1 вот меня и послали. А ежели уснул, велели не беспокоить.

— Ну, так зови скорей гостей! Негоже посланникам князя в сенях околачиваться! Ты и наперед это запомни! — строго сказал посадник.

Мальчик выскользнул за дверь, и через несколько мгновений в горницу прошел Василько, из‑за спины которого выглядывал незнакомый посаднику человек.

— Здоровья тебе, Василий Алексич! — пробасил сотник и, опережая вопрос, представил спутника: — Я к тебе не один пожаловал, со мной Митрий, он в княжеской дружине самый что ни на есть мастак хвори всякие изгонять. Вот знакомься, — произнес сотник важно и отошел, пропуская вперед коренастого широкоплечего мужика, лицо которого обрамляла окладистая темно–русая борода.

Тот слегка склонил голову и, приблизившись к посаднику, заговорил негромко. Внешний вид этого человека свидетельствовал о его недюжинной силе и отменном здоровье, а в голосе чувствовалась непоколебимая уверенность в правильности своих действий, все это невольно успокаивало любые тревоги больных. Посадник, которого хвори одолевали весьма редко, привык надеяться лишь на себя и свои силы. Когда он заболевал, отвергал всякие попытки жены привести к нему каких‑то знахарок и ведуний, но к этому человеку, который прежде всего был воином и совсем не походил на старцев–ведунов, Василий Алексич сразу же проникся доверием.

— Мне сотник о твоем ранении рассказал что мог, но позволь, Василий Алексич, удостовериться самому и, если надо, повязку поменять.

— Да уж поменяли, — ответил посадник, которому не очень хотелось снова подвергаться неприятной процедуре, — у меня тут свой умелец по этой части есть.

— Ну раз так, не прикажешь ли его позвать, чтоб мне с ним словом перемолвиться, — невозмутимо ответил Митрий, вполне понимая причину, по которой посадник заупрямился.

— Отчего ж не позвать, — ответил тот, — ну‑ка, сынок, кликни Темку.

Разговор с примчавшимся на зов хозяина Темкой удовлетворил гостя, который, пошептавшись с «умельцем», подошел поближе к посаднику и сказал спокойно:

— Ты теперь отдыхай, Василий Алексич, и ни о чем не беспокойся. Повезло тебе: ты, как видно, сразу в надежных руках оказался, что тебя и спасло. Рана твоя хоть боли много причиняет и затянется не скоро, но теперь она не опасна. Благодари за это спасителя твоего — как бишь его, Потап? — и старуху–знахарку. Л мое дело теперь маленькое: смотреть да радоваться, как ты на поправку идешь. Чтобы рану лишний раз не тревожить и тебя не мучить, завтра поутру заеду к тебе, тогда и посмотрим. А сейчас отдыхай, это твое первое дело теперь. Спи, ешь да сил набирайся.

Когда гости распрощались с посадником и вышли за дверь, Митрий подозвал Темку и что‑то строго сказал ему.

— Чем он провинился, что ты так сурово с ним говорил? — спросил сотник у спутника, направляя коня к воротам.

— Пока не провинился, — задумчиво ответил Митрий, — я ему сказал, чтобы он получше за хозяином присматривал, и ежели заметит, что жар у того начинается или боль стала мучить, сразу же за мной посылал, когда бы это ни случилось.

— Не думаю, чтобы посадник боль напоказ выставил, — заметил сотник, — я за все время, что мы его до дому везли, почитай, только раз и слышал, как он стонал, да и то, когда сон его сморил.

— Ну, так и я о том же речь веду, — разъяснил Митрий, — пока бодрствует — терпеть будет, а сон сморит — наверняка не сдержится. А он покуда слаб.

— А что ж жене или дочке пригляд не поручил? — поинтересовался сотник.

— Да какой от них прок? Охать да слезы втихомолку лить да молиться только будут, а тут острый глаз нужен. Темка этот, с моим поручением справится, — проговорил неохотно Митрий и, чтобы успокоить собеседника, добавил: — Я ему еще сказал к делу сына посадника приспособить. Шустрый малец. И смышленый не по годам. Вот ему я доверяю. А жена с дочкой? Нет уж, пусть лучше о здравии больного молятся, тут от них проку больше будет. Может, Бог их молитвы услышит, да поможет.

— Что ж ты думаешь, совсем плох Алексич? — со смятением в голосе спросил Василько.

Прежде чем отвечать, Митрий внимательно посмотрел на сотника, который удивил его своим искренним беспокойством о судьбе совершенно чужого для него человека, и, понимая, что за этим беспокойством, за этими дотошными расспросами скрывается нечто для него неизвестное, наконец проговорил медленно, словно взвешивая на весах каждое свое слово:

— А это только Богу ведомо! И как он решит, так дело и обернется. Чай, не о простой царапине беспокоимся. Нынче вроде бы пока все ладно, а что ночь принесет, нам знать не положено.

— Так что ж ты там другое говорил, а на меня страху нагоняешь?! — возмутился сотник.

— Ну, ты и умен, как я погляжу, — удивился собеседник, — что я, по–твоему, должен был посаднику сказать? Лежи, мол, дожидайся, али смерть тебя одолеет, али ты ее.

— Выходит, ты обманул его? — не унимался Василько.

— Ты, сотник, словно умом тронулся, — возмутился теперь Митрий. — Да как же я больному всю правду скажу? Какой бы сильный человек ни был, а не всякий всю правду выдюжит. Один последние силы соберет да с бедой справится, а другой размякнет от черных мыслей и последних сил лишится. Ты уж меня, Василько, не учи, я и без тебя знаю, что мне делать надобно.

— Что ж я теперь князю сказать должен? — спросил сотник неуверенно.

— А ты ничего и не говори. Он что тебя, сейчас же к себе ждет? Нет ведь! Сегодня у князя и без тебя дел довольно, ему и отдохнуть не грех. К тому же от нынешнего денька‑то самая малость осталась, вечер уж близок. Неужто забыл, что утро вечера мудренее? — поучал Митрий молодого сотника. — Если ночь наш посадник продержится и хуже ему не станет, то к утру вести хорошие князю принесешь. А уж если жар пойдет — так тут на все воля Божья.

Увидев, что сотник совсем сник, Митрий решил его подбодрить и сказал мягко, как говорят с малыми детьми:

— Да не горюй заранее! Надеюсь я все же, что обойдется, — сказал и тут же на всякий случай, чтоб не спугнуть удачу, перекрестился.

— А что ж тогда говорил? — пробубнил сотник.

— Ну а если б я не сказал, а поутру ему хуже стало, ты меня бы первый и обвинил в обмане, — с раздражением проговорил Митрий. — Разве не так?

— Может, и так! Но тогда и родным его надо было сказать, — упрямо сказал Василько.

— Я тебе про Фому — ты мне опять про Ерему! — возмутился Митрий, а про себя подумал, что недаром сотника воевода упрямцем называет. — Что я им должен был сказать? И кому? Жене? Дочке? Сыну малолетнему? Али слугам, которые язык за зубами держать не умеют? Домочадцы от одной горькой новости не отошли — глаза на мокром месте, а я им — нате еще известие! Супруг и отец, мол, ваш еще одной ногой в могиле стоит, а шагнет ли туда или с вами останется, никто, кроме Бога, не знает. Ты вон и не родня ему, кажется, а как узнал, аж побелел весь, до сих пор тебя колотит, а им‑то каково такое услышать! Ты бы прежде, чем меня упрекать, хоть малость подумал, — закончил он свое назидание более миролюбиво.

Некоторое время они ехали молча, но, когда за забором показались крыши княжеских палат, Василько, вдруг вспомнив о чем‑то, встрепенулся и, прервав затянувшееся молчание, спросил:

— А что, Митрий, ты в том годе мне тоже неправду говорил? Али как?

— Нет, Василько, тебе все как есть сказал, — усмехнувшись, ответил Митрий.

— А что так? — не унимался сотник.

— Да–к ты молодой, крепкий. Хоть и рана твоя, может, потяжелей была, чем у посадника, но он‑то в возрасте да грузен к тому же. Ты‑то — месяц еще не сменился — в седле уж был, а о его судьбе мы и загадывать сейчас не станем. Так‑то вот.

На этот раз, удовлетворившись ответом, Василько лишь вздохнул и направил коня к воротам, у которых несли стражу дружинники из сотни Демида. За воротами он распрощался с Митрием, условившись, что заедет за ним утром и они вместе отправятся к посаднику, а если от того придет какое‑либо известие, то о нем без промедления сообщат сотнику. На том и расстались.

Вздохнув, Василько направился к своей сотне. А Митрий повернул коня к дому воеводы, думая по дороге, чем вызвано такое участие сотника к судьбе посадника. Припомнив, как смотрела на сотника юная дочка Василия Алексича и как он зарделся под ее взглядом, опытный воин и бывалый муж, кажется, догадался, в чем тут дело, и, когда переступил порог дома, в котором поселился воевода, на его лице блуждала лукавая улыбка. Он думал, что, как бывало часто, сможет скоротать вечер в беседе со старым приятелем, но тот собирался к князю и предложил вместе отправиться к нему.

Они вышли на порог и только тут обратили внимание на то, что метель наконец‑то стихла, хотя отдельные крупные снежинки еще тихо опускались на укрытую холодным пухом землю. Путь до гридницы, где князь собрал своих ближайших товарищей, был недолог — снег лишь едва припорошил бороды двух воинов, успевших обменяться первыми впечатлениями о прошедшем дне.

В гриднице было жарко натоплено, народу было немного — только свои, ближний круг, никого из вятших. Не успели воевода с Митрием усесться за столом, как в гридницу вошел князь, которого все шумно приветствовали. Когда он занял свое место, с кубком в руке поднялся воевода.

— Позволь мне, Михаил Ярославич, порядок, издревле заведенный, нарушить! — сказал он и, увидев, что князь благосклонно кивнул, продолжил свою речь: — Сегодня для всех нас важный день! Ты, князь, победу над врагом одержал, тем самым силу свою и мудрость всем показал! Поднимем за это чаши меда пенного!

Радостные крики восхищения и одобрения, которыми собравшиеся встретили слова посадника, ласкали слух князя. Опустошив свой кубок, он заговорил, и гул голосов сразу смолк — все вслушивались в его слова.

— Ты, Егор Тимофеевич, прав: нынче с полным правом говорить могу о победе дружинников моих. Собрал я здесь тех, кто пришел со мной в Москву, чтобы слово доброе вам сказать за верную службу. Победа эта первая важна и для меня и для дружины — всем мы теперь силу свою показали! И тому не верьте, кто скажет, что невелика честь с броднями воевать. — Он помолчал и как бы нехотя продолжил, сурово поглядывая исподлобья на притихших людей: — Потому об этом вам сейчас говорю, что мне известно стало о разговорах, какие ведутся меж тех, кто с нами нынче не ходил. И разговоры эти я пресечь сразу намерен. Вы все не в одной сече мечи тупили, знаете, что и я до сей поры не на печи лежал, калачи кушая, так вот скажу не шутя: сотне, которая со мной на ватагу пошла, вчера в бою схлестнуться пришлось не с калеками убогими, не с немощными стариками, а с противником сильным да злобным. В той сече многие себя воинами умелыми показали. Все отличились и все доброго слова заслуживают. Особо сотника отмечу. Где ты, Василько, ну‑ка поднимись да ко мне подойди. Обнять тебя хочу и выпить за твое здравие! Не подвел ты меня.

Сотник, смущаясь, поднялся и под одобрительные возгласы подошел к князю. Осушив кубок, тот провел ладонью по усам и миролюбиво проговорил:

— Проси, что хочешь! Кроме земли! Ты ее и без просьб своих получишь. Что голову потупил, али не надобно ничего? — спросил князь и, смотря, как краска заливает лицо сотника, уже со смешком добавил: — Ну же, говори! В бою‑то — воин бесстрашный, а тут смутился, аки девица красная.

— Может, княже, невесту ему найти? — донесся голос воеводы.

Сотник при этих словах зарделся еще больше, а князь, готовый рассмеяться, еле сдерживаясь, спросил у сотника:

— А что, Василько, может, прав воевода? Найдем тебе невесту самую что ни на есть распрекрасную. Хоть на свадьбе погуляем! А? Что скажешь?

— Сам найдет! — пробасил Демид, а в сторону проговорил тише: — Если уж не нашел.

— Ну что ж, сам так сам! — засмеялся князь и, похлопав сотника по плечу, сказал: — Ступай уж! Ищи хозяйку в дом новый! Да не мешкай, а то невест здесь маловато, другие всех разберут!

Буркнув что‑то под нос, Василько отправился к своему месту, сев за стол, демонстративно почесал затылок и, скрывая смущенную улыбку в пшеничных усах, сказал так, чтобы все услышали:

— Придется поторопиться.

Слова его встретили дружным радостным хохотом. Некоторое время еще подшучивали над сотником, но затем разговор снова вернулся в серьезное русло, чему прежде всего поспособствовал воевода, который заговорил о былых сечах, победах и поражениях. Василько его поддержал и по настоянию Демида, сидевшего за столом рядом с ним, нехотя рассказал о некоторых моментах боя, хоть и скоротечного, но оказавшегося таким нелегким.

Князь тоже слушал этот рассказ, отмечая про себя, что сотник говорит о заслугах других, совсем не упоминая о своих подвигах. Михаилу Ярославичу это пришлось по нраву, и он даже переглянулся с воеводой, который, судя по всему, тоже обратил на это внимание. Василько еще недавно был для князя новым человеком, но теперь, кажется, можно было не сомневаться в том, что сотник не подведет.

Услышав, что кто‑то спросил у Василька о неожиданном нападении на сотню остатков ватаги, князь прервал сотника, начавшего отвечать на вопрос, и заговорил сам.

— Об этом Василько еще успеет вам рассказать, — сказал он громко, — а прежде чем он поведает, как справедливая кара настигла этих нелюдей, хочу, чтоб помянули мы павших от их рук двух наших воинов. Да–да, двух воинов! Речь веду не только о Егоре, который в сечах рубился, но и о Николке. Пусть и отроком он еще был, но в деле себя показал и как воин голову сложил в бою. Помянем их, други!

Все закивали — кто‑то даже попытался избавиться от какого‑то сора, нечаянно попавшего в глаза, — и, помолчав немного, осушили чарки за упокой души погибших. Князь снова заговорил, прервав начавших тихо переговариваться, и предложил теперь выпить за здравие раненого посадника, который, по его словам, тоже внес свою лепту в общее дело. Тут тоже все поддержали князя. Потом вспомнили о пленных и о грозном главном ватажнике.

— А мне он вовсе грозным не показался, — сказал разочарованно Никита.

— Кто ж грозен, когда в порубе сидит! — тут же ответил воевода.

— Ну не скажи, Егор Тимофеевич! Видал я во Владимире таких, что от одного их взгляда кровь в жилах стынет, — возразил сотник.

— А я, Никита, — вступил в разговор молчавший все это время Тихон, — видал, как от взгляда одноглазого Кузьки его ватажники будто окаменели.

— Руки у него в крови людской. Никого не жалел, ни старых ни малых, — подтвердил молодой чернобородый дружинник из сотни Василька. — Нам хозяин того дома, где мы прошлую ночь ночевали, говорил, что слух, мол, шел, что изверг кровью жертв умывался и кровь их пил.

— Тьфу, — сплюнул кто‑то и перекрестился.

— Слухи слухами, а то, что люди, которые любого самого страшного зверя не боялись, страшились не только в лес идти, но даже и по дорогам ездить — вот что важно, — вставил свое слово воевода.

— Что верно, то верно! — подтвердил сказанное князь и снова замолчал.

— Ты вот, Никита, говорил, что, мол, бродни они и есть бродни и бояться их нечего. Мол, оттого все случилось, что у страха, видишь ли, глаза велики. Но это хорошо говорить, когда сотню воинов ведешь, или теперь, когда изверг в поруб упрятан! А народ‑то здешний не глупей тебя будет, да и мечи многие из них держать умеют. Однако, как ватага места эти облюбовала, так для того, чтобы куда по нуждам своим отправиться, никто уже в одиночку в путь не отправлялся — попутчиков искал. Так, вишь, и это не спасало. А ты твердишь, что враг был негрозен! Завидки, может, берут, что не тебе слава досталась, а Васильку? — высказав все, что накипело, воевода умолк, уставившись в пустую чарку.

— Ну, что ты на меня, Егор Тимофеевич, напустился! — стал оправдываться Никита. — Я только так сказал, а ты уж про «завидки» заговорил. Ну, если не показался мне Кузька этот, что ж я могу поделать?

— А разве не ты говорил про то, что с броднями и дюжина твоих дружинников справилась бы? — напомнил Демид забывчивому сотнику его слова.

— Ну, налетели, будто вороны! — отмахнулся Никита.

— Так ты не виляй, а лучше повинись, сразу легче станет, — сказал Демид, глядя на Никиту исподлобья каким‑то изучающим и в то же время грустным взглядом.

Князь с интересом наблюдал за перепалкой, ожидая, чем она закончится. Он уже знал о высказываниях Никиты, и даже упомянул о них, но раскрывать имени того, кто неуважительно отзывался об этой первой победе, — а получалось, что и о нем, о князе, — не стал. Никита сам не сдержался и своим замечанием выдал себя. Видно, и в самом деле был обижен, что не его, а Василька князь взял с собой, и вот к этой обиде теперь добавилась зависть к славе победителя. А кто победитель? Он — князь. Его славят москвичи. И его победу пытается умалить сотник. Не понимает Никита этого, зависть глаза застилает. «Что ж нарыв прорвался, и это хорошо», — думал князь, переводя взгляд с одного лица на другое, замечая, как близкие его люди реагируют на сказанное.

— Ладно, ладно, уймитесь, — замахал руками Никита, словно от налетевших на него воронов, отбиваясь от противников, а потом, понурив голову, сказал негромко: — Правы вы все! Позавидовал!

— Ну, так бы сразу! А то «не показа–а-лся»! — совсем по–стариковски проворчал воевода.

— А как же не завидовать! Он у князя первым помощником сделался! — кивнув в сторону Василька, опять запальчиво заговорил Никита, выпячивая нижнюю губу и становясь похожим на ребенка, готового вот–вот расплакаться. — Теперь героем стал!

— Ишь какой, а ты думал век тебе одному в героях ходить! — отозвался кто‑то сидевший в конце стола.

— Правда, правда! Все уши прожужжал, я, мол, первым в Москве побывал и вас, мол, сюда привел. Вы бы, дескать, словно дети малые в лесах без меня заплутали, — с издевкой проговорил Тихон.

Слова его были встречены громким хохотом, поскольку вряд ли кто в княжеской дружине еще не слышал хвастливых слов сотника, который не уставал рассказывать всем о своем «героическом» поступке.

Засмеялся и сам Никита, зная за собой такой грех. На глазах его даже выступили слезы, то ли от смеха, то ли потому, что наконец‑то он избавился от всепоглощающей зависти, которая мучила его с того самого момента, как князь приказал ему остаться в Москве и следить здесь за порядком, а сам ушел из города с сотней Василька. Смех только пошел на убыль, как новое замечание заставило содрогнуться от богатырского хохота стены гридницы.

— Никита потому так говорил, что сразу понял: теперь все девицы–красавицы только на Василька и будут смотреть, — сказал с едкой усмешкой Демид.

Нахохотавшись вволю, решили выпить за дружину, в которой все делают одно общее дело. И хоть собрались не во вселенскую субботу, когда православным принято поминать своих усопших родителей, а в заговенье, но кубки за них осушили. Потом застолье потекло дальше, и Михаил Ярославич лишь слушал разговоры, иногда отвечал на вопросы, обращенные к нему: поднимал чарку, когда кто‑то вновь предлагал выпить за князя и процветание Московского княжества, за одержанную победу и за победы будущие. Не раз помянули добрым словом и Ярослава Всеволодовича только о брате его, нынешнем великом князе — как сговорились — молчок.

Разошлись, когда на улице уже было совсем темно| Стремянный подвел княжеского коня, но Михаил Ярославич отмахнулся, решив вместе с воеводой пройтись пешком до своих палат.

— Что с пленными делать будешь, надумал? — спросил воевода.

— Есть на этот счет мысли, — нехотя ответил князь, вдруг почувствовав, что у него совсем нет желания поддерживать серьезный разговор. Он не стал скрывать этого от воеводы и сказал прямо: — Ты, Егор Тимофеевич, не мучь меня сегодня расспросами. И без того голова гудит. Давай‑ка завтра с утра обо всем поговорим, все обсудим, и заодно расскажешь, как ты тут без меня управлялся.

— Как скажешь, княже, — согласился воевода, — завтра так завтра. Спешить некуда. Дело уж сделано.

— Вот–вот! Спешить некуда, — кивнул князь.

Они молча прошли полтора десятка саженей и расстались у крыльца. Посадник повернул к себе, а князь, опираясь на перила, тяжело ступая, медленно поднялся в свои покои.

Не успел Михаил Ярославич переступить порог опочивальни, как за ним неслышно прошмыгнула знакомая тень. Меланья, по–Собачьи преданно заглядывая ему в глаза, кинулась стягивать с него одежду, хотела расстегнуть украшенное вышивкой ожерелье, но он оттолкнул ее и уселся на перину, ничего не видящими глазами уставился на ставни, закрывавшие окно. Однако Меланья словно не заметила грубого жеста, опустившись на колени перед своим повелителем, она стянула с него сапоги и застыла в ожидании. Он перевел взгляд в угол, где мерцал огонек лампадки, потом опустил глаза и будто только сейчас увидел обращенное к нему бледное лицо.

— Подай воды! — буркнул он сердито.

Она, не понимая, чем рассердила князя, в чем перед ним провинилась, быстро выскользнула за дверь и тут же вернулась, неся небольшую крынку с холодным молоком, подала князю, тот поднес ее к губам, сделал глоток и тут же отшвырнул в сторону.

— Во–ды! Я сказал: во–ды! — злобно глядя на девушку, с расстановкой проговорил князь.

Лицо Меланьи вспыхнуло, и она снова выскользнула за дверь, ругая себя за то, что решила подать князю оставленное Макаром молоко, которое Михаил Ярославич обычно пил перед сном. Со слезами на глазах она, вернувшись в опочивальню, протянула ему ковш с холодной водой. Не так она представляла эту встречу после двух ночей разлуки, которые показались ей целой вечностью, думала, что и князь ждет не дождется встречи с ней, жаждет ее ласк. Но она ошиблась и теперь едва сдерживала слезы и готовые вырваться наружу упреки.

Князь же не обратил никакого внимания на ее состояние, выпил почти всю воду, остатки плеснул себе в руку и мокрой ладонью провел по горячему лбу. Меланья стояла перед князем, а он глядел на нее, а видел другую, и оттого, что той — желанной — не было сейчас рядом с ним, его все сильнее охватывала злоба. Он всем сердцем хотел бы разделить с той темноокой красавицей радость сегодняшней победы, однако она пока так и была для него всего лишь незнакомкой, которая осталась там, на узкой московской улочке.

«Да, да, именно там, в посаде, на узкой кривой улочке, я и буду теперь искать ее. И обязательно найду!» — решил князь, будто наяву увидев и улочку, и калитку, и свою зазнобу.

Он снова провел еще влажной ладонью по лбу — показалось, что это принесло какое‑то облегчение, — едва ли не с ненавистью поглядел исподлобья на Меланью, такую близкую и доступную, и, грубо схватив ее за локоть, потянул к себе.

Солнце поначалу нехотя раздвигало скопившиеся на востоке облака, но потом, словно очнувшись от сна, взялось за работу веселее, и уже совсем скоро серые горы, преграждавшие путь солнечному свету, раздвинулись, а затем и вовсе растаяли, как снежные сугробы, под жаркими весенними лучами.

На крыльце посадского дома, устроившись на широких ступенях, словно на лавке, Василько и Митрий вели неспешную беседу в ожидании, когда проснется посадник. Сообщив им, что ночь хозяин проспал спокойно, лишь пару раз просил воды, Темка заторопился выполнять какое‑то поручение хозяйки, которая на смену с дочерью всю ночь провела рядом с больным и теперь дожидалась там его пробуждения. По тонким коротким сосулькам, свисавшим с крыши, медленно сползали капли, падали в углубление, пробитое в снежном насте.

— Вот и весна, — сказал задумчиво сотник, который был огорчен тем, что пока не удалось увидеть Веру.

— Пожалуй, что так, только зима еще с летом поборется, вчера‑то вишь как мело, а нынче растеплилось, а завтра, глядишь, опять заметет, — поддержал разговор Митрий. — А где сестра твоя, что ее не видно? — будто угадав мысли товарища, спросил он у Федора, который то и дело бегал в дом, чтобы узнать, как там отец, а возвращаясь, усаживался рядом с сотником.

— Так она в церковь ушла, когда еще темно было, — как о чем‑то само собой разумеющемся сообщил Федор и, тяжело вздохнув, добавил: — За здоровье батюшки помолиться и свечу поставить.

— Что ж она, одна ушла? — поинтересовался сотник.

— С нянькой, — ответил мальчик, — да тут ведь недалеко — у ворот, что на бор смотрят. Она завсегда туда ходит. Когда с мамкой, а когда и одна бегает.

— Ясно, — кивнул Митрий и посмотрел в сторону ворот, за которыми послышался какой‑то непонятный шум.

Холоп, возившийся у конюшни, поспешил к воротам, приоткрыв калитку и высунув наружу голову, он поговорил с кем‑то и стал вытаскивать засов.

Когда тяжелый засов был снят, и холоп открыл одну створку ворот, во двор въехал всадник, в котором сотник сразу же узнал Потапа. На хмуром лице приехавшего при виде Василька изобразилось нечто вроде улыбки. Спешившись у крыльца и отдав поводья подбежавшему холопу, Потап, равнодушно поглядев исподлобья на Митрия, перевел взгляд на сотника и спросил:

— Ну, как?

— Да все вроде ладно, — ответил сотник, без лишних слов поняв, что речь идет о самочувствии посадника, и, повернувшись к Митрию, объяснил: — Это тот самый умелец, что Василию Алексичу жизнь спас.

— Рад встрече, — искренне проговорил Митрий, поднимаясь со степеней и поправляя свиту.

— А это, Потап, наш Митрий, он для дружины получше твоей бабки–знахарки будет. Ему что почечуй[51], что рана тяжкая — он любой хвори первый враг! — расписывал сотник достоинства старшего товарища. — А ты‑то по делу в Москву али ради посадника прискакал?

— Проведать надо, — смущенно ответил Потап и, чтобы собеседники не подумали, что он излишне сердоболен, проговорил угрюмо: — Отец в город к брату по делам послал, ну и посадника проведать повелел.

Разговоры пришлось прервать: наверху послышались торопливые шаги — Федор спешил сообщить гостям, что отец пробудился.

— Ну что ж, вот и наше время пришло, — деловито проговорил Митрий и направился наверх, о чем‑то негромко расспрашивая по пути нового знакомого и не обращая никакого внимания на сотника.

Идя позади увлеченных беседой людей, еще несколько мгновений назад незнакомых друг с другом, Василько удивленно думал о том, как быстро они — обычно неразговорчивые и хмурые — нашли общий язык. Сотник разобрал лишь названия трав да еще слова «грузный» и «рыхлый», вырвавшиеся из уст Митрия. «Со стороны посмотришь, можно решить, что всю жизнь знаются», — будто заноза беспокоила сотника мысль, вызванная обидой, что он, человек, которому князь наказал помогать посаднику, вдруг неожиданно для себя оказался лишним.

На пороге горницы гостей встретил Темка. И тут уж и вовсе разобрала Василька досада: троица обступила посадника, совсем загородив больного от сотника. Он этого стерпеть не мог — грубоватым жестом отодвинул в сторону слугу посадника, встал между ним и Потапом.

— Что, Василий Алексич, словно вороны налетели? — проговорил он, вглядываясь в бледное лицо посадника, и улыбнулся.

— Ох, налетели, Василько, налетели, — со слабой улыбкой подтвердил тот.

— Потерпеть тебе придется! Ты пока в их власти, а они свое дело знают, — снова улыбнулся сотник.

— Терплю, как не терпеть, — ответил больной.

— А чтобы нас тебе терпеть долго не пришлось, — вступил в разговор Митрий, — надобно сил скорее набираться, тогда и мы не понадобимся. Но раз–другой — хочешь ты или не хочешь — а придется тебе нам подчиниться и позволить удостовериться в том, что рана твоя затянулась.

— Да разве ж я против? — ответил посадник, и на лице его сотник увидел какую‑то жалкую улыбку.

— А раз не против, так давай мы за дело примемся.

Сотник отошел в сторону, поняв, что теперь ему нечего делать у ложа больного, и со стороны наблюдал за тем, как посадника ловко раздели и быстро сняли повязки.

Осмотр длился недолго, приложив к ране какие‑то пахучие снадобья и поменяв повязки, Митрий с Потапом как старые друзья уселись на лавку у стола, и первый, поглядев на посадника, сказал строго:

— Теперь тебе, Василий Алексич, совет наш будет таков: день–другой полежишь, а там — вставай и ходить начинай. Рана этому не помеха. Правда, сперва, конечно, поберегись немного: все‑таки слаб ты пока. Сил тебе набираться надобно, ешь, пей сколько душа попросит, гуляй по двору, грейся на солнышке.

— Вот и ладно, — довольно проговорил посадник, немного утомившийся от перевязки, — это хорошо, что вы сами встать позволили, а то я уж и без вашего позволения…

— Да, да! Он еще вчера, после вашего ухода, все порывался по горнице ходить и нас ругал, что удерживаем, — перебила мужа Анастасия, все это время безмолвно стоявшая у печи. — Я ж, говорит, не обезножел, и незачем, мол, на ложе валяться.

— А тебе кто велел рот открывать? — резко прервал причитания жены посадник. — Ишь какой видок выискался! Я еще сам за себя в ответе.

Жена, потупив голову, замолчала, а Федор, прижавшийся к ней, хотел было вступиться за мать и подтвердить, что так оно все и было, но Анастасия удержала его, строго глянув на сына и на мгновение прикрыв ладонью свой рот. Федор нехотя послушался и снова устремил свой взгляд на отца.

— Голова‑то у меня цела! А они ишь обрадовались! — продолжал возмущаться тот. — Дай бабам власть, они и вовсе, как младенца, спеленали бы — ни рукой, ни ногой не пошевелил бы, из рожка бы кормили.

— Ты, Василий Алексич, зря так распаляешься, — проговорил миролюбиво Митрий, — это я им давеча наказ, такой дал. Как чувствовал, что ты встать захочешь.

— А ты кто такой, чтобы в моем доме распоряжаться! — запальчиво спросил посадник. — Или я теперь в своем доме не хозяин?

— Хозяин! Хозяин, — замахал руками на него Митрий, не ожидавший от больного такой прыти, и с улыбкой сказал. — И кто я, ты, Василий Алексич, хорошо знаешь. А распоряжался я в твоем доме не по своей воле, а властью, данной мне князем Михаилом Ярославичем, который о твоем же здравии печется. Так что ты на своих домочадцев не шуми и против князя не иди.

— Да разве ж я против Михаила Ярославича? Я ж для порядка, — стал оправдываться посадник. — Они ведь о том не сказывали.

— Ты, Василий Алексич, словно дитя малое, — как и прежде, спокойно продолжал говорить Митрий, — неужто сам не понимаешь, что никто в твоей силе богатырской не сомневается, что все лишь хотят, чтоб скорее ты на ноги встал, в строй вернулся?

— «Богатырской»? — усмехнулся посадник. — Когда ж то было? Теперь‑то силы поубавилось!

— Ну уж и скажешь, — возразил сотник, все это время молча наблюдавший за неожиданно случившейся перепалкой. Он целиком был на стороне Митрия и хотел бы вставить свое слово, да сомневался, вправе ли урезонивать посадника, который в отцы ему годился.

— А разве нет! Я ж ума еще не лишился, сам все вижу! — прервал его посадник и проговорил с горечью: — Разбух я чтой‑то, как на закваске. Уходя в поход, даже кольчужную рубаху не смог напялить, бехтерец едва ремнями стянул, хорошо, что хоть грудь прикрыл. Оттого и стрела плечо прошила. А ты, Митрий, о силе богатырской речь ведешь. Ты меня на самом деле будто младенца несмышленого убаюкиваешь! Нет, милый, я еще разум не потерял! Стрела‑то мне не голову пробила! Сам все знаю и все понимаю.

— Раз так, то уж будь добр, послушай нашего совета и выполни все, как я тебе говорил. Ежели по–своему поступать станешь, то лишь хуже себе сделаешь, — спокойно сказал Митрий, в голосе которого почувствовалась усталость от затянувшегося бесполезного спора. — Мне не веришь, так и Потап мои слова подтвердит. Ну, а если оба мы не указ, то наверняка придется тебе теперь к старухе–ведунье за помощью обращаться.

Не упрямься, Василий Алексич, послушай нас, — закончил он устало.

-— Вот ведь отец упрямец какой! — шепнул Федор матери, которая сердито посмотрела на сына и опять приложила ладонь к губам. Тот замолчал, поняв, что сейчас лучше с ней ни о чем не говорить, чтоб не навлечь на себя материнский гнев.

— Да не упрямлюсь я, — проговорил отец и устало откинулся на подушки, — просто уж очень тягостно мне в безделье пребывать, бока отлеживать.

— Успеешь еще делами заняться, — миролюбиво проговорил Митрий.

— Знамо дело, успею, — буркнул посадник.

— Так что же тогда совета доброго слушать не хочешь? — спросил сотник.

— Как же вас не послушаешь! — понемногу успокаиваясь, ответил упрямец. — Ишь, как насели! Все навалились на одного и рады, что справились.

— Ну, вот и хорошо! Слава Богу, миром разошлись, — улыбнулся Митрий, — а я уж было подумал, что за подмогой посылать придется. Ан нет, угомонился‑таки.

— Зато румянец на щеках заиграл, — заметил Потап, за все время спора не проронивший ни слова.

— А и то верно! Гляди‑ка, и впрямь лицом посвежел, — удивился Митрий и улыбнулся хитро: — Теперь, Василь Алексич, знаю, как тебя быстрее на ноги поставить. Завтра со споров и начнем!

— Ладно уж! Вам бы только над беспомощным шутки шутить, — слабо улыбнулся посадник и, проведя ладонью по лбу, на котором выступили мелкие капли пота, спросил тихим голосом: — Что ж мне теперь, и на Масленой не погулять?

— Говорю тебе, ежели два дня отдохнешь, отлежишься, так на проводы успеешь, — ответил Митрий, посерьезнев.

— Только вот с гор уж ледяных тебе, Василий Алексич, в этот раз не кататься, — добавил Потап почти серьезно.

— Эка жалость, а я как раз решил стариной стряхнуть да, как прежде бывало, позабавиться, — ответил на шутку посадник и, найдя глазами жену спросил мягко, будто извиняясь за прежний грубый тон, который наверняка обидел ее: — А что, Настасьюшка, в нашем доме гостей блинами разве нынче не потчуют?

— Как же, как же, — засуетилась она, — уж простите вы меня, гости дорогие, совсем я разум потеряла. Все уж готово, только знак дать.

Хоть и отнекивались гости, ссылаясь на то, что успели до прихода к нему потрапезовать, но от угощения им уйти так и не удалось, впрочем, и сопротивлялись они не слишком сильно. Хозяина усадили на кресло с высокой спинкой, со всех сторон обложив для удобства небольшими подушками, украшенными затейливой вышивкой. Он, забыв о спорах, потчевал гостей как радушный хозяин и сам с удовольствием съел пару–тройку блинов, а потом, откинувшись на резную спинку, благосклонно взирал на всех сидящих за столом.

Гости долго не засиделись, поскольку лучше других понимали, что посаднику нужен отдых, отведали блинов, чтоб не обидеть хозяев, да и распрощались, пообещав вскоре навестить больного. Правда, Потап, зная, что ему предстоит обратный путь домой и еще не скоро удастся сесть за стол, с удовольствием умял десятка два блинов и, подобрев после еды, уже спускаясь с крыльца, даже признался сотнику, что про посещение брата он придумал.

Сотник, однако, не обратил внимания на его слова, поскольку увидел, как от калитки прямо к ним направляется Вера.

Шла девушка медленно, опустив плечи и глядя себе под ноги. Рядом с ней семенила сухонькая старушка, которая, придерживая свисавшие на грудь концы убруса, сколотого под подбородком, поглядывала по сторонам живыми карими глазами–пуговками. Увидев незнакомцев, она что‑то шепнула спутнице, которая, подняв голову, мельком взглянула на них и, мгновенно зардевшись, потупила глаза.

— Вот и сестра, — прозвучал за спиной Василька радостный голос Федора.

Мальчик, обогнав спускавшихся по лестнице мужчин, кинулся к Вере, чтобы первому сообщить радостную весть о том, что отец скоро поправится. Сестра, боясь этому поверить и ожидая услышать подтверждение услышанному, посмотрела на сотника, который из всех троих был ей знаком. Сотник кивнул утвердительно, и она в ответ радостно заулыбалась.

— Он о тебе спрашивал, — указывая в сторону сотника, сообщил Федор тем же радостным голосом.

Василько, услышав эти слова, густо покраснел, а Вера, смутившись и от новости, и от пристального внимания, с которым на нее смотрели гости, ответила тихо:

— Так я за батюшку в храме Божьем молилась.

Гости с пониманием закивали.

— Ты не горюй теперь, девонька, — положив ладонь на плечо Веры, мягко проговорил Митрий. — Дай срок, отец твой поправится, — добавил он и погладил ее по голове.

За движениями Митрия зорко следил сотник, который не мог скрыть своей зависти. Ведь не его, а чужая рука прикоснулась к ненаглядной, от одной мысли, от которой у него начинало сильно биться сердце. Митрий же перехватил сердитый взгляд, усмехнулся про себя, но вида не показал, а лишь опять положил одну руку девушке на плечо, другой погладил по голове, с которой съехал платок.

Неожиданно она словно размякла. Слезы, что Вера держала в себе, чтобы не показывать своего волнения матери и братьям, брызнули из глаз, и она уткнулась в широкую грудь Митрия. Тот гладил ее по спине, содрогавшейся от рыданий, нежно проводил ладонью по светлым волосам, а сотник смотрел на него и на нее, в бессильной злобе сжимая кулаки. Наконец она успокоилась, подняла заплаканное лицо, глянула сквозь слезы, застывшие в глазах, на сотника и робко ему улыбнулась. От этого взгляда он сразу же забыл об обиде на своего товарища и почувствовал, как кровь приливает к лицу, а сердце готово вырваться из груди. Девушка шагнула на ступеньку, потом — на другую, поравнялась с ним, подняв голову, снова посмотрела ему в глаза и, тут же в смущении потупив взор, проскользнула мимо сотника. Василько ощутил, как на мгновение ее холодная рука коснулась его руки, и вдруг остолбенел от пронзившего тело всепожирающего огня. Он бы так и стоял на ступеньках, блаженно улыбаясь, если бы снизу до него не донеслись слова Потапа.

— Мы‑то уедем, а сотнику не мешало бы вечерком заглянуть к посаднику, проведать его. Мало ли что. Так ведь, Митрий? — проговорил Потап задумчиво и немного громче обычного, будто специально для того, чтобы сказанное услышал не только тот, к кому он обращался.

— Хорошо бы. Я‑то уж никак не смогу. А, сотник? Боюсь, что у него самого дел много, — поддержал нового знакомого Митрий, про себя удивляясь тому, как это такой неразговорчивый и на первый взгляд нелюдимый человек успел понять, что Василько неравнодушен к молоденькой дочке посадника.

— Я с делами своими до вечера управлюсь. А кроме того, мне ж сам князь заботу о посаднике поручил, так что обязательно вечером его проведаю, — поспешил ответить Василько, который словно избавился от наваждения. Сказав это, он незаметно, как ему показалось, взглянул наверх, где, как чувствовал, была она.

Чувства не подвели сотника: Вера действительно будто невзначай задержалась у самой двери, ведущей в сени, и слышала весь разговор. Поняв, что вечером снова сможет увидеть приглянувшегося ей княжеского сотника, она, улыбаясь своим мыслям, отворила дверь и поспешила в горницу к отцу.

11. Дознание

Тонкая полоска солнечного света, проникшая сквозь щель между створками ставен, словно меч, прорезала княжеские покои. Князь все никак не мог отвести взгляда от этой сверкающей полосы, смотрел не отрываясь, как медленно плывут в ней невесомые, золотые от солнца пылинки.

На короткое время он снова ощутил себя ребенком, вспомнил, как однажды проснулся в темной опочивальне, в которую так же, как сейчас, найдя узкую щель в неплотно прикрытых ставнях, струился солнечный свет, а он — беспомощный маленький княжич, ослабевший после долгой болезни, — мог лишь слегка пошевелить тонкой рукой и завороженно наблюдал за хороводом золотых пылинок.

Михаил Ярославич вздохнул и чуть пошевелил рукой — пылинки, почти прекратившие свой тихий танец, продолжили движение, потянулись вверх, закружились быстрее. Еще некоторое время князь наслаждался тишиной и покоем. Он не торопился подниматься с ложа, зная, что наступивший день будет нелегким. Однако это совсем не пугало его, поскольку он давно мечтал о каком‑нибудь настоящем занятии, но в своем маленьком княжестве ему никак не удавалось найти для себя достойное дело, которое захватило бы его целиком.

Сейчас ему придавало сил неясное предчувствие чего‑то хорошего, что обязательно должно было сегодня произойти.

Сначала князь никак не мог понять, чем рождено это предчувствие. Может быть, виной тому солнце, сменившее ненастье? Или то, что это первый день веселой Масленой недели? Память, однако, тут же подсказала — перед его глазами вдруг возник образ незнакомки, — и он моментально расплылся в улыбке, чувствуя, как сладкая истома охватывает все его тело. От вчерашней его злобы не осталось и следа. Не вспомнил князь и о той, которая провела с ним прошедшую ночь и, как обычно, покинула его под утро, проскользнув в свою каморку мимо спящего на лавке в горнице Макара.

Князь встал, подошел к ставням и распахнул их яркое радостное солнце, ослепив его, залило опочивальню, не оставив в ней, кажется, ни одного уголка, где бы мог укрыться ночной мрак. Наступивший день обещал быть удачным. Нет! Он просто обязан был стать таким, он не мог быть иным!

Воевода обрадовался, увидев князя в добром расположении духа, полным сил, а главное — желания заняться неожиданно накопившимися за столь недолгое его отсутствие делами. Михаил Ярославич как радушный хозяин пригласил воеводу разделить с ним утреннюю трапезу. Неторопливая беседа началась уже за столом, на котором между плошками, судками и судочками, наполненными медом, сметаной, икрой, вареньями и киселями, высились небольшие стопки блинов, от которых поднимался легкий парок. Оба поглощали еду с видимым удовольствием, перекидываясь короткими фразами, и, вскоре насытившись, по предложению князя решили выйти на двор и там продолжить разговор.

Кажется, до мельчайших подробностей воевода успел узнать от очевидцев о том, что происходило с княжеским отрядом с тех самых пор, как он покинул город, и до его возвращения домой. Михаил Ярославич догадывался об этом и разговор повел прежде всего о том, какое впечатление осталось у него от увиденного. Ведь, по сути, это был первый его выезд за пределы Москвы и знакомство с ближайшими окрестностями города. Правда, и границы княжества простирались не слишком далеко от его столицы.

Егор Тимофеевич внимательно слушал князя, отметив про себя, что, судя по всему, тот увиденным остался доволен, да и прием, оказанный ему жителями деревни Сущево, тоже запал Михаилу в душу. Вслед за князем воевода удивился запустению бывших владений кучковичей, посетовав вместе с ним на превратности судьбы.

— Так решил ли ты, что делать станешь с полоненными? — спросил воевода после того, как князь на мгновение умолк.

— Да вот голову над этим ломаю, — проговорил т0т без прежней уверенности в голосе, — там, в лесу, сгоряча я им пообещал к делу их определить, а вот теперь сомневаться стал, верно ли решил. Что скажешь?

— Думаю, тут с умом надо подойти, — ответил воевода после короткой паузы, — не всех подряд такой милостью одарить, а лишь тех, кто не зверствовал. Достойных выбрать.

— Это я и сам без тебя знаю. Но вот как определишь, кто милости достоин, а кто — кары за грехи, — заметил князь.

— Не скажу, что это просто выяснить, но и особого труда тут тоже нет, — спокойно ответил собеседник, — хоть я такими делами не занимался никогда, но есть великие мастера языки развязывать.

— Таких мастеров звать — последнее дело, — возразил Михаил Ярославич, — помню, как они однажды великому князю помогали, так потом и тайны выведывать было не у кого.

— Я ж не о дознании тебе говорю, — уточнил воевода.

— А о чем же тогда? — спросил князь.

— С каждым отдельно поговорить надобно, — пояснил Егор Тимофеевич.

— Так они перед тобой душу‑то и раскроют, обо всех грехах своих расскажут! — усмехнулся в ответ Михаил Ярославич.

— О своих — нет, а вот о злодействах сотоварищей — с превеликим удовольствием, еще и приукрасят свой рассказ, — объяснял воевода, — ведь прежде надо себя обелить, а для этого вину на других свалить!

— На такие разговоры времени много уйдет, — заметил князь.

— А ты как хотел! За день управиться думал, что ли? — удивился воевода.

— Ну, день, не день, а уж к концу Масленой хотел и себя, и народ вестью доброй обрадовать, — сказал князь неуверенно.

— Скор ты, Михаил Ярославич, как я погляжу, — усмехнулся воевода и потом миролюбиво добавил: — Раз уж решил, так почему ж не обрадовать?

— Но ведь сам ты говоришь, что на все время надобно! — возразил тот.

— Ты бы меня до конца выслушал, тогда, быть может, и спрашивать не пришлось, — сказал воевода, в голосе которого послышалось недовольство.

— Ну, так говори, не томи, — обиделся князь, — я разве против, ты ж сам всего не досказываешь, словно тайну какую открыть мне боишься.

— Хватит уж нам с тобой, Михаил Ярославич, пререкаться словно малым детям, — спокойно ответил воевода, хорошо зная, что на него князь за такие слова в обиде не будет, и сразу же перешел к делу: — Я тебе предлагаю не за всех сразу браться и не со всеми разговор вести, а выбрать для начала пяток. Заодно и посмотреть можно, все ли так пойдет, как ты намечаешь. Ежели, как ты хочешь, получится, то к концу Масленой, к проводам, можно кого‑либо из этих пятерых облагодетельствовать. Ну, а коли заминка случится, так кто тебе, князю, слово посмеет сказать, что ты бродней в порубе долго держишь? Сами они, что ли, али кто из людей мизинных или бояре на это обидятся? Это, князь, ведь твое дело! И никому другому сюда свой нос нечего совать!

— Прав ты, Егор Тимофеевич! — согласился князь. — Что‑то заторопился я очень, а зачем, и сам не знаю. Вот только все никак не решу, как с Кузькой быть.

— Ему, я думаю, мимо кола не сесть, — проговорил воевода задумчиво и, увидев, что князь утвердительно кивнул, продолжил размышлять вслух, решив, что совместными усилиями они придумают, как поступить с главарем. — Говорят, что у него где‑то несметные богатства припрятаны…

— Уж сразу и «несметные», — перебил князь недоверчиво.

— Так люди говорят. А молва, она хоть и не всегда права бывает, но на пустом месте не рождается. Так вот я о чем хотел сказать: есть ли у Кузьки богатства али нет, нам пока не ведомо, а узнать об этом не помешало бы. Поэтому предлагаю я тебе им в первую голову заняться. Дознание ему учинить. Сознается, где награбленное держит, — тебе прибыток.

— А ежели нет у него ничего да и не откроет он тайну свою? — засомневался опять князь.

— Откроет, как не открыть, особенно если ты ему жизнь пообещаешь сохранить, — усмехнулся воевода.

— Как же я такое обещать буду — ты разве забыл, что я намерен с ним сделать?

— Не забыл, не забыл, как можно, — ответил Егор Тимофеевич. — Только ты опять меня не выслушал. Я ж не говорю, что ты сам ему жизнь оставить пообещаешь. А с тех, кто пытать его будет, какой спрос: они, мол, без твоего ведома посулами его подкупили, чтобы он открылся.

— Не думал я, Егор Тимофеевич, что ты в кознях так преуспел, — удивленно усмехнулся князь.

— Разве ж это козни? — с некоторой обидой в голосе сказал воевода. — Будто ты за свою жизнь о настоящих кознях, что для личной выгоды строятся, и слыхом не слыхивал. Я ж для тебя стараюсь! Это ведь не я, а ты, князь, дело делая, на других оборачиваешься, как бы чего не сказали злые рты.

— Так ведь сам так учил! — запальчиво возразил князь. — Говорил, что чистым перед людьми и перед совестью своей надо быть, чтобы ни делал! Разве ж я не прав?

— Как же, прав, конечно! — вздохнул учитель. — Только вот так далеко не всегда получается. Иногда и мараться приходится.

— Ладно, что‑то мы далеко от забот сегодняшних ушли, — примирительно проговорил князь. — Из нашего разговора уяснил я для себя, что нынче же нужно найти человечка, который в дознании силен. В дружине моей что‑то я не слыхивал о таких, может, у посадника кто на примете есть?

— Есть такой, я уже узнал, — кивнул воевода.

— Значит, нужно у посадника все разузнать — а заодно и навестим его! Второе дело — с пленными ватажниками поговорить — кому поручить, пока не знаю. Может, Демиду, — высказал князь предположение и вопросительно посмотрел на собеседника, который опять утвердительно кивнул. — Вот–вот, Демиду, он мужик рассудительный, и глаз у него зоркий, думаю, от него ложь не укроется. Пусть к пленным присмотрится, поговорит с ними, выберет нескольких, с которыми я потом побеседую и судьбу их решу.

— Может, Василько ему дать в помощь?

— Сначала пусть один потрудится, а потом и того пристегнем, сравним заодно, кто из них зорче окажется. Никиту бы тоже к делу определить, а то он без забот дуреть стал, — размышлял вслух князь, и воевода с интересом наблюдал за ним. — Думаю, пусть Кузькой займется. В самый раз ему будет, пусть с тем умельцем, на которого нам посадник укажет, попробует ему язык развязать. Вот, пожалуй, на сегодня и достаточно будет. Али не так? — подвел итог князь и вопросительно посмотрел на собеседника.

— Управиться бы со всем, что ты наметил, — сказал воевода, довольный рассудительностью своего бывшего воспитанника.

— Эх, вот о чем совсем позабыл, — перебил его огорченный возглас, — как же я об этом позабыл? Ведь хотел я еще и по посаду проехаться.

— Так кто ж тебе не велит? — удивился воевода горячности, с какой говорил князь о своей забывчивости, и, заподозрив, что речь идет не о простой прогулке, поспешил его успокоить: — Мы же с тобой все решили, только наказ Демиду и Никите дать осталось. Правда, есть у меня к тебе серьезный разговор, ну да с ним потерпеть до вечера не грех. — Сказал он так лишь потому, что успел убедиться в нежелании князя говорить на серьезные темы и не предполагал, что важный разговор состоится только следующим вечером. С легким сердцем Егор Тимофеевич предложил: — Посадника навестим, и можешь отправляться, куда твоей душеньке угодно. А хочешь, я и один к Василию Алексичу отправлюсь, ты ж гуляй по посаду или еще где.

-— Нет! — твердо сказал князь. — Посадника навестить мне самому надобно! Но ты прав: мы все решили. Значит, мне и погулять не грех.

Мысли князя были так заняты предстоящей встречей с темноокой красавицей, что он, кажется, вовсе не расслышал слов собеседника о каком‑то важном разговоре.

Еще до полудня князь в сопровождении воеводы прибыл в дом посадника.

Василий Алексич, обложенный подушками, дремал в том самом кресле с высокой спинкой. Настасья уговаривала его переместиться в опочивальню и лечь на перину, но он заупрямился, сославшись на то, что уже успел отлежать себе все бока. Однако, глядя в грустные глаза жены, пообещал, что, как только устанет, обязательно об этом скажет и последует ее совету. Утренний спор изрядно утомил посадника, хотя он никак не желал себе в этом сознаваться.

После ухода гостей он еще немного поговорил с дочерью, вернувшейся из церкви, а когда она ушла, стал смотреть в окошко, в который уже раз любуясь рисунком, сложенным мастером из мелких кусочков слюды, раскрашенной в разные цвета. «Ишь, как затейливо получилось», — порадовался он, но потом какое‑то беспокойство неожиданно прокралось в душу.

Посадник вспомнил, как завистливо смотрел князь на печь в большой горнице, и ему стало не по себе. Он как мог постарался успокоить себя.

«Ведь в княжеских палатах окошки ничуть не хуже. Правда, рисунок покрупнее, так ведь это все оттого, что куски слюды на них отбирали побольше, — заранее оправдывался воевода, — а я‑то, когда дом свой ставил, только мелочь и смог найти. А ишь, как красиво получилось, и все Гриньша, его за это благодарить надо. Таких мастеров еще поискать надобно! Небось и у великого князя такого умельца нет, чтобы из сора мог такую лепоту сложить!» Размышляя обо всем этом, посадник не заметил, как задремал. Хоть и хорохорился он, пытаясь убедить окружающих в том, что уже крепко может стоять на ногах и даже готов сесть в седло, но усталость брала свое и быстро его одолевала.

Очнулся от сна он, лишь услышав голоса в сенях. Сразу понял, что к нему пожаловали новые гости, ведь все домочадцы старались передвигаться мимо горницы неслышно, чтобы не потревожить хозяина.

Посадник быстро протер рукой глаза, чтобы гости не догадались, что он совсем по–стариковски вздремнул. Успел как раз вовремя — дверь отворилась, и следом за Настасьей через порог переступил князь, за которым в горницу вошел воевода.

— Ну‑ка, Василий Алексич, дай‑ка на тебя посмотреть, — бодро проговорил князь, направляясь к столу, за которым сидел посадник, — вижу, вижу: всего‑то день миновал, а ты на поправку идешь! С тем, каким мы тебя из леса привезли, и сравнить нельзя! Вот полюбуйся, Егор Тимофеевич, что я тебе говорил! — обратился он к своему спутнику.

— Здоров будь, Василь Алексич! — поспешил тот поприветствовать хозяина.

— Спаси вас Бог за то, что время нашли навестить, — ответил посадник растроганно, даже с дрожью в голосе, и едва не прослезился. Он сам себе удивился, не ожидая, что так воспримет приход гостей.

— Да разве ж иначе быть могло, — ответил воевода, переглянувшись с князем.

— Вчера мы тебя уж беспокоить не стали, ты еще был плох совсем, — пояснил тот, — а нынче, как мне Василько сказывал, ты даже за дела хотел приниматься? Не рановато ли?

— Правду тебе сотник сказал, — тяжело вздохнул посадник, а жена, стоявшая рядом, закивала, — только мне такой укорот за это устроили, что я уж теперь и не знаю, когда эти знахари встать позволят.

— Да не горюй, мы на них управу найдем, — засмеялся князь и, переглянувшись с воеводой, сообщил тоном заговорщика: — Чтоб тебе не бездельничать, мы для тебя дело подыскали.

— А справлюсь ли? — засомневался вдруг посадник.

— Как не справиться, у тебя ж голова цела, — усмехнулся князь и пояснил серьезно: — Нам с Егором Тимофеевичем сейчас не меч твой, а совет мудрый надобен.

— Что ж, этого добра — хоть отбавляй, — заулыбался Василий Алексич и поглядел на жену, которая, поняв все без слов, сразу бесшумно выскользнула из горницы.

Когда дверь за ней закрылась, воевода вкратце пересказал об их с князем разговоре посаднику. Тот одобрительно кивал, а когда воевода закончил рассказ, удовлетворенно улыбнулся: ведь и он сам наверняка поступил бы так же, как собирались поступить его гости.

— Есть, есть у меня один человечек, немолод, правда, уже, но дело свое знает и не силой, как другие, берет, а будто чародейством каким‑то. Ему стоит только посмотреть на злодея, как у того язык сам собой развязывается — не остановить, все как есть выложит, — ответил он, узнав о просьбе гостей, а затем, понизив голос, добавил: — Я давно уж с ним знаком и когда‑то в доме своем принимал. Но вскорости заметил, что и сам в его присутствии не в меру болтлив становлюсь. Потому на всякий случай потихоньку–полегоньку от дома его пришлось отлучить. Но он, кажется, не в обиде, иначе бы не помогал, когда я за помощью к нему обращался. Правда, я с ним давненько не виделся, с того самого раза, когда дознание учиняли о том, кто амбар у одного вятшего спалил. Как тогда вокруг все не полыхнуло, до сих пор ума не приложу. Видно, Бог от беды уберег, иначе весь посад выгорел бы, — сказал посадник и перекрестился.

— Это ж надо, какой чудотворец тут водится, — веря и не веря посаднику, проговорил, усмехнувшись, князь и посмотрел в сторону своего спутника. Тот, как никогда, был серьезен и, судя по всему, совсем не сомневался в удивительных способностях «человечка». Оставив шутливый тон, Михаил Ярославич спросил: — Так скажи, где нам его разыскать?

Посадник почесал здоровой рукой темечко, вздохнул тяжело, а потом стал рассказывать, как, никого не расспрашивая, найти в посаде неприметное жилище этого умельца, но неожиданно прервал путаные объяснения и хлопнул себя по лбу:

— А еще говорю, что не в голову ранен! Памяти совсем нет! Он ведь ко мне перед самым нашим походом приходил. Сказал, если, мол, понадобится, то у кузнеца его спросить. У того самого, у Кукши, с которым ты, Михаил Ярославич, на торгу беседу вел. Как я забыть об этом мог? — искренне удивился он.

— Ты теперь, почитай, как заново родился, и память твоя — что у младенца. Хорошо, хоть что‑то помнишь. Ну, да ничего: денек–другой отлежишься, так и память, и силы восстановишь, — успокоил посадника воевода и, повернувшись к князю, спросил: — Как решим? Пошлем к кузнецу кого или прикажешь мне самому к нему отправиться?

— А давай‑ка вместе его навестим, — неожиданно предложил князь, — дело ведь не терпит, а пока мы будем думать, кого послать да потом объяснять, что нам надобно, сколько воды утечет.

— Как скажешь, Михаил Ярославич, — согласился воевода.

— Распрощаемся мы теперь с тобой, Василий Алексич, — сказал князь, обращаясь к посаднику. — Спасибо за помощь. Видишь, хоть и болен ты, а службу князю служишь! Как дело наше обговоренное сложится, тебе о том Василько сообщит, а ежели время будет, так кто‑нибудь из нас заглянет. Ну, выздоравливай!

Гости вышли за дверь, а посадник, глядя им вслед, неожиданно прослезился и поскорее, чтоб, не дай Бог, кто‑нибудь не увидел его мокрых глаз, вытер краем рукава выступившие слезы.

Полуденное солнце ярко светило, когда князь и воевода и сопровождавшие их гриди выехали за ворота и мимо торжища направились к укрытой снегом речке Неглиной, на берегу которой, чуть в стороне от крепкой избы, виднелась темная крыша кузни.

Воевода спрыгнул с коня и по утоптанной дорожке направился к распахнутым настежь широким дверям кузницы, из глубины которой доносился звонкий перестук молотков. Остановившись снаружи, он некоторое время наблюдал за работой кузнеца и его подмастерьев, терпеливо дожидаясь, когда они закончат работу. Наконец Кукша заметил стоявшего у дверного косяка воеводу и, махнув рукой чумазому молодцу, направился к гостю. Подошел степенно, едва склонил голову, выказывая этим уважение к человеку, который старше его и к тому же близок к самому московскому князю, а потом, посмотрев прямо в глаза воеводе, спросил, зачем тот пожаловал.

— Василий Алексич сказал, что ты знаешь, как можно найти человека по имени Самойло или Самоха, — спросил гость.

— Знаю, — ответил кузнец.

— Так говори, коли знаешь, — сказал воевода, который едва сдерживался, чтобы не прикрикнуть, не поторопить этого медлительного великана, но показывать свое нетерпение не хотел, понимая, что это могло бы вызвать у того лишние вопросы.

— А что говорить, ежели он тут, — кивнул в сторону кузницы Кукша.

— Ну, так кликни его, — приказал гость.

— Погоди чуток, Егор Тимофеич! Выйдет он! Молотком десяток разов ударит — и свободен, как ветер, — невозмутимо ответил кузнец.

Воевода уже собрался осадить наглеца, который осмелился перечить ему, но в этот самый момент увидел идущего по тропке князя и услышал его веселый голос.

— Здорово, Кукша! — сказал он громко, чтобы, несмотря на звон, несущийся из кузницы, его услышали.

Кузнец обернулся и, увидев Михаила Ярославича расплылся в широкой улыбке и почтительно склонился перед ним.

«Хоть к князю выказал уважение, а то бы он у меня плети‑то враз отведал, — отметил про себя воевода и тут же, вспомнив о непочтительном ответе кузнеца ему самому, со злостью подумал: — Ишь, гордец какой выискался! Проучить его не мешало бы, чтоб место свое знал и на всю жизнь запомнил!»

Тем временем перезвон молотков прекратился, и на пороге, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, появился молодой чумазый подмастерье, за ним на свет Божий, щурясь от яркого солнца, выбрался второй. В отличие от первого, ростом он не вышел и на богатыря совсем не походил, лишь усы и борода с проседью говорили о его солидном возрасте. Увидев гостей, подмастерья согнули в глубоком поклоне свои полуголые разгоряченные тела. А Кукша многозначительно взглянул на воеводу: зря, мол, горячился — закончили работу и сами вышли.

— Это, князь, — помощники мои, — представил кузнец работников, — то — сын мой, Степан, — указал: он на краснолицего молодца, — а вот это — Самоха. Ему кузнечное дело по нраву пришлось, вот и осваивает.

— Что ж, похвальное усердие, — проговорил князь, придирчиво рассматривая чумазые лица и мускулистые тела, от которых на морозе валил пар, — и как успехи?

— Да научились уже кое–чему, — ответил за Кукшу Самоха и спросил не лукавя: — Однако ты, Михаил Ярославич, по всему видать, приехал, чтобы не о наших успехах узнать, а по мою душу? Так ведь? Угадал я?

— Угадал, — кивнул князь, — а ежели ты о цели нашей догадался, так умывайся да в путь собирайся!

— Я за раз, — с готовностью ответил Самоха и, поймав на себе взгляд все понявшего кузнеца, стал поспешно стягивать темный кожаный передник, испещренный черными пятнышками — следами, оставленными горячими искрами.

Быстро простившись с кузнецом и его сыном, гости, прихватив Самоху, направились к лошадям, дожидавшимся на улице. Кукша смотрел им в след и видел, как они» пару саженей не дойдя до его дома, остановились и воевода что‑то принялся объяснять Самохе, который то и дело понимающе кивал. После короткого разговора они продолжили свой путь, а Кукша, потеряв интерес к происходящему, махнул рукой Степану и поспешил вернуться в кузницу, где его ждала работа.

Распрощавшись с воеводой, направившимся вместе с Самохой в детинец, где им предстояло заняться допросом главаря ватаги, Михаил Ярославич повернул коня к той дороге, по которой вчера шел княжеский отряд.

Немного поплутав по кривым проулкам, он и оставшиеся при нем гриди выбрались на ту самую улицу, как раз в том месте, где отряд был встречен Мефодием и его людьми. Сегодня все здесь выглядело совсем иначе. О вчерашней метели напоминали лишь прижавшиеся к заборам сугробы, припорошенные чистым, сверкающим на ярком солнце снегом.

Гриди, которым уже надоело бессмысленное, как им казалось, кружение по узким проулкам, зажатым между заборами и плетнями и больше напоминавшим тропы в дремучем лесу, ожидали, что теперь князь повернет коня к своим палатам, но тот, не задумываясь, направился в противоположную сторону. Попадавшиеся навстречу люди радостно приветствовали князя, он в ответ улыбался, не забывая зорко смотреть по сторонам.

Не успели гриди свыкнуться с мыслью, что теперь им не скоро удастся оказаться в тепле, как князь вдруг направил коня к ничем не примечательной калитке. Из нее навстречу князю — будто поджидала его — вышла девушка, сделала шаг, словно и в самом деле собралась идти куда‑то и, увидев всадников, замерла на месте.

— Красавица, здесь ли ты живешь? — каким‑то незнакомым хриплым голосом спросил князь у нее первое, что пришло ему в голову, совсем забыв от неожиданности все приготовленные для этого случая слова.

— Да, князь, — вспыхнув от пристального мужского взгляда, ответила девушка и, смутившись, опустила веки, густые ресницы скрыли темные глаза.

— А не дашь ли ты мне воды испить, красавица? — проговорил князь, вглядываясь в лицо, которое он видел лишь мельком, а теперь наконец имел возможность рассмотреть поближе.

— Почему же не дать? Погоди, князь, я быстро, — проговорила она, не поднимая век, и в мановение ока скрылась за калиткой.

На лице князя появилась довольная улыбка: девушка в самом деле оказалась такой, как он представлял ее в своих снах, какой она грезилась ему наяву. Блаженная улыбка еще освещала его лицо, когда калитка отворилась и девушка, приподнявшись на носках, протянула ему почти до краев наполненный водой деревянный ковшик с ручкой в виде изогнутой шеи уточки. Михаил Ярославич склонился к девушке, взял ковшик, как бы невзначай дотронувшись до прохладных девичьих пальцев. Она не отпрянула, не отняла стремительно своей руки — пролила бы воду, — и князь, принимая ковш, на мгновенье легонько сжал ее пальцы. Не глядя на нее, он сделал несколько глотков, а потом, держа ковшик в руке, спросил, улыбаясь:

— Уважила страждущего! Спасибо тебе! Но кого я благодарить должен? Как же зовут тебя девица–красавица?

— Марьей, Марией меня зовут, — ответила она, посмотрела на князя и не отвела взгляда.

— Спасибо тебе, душа–девица. Эх и сладкая у тебя водица, будто мед пил, — сказал он, глядя в ее распахнутые счастливые глаза, — теперь буду знать, где в случае чего жажду утолить можно, воды испить. Не прогонишь ли в другой раз? А, красавица?

— Разве ж можно воды путнику не подать? — вопросом на вопрос ответила она и опустила глаза.

Конь под седоком переступал с ноги на ногу, постепенно почти вплотную приблизился к калитке. Князь протянул девушке ковшик и, опять дотронувшись до тонкой руки, снова слегка сжал ее. Мария как ни в чем не бывало взяла ковшик, на мгновение взглянула прямо в глаза князю, слегка поклонилась и быстро скрылась за калиткой.

Михаил Ярославич, спрятав улыбку, повернулся к гридям, которые вроде бы безучастно наблюдали за происходящим, и, чтобы они не догадались о том, что именно эта калитка, у которой он якобы случайно остановился, и была сегодня его целью, он неспешно проследовал до конца улицы. Добравшись до последних строений, за которыми начиналось чистое сверкающее пространство, разделенное знакомой уже дорогой, упиравшейся в недалекий лес, он повернул коня в обратный путь.

Солнышко ярко светило, снег поскрипывал под копытами коней.

В небольшом строении, притулившемся к высокой городской ограде, все было готово к непростому разговору с захваченными в лесу разбойниками.

Воевода почти сразу обратил внимание на то, что, едва его люди добрались до избы у поруба и он представил приехавшего вместе с ними человека дружинникам, охранявшим пленных, те сразу же стали выполнять то ли просьбы, то ли приказы Самохи. Еще по дороге воевода договорился с ним, что, прежде чем заняться Кузькой, он поприсутствует на допросах нескольких ватажников. Однако как‑то само собой получилось, что Самоха из наблюдателя сразу же превратился в самого главного в этом действе, незаметно подчинив себе всех окружающих. Не успел воевода распорядиться, чтобы пожарче истопили печь, как об этом уже говорил гость, а дружинники согласно кивали и, опередив вопрос Егора Тимофеевича, сообщили, что в трапезной уже ждет накрытый стол. На удивление быстро разделавшись с едой, они снова отправились к порубу, где их встретил озабоченный поручением князя Демид.

В избе, светлые стены которой еще не посерели от времени, было жарко и светло. Яркий солнечный свет освещал чистое помещение. Воевода, перешагнув порог, перекрестился, глянув на икону в углу, и направился к лавке, примостившейся у стены. Хоть он и уселся на место поближе к печи, но тепла не чувствовал. Тело его словно было охвачено каким‑то внутренним холодом — воевода даже недоверчиво дотронулся до шершавых горячих кирпичей. Почти напротив, в торце стола, расположился на стуле с высокой спинкой Демид, а в центре за столом по–хозяйски устроился Самоха. Осмотревшись по сторонам, он провел ладонью по широким, гладко выструганным доскам стола, при этом по лицу его проскользнула довольная улыбка.

— Что ж, пора и к делу приступать, — проговорил Самоха спокойно и, не став дожидаться от воеводы и Демида каких‑либо откликов на эти слова, обратился к стражнику, стоявшему у дверей в ожидании приказаний: — А теперь, мил дружок, приведи‑ка нам человечка, на которого я давеча указал.

Демид, услышав эти слова и поняв, что сейчас предстоит заниматься противной его душе работой, шумно вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха, словно перед погружением в пучину. Воевода, вдруг ощутив, как по его телу разлился жар, вытер испарину со лба, расстегнул ворот рубахи и уселся поудобнее, облокотившись на стол, навалившись на него всей своей тяжестью.

Мужичок, переступивший порог, был одет в какие-то вонючие лохмотья. Он быстрым взглядом обшарил небольшое помещение, как‑то воровато перекрестился, поднеся к морщинистому лбу грязные скрюченные пальцы. Разговор с ним вышел недолгим. Из сказанного мужиком следовало, что был он в Кузькиной ватаге немногим более месяца, а до этого якобы сеял рожь в деревеньке под Киевом. Послушав все это, Самоха, который задавал вопросы, усмехнулся и велел отвести мужика назад, в поруб.

— Ишь ты, ратай нашелся, — хмыкнул Самоха и, перехватив недоуменный взгляд Демида, пояснил: — Это ж сразу видать, что он с зерном совсем другим дело имел. Небось, кроме ремесла зернщика, ничего и не освоил. А говорит, что рожь сеял.

— Да–да, вороват, сразу видать, — кивнул утвердительно воевода, про себя подумав о том, что рекомендованный посадником человек оказался и в самом деле знатоком своего дела, а Демид в одиночку вряд ли бы справился с поручением. «Ну да ладно, с другими броднями поговорит, разберется, освоится», — вздохнул он.

Дверь между тем отворилась, и на пороге показался высокий и какой‑то неуклюжий молодой мужик. Он остановился у самой двери и неуверенно переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть длинные жилистые руки, которые высовывались из‑под изношенной свиты. Мужик посмотрел исподлобья на сидевших за столом людей, не ожидая от них ничего хорошего. Была в этом взгляде такая усталость и покорность судьбе, что это заметил даже Демид.

Разговор с долговязым мужиком, отвечавшим на вопросы сиплым, простуженным голосом, в котором была та же покорность судьбе и усталость, что и в угрюмом взгляде, вышел и вовсе коротким. Самоха, переглянувшись с воеводой, как бы ища у него поддержки, и посмотрев на стражника, сказал глухо: «В амбар». Егор Тимофеевич согласно кивнул и увидел, что и Демид сделал то же.

Следующим в горницу ввели конопатого отрока. Он еще у порога начал шумно сопеть, издавая звуки, похожие на всхлипы, и принялся тереть глаза мослатым кулаком. Однако от троицы, поначалу с сочувствием смотревших на отрока, не укрылся его плутоватый взгляд, которым он оглядел своих судей через щель между пальцами.

«А этот не так прост, как кажется», — подумал воевода и, уставившись на вошедшего, спросил мягко:

— Расскажи‑ка нам, малец, как же ты в такую переделку угодил?

— Я… я… угодил… — Отрок всхлипнул, размазал по грязной щеке одинокую слезу и жалобно посмотрел на воеводу.

— Да не реви, — успокоил его воевода, — если правду нам будешь говорить, тебе бояться нечего.

— А Кузьма? — всхлипнул недоверчиво отрок.

— Он нынче по воле князя Михаила Ярославича в яму посажен. Теперь никому не страшен, — сказал спокойно Егор Тимофеевич, — так что язык у тебя развязан.

— Рассказывай, как в ватаге очутился, что делал там, обидел ли кого, — вступил в разговор Самоха.

— Да разве я… Что ж я… У меня и рука не подымется… У меня и сил‑то нет… Разве ж… — сопя, забубнил отрок и громко всхлипнул.

— Что теперь слезы лить, раньше надо было думать, — мягко проговорил Самоха и, повернув голову, сказал стражнику: — Отведи‑ка его в поруб. Нам время дорого, у нас есть, с кем поговорить. А он пускай успокоится, слезы выплачет, тогда и ему допрос учиним.

Стражник тронул вздрагивающее худое плечо, но отрок вывернулся и, быстро шагнув вперед, упал на колени перед своими судьями.

— Отвечу, отвечу. Скажу обо всем, что знаю, — взмолился отрок, то и дело отвешивая низкие поклоны.

Голос его звучал совсем иначе, и, заметив это, воевода многозначительно посмотрел на Самоху, тот понимающе кивнул. На вопросы конопатый отвечал теперь поспешно, лишь изредка по привычке всхлипывал да шумно втягивал сопли. Но ответы его не произвели ожидаемого впечатления на судей, которые хоть и говорили с отроком мягко, голоса не поднимали, но явного сочувствия ему не выражали.

На отрока, немало перенесшего в своей недолгой жизни, Демид поначалу смотрел с жалостью. Он даже вздохнул украдкой, враз вспомнив свое отрочество в большой семье отцовского брата, который им с матерью дал угол, проявив милость к потерявшим и кормильца, и крышу над головой во время страшного пожара, пожравшего сотни людей, почти полностью уничтожившего посад. Когда Демиду представилась возможность вступить в княжескую дружину, он поспешил покинуть опостылевший дом, где всегда чувствовал себя лишним и где никогда не ел досыта.

Однако сочувствие к неприкаянному, доведенному до отчаяния юнцу вскоре сменилось у немало повидавшего воина удивлением, а потом и откровенной брезгливостью. Слушая быструю речь отрока, который, буквально захлебываясь словами и, кажется, беззастенчиво привирая для красного словца, рассказывал о своих недавних товарищах, обвиняя их во всех смертных грехах, со смаком описывая их злодеяния и представляя себя невинным агнцем, Демид недоумевал, как быстро этот робкий, заикающийся от волнения юноша превратился в гневного обличителя. Чем дольше говорил он, тем меньше сочувствия вызывал у присутствующих, и тем большие сомнения в правдивости сказанного закрадывались в душу.

— А что, правда ли, вашей ватаге много награбить удалось? — перебил нескончаемый рассказ Самоха, которому уже давно стало ясно, что отрок, пытаясь обелить себя, без зазрения совести оговаривает других.

— Да разве ж мне про это ведомо, — неохотно прервал тот свои обличения.

— Так ведь ты сам говоришь, что каждый без добычи не возвращался. Куда ж она делась? — не унимался Самоха.

— А кто ж ее знает, — прозвучал снова сделавшийся неуверенным голос.

— Может, проели, прогуляли? — подсказал воевода.

— Вот–вот, наверняка проели! — подхватил отрок.

— Что‑то я среди попавших в полон отъевшихся не заметил, — вставил слово Демид.

— Не в коня корм, видно, — усмехнулся Самоха и, быстро сменив тон, строго спросил: — Так куда ж ваши несметные богатства, о которых ты говоришь, подевались?

— Я о несметных богатствах не говорил, — опустив голову, проговорил конопатый, пытаясь вспомнить, сказал ли он в запале что‑нибудь подобное или нет.

— Как же не говорил! Мы все слышали! Это что ж, ты нас, людей вятших, во лжи смеешь обвинять?! — гаркнул воевода и стукнул кулаком по столу.

— Не упомнил. Простите, люди добрые… Без злого умысла сказал… Память‑то от скитаний совсем плохой сделалась… Обидеть никого не хотел, — заверещал отрок и снова, упав на колени, запричитал, обливаясь слезами, которые потоком полились по его грязным щекам.

— Ишь ты, «без умысла». Ладно уж, вставай, — примирительно проговорил Егор Тимофеевич, мельком глянув на своих товарищей.

— Вставай, вставай, — сказал Самоха и снова строго спросил: — Только на вопрос не забудь ответ дать.

— Хотел бы ответить, да ответ мне не ведом, — тяжело дыша и сопя, медленно начал говорить конопатый, будто давая себе время на обдумывание каждого слова, и, не найдя ничего лучшего, снова запричитал: — Я человечек маленький. Меня всяк обидеть может. Разве ж мне откроет кто какую–никакую тайну.

— Так, значит, все‑таки есть тайна, — прицепился к слову Самоха и вперил свой острый взгляд в раскрасневшееся лицо отрока, который, как ни старался, но не смог скрыть своей ненависти к людям, его допрашивавшим, и испуга, что они смогут выведать тайну, которую ему доверил Кузьма.

— Какую тайну? — сказал он быстро.

— Так ты сам о ней сказал, — усмехнулся воевода.

— Я ж это так. К слову пришлось.

— А нам иначе все представляется! — не унимался воевода.

— Вы, люди почтенные, зазря обо мне так думаете, я ведь к вам со всей душой открытой. Я ведь все и обо всех вам поведал, что знал! А о чем не знаю, о том уж не знаю. А про тайну сказал потому, что разговор как‑то между ватажниками такой слышал.

— А кто говорил?

— Не знаю. Честное слово. Христом Богом клянусь. Коли знал бы, сказал. Что я, враг себе? — истово крестясь, оправдывался молодой ватажник.

— Это как же так получается? Слышал да не знаешь, кто говорил? — удивился Демид.

— Это все потому, что разговор ночью тот был. Я у костра дремал, а кто‑то в темноте говорил, — нашелся что ответить загнанный в угол.

«Ишь ты, вывернулся! Ужом крутится, — подумал Самоха. — Можно, конечно, спросить о том, что голоса‑то наверняка знакомые ему были, да вот только и теперь видно, что опять не ответит. Наверняка что‑то знает, но не по годам крепок да изворотлив. Не так прост, как предстать перед нами хочет. Не прост, отрок. Ну, да и мы не лыком шиты».

— Что ж, на нет и суда нет, — проговорил воевода, будто угадавший его мысли о бесполезности дальнейшего допроса. — Может, другие что поведают, а ты иди‑ка на место свое в порубе, а коли что припомнишь, мы тебя послушаем. Ей, Гринька, — позвал он стражника, — отведи‑ка молодца в поруб.

Когда дверь за дружинником, выпроводившим наружу конопатого, закрылась, воевода тяжело вздохнул и предложил отложить допросы пленных ватажников до утра.

— Зимний денек короток, уж темнеет. Завтра бы с утра и приступили к делу со свежими силами, — проговорил он устало, — да и дух уж больно тяжел здесь.

— Можно и завтра, — согласился Самоха.

— Что ж, завтра так завтра, — кивнул Демид, который тоже порядком устал после напряженного дня.

Воевода, кряхтя, поднялся с места и первым направился к двери, за ним последовали остальные. Только оказавшись на крыльце, они в полной мере ощутили, в какой духоте сидели все это время, и теперь стояли, смотрели на темное небо, на котором уже появлялись первые звезды, и вдыхали морозный воздух полной грудью. В жарко натопленном помещении сырые и, видимо, никогда не стиранные одеяния ватажников начинали источать вонь. Правда, первым допрашиваемым, кажется, даже не удалось согреться, не то чтобы обсушиться, в отличие от конопатого, от весьма добротного кожушка которого, вывернутого мехом наружу, к концу разговора чуть ли не пар валил.

— Как, по–вашему, дело нынче сладилось? — поинтересовался воевода, которому надо было доложить обо всем князю, и первым посмотрел на Демида.

— Это ж только начало. Дальше видно будет, — ответил тот.

— А все ж? — спросил воевода, не удовлетворившись ответом.

— Думаю, Егор Тимофеевич, если так дело дальше пойдет, то к концу недели не управимся, — вздохнув, ответил Демид.

— А ты что думаешь? — спросил воевода у Самохи, который, словно не слушая разговора, внимательно разглядывал звезды.

— Ты, Демид, прав: это только начало. А начало, как я полагаю, не плохое. А посему, Егор Тимофеевич, надеюсь я, что дальше дело бойчее пойдет. Зачин есть. Кое‑что узнали. И немало. День, в крайнем случае, два с татями побеседуем, а там и за Кузьку приниматься можно.

Самоха не только опередил вопрос воеводы, которого интересовало, когда же тот возьмется за главного разбойника и можно будет доложить о результатах расследования князю, но, будто уловив сомнения собеседника, принялся за разъяснения:

— Мы ж пока ничего толком об этом Кузьке не знаем. Одни пересуды да сказки. А вот с его дружками поговорим, может, чего и удастся выпытать, тогда и с ним беседовать сподручнее станет.

«Не больно‑то наши разговоры на пытки походят. Навряд ли у мужиков, лесной жизнью закаленных, без кнута языки развяжутся», — подумал воевода, но вслух ничего не сказал.

— Страх наказания иногда почище самого наказания языки развязывает, он страшнее кнута бывает. А заговорят ли остальные ватажники али нет, это завтра видно будет, — продолжал тем временем Самоха и, потеребив седую бородку, повторил серьезно: — Начало‑то неплохое.

— Что ж, наслушались. Особенно ладно у отрока получилось, — усмехнулся воевода.

— А он и не отрок вовсе, — вдруг задумчиво произнес Демид и ощутил, как взгляды собеседников враз устремились на него. — Это я только сейчас понял. Давеча, перед тем как его Гринька увел, он к столу близко подошел, я тогда только глянул, а вот теперь его лицо передо мной словно въяве возникло. Не отрока лицо, а мужика, хоть и молодого. И не совсем голо: кое–где волос хилый пробился. Я одного такого как‑то давно видал, а среди татар, говорят, все такие. Только он к тому же ростом не вышел, а потому за отрока и сходит. Лицо небось потому не моет, чтоб за мальца принимали.

Воевода с Самохой переглянулись, и последний, уважительно глядя на Демида, сказал:

— Это ж надо, что углядел! Молодец, Демид. Сразу видать, глаз у тебя острый. — И, повернувшись к воеводе, который кивал согласно, заметил: — Верно, что мы до утра все отложили, а то, вишь, в сумерках какое дело проглядели. А я‑то все голову ломаю, как это отрок так ловко от каверзных вопросов уходит, ушлым вырос и умен не по годам, а тут вишь какое дело! Спасибо тебе, Демид, урок мне хороший преподал. Впредь зорче быть надобно, — и довольно рассмеялся.

Решив завтра начать допросы пораньше, на том и разошлись. Воевода предложил Самохе устроиться на ночлег в своей избе, где гостя ожидал скромный ужин, тот с радостью согласился. Проводив гостя и отдав распоряжения холопу, Егор Тимофеевич направил коня к княжеским палатам, обдумывая по дороге, что скажет Михаилу Ярославичу, как объяснит, почему все пока идет иначе, чем они условились с ним утром.

Однако особых объяснений не потребовалось: князь понял все с полуслова и действия одобрил. Воевода даже немного смутился, увидев такую сговорчивость. Он хорошо знал, что обычно в тех случаях, когда что‑либо выходило не по княжескому велению, Михаил Ярославич был недоволен и, лишь удостоверившись, что иначе поступить было нельзя, и нужный результат достигнут, менял гнев на милость, не забывая при этом строго отчитать провинившегося.

Михаил Ярославич даже поблагодарил воеводу за хорошую службу, весело потрепал его по плечу и, сославшись на позднее время и усталость, распрощался. Спускаясь по лестнице, воевода недоумевал по поводу такого удивительного поведения князя, но в конце концов решил, что хорошее расположение духа, в котором тот пребывал, объясняется вполне удачным походом и первыми результатами начавшегося по его приказу расследования.

12. Разборчивая невеста

На улице было уже совсем темно, когда тихонько скрипнула дверь и в небольшую горницу, освещенную лишь слабым огоньком лучины, горевшей в большом напольном шандале, вошла раскрасневшаяся Мария.

— Нагулялась? — устало спросила сидевшая за прялкой женщина. — Неужто дня тебе не хватает?

— Так днем работа не отпускает, — не глядя на мать, поспешно оправдалась девушка.

— Гляжу, не больно ты уработалась, раз на посиделки силы остались, — прозвучал хмурый голос.

— Ну, что вы, мама, меня упрекаете, будто сами молодой не были, — нежным голоском заговорила Мария, подошла к матери, обняла ее и, усевшись рядом на лавке, произнесла мечтательно: — Нам с Анюткой последние денечки на разговоры‑то остались. Вот уедет она в мужнину деревеньку, так не с кем будет и словом перемолвиться, тогда уж дома насижусь.

— Ой ли! — вздохнула мать и, поглядев на дочь, сделала попытку улыбнуться.

— Ну, вот опять вы не верите! А сами подумайте, куда ж тогда мне идти, почитай, никого из подружек не осталось, — ответила девушка.

— Ты, Марья, сама в том виновата, — проговорила мать, ловко подхватив веретено, — всех женихов отваживаешь, так немудрено и в девках засидеться.

— Что ж я могу поделать, коли не любы они мне, — сказала дочка и чему‑то улыбнулась.

— Ишь разборчивая! — усмехнулась мать. Она на мгновение оторвалась от своего занятия, искоса посмотрела на дочь, которую многие, как когда‑то и ее саму, называли красавицей. Ульяна вздохнула и, снова запустив веретено, заговорила: — Ты думаешь, Дуняшке твоей Прокша был люб? Али Глаше за вдовца с целым выводком ребятишек хотелось идти? Скажешь, что теперь Анютке в дальние починки больно охота ехать! Как бы не так, деточка! Время их пришло, вот родительский дом и покидают. Девичий век короток. Не успела оглянуться, как все молодцы, от которых ты нос воротила, себе нестроптивых девок нашли, семьями обзавелись, детишек растят, а вокруг тебя и не крутится уж никто, сватов не шлет. Вот тогда и пойдешь за первого, кто в ворота постучится.

— Помяните мое слово, не будет того, мама! — с обидой проговорила девушка. — Вас послушать, так мне за Гришку конопатого уцепиться надо, али жалеете, что за Тимофея меня в прошлый год не отдали? Почитай, всему посаду слышно, как жена его орет, когда он ее смертным боем бьет.

— Вот я и говорю, что разборчива ты, — опять вздохнула Ульяна. — А Тимофею ты сильно по сердцу пришлась. Отец вон до сих пор вспоминает, как он к нему приходил, какие слова хорошие говорил, как жалеть тебя обещал…

— А потом бы я на улицу из‑за побоев выйти не могла, — перебила дочь, недовольная напоминанием о расстроившейся из‑за нее помолвке с сыном одного из самых зажиточных в посаде мужиков, который, как утверждала молва, знался с самим посадником.

— Дуреха. Он наверняка тебя бы и пальцем не тронул. Разодел бы тебя, боярыней бы ходила. Как смотрел‑то он на тебя, как смотрел! Дышать рядом боялся, — мечтательно проговорила мать, глядя куда‑то в потолок. — А теперь он, может, на той несчастной вымещает свою злость, которой ты и есть виновница.

Мария ничего не ответила, боясь признаться себе в том, что мать, наверное, была в чем‑то права. Отец Марии до сих пор упрекал дочь в неуживчивости и строптивости.

Юшко, занимавшийся отделкой кож и изготовлением из них всяких нужных в любом хозяйстве вещей, вел дела с дядей Тимофея, зажиточным кожемякой, имевшим нескольких работников. Относился Юшко к отцу Тимофея с великим почтением, вероятно, надеялся, что с помощью новой родни сможет и сам стать побогаче. Планы отца расстроила его любимая дочь, и как он ни хотел, а забыть об этом не мог.

Самой Марии тоже делалось не по себе при одном воспоминании о том дне, когда отец Тимофея со сватами явился к ним в дом. Вместо того чтобы тихо дожидаться своей участи, она, нарушив издревле заведенный порядок, предстала перед гостями и с несвойственной для себя злостью объявила им, что даже под страхом смерти не пойдет за Тимофея.

Ни в ту пору, ни теперь объяснить, чем уж так ей не угодил этот русобородый высоколобый крепыш, она и сама толком не могла. Помнила, что тогда будто во сне была, сквозь выступившие слезы видела, как сваты поднялись и ушли, а один из них, задержавшись в дверях, холодно сказал ее отцу, что тот плохо воспитал дочь и что по ней, видно, розги мало хаживали.

Отец тогда сильно выпорол непослушную, ругая себя за то, что дал своей любимице слишком много воли, проклиная тот день, когда клятвенно пообещал ей не выдавать замуж без ее согласия. Некоторое время после случившегося он даже не разговаривал с дочерью, которая со слов матери знала, что многие их знакомые советуют отцу поскорее избавиться от опозорившей его своим поведением дочери и выдать ее за первого встречного. Однако Юшко хоть и ходил злой, и дольше обычного задерживался в своей лавчонке, но от данного ей слова все‑таки не отступился. Даже теперь, когда долговязый, неуклюжий сын одного из отцовских друзей стал проявлять интерес к Марии и все чаще заговаривал о женитьбе, Юшко, исподлобья поглядев на дочь, без всякой надежды в голосе лишь однажды спросил: «Ну, что скажешь? Опять тебе не пара?» Ее ответ его совсем не удивил, отец только вздохнул тяжело и больше с расспросами не приставал.

Некоторое время в горнице царило молчание. Мать разобрала спутавшуюся кудель, привычно крутанула веретено и только после того, как меж пальцев снова заструилась тонкая нить, посмотрела на дочь. Та сидела, сложив руки на коленях, и смотрела каким‑то отрешенным взглядом куда‑то в угол, по лицу ее блуждала странная улыбка.

— Что ж, у Нютки все сговорено али как? — поинтересовалась Ульяна, хотя ответ на свой вопрос знала и лишь хотела вернуть дочь из ее странного состояния.

— Сговорено, — ответила та не сразу, все еще продолжая загадочно улыбаться.

— И когда же свадьбу играть будут? Скоро ли? — не унималась мать.

— После поста, — прозвучал тихий голос. Мария вздохнула, провела ладонью по лицу, словно умылась после сна, и заговорила привычно деловито: — Думали на Масленой гулять, но что‑то не сладилось, так теперь вот после Великого поста решили.

— А ты говоришь: «денечки последние», — передразнила Ульяна дочку. — Эвон сколько тех денечков!

— Это так только кажется, что много. Они знаешь как быстро проходят, — серьезно сказала та.

— Не тебе, Марья, о том говорить! Доживешь до моих лет, уж не дни, а месяцы и годы один за другим пролетать будут, словно короткий день, — снова вздохнула Ульяна. — Ладно уж, что разговоры разговаривать, проголодалась небось? Там в печи я тебе блинков оставила.

— Да я у Анютки угощалась. Мать ее за стол усадила, — пояснила Мария.

— Ну, смотри, как знаешь. Раз трапезничала, тогда отправляйся почивать, только смотри, бабку не разбуди.

— А ты как?

— Я сейчас опару, что для хлеба поставила, проверю и тоже на покой, — проговорила мать, аккуратно кладя веретено в берестяное лукошко, бока которого были искусно разрисованы диковинными цветами.

Мария тихонько проскользнула в крохотную каморку, где на лавке, примыкавшей к печи, похрапывала бабушка, сняла верхнюю рубаху и устроилась у противоположной стенки на своем месте.

Девушка свернулась калачиком под старым лоскутным одеялом и, подложив под щеку ладонь, которой еще сегодня днем касалась Его рука, почти сразу уснула. Она счастливо улыбалась во сне, предвкушая, что скоро в ее жизни должно произойти нечто особенное и обязательно хорошее.

Еще было темно, когда ее сон нарушил громкий бабушкин кашель. Перед девичьими глазами будто наяву стояли призрачные видения, с которыми так не хотелось расставаться, но уже было слышно, как за тонкой перегородкой мать начала растапливать печь, и Мария потянулась сладко, а потом, вздохнув, стала одеваться, чтобы помочь матери управиться с хозяйственными заботами.

Солнце пока и не думало показываться на небосклоне, и маленькое окошко, смотревшее на задний двор, было еще черным–черно, но новый, полный хлопот день уже начался.

В покоях московского князя в эту пору было совсем тихо. Здесь люди тоже встречали новый день, топили печи, ставили хлеб, готовили разные кушанья, которые положено подавать на утреннюю трапезу к княжескому столу, но даже малейший шум, производимый работниками, не проникал в опочивальню Михаила Ярославича. По издревле заведенному порядку никто не мог нарушить сна князя. Разве случится что‑нибудь из ряда вон выходящее, но неужели может стрястись что‑то подобное в этом маленьком, словно погруженном в дремоту, Московском княжестве?

Наверняка князь еще почивал, когда воевода с Самохой, быстро поев, направились к уже знакомой избе, где их поджидал Демид. Был он, как всегда, бодр, правда, озабоченное выражение, кажется, так со вчерашнего дня и не покидало его лица, видимо надолго согнав добродушную улыбку.

После приветствий прошли в избу. Воевода, которого в последние дни временами начинал бить озноб, с удовлетворением заметил, что в избе вновь было жарко натоплено, однако от тяжелого запаха, который накануне так им досаждал, не осталось и следа.

Миролюбиво балагуря, перекидываясь ничего не значащими фразами, они неспешно расселись по облюбованным вчера местам и словно сразу превратились в других людей. Егор Тимофеевич, неожиданно ощутив в себе эту перемену, мельком глянув на Демида, заметил, что и сотник приосанился и стал важнее. «Эвон что заботы с людьми способны сотворить. Восседаем будто бояре именитые на совете у великого князя», — усмехнувшись, подумал воевода и, отогнав посторонние мысли, спросил у сотоварищей как можно бодрее:

— Ну, что, начнем наше дело?

— Раньше начнем, может, управимся поскорее, — поддержал его Демид.

— Эх, Демидушка, твоими устами да мед пить! Как бы не заночевать тута, — ответил воевода.

— Это ты точно подметил, Егор Тимофеевич, денек сегодня у нас, вправду, длинным быть обещает, — сказал Самоха и обратился к стоящему в дверном проему стражнику: — Давай‑ка, дружок, веди‑ка из поруба любого, на кого твой взгляд упадет. Нынче выбирать не будем.

После ночи, проведенной в холодном порубе, бывшие ватажники хоть и страшились допросов, но с заметным удовольствием входили в теплое помещение. Там, как они знали от своих товарищей, пока никого не подвергли истязаниям, для которых в избе, кажется, и не было ничего приготовлено. Разговоров никто из оказавшихся в плену не опасался, тем более каждый считал, что особо тяжких проступков за ним не водится.

То ли от желания выгородить себя, то ли разомлев в тепле и желая отсрочить возвращение в холодный поруб, пленные говорили почти без умолку и даже, не ожидая вопросов, кажется, рассказывали все, что знали о других, лишь вынужденно добавляли кое‑что и о себе. Картина из их рассказов складывалась удивительная: выходило, что каждый только лишь свое не отдавал людям, которых ограбили другие ватажники.

При упоминании о Кузьке Косом многие заметно мрачнели, некоторые начинали отвечать на вопросы с явной неохотой, но были и такие, кто едва ли не слезу пускали и благодарили князя и его дружинников за спасение от этого страшного душегуба, из‑за которого они под страхом неминуемой расправы не могли покинуть ватагу. Что это на самом деле так, сомневаться не приходилось: несколько пленных, среди которых были мужики явно не из слабого десятка, со слезами на глазах рассказывали о подобных расправах с теми, кто чем‑то не угодил главарю.

После полудня воевода предложил немного передохнуть, размять косточки и отдышаться на свежем воздухе. Все поддержали его предложение и, оставив душную избу, вышли из полусумрака на двор, залитый ярким солнцем.

— Смотри‑ка, совсем по–весеннему светит! И небо такое голубое да чистое! — с удивлением заметил воевода и потянулся. — Да, весна, по всему видно, не за горами…

Он еще никак не мог решить, следует ли ему сейчас отправляться к князю или сделать это ближе к вечеру. Из состоявшегося накануне разговора воевода так и не понял, когда князь захочет уделить ему время, чтобы послушать о допросах подробнее. И чем больше он думал об этом, тем больше его одолевали тревожные мысли, уж не охладел ли князь по какой‑то ему пока неизвестной причине ко всему этому делу. В тот самый миг, когда воевода уже готов был сделать неутешительный для князя вывод, за его спиной послышался конский топот, и, оглянувшись, Егор Тимофеевич увидел, как к ним быстро приближается сам Михаил Ярославич.

Резко осадив коня у самой избы, князь, не покидая седла, весело всех приветствовал, а потом обратился к воеводе:

— Как дело, Егор Тимофеевич? Продвигается ли?

— А как же! Есть, княже, о чем тебе поведать, — довольный, что ошибся в своих выводах, широко улыбаясь, ответил воевода.

— Вот и хорошо, — так же улыбнувшись, сказал князь. Он посмотрел на голубое небо и решительно проговорил: — Хотел и я вместе с вами чуток ватажников послушать, да что‑то неохота мне в избе сиднем сидеть, когда вокруг такая благодать! — Увидев улыбки на лицах слушателей, Михаил Ярославич сделал строгое лицо и серьезным тоном добавил: — А вам, бедолагам, рано пока радоваться. С вас особый спрос будет. Вам отчет передо мной держать. Так что трудитесь. Бог вам в помощь.

— Разве мы того не понимаем, Михаил Ярославич? Знаем, что мы людишки подневольные, — скорчив жалостливую гримасу, проговорил Демид.

— Ишь какой насмешник! «Подневольный»! — хохотнул князь и, снова посерьезнев, повернулся к Самохе: — Заберу‑ка я у вас на время Егора Тимофеича. Думаю, управитесь пока и без него. А вечерком жду вас троих у себя, обсудить все надобно. Расскажете, что вызнать удалось. Есть ли мужики дельные, которых как я обещал, к работе можно приспособить. Подумайте, когда с этим самым Косым разговор вести сподручнее будет.

Воевода тем временем уже взобрался на коня, которого к нему, едва услышав слова князя, подвел холоп. Князь, увидев, что спутник готов следовать за ним, легонько ударил пятками коня и уже на ходу простился с Демидом и Самохой. Те еще некоторое время постояли на крыльце, посмотрели вслед быстро удаляющемуся князю, которого теперь, помимо двух гридей, conpoвождал воевода, а потом, негромко переговариваясь, отправились выполнять порученную Михаилом Ярославичем непростую работу.

— Доволен помощником? — спросил князь у воеводы, когда они отъехали от избы.

— Жаловаться грех, — ответил тот, усмехнувшись.

От князя не укрылась эта усмешка, и он, поглядев на спутника, поинтересовался:

— Так, значит, все‑таки можно пожаловаться?

— Да нет. Это я так, — начал оправдываться воевода.

— Что‑то я тебя не пойму. Говори‑ка все, как есть, начистоту! — приказал князь, сдерживая коня, который явно неохотно перешел на шаг, демонстративно изогнул свою лоснящуюся черную шею, будто хотел посмотреть на хозяина.

Даже не видя взгляда темных влажный глаз Ворона, но словно ощутив немой укор своего горячего молодого скакуна, князь ласково похлопал его по холке и повернулся к воеводе.

— Собственно, поведать я тебе, княже, могу нынче лишь немногое, — начал тот. — И жаловаться мне вроде не на что. Я ведь, как мы с тобой уговаривались, лишь видоком в этом деле. Сижу–посиживаю, посматриваю да на ус мотаю.

— Ой ли? Я ж тебя, Тимофеич, знаю, — проговорил князь, прищурившись.

— Слово–два скажу, а как же без этого? — хитро улыбаясь, ответил воевода.

— Ладно уж. Ты на вопрос отвечай, — перебил его Михаил Ярославич.

— Так ты сам мне объясниться не даешь, — позволил заметить воевода, поняв, что князь готов его выслушать. — Я, князь, вправду там лишь аки видок. Самоха допрос ведет. И мне видится, неплохо с тем справляется. Уж не знаю, то ли ватажники нам такие болтливые в плен попались, али он им как‑то языки развязывает.

— А что ж Демид?

— Он пока сноровки набирается. Дело‑то незнаемое для воина. Ему в бою мечом орудовать привычнее, нежели супротивников пытати, к этому, как известно, мало у кого сердце лежит. Здесь же не иноземцы, не басурмане, а ведь какие–никакие, а все ж наши людишки. Однако Демид хоть и мало говорит, да с толком. Вот что главное! А уж глаз у него! Усмотрел, что отрок, который, как нам у других выведать довелось, в прихвостнях ходил у Кузьки, соглядатаем первым у него был, совсем и не отрок! — сказал воевода с едва скрываемой гордостью в голосе.

— Это как? — удивился князь.

— Мал ростом, да не отрок! К тому ж и лицом больно грязен, потому мы и не углядели. Да, по чести сказать, особо и не приглядывались. А Демид, вишь, глазастым оказался.

Воевода рассказал о том, что насторожило сотника в поведении пленного «отрока», сообщил вкратце и о разговоре с другими ватажниками. Князь его внимательно слушал, едва перебирая поводья и лишь изредка поглядывая по сторонам. Увидев впереди тесовые ворота усадьбы посадника, Михаил Ярославич прервал увлекшегося рассказчика:

— Заглянем‑ка к Василию Алексичу! Уважить надо старика. А потом уж к своим подопечным сможешь отправиться.

Собеседник кивнул согласно.

— Надо ли ему все, что вызнали, говорить? — спросил он.

— А ты как думаешь? — поинтересовался князь.

— Думаю, что утаивать от него ничего не стоит, — твердо сказал воевода.

— Вот и я так мыслю, — сказал князь и дал знак дружинникам.

Один из них приблизился к воротам, но тут створки словно сами собой распахнулись, чтобы важные гости смогли проехать на широкий двор, где под навесом у коновязи воевода заметил лошадь, принадлежащую Васильку. Князь тоже обратил на нее внимание.

— Вот и сотник здесь, — скрывая улыбку в усах, проговорил он и тут же повернул голову, услышав топот, донесшийся со стороны лестницы.

Темка так спешил встретить прибывших, что не смог устоять на ногах. Он, тихо кряхтя, встал, потер сильно ушибленное колено и, прихрамывая, подошел к гостям, согнулся в глубоком поклоне.

Следом, степенно ступая по лестнице, спустилась Анастасия Петровна, за которой мелькала мальчишеская фигурка. Жена посадника остановилась на крылечке и, не без робости посмотрев на князя, предложила гостям пройти в горницу. Мягкий ее голос успокаивал и настраивал на миролюбивый лад, словно обволакивал.

Князь поблагодарил хозяйку за приглашение и, ловко спрыгнув с коня, вступил на крыльцо. Женщина чуть отошла в сторону, пропуская гостей вперед, посторонился и Федор, прижавшись к бревенчатой стене, но Михаил Ярославич, который давно заметил сына посадника и чувствовал на себе его восхищенный взгляд, протянул к ребенку руку, положил ладонь ему на плечо и, что‑то тихо сказав ему, стал вместе с ним подниматься в покои.

На пороге горницы князя встретил Василько. Румяное лицо его светилось счастьем. Михаил Ярославич ни мгновения не сомневался, что радость сотника вызвана не их появлением, а причина ее — в дочке посадника. Девушка стояла рядом с отцом, который, увидев на пороге князя, привстал со своего места и сделал попытку склонить голову. Лицо его при этом на миг исказилось от боли, но посадник, решив, что никто этого не заметил, сразу растянул губы в широкой улыбке. От Михаила Ярославича эта гримаса, вызванная болью, не укрылась, как не осталось не замечено им и то, что с прошлого раза дочка Василия Алексича заметно повеселела, а тонкое лицо ее, прежде почти мертвенно-бледное, теперь украшал нежный румянец.

— Вот, Василь Алексич, пришли навестить тебя, а Егор Тимофеевич и отчет тебе даст, — проговорил князь, по–доброму улыбаясь. — Думаю, тебе любопытно будет послушать.

— Спаси тебя Бог, Михаил Ярославич, за то, что калеку не забываешь, — проговорил каким‑то дрожащим голосом посадник, едва сдерживаясь, чтобы не прослезиться.

— Это кто ж калека? Не ты ли? — изобразив на лице удивление, спросил князь и строго проговорил: — Чтобы я впредь ни о каких калеках не слыхивал! Кто из воинов хоть раз ранен не был? Я о таких чтой‑то не слыхивал. Может, ты, Егор Тимофеевич, таких знаешь? — обратился он к воеводе, который, сразу поняв князя, отрицательно повел головой. — Ежели каждый, кто ранение получил, калекой себя будет считать, это кто же тогда дела‑то делать будет? А? Что ответишь, посадник?

— Не суди, княже, к слову пришлось, — проговорил тот смущенно.

— Ладно уж. На первый раз прощу, но чтоб больше так не говорил, а то буду считать, что ты от работы отлыниваешь! — строго выговаривал князь, глядя в лицо посадника, который, судя по его поведению, был и смущен, и растроган такими словами и вниманием к нему.

Как только гости уселись на широкую, гладко выстроганную лавку, опередив мужа, который открыл рот, чтобы что‑то сказать, хозяйка, слегка поклонившись, будто извиняясь за то, что встревает в важный разговор, но вместе с тем весьма решительно произнесла:

— Рады мы с Василием Алексичем, вас, гости дорогие, к трапезе пригласить, попотчевать от всего сердца.

— Да–да. Михаил Ярославич, в самый раз вы с Егором Тимофеевичем к столу угодили, — поспешно заговорил посадник и, увидев, как гости, не ожидавшие такого поворота событий, обменялись взглядами, еще не решив, принимать ли это приглашение, продолжи настойчивее: — Вы же сами обещались. В кои‑то веки соберетесь. Все дела да случаи, а тут как раз у хозяйки моей угощение готово.

Князь, хорошо понимая, что все ждут его слова, обвел горницу задумчивым взглядом и решил, что и в самом деле можно подкрепиться: в свои палаты он намерен вернуться не скоро, да и воеводе не годится на пустой желудок за дело браться.

— Что ж, быть по–вашему, — махнул он рукой и улыбнулся хозяйке, которая вся вытянулась, ожидая, что скажет такой важный гость.

— Вот и ладно, — произнесла она тихо, на мгновение склонила голову и, выпрямившись, с довольным лицом быстро вышла за дверь.

Следом за матерью проскользнула и Вера, а через мгновение уже вошла с белоснежной камчатной скатертью, которой тут же накрыла широкие, плотно пригнанные доски стола.

— Вот ведь, княже, мы с тобой не думали, не гадали и на пир попали, — проговорил воевода, демонстративно почесал затылок, усмехнулся. — Экая напасть.

— Какая ж это напасть, Егор Тимофеевич? Тебе ли о том говорить. Побойся Бога! Ты ж мне сколько раз обещал, что хлеба, соли в моем доме отведаешь, а все мимо ездишь, а коли заглянешь, так и то на бегу, меж делом. Все спешишь куда‑то, — с шутливой обидой в голосе ответил на сетование воеводы посадник.

— Видишь, Василь Алексич, не случилось бы счастья, да несчастье помогло, — примирительно сказал князь.

Он понял, что теперь уж им будет не до серьезных разговоров, и, почувствовав за шутливыми словами посадника хорошо скрываемую обиду, поддержал своего воеводу в этой вроде бы несерьезной перепалке.

— Ты уж на нас обиды не держи, — сказал он, — сам ведь знаешь — хлопот что у меня, что у Егора Тимофеевича полон рот, потому и за столом некогда нам рассиживаться. А то, что ты хозяин хлебосольный и потчевать умеешь, мы еще в первый день, как в Москву прибыли, поняли, да и потом мы у тебя так наугощались, что еле до палат добрались.

Посадник еще не успел ничего ответить, лишь довольно улыбался, услышав от князя добрые слова о себе, как в горницу вошла Анастасия Петровна. Она внесла большое блюдо, на котором высилась стопа блинов, быстро поставила на стол и тут же вышла, а через миг вернулась с другим, на нем тоже были блины. Вера тоже несколько раз порхала от стола к двери, и через несколько мгновений скатерть уже была заставлена блюдами с блинами, разными плошками, корчажками и сулейками. В довершение холоп внес тяжелую братину. Уцепившись за ее край, покачивались в такт его шагам небольшие черпальца, глухо постукивали о пузатые бока посудины.

Гости с некоторым удивлением и даже восхищением взирали на действо, а хозяин с нескрываемым удовольствием наблюдал за их лицами. Все это движение, запахи, которыми наполнилась горница, совершенно не давали сосредоточиться на разговоре, и мужская беседа как‑то сама собой иссякла.

Водрузив расписной глиняный кувшин с квасом, которому едва было найдено место между блюдами, хозяйка посмотрела критически на разносолы и, удостоверившись, что, кажется, ничего не забыто, произнесла своим мягким завораживающим голосом: «Кушайте, гости дорогие». Она повернулась, чтобы покинуть горницу, но князь остановил ее.

— Нет, милая Настасья Петровна, так не годится! — сказал он очень строго. — Мы, чай, не на дружинной трапезе, а в дом к другу своему пришли, за семейным столом посидеть. А что ж за семейный стол ежели хозяйки с детьми за ним места нет? Прав я, Егор Тимофеевич?

— Прав, княже! — подтвердил с готовностью воевода, про себя оценив по достоинству сказанное князем.

Жена посадника стояла в нерешительности у двери, удивленно смотрела то на князя, то на мужа, не зная, что ей делать, но гость за нее все решил.

— Поспешай‑ка к столу, хозяйка, да детишек не забудь с собой усадить! — сказал он строго и повторил опять: — Поспешай, а то блины остынут!

— И Петра? — все еще недоумевая, спросила женщина.

— А как же без него, — усмехнувшись чему‑то, ответил князь.

Она вышла за дверь и у дальней стены, под небольшим оконцем, через которое в сени лился солнечный свет, увидела своих сыновей. Они сидели на большом сундуке, словно нахохлившиеся птицы, и с каким‑то презрением наблюдали за суетой, царившей вокруг. Мать позвала их, и они нехотя покинули свой «насест».

— Вас за стол зовут, — сообщила она детям и с удивлением увидела, как равнодушное, слегка презрительное выражение на их лицах сменилось восторгом, смешанным со страхом. — Смотрите, нас с отцом не опозорьте, — сказала она мягко и легко провела теплой ладонью по их головам, то ли поправила разметавшиеся волосы, то ли погладила.

Открыв дверь, она пропустила детей вперед, немного подтолкнув замешкавшегося Петра, и потом, взяв его за пухлую руку, повела к столу, думая, что хоть и не по порядку это — с гостями за стол детей сажать, — но раз того сам князь хочет, значит, так тому и быть.

— Вот и ладно, — сказал довольный своей затеей князь.

Застолье потекло своим чередом. Гости нахваливали стряпню. Хозяйка смущенно улыбалась, опустив глаза, говорила, что без дочкиной помощи ей бы не управиться. Вера краснела и бледнела от внимания, к ней обращенного, и почти не притрагивалась к еде. Посадник тоже не столько ел, сколько наблюдал за детьми, но они вели себя достойно, и Василий Алексич, немного успокоившись, активно включился в общий разговор.

Федор поначалу тоже смущался, но потом голод взял свое, и он, краем уха прислушиваясь к беседе взрослых, принялся за еду. Один Петр, которого мать усадила рядом с собой, поерзал, устраиваясь на сложенном в несколько раз старом полавочнике, и сразу же потянулся к своим любимым гречневым блинам. Вскоре он так увлекся, что уже совсем не обращал внимания на сидевших за столом важных гостей, с удовольствием ел, пока его взгляд не остановился на серьезном лице старшего брата, которого отец посадил рядом с собой.

Взяв теплый масленый блин, Петр некоторое время с интересом рассматривал его, затем потянул ко рту, откусил кусок, другой, третий. Хитро поглядывая на брата, мальчик развернул блин, посмотрел на него и, кажется, остался вполне доволен увиденным. Федор обратил внимание на какое‑то странное поведение малыша и, оторвавшись от еды, уставился на него. Сделал он это как раз вовремя: Петр, перехватив взгляд брата, приложил блин к своему лицу и тихонько захихикал.

Зрелище было настолько уморительным, что Федор, забыв о гостях, в присутствии которых следовало вести себя подобающим образом, рассмеялся.

Этот звонкий смех привлек всеобщее внимание. Мать, которой то и дело приходилось отвечать на какие‑то вопросы гостей, вспомнив о том, что совсем забыла о своей обязанности присматривать за детьми, тут же строго уставилась на старшего сына, не понимая, чем вызван его смех.

Посадник вместе со всеми оторвался от враз пресекшейся беседы и почему‑то первым делом посмотрел не на Федора, которому никак не удавалось справиться с разобравшим его смехом, а на своего младшего отпрыска. На его лице отец увидел блин, который мальчик прижимал ладонями. Сквозь прокушенные в блине дыры смотрели лукавые глаза, а высунутый наружу розовый язычок довершал картину. Отец замер в смятении, не зная, как ему сейчас следует поступить, и уже решил, что надо наказать проказника, но в этот момент горницу наполнил хохот. Смеялись и князь, и воевода, и сотник. Словно очнувшись, рассмеялся и сам посадник.

Нахохотавшись вволю, князь вытер глаза, на которых от смеха выступили слезы, и сказал, улыбаясь:

— А ты, Настасья, не хотела таких весельчаков за стол сажать. Вот ведь уморил!

— А по мне, так его наказать надо было бы, — едва скрывая улыбку, строго проговорил посадник, глядя на сына.

Тот, занятый своим делом, кажется, не услышал ни похвалы князя, ни грозных слов отца. Петр остался доволен своей затеей и, теперь не обращая внимания на слова взрослых, сложил вчетверо снятый с лица блин, обмакнул его в стоящую рядом плошку со сметаной и откусил большой кусок. В горнице снова зазвучал беззаботный смех князя. Чумазое лицо малыша, с отпечатавшимися на нем темными следами от жареного блина, теперь украсили широкие белые сметанные усы, которые Петр, как ни силился, но не мог слизать. Вконец отчаявшись, он вытер губы остатком блина и, с трудом запихнув его в рот, с немой мольбой уставился на мать. Она, негодуя в душе, поспешно протянула сыну чашу с молоком, а когда наконец он проглотил блин и, довольный собой, посмотрел на нее, Настасья Петровна принялась вытирать полотенцем чумазое лицо ребенка, что‑то шепнув ему на ухо. От ее слов он сразу густо покраснел и пригнул голову к самому столу, лишь мельком осмотрев озорным взглядом всех находящихся в горнице.

«Ишь проказник какой, — подумал воевода, заметив этот взгляд, и, посмотрев на хозяйку, понял: — Кажется, не избежать ему наказания».

Словно прочитав мысли воеводы, князь, который был сегодня удивительно миролюбив и на редкость смешлив, проговорил, улыбаясь:

— Пора и к делам нашим возвращаться. Егор Тимофеевич тебе обо всем, что известно нам стало, поведает коротко, ты его уж нынче долго не держи. А Василько, не обессудь, я с собой заберу. — Князь снова улыбнулся, искоса посмотрев на разрумянившуюся дочку посадника, и, переведя взгляд на ее отца, сказал: — Напоследок хочу, чтобы подняли мы наши чарки за продолжателей рода твоего, Василий Алексич. Чтоб радовали дети тебя, росли крепкими да умными. — Осушив чашу с медом, он поставил ее на стол и поднялся с лавки.

За ним следом встали из‑за стола воевода и сотник, которому по приказу Михаила Ярославича тоже надлежало присутствовать на допросах ватажников.

— Спасибо вам, хозяева, за угощение! — поблагодарил князь и в сопровождении сотника направился к выходу.

За воротами князь повернул своего коня в сторону посада, где, как он надеялся, снова сможет увидеть свою зазнобу. Солнце уже сместилось с самой высокой точки на небосклоне, но светило так же ярко и беззаботно.

У Марии с утра все пошло наперекосяк. Солнце светило ярко, звало на улицу, а она все не могла разделаться с домашними хлопотами, мать наказывала сделать то одно, то другое. Наконец, разделавшись со всеми поручениями, она уже собралась навестить подружку, но Ульяна снова остановила ее в дверях, строго сказав, что сегодня отец задержится в лавке и дочери надо будет отнести ему еду.

— А что брат? — вспыхнув, спросила Мария и с укором посмотрела на мать.

— Ты с ним и пойдешь, — спокойно ответила Ульяна.

— Один ведь он ходил, — не унималась дочь.

— Что с тобой, Марья? — удивленно подняла брови мать. — Али забыла, что уговор у нас был. Сама знаешь, на гуляния народ в Москву понаехал, потом и отец допоздна в лавке сидит. Мальца в эту пору негоже одного на торг пускать. Чужаков нынче много, всяк его обидеть может.

— Что ж я, за охрану Илье быть должна? Может быть, мне еще в брони облачиться? — недовольно говорила Мария, исподлобья глядя на мать, уже понимая, что от нового поручения отвертеться не удастся.

— Разговорилась ты больно! Не пойму только в чем причина, — сказала та и внимательно посмотрела на раскрасневшуюся сердитую девушку. — Неужто гулять опять собралась?

— С кем же мне гулять? — резко ответила она. — Я ж тебе еще вчера говорила, что Нютку из дому тепереча не выпускают. Все наше с ней гулянье — у ихних ворот, да и то под присмотром ее бабки.

— Оно и верно, — спокойно сказала мать. — Ей теперь не до гулянья. Нечего и тебе одной на торг шастать.

— Раньше можно было, а теперь нельзя вдруг стало, — пробурчала под нос Мария.

— Будто не знаешь почему! — возмутилась Ульяна, которая никак не могла понять, по какой причине Мария неожиданно стала такой несговорчивой и противится тому, что всегда делала без всяких пререканий. Она уставилась на дочь и строго произнесла: — Я тебе уж не раз говорила, что скоро тебе останется одна дорога — в монастырь. Все подружки твои — мужние жены, а ты, видать, боярина ждешь! Их то, доченька, на всех не хватает, да не больно‑то они по посадам разъезжают. Так что не пререкайся, хочешь али нет, а придется тебе с братом на торг идти. Радуйся, что хоть он в провожатые дан, а то с бабкой его отправлю, а для тебя дело и в избе найдется. Раз тебе на люди не охота показываться.

— Ладно, мама, не сердитесь, — почти прошептала Мария, подскочила к матери, обняла ее и потом быстро выскочила в сени.

«Что‑то с девкой неладное творится, — подумала Ульяна, взглядом проводив дочь, — в самом деле, одна–одинешенька остается. Вот Анюта уедет, совсем загрустит, не с кем словом будет перекинуться, не кем по посаду пройти. А во всем сама виновата. Упрямая. Вся в отца. Ежели что надумала, так хоть кол на голове теши, со своего не сойдет. Эх, что за девка. Какая же ее участь ждет, как жизнь ее сложится? С таким‑то норовом!» Мать вздохнула и принялась складывать в корзинку приготовленный для мужа обед.

Мария тем временем выбежала в сени и спряталась там в самый темный угол, присела на краешек старого короба, тихо всхлипнула. Ей было обидно, что мать ни с того ни сего стала так с ней строга и совсем замучила какими‑то неважными делами, которые вполне можно было отложить на потом. «И пол‑то я не так мету, и половики плохо выбила, — вспоминала свои обиды девушка, вытирая слезы, которые все текли и текли по щекам. — Это надо ж, я, оказывается, радоваться должна, что с Ильюшей мне позволено на люди выйти! Ишь чего удумала!» У Марии это последние слова матери, которые вдруг пришли ей на память, вызвали прилив злости, отчего слезы утихли, и сердитая ухмылка исказила красивое девичье лицо. Она пригладила растрепавшиеся волосы, встала и, шепча под нос какие‑то угрозы, неспешно пошла к горнице.

Мать уже собрала корзинку, в самую последнюю очередь вытащив из печи небольшой горшок, бережно укутала его в тряпицу и передала корзинку дочери. Та без особого энтузиазма взяла ее и, кликнув младшего брата, который тут же явился на зов, направилась к выходу.

Она шла по улице таким быстрым шагом, что Илья еле–еле успевал за ней. Ведь ему по пути надо было еще успеть прихватить с обочины пригоршню снега, чтобы слепить снежок и потом, прицелившись, запустить в чьи‑нибудь ворота или постараться угодить в легкомысленно оставленную на колу глиняную крынку. Однако ничего этого ему сделать не удавалось, он даже попросил сестру идти хоть немного помедленнее, но она лишь оглянулась и сердито сказала: «Ты кашу горячую любишь? Вот и отец тоже!» Смирившись, Илья зашагал быстрее, оставив мысли о своих развлечениях, думая теперь только о том, почему сестра так неприветлива с ним и молчит всю дорогу. Сам он ни в чем перед ней не провинился, да и мать вроде Марью не ругала, значит, сестра злится по другому поводу, наверняка все из‑за того, что подружка ее совсем скоро выходит замуж, а она так и не отыскала суженого. Найдя это единственное для себя объяснение, мальчик, который не раз слышал, как взрослые говорили о несговорчивости сестры, успокоился и, догнав ее, взял за руку, что, по его разумению, должно было выражать полную поддержку.

Никто из тех, кого прочили Марье в мужья, Илье почему‑то не нравился. А при одном воспоминании о Тимофее у мальчика само собой загорелось ухо, которое сынок местного богатея однажды очень больно крутанул. Случилось все из‑за того, что Илья, увидев Тимофея, направлявшегося к их воротам, кинулся ему навстречу, да по неосторожности наступил своей грязной голой ступней на сафьяновый сапог гостя. Потерев ухо, Илья еще сильнее сжал руку сестры и совсем по–взрослому вздохнул.

Девушка, правда, внимания на это не обратила, поскольку думала только о том, удастся ли ей сегодня увидеться с князем, и очень надеялась, что он снова окажется у ворот их дома. Именно поэтому она так спешила к отцу, хотела как можно скорее вернуться домой, чтобы, не дай Бог, не пропустить такой долгожданной встречи.

Пройдя по заполненной людьми торговой площади, Мария и Илья добрались до отцовской лавки. Юшко как раз торговался с каким‑то сухощавым немолодым мужиком, со знанием дела рассматривавшим разложенный перед ним товар. Наконец, выбрав что‑то, довольный приобретением, мужик отошел, и только после этого Юшко обратил внимание на дочь и сына.

— Проходите‑ка в лавку, нечего на морозе стоять, — устало проговорил он, сгребая товар с прилавка.

Дети послушно последовали за отцом, друг за другом прошли в небольшую каморку, прикрыв за собой узкую дверь. В каморке было так же холодно, как и снаружи, тонкие дощатые стенки были почти сплошь покрыты толстым слоем инея.

«Что здесь, что там — везде мороз. Хорошо хоть ветра под крышей нет, только все равно из всех щелей дует», — подумала с горечью Мария и как‑то совсем по–бабьи с тоской посмотрела на отца. Он уже вытащил из корзинки закутанный в тряпку горшок, но не спешил отведать его содержимое. Юшко сначала попытался согреть озябшие руки и лишь потом, прижав теплый горшок к груди, принялся за еду, спеша разделаться с вязкой кашей с жареным луком и грибами, пока она еще не остыла.

Марья привычно поглядывала на убогое убранство отцовской лавки. В теплую пору он проводил здесь большую часть дня, пока солнце не заходило, а с наступлением холодов чаще работал дома, отправляясь сюда лишь по торговым дням. А уж по праздничным дням, когда в город съезжалось много народу, отец, не обращая внимания ни на жару, ни на мороз, пропадал в лавке допоздна, поджидая покупателей.

Возвратив быстро опустевший горшок дочери, отец завернул недоеденный ломоть хлеба в холстину, положил его между какими‑то поделками на узкий стол, примостившийся у стены, а потом, потрепав сына по плечу, сказал хрипло:

— Что мать‑то вам наказала? Сразу домой возвращаться али можете погулять?

— Да она ничего не сказала, — ответил Илья, опередив сестру, которая сердито посмотрела на него.

— Ежели ничего не сказала, — Юшко, глядя на сына, который, открыв рот, ждал, что скажет отец, помедлил немного и произнес важно: — Так тогда можно вам и по торгу пройтись. Говорят, мужик медведя по рядам водит. А медведь этот под рожок пляшет! Вот потеха! — Отец улыбнулся, наверное, вспомнил свое давнее детство и мальчишеские забавы и поэтому, выпроваживая детей наружу, предупредил: — Только смотрите, недолго гуляйте, а то мать тревожиться будет. Ты уж, Марья, посмотри за братом, а то народу всякого на торге полным–полно! Ладно, ступайте, а то нынче мне разговоры с вами в убыток.

Взглядом проводив детей, которые быстро растаяли в толпе, Юшко стал с надеждой посматривать по сторонам, ожидая, когда кто‑нибудь обратит внимание на его товар. Сил зазывать покупателей у него уже не осталось, и он благоразумно решил, что лучше снова заняться этим завтра с утра, нежели теперь драть глотку, нахваливая товар тем, кто просто от нечего делать шатается по торгу, глазея на людей, показывая себя и не собираясь ничего приобретать.

Тем временем Мария, крепко держа брата за руку, шла к городской стене, туда, откуда сквозь гомон торга доносились взрывы хохота и едва слышался веселый наигрыш рожка.

Конечно, девушка не забыла о князе, однако появится он сегодня или нет, совсем не ясно, а вот пляшущий медведь — не только очень редкий гость, но к тому же он сейчас так близко. Детское желание воочию лицезреть веселое зрелище на этот раз оказалось сильнее надежды на эфемерную встречу.

Они пробирались сквозь толпу, которая чем ближе слышался хохот, тем становилась все плотнее. Теперь Илья был впереди и тянул за руку сестру, но она хорошо помнила наставления отца и ни на миг не выпускала детской горячей ладони. Наконец они с братом уперлись в живую стену, из‑за которой были слышны и звуки рожка, и даже ворчание медведя. Самого зверя, как они ни старались, увидеть им не удавалось. Илья безуспешно пытался протиснуться ближе к кругу, по которому водили медведя, Марья пару раз подпрыгнула, но за головами так ничего и не увидела. Когда они, кажется, совсем потеряли надежду, поняв, что все их попытки тщетны, и угрюмо переглянулись, в этот самый момент живая стена со смехом и криками заколыхалась, быстро расступилась, а потом снова сомкнулась. Брат с сестрой, словно щепки, подхваченные человеческой волной, были вынесены ею в круг и неожиданно для себя оказались в первом ряду, в нескольких саженях от медведя.

Здоровенный чернобородый мужик держал на цепи медведя. Зверь, рыча, сильно мотал из стороны в сторону большой головой, пытаясь освободиться от широкого ошейника, плотно сжимавшего его шею. Рядом с мужиком он не казался ни огромным, ни даже страшным.

С жалостью смотря на зверя, Илья соображал, хватило бы у него отваги справиться с ним, если бы косолапый встретился ему в лесной чаще. Подумав хорошенько, он решил, что наверняка справится, конечно, не теперь, а когда подрастет и будет ходить на ловы, как другие взрослые.

Снова весело заиграла дудочка. Приплясывая и смешно раздувая пунцовые щеки, двигался по кругу кривоногий мужичонка. Шапка его была слишком высока и смешно раскачивалась в такт пляски. Большие красные птицы, вышитые по подолу чуть закрывавшей колени широкой свиты, кажется, тоже плясали.

Плясун обошел почти полкруга, когда, повинуясь мужику, который потянул за цепь и ударом плети взбил снег совсем рядом с когтистыми лапами, медведь в очередной раз дернул головой, рыкнул беззлобно и встал на задние лапы. Толпа ахнула. Со всех сторон послышались восхищенные восклицания. Рожок заиграл быстрее, кривоногий мужичонка вертелся уже почти совсем рядом со зверем, который, словно немного подумав, стал едва заметно приседать, поднимая вверх то одну, то другую переднюю лапу.

Толпа восхищенно заулюлюкала. А медведь, почувствовав удар плети, встал на все четыре лапы, несколько раз подряд опустил свою большую лохматую голову в грязную снежную кашу.

— Смотри, смотри, кланяется, — понеслось со всех сторон.

— Ишь, каков черт! — захохотала статная румяная молодуха.

— Оно и видно, что черт! Бесовщина все это, — раздался рядом с Марией чей‑то злобный голос, на который, кажется, никто не обратил внимания.

— Эка зверюга что выделывает, — радовался по-детски кто‑то, стоящий в задних рядах.

— Бесовские игрища! Грех смотреть такое! — опять донесся злой голос.

— Так что ж ты смотришь? — ответили на это сразу несколько голосов.

— Вас, грешников, отворотить от греха хочу, — не унимался праведник.

— Разве веселье — грех? — бодро спросил молодой русобородый мужик и, не дождавшись ответа, в котором, кажется, он вовсе не нуждался, захохотал, показывая приятелю в сторону медведя: — Смотри‑ка, Митрий, что выделывает! Вперевалку, точно как наш дед вышагивает!

— Вот–вот, вам бы всем только на бесовские игрища смотреть! Не отмолить вам греха! — продолжал бубнить свое злой голос, но его заглушали громкий хохот и радостные выкрики.

Мария передернула плечами, словно ощутила неприятный холод, который исходил от говорившего, но вскоре, охваченная всеобщим восторгом, забыла обо всем, всецело увлеченная зрелищем.

Илья смотрел на удивительного зверя, открыв рот. После того как медведь поднялся на задние лапы, став больше чем на голову выше чернобородого мужика, он уже не казался мальчику таким слабым и жалким, как прежде. Он вызвал теперь смешанное чувство восторга и страха, охватывавшее ребенка всякий раз, когда бабка рассказывала ему страшные сказки о лесных чудищах.

Откланявшись, зверь рванулся на другую сторону круга. Его рычащая, перевязанная кожаным ремнем морда потянулась к загомонившим в страхе людям. Ближние быстро отпрянули, вытолкнув вперед тех, кто стоял за ними, мужик тем временем привычным движением подтянул цепь, и медведь покорно вернулся в центр круга.

За шумом никто не заметил, как к толпе, гудящей словно потревоженный улей, подъехали несколько всадников, среди которых был и сам московский князь.

Заметив на противоположной стороне князя, возвышающегося над возбужденными людьми, несколько человек, поспешно стащив шапки, стали отвешивать поклоны, на это обратили внимание другие, завертели головами и, увидев московского правителя, тоже стали кланяться.

— Князь, князь, князь, — шелестела толпа.

— Князь, князь, — услышала Мария.

Сердце ее заколотилось, щеки покраснели. Она, подчиняясь всеобщему движению, повернула голову в ту сторону, куда смотрели все, и над толпой, быстро расступавшейся перед князем, давая ему возможность проехать, увидела весело улыбавшееся молодое лицо, которое вчера видела совсем рядом.

13. Девичьи слезы

Михаил Ярославич, выехав за ворота, направил коня в сторону торга. Несмотря на то что была уже вторая половина дня, оказалось, здесь все еще очень много народу. Почти сразу же внимание князя привлекла доносившаяся откуда‑то издалека веселая мелодия. Он повертел головой, а дружинник из его охраны, угадав, что надо князю, указал ему на скопление людей у лавок, расположенных почти под самыми стенами детинца. Из‑за нахлынувших на торг людей проулки между выстроившимися в ряд лавками казались уже обычного. Проехав мимо лавок, хозяева которых, узнав властителя, радостно приветствовали его, князь через короткое время приблизился к возбужденной, весело галдящей толпе. Она плотно обступала небольшой пятачок, по которому на задних лапах передвигался бурый медведь.

Сначала князь решил, что народ веселит мужик, нацепивший на себя медвежью шкуру, — Михаил Ярославич несколько раз во Владимире, да и в отчем доме, видел таких умельцев, потешавших люд, — но потом понял, что перед ним самый настоящий медведь. Зверь уморительно переваливался с лапы на лапу, при этом размахивал головой, будто надеялся порвать цепь, которую крепко держал в руках чернобородый великан.

Шум приветствий, сопровождавший князя, почти сразу докатился и до толпы, но увлеченные зрелищем люди не сразу приметили Михаила Ярославича и его дружинников, а когда заметили, тут же стали расступаться, пропуская их вперед.

Молодому московскому князю, кажется все еще не успевшему привыкнуть к своему теперешнему положению, приветствия, несшиеся со всех сторон, ласкали слух. Он с удовольствием демонстрировал людям, с таким уважением его встречавшим, свою благосклонность, улыбался им, помахивал рукой, даже погладил по голове какого‑то малыша, которого отец поднял над собой на вытянутых руках, чтобы ребенку было виднее. Правда, мальчик, озираясь по сторонам, искал взглядом совсем не князя, а медведя, но этого, конечно, никто не заметил.

Давненько уже князь не видел зрелища, подобного нынешнему. Все больше тризны да горестные проводы, даже веселое застолье обычно заканчивается какими‑то тоскливыми разговорами. А здесь — словно время повернулось вспять, как в далеком беззаботном детстве радостно играет рожок, кривляется на потеху толпе грозный лесной зверь. Князь видел на людских лицах эту позабытую детскую радость и сам не сдерживал веселой улыбки.

— Эй, мужик, покажи‑ка нашему князю, что твой медведь делать умеет, — крикнул кто‑то из толпы.

Чернобородый, кажется только теперь сообразив, что на его представление смотрит сам князь, резко обернулся, обвел быстрым взглядом зрителей и, увидев важного гостя, низко ему поклонился. Затем он перекинул цепь из руки в руку, снова склонил голову, но на этот раз его примеру последовал и медведь. Люди радостно закричали:

— Пусть еще что покажет!

— Спляшет пусть! — неслось со всех сторон.

— В адском огне вам так плясать, — шипел за спиной Марии злобный голос.

— Да–да! Пускай попляшет! — просила толпа.

Мужик исподлобья посмотрел на князя. Тот махнул рукой, это, судя по всему, должно было означать, что и он согласен с выкриками.

Еще веселее заиграл мужичонка в высокой шапке, пошел по кругу, приплясывая. Медведь, беря с него пример, почти попадая в такт, стал тоже приподнимать свои кривые лапы. Он поворачивался к князю то одним боком, то другим, на несколько мгновений опустился на все четыре лапы, а потом, повинуясь тихому голосу чернобородого, медленно поднялся. Покачиваясь из стороны в сторону и подняв черную когтистую лапу, он устало двинулся по кругу за неутомимым плясуном.

Улыбаясь как‑то по–детски, Михаил Ярославич внимательно смотрел за представлением, и в тот момент, когда зверь сделал очередной шаг, он вдруг увидел знакомое лицо. Вздрогнул от неожиданности.

Девушка была в смятении, ей казалось, что надо быстрее выбираться из толпы, сжимавшей их с братом со всех сторон, и бежать к своему дому, куда, как она решила, и держал путь князь. Однако ноги ее будто примерзли к утоптанному снегу, она была не в состоянии не только двинуться с места, но и пошевелиться и, глядя на князя, улыбалась какой‑то жалкой улыбкой.

Мария не верила своему счастью, тому, что вновь видит перед собой князя, который тоже заметил ее. Но счастье это было омрачено, поскольку девушка знала твердо: на людях им вряд ли удастся перекинуться словом. Князь тоже это осознавал, и поэтому, когда их взгляды встретились, Мария увидела, как милое ее сердцу лицо исказилось на мгновение от горькой усмешки. Опустив глаза, из которых готовы были брызнуть слезы, девушка только крепче сжала руку брата, на что он, увлеченный зрелищем, не обратил никакого внимания.

Князь тем временем отвел взгляд от лица своей зазнобы и теперь смотрел на представление с некоторой грустью, оставшейся незамеченной никем из окружающих. Он так же открыто улыбался, следил за ужимками зверя, но теперь все происходящее вокруг не приносило той прежней детской радости.

Медведь, обойдя весь круг на задних лапах, остановился напротив князя, принял привычное положение, шумно и недовольно дыша, стал кланяться, с каждым поклоном все ближе приближаясь к княжескому коню. Тот, чуя грозного зверя, нервно подрагивал всем телом, громко фыркал. Ворон, который до этого стоял не шелохнувшись, не мог без повеления хозяина уйти от надвигавшейся опасности и лишь перебирал на месте тонкими черными ногами, чуть заметно пятившись.

— Позабавил меня твой Мишка! — громко сказал Михаил Ярославич, чувствуя, как сотни глаз впились в него и что среди тех, кто чутко внимает его словам, есть и та, ради встречи с которой он бросил сегодня все важные дела. — Позабавил! — повторил князь. — Потешил и меня, и людей моих и за то прими, добрый человек, от меня благодарность! — С этими словами он, что‑то вытащил из калиты и бросил чернобородому.

Тот ловко подхватил на лету награду за труды, мельком глянул в свою огромную ладонь, крепко сжал ее и, довольный княжеской щедростью, склонился в глубоком поклоне. Его примеру тут же последовал и медведь, и кривоногий мужичонка вновь стал наигpывать какую‑то совсем нехитрую мелодию. Он пошел по кругу, приплясывая, одной рукой держа рожок, а другой — протягивая людям свой смешной колпак. В нем весело позвякивали мелкие монетки, которыми платили за доставленную радость довольные зрители.

— Ишь, расщедрились! Слугам бесовским последнее отдают! — негодовал злопыхатель, но никто его не слушал.

Еще раз князь приветственно взмахнул рукой и в окружении гридей направился в сторону посада.

Зеваки мгновенно расступились перед всадниками, а потом так же быстро сомкнулись. Воспользовавшись тем, что плотно спрессованная людская масса на короткое время пришла в движение, выбрались из толпы и Мария с братом. Илье очень не хотелось уходить с торга, но их с сестрой заждалась мать, которая, как он знал, наверняка тревожится из‑за того, что дети так долго не возвращаются.

Сестра едва ли ни бегом пустилась к дому, не глядела по сторонам, то и дело натыкалась на прохожих. С трудом поспевая за ней, Илья тем не менее углядел, как на соседней улочке мелькнул небольшой княжеский отряд, направлявшийся в сторону городских ворот.

— А князь уж, видать, нагулялся, — сказал мальчик деловито.

— Почему это ты так решил? — спросила Мария, неожиданно остановившись посреди дороги.

— Да–к я сам видел, — ответил тот, не понимая, почему его известие произвело на сестру такое впечатление, но довольный тем, что можно немного передохнуть.

— А что ж я этого не увидала? — удивилась сестра.

— Ты ж сломя голову бежишь, будто на пожар, — заметил брат.

— Может, ты обознался? — не унималась девушка. — Где ты мог князя увидеть?

— Ты мимо проулка меня тащила, я тогда его и усмотрел. У меня глаз зоркий! Мне о том не раз отец говорил, — похвастался Илья и шмыгнул носом.

— Ясное дело, зоркий, — как‑то задумчиво проговорила сестра и неспешно побрела к дому.

Теперь Илья, мог поделиться с ней своими впечатлениями о зрелище, увиденном на торге, но сестра на все его восторги ничего не говорила, лишь изредка равнодушно кивала. В конце концов, подумав, что сестре уже не раз за свою долгую жизнь довелось наблюдать медвежье представление и потому ей неинтересно слушать его, мальчик обиженно замолчал. Он решил, что лучше расскажет обо всем матери с бабушкой и своим друзьям, соседским мальчишкам. Уж они наверняка позавидуют выпавшей на его долю удаче.

Михаил Ярославич, немного проехавшись по пocaду, сделал неутешительный для себя вывод о том, что сегодня ему нечего надеяться на новую встречу с темноокой красавицей. Кроме того, по улочкам, заполненными людьми, ему не удастся пронестись на всем скаку, почувствовать, как тело охватывает упругий ветер, который словно наполняет его новыми силами и уносит прочь тяжелые думы.

С некоторым сожалением князь повернул коня к городским воротам и поспешил к своим палатам, обдумывая по пути, чем занять остаток дня. Он все никак не мог решить: то ли вызвать воеводу с отчетом, то ли самому отправиться в пыточную избу и посмотреть, как там идет дело. Так ничего и не решив, он проехал мимо стражников, которые охраняли ворота, смотревшие в сторону бора, и, хлестнув коня, понесся к своим палатам.

Воевода словно угадал желание князя, и не успел Михаил Ярославич осадить своего коня у крыльца, как услышал позади знакомый голос.

— Княже, найдешь ли нужным выслушать меня теперь, али мне попозже вместе со всеми прийти? — спросил воевода.

— Давай‑ка заходи, Егор Тимофеевич, поговорим, — ответил князь и стал легко подниматься по лестнице.

Через некоторое время, удобно расположившись в теплой, освещенной заходящим солнцем горнице, князь и воевода повели долгий разговор. Из него московскому правителю стало известно то, о чем он даже и подумать не мог, и что со времени его возвращения город никак не удавалось рассказать воеводе.

Оказалось, что в отсутствие князя к Егору Тимофеевичу заявился один из бояр, утверждавший, что сильно обижен посадником. Лука Хрущ, как звали боярина, рассказал, что выстроил в Москве дом, когда прибыл в город с сыном великого князя Юрия Всеволодовича Владимиром. После ухода ордынцев, оставивших пепелища на месте цветущих городов и весей, боярин не сразу смог вернуться в Москву, а когда ему удалось это сделать, то усадьбы своей не нашел. Однако на том самом месте, где когда‑то стоял его дом, за крепкой оградой высились чужие хоромы.

— Это когда ж он успел отстроиться? — удивленно поднял бровь Михаил Ярославич. — Известно ведь, что Владимир совсем недолго в городе усидел.

— Да уж, это верно. На свою погибель Юрьич здесь оказался, — сказал воевода и тяжело вздохнул, вспомнив о судьбе молодого князя.

После разгрома Москвы средний сын великого князя был захвачен татарами, которые отвезли пленного под стены окруженного стольного города и показывали измученного князя осажденным защитникам Владимира. Затем, когда Бату–хан город взял, молодой князь был убит, разделив участь своей матери, великой княгини Агафьи Всеволодовны, сестры Феодоры и братьев Всеволода и Мстислава.

— Чем Москва‑то перед ним провинилась? — ответил Михаил Ярославич запальчиво, и воеводе почудилась в этих словах и в том, как они были сказаны, обида за город, ставший для князя своим. — Можно подумать, тот, кто на пути полчищ Батыевых оказался, уйти мог, — продолжил князь. — Тогда уж и стольный град Владимир больше Москвы захудалой виновен, ведь там все Юрьичи головы сложили! Сыновьям великого князя, которых оставил он для защиты своей столицы и всей княжьей семьи, не помог ни знатный воевода Петр Ослядякович, ни молитвы епископа Феофана. Видать, не с должным рвением клал он поклоны пред ликами святыми, что не были услышаны его молитвы. Да и Всеволода Господь, видно, разума лишил, если удумал он на поклон к хану с дарами из‑за стен крепких выйти.

— Наверняка не один он это надумал, — успел вставить фразу воевода.

— Это уж точно, нашлись советчики! — согласился князь. — Небось только и думали, как спасти себя да нажитое. Ты вспомни, что отцу моему о Козельск сказывали. Там своего князя–младенца выдать врагу не захотели и до последнего за жизнь его и за городок сей малый стояли. А Всеволоду Юрьичу пришлось не в открытой сече голову сложить, а стражей ханской быть зарезанным подобно агнцу, на заклание отданному.

Тяжело вздохнул Михаил Ярославич, поскольку упоминание о горькой участи родичей тут же заставило обратиться к мыслям о своей судьбе и о том трагическом времени, которое был не в состоянии забыть никто из тех, кому его удалось пережить.

— Князь Владимир, как я слышал, собственными палатами здесь не успел обзавестись, — продолжил воевода, немного помолчав. — Говорят, он только начал обживать уцелевшее с тех времен, когда его отец выгнал отсюда своего брата.

— Да, стрый[52] немало с родней повоевал, — брезгливо заметил князь.

— Не один он этим отличился, — с горечью произнес воевода и добавил: — Кабы не дед твой, не Всеволод, что старшего сына наследством обошел, может, и Юрий тише был бы да с Константином не сцепился и Владимиру завещанную отцом Московскую волость отдал.

— Владимиру Всеволодичу брат не позволил здесь обосноваться, а за грех отца ответить, видно, Владимиру Юрьичу довелось. Не велик удел, но и из‑за него грызни сколько, — задумчиво проговорил князь. Помолчав мгновение–другое, будто вспомнив, с чего начался разговор, он спросил: — Так на что ж этот Лука теперь обиду держит? Должен ведь, кажется, понять, что не посадник его дом дотла спалил? И кстати, что ж 0н князя своего покинул? Вместе с ним да с воеводой город не оборонял? Это, случаем, он тебе не удосужился рассказать?

— Рассказал, — кивнул воевода, — правда, после того, как я его напрямую об этом спросил.

— Ну и что ж он тебе поведал? — поинтересовался Михаил Ярославич.

— Говорит, что, мол, Владимир Юрьич его к матери во Владимир с посланием еще загодя отправил, — ответил собеседник.

— Хитер твой Лука: княгини нет — кто ж его слова опровергнет али подтвердит, — заметил князь.

— Меня это тоже насторожило. Уж слишком долго он княжеское послание вез. Да и где был потом, неизвестно. Наверняка струсил, сбежал да скрывался где-то. Я ему о своих сомнениях ничего не сказал. Пусть думает, что поверил ему. И все ж то — дело прошлое, и в том Бог ему судья. А вот зачем ему на посадника напраслину понадобилось наговаривать, уразуметь не могу, — проговорил воевода.

— Здесь‑то, как я думаю, дело простое: решил, что раз теперь власти в руках у посадника нет, можно его за старую обиду пнуть да, если повезет, за донос кусок пирога урвать, — усмехнулся князь. — Только все таки чем же Василий Алексич его обидел? Строиться ведь разрешил?

— Разрешить‑то разрешил, но, как говорит боярин, место, где он свой нынешний дом поставил, не чета прежнему. Хрущ‑то хотел старое место занять. Еще он утверждает, что дом его, мол, до конца не сгорел, и нынешний его хозяин тем воспользовался, свои хоромы строя.

— Ишь ты! — поднял брови князь в недоумении.

— И видоки у него якобы имеются, и они слова его могут подтвердить, — продолжал рассказчик невозмутимо.

— Запаслив сей Лука, — усмехнулся князь, понимая, что главное, о чем хотел поведать воевода, еще впереди. — Это ж надо: весь город, почитай, дотла выгорел, людей повырезали да в полон увели, а тут такая удача — и бревна, и видоки целы!

— Вот–вот! — кивнул воевода и продолжил рас сказ: — Он, говорит, мол, даже согласен на то, чтоб ему новый владелец убытки возместил, а вот за обиду от посадника полученную, хочет, чтоб ему землю дали под новую усадьбу. Он уж и место приглядел, — поспешно добавил рассказчик, опережая вопрос слушателя, и с показным равнодушием проговорил: — Но только опять не по его задумке вышло: оказалось, что ты, князь, на ней одному из наших людей строиться разрешил.

— Эхма! — только и сказал князь.

— Да–да! — подтвердил рассказчик. — И вот, как я разумею, теперь он и на тебя обижен. Лука‑то в запальчивости сказал — а я не преминул запомнить, — что мол, не успел ты, Михаил Ярославич, в городе объявиться, как землями людей своих наделяешь, а вот тех, кто еще Всеволодовичам служил, забыл, к себе на пиры да на совет не зовешь, добрым словом не привечаешь. С обиды великой обмолвился невзначай боярин, что есть у таких, как он, защита: последний из гнезда большого — великий князь Святослав.

— Вот ведь как дело обернулось! — удивленно воскликнул князь и, помедлив немного, проговорил задумчиво: — Что ж, видно, есть и в моем уделе у Святослава соглядатаи. Придется считаться с этим и впредь не забывать.

На некоторое время в горнице воцарилось тягостное молчание. Князь обдумывал неожиданную неприятную новость, и воевода, понимая его состояние, не хотел ему мешать. Неизвестно, сколько бы еще длилось молчание, если бы тихонько не скрипнула дверь.

Вздрогнув от этого едва слышного звука, князь мгновенно огляделся и лишь теперь обратил внимание на то, что в горнице давно сгустились сумерки и только суровое лицо воеводы, сидящего напротив окна, освещается последними отсветами догорающей вечерней зари.

— Макар! Огня! — крикнул князь и не узнал своего голоса, который был каким‑то хриплым, будто вырвался из сдавленного чем‑то горла.

Макар тут же появился в горнице с зажженным шандалом, который осветил неярким светом сосредоточенные лица собеседников.

— Там, княже, Демид к тебе, а с ним этот… Самоха, — сообщил он. — Прикажешь звать?

— Зови, — ответил тот и вдруг остановил Макара, направившегося в двери: — Давно ли они пришли?

— Только что, — ответил Макар и на этот раз немного задержался на месте, чувствуя, что князь обязательно скажет еще что‑то, и не ошибся.

— Зови, — повторил тот, довольный тем, что пришедшие даже случайно не могли слышать их с воеводой беседы, а потом, глядя на слугу, спросил: — А подобает ли гостей за пустой стол усаживать? А?

Макар все понял и, пока Демид с Самохой усаживались на указанные князем места, поставил на стол кувшины с питьем, чарки, а потом принес блюда, прикрытые сверху расшитыми узорами полотенцами.

Самоха, впервые оказавшийся в княжеских палатах, кажется, не чувствовал никакой робости. Он лишь незаметно окинул быстрым взглядом горницу и неспешно опустился на лавку у окна, положив большие ладони на колени, уставился на князя в ожидании его слова.

Кашлянув в кулак, будто боялся, что его голос снова подведет, князь медленно заговорил, исподлобья посматривая на лица вошедших. Для начала он предложил им отведать выставленные на столе угощения, сам подал гостям пример и, только когда Самоха с Демидом немного насытились, стал расспрашивать их о деле. В первую очередь спросил о спрятанных Кузькиных сокровищах.

— Об этом, Михаил Ярославич, нам у ватажников не много выведать удалось, — начал как‑то неуверенно Демид.

— Что так? — прервал его князь и спросил строго: — Неужто не смогли языки татям развязать? Молчальники нам попались али вы не старались?

— Не в том дело, что молчальники, — хриплым от волнения голосом ответил Демид, который не мог догадаться, чем на самом деле вызвано неудовольствие князя, но тем не менее чувствовал, что надежд его не оправдал, — даже слишком разговорчивые!

— Так в чем же загвоздка? — опять прервал его князь. Он понимал, что зря так наседает на сотника, но ничего поделать с собой не мог. Досада, вызванная сообщением воеводы, захлестнула его, и от своего бессилия он злился на себя и на всех.

— Дюже разговорчивых ватажников ты пленил, — с мягкой улыбкой заговорил воевода, подняв руку и остановив сотника, который уже открыл рот, чтобы ответить князю. Егор Тимофеевич один из всех знал, чем вызвано недовольство князя, еще утром благосклонно шутившего с ними и понимавшего, что вряд ли можно ждать скорых результатов от начавшегося дознания.

— Уж какие были, — ответил Михаил Ярославич, усмехнувшись уловке воеводы, который, как бывало порой в далеком детстве, шуткой намекает ему на то, что князь ведет себя не так, как подобает. — Других нет, так что не взыщите, — развел он руками и сказал деловито: — Пошутили — и будет. Пора и к делу переходить. Хочу знать, что вам выведать удалось. Давай‑ка, Демид, говори по порядку.

Отчет Демида занял немного времени. Князь выслушал его с вниманием и больше сотника не перебивал. Выяснилось, что хоть и разговорчивы ватажники, и много чего порассказали без утайки, но никто из них о сокровищах не ведает.

— Может, и нет их вовсе, и зря вы теперь силы тратите, — задумчиво проговорил князь. — А? Что скажете?

— Попытка — не пытка, — заговорил молчавший до этого Самоха. — Может статься, нет богатств, а может, есть они и спрятаны где‑то, только вот знает об этом тот, кто прятал. А с ним мы пока разговоры не разговаривали.

— Ты прав, — кивнул князь. — В самом деле, кто в порубе нынче сидит? Так — голь перекатная. С ваших слов, среди них настоящих злодеев раз–два, и обчелся, все больше калеки да несчастные, те, кого судьбина горькая в ватагу загнала. Потому и живы остались, что не хватило сил меч поднять. Так ведь? А?

— Так, так, — подхватили слова князя собеседники.

— Мог ли таким хитрый главарь довериться? Ясное дело, что не мог! А раз так, надо нам с ним самим поговорить, — усмехнувшись, закончил князь.

— Что верно, то верно! — сказал воевода, а все остальные утвердительно закивали.

— Хочешь ли сам ему дознание учинить али нам поручишь? — спросил Самоха.

— Для начала вы его попытайте, жизнь посулите да посмотрите, как он себя покажет. Завтра с утра и приступайте. О том, как все пойдет, мне весточку с Егором Тимофеевичем пришлете, а уж там видно будет, следует ли мне к вам пожаловать, — ответил Михаил Ярославич. — Да вот что еще: пускай с вами Никита посидит. Посмотрит на птицу, что взять довелось. Ежели пойдет по–моему, то завтра вечером снова встретимся да обсудим, как дале быть. А теперь поблагодарить надо бы вас за службу да почивать отправить. Устали, поди?

— Есть малость, — ответил за всех Демид, поднимаясь с лавки.

Князь вышел с гостями на крыльцо, остановился, вдохнул полной грудью морозный воздух, подставил разгоряченное лицо холодному ветерку, налетевшему невесть откуда. Увидел, что и сотник сделал тоже самое, и улыбнулся.

Воевода с Самохой, негромко переговариваясь, спускались по широкой лестнице, Демид немного замешкался, чем и воспользовался князь, который сделал шаг к сотнику, положил руку ему на плечо.

— Что? Тяжкую работу я тебе поручил? — проговорил он мягко и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Мне, по чести сказать, такое и самому не по сердцу. Знаю, что и тебе, как и мне, в поле с врагами легче воевать, нежели разговоры с ними разговаривать.

Сотник молча кивнул, с благодарностью посмотрел на князя, не зная, что ему ответить.

— Что ж, держись, Демид. Думаю, завтра день потяжелее нынешнего будет, — сказал тот и похлопал сотника по плечу: — Иди отдыхай.

Еще некоторое время князь, стоя на крыльце, глядел на удаляющиеся силуэты, освещенные луной, вышедшей из‑за жиденьких, рваных облаков, затем, ощутив, как холод охватывает его тело, неспешно направился в свои покои. Ему не хотелось возвращаться туда. Здесь светила ясная луна, а в морозном воздухе, как казалось, уже можно было уловить свежие весенние запахи. А там, в теплой горнице, на князя, еще вчера целиком захваченного предвкушением так долго ожидаемой встречи с приглянувшейся девушкой, сразу же навалились тяжелые думы о прошлом.

Сообщение воеводы не только заставило князя по-новому взглянуть на свое нынешнее положение, вновь усомниться в его прочности, но и опять вспомнить о том человеке, которого он считал причиной всех своих бед и которого винил в смерти отца. Подойдя к углу, где мерцал огонек лампады, князь опустился на колени.

Мария весь вечер не находила себе места, бралась то за одно дело, то за другое. Села за прялку, но кудель не хотела подчиняться, нитка путалась, веретено то и дело падало, выскальзывая из ставших неловкими пальцев. В конце концов Ульяна, не выдержав, сама предложила дочери сходить к подружке, но Мария лишь посмотрела на мать исподлобья полными слез глазами, поспешно отложила веретено и выскочила в сени, откуда тут же донеслись приглушенные рыдания.

— Ишь, как девку разбирает, — проговорила сгорбленная старуха, отодвинув темными узловатыми пальцами занавеску, отделявшую горницу от ее закутка.

Мать лишь кивнула, услышав эти слова, и стала собирать на стол.

— Ты бы, Улька, с ней поговорила, что ли, — сказала старуха, — вишь, как она мучается.

— Сама она виновата, — прозвучал глухой голос.

— Ну и что с того? Ты думаешь, умнее ее была? Такая же несговорчивая. Марья‑то вся в тебя, сразу видать — твоя кровинушка, — вздохнула Лукерья и с грустью посмотрела на свою так рано постаревшую дочь.

— Будто бы такая? — вспыхнула на мгновение та, но сразу же взяла себя в руки.

— А то нет? — с горькой усмешкой сказала старуха. — Вспомни‑ка, как ты нос воротила от видных женихов. И это в ту пору, когда завалящих‑то днем с огнем не сыщешь! Все болярина дожидалась! Дождалась! В хоромах век коротаешь, со злата–серебра ешь, в аксамитах[53] да соболях полы метешь, — распалилась она.

— Вас, мама, послушать, так те два калеки, без роду без племени, в портах драных, прямо вятшие были, — спокойно ответила Ульяна, которая несчетное количество раз слышала эти упреки матери.

— Ну, так ты лучше нашла! Я и говорю: самый что ни на есть болярин! — проговорила та язвительно и добавила ворчливо: — И Марья твоя точь–в-точь, как ты, упрямая.

— Боярин не боярин, а не бедствуем. С сумой не ходим. Свой хлеб едим, — прозвучал все такой же спокойный голос.

— Вот то‑то и оно, что акромя как на хлеб твой ненаглядный Юшко как ни силится, а заработать не может, — продолжала Лукерья. — Давно ль он тебе подарки делал? Хоть какой перстенек с камушком? Хоть полотна кусок? Кажись, в той же рубахе, в которой замуж шла, до сих пор ходишь.

— Уж вы как скажете, мама, так лучше б молчали, — возмутилась Ульяна. — Сами бы подумали, какие подарки, когда дети растут, когда дочь на выданье. Ее первым делом приодеть надо, приданое подсобрать.

— Вот–вот, и я о том же! На себя‑то погляди! Ведь какой красавицей ты у меня была! Все заглядывались. Ходила словно пава. А теперь? Тьфу. — Старуха сплюнула, и ее восхищенный взгляд, обращенный на дочь, которую она несколько мгновений видела совсем молодой, снова стал тусклым. — В коробе надо поискать, там вроде пестрядь, что я еще ткала, должна быть, хоть поневу тебе новую справить, — заговорила она деловито.

Ульяна промолчала.

— Так ты поговоришь с Марьей? — спросила старуха. — Убивается девка. Совсем высохнет от тоски, так и приданое не понадобится.

— Говорила я с ней не единожды. Она все свое твердит, — устало ответила Ульяна, присев на краешек лавки. — Вчера уж затемно прибежала от Анютки, радовалась чему‑то и утром порхала, словно воробышек, а с торга вернулась совсем не своя. Ильюшка говорил, медведя они там смотрели, смеялись, радовались, князя увидеть довелось. Вот мечется, как зверек, не говорит ничего. Сама ж ты видала, как она выскочила из горницы. Теперича ревет белугой в сенях или где еще укрылась. Что ж мне, все дела бросить да слезы ей утирать?

— Ой, и не знаю, что с ней делать, — проговорила старуха. — Не пойму я, то ли она так из‑за Анюткиной свадьбы убивается — все ж таки подружки с малолетства. А вдруг приглянулся ей кто, да не складывается у них что‑то, а нам разве такое скажешь?

— Может, вы, мама, и правы. Я и то думаю, что из-за Нютки она бы так не убивалась. Чует мое сердце, что не в этом дело, — проговорила Ульяна задумчиво. — Только женихов‑то видных в посаде не густо, все уж небось разобраны. Поди, нашей‑то никого и не осталось.

— Ой, Ульянка, дивлюсь я на тебя! — усмехнулась Лукерья. — Я за печкой сижу и то знаю, что в Москве творится. Неужто забыла, что нынче у нас женихов хоть отбавляй — цельная княжья дружина! Все больше молодые да неженатые. Один другого краше.

— Так они где и где она! — удивилась дочь, все еще не понимая, как сама не догадалась об этом.

— По–твоему они на привязи сидят? Вон и на торг, Юшко говорил, часто захаживают. А ты ее сама туда к отцу шлешь. Может статься, там кого углядела. А намедни аж мимо наших ворот цельная сотня шла. Сам князь, Михаил Ярославич, вел.

— Да–да, я видала, — кивнула Ульяна.

— Поговори‑ка с ней, невзначай о дружинниках княжьих скажи да посмотри, может, побледнеет али краской лицо ейное зальется, тогда уж хоть ясно станет, откуда беды ждать. Всему‑то тебя учить надо, — буркнула старуха.

— А почему ж беды? — спросила ее взрослая дочь. — Сватов тогда ждать будем.

— Это кому как: кому — сваты, а кому — беда, — ответила Лукерья каким‑то тихим, грустным голосом, посмотрела на дочь, лицо которой, еще так недавно гладкое и пригожее, изрезали ранние морщины, вздохнула и молча ушла в свой закуток.

Тем временем Марья, все еще тихонько всхлипывая и прикрывая распухшее от слез лицо платком, перебралась на задний двор и спряталась от любопытных глаз на сеновале, где никто не будет приставать к ней с назойливыми расспросами. Зарывшись в колкое сено, она вдыхала запахи трав и мало–помалу успокоилась. Девушка легла на спину, вытерла лицо платком, с удивлением обнаружив, что большая часть его стала влажной от слез, чуть снова не разрыдалась. Набрав полную грудь воздуха, словно перед погружением в воду и уже чувствуя, как слезы выступают на глазах, она вдруг ощутила, что кто‑то мягкий и теплый трется о ее ногу. Мария приоткрыла глаза, приподнялась на локтях и, хорошенько приглядевшись, увидела рядом с собой рыжего котенка, который безуспешно пытался выбраться из ямки, образовавшейся в слежавшемся сене.

— Ой, какой маленький! — воскликнула она. — Что ж ты от мамки убежал, проказник! Иди‑ка сюда!

Девушка огляделась по сторонам, пытаясь определить, где могла бы находиться недавно окотившаяся Ряба, но на сеновале, куда свет проникал через маленькое волоковое оконце, было уже слишком темно. Мария позвала кошку, получившую свое странное прозвище из‑за пятнистого разноцветного окраса, но та не откликнулась, и девушка, дотянувшись до крошечного котенка, взяла его на руки, нежно прижала к груди. Он заурчал тихонько, и она впервые за долгое время улыбнулась.

«Может, завтра свидимся, — подумала Мария и снова улыбнулась. — Жаль, что нынче не удалось. Что я говорю? Как это не удалось! Ведь видала ж я его! И он меня увидел. Улыбнулся даже! А глаза‑то грустные сразу стали. Поди, он и сам тому не рад, что так вышло. Как же иначе, конечно, не рад! Я ж это чувствую. Сердце ведь не обманешь».

Она совсем успокоилась, поглаживала мягкий рыжий комочек, блаженно улыбалась своим мыслям, а потом, уставившись в угол сеновала, будто увидела там своего ненаглядного, прищурилась и с хитрой усмешкой тихонько спросила:

— А куда это вы, Михаил Ярославич, путь держали? Уж не в посад ли? Не к Марье–красе? А? Чтой‑то щеки ваши заалели, никак, угадала я. И чего ж вы до ворот ее не доехали и к детинцу свернули? Спугались чего? Али дела спешные к палатам княжеским вернуться заставили? На первый раз, так и быть, прощу вас, но впредь уж поблажки не ждите! — Она засмеялась, подбросила замяукавшего в испуге котенка и проговорила весело: — Так и знайте: мимо проедете — Гришке конопатому свое сердечко отдам! Что, напугала я вас, Михаил Ярославич? То‑то! Завтра чтоб у моих ворот ваш черный конь как вкопанный стоял!

Она, гордо подняв голову, вытянула руку и показала воображаемому князю, где должен стоять его конь, а потом громко рассмеялась.

В горницу девушка вернулась, когда уже все улеглись спать. Тихонько прошла через темную горницу в закуток, где похрапывала бабушка. Глаза, привыкшие к темноте, различили на крохотном столике под иконами кружку и ломоть хлеба. Мария выпила молоко, с благодарностью подумав о матери. Ульяна хоть и ругала дочь, сердилась на нее, но все‑таки баловала, и когда та, задержавшись у подруг, не успевала к общей трапезе, оставляла ей что‑нибудь из еды. С удовольствием откусив большой кусок от душистой горбушки, Мария чуть не захихикала, вспомнив, как отец сурово предупреждал мать, чтоб на трапезу собиралась вся семья, а кто за стол со всеми не сядет, опоздает, так, мол, пусть голодным остается. Поскольку Илья и бабушка с маленьким Глебом за столом всегда оказывались первыми, говорил он именно для дочери, и взгляд, которым он посмотрел тогда на нее, был очень строг. Мария допила молоко, посмеиваясь про себя над тем, как ловко мать обходит отцовские наставления.

«Вот любопытно, а княгини тоже так делают? Балуют ли чад своих или в строгости держат? Балуют. Верно, балуют! На что ж тогда все няньки да кормилицы? Небось шагу деткам ступить самим не дают, на руках носят, кашу в рот кладут», — думала Мария, засыпая и стараясь представить себя в княжеских покоях, в богатых одеждах, в окружении бессчетного числа мамок, девок, нянек.

14. «…мне заутра к князю грозному во допрос идти»

В глубокой яме, выкопанной вблизи высокой бревенчатой ограды, поднимавшейся неприступной стеной на земляном валу, Кузьма ждал решения свой участи. Он понимал, что не может рассчитывать на снисхождение, но где‑то в глубине души все‑таки надеялся, что князь проявит милость и сохранит ему жизнь.

Он ждал, когда его вызовут для допроса, но проходило время, а Кузьма все сидел в своем жилище, от промерзших земляных стен которого исходил могильный холод, напоминавший узнику о близости его смертного часа.

Ожидание было мучительным. Через плотно сбитые доски в яму не проникал дневной свет, и, если бы не тонкий лучик, пробравшийся в холодный мрак через отверстие, образовавшееся на месте выпавшего сучка, Кузька совсем бы потерял счет времени.

Все случившееся до того момента, как он очутился в яме, казалось ему одним длинным–длинным днем. Он старался не вспоминать то, как плененных ватажников провели через посад, где народ с криками возмущения встретил своих обидчиков. Особо прыткие лезли к ним с кулаками, а другие под одобрительный хохот окружающих кидали в угрюмых Кузькиных сотоварищей комья снега. Правда, находились в толпе и сердобольные, по большей части немолодые бабы. Они с грустью смотрели на замерзших, засыпанных снежной крупкой пленников князя, утирали выступившие на глазах слезы жалости, крестились и осеняли крестным знамением вчерашних страшных татей, теперь казавшихся такими слабыми и жалкими.

Ловя на себе жалостливые бабьи взгляды, Кузька прятал свои полные ненависти глаза. Он не терпел, когда к нему относились с жалостью. На всю жизнь Кузька запомнил, как румяная, пухлая молодка, у которой он провел несколько дней и ночей, утром заплетая косу и поглядывая на парня, развалившегося на печи, сказала с жалостью: «Хоть и молод ты, Кузьма, но не больно силен. Не чета моему Проше. Квелый ты какой‑то».

Равнодушный и одновременно жалостливый голос еще долго стоял в его ушах. Еще долго потом, уже собрав вокруг себя ватагу, он все пытался доказать себе, что зря оговорила его та молодуха, тосковавшая по мужу, ушедшему с дружиной князя. Кузька не пропускал ни одной из оказавшихся в захваченных обозах баб, набрасывался на них со злорадным удовольствием, а потом, с содроганием видя знакомую жалость в испуганных глазах, с отвращением отдавал на расправу своим жадным до утех головорезам.

Когда посад остался позади и окруженная конной стражей вереница пленников вошла на территорию детинца, миновав высокие крепкие ворота, Кузька, оторвав хмурый злобный взгляд от снежного наста, разбитого сотнями копыт, кажется, впервые за весь долгий путь смог оценить, сколь малая горстка осталась от его большой ватаги. Сплюнув под ноги, он обернулся, неожиданно почувствовав чей‑то взгляд: с вежи, покрытой четырехскатной тесовой крышей, за ним, о чем‑то переговариваясь, наблюдали два стражника, один из которых, ухмыляясь, поднял лук и сделал вид, что целится в Кузьму. Он отвернулся, чтобы не видеть, как смеются над ним — над тем, чье одно только имя уже долгое время наводило ужас в тех местах, где появлялась его ватага, от которой теперь не осталось и трети.

Наконец, пройдя мимо церкви и нескольких богатых усадеб, огороженных высокими заборами, из‑за которых виднелись многочисленные дворовые постройки, люди, подгоняемые дружинниками, очутились У крепких строений. Кузька догадался, что это и есть их временное пристанище, и уже предвкушал, как устроится где‑нибудь в уголке, а верные ему людишки будут, как и прежде, суетиться вокруг него, стараясь угодить и невзначай не прогневить. Но вышло не так, как он рассчитывал. Кузьку, безуспешно пытавшегося разглядеть, что происходит в нескольких десятках саженей от него, за лошадиными крупами, один из тех дружинников, которые были приставлены к нему, больно ткнул ножнами в спину.

— Ишь, шею вытянул! — буркнул молодой белобрысый дружинник, решивший, что пленник старается дать какой‑то знак своим людям, сгрудившимся у сруба, сложенного из толстенных бревен. С удовлетворением заметив, что Кузька вжал голову в плечи и, что‑то ворча, уставился себе под ноги, он менее сердито бросил: — Ишь, ирод, разговорился.

Белобрысый собрался было еще разок ткнуть в ненавистного противника, но передумал — хоть и враг был перед ним, но враг безоружный, а истинному воину не след против такого поднимать меч, пусть и в ножнах.

Тем временем ватажники, от которых Кузьку отделили еще в лесу и с которыми он за всю дорогу не мог не только словом перемолвиться, но и взглядом обменяться, скрылись за стеной сруба. Когда последний из них исчез из виду, Кузьку, кажется потерявшего всякий интерес к происходящему, подвели к лежащему на снегу сколоченному из толстых досок щиту. Два стражника подняли тяжелый щит, и под ним обнаружилась зияющая черная яма, которая, как с ужасом понял Кузька, предназначалась именно для него.

— Вот и твое логово. Место, достойное для такого зверя, как ты, — проговорил усталым голосом сотник и, чуть отъехав в сторону, с безразличием наблюдал за тем, как Кузьку, на мгновение застывшего на краю ямы, показавшейся ему бездонной пропастью, опустили вниз.

Щит водрузили на место, и в яме, откуда было невозможно выбраться без посторонней помощи, воцарилась кромешная мгла.

Оказавшись на дне глубокой ямы, Кузька сделал шаг в ту сторону, где успел заметить кучу соломы. Услышав под ногой тихий хруст, он опустился на корточки, пошарил перед собой рукой и, поняв, что не ошибся, тут же в изнеможении повалился на солому. Она была колючей и холодной, и ему показалось, что он лежит на ледяных иголках, захотелось тут же вскочить, но силы враз оставили его. Ноги, отвыкшие от пеших прогулок, невыносимо гудели, все тело болело, но еще больше болела душа, о существовании которой он, кажется, уже успел забыть. В предчувствии неминуемой расплаты за содеянное им зло она ныла, как ноет, постоянно напоминая о себе, гнилой зуб. Кузькины глаза понемногу привыкли к темноте, но как раз в это время почти померк тонкий лучик, безуспешно пытавшийся прорезать черное холодное пространство. Сколоченный из досок щит, отделявший узника от свободы, от солнечного света, не мог, однако, оградить его от мороза, усилившегося к ночи.

Холод охватил распластанное на соломе уставшее тело. Чей‑то старый кожух с почти вытертым мехом, в спешке напяленный Кузькой, не только не смог оправдать надежды главаря на то, что в этом заношенном вонючем одеянии его не опознают люди князя, примут за простого ватажника, но и совсем не согревал. Двигаясь через снежную круговерть по лесной тропе, а потом и по наезженной дороге, Кузьма временами, отвлекшись от своего нынешнего положения пленного и от мыслей о своем неясном будущем, с тоской вспоминал об огромной медвежьей шкуре, брошенной им в кособокой избушке, притулившейся на окраине леса. Теперь эта шкура, которая чем‑то напоминала ему княжеское корзно, пришлась бы как нельзя кстати. Холод становился все сильнее, и Кузьма понял, если он не хочет окоченеть к утру, надо что‑то делать. Пришлось вспомнить навыки, полученные им за время скитаний и подзабытые у жарких костров, которые любили запалить ватажники. Он с обидой и злостью подумал о своих товарищах, которым сейчас наверняка было гораздо лучше и теплее в тесном порубе, чем ему, оставленному в одиночестве на волю случая.

После бессонной ночи, проведенной в безуспешных попытках хоть как‑то согреться, он обрадовался, услышав наверху снаружи разговор и увидев, как тяжелые доски начали сдвигаться. Однако Кузька зря ждал, что его вот–вот вытащат на свет Божий. В узкую щель ему опустили сулейку с водой и ломоть хлеба, а потом в его прибежище снова воцарился мрак, и снова лишь только тонкая нить света связывала его с миром.

Зарывшись в колючую солому, Кузька поднес к пересохшим губам сулейку, жадно глотнул, но тут же задохнулся — ледяная вода обожгла горло. Немного отдышавшись, он оторвал от ломтя небольшой кусочек и, отправив его в рот, стал медленно жевать, думая продлить удовольствие от еды. Однако вкуса хлеба он, к своему удивлению, не чувствовал. Откусив еще пару кусков и спрятав недоеденный хлеб за пазуху, Кузька стал ждать, когда же за ним придут. Но время проходило, а за ним никто не шел, и это начинало злить узника.

Надежды на скорый суд таяли вместе с растворяющимся во мраке тонким лучиком, становившимся все слабее, постепенно угасало желание открыться и рассказать князю о припрятанных богатствах, чтобы тем самым купить себе жизнь.

«Открою я князю схорон, а он накопленное мною возьмет, а меня все одно жизни лишит, — рассуждал Кузьма, отламывая от ломтя крохотные кусочки и отправляя в рот. — Если по порядку, так там, в лесочке, хватит, чтобы виру[54] за всех отдать. Только вот кто ж всех от рук наших сгинувших счесть сможет? Я и сам не сочту. Да и зачем это делать? — Он отпил немного воды, уже не казавшейся такой холодной, и, почесав загривок, зло усмехнулся щербатым ртом: — Да и почему мне одному платить, ежели не один я людишек калечил да жизни лишал. Пусть и другие поплатятся!»

Лучик совсем погас, а Кузьку для допроса так никто и не позвал. Он, правда, слышал, что некоторые узники в сырых холодных ямах проводили недели и месяцы, а многие, так и не дождавшись разбирательства, находили здесь свою смерть. Но ведь это другие, а он не такой, как все, и его — в этом он был уверен — подобная участь не ждет. Ведь от смерти, которая в его яме кажется очень близкой, ему есть чем откупиться. Эта мысль успокоила, и он зашевелил губами, зашептал песню, которую часто напевал у костра богатырь Фока:

…Мне заутра к князю грозному во допрос идти. Станет грозный князь меня спрашивать: «Ты скажи, скажи, детинушка, Уж как, с кем ты воровал, с кем разбой держал? Еще много ли с тобой сотоварищей?» А отвечу я тебе, грозный князь, Расскажу всю правду, всюю истину, Что товарищей у меня было четверо: Еще первый сотоварищ мой — ночка темная, А второй товарищ — мой булатный нож, А как третий‑то — да мой добрый конь, А четвертый — лук тугой да изгибчатый. Что ж ответит мне сей грозный князь? «Исполать тебе, — скажет, — детинушка, Я за то тебя, молодец, пожалую Среди поля хоромами высокими, Что с двумя столбами с перекладиной…»

Песня, звучавшая на воле залихватски, с молодеческой удалью, в порубе вышла унылой и зловещей. Другая мысль упрямо пролезла в голову, лишив уверенности в том, что шаг, который он собрался сделать, правилен. Да, жизнь себе он сохранит, а может, и свободу обретет, но вот только останется ни с чем. Снова гол как сокол, снова станет голытьбой, ничего не имеющей. Правда, сил еще достаточно, однако годы свое берут, а слабому да одинокому от таких же злобных и ненасытных, каким был он, ждать добра не приходится. Это он понимал хорошо.

От своих соперников Кузька давно научился избавляться и редко это делал своими руками, для этого у него всегда находились помощники, которых он за верную службу мог уважить при дележе добычи. Но если купить преданность будет не на что? Чем больше он думал об этом, тем меньше ему хотелось отдавать припрятанное на черный день. Верить в то, что «черный день» уже пришел, Кузька не хотел, не верил и в обещание князя посадить его на кол.

«Ну, посижу в порубе. Не одному мне такая честь выпала, как‑нибудь обвыкнусь. Холод, правда, донимает, но и ему когда–никогда конец настанет. Уж до весны недалеко, — рассуждал он, глядя на то, как тает тонкая светлая полоска. — А князь молодой, наверняка не захочет кровью руки свои обагрять. Смилостивится! Как не смилостивиться. Все ж таки убогий перед ним, не с жиру в лес подался! Чай, от врагов земли Русской пострадал. — Кузька провел пальцем по шраму, рассекавшему щеку, ухмыльнулся и стал дальше убеждать невидимого противника в своей невиновности. — Это люди на меня наговорили, напраслину возвели. А сам‑то я только и грешен в том, что с такими же обиженными, путниками неприкаянными, по лесам блуждал», — проговорил он тихим, заискивающим голоском, почти таким же, каким просил когда‑то милостыню.

Лучик исчез, и в яме снова стало черным–черно. Это уже не пугало узника, быстро научившегося ориентироваться в тесном пространстве.

«Нет, так не получится! — оборвал он себя решительно. — Не поверит князь таким словам. Да и среди моих людишек наверняка не один отыщется, кому захочется мной откупиться, все грехи на меня свалить. А потому надобно мне по–другому держаться».

Он еще долго размышлял о том, как следует ему повести себя на дознании, что говорить, а о чем умолчать. Решения давались ему нелегко. Те, что казались верными, после долгих раздумий уже такими не представлялись. Однако времени у Кузьки было хоть отбавляй, и он, стараясь предугадать возможные коварные вопросы, готовил на них свои ловкие ответы. Ломал голову над тем, как можно извернуться и вымолить себе уж если не пощаду, так более мягкую участь. Выдавать место, где схоронил награбленное, он уже не собирался.

После того как осенью Фока, прозванный Медведем, погиб в потасовке с охранявшими обоз мужиками, не осталось никого, кто знал о месте схрона. А это означает, что им не сможет воспользоваться никто, кроме Кузьки, и, если ему когда‑нибудь суждено выйти из этой ямы, у него будет на что безбедно провести остаток своих дней, сколько бы их ни было ему отпущено Богом. Кузька отодвинул в сторону впившуюся в шею толстую соломину и, уставившись в темноту, ухмыльнулся — здорово тогда все вышло.

Тем поздним осенним вечером ватажники подстерегли на дороге, пролегавший через лесную чащобу, небольшой обоз. Кузьке, вопреки обыкновению принявшему участие в нападении, в суматохе удалось приблизиться к увлеченному грабежом Фоке и, на мгновение свесившись с седла, одним движением, оставшимся никем не замеченным, перерезать ему глотку. «Медведь убит!» — первым крикнул он и тут же с громким гиканьем пустился следом за перепуганным мужиком, который привстал из‑за повозки и, видно, собирался скрыться с места побоища за кустами, растущими у обочины. Всадив свой короткий меч ему в спину и быстро, одним махом, вернувшись к той повозке, где на вспоротых мешках лежало тело зарезанного товарища, Кузька спрыгнул на землю, засыпанную пожухлой листвой, и по–бабьи запричитал. Крик его был услышан всеми, многие видели, как он ринулся догонять кого‑то, и теперь, когда уже можно было праздновать очередную маленькую победу, ватажники услышали, как горько убивается их вожак, стоя рядом с телом самого близкого своего друга и приговаривая, что отомстил его убийце. Несколько дней Кузьма ходил чернее тучи, мрачно молчал. Видя его горе, ватажники, чьи сердца давно уже огрубели, искренне сочувствовали ему. Он же в душе ликовал.

Фока давно уже донимал Кузьму своими неуместными шутками и намеками. То, заговорщицки подмигнув, он говорил шепотом, что ему кое‑что о нем известно, и, указывая на Кузькин шрам, ржал, словно конь, то при всех начинал упрекать главаря в том, что тот редко стал участвовать в набегах. «Стареть ты, никак, начал? Может, тяжка тебе твоя ноша стала, отдохнуть не хочешь ли? — спрашивал Фока с неподдельным сочувствием в голосе, так что Кузьке и в самом деле вдруг хотелось признаться в том, что ему надоело скрываться в лесах, жить по норам. Когда‑то давно, в пылу откровения Кузька проговорился в разговоре с Фокой, что намерен, как только наберет добра побольше, уйти из леса и обосноваться где‑нибудь подальше от властей. Фока, видно, не забыл тот разговор и в первый раз припомнил его, когда они вместе еще с двумя ватажниками припрятывали в укромном месте награбленное.

— Неужто столького добра на безбедную жизнь будет мало? — спросил тогда Фока, строя из себя этакого простачка и с удовлетворением заметив, что к его словам прислушались напарники.

— Одному, может, в самый раз, но ведь это ж всей ватаги добро, а всем тут маловато еще, — ответил как ни в чем не бывало Кузька, который чувствовал на себе пристальные взгляды.

— Да, всем, пожалуй, и в самом деле маловато, — протянул Фока и, почесав затылок, многозначительно добавил: — А вот нам точно хватит.

— Ты, Медведь, зря такой разговор завел! — строго проговорил Кузьма, стараясь не потерять самообладания. В тот момент он хорошо понимал, что силы неравны, и если те двое, которые пока лишь внимательно прислушиваются к разговору, встанут на сторону Фоки и решат разделить добро между собой, то ему троих не одолеть. Впрочем, не смог бы он одолеть и одного Фоку, которого не зря прозвали Медведем. Кузька сплюнул и со злостью сказал: — Разве тебе не ведомо, что общее это добро! И пока я ватагу вожу, так оно и будет. Разве не сговаривались мы о том со всеми, что не след накопленное с таким трудом, по крохам раскидывать? — Видя, что ватажники, согласно кивают, он стал напирать с удвоенной силой: — Ты ведь, кажись, когда совет держали, тоже голос свой подавал и, как все, зарок давал. Что ж теперь тебе неймется? А? Отвечай‑ка, Фока!

— А что я сказал? — почувствовав, что не имеет поддержки, стал оправдываться тот. — Разве ж я брать добро предлагал? Это ж я так, на глаз определил, что мало на всех будет, лишь пятерым, ну от силы десятку ватажников хватит. А нас‑то! У–у скоко. Вот я и говорю, раз так мало, то, значится, нам и дале по лесам в ожидании поживы плутать придется. — Закончив свою речь, он глубоко вздохнул и для верности снова повторил: — Я, Кузьма, добро брать да делить не предлагал! Плохого обо мне не подумай!

Кузьма хорошо помнил не только давнишнюю беседу в лесу, но и то, что именно тогда решил обязательно избавиться от ненадежных свидетелей. Вскоре случай помог разделаться с одним из них. Попав как‑то вместе со всеми под проливной дождь, крепкий с виду мужик неожиданно захворал, словно болезнь до поры до времени таилась в его могучем теле и, воспользовавшись случаем, враз накинулась на него и быстро одолела. Другой тоже долго не протянул — играл в кости со своими же и, как потом объяснили случившееся Кузьме, уличив кого‑то в обмане, сцепился с ним и в потасовке неудачно упал на чей‑то нож. Кузьма мало верил в неудачное падение, но разбираться и наказывать никого не стал, приказав закопать убитого в молодой березовой рощице. На следующий день ватага, снявшись с места, отправилась искать поживы в других краях, оставив после себя истоптанные и изгаженные поляны, с черными плешинами кострищ и кривой, наскоро сделанный из веток крест, воткнутый в холмик, появившийся на краю лужайки.

Избавиться от Фоки и не вызвать ничьих подозрений было труднее, но и это удалось сделать. Зато теперь Кузька был уверен, что сколько ни пытай князь взятых в полон людишек, а рассказать о том, где припрятано награбленное, никто из них не сможет. Дело оставалось за малым: самому невзначай не проговориться.

Он дремал, свернувшись в клубок, чтобы сохранить какие‑то остатки тепла, когда сверху послышались голоса и щит сдвинулся в сторону, приоткрыв не тонкую щелочку голубого неба, а распахнув перед узником по казавшееся огромным пространство.

Кузька зажмурился от яркого света, спросонья не осознавая, что открывшийся простор говорит о каких то изменениях в уже привычном для него укладе.

В яму, едва не угодив в него, опустилась лестница, и суровый стражник прикрикнул на непонятливого узника, чтобы тот поторопился и поскорее вылезал из своего вонючего логова. Кузьма поднялся и, схватившись негнущимися пальцами за перекладины, стал медленно подниматься по ступеням, с трудом переставляя онемевшие ноги.

Изба, к которой его привели, оказалась совсем рядом с его мрачным логовом. Кузьма лишь вошел в небольшие сени, как почувствовал, что, словно воск, начинает таять от охватившего его тепла.

Узкая дверь без скрипа отворилась. Стражник толкнул замешкавшегося пленника, и тот, едва успев пригнуться, чтоб не удариться о косяк, переступил порог и очутился в светлой чистой горнице. Быстро оглядевшись и найдя взглядом икону, он истово перекрестился, неуклюже двигая связанными руками, и уставился на сидевших за крепким столом людей, из которых никто ему не был знаком.

С нескрываемым интересом люди, которым князь поручил вести дознание, рассматривали вошедшего. О его прегрешениях все они были хорошо осведомлены и теперь сами получили возможность убедиться в правоте тех, кто говорил о злобе и коварстве Кузьки Косого.

Молчание длилось всего несколько мгновений, но оно показалось обеим сторонам очень долгим.

— Поклон вам, бояре, — не в силах более выдержать изучающие взгляды, сказал хриплым голосом Кузьма и низко поклонился.

— Вот и свиделись мы с тобой, Кузька, — намеренно не отвечая на приветствие, будто его и не услышал, проговорил мрачно воевода. Он про себя отметил, что и крестное знамение выглядело чересчур нарочито, и поклон, отвешенный главарем татей, был не достаточно глубок и сделан вроде как из одолжения, а не из уважения к собравшимся мужам. — Давно о тебе народ говорит, — проговорил Егор Тимофеевич, рассматривая Кузьку исподлобья.

— Мало что народ говорит, — нагло вставил слово Кузька, — только не всему верить‑то надобно.

— Посмотрим, кто прав окажется, — внешне невозмутимо сказал Егор Тимофеевич, которого сильно задело то, что Кузька говорит с ним, нисколько не смущаясь и, кажется, ничего не страшась. — Ежели кто один слово сказал, может, и в самом деле этому слову веры было бы мало, но вот только о тебе со всех сторон молва черная идет. От нее ты вряд ли отмоешься.

— Что ж заранее меня с грязью мешать, — проговорил Кузьма все так же невозмутимо, — ты б, боярин, меня самого сначала порасспросил, может, я не так и замаран, как молва утверждает. Неужто неведомо, как людишки из зависти да корысти очернить могут?

— Для того тебя, Кузька, сюда привели, чтоб расспросить да всю правду выведать, — заметил воевода, которого все больше злил этот самоуверенный человек.

— У меня никаких тайн нету. Какие тайны у сирого и убогого? — ответил спокойно Кузька, радуясь в душе, что догадался с толком провести время в своей темнице и приготовиться к дознанию, которое, по его мнению, оказалось не таким страшным, как ему представлялось.

Егор Тимофеевич понимал, что не имеет права показать свое раздражение, которое наверняка будет всеми расценено, как признак слабости. Имеющий немалый опыт ведения открытого боя с противником и малосведущий в тонкостях дознания, воевода повернул голову в сторону Самохи, постаравшись всем своим видом показать, что он вовсе не ищет у него поддержки, а просто–напросто считает свою миссию выполненной и со спокойной совестью передает тому бразды правления. Самоха будто только того и ждал.

— А это мы посмотрим, есть они али нет, — проговорил Самоха, и Кузька почувствовал, как этот невзрачный человек впился в него своим острым взглядом. — Вот скажи нам для начала, чтой‑то ты сирым да убогим надумал называться. Неужто думать смеешь, что нам не ведомо, кто во главе татей, кровью руки свои обагривших, стоял? Али нас за несмышленых отроков почитаешь?

Голос говорившего был Кузьке неприятен, он, как и буравящий взгляд, копошился в его мыслях словно червяк в яблоке и мешал сосредоточиться.

— Это я и во главе? — произнес Кузька, выказывая всем видом свое удивление. — В ватаге, что князь в лесу захватил, почитай, едва ли не все силой не обижены, не то что я, убогий. Что ж ты меня, боярин, над ними поставил? Разве ж мог я татей в руках своих держать?

Он недоуменно пожал плечами и вытянул вперед связанные кожаным ремешком худые руки, но тут же опустил их, поняв, что совершил непростительную оплошность. От сидевших за столом не укрылась поспешность, с которой он это сделал, но рассмотреть на длинном грязном Кузькином пальце крупный перстень успел только Самоха, однако тот как ни в чем не бывало продолжил допрос.

— Зря, зря, наговариваешь на себя, — как‑то добродушно сказал он. — Чтоб над людьми стоять да их в руках держать, опреж всего не сила нужна, а разум. А им, как мы видим, ты не обижен.

— Хочу свой живот сохранить, потому ужом изворачиваюсь, чтоб вас, бояре, в невиновности своей убедить, — жалостливо проговорил Кузька, решивший, что немного перегнул, демонстрируя свою хитрость.

— Ну, ну! Плакаться‑то тут нечего, — прервал его Самоха, — жалости к тебе нет здесь ни у кого. Не старайся! Слезу из глаз наших не выжмешь. А вот ежели на самом деле о шкуре своей печешься, так на вопрос наш ответь. Коли ответишь, подумаем, как тебе помочь живота не лишиться, а уж ежели исхитряться станешь — не взыщи, пред князем за тебя и словом не обмолвимся.

— Да много ль я знаю? Может статься, и не ведом мне ответ на ваш вопрос, — с трудом выдавив одинокую слезу, заблеял Кузька, понимавший, о чем сейчас пойдет речь, — за что ж тогда мне пропадать?

— Знаешь, знаешь, — не унимался Самоха. — Кому как не тебе знать, где добро, татями награбленное, припрятано!

— Какое такое добро? — моментально ответил Кузьма. — Не ведомо мне ни о каком добре!

— А то, что кровью невинной полито, — звучал в ушах Кузьки неприятный голос, — ведь только малая толика в логове вашем найдена. Али запамятовал? Давай‑ка припоминай! Нечего здесь перед нами Ваньку валять.

— Да–к наверняка ежели что и было, так прогуляно, проедено да пропито, — загнусавил грозный главарь, чувствуя, как тупая боль начинает распространяться по всему его телу, лишая сил и воли, а «червяк», невероятным образом пролезший в голову, поедает все заранее приготовленные ответы.

— Как бы не так! Прижимист у татей вожак оказался, — проговорил Самоха и, наклонившись над столом, распростершись над ним хищной птицей, буквально впился глазами в бледное лицо допрашиваемого. — Говорят они, что, почитай, впроголодь их держал.

— Лгут, бессовестные! — неожиданно не сдержавшись, крикнул Кузька.

— Да–да, впроголодь! — продолжал его мучитель, не отрывая взгляда от изуродованного шрамом лица, которое становилось все бледнее. — Обещал ты им, что как только наберется добра поболе, сразу разделить между всеми поровну. Говорят, сулил ты никого не обидеть. Клялся в том. Вот только время шло, а людишки твои, что справно службу тебе служили, доли своей все не видели. И за то многие обиду на тебя затаили. Слух между ними прошел, что, мол, припрятал ты общее добро где‑то и только ждешь, как бы оставить незаметно ватагу да с добром тем уйти.

— Ложь все это, — снова крикнул Кузька и схватился за голову.

— О чем это ты? — услышал он ласковый голос. — О том, что клятвы не давал, али о том, что бросить со товарищей своих собирался?

— Нет никакого схорона! И не было никогда, — кажется, из последних сил упирался грозный пленник.

— А куда ж серебро да меха подевались? — откуда то издалека доносился до его сознания ставший ненавистным голос.

— Не было ничего! — прохрипел Кузька упрямо.

— А люди говорят, что было, и не мало, — твердил червяк, вгрызавшийся в мозги.

— Меньше б жрали, тогда б чего и сохранили, — кинул Кузька с нескрываемой злостью и вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.

— Чтой‑то я среди полоненных ватажников пуз себе наевших не приметил. Да и ты нам свои мослы показывал, — съязвил обидчик и поинтересовался: — Где ж та утроба, которая столько награбленного поглотила? А? Что скажешь?

Кузька ничего не ответил, у него неожиданно все поплыло перед глазами, ноги подкосились, тело его враз обмякло, и он повалился на пол.

— Вот так дело! — тихонько присвистнув, проговорил Никита.

За все время допроса он не проронил ни слова, лишь смотрел, не отрываясь, на злое изуродованное лицо главаря ватажников, на его редкую козлиную бороденку, стойко выдерживая взгляд, полный лютой ненависти, скрыть которую Кузька оказался не в состоянии.

— Вот те раз, выходит, Кузька слабаком оказался? — все еще не веря увиденному, сказал нерешительно сотник и поймал на себе недовольный взгляд воеводы.

— Как же так? — удивленно проговорил Демид, с недоумением разглядывая распростертое на полу тело. — Чтой‑то с ним? Может, помер злодей?

— Не боись! Живой он, — ответил Самоха и как‑то устало пояснил: — Видать, из последних сил держался, чтоб, не дай Бог, не проговориться, где упрятал награбленное, вот и не выдержал. Но не прав ты, Никита! Крепок злодей. Зело крепок. И увертлив, гад. Я таких давненько не встречал.

Самоха внимательнее вгляделся в бледное лицо, скользнул взглядом по кадыкастой грязной шее, по рукам, вцепившимся в край рваного кожуха, и нерешительно проговорил, обращаясь к воеводе:

— Может, воды в лицо ему плеснуть, чтоб поскорее очухался?

— Пущай поваляется! — миролюбиво проговорил Егор Тимофеевич. — Нам тоже отдых не помешает. Хорошо б на волю отсель выйти, а то смрад такой тяжелый от злодея идет, того и гляди, сам с лавки повалишься.

— Это точно, — согласился Демид, — вонь, как от козла старого.

— Ты уж, братец, здесь за ним пригляди, а мы отдышимся на крылечке. Как зашевелится, знать нам дай, — сказал воевода стражнику, который оказался в горнице, едва услышав за дверью непонятный шум, и теперь с любопытством разглядывал поверженного врага.

Егор Тимофеевич первым поднялся со своего места, и остальные с удовольствием последовали его примеру. Воевода, выйдя наружу, шумно вдохнул свежий воздух и вытянул шею, подставляя лицо солнечным лучам.

— Денек‑то как хорош, — проговорил он мечтательно и, словно застеснявшись своей слабости, закончил со злостью: — А тут со всяким дерьмом возиться приходится.

Его сотоварищи согласно закивали. Каждый из них думал сейчас о своем.

Самоха прикидывал, как бы половчее да побыстрее выпытать у Кузьки его тайные мысли, чтобы угодить молодому князю, который — в чем он был уверен мечтал совсем не о том, чтобы завладеть спрятанными богатствами татей. Князю Михаилу, думал Самоха, хотелось удивить своих людей, порадовать подданных и, может, даже одарить кого‑нибудь из них, и Кузькины богатства пришлись бы здесь как нельзя кстати.

Демид мечтал поскорее разделаться с поручением, уже успевшим опостылеть. Во время поездок с князем по окрестностям Москвы он успел приглядеть невдалеке от городской стены небольшой ложок, и подумывал, как бы улучить подходящий момент, чтобы поговорить об этой земле с Михаилом Ярославичем. Конечно, служба заставляла Демида везде следовать за князем, но теперь и место, где тому суждено будет княжить, и сама жизнь зависят не столько от великого князя, сколько от того, как на него посмотрят в Орде. Демид, который недолгое время успел послужить Ярославу Всеволодовичу, а теперь верой и правдой служил его сыну, оказавшись в Москве, все чаще стал задумываться о том, чтобы обзавестись семьей, собственной усадьбой, и считал, что вполне достоин надела.

Никита обдумывал увиденное и услышанное и никак не мог взять в толк, как могли люди подчиняться человеку, не отличавшемуся не только особой силой, но и крепким духом. Грозный Кузька не выдержал обычного дознания, в ходе которого до него и пальцем никто не дотронулся. Сотнику не хотелось верить в то, что в случившемся повинен Самоха, о котором ему успел рассказать Демид, однако по всему выходило, что так оно и есть. Никита и сам в присутствии этого невзрачного мужика чувствовал себя как‑то неуверенно, а уж от его пронзительного взгляда, который, кажется, проникал в самые сокровенные мысли, становилось и вовсе неуютно. Сотник передернул плечами и, чтобы отвлечься, стал разглядывать крохотную сосульку, показавшуюся на краю крыши, нависавшей над крылечком.

«Кажись, зима уж на лето поворачивает, — удивленно подумал он. — Ишь ты, время как пролетело! Вроде совсем недавно до Москвы добрались, а вон и до Сретенья совсем ничего осталось».

— Эхма! Еще и зима с весной не встретились, а гляди‑ка, никак, первая сосулька повисла! — радостно воскликнул Самоха. Никита вздрогнул от его голоса, а воевода с Демидом уставились на край крыши, на котором блестела тоненькая льдинка, облизанная солнечными лучами.

15. Без суда, без покаяния

Князю не терпелось встретиться со своей зазнобой. Поначалу он, несмотря на уговор, хотел прямо с утра отправиться к избе, где шел допрос его пленного противника, но, поразмыслив недолго, Михаил Ярославич передумал и решил наведаться в посад. Говорил себе, что неплохо будет посмотреть, как гуляет народ, да и себя лишний раз показать, однако думал князь лишь о том, чтобы снова встретить темноокую красавицу.

Некоторое время он слонялся в нерешительности из угла в угол, гадая, где она теперь может быть и куда ему отправиться в первую очередь — на торг или прямо к ее дому. Он с досадой вспомнил их вчерашнюю встречу, во время которой ему удалось только взглядом с ней обменяться. Нечего было и думать о том, чтобы в людном месте словом с Марьей перемолвиться или как бы невзначай коснуться девичьей руки. «А почему же вдруг нельзя и поговорить? — спрашивал он себя и, Даже не думая искать достойный аргумент, который мог бы его убедить, что ему, князю, позволительно делать все, что его душе угодно, отвечал твердо, но с нескрываемым сожалением: — Нельзя!»

Наконец, отбросив все сомнения, он решил, что для начала надо хотя бы выбраться за ворота, а там уж видно будет, куда направиться.

Легкий морозец, яркое солнце в чистом голубом не — »е окончательно убедили князя в том, что он сделал правильный выбор и наверняка его нынешний «поход» будет удачен. Все встречные люди казались eму сегодня какими‑то особенно доброжелательными, мужики и бабы выглядели нарядными и веселыми, а их лица — даже уродливые и старые — если не красивыми, то вполне пригожими. Что уж говорить о то и дело встречавшихся распрекрасных девах, которые при виде князя и его молодцов, зардевшись, скромно опускали томные глаза. Иногда попадались в толпе и знакомые лица — ратники, отправившиеся на торг, с достоинством склоняли головы перед князем, оживленно приветствовали товарищей.

Михаил Ярославич смотрел вокруг и словно не узнавал своей Москвы. Она представлялась ему нынче не скрывавшей свой лик под темным убрусом долго пожившей и много испытавшей морщинистой старухой, а хорошенькой веселой молодицей, принарядившейся по случаю праздника. Сам себе он виделся сказочным витязем, а окружавшие его молодые крепкие воины представлялись былинными богатырями. Улыбка не сходила с его лица, и встречные люди, которым, судя по всему, тоже пришелся по нраву этот солнечный денек, отвечали князю искренними радостными улыбками. Въехав на торжище, князь весь напрягся, боясь что в людской толчее не заметит свою ненаглядную. Он все так же доброжелательно отвечал на приветствия, но смотрел на лица более цепким взглядом.

Князь не доехал и до середины ряда, как неожиданно сердце подсказало ему, что он лишь зря теряет время в этом многолюдном месте, где сегодня он своей избранницы не сможет найти. Вороной конь, словно почувствовав неуверенность седока, остановился у какой‑то лавки. Ее хозяин, не веря своему счастью, стал протягивать князю товар, который только что пытался сбыть молодому чернобородому мужику. Михаил Ярославич несколько мгновений невидящим взглядом смотрел на торговца, потом услышал торопливую речь и наконец заметил в его руках гривну и колты. Словно очнувшись, князь пригляделся к товару, взял в руки, посмотрел и так и этак, а затем, достав калиту, расплатился с ошеломленным купцом и поспешил с торга.

Посад жил своей жизнью. Народу здесь было гораздо меньше, чем в торговых рядах, но и тут жителей заметно прибавилось. Семьи увеличились за счет тех, кто решил на Масленой неделе навестить своих близких, прикупить на богатом торжище городского товара, если повезет, сбыть кое‑что из своего, а заодно принять участие в веселых игрищах и гуляниях.

На улочке, где жила семья Юшко, было ничуть не многолюднее, чем на других, временами она и вовсе пустела. Мужики, что проехали на торг еще ранним утром, потянутся из города лишь ближе к вечеру, а то и вовсе останутся у родных или знакомых. Мальчишки, которые всегда норовят улизнуть из дома, чтобы затеять на улочке свои игры, теперь с попустительства матерей, занятых стряпней, крутятся на торге, где нынче гораздо веселее, чем в обычные дни. У всех свои заботы — и у малых, и у старых.

В доме Юшко не было ни праздничной суеты, ни гостей, поскольку родней его семью Бог обделил: кого‑то к себе прибрал, а иных давно хан в свои земли увел. Хозяин, как всегда, с раннего утра отправился на торг, в свою лавчонку, а Марья, освободившись от домашних дел, которыми мать в последнее время донимала ее больше обычного, убежала к подружке. Оказалось, что у той в доме полно гостей — понаехала дальняя родня — и девушкам не то чтобы в укромном уголке поговорить с глазу на глаз не Удастся, но и самого такого уголка в доме теперь не отыскать. Условившись о том, что навестит подружку ближе к вечеру, Анюта проводила ее до калитки и побежала в дом, откуда уже доносился нетерпеливый зов матери.

«Даже словом не с кем перемолвиться… — думала Марья, неторопливо идя по опустевшей улочке к своему дому, — что ж станет, когда и вовсе одна останусь…»

Она шла, понурив голову и не замечая ничего вокруг. От своих мыслей, от оказанного в доме подруги приема ей сделалось так жалко себя, что слезы сами собой выступили на ее глазах. Она подняла руку, чтобы вытереть их, и тут услышала за спиной знакомый голос, от которого готовые политься ручьями слез мгновенно исчезли.

— Куда путь держишь, девица–красавица, — спросил князь и, поравнявшись с девушкой, взглянул в е лицо, словно желая удостовериться в том, что не обознался и окликнул ту, которую надеялся встретить.

— От подружки домой иду, — остановившись, ответила она и посмотрела на него счастливыми глазами.

— Что ж ноженьки такие зазря топтать да снег месить? Давай‑ка к дому подвезу! — улыбаясь, предложил он.

— Будто тебе ведомо, князь, где дом мой? — лукаво спросила девушка, сердце которой так колотилось словно хотело вырваться из груди.

— Как же не ведомо! Мы ж с тобой там давеча разговор вели, — усмехнувшись, проговорил он, неотрывно глядя в ее лицо.

— А коли ведомо, так, может, ты запамятовал, что он отсель в двух шагах, — проговорила она и, махнув в сторону видневшихся невдалеке ворот, улыбнувшись, добавила: — Мне дольше на коня взбираться, нежели до своей калитки добежать.

— А это мы еще посмотрим! — говорил князь, быстро наклоняясь к девушке. Подхватив ее, посадил на коня перед собой.

Она даже ойкнуть не успела, а он, прижав ее, прошептал ей на ушко:

— Попробуй‑ка теперь до своей калитки добежать…

Гриди, наблюдавшие за происходящим со стороны, переглянувшись, усмехнулись, довольные поступком своего молодого князя, которому, видно, сильно пришлась по нраву пригожая девица.

Она не отбивалась, не старалась высвободиться из его объятий, а лишь, повернув к нему голову, проговорила тихо:

— Не время теперь. — А потом, словно поняв, что проговорилась, ненароком сказала то, что говорить девушке нельзя, она поспешно добавила: — Не время, княже, нынче такие шутки шутить.

Он сразу понял все, что она хотела сказать и о чем думала умолчать. Он понял бы все это и без слов, уже по одному счастливому вздоху, вырвавшемуся из ее груди в тот момент, когда его крепкие руки приподняли ее над землей, понял по одному лишь движению ее тела, которое, кажется, само прижалось к его телу. Слова были ему теперь не нужны — он уже был уверен, что любим.

«Не время, не время», — пронеслось у него в голове, и он отчетливо понял, что и в самом деле сейчас не время для того, чтобы вот так, схватив любимую в охапку, увести ее к себе. Он тронул поводья, и конь медленно, как бы нехотя, направился в сторону Марьиного дома. За те несколько шагов, что сделал Ворон, князь успел раза три–четыре коснуться губами нежного девичьего ушка, как бы невзначай сдвинув меховую шапочку. А когда Мария чуть повернулась к нему, чтобы посмотреть с укором, он, немного наклонив голову, якобы для того, чтобы выслушать ее слова, обжег горячими губами ее розовую, покрытую едва видимым пушком щеку, которая от этого прикосновения моментально заалела.

Если бы путь оказался чуть длиннее, то вряд ли бы князь выпустил из своих объятий пойманную птичку, которую он так долго искал… Но, как назло, путь этот был очень короток. У ворот князь на мгновение еще крепче прижал к себе податливое тело, а потом, будто разозлившись на что‑то, отпихнул Марью от себя и быстрым движением опустил девушку на землю.

— Вот ты, красавица, и дома, — проговорил он весело, каким‑то незнакомым хриплым голосом, стараясь не смотреть на нее.

— Спасибо, князь, что добраться помог, — ища глазами его глаза, сказала она в ответ как‑то насмешливо и даже холодно.

— Это я тебе должен быть благодарен, что моего приглашения не отвергла, — ответил он ей в тон, посмотрел на нее и сразу понял, что глаза ее говорят ему больше, чем уста, понял, что она не хочет, чтоб другие знали о ее чувствах, и надеется, что и он до поры до времени не раскроет их тайну.

— Как же я могу его отвергнуть? Ведь ты — князь мой! — проговорила она и, смутившись оттого, что опять сказала больше, чем хотела, опустила взгляд.

— Что ж, и за то благодарен, — усмехнувшись, сказал он и, почувствовав на себе пристальные взгляды, обернулся: гриди слышали весь разговор и одобрительно кивали. Князь вспомнил, что «не время» открывать теперь всем свои истинные чувства, и проговорил погромче, чтобы угодить невольным слушателям и свидетелям его разговора с Марьей: — Не суди строго, девица, за вольность мою. Краса твоя в том виной, что разум мой помутился. Обиду на меня за дерзость мою не таи. — Он видел краем глаза, как, слушая его слова, кивают согласно гриди. В завершение своей речи он достал из‑за широкого пояса приобретенные на торге украшения и протянул их Марье.

Она стояла у самой калитки, давно собираясь скрыться за ней от всех посторонних взглядов, но все никак не могла уйти, не в силах расстаться с князем.

— Не серчай, душа–девица, на меня. Вот возьми на память, — сказал он, сообразив, что она не видит протянутых ей украшений, поскольку смотрит лишь ему в глаза. Князь свесился с седла, взял ее руку и вложил в нее свой подарок. Марья словно очнулась, мельком глянула на украшения, быстро кивнула и в мановение ока скрылась за калиткой.

Михаил Ярославич довольно улыбнулся, хлестнул Ворона по блестящему крупу, и тот, швыряя снег из‑под копыт, понес седока по улочке со скоростью ветра. Гриди, не ожидавшие такого быстрого окончания разговора, чуть замешкались, но через несколько мгновений уже следовали за князем. Его конь нес седока по дороге, уходящей в сторону от Москвы, промчался мимо добротных заборов, вскоре сменившихся невысокими редкими оградами, плохо укрывавшими от посторонних взглядов молодые сады и засыпанные снегом грядки.

Подставив разгоряченное лицо встречному ветру, князь наслаждался быстрым бегом своего коня и, возможно, удалился бы от города на весьма почтительное расстояние, если бы на опушке не показались сани с тяжелой поклажей, а за первыми на дорогу выехали вторые, за которыми уже виднелись третьи.

Возница, молодой русобородый мужик, лицо которого князю показалось знакомым, признав Михаила Ярославича и его людей, остановил сани и, соскочив на дорогу, почтительно приветствовал встречных. Князь, резко осадив коня, ответил на поклоны, поинтересовался у высокорослого и широкоплечего возницы, куда следует обоз, и, к своему удовлетворению, узнав, что тот направляется в Москву и везет зерно, решил, что, пожалуй, пора возвращаться домой.

Махнув на прощание сопровождавшим обоз людям, князь направил Ворона в обратный путь, который теперь лежал не через торг, а к воротам, выходившим к бору. Гриди неотступно следовали за ним, радуясь солнечному дню, представившейся возможности пронестись с ветерком по наезженной дороге и предвкушая отдых в тепле и сытную трапезу.

Подъезжая к стенам детинца, князь вспомнил, что поутру собирался посмотреть на то, как его верные люди ведут дознание, выяснить, принесло ли оно какие‑нибудь плоды. Однако теперь, после встречи с Марией, он думал только о ней, о новом свидании, и у него само собой пропало всякое желание заниматься серьезными делами, а тем более смотреть на Уродливое лицо одноглазого Кузьки. От этого нелюдя исходила такая злоба, что невольно хотелось схватиться за меч или ввязаться в какую‑нибудь потасовку. А у князя на душе было так радостно, что он готов был поделиться этой радостью со всеми, но не мог себе позволить досужими разговорами опорочить честь любимой девушки, кроме того, высокое княжеское положение не позволяло кинуться первому встречному на шею и поведать о своем счастье. Да к тому же и не по–мужски это как‑то.

Князь подумал, что он открылся бы Егору Тимофеевичу, да и то вряд ли. Зрелый муж, может, и не захочет понять ретивого молодого сердца, в лучшем случае промолчит, решив, что не его это дело указывать, на кого Михаилу Ярославичу смотреть, кого милой звать, а то на правах старшего заметит недовольно, что неровню тот себе выбрал, или, хуже того — насмеется. Вон сколько насмешек Васильку терпеть приходится. Правда, кажется, он не замечает ни насмешек, ни ехидных улыбок, какими его встречают, а потому, что голова занята мыслями о зазнобе, о чувствах к которой сотник никому не рассказывал, но все и без слов понятно.

Не успел князь вспомнить о сотнике, как тот сам предстал перед ним, выехав на дорогу из распахнутых ворот усадьбы посадника. Князь обрадовался встрече, словно давным–давно не видел сотника.

— Что не весел? — спросил Михаил Ярославич, сразу же обратив внимание на грустные глаза Василька. — Али посадник плохо принял? А может, Василь Алексичу хуже стало? — поинтересовался князь, вспомнив основную причину, по которой сотник наведывается в этот дом.

— Василь Алексич молодцом, — быстро ответил сотник, — поутру его рану Митрий смотрел, сказал, что надо бы лучше, да лучше некуда. Говорил, что, мол, еще седмицу посадник с повязкой походит, а там, ежели захочет, снова в сечу может отправляться.

— Ишь ты, — удовлетворенно заметил князь.

— Он уж вовсю воюет. Со своими, — как‑то невесело улыбнулся сотник. — Всем от него достается и за дело, и за безделицу малую. Я сам тому послухом был, как он кому‑то так выговаривал, что со двора слыхать было, — мол, нельзя ему захворать, как сразу все про дело забыли, едва хозяйство по миру не пустили.

— Это уж чересчур! — удивился слушатель.

— Да–да, так и говорил, — кивнул рассказчик и продолжил: — Мне даже Настасья Петровна пожаловалась. Мол, как на ноги встал, так за хозяйство свое пуще прежнего спрашивает со всех. Он и супруге своей попенял…

— Ей‑то за что? — удивленно поднял бровь князь.

— Говорит, что надо было не за ним смотреть, а за людьми дворовыми, за челядью. Он, мол, и сам бы на ноги поднялся, а вот ежели бы его Бог прибрал, то она бы с детьми почитай что на пустоши осталась. Дескать, за то время, что он хворал, хозяйство справное на пепелище стало походить…

— Это он что‑то и впрямь палку перегнул. Видно, хочет всем показать, что без него они никуда! — сообразив, в чем причина такого поведения посадника, пояснил князь. — Все, мол, в доме на нем держится.

— Так‑то оно так, только вот каково это его близким слышать? Все у них как раньше было, так и теперь справно. Да и нельзя крепкое хозяйство за столь малый срок в негодность привести. Почитай что все домашние ныне в обиде на Василь Алексича, а он того, кажется, не видит. Знай себе бушует, аки море–окиян.

— Что ж, и ты его не смог угомонить? — удивился князь. — Али даже не пробовал?

— Да разве ж его угомонишь, — с обидой произнес сотник, — правду сказать, он при мне много тише стал. Видать, притомился. Сел на лавку да принялся жаловаться на свое семейство.

— А ты что? Неужто в их защиту слова не сказал? — недоверчиво посмотрел на сотника Михаил Ярославич.

— Как же не сказал! Разве ж можно невинных без защиты оставить? И так и этак уговаривал. Вроде стихла буря, — устало проговорил тот.

— Потому и усадьбу покинул? — поинтересовался князь.

— И потому, но еще причина была, — кивнул собеседник и, перехватив вопросительный взгляд, объяснил: — К нему нарочитый какой‑то пожаловал. Навестить, мол. Поговорить со старым знакомым да гостинец хворому передать. Я уж уходил, да в сенях с гостем столкнулся.

— Это кто ж такой будет? — спросил князь, заинтересовавшись личностью посетителя.

— Я его и знать не знаю… — проговорил Василько и, немного подумав, добавил: — Только рожа у него какая‑то хитрая. И глазки… злые… Так и бегают, будто ищут чего.

— Кто ж это такой? — снова проговорил задумчиво князь, повернувшись назад и удивленно посмотрев на усадьбу посадника, словно хотел разглядеть, что за человек сейчас там находится.

— Эх, запамятовал, княже! — хлопнул себя по лбу сотник. — Я ведь слышал, как посадник гостя величал, когда тот на порог горницы ступил. Проходи, мол, Лука.

«Вот те раз, — подумал князь, — не тот ли это Лука, что с жалобой на посадника к Егору Тимофеевичу обращался, грозился до великого князя дойти, а тут, вишь, сам проведать хворого решил. Надо ж, какой жалостливый! Неужто он?»

Михаил Ярославич еще раз повернулся, посмотрел на крепкие тесовые ворота и сказал вслух:

— Что ж, не всех пока я в Москве знаю, будет время, и с этим… как его… Лукой знакомство сведу. — Потом, чтобы уйти от неприятных мыслей, спросил сотника: — А что, Василько, неужто посадник и дочкой своей недоволен?

— Так, говорю, всеми, — сказал сотник, покраснев.

— Она‑то чем не угодила? Ведь, кажется, ангел бестелесный, а не девица? — не унимался князь и, задав свой вопрос, внимательно посмотрел на разрумянившееся лицо собеседника.

— Ангел. Точно, князь, ангел, — ответил тот с такой нежностью в голосе, что у князя заныло сердце. — Но и для Веры, для этой души невинной, вину отец нашел. И нашел ведь в чем упрекнуть! Буркнул, что, мол, матери помогать надо было, а не поклоны в церкви класть. Бог, мол, сам видит, кого прибрать к себе, и нечего, мол, к Спасителю по пустякам обращаться.

— Суров. Нечего сказать! — удивленно проговорил князь, который был уверен, что уж для дочери у посадника плохого слова не найдется. — Это ж надо, что удумал! Хоть назад коня поворачивай да утихомиривать болезного принимайся! Одно слово, что хворый.

Вот–вот! — как‑то неопределенно проговорил сотник. — Я ей и то сказал, чтоб не горюнилась сердешная, хворый он, что на такого‑то обиду держать. Сам потом одумается.

— Наверняка одумается, — подтвердил князь. Он обратил внимание, с какой лаской говорил сотник о своей «сердешной», сразу вспомнил о своей зазнобе и, чтобы не размякнуть от одного этого сладостного воспоминания, твердо сказал: — А дабы раньше одумался, мы с тобой его нынче же под вечер навестим да поговорим строго.

До вечера было еще далеко. Это стало сразу понятно князю, едва он оказался в своих палатах, где неожиданно почувствовал себя таким одиноким, что сразу же захотел снова отправиться к заветным воротам, постучаться в дом к своей зазнобе. Такая тоска охватила его впервые в жизни. Он не находил себе места, слонялся из угла в угол, не зная, что предпринять, и удивлялся этому новому, необычному чувству, которое целиком захватило его, подчинив себе и сердце, и разум.

Макар убрал со стола нетронутые блюда с едой, взял кувшин с клюквенной водой и уже направился к двери, сокрушенно качая головой, и в это время князь, наконец оторвавшись от своих мыслей, спросил:

— А что, Макар, новостей от Егора Тимофеевича не слыхать?

— Нет, Михал Ярославич, как давеча расстались вы с ним, так он с тех пор и не появлялся. Видать, еще с Кузькой этим не управились.

— Может, мне туда податься? — спросил сам себя князь, но, подумав мгновение, сказал, глядя на Макара, как‑то неуверенно: — А позови‑ка ты мне его. Пусть поведает, много ли вызнали. Мы, правда, на вечерней заре встречу назначили, но нынче что‑то мне ждать неохота. Пускай сразу и пожалует.

Воевода ждать себя не заставил. Он был даже рад приказу князя явиться для отчета и, еле скрывая облегчение, покинул душную избу.

Кузька порядком надоел воеводе, он уже не мог видеть его изуродованное лицо, его страшно вращающийся глаз, из которого вдруг как бы сами по себе начинали литься обильные слезы, но особенно раздражал и мешал сосредоточиться на дознании мерзкий запах, исходивший от шкуры, в которую кутался Кузька. Егор Тимофеевич даже приказал ему скинуть шкуру, но, когда ее наконец‑то выбросили за дверь, вонь все равно осталась. Наверное, решил воевода, уже сам узник пропитался этим отвратительным запахом.

Разговор с князем, к огорчению воеводы, вышел не таким долгим, как он ожидал, и ему вновь пришлось вернуться в уже ненавистную избу. Правда, теперь лишь для того, чтобы передать своим сотоварищам княжеский наказ.

Михаил Ярославич вопросов почти не задавал, подробностями, как обычно бывало, не интересовался, да и слушал, как показалось воеводе, не слишком внимательно, тем не менее главное уловил.

— Что ж, — сказал князь в завершение разговора, — ежели Кузька упирается и выдавать своего схорона не хочет, значит, судить его легче будет, и совесть наша чистой останется. Поспрашайте‑ка вы его еще чуток. Но вижу, упорен он зело, много вам у него не вызнать. А раз так, то и нечего зря маяться. Нынче вечером я посадника навестить собрался, а то бы сегодня все и решил. Но уж завтра поутру я в ваших «хоромах» буду и участь Кузькину решу, а заодно, поди, и других ватажников…

— Может, все ж не с руки тебе, Михаил Ярославич, являться в вонючую избу, которую ты хоромами назвать изволил? — заметил воевода.

— А где ж мне с Кузькой разговор вести? — поднял удивленно бровь князь. — Уж не прикажешь ли его в своих покоях принимать?

— Да это я так, подумал, что ж тебе, князю московскому, на дно человеческое спускаться, — пояснил собеседник.

— Палка та о двух концах, Егор Тимофеевич! — уставившись на своего старого воспитателя, проговорил назидательно князь. — Раз я сам на дознание приду, то, как ты говоришь, на дно человеческое, в самую что ни на есть грязь опущусь. Но, думаю, коли на мне грязи ныне нет, то и там не замараюсь. Только сам посуди, ведь по–твоему выходит, ежели я изверга в своих палатах приму, то его тем самым возвышу. И вот тут — правда твоя! Кузьки этого уже и быть не будет, а молва наверняка останется, что его сам князь московский в своих палатах принимал да по душам с ним беседовал. Вот до чего, мол, важной птицей был Кузька — не чета другим татям. А он ведь тем только важен, что над другими такими же обманом да хитростью встал! Его‑то самого Бог ни силой, ни отвагой не наградил. Мы уж и так его отличили: от всех сотоварищей — для их же пользы, заметь, — отделили, вот пусть этим и довольствуется. Нечего ему в княжеском тереме половицы пачкать.

Воевода согласно закивал, про себя удивляясь разумности князя, мгновенно увидевшего возможные последствия, которые наверняка стали бы реальностью, согласись Михаил Ярославич с предложением своего старого друга.

Князь встал из‑за стола, подошел к самому окошку, посмотрел сквозь окрашенную слюду на улицу и потом, повернувшись к воеводе, проговорил доброжелательно:

— Поговорил бы ты, Егор Тимофеевич, с посадником. Он, видать, нынче от безделья совсем голову терять стал, домашних попреками изводит. Навести, поговори по душам. Ты муж опытный. У меня‑то, сам понимаешь, разговора душевного с ним не получится. Не только оттого, что я, князь, над ним стою, но прежде всего из‑за разницы в летах. Не в службу, а в дружбу.

— Загляну, как не заглянуть. Вот только с Кузькой разделаемся, — согласился воевода.

— С ним тянуть нечего. Вижу — дело это бесполезное, — проговорил князь равнодушно. — Возвращайся к своим сотоварищам, узнаешь, каких еще сказок им без тебя этот говорун наплел. Да и отправляйте его в поруб. Пусть там сидит. А сами — на отдых.

Воевода кивнул в ответ и уже направился к двери, но Михаил Ярославич неожиданно остановил его:

— Я с Васильком немного погодя к посаднику поеду и пробуду там недолго. Ежели охота будет, можешь к нему нынче вечерком заглянуть. Коли надумаешь, — проговорил князь, — просьба к тебе будет: проведай, не тот ли Лука, о котором ты мне говорил, его сегодня навестил, а ежели он самый, то хочу я знать, о чем промеж них разговор шел.

— Сделаю все, чтоб просьбу твою исполнить, — опять кивнул воевода, хорошо понимая, что на самом деле княжеская просьба означает приказ, который надо во что бы то ни стало выполнить.

— Вот и ладно, — удовлетворенно тихо проговорил князь.

Небо уже заметно потемнело, когда воевода подъехал к усадьбе посадника. Сопровождавший его дружинник, соскочив с коня, взялся за массивное кольцо, черневшее на калитке, но ударить не успел: через отверстие, проделанное в ней, на приезжих глянул кто-то из челяди и, узнав гостей, загремел засовом, отворил широкую створку и пропустил их на двор. У коновязи воевода сразу же заметил княжеского Ворона и коня сотника.

Опустившись на утоптанный снежный наст, Егор Тимофеевич, намаявшийся за день, подумал, что, если бы не поручение князя, он предпочел бы отправиться в свою избу, а не в чужой дом, где наверняка придется засидеться допоздна. Похлопав по холке своего гнедого, которого уже собрался вести к коновязи расторопный слуга посадника, воевода тяжело, по–стариковски, вздохнул, поскольку хорошо знал, что и в своей избе покоя ему не найти. Долго будет он ворочаться на лавке, одолеваемый воспоминаниями и неспокойными мыслями о грядущем, пока наконец‑то сон не смежит его веки.

Сидевшие в горнице встретили прибывшего с радостью. Лицо воеводы, едва он переступил порог, тоже осветила улыбка, словно гость оставил все свои сомнения в сенях.

— В нашем полку прибыло, — удовлетворенно заметил князь, при этом внимательно посмотрел в глаза гостю. По их выражению сразу поняв, что никаких добрых вестей тот не принес, он как ни в чем не бывало продолжил прерванный разговор и обратился к воеводе с разъяснениями: — Мы тут, Егор Тимофеевич, спор затеяли. Хозяин наш утверждает, что больному дружиннику опека лишь во вред. Кого Бог захочет к себе прибрать, заберет непременно, и тогда никакие знахари хворь — пусть и самую что ни на есть малую — не одолеют. А ты что скажешь?

— Эти слова твои, Василий Алексич, одно означают: одолел ты свою хворь! — усмехнулся воевода, обращаясь к посаднику, который сидел на лавке, привалившись спиной к стене. — Может, ты и прав, но вот только я знаю, что порой Господь, видя, как человек из последних сил со своей хворобой борется, на его сторону в этом смертном бою встает. А ежели узреет, что не мила более жизнь сердешному, так и прикажет душе его бренное тело задолго до отведенного срока покинуть.

Князь кивнул, удовлетворенный ответом, а Василько, сидевший напротив посадника, сказал мрачно:

— Что верно, то верно, Егор Тимофеевич. Я сам видел, как дружинник, в сече весь израненный, более седмицы в забытьи пролежал, но со смертного одра поднялся. Помню и о другом, который, пустяшную paну получив, поспешно ряды покинул. В обозе, видно хотел до конца похода отсидеться, да только не вышло. Ночью мороз ударил, его к огню звали — ведь ходячий, — но он отказался, так в санях и застыл, хоть укрытый был.

— Я и сам без тебя таких рассказов сколь угодно навспоминаю, — махнул рукой посадник. — О другом я речь веду! Ну, зачем, скажите на милость, вокруг хворого пыль столбом поднимать да суетиться, коли не от этой суеты жизнь его зависит!

Воевода перехватил взгляд князя, кажется уже начинавшего терять терпение в бесплодном споре с упрямцем, и проговорил строго:

— Верно, Василий Алексич, я подметил: одолел ты хворь. Иначе не говорил бы такое! Хоть и зависит судьба воина, да и любого смертного, от промысла Божьего, от сил собственных, но ежели близкие свою лепту вносят, разве не подмога это страждущему? Разве от прикосновения рук нежных ко лбу горящему не спадает жар? А к губам пересохшим кто воды живительной поднесет? Кто словом ласковым дух, в неравной борьбе слабеющий, поддержит? Подмога такая и сильному нужна, а слабому без помощи и вовсе не обойтись. Кажется мне почему‑то, что ты и без наших наставлений все это хорошо знаешь, и зачем голову нам морочишь, не уясню. Может, не по нраву тебе, что мы, — воевода показал на князя и сотника, — к тебе часто в гости наведываемся?

— Нет, нет, — замахал руками посадник.

— Может, в обиде на то, что из‑за хвори без дела прозябаешь? — продолжал сурово воевода, не обращая внимания на попытки посадника вставить свое слово. — Так тому виной не мы и не близкие твои, которых, как я вижу, ты за их усердие попрекать решил! Вина в ране твоей! Но, сколь все мы успели удостовериться, и она теперь тебе не помеха, так что за дела принимайся, нечего с домашними воевать! Прав ли я, Михаил Ярославич?

— Прав! Прав, Егор Тимофеевич! Все ты верно изрек, — закивал князь, не давая посаднику сказать что‑либо в свое оправдание. — Мы‑то с упрямцем беседы беседуем, утешаем, да боимся поперек слово вставить. А ты, старый воин, сказал твердо. Верно ты подметил: раз сил набрался, что их попусту тратить на пререкания. Я уж и дело ему хотел поручить, да подрастерялся, — хитро усмехнулся князь и, отведя глаза от воеводы, посмотрел на раскрасневшегося посадника, который, открыв рот, слушал его, пытаясь угадать, о каком поручении идет речь. — Как коршун на нас налетел!

— Не томи, Михаил Ярославич! Говори, что мне делать надобно! Верно вы подметили, замаялся я от безделья. Мысли черные от этого в голову лезут, — выдохнул посадник, заискивающим взглядом впившись в лицо князя.

Тот не спешил с ответом. Он провел ладонью по аккуратной бородке, кашлянул в кулак и, переглянувшись с воеводой и сотником, который, кажется, безучастно слушал говоривших, произнес негромко:

— Понимаю я тебя, Василь Алексич! Сам без дела сидеть не могу, словно зверь, в тесную клетку попавший, злиться на весь белый свет начинаю. И деды мои, и отец мой, покойный великий князь Ярослав Всеволодович, такими же были. Когда я еще отроком был, говорил он мне, что муж добрый не может праздным быть. Хорошо запомнил я его слова. Потому для тебя и дело по силам нашел, хотя, если по чести, отдохнуть тебе не грех.

Услышав последние слова князя, посадник заметно поменялся в лице, будто испугался того, что тот может изменить свое решение. Говоривший почувствовал, с каким напряжением внимает его словам хозяин, но успокаивать посадника почему‑то не спешил, продолжая неторопливо:

— Говорил уже я тебе, что можешь трудиться на благо города и княжества, как и прежде, до моего сюда прихода. И ныне это повторю, — оглянувшись на сотника и воеводу, словно раздумывая, стоит ли говорить при них то, что собрался сказать, он, недолго думая, продолжил: — Может, ты и вправду на меня обиду затаил, ведь с моим приходом власть из твоих рук утекла? К тому же и бояре, что со мной пришли, ближе ко мне стоят, да и дело свое не хуже твоего знают. Опасаешься, что из‑за раны твоей совсем не у дел окажешься? Прямо скажу: зря! Ты много для города сделал, и я это помню. Но хочу, чтоб ты знал: ежели уйти от меня захочешь, держать и препятствий чинить не буду, впредь козней тоже строить не стану. Мне сие противно.

Князь говорил твердо, и у слушателей не оставалось ни малейших сомнений в правдивости его слов. Воевода, помня о прежних беседах, согласно кивал. Сотник, впервые ставший свидетелем подобного разговора, удивлялся не столько словам, сколько той жесткости, с которой они были произнесены, и незаметно поглядывал то на князя, то на побледневшего Василия Алексича.

— А теперь о деле, что я тебе поручить хочу, — сказал миролюбиво князь, закончив наконец отповедь, явно неприятную для посадника.

За короткое время своей болезни Василий Алексич успел привыкнуть к тому, что все говорят ему только приятные слова из опасения чем‑либо его расстроить. На всякий случай никто даже не упоминал о масленичных гуляниях и игрищах, столь любимых в любом доме. И вот теперь ему пришлось слушать молодого князя, которого он ненароком рассердил не только своим упрямством в споре, но и нападками на домашних. От этих нападок он, как ни старался, не смог сдержаться и при князе, чем, кажется, вконец его прогневил.

Посадник, почувствовав это, дальнейшие слова князя слушал не слишком внимательно, хоть и старался, но обида мешала сосредоточиться. Понял Василий Алексич лишь то, что князь хочет, чтобы он показал ближним княжеским боярам земли окрест города, посоветовал, где они могли бы обустроиться. Князь, улыбаясь, говорил что‑то о том, что некоторые из его людей приглядели себе в Москве невест и хотели бы обзавестись семьями, обосноваться в крае, который пока хоть и скрыт под снежным покрывалом, пришелся его людям по нраву и кажется им благодатным. Посадник согласно кивал, пытался улыбаться, но улыбка выходила какая‑то кривая, и, понимая это, он еще больше смущался и сердился на себя.

Поговорив еще немного и услышав от посадника заверения в том, что поручение, данное им, будет исполнено лучшим образом, и люди его останутся довольны, князь поднялся с лавки и стал прощаться, сверля взглядом Василия Алексича, который чувствовал этот пристальный взгляд, но изо всех сил делал вид, что его не замечает. За князем поспешил и сотник. В тот момент, когда воевода, кряхтя, тоже стал подниматься с места, в горницу бочком вошла Анастасия Петровна. Увидев гостей, собравшихся восвояси, она всплеснула руками.

— Неужто покинете дом наш, угощений не отведав, — проговорила неуверенно супруга посадника.

— Пора нам, хозяйка дорогая! Мы и так у вас засиделись. За приглашение отведать угощения, которыми, я знаю, дом ваш славен, благодарствую, как‑нибудь в следующий раз угостимся, — сказал добродушно князь и, оглянувшись на посадника, задумчиво произнес: — У нас с сотником еще дело есть, а вот Егора Тимофеевича, ежели хозяин не против, могу у вас оставить. Он нынче знатно потрудился. Ты как, Егор Тимофеевич, согласен?

— Зачем ты меня, Михаил Ярославич, подозрением обижаешь? Разве ж я могу быть против такого гостя дорогого. А, Егор Тимофеевич, оставайся! Посидим чуток, потрапезничаем, — как‑то жалобно попросил посадник.

— Что ж, ежели князю нынче я не надобен, — начал воевода, которому просьба посадника была как нельзя кстати.

— Раз хозяин зовет, оставайся, — кивнул князь и, похлопав воеводу по плечу, шагнул за порог.

На улице было уже совсем темно. По мутному небу проплывали почти прозрачные рваные облака, предвестники грядущего ненастья.

Князь сразу же подумал о том, как бы непогода не помешала встрече с Марьей, но, услышав рядом тяжелый вздох сотника, отвлекся от своих мыслей и вгляделся в его молодое лицо.

— Что не весел? — спросил князь, поворачивая коня в сторону своих палат.

Сотник ответил не сразу. Он снова тяжело вздохнул и наконец решился открыть свою тайну, о которой, кажется, догадывались уже все вокруг.

— Люба мне, князь, дочка посадника, — проговорил он мрачно и опять вздохнул.

— Так что ж вздыхаешь тяжко? — поинтересовался князь. — Девица пригожая, и отец в ней души не чает, наверняка и приданое богатое за ней даст. Будете жить–поживать да добра наживать, детишек растить.

— Может, княже, ты прав. Только в том и загвоздка, что у Василия Алексича она дочка любимая, — безнадежно махнул рукой сотник и пояснил: — Он, видно, понял, что мне Вера по сердцу пришлась, и сразу косо на меня стал смотреть, а ей, бедняжке, от него достается: чтобы она теперь ни делала, всем недоволен.

— А она‑то как? — спросил князь.

— Плачет да слезы втихомолку утирает, — ответил Василько и замолчал.

— Я не о том. Ясно, что плачет да на отца обижается. Ты мне скажи, к тебе‑то как она? Сговорились ли вы? Узнал ли, люб ли ты ей? — проговорил князь нетерпеливо.

Сотник перебрал поводья, посмотрел на пелену, закрывавшую звездное небо, и только потом, опять тяжело вздохнув, сказал:

— Думаю, и я ей приглянулся.

Князь терпеливо ждал, когда сотник продолжит свою исповедь.

— Поначалу она как меня завидит, сразу куда‑то убегала. Только посмотрит украдкой да зарумянится. А эти дни, что я по твоему приказу в их доме чаще, чем в дружине, стал бывать, она, видать, попривыкла ко мне. Словом с ней удалось не однажды перекинуться, даже руки ее нежной коснуться довелось. О том, что полюбилась она мне, только не смог сказать. На ходу о таком разве скажешь!

— О тебе и разговора нет! Она‑то как? Привыкла. Говорила. А люб ли ты ей, вот что важно знать! — прервал его князь запальчиво.

— Как же это без слов узнаешь? — ответил так же запальчиво сотник.

— Правду и без слов узнать можно! Уста солгать могут. Сердце должно подсказать! — начал поучать товарища Михаил Ярославич. — Что оно тебе говорит?

— Любит, — прозвучал твердый ответ. — Только что проку от этого знания?

— А то, что раз ты ей тоже люб, значит, и с отцом поговорить можно, — ответил князь и, увидев, что Василько готов ему возразить, сказал уверенно: — Говорить с посадником не тебе надо. Без тебя обойдемся. Только погоди, не теперь дело сладим, а когда успокоится чуток да окрепнет, а главное, пообвыкнется с мыслью, что как бы дочку он ни любил, а расставаться с ней придется. Не век же ей в девках сидеть. Он и сам, как я из твоих речей понял, обо всем догадался. Так дадим ему время, чтобы он все хорошенько обдумал. Наверняка поймет, что такого видного зятя, как княжеский сотник, еще поискать надобно, а тут сама рыбка в сети попалась! Так что не горюй, Василько, мы упрямца уломаем. Палаты тебе выстроим — не в примаки же княжескому боярину идти, — да такие, чтоб не стыдно было молодую жену привести и тестя принять. Не горюй! Глядишь, скоро на свадьбе твоей гулять будем! — закончил князь весело и посмотрел на собеседника.

От сказанного князем Василько и в самом деле приободрился, расправил плечи и, кажется, уже представлял себе, как введет молодую супругу в новый дом, но потом, опомнившись, произнес смущенно:

— Спасибо тебе, Михаил Ярославич, за доброе слово, век тебя благодарить буду.

— Нынче я тебя благодарить должен за твою верную службу, а меня еще не за что. Вот как дело сладим, тогда и благодарность твою приму: в крестные отцы к первенцу позовешь! — прервал его речь Михаил Ярославич и весело посмотрел на сотника, который в ответ на слова князя о первенце широко заулыбался.

Молочное марево к утру, кажется, пропитало все вокруг, проникло в самые укромные уголки, заползло в самые узкие щели. Выйдя из теплой горницы, князь зябко поежился, ощутив, как холодный влажный воздух заполз через распахнутый ворот свиты. Воевода, с раннего утра дожидавшийся князя, тоже передернул плечами и, спускаясь по лестнице рядом с ним, после некоторой заминки продолжил начатый рассказ о своем вчерашнем разговоре с посадником.

У посадника Егор Тимофеевич засиделся допоздна. Беседа меж ними после ухода князя и сотника поначалу не клеилась. Воевода, которому было не по сердцу его поручение, все больше слушал посадника, а тот никак не мог успокоиться, вновь и вновь возвращался к сказанному Михаилом Ярославичем, — видимо, уж очень сильно задели его слова князя. Однако постепенно напряжение спало. Посадник, немного успокоившись, перестал повторять одно и то же и суетливо предлагать гостю отведать выставленные на столе угощения. Прислонившись к стене, он тяжело вздохнул, закрыл на мгновение глаза, а потом, открыв их, посмотрел на воеводу полным усталости взглядом.

— Устал я, Егор Тимофеевич, — произнес он тихим, хриплым голосом.

Воевода на эти слова лишь кивнул. Он сразу же понял, что речь идет вовсе не о нынешнем дне, полном треволнении, а о той усталости, которая накапливается годами и, стоит человеку немного расслабиться, наваливается на него со всей силой, придавливает так, что, кажется, вынести ее уже невмоготу. Егор Тимофеевич и сам все чаще стал ощущать такую усталость, старался уйти от нее, берясь за любое дело, но она настигала его в самый неподходящий момент. Взяв кубок с медом, он сделал несколько глотков и, посмотрев в сторону окна, сказал таким же хриплым голосом:

— И меня тоже годы уходили…

На некоторое время в горнице воцарилось молчание.

— Только держаться все равно надо… — прервал затянувшееся молчание воевода. — У тебя вон семья… Жена, детки… Ты им нужен. И они тебе подмога… А я… — Он вздохнул, махнул ладонью и снова замолчал.

Об этом тяжелом начале откровенного разговора воевода не рассказывал князю. Ему вовсе незачем было знать, как два немолодых воина, немало повидавшие на своем веку, поняв друг друга с полуслова, неожиданно допустили собеседника к сокровенным тайникам души. Проговорили они долго, и за время разговора воевода, без каких бы то ни было усилий со своей стороны узнал обо всем, что хотел выведать князь, и о многом таком, что в других обстоятельствах вряд ли бы узнал. Впрочем, он и не думал ничего выведывать, забыв о своем поручении и вспомнив о нем, лишь когда пришла пора убираться восвояси. Покидал воевода гостеприимный дом посадника в полной уверенности, что обрел нового друга, человека, которому может довериться. Василий Алексич, смотря с крыльца вслед воеводе, который, выехав за ворота, обернулся и махнул ему, думал о том же и был уверен в искренности нового товарища.

— Что ж, вижу, доволен ты посадником остался, — заметил князь, беря в руки повод, поданный стремяным, — выходит, не зря беседу с ним вел?

— Верно, говоришь, княже, — кивнул воевода, — ежели раньше были сомнения, то ныне знаю: ежели что, не подведет.

— Вот и ладно, коли так. Мне любой верный человек важен, — сказал князь и, увидев, что собеседник уже уселся на своего коня, добавил: — Сам знаешь, я твоему, Егор Тимофеевич, глазу верю. Ты такое замечаешь, что от моего взора укрывается.

Воевода принял похвалу как должное, но вслух все‑таки сказал:

— Свои заслуги, княже, зря умалил. Но за доброе слово благодарствую.

— Теперь у меня к тебе еще одна просьба будет, — проговорил князь и улыбнулся загадочно, — не догадаешься, о чем просить буду?

— Откуда ж мне знать? — усмехнулся воевода.

— Ты вот упомянул мельком, что сотоварищ твой новый о Васильке говорил, — уточнил князь.

— Да, говорил. Он о том обмолвился, что сотник на дочку его заглядывается, — пояснил воевода и посмотрел на князя, начиная догадываться, к чему тот клонит.

— И что ж посадник? Против того? — спросил собеседник.

— Он о дочке беспокоится. Но я сам‑то вижу, что беспокойство его от того, что понимает: скоро его голубушка вылетит из родительского гнездышка, — усмехнулся опытный воин.

— Вот о том моя просьба и будет. Вызнай, что посадник о нашем Васильке думает, отдаст ли за него свою дочь. Да не впрямь выспрашивай! Ежели что, словечко за нашего молодца замолви!

— Что ж ты меня, старого, учишь! — рассмеялся воевода. — Али думаешь, что забыл все уловки да такое доброе дело не смогу сладить?

— Сомнений у меня в том нет, — ответил Михаил Ярославич, улыбаясь. — Только хочется мне, чтоб все у Василька сладилось. И ей, бедняжке, от жизни досталось. И он немало повидал и доли счастливой достоин, — закончил князь вполне серьезно.

Сквозь висевшее в воздухе марево всадники увидели темные очертания избы, где несколько дней продолжались допросы плененных ватажников. Рядом с избой шевелилось темное пятно — стражники топтались на месте, приглядывая за вытащенным из ямы узником, участь которого, как они знали, сегодня обещал решить сам князь.

Кузьке это тоже стало известно из их разговоров, и он мучительно думал, как себя повести, чтоб князь смилостивился и не лишал его жизни. Но мысли путались, и он никак не мог вспомнить те придуманные заранее уловки, которыми он намеривался воспользоваться в крайнем случае. Случай был именно такой, только вот все увертки, все нужные слова после вчерашнего допроса словно кто‑то стер из памяти, вымел, как выметают ненужный мусор.

Ночь Кузька провел в тяжелом забытьи, а под утро проснулся от холода, без труда проникшего под лежалую солому, в которую он зарылся. Кутаясь в вонючую шкуру, он пытался собрать воедино те обрывки мудрых, по его мнению, мыслей, которые обязаны были обеспечить ему спасение. Но мысли разбегались, как тараканы, поймать их никак не удавалось, а придумать что‑нибудь новое он тоже был не в состоянии.

В белом мареве стали видны силуэты всадников. Кузька знал, что это едет князь со своими людьми, и вдруг ощутил смертный ужас, охвативший все его жалкое тело.

Темное пятно быстро приближалось, увеличиваясь с каждым мгновением и становясь четче. Еще миг, и откроются скрытые маревом лица. Но в этот миг Кузьке почудилось, что к нему приближаются вовсе не княжеские гриди, а бестелесные существа, несущие ему гибель.

Решение пришло сразу: надо пройти сквозь эту мглу, как нож проходит сквозь масло, и самому скрыться от своих врагов в этом молочном тумане, раствориться в нем. Он сжался, словно пружина, и кинулся навстречу всадникам, которые в тот самый миг обрели четкие очертания.

Заметив, что темный клубок бросился навстречу князю, ехавший слева от него дружинник мгновенно опустил копье, выставив его чуть вперед. Он сразу ощутил толчок и тут же увидел, как то ли большая собака, то ли человек, напяливший на себя свалявшуюся шкуру, повалился под ноги остановившегося коня. Дружинник в недоумении посмотрел сначала на лежавшую на снегу темную фигуру, потом перевел глаза на князя. Тот неотрывно смотрел на человека, свернувшегося под конскими ногами. Подбежали стражники и застыли на месте. За ними подоспели Никита с Самохой, ожидавшие князя у самой избы.

Первым пришел в себя воевода.

— Глянь, жив ли? — спросил он у рыжеволосого конопатого стражника.

Тот наклонился над Кузькой, попытался повернуть его тело. На подмогу пришел другой стражник. Вместе они перевернули тело на спину.

Прижав руки к животу, Кузька смотрел на мир удивленным глазом, хватая воздух распахнутым в безмолвном крике ртом. Огромная лошадиная морда свесилась над ним, загородив серое небо, в котором повис бледный солнечный диск.

— Отходит, — услышал Кузька незнакомый далекий голос и закрыл глаз, из которого по грязной щеке покатилась мутная слеза.

Князь все еще никак не мог прийти в себя от случившегося. Он молча переводил взгляд со скрюченного Кузькиного тела на окровавленное копье в руках дружинника. Стражники стояли молча, виновато понурив головы. Молчал и Антип, чья расторопность стала причиной Кузькиной смерти.

— Смерть незавидная, — проговорил воевода, понимая, что каким‑то образом нужно исправлять непоправимое. — Без суда, без покаяния диавол грешника к себе прибрал, — сказал он задумчиво.

— Без суда, — повторил князь.

— Жаль, легко отделался, — вздохнул конопатый.

— Экий ты «жалостливый», — с издевкой проговорил воевода.

— Я‑то? Так ведь он скольких умучил? А сам раз… и того, — пояснил разговорчивый стражник.

— Кабы ты рот не разевал, может, он еще бы небо покоптил и за грехи свои пред людьми ответ держал бы, — заметил строго воевода. — Глядишь, и помучился бы, прежде чем перед Вышним судом предстать…

— А что я? Один, что ли, виновен? Кто ж знал, что он под копыта кинется! — начал оправдываться конопатый. — Стоял себе и стоял. Под нос бурчал чтой‑то. И тут как прихватится. То плелся еле живой, ногой за ногу цеплял, а тут скакнул, что твой заяц!

— Это верно, прям зверем скакнул. Может, не зря Косым прозвали? — откликнулся молчавший до этого Антип.

— Видать, ему на роду такая участь написана, — сказал воевода и поглядел на князя, ожидая его слова.

— Прав, видно, ты, Егор Тимофеевич. На все воля Божья. Хотел я принародно изверга суду придать, но не случилось. Значит, так уж суждено было. — Услышав эти слова, стражники, ожидавшие сурового наказания, облегченно вздохнули, но князь тем временем продолжал и обратился к ним, посмотрев исподлобья: — Вас за недогляд прикажу наказать, чтоб впредь ворон не считали и дело свое исправно делали. — Он перевел взгляд на Антипа, с замиранием сердца ожидавшего своей участи, и тем же тоном сказал: — Ты свое дело изрядно знаешь, тебя мне винить не в чем. Ты князя своего защищал от опасности. Надеюсь, что и впредь столь же проворен будешь. — Дружинник незаметно облегченно вздохнул. — Ныне копье Антипа мечом карающим обернулось да грешника великого пронзило, — закончил Михаил Ярославич и улыбнулся краем рта.

Михаил Ярославич уже было направил коня к своим палатам, но потом вернулся к избе, чуть поодаль от которой так и лежало бездыханное тело грозного предводителя ватаги.

— Нынче с теми, кто в порубе сидит, вам, — обратился он к стоящим в сторонке Никите, Демиду и Самохе, — разобраться велю. Кого не допросили, допросите. И завтра поутру прошу ко мне с отчетом пожаловать. Это крайний вам срок. Пора и за другие дела браться. Ты, Егор Тимофеевич, можешь с ними не сидеть — у тебя и без того хлопот полон рот, — но уж прежде меня выслушай наших молодцов, — князь бросил веселый взгляд на троицу, внимавшую его словам, — да совет мудрый дай. Вместе с ними и тебя ждать буду.

Знал бы князь, с какой неохотой он вспомнит через день на рассвете об этой назначенной им самим встрече и будет сожалеть, что не отсрочил ее на более поздний срок, не дал для расследования еще седмицу–другую, а поторопил своих бояр и верных слуг.

16. Сны сбываются

Холод из сеней ворвался через распахнутую отцом дверь и быстро проскользнул в закуток, где на лавке досматривала свой последний девичий сон Мария.

Проводив мужа до ворот, Ульяна вернулась в дом, скинула с плеч теплый платок и аккуратно положила на лавку. Вздохнула, вспомнив слова Юшко о том, что если не прояснится, то нынче вряд ли стоит ждать большого прибытка от торговли. Она тоже давно знала, что по таким непогожим дням, даже по праздникам, народ на торг не ходит — предпочитает по домам отсиживаться. Ульяна опять вздохнула и пошла будить дочь, которая нынче проспала и дойку, и уход отца.

«Вроде и просидела весь вчерашний вечер дома, а угомонилась не враз, все о чем‑то шепталась с бабкой да хихикала, — подумала Ульяна, — вот ведь подружку–старушку себе нашла. Не зря говорят: что старый, что малый — разум одинаков». Отодвинув занавеску, мать в сумраке увидела улыбающееся счастливое лицо дочери, которая спала безмятежным сном.

Ульяна смотрела на дочь, надо ее поднимать — что зря бока отлеживать, — но почему‑то не спешила это делать, не решаясь потревожить девичий сон. Что–то останавливало. Вспомнила упреки своей матери и свою, казалось бы, совсем недалекую молодость. Пролетела она, словно зимний денек. Ульяне стало жаль и себя, и свою дочку. Долго ли ей вот так в доме родительском нежиться? Станет мужней женой — не до сна будет, а краса от забот и хлопот быстро поблекнет. Она закрыла занавеску и пошла к двери, но не успела сделать и двух шагов, как услышала шорох и, обернувшись, увидела дочь.

— Что‑то ты нынче припозднилась, — враз поменявшись в лице, буркнула Ульяна недовольно.

— Спалось так хорошо. Такой я сон, маменька, видела, — сказала мечтательно Мария, не обратив внимания на недовольство матери, — такой сон!

— Всю‑то жизнь проспать так можно! — отмахнулась мать, всем своим видом показывая, что ей недосуг слушать бесполезные рассказы.

— Разве ж это жизнь? — проговорила дочка. — Вот во сне моем — жизнь настоящая! Кабы денек так прожить, и умирать не страшно было б!

— Что ж такое тебе привиделось? — заинтересовалась все‑таки Ульяна, с любопытством посмотрела на дочку и, припомня юные годы, высказала свое предположение: — Небось жених — красавец писаный? Что ж еще девицам на выданье снится.

— Угадали, мама. Но только был мой суженый и лицом пригож, и богат, и знатен. И палаты у него высокие да светлые. Окна стрельчатые да узорчатые, а ставни кожами красными обитые, — принялась рассказывать Мария, смотря вокруг себя зачарованным взглядом и видя не убогое жилье, а богатые хоромы. — И по садам, что окрест тех палат растут, не коровы да гуси разгуливают! Меж дивных деревьев с плодами спелыми и цветов красоты неописанной с запахами дурманящими похаживают важно звери невиданные. А по саду тому песни нежные льются, их птицы с расчудесными голосами выводят. Ах, а яства какие на стол ставили! Такие, что и словом не сказать. А меня‑то он на руках носил. Ладой своей величал. Шелками и каменьями самоцветными, ожерельями жемчужными одаривал!

Мать молча слушала дочь, с упоением рассказывавшую удивительную сказку, которой, как хорошо знала Ульяна, никогда не суждено стать былью.

— Отдохнула ты, видать, неплохо в райских кущах, а теперь пора за дела приниматься. У нас с тобой челяди нет, чтоб кушанья сготовили и на столы поставили. К тому ж нынче еду отцу тебе нести. Малой наш в таком мареве заплутать может, а потом ищи его, — проговорила мать холодно, вернув дочь на грешную землю.

Мария ничего не сказала в ответ, лишь улыбнулась загадочно. Она чувствовала, что нынешний сон скоро–скоро сбудется. Ей так хотелось, чтобы случилось это уже сегодня. Вот только увидеться бы со своим ненаглядным! А там будь что будет. И вдруг до ее сознания дошли слова матери, собиравшейся послать дочь на торг. «Так ведь немудрено и разминуться с суженным», — как громом поразила ее страшная мысль. Что ж делать? От волнения сердце ее колотилось, щеки разрумянились, а руки стали сами не свои и едва не выронили вытащенный из печи горшок с разопревшей полбой[55].

Все утро Мария не находила себе места, то и дело бегала к калитке и выглядывала на улицу. Мать, заметив это, даже хотела спросить, кого дочь надеется высмотреть, но передумала. «Видно, уверовала в сон свой и теперь ждет, что жених ни свет ни заря к воротам на белоснежном коне явится», — решила Ульяна и занялась своими бесконечными делами.

Ближе к полудню солнце наконец‑то с трудом стало пробиваться сквозь нависшую над городом пелену, которая постепенно редела, но все еще мешала дневному, светилу разгореться в полную силу. Ульяна посмотрела на светлый диск, повисший в молочном мареве, и позвала дочку, опять о чем‑то шептавшуюся с бабкой. Привалившись спиной к теплой печи, Лукерья наблюдала за ползающим у ее ног младшим внуком.

Без слов поняв, что пора отправляться в отцовскую лавку, Мария подошла к матери, грустно посмотрела на приготовленный ею узелок и, ничего не сказав, быстро кинулась к себе в закуток.

Звякнули открываемые запоры, глухо стукнула крышка сундука, и через несколько мгновений Мария предстала перед удивленной матерью.

На плечах дочери красовался большой белый бабкин платок, который прикрывал старый, местами вытертый кожушок. (Ульяна сразу вспомнила, что еще прошлой зимой задумали справить Марии новый. Все откладывали «на потом», а уж когда почти собрались, отец, разозлившись на своенравную дочь, которая отказала завидному жениху, сказал, что она и в этой одежонке зиму проходит.) Марьины тугие темные косы, переплетенные яркой тесьмой, выделялись на фоне платка, по краю которого вились тонкие, вышитые красной нитью веточки. Платок этот бабка берегла пуще глаза, поскольку был он единственной вещью, сохранившейся с далеких дней ее молодости. Залюбовавшись дочерью, которая, кажется, похорошела больше прежнего, мать не сразу обратила внимание на то, что девичью голову украсила почти новая беличья шапочка, которую Мария доставала из сундука только по праздникам, а из‑под шапочки свешиваются колты, но не те простенькие, что она носила раньше, а новые, дорогие, изготовленные с большим мастерством.

Дочь, все так же не говоря ни слова, быстро подошла к столу, взяла узелок и направилась к двери.

— Куда это ты так вырядилась?! — словно очнувшись, бросила Ульяна вдогонку дочери.

— Так ведь праздник, мама! Масленица, — спокойно и весело ответила та, лишь на мгновение обернувшись, и тотчас скрылась за дверью.

Ульяна, в последний миг заметившая, что и запона[56] на дочери праздничная, некоторое время в недоумении смотрела на захлопнувшуюся дверь, а потом повернулась и вопросительно уставилась на свою мать. Та словно нарочно уставилась на внука.

— Что это за тайны у вас с Марьей, — спросила Ульяна.

— Какие такие тайны? Нет никаких тайн, — отозвалась Лукерья.

— А плат? — не унималась ее давно повзрослевшая дочь.

— А что плат? — будто не понимая, о чем речь, переспросила мать.

— Помнится, что вы его мне даже в руки брать не разрешали, а тут? На тебе, внучка, носи, красуйся! — с запоздавшей на годы обидой, явно слышимой в голосе, пояснила Ульяна.

— У тебя‑то и без него было в чем покрасоваться! Тебя‑то мы с отцом эвон как наряжали! Боярыней у нас ходила! — хвастливо проговорила старуха, но потом в который раз стала укорять: — Думали мы о тебе! Ничего не жалели! А твоя дочь когда последнюю обновку видала? Вот то‑то и оно! — продолжила она, не давая вставить слово Ульяне. — Так что ж я, для нее, сердешной, плат жалеть буду? Годков‑то он мне не убавит и лицу, что нынче с яблоком печеным схоже, красу былую не вернет. Так что в эту пору мне плат не надобен, а уж на погосте и вовсе без него обойдусь. А ей как‑никак радость.

Выслушав материнскую отповедь, которая во многом была справедлива, Ульяна вздохнула и проговорила спокойно:

— И я все понимаю, только что в моих силах?

— Ты бы хоть помягче с ней была, а то она забыла, когда от тебя слово доброе слыхала… Одни попреки да окрики, — поучала старуха.

— Так сама она в том и виновата. Непокорна стала да скрытна, — возразила ей Ульяна.

— А ты что ж, другая была? Точь–в-точь такая! — не унималась Лукерья.

— Душа моя о ней изболелась, — вздохнула Ульяна. — Все ждет, что явится откуда ни возьмись суженый, богатый да рода знатного, а вокруг себя и не смотрит. Так и останется ей одна дорога — в Христовы невесты. Боюсь я за Марью.

— Как знать, какая ей судьба уготована… Может, не напрасно она ждет… Может, сны‑то ее явью обернутся, — проговорила тихо старуха и уткнулась в рукоделье.

Ульяна больше ничего не стала говорить, поняв, что ее старая мать и дочка, кажется, совсем забыли о действительности и живут в призрачном мире несбыточных надежд.

Марья в это время не торопясь шла к торгу. Ей казалось, что все обращают на нее внимание: вот и те несколько встреченных ею по дороге мужиков посмотрели ей в след, и две бабы, о чем‑то беседовавшие у приоткрытой калитки, проводили ее, как ей почудилось, завистливыми взглядами. Такое внимание только прибавило девушке уверенности в себе. Несмотря на снежную крупку, что временами норовила сыпануть в лицо, Мария шла с высоко поднятой головой, горделиво поглядывая по сторонам, сожалея, что нынче на улице так мало людей, и коря себя за то, что не догадалась раньше попросить платок у бабушки. Правда, она была уверена, что старуха ни под каким предлогом не захочет даже на короткое время одолжить свой замечательный платок, и была права.

«Прошлой зимой я лишь вытащила его, так она на меня как бранилась, а теперь сама взять предложила, — подумала с удовлетворением Марья и улыбнулась, зная причину, которая заставила расщедриться бабушку. — Не расскажи я ей о том, что князь у наших ворот останавливался, да не покажи подарок его, она бы к сундуку и близко подойти не позволила!»

Девушка опять улыбнулась, и проходивший мимо безусый отрок, решив, что ее загадочная улыбка предназначалась ему, засмотрелся на красавицу и чуть было не угодил в сугроб.

«Может, зря я ей все рассказала? — засомневалась неожиданно Марья, и улыбка исчезла с ее лица. — Может, помалкивать надо было? А вдруг баба Луша обо всем матери проговорится? Та ведь наверняка в доме Запрет, и уж за ворота тогда мне не выскользнуть. Хорошо хоть нынче я птица вольная! Правда, что матери печалиться, — она зло усмехнулась, — ведь не бродень какой, а сам московский князь глаз на дочь ее положил, подарки дарит! Бабка и та вон не устояла, всплакнула даже. Еще чуток, и заголосила бы, будто уж сваты приехали. А мне и сватов никаких не надобно, лишь бы быть подле лады моего!» От этой мысли ее словно обдало горячей волной, заставившей щеки ярко заалеть.

Марьиного смущения никто заметить не мог: дорога в этот момент почти опустела, лишь молодой мужик в нескольких саженях впереди как раз выезжал на пегой лошадке из ворот. А если б даже тот мужик или кто другой заметил, что щеки девушки стали пунцовыми, то наверняка отнес бы это на собственный счет и лишь обрадовался произведенному на молодицу впечатлению.

Отдав узелок с едой отцу, она немного посидела в его лавчонке, не переставая думать о своем, слушала обычные отцовские сетования. Марья уже собиралась уходить, когда в монотонном однообразии его слов ее ухо уловило дорогое имя.

— Что ты про князя сказал? — спросила она, разом очнувшись.

— Да вот, говорю, наведался он на торг. Рассказывают, будто выбирал украсы у гостя, прибывшего из дальней стороны. — Отец сощурил глаза и растянул губы в хитроватой улыбке, вспомнив об этом торговце, который был вынужден остаться в Москве и с трудом перенес зимнюю стужу. Юшко передернул плечами и мечтательно проговорил: — Какую‑то молодицу, видать, одарит.

Щеки Марии опять стали пунцовыми, она была твердо уверена, что именно для нее князь выбрал украшения, и ей на мгновение показалось, что отец знает ее тайну. Однако Юшко даже не глядел на дочь и смущения ее не заметил — его заботило только то, что из‑за ненастья не идет торговля. Поняв это, Марья немного успокоилась, осталась лишь обида, вызванная тем, что отец даже не обратил внимания на дочкин наряд…

Но вдруг до ее сознания дошел весь смысл сказанного отцом.

Она с ужасом поняла, что князь уже был на торге и отсюда мог отправиться куда угодно, мог — и к ее дому. А ее там нет! Марья чуть не расплакалась — ведь теперь уж точно сегодня ей не встретить суженого. Спросить у отца, давно ли был князь на торге, нельзя — она боялась вызвать у него подозрения. Промямлив какие‑то ничего не значащие слова и распрощавшись с отцом, Мария вышла из лавчонки, в спешке забыв забрать узелок с опустевшим горшком. Куда теперь идти, она не знала, но и возвращаться домой не хотелось. Бесцельно побрела она мимо лавок, мимо торговцев, почему‑то даже не пытавшихся предложить ей свой товар и лишь с сочувствием поглядывавших на чем‑то опечаленную девушку.

Занятая своими горькими мыслями, она все шла и шла, не замечая ни товаров, свезенных в Москву из окрестных весей и дальних городов, ни людей, число которых явно прибавилось, наконец, подняв глаза, увидела впереди стены детинца. Тут только Мария услышала слабый шум торжища, оставшегося позади, скрипучий голос, посвист, щелчки кнута, чей‑то смех и тихое похрустывание сена, которое жевали лошади, безучастные ко всему происходящему вокруг. Она огляделась и увидела, что скрипучий голос принадлежал какому‑то бойкому дедку. Его сани были зажаты со всех сторон санями и возками, владельцы которых тут же вели торговлю какой‑то снедью. Как дедок ни старался, как ни дергал поводья, как ни покрикивал на свою неказистую лошаденку, но сани не могли выбраться с разъезженной обочины на дорогу. Остановившись в нерешительности, девушка некоторое время равнодушно наблюдала за мучениями возницы, а потом, поглядев на высокие заборолы, которые, как ей показалось, упирались своими острыми концами в самое небо, словно зачарованная побрела к детинцу.

Чей‑то заливистый смех донесся сзади, ей послышалось, что ее кто‑то окликнул, она обернулась и, увидев рядом страшную харю, в ужасе отшатнулась, закрыв лицо руками. Дружный хохот оглушил Марию, которая ничего не понимающим взглядом смотрела налетевших откуда ни возьмись ряженых, толкавшихся, хватавших ее за рукава, пытавшихся стащить с плеч белый платок, тянущих крючковатые пальцу к ее лицу. Вдоволь поглумившись, веселая толпа с хохотом и криками покатилась в сторону закованной льдом реки, где с незапамятных времен устраивались шумные игрища. Только тут Мария, с трудом придя в себя, поняла, что, словно малый ребенок, испугалась ряженых, их грубоватых шуток, страшных, разукрашенных сажей харь с пеньковыми и мочальными бородами и взъерошенными космами.

Она посмотрела на быстро удалявшуюся шумную ватагу, поправила сбившуюся набок шапочку и грустно улыбнулась. Девушка вспомнила, как в прошлом году вместе с подружками со смехом и радостными криками летела по накатанному склону, как они кидались снежками, смотрели, как горит огромное соломенное чучело, а потом, насмеявшись вволю, проголодавшись и немного замерзнув, отогревались в хлебосольном Анюткином доме, ели блины и опять смеялись и радовались, что удалось перехитрить молодцов, которые чуть было не увязались провожать их до дома. Казалось, что это было так давно, и теперь ей совсем не до беззаботного веселья.

Стоя перед гостеприимно распахнутыми огромными воротами, окованными железными листами, она мгновение–другое раздумывала, а потом решительно зашагала по бревенчатому настилу, снег с которого в этом месте был тщательно сметен. Едва Мария прошла ворота, как солнышку удалось наконец‑то пробиться сквозь молочное марево, и поэтому ей показалось, что она попала совсем в другой, радостный мира Снег искрился под ногами, ступавшими по укатанной дороге, переливались в солнечных лучах слюдяные окошки в богатых палатах, мимо которых она шла, посверкивали наконечники копий и доспехи воинов, стоявших на страже у ворот, за которыми высились княжеские хоромы.

Она некоторое время смотрела на стражников. Те приосанились под ее пристальным взглядом и уже даже собирались заговорить с пригожей молодицей, но она, постояв мгновение–другое, отвернулась и, словно растеряв всю свою решительность, медленно пошла к церкви, купола которой виднелись недалеко от ворот, ведущих к бору.

«Спросить бы у кого, узнать бы, тут ли сейчас Михаил Ярославич, не уехал ли куда, а если уехал, то когда вернется. Только разве ж кто скажет?» — думала огорченно Мария, которая никак не хотела свыкнуться с тем, что сегодня ей уже вряд ли стоит надеяться на встречу с князем. Вздохнув, она проговорила вслух тихонько и как‑то неуверенно:

— Да и нельзя это, не пристало так девице поступать!

Михаил Ярославич и сам не знал, когда надумает возвращаться в свои палаты.

С утра он не находил себе места. Такая неожиданная и какая‑то нелепая смерть Кузьки Косого словно выбила его из седла. Суд над Кузькой, по задумке князя, должен был показать не только силу княжеской дружины и его самого, — в чем, как полагал Михаил Ярославич, в небольшом Московском княжестве теперь наверняка никто не должен был сомневаться, — но, главное, продемонстрировать всем мудрость молодого правителя.

Увидев у ног своего коня обмякшее тело предводителя ватаги, князь как будто разом потерял интерес ко всему, что касалось этих бродней, расхотелось выслушивать своих людей, занимавшихся по его приказу дознанием, решать дальнейшую судьбу раскаявшихся татей, которая стала ему безразлична.

Он постарался скрыть ото всех свое негодование поспешными действиями гридня, ведь тот поступил именно так, как и должен был поступить. Однако досада все равно оставалась.

«Мог бы Антип и сообразить, что Кузьку этого не единожды обыскивали, а перед тем, как в допросную избу вводить, снова осматривали да одежонку перетряхивали, поэтому не могло быть у несчастного ничего, что причинило бы мне вред, — снова и снова рассуждал князь. — Разве кулаки жилистые, но и ими вряд ли бы дотянулся до восседавшего в седле. Не говоря о том, что копье‑то могло и не пригодиться — пинка хорошего этому слизняку одноглазому уж точно хватило бы. Недогадлив гридень оказался, но на расправу скор. Может, это и хорошо, только вот сомнение все равно почему‑то гложет. А коли так, то вряд ли долго оставаться Антипу рядом со мной. Мне те воины нужны, у кого за мыслью быстрой рука поспевает, а не рука вперед головы решения принимает».

Чтобы как‑то унять свое раздражение, он встал на колени перед иконами, но погрузиться в таинство не смог, уста произносили слова молитвы, но разум и сердце были безучастны. Поднявшись, он холодно глянул на лик Спасителя, по привычке перекрестился и вышел в пустую горницу, уселся на лавку и, откинувшись к стене, долго сидел с закрытыми глазами. Потом, позвав Макара, который тут же явился, словно возник из воздуха, князь о чем‑то его спрашивал, что‑то приказывал, кажется, даже не слыша своих слов. Озабоченное выражение лица слуги рассердило его, и он спросил зло:

— Не понял, что тебе сказано?

— А что ж тут не понять, чай, не первый раз на трапезу гостей созывать буду, — миролюбиво ответил Макар и, словно совсем не задумываясь о последствиях своего бесцеремонного поступка, добавил ласково, как говорят с больным ребенком: — Только вижу я, княже, тебе не до пиров нынче. — Не обращая внимания на сурово поднявшуюся бровь властителя, проговорил все так же мягко: — Тебе бы, Михаил Ярославич, развеяться надобно, пронестись на коне своем быстром по полям да по долам. Глядишь, ветер холодный мысли горячие и остудит…

Некоторое время князь молчал, сурово насупив брови и смотря исподлобья на Макара. Со стороны могло показаться, что он не обдумывает сказанное, а решает, какое наказание выбрать для не в меру осмелевшего слуги.

— Может, ты и прав, Макар, — после долгого молчания сказал князь, — кажись, и в самом деле мне не до пиров ныне. — Еще немного помолчав, проговорил устало и с какой‑то затухающей злобой: — Видеть я никого не хочу, слушать речи нет желания. Сам знаю, что скажут.

Макар понимающе кивнул — весть о несуразной гибели княжеского противника долетела до него раньше, чем князь вернулся в свои палаты, — и хорошо осознавал, как разочарован Михаил Ярославич.

— Слушать никого не хочу, — упрямо повторил тот и, взглянув на Макара, сказал твердо: — Ты прав, незачем мне нынче на пиру пировать. Вели Ворона к крыльцу подвести.

Расторопный слуга мигом скрылся за дверью, довольный тем, что смог предостеречь князя от опрометчивого шага.

«Хотел я, сам того не желая, подсластить горечь медом пенным. Наверняка все бы так и поняли, — думал Михаил Ярославич, глядя вслед слуге, — а сей поступок князя недостоин. Ладно хоть Макар не убоялся под горячую руку попасть, подсказал. Я ж того не удосужился понять. Других упрекаю, а сам с горячей головой, в спешке ненужной принимаю решения, о которых потом пожалеть могу. Что ж, урок мне преподал Макар хороший».

Мысли от поступка слуги сами собой перекинулись к недавнему прошлому, к той поре, когда Ярослав Всеволодович настоятельно посоветовал сыну взять себе в услужение Макара, который был старше Михаила Ярославича и далеко не сразу пришелся тому по сердцу.

Прежний слуга, молодой и веселый, хоть и не всегда справлялся со своими обязанностями, но мог быть товарищем в юношеских забавах, что вполне устраивало княжеского сына. Однако пришлось уступить отцу, который, будучи занят своими важными делами, все же успел заметить, что его отпрыск стал слишком беспечен. Михаил, лишившись гораздого на всякие выдумки сверстника, некоторое время почти не разговаривал с Егором Тимофеевичем, не без оснований подозревая в том, что именно он сообщил вечно занятому отцу о его неприглядном поведении.

То, что отец принял мудрое решение, Михаил понял лишь позднее, когда, повзрослев, почувствовал, что ему порой необходима подсказка в делах самых простых, житейских человека более опытного, чем он сам. Еще раньше он стал ценить внимание к его даже невысказанным пожеланиям, заботу о его нехитром быте, чего не мог никакими увещеваниями добиться от своего прежнего веселого и беспечного слуги, который очень быстро стал воспринимать Михаила не только как своего сотоварища, но часто позволял себе обращаться с сыном князя как с ровней. Этого не могли не заметить окружающие, а в конце концов осознал и сам Михаил.

Подобие улыбки промелькнуло на лице князя, когда он вспомнил, как делал первые робкие попытки поговорить с тем весельчаком и напомнить ему, кто есть кто. Каким наивным и слабым, наверное, выглядел тогда княжеский сын в его глазах, и сколь удивился он, уверовавший в свою полную безнаказанность, получив от ворот поворот. «Вот каковы превратности судьбы», — услышал тогда Михаил вырвавшееся у кого‑то из челяди замечание, в котором не было ни капли сочувствия к вчерашнему княжескому другу.

Поначалу прогулка не принесла Михаилу Ярославичу никакого облегчения, временами он все так же хмуро посматривал на небо, затянутое мутной пеленой, которая, как казалось, была готова поглотить без остатка и город, и его жителей. Мрачные мысли не исчезли и тогда, когда он выехал за городские ворота, сопровождаемый несколькими гридями. «Провинившегося» среди них не оказалось, на что князь, едва спустился с крыльца, сразу же обратил внимание и с благодарностью посмотрел на Макара, который, как он предполагал, нашел благовидный предлог для того, чтобы сегодня оставить Антипа в гриднице.

По сравнению со вчерашним днем Москва выглядела обезлюдевшей, прохожих было мало, редкие сани медленно тянулись с торга, только от реки доносился какой‑то неясный шум, который подсказывал, что там гуляют те, кому и непогода не помеха для веселья. Однако радостный гомон толпы не привлекал сегодня князя, но все же при виде посада веселая искорка промелькнула в его глазах.

Как же он мог забыть о Марии? Ведь сколько уж дней живет мыслью о ней. А тут совсем запамятовал о своей ненаглядной, которая — он уверен — ждет встречи с ним.

Князь резко ударил коня шелковой плетью, и тот сразу взял с места в карьер. Гриди, не ожидавшие таких скорых перемен от князя, который лишь мгновение назад словно сонный качался в седле, едва успели последовать за ним.

На торге было немного оживленнее, чем на прилегающих к торговой площади улочках. Какой‑то народ бродил от одной лавки к другой; на все лады, словно соревнуясь, расхваливали свой товар продавцы, зазывали немногочисленных покупателей; где‑то в дальнем ряду играл рожок и глухо позвякивал бубен.

Быстро продвигался князь меж лавок, цепким взглядом всматривался в женские лица, мечтая наконец‑то увидеть дорогое девичье личико. Он добрался до конца ряда, повернул коня в следующий, но и там его ждало разочарование. Как и прежде, горожане встречали его радостными возгласами, торговцы выскакивали из своих лавчонок или, распахнув ставни, высовывались наружу, едва ли не свешиваясь с прилавков, держа на вытянутых руках свой товар. Но сегодня князя ничем нельзя было удивить, да и не смотрел он на торговцев — шарил вокруг быстрым зорким взглядом. Лишь в одном месте остановился, увидев на каком‑то маленьком прилавке среди всякой всячины бусы, которые своим цветом напомнили о цвете неба, о траве, покрытой серебряной росой. Князь спрыгнул с коня, взял приглянувшиеся бусы.

— Рад услужить московскому князю, — услышал он знакомый голос харасанского купца, раздавшийся словно издали.

Михаил Ярославич поднял глаза и увидел перед собой смуглое лицо Джафара, который согнулся в почтительном поклоне.

— Сколько хочешь за свой товар? — спросил князь изменившимся от долгого молчания голосом.

— Тебе, князь Михаил, даром готов отдать, лишь бы на пользу подарок пришелся, — проговорил торговец, лукавым взглядом смотря на знатного покупателя, в душе все‑таки опасаясь, что князь не расплатится за дорогую бирюзовую нить.

— Так не годится. Ежели всем даром товар отдавать станешь, откуда прибыток у тебя будет? — ответил князь и, достав из калиты несколько истертых серебряных монет, протянул купцу: — На, возьми! Чтоб в другой раз было на что в мой город добраться и товару богатого привезти.

— Благодарю, — согнулся в поклоне Джафар, — глянется твой подарок, точно знаю. От таких бус любое сердечко громче застучит.

«Ишь ты, догадливый какой, — усмехнулся князь, вскакивая в седло. — А что ж тут догадки долго строить? На что мне бусы надобны, если не в подарок девице красной? Ведь живу один, ни матери, ни сестер».

Князь весело глянул на прощанье на смуглолицего гостя, которому довелось пережить вдали от своего теплого края студеную московскую зиму, кое‑как пересидеть у жаркой печи самые лютые морозы.

— Счастья тебе, молодой князь! — произнес тот негромко, так чтоб услышали только те, кто был рядом, и помахал узкой сморщенной ладошкой.

Ворон, кажется, сам повернул на дорогу, ведущую к знакомой калитке, и уже вскоре князь увидел и калитку, и ворота, и крышу, и упиравшийся в серое низкое небо дымок, поднимавшийся над ней. Раскидывая из‑под копыт тяжелые снежные комья, с шумом пронесся Ворон по улочке мимо тех ворот, но на пролетевших по улочке всадников никто не обратил внимания. Нигде не скрипнул засов, не выглянула из‑за калитки ни одна любопытная баба, ни один сорванец не побежал с криками следом. Посад словно был погружен в сон.

«Слышала она стук копыт. Наверняка догадаться должна и поджидать станет, когда назад я мимо поеду», — уговаривал себя князь, пытаясь подавить смутные сомнения. Точно так же, как и накануне, он во весь опор промчался по знакомой дороге до лесной опушки, чувствуя, как в груди трепещет сердце, предвкушая долгожданную встречу. На открытом пространстве разгуливал ветер, по уплотнившемуся под копытами и полозьями снегу мела слабая поземка.

Обратный путь не занял много времени, и, когда Ворон долетел до крайних посадских построек, князь пустил его шагом, пристально поглядывая по сторонам. На этот раз посадские не оставили без внимания князя и его людей, чинно следовавших по дороге: некоторые, особо любопытные, вышли за ворота и провожали путников взглядом, пока те не скрылись из виду. Однако из дома, где жила Марья, никто так и не показался.

Теперь любого, даже самого малого повода было бы достаточно для того, чтобы накопившиеся в князе злость и раздражение выплеснулись наружу. Он уже не вглядывался в лица прохожих, а в душевном смятении угрюмо смотрел по сторонам, замечая вокруг лишь убого одетых уродливых людей, неказистые приземистые постройки и покосившиеся редкие ограды.

Помня давние наставления отца, который говорил, что князю не должно выказывать на людях свое плохое расположение духа, Михаил Ярославич хотел теперь лишь одного: скорее остаться одному в своих палатах, и поэтому направил коня не через торг, а к ближайшим воротам. За ними виднелась маковка храма, прозванного в народе Спасом на Бору.

Мария, целиком погруженная в свои мысли, неожиданно почувствовала едва заметный запах ладана и, остановившись в нерешительности, повернула голову в ту сторону, откуда долетел этот хорошо знакомый аромат.

Слабые, мерцающие в сумраке огоньки, которые манили к себе, увидела девушка за отворившейся на мгновение дверью, снова позволившей вырваться наружу легкому аромату, который, оказавшись на свободе, тотчас почти без остатка растворялся в воздухе.

Еще миг — и она повернула бы на утоптанную дорожку, ведущую к дверям храма, опустилась бы на колени перед образами, моля вразумить ее, успокоить растревоженную душу, но вдруг Марии показалось, что земля у нее под ногами задрожала от конского топота.

Застыв на месте, она смотрела в сторону ворот, и хотя вся словно обратилась в слух, но ничего не слышала, лишь ощущала, что с каждым мигом князь приближается все ближе и ближе и вот–вот случится долгожданная встреча.

Гриди едва поспевали за князем, то и дело подгонявшим своего резвого Ворона, который немного замедлил ход, вступив на гулко застучавшие под копытами бревна. Стражники у ворот почтительно приветствовали князя, но тот не обратил внимания на их приветствия и уж было собрался стегануть Ворона, чтоб тот быстрее нес к палатам, как увидел невдалеке женскую фигурку.

Только теперь он заметил, что поднявшийся ветер смог немного разогнать облака и солнечным лучам наконец‑то удалось пробиться сквозь поредевшую молочную пелену, казалось навеки затопившую все вокруг.

Михаил Ярославич медленно приближался к одиноко стоявшей фигурке, все еще не веря в свою удачу, пристально вглядываясь в знакомые черты и пытаясь понять, не обманывают ли его глаза, так долго и безуспешно искавшие Марию.

Нет, это был не обман — перед ним действительно. стояла Мария. Ему на миг почудилось, что лицо девушки озарено каким‑то светом, и виной тому, наверное, был белый платок, на котором ее тугие косы выглядели еще темнее. Она смотрела на него завороженным взглядом. Темные глаза ее казались полными слез, а дрожащие губы, на которых застыла робкая улыбка, вот–вот грозили скривиться от плача.

Он не раздумывал ни мгновения, подлетел к ней вихрем.

Был бы кто‑нибудь в тот миг на улице, даже не заметил бы, как исчезла куда‑то девушка, стоявшая вблизи храма и, видно, засмотревшаяся на всадников. Наверняка испугалась она княжеских гридей, которые неслись, как ураган, и в храм прошмыгнула, подумал бы прохожий, и был бы не прав…

Мчал Марию в неизвестность князь, что подхватил ее, как подхватывает невесомое перышко ветер, не знающий, где выпустит из объятий свою легкую добычу.

А она, благодарно улыбаясь и часто моргая, чтоб прогнать предательски выступившие на глазах слезы, уже не пыталась сдерживать бешено колотящегося сердца, не понимая, чье сердце так стучит — ее или князя.

В удивительном сне, привидевшемся накануне Марии, как оказалось, переплелись и правда и неправда. Стали явью и высокие палаты, и светлая горница, только вот случилось все не так, как представляла она.

Коршуном кинулся к ней суженый и, подхватив ее, молнией полетел к своим палатам, по дороге шепча ей на ухо какие‑то нежные слова, которых она не разбирала от волнения и охватившего ее в последний миг страха. Князь взбежал вместе со своей добычей на высокое крыльцо и, только оказавшись в опочивальне, выпустил ее из объятий. Ощутив под ногами твердь, Мария вдруг ослабела, в один миг вернулись все ее сомнения, нахлынувшие чувства лишили сил.

Она стояла, как каменное изваяние, на том самом месте, куда ее поставил князь, и могла лишь наблюдать, не отводя взгляда, за его порывистыми движениями. Поспешно скинув корзно, он крепко обнял Марию, стал осыпать ее лицо горячими поцелуями, а потом, чуть отстранясь и не глядя ей в глаза, принялся раздевать ее. На пол вслед за белым бабкиным платком и шапочкой с глухо стукнувшимися о широкие половицы колтами, прикрепленными к ней, упал и старый кожушок. Его непослушная застежка все никак не хотела поддаваться неловким княжеским пальцам и была вырвана вместе с куском изрядно вытертого меха. Узелок на витом гашнике оказался послушнее, и через мановение ока тканная из шерстяных нитей тяжелая запона, лишь немного растрепав косы, отлетела в сторону. Девушка, почувствовав, как ее тело охватил холодок, инстинктивно поднесла руку к расшитому вороту рубахи, стянутому тонкой цветной тесемкой, и тут же отдернула руку, коснувшись крепкой мужской руки. Узелок на тесемке развязался словно сам собой.

Шепча что‑то, князь легко поднял девичье тело и спустя мгновение опустил его на свое ложе, застланное мягким покрывалом.

Через некоторое время, переступив через сафьяновые сапоги, рядом с которыми на медвежьей шкуре валялись сапожки с украшенными вышитыми цветами голенищами, князь шагнул к столу, взял кувшин и, сделав несколько больших глотков, вернулся к ложу.

Та, чьей любви он жаждал с той самой поры, как увидел на кривой московской улочке, лежала, бесстыдно разметавшись на смятом покрывале, и удивленными глазами смотрела на своего возлюбленного, не веря, что ее сон стал явью и тот, о ком она так мечтала, теперь рядом с ней. Ее разорванная испачканная рубаха валялась в стороне от ложа, напоминая им обоим о совершенном грехе прелюбодеяния. В темных, как омуты, глазах он не видел теперь любви, но не было в них ни ненависти, ни страха — лишь одно удивление, немного смутившее молодого князя. Ее белое тело, будто светившееся в сумраке, незаметно прокравшемся в княжеские покои, безудержно манило к себе, и Михаил Ярославич вновь заключил это податливое тело в свои жаркие объятия.

Время пролетело татарской стрелой. Ночь спустилась на землю.

Мария, забыв о недавних страхах и сомнениях, забыв о своем доме и девичьей чести, утомясь от безудержных ласк возлюбленного, заснула безмятежным младенческим сном, укрывшись от нескромных мужских жадных взглядов лишь перепутанными темными прядями давно расплетшихся кос. А он, так долго искавший темноокую красавицу, боялся выпустить свою добычу и неотрывно смотрел на ее лицо, припухшие от поцелуев губы, на тонкие брови и длинные ресницы и все никак не мог наглядеться.

Ей не хотелось пробуждаться, она боялась, что, открыв глаза, снова увидит перед собой знакомую каморку с застиранной занавеской, но ее тело, нежившееся на мягком ложе, подсказывало, что все с ней случившееся — это не ночное видение. Марии почудилось, что она слышит какие‑то мужские голоса. Из‑за двери и в самом деле доносился едва слышный разговор, слов было не разобрать, но, видно, разговор шел суровый. Она потянулась и с некоторой опаской приоткрыла глаза.

Князя рядом не было, и Марию это испугало. Наверное, он там, за дверью, в малой горнице, но ей от этого не легче. Как же ей быть? Вон и солнце уже пробивается в щель между ставен, нельзя ж бесконечно нежиться в тепле. Она приподнялась на локте, ища взглядом свою одежду, но, к своему ужасу, увидела, как, тихо поднявшись с лавки у окна, к ней направляется какая‑то тень. Онемев, Мария схватилась за одеяло обеими руками и натянула его до самых глаз, которые неотрывно следили за неумолимо приближавшейся тенью.

— Что, красавица, пробудилась? — проговорила мягким голосом немолодая, но крепкая с виду женщина и, заметив страх в глазах девушки, объяснила: — Михаил Ярославич наказал мне за тобой присмотреть, помочь, коли в чем нужда будет. Так что облачайся, красавица, в одежды, что для тебя приготовлены, да пойдем‑ка.

— Куда? — упавшим голосом спросила Мария, которая решила, что ее сейчас выпроводят с позором из княжеских палат.

— Как куда? — спросила женщина, которая хорошо понимала, чем вызван такой вопрос, и сделала долгую паузу, наслаждаясь своей кратковременной властью над доверенной ей княжеской зазнобой. Уже через мгновение смилостившись, она пояснила: — В твою горенку князь велел тебя отвести, накормить, напоить, в мыльне попарить. Вот куда, красавица! Тебя Марией, кажись, величать? А меня‑то Агафьей, Гашей можешь звать.

— А как же я выйду, Гаша? — непонимающе проговорила Мария и кивнула в сторону двери. — Ведь там, кажись, беседа идет? Как же мимо мужей незнакомых я пройду?

«Поздно ты о смущении вспомнила, девица», — подумала Агафья, но вслух сказала:

— Для того дверца потайная есть.

Взяв за руку Марию, которая наконец‑то дрожащими пальцами смогла подвязать гашником длинную рубаху, Агафья потянула девушку в угол покоев. Через низкую дверцу они вышли в узкий темный проход, по которому быстро добрались до отведенной Марии маленькой чистенькой горницы.

«Вот и светелка моя, — горько подумала Мария, оглядывая скромное жилище. — То не горница, в снах девичьих привидевшаяся, а клетка для птахи, в силки попавшей».

Не будь за спиной Марии приставленной князем женщины, она, наверное, разрыдалась бы, но при чужом человеке вынуждена была держаться. Лишь предательски дрожащий голос выдавал ее чувства. Мудрая Агафья все и без того понимала, было ясно ей и без слов, что совсем не крохотная горница расстроила девушку, по своей ли или по чужой воле оказавшуюся вдали от родного гнезда, а сковал ее страх перед будущим.

Между тем князь, откинувшись на высокую спинку стула, слушал доклад воеводы, который, как и было договорено, явился в княжеские палаты спозаранку. Егор Тимофеевич рассчитывал поговорить с князем наедине, но ничего не вышло. Макар, заговорщицки подмигнув, отправил его восвояси, посоветовав прикорнуть немного, посмотреть сон–другой, а потом и приходить. Воевода, ничего толком не поняв и решив, что князь просто–напросто еще почивает, был вынужден отложить свой разговор и явиться уже со всеми, кого накануне позвал Михаил Ярославич.

Слушал князь доклад невнимательно, что воевода с огорчением отметил. Невпопад переспрашивал, заставляя возвращаться к давно сказанному, будто смысл его только что стал князю понятен.

«Чем‑то иным мысли княжеские заняты. Видно, не прошла вчерашняя досада, — догадался воевода и как ни в чем не бывало продолжал объяснять князю очевидные истины.

Остальные участники собрания на состояние князя не обратили внимания, поскольку целиком были поглощены речью воеводы, следя за тем, чтоб он не упустил ничего из того, что они еще вчера договорились сообщить Михаилу Ярославичу. Даже отличавшийся особой въедливостью и зоркостью Самоха и тот весь обратился в слух, стараясь не пропустить ни слова, поскольку понимал, что от этого во многом зависит судьба людей, которых, как они считали, можно было выпустить из поруба. Все хорошо понимали, что после нелепой гибели Кузьки князь с досады мог принять любое решение.

— Что ж, невелик ваш улов, — проговорил Михаил Ярославич задумчиво, — может, и не стоило возиться с этим сбродом. А?

— Люди там разные… — попробовал возразить воевода.

— А люди ли они? — так же задумчиво оборвал его князь.

— Разные, разные, и людское во многих потеряно, — опять заговорил воевода, пытаясь догадаться, к чему князь клонит.

— Вот–вот, людское‑то потеряно, — будто слыша только то, что хочет услышать, поддакнул Михаил Ярославич, — может, зазря столько сил и времени потрачено на бесполезное дело?

— Ежели тебе так теперь видеть хочется, то, может, и зря, — обиженно произнес воевода, но потом, осмелев, продолжил твердо: — Только я подобного не думаю. Ведь можно еще души заблудшие, в грехе не совсем еще погрязшие спасти. А раз можно, так почему доброго дела не сделать? Зачтется это нам. Да и с дознанием не тянули, ведь даже седмицы не потратили, — уточнил он для порядка.

— А коли ошибемся? — пропустив мимо ушей последнее замечание, спросил князь как‑то равнодушно. — На словах‑то и ястребы голубками невинными предстанут, а кому дано в мысли чужие заглянуть? Известно ли вам, как дело обернется, ежели ошибемся? Мы‑то татям свободу вернем, а они опять за старое возьмутся, станут грабить да примутся души безвинные губить. А, Егор Тимофеич? Что тогда? Зачтется ли такое?

Некоторое время воевода молчал, мрачно уставившись в линии на струганом столе, но потом, собравшись с духом, проговорил:

— Выбор и в самом деле тяжел. Только мы, Михаил Ярославич, не зря портки протирали да в душной избе татей слушали. Чай, не малолетки мы несмышленые, что сказки бабкины открыв рот слушают да каждому ее слову верят. Кабы мы для всех милости просили, мог бы ты тогда в неумелости и поспешности упревать, а нынче всего‑то таких без одного десяток набрался.

— А что ж другие? — ехидно спросил Михаил Ярославич и, словно уловив чутким ухом какие‑то звуки, донесшиеся из его опочивальни, ухмыльнувшись довольно, тем же тоном поинтересовался: — Али не глянулись?

— Они не девицы красные и не бабы ядреные, чтобы нам глянуться, — ответил воевода, сдерживая раздражение, но вдруг резко сменил тон, неожиданно догадавшись, в чем причина княжеского невнимания к разговору, еще вчера казавшемуся Михаилу Ярославичу таким важным.

Егор Тимофеевич сразу вспомнил о намеках Макара, оценил и пытливый взгляд князя, несколько мгновений назад брошенный в сторону опочивальни, и мелькнувшую при этом в его глазах искру. Он посмотрел на своих спутников, которым вместе с ним выпала доля выполнять княжеское поручение, а теперь держать за это ответ.

Самоха, кажется, был равнодушен к происходящему. «Ведь я свободный человек. Что мне княжеский гнев», — было написано на его не имевшем возраста лице. Однако по тому, как сжалось его жилистое тело, воевода догадался: и Самохе не по себе, и он уж не думает о том, что будет с татями, лишь бы к нему самому судьба и князь остались благосклонны.

Никита с Демидом с плохо скрываемым напряжением ожидали, чем же завершится перепалка, возникшая между воеводой и князем, поскольку резонно полагали, что это не может не сказаться на отношении к ним Михаила Ярославича. Прогневается из‑за того, что его наказ плохо выполнили, — не видать им ни наделов, ни какой другой милости.

— Слушали мы, княже, россказни татей не по своей воле, — заговорил воевода, хитроватым взглядом окинув собеседников, будто ожидая от них поддержки, и, увидев, как они дружно закивали, продолжил свою речь, уставившись на князя, то и дело ухмыляясь: — Нам бы не с ними лясы точить, а на торжище погулять да позабавиться! Мне, старому, и то с печи слезть не грех да на игрища молодых посмотреть. Что уж говорить о Никитке с Демидом. Как им сполнение приказа твоего далось, и не знаю. — Он тяжко вздохнул, пряча улыбку в усы. — Посочувствуй уж, князь, молодцам нашим, ведь ты сам годами не стар. С татями, что хошь делай, хошь на кол, хошь в порубе оставь, только дозволь ребятушкам Масленицу проводить, повеселиться. Глядишь, невест себе присмотрят Пока они тут с вонючими татями валандаются, витязей наших, поди, в посаде девицы московские дожидаются. — Он хитро подмигнул сотникам. — Небось ты и сам видал, какие в здешних местах раскрасавицы водятся, владимирских за пояс заткнут. Поговаривают, их взгляды, что как стрелы острые разят, уж не одного крепкого воина из твоей, Михаил Ярославич, дружины ранили.

— Неужто так? — удивился князь, явно смущенный такими речами, и снова почему‑то бросил взгляд на дверь в опочивальню.

— Так, так, — закивали и Никита, и Демид.

— Вот так дело, — улыбнулся наконец князь и, уставившись на сотников, с ухмылкой спросил: — А вы что? Вправду, что ли, невест присмотрели? Али ошибся воевода?

— Что ты их смущаешь, Михаил Ярославич! Кто ж о таком расскажет, — быстро ответил за сотников воевода.

— Они не красны девицы, чтоб от слова смущаться, да и князю своему открыться — что отцу–батюшке, — бросил на это князь, внимательно вглядываясь в зарумянившиеся лица сотников.

— Ишь, батюшка нашелся, — рассмеялся воевода, поняв, что угадал тему, которая интересна князю больше разговора о татях, к которому Егор Тимофеевич все‑таки надеялся вернуться. — Ты, Михаил Ярославич, хоть и князь наш любимый да почитаемый, — воевода с почтением поклонился, — и мудр не по годам, но не обижайся: на старца–праведника что‑то не больно похож. Какой же можешь дать совет таким же молодым да ретивым, как и сам ты? — спросил он, смеясь. — Пусть уж лучше помалкивают да сердечных тайн своих до времени не открывают.

— Ты, я вижу, праведником у нас заделаться решил, — так же смеясь, проговорил князь, — только и тебе до старца жить да жить, а ты вон сейчас уж про печь заговорил, благо что желание слезать с нее осталось. Рановато на печь взгромоздился!

— Это ты верно, княже, подметил, — вставил слово раскрасневшийся от смеха Демид. — Правда, Егор Тимофеич, и на печи лежа, для ворогов — гроза неминучая.

— Это что ж ты так обо мне? Гляди у меня, охальник! — пригрозил пальцем улыбающийся воевода.

— Демид истинную правду сказал, — осмелел Никита и, давясь от смеха, продолжил, поясняя князю: — По его велению в избе печь так топили, что мы не допрос вели, а будто в мыльне парились. От того, я думаю, и дело быстро так шло, что у татей, которые, видать, угореть боялись, сами собой языки развязывались.

Последние слова Никиты утонули в дружном хохоте. Смущенный словами сотника, смеялся и воевода, он все‑таки был благодарен Никите, поскольку он, кажется сам того не желая, вернул разговор в нужное русло.

Отсмеявшись вволю, князь вытер выступившие на глазах слезинки и принялся за то дело, ради которого все и собрались.

Прошло немного времени, и судьба людей, по воле случая оказавшихся в ватаге, была решена. Троих, особенно мастеровитых, сразу же было решено оставить на княжеском дворе, остальных надумали отдать в руки горожан: наверняка кто‑нибудь захочет получить работника. Когда князь предложил такое, воевода сильно засомневался, что у кого‑либо появится желание пригреть в своем доме бывшего злодея — хоть и раскаявшегося, — но вслух ничего не сказал, а потом, поразмыслив, решил, что вполне может статься, что кто‑то на такое и отважится. «Если уж не из обычной нашей жалости к отверженному да униженному, так из желания отличиться перед князем, выказать таким образом свое почтение к нему обязательно кто-нибудь да подберет страдальцев», — подумал воевода, и не ошибся.

Среди тех немногих, кто не потерял желания трудом своим зарабатывать себе на кусок хлеба и по милости князя выпущенных из поруба, оказался и Коста, бывший в прошлой жизни неплохим кузнецом. Он, как и несколько других мастеровитых мужиков, благодаря князю получил возможность начать новую жизнь.

У самого князя, кажется, тоже началась новая жизнь.

Время бежало удивительно быстро. Давно проводили Масленицу, о которой теперь напоминал лишь выкатывавшийся в темное звездное небо большой желтый блин, уже изрядно пообкусанный с одной стороны. Зажили ссадины и пожелтели синяки, приобретенные добрыми молодцами, показывавшими свою удаль в кулачных схватках, а потом и вовсе на их крепких телах исчезли следы веселых мужских забав. Среди мерцавших в черноте звезд светилось теперь тонкое лезвие кривой татарской сабли, даже отдаленно не напоминавшее блин, еще несколько дней назад дразнивший постящихся.

Дни понемногу становились все длиннее, а солнышко светило все ярче и веселее, предвещая скорый приход весеннего тепла.

Поначалу Егор Тимофеевич, видя, как охладел московский правитель к делам, сильно переживал, но потом успокоился, решив, что, вполне вероятно, вскоре князю наскучат любовные утехи и он найдет для себя достойное занятие.

Воевода оказался прав.

Как путник, заблудившийся в пустыне, грезит о глотке воды, а вволю напившись, начинает мечтать о еде и возвращении в родной дом, так и Михаил Ярославич, очарованный красотой Марии, утолив свою любовную жажду, вспомнил о том, что есть на земле другие заботы и забавы.

Своего суженного Мария теперь дожидалась подолгу, не находя себе места в новых покоях, отведенных для нее в прилепившейся к княжеским палатам пристройке. Эту пристройку возвели уже после приезда Михаила Ярославича в Москву, а с появлением Марии спешно, всего за несколько дней, довели до ума, закончив отделку и внутреннее убранство нескольких небольших жилых помещений, которые теперь обживала княжеская зазноба.

Между тем князь все чаще оставлял Марию, отправляясь с верными товарищами на ловы, с которых всегда возвращался с хорошей добычей. Удачная охота, по обыкновению, заканчивалась дружеской пирушкой, порой затягивавшейся до утренней зари. Веселый и хмельной, вваливался под утро Михаил в ее опочивальню и, упав на высокое ложе, засыпал безмятежным сном. Очнувшись, он с прежним жаром ласкал ее податливое тело и между горячими поцелуями, казалось бы, искренне просил у нее прощения за то, что оставил одну так надолго.

Правда, бывали и ночи, когда она тщетно прислушивалась к звукам, доносившимся из коридора, ведущего к княжеским покоям, сдерживая слезы и мечтая услышать за дверью его торопливые шаги. Не желая верить в то, что ожидания ее напрасны, и чтобы хоть немного заглушить обиду, Мария принималась рассматривать подарки, на которые князь был чрезвычайно щедр. Перебирая бусы, весело мерцающие в слабом свете потрескивающего шандала, прикладывая к вискам позвякивающие тонкими подвесками колты, одно за другим нанизывая на запястье обручья и украшая пальцы перстнями, она немного успокаивалась, начинала вглядываться в узоры, отчеканенные на металле сложенные из блестящих зерен разного размера или свитые из тонких проволочек. Потом, убрав все свои богатства в резную деревянную шкатулку, обитую внутри тончайшим узорчатым сафьяном, и поставив ее на столик возле ложа, она забиралась под обшитое шелком покрывало и, лежа, глядела на дверь, думая о себе, о князе, о своих родных, о своей судьбе.

Жизнь в посаде становилась воспоминаниями, в которых, как теперь казалось Марии, было гораздо больше хорошего и светлого, чем ей представлялось совсем недавно. Она с незнакомой нежностью вспоминала о вечно занятой домашними хлопотами матери, доводившей ее своими бесконечными упреками, о проказнике Ильюшке, о спокойном улыбчивом Глебе и об озабоченном отце, на угрюмом лице которого словно отпечатались извечные мысли о хлебе насущном, о необходимости обеспечить семью, чтобы близкие жили в тепле и достатке. С особой нежностью вспоминала Мария о бабушке, которая как могла поддерживала внучку.

«Надо бы домой наведаться, гостинцев отнести», — подумала Мария и тяжело вздохнула.

Еще не забылся тяжелый разговор, который ей пришлось пережить, когда она появилась в родном доме после нескольких дней отсутствия. Хоть в тот самый первый вечер и послал князь по ее просьбе домой гонца, чтоб предупредил о том, что дочь не вернется: нынче к отцу с матерью, но простить беглянку там, кажется, так и не смогли. Столько упреков, сколько обрушилось на нее, когда она приехала домой через несколько дней, Мария за всю свою жизнь не слышала. Она‑то думала, что все будут рады тому, что выпала ей такая счастливая судьба, что их дочка станет жить в княжеских палатах, есть–пить со злата–серебра, но вышло иначе. Отец, угрюмо покосившись на сложенные на столе узелки с подарками, молча слушал Ульяну.

— Что ж ты наделала, доченька? Зачем на уговоры поддалась? Честь свою девичью потеряла? Разве ж тому мы тебя с отцом учили? — причитала та сначала, но потом, опомнившись, что, может, зря упрекает дочь, стала заинтересованно спрашивать: — Али не хотела ты того и силой ирод тебя взял? Разве ж такое князю пристало? Это ж позор какой? — продолжала она причитать, не давая вставить слова Марии.

Когда та наконец заговорила, слова дочери еще больше подлили масла в огонь, и мать, с каждым мигом сильнее и сильнее распаляясь и уже не выбирая слов, сыпала на растерявшуюся от такого приема Марию все новые и новые обвинения, обзывала ее все более срамными прозвищами.

— Угомонись, Ульяна! — попыталась остановить свою не в меру разошедшуюся дочь Лукерья, которой стало уже невмоготу слушать эту брань. — Словами делу уже не помочь, да и не вернешь теперь ничего. Так что нечего зря лаяться.

Ульяна на мгновение опешила от таких слов и уже хотела сказать что‑то грубое и своей матери, но тут в дело вмешался Юшко:

— Старая права. Ничего теперь не изменить. Нам одна надежда — что все миром кончится, перебесится князь да отпустит Марью восвояси.

— Любит, любит он меня! — попыталась крикнуть Мария, но голос ее был каким‑то сиплым и слабым, и она, схватившись за горло, в котором словно застрял комок, замолчала, не обращая внимания на слезы, текущие по щекам.

— Вот–вот. Я и говорю. Может, еще все ладно выйдет. Нам одно: ждать, как обернется, — проговорил так же хмуро Юшко.

— Может, и свадебкой, — попыталась внести надежду на лучший исход бабушка, которая видела в глазах внучки застывший страх и отчаяние.

— Может, — кивнул Юшко, — только навряд. Ты, дочка, успокойся. Делов ты, конечно, наделала таких, что ума не приложу, как из них выпутаться.

— В одном я виновата — полюбила неровню! — резко ответила на отцовский упрек Мария и опять схватилась за шею.

— Да, да! — снова кивнул отец и спокойно продолжил: — Я к материным упрекам ничего добавлять не буду. Мать в сердцах тебе много чего наговорила. — Он глянул на притихшую жену, которая сидела на лавке, облокотившись на стол и закрыв лицо натруженными ладонями. — Время пройдет, ты поймешь, что не со злости она говорила, а от боли за тебя. Как ни горько, но должна ты, дочка, быть готова к тому, что брань, которую нынче довелось тебе от родных слушать, понесется змеиным шепотком следом за тобой.

Бабушка, подперев голову рукой, сквозь наползшую на глаза мутную пелену с нескрываемой жалостью смотрела на притихшую внучку, по щекам которой текли и текли слезы. Юшко оглядел собравшихся за столом трех женщин, каждая из которых по–своему переживала случившееся, и тем же усталым, спокойным голосом продолжил:

— Как бы дело дальше ни обернулось, ты знай, что мы тебе на подмогу всегда придем. Ежели ладом да миром все меж вами выйдет, мы рады счастью твоему будем, а коли обидит твой избранник — приютим. От косых соседских взглядов, от позора, что на всю семью ляжет, можем с места насиженного сняться да перебраться в другой край, а захочешь от мирских забот уйти, в черницы подашься.

— Что ж ты дочь заживо хоронишь? — сказала Лукерья и положила темную узловатую руку на плечо внучки. — Может, ее еще счастье ждет.

— Да, да. Может, и ждет, — ответил на это Юшко и, уставившись тяжелым взглядом в мокрое от слез лицо дочери, сказал непривычно жестко: — Ты сама потом поймешь, в чем пред нами провинилась, но в нашем роду, от бед сильно истощавшем, каждый человек на счету, а потому и тебе, Марья, мы на порог не указываем. Вернешься — примем. Не забывай об этом в княжеских хоромах.

Возвратившись из родного дома, в котором ее приняли так холодно, она постаралась забыть и об этом разговоре, и об отцовских словах, сказанных напоследок. Сначала ей это вполне удавалось. Ласки князя, его внимание и забота помогли быстро изгладить из памяти горечь, оставшуюся от той встречи. Однако дни бежали за днями, и, хотя князь был вроде бы все таким нее ласковым и внимательным, она нет–нет да вспоминала о словах отца. Причиной тому иногда становилось ожидание встречи с князем, занятым какими‑то делами, иногда — исподлобья брошенный кем‑то из челяди недобрый взгляд. Вот и теперь, словно наяву, увидела и угрюмое лицо отца, и рассерженную мать, и притихшую бабушку, вспомнила о подружках, доверительных бесед с которыми так не хватало в этой золотой клетке, куда она угодила по своей воле.

Тихо потрескивала лампадка в углу перед небольшой иконой, которую мать, пряча в сторону заплаканные глаза, отдала Марии, когда та на короткое время снова появилась в родном доме. Шкатулка, приобретенная на торге у восточного гостя, источала какой‑то особый слабый аромат, который навевал мысли о дальних незнакомых странах, вселял в душу покой и умиротворение. Князя все не было.

17. Доверительный разговор

В княжеской горнице в ту самую пору трещала в шандале, поставленном на столе, толстая свеча. Свет от нее играл на пузатых боках небольшой братины, на блестящем от глазури кувшине с брусничной водой, посверкивал на прозрачной, мокрой от рассола кожице желтых яблок, то и дело вспыхивал во взгляде собеседников, покончивших с вечерней трапезой и теперь ведущих неспешный разговор.

Князь вертел в руке свой кубок, иногда с его граней, которые, казалось, в неровном свете пламени посверкивают самоцветами, переводил взгляд на озабоченное лицо собеседника, многозначительно кивал.

Напротив князя расположился воевода, дождавшийся таки наконец того момента, когда без лишних глаз и ушей можно поговорить с Михаилом Ярославичем.

Под жаркими лучами весеннего солнца быстро тая ли снега, завалившие за долгую зиму все вокруг, а теперь превратившие в непроходимые болота места, куда князь пристрастился выезжать на ловы. Вынужденное безделье для князя было утомительно, и, чтобы хоть как‑то развлечься, он вернулся к заброшенным делам.

Егор Тимофеевич не упрекал своего повзрослевшего подопечного в отсутствии рвения, понимая, что его мятежная натура, не находя занятия по себе, томится в этом крохотном городишке, словно узник в порубе. Все здесь вроде бы идет само по себе: влезай с головой в дела или спи на печи — итог один. Это тебе не мятежный Новгород, где только и жди волнений, держи коня у крыльца, чтоб в любой момент можно было скрыться от недовольных очередным князем горожан.

Конечно, Михаил Ярославич понимал, что и здесь были недовольные им, но сидели они тихо, держали свое недовольство под замком, надеясь, что как‑нибудь все само по себе устроится, без их вмешательства. Да и что зря суетиться — все, как прежде, течет, никаких особых новых порядков молодым князем не придумано. Торг, так же, как было издревле, шумит помаленьку, и в посаде работа полным ходом идет, мастера, кто на что горазд, вовсю стараются друг перед другом отличиться, да и топоры по всей округе стучат, кое–где новые хозяева уж хоромы обживают.

Ссоры и обиды, правда, случаются — как же без них? Но и обиды здесь все больше мелкие, те, которые в неспокойные времена и вниманием бы никто не удостоил. Только от безделья на такие можно время убить, да и то жалко. Уж лучше с милой денек провести али по последнему снежку — да на ловы, да зверя какого добыть, даже если в город без добычи вернешься (но когда ж такое было!), все равно лучше, чем клубки свар распутывать. По старой памяти с подобными жалобами посадник разбирается. У него хорошо выходит, он, почитай, всех в городе в лицо знает, ему ведомо, на какую болячку нажать, чтоб неуступчивый обидчик враз послушным стал. Он и рассорившихся примирит. Да и какие ссоры? Из‑за чего? То из‑за того, что чья‑то скотина, из загона вырвавшись, забор соседский повалила или рубахи выстиранные на чужой огород унес поднявшийся ветер, а хозяин рубах посчитал, что их у него украли. Однако все больше ссор из‑за баб — соседки меж собой разругаются и мужей в свою свару втянут. Те и знать не знают, с чего все меж бабами началось, а уже, словно дети малые, кулаками махать собираются. Подобает ли такие склоки князю разбирать? Для этого у него слуги есть, ему не резон и слух свой смущать таковыми жалобами. Вот Михаил Ярославич и не вмешивался. Кабы враг какой грозил княжеству его невеликому, он уж наверняка первым на коня вскочил, а тут — одни безделицы.

И все же то, что говорил воевода, тревожило Михаила Ярославича, а потому он слушал своего боярина внимательно.

— Так говоришь, никак не угомонится этот Хрущ? Что ж ему неймется? — спросил князь самого себя, поскольку понимал, что воевода вряд ли сможет ответить на его вопрос.

— Его, видать, зависть гложет оттого, что в стороне остался. Мало, что с тобой новые люди в город пришли и старых оттеснили, так ты ж и из местных вятших других привечаешь, а его и кивком не удосужился отметить, — попытался объяснить воевода. — Вот Лука и злится.

— Оно, может, так и есть, как ты говоришь, — вздохнул князь, — но кажется, что не в том беда. Ты ж знаешь, для меня тут почти все вятшие на одно лицо. Гляжу на них, они вроде и рады мне, а что‑то не верится. Так и мерещится, отвернись на миг — если нож в спину не всадят, так рожу кривую обязательно состроят.

— Ну–у, это ты, Ярославич, загну–ул, — удивился словам князя собеседник, — я со многими беседы вел, приглядывался, таких лиходеев что‑то не видывал. Хитрованы — не без того, но за мечи хвататься не будут, это уж точно.

— А Лука?

— Да и этот навряд, — без сомнения в голосе ответил воевода. — Ему б за спиной пакостить, склоки разносить. Навет на обидчика написать — это по нему будет, на это отвага не нужна, а вот меч — другое дело.

— Другой навет хуже меча острого бьет. Али тебе это не ведомо? — спросил князь и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я, Егор Тимофеич, думаю, что он как раз таким мечом и орудует. Только сам ли действует али по чьему наущению, вот этого пока не знаю.

— Ежели и по своей воле наветы собирает, так все равно ты ж понимаешь, для кого они подарком будут, — сказал воевода и многозначительно взглянул вверх.

— Вот–вот, — кивнул князь. — Позвать я к себе его хотел, да повода нет. Думал, Лука будет челом бить, чтоб я их с посадником рассудил, так он ведь хоть и плачется по всем углам, посадника в своих бедах винит, но с ним вроде ссориться не спешит: больного навещал, даже какую‑то безделицу ему подарил, — размышлял он вслух. — Мне уж доносили, что и мной Лука не доволен. А кому в ноги падать с жалобой на меня, как не Святославу? Все ж великий князь! — презрительно сморщился Михаил Ярославич.

— Так что ж с того, княже? Святослав Всеволодович нынче далеко, да к тому же у него самого забот и без тебя хватает. Что заранее печалиться?

— Я и не «печалюсь»! — — вскинул брови князь и удивленно взглянул на воеводу, который до сих пор никак не мог уяснить, почему его так беспокоит этот Хрущ. Уставившись на собеседника, он медленно проговорил каким‑то незнакомым, шипящим голосом: — Я, Егор Тимофеевич, не печалюсь! Мне этот Лука что камушек на дороге — наступил и дальше иди! Только злит меня, что стрый глаз свой здесь имеет. Мне видоки его ни к чему! Он думает, что отца моего свалил, так и нас, сынов его, под себя подмять может. Как бы не так! Вот вернется Александр из Орды, тогда посмотрим, как стрый покняжит и кто во Владимире тогда сидеть будет…

— Так он же по праву сел, — недоуменно заметил воевода, когда князь замолчал, — по старшинству.

— Вот–вот, именно, что по старшинству, а уж никак не по праву! — зло заметил князь.

— Это как же? — не удержался от вопроса воевода, заранее догадываясь, каким будет ответ. Однако, понимая, что тем самым, быть может, навлекает на себя княжеский гнев, он решил наконец обсудить с Михаилом Ярославичем эту запретную тему.

— Неужто тебе не ясно? — с раздражением ответил князь. — Я думал, ты умом не обделен!

— Может, и ясно, — стерпел оскорбление воевода и, разглядывая исподлобья бледное княжеское лицо, продолжил: — Я только хочу, Михаил Ярославич, тебя понять. Ты, верно, задумал что‑то, но мне не говоришь. Я давно уж это приметил. Только не пойму: из доверия я, что ли, вышел, раз ты меня в сие посвящать не посвящаешь? Так ли прикажешь понимать? Ты только скажи — я от тебя на покой отойду и обиды держать не буду. Нынче ведь с тобой рядом бояр молодых — тебе под стать — много. Тебе, видать, с ними вольготней совет держать, чем со мной, со стариком?

— Не спеши, Егор Тимофеевич! — насупился князь, несмотря на бородку, сделавшись сразу похожим на обиженного ребенка. — Знаешь ведь, что ты у меня вроде отца второго стал. Мы с тобой такое вместе пережили… Как же я могу тебя недоверием обидеть! Ты сам поразмысли… — Князь замолчал, опустил голову, на время задумался, словно решая, открываться воеводе или нет, но потом медленно, с трудом выдавливая из себя слова заговорил: — Слышал ведь ты весть, что до Владимира докатилась, якобы отец мой потому жизни лишился, что оговорил его в Орде кто‑то из своих же.

Воевода утвердительно кивнул.

— Мне хоть это пока доподлинно не известно, но сердце подсказывает, что не обошлось здесь без стрыя. Завистью весь пропитался, из глаз его завидущих она так и лилась, когда он на отца смотрел. Вот и постарался отправить великого князя к праотцам, а сам на его место свой зад водрузил. — Михаил Ярославич со злобой посмотрел куда‑то в сторону. — Без вражьей помощи не видать бы ему великого княжения до самой немощной старости.

— Но ты ведь сам говоришь, что доподлинно тебе это не ведомо. Может, зря ты на стрыя думаешь и не повинен он? — высказал сомнения воевода.

— Хоть доказательств пока и вправду нет, но наверняка они будут, — уверенно ответил князь. — Мы с братом договорились, что он все силы приложит, чтоб, истину о смерти отца разузнать. А уж за наказанием для виновника дело не станет.

— Вот и ждать надобно, когда Александр Ярославич до дому приедет. Там видно будет, как действовать. А то, может, и не причастен вовсе Святослав к тем козням, а ты уж и меч свой навострил.

— Эх, Егор Тимофеевич, и рад был бы думать так, как ты, только вот не думается по–твоему. Потому и места себе не нахожу. Черные мысли ни на день не покидают, ни во сне, ни за трапезой не оставляют.

— Так что ж ты надумал?

— Уж и не знаю, говорить ли тебе, раз ты так на защиту супротивника моего встаешь. Ну да ладно. Когда‑нибудь открыться надобно, самому уж невмоготу думу эту думать, и советчик нужен, а если что надумаю, так и помощники понадобятся. Так что слушай внимательно.

— Слушаю.

— Вести из стольного города разные приходят. Сам о том мне не раз уж говорил. Ума не приложу, верить тем вестям или нет, но верить‑то больно хочется, что и в самом деле недоволен люд володимирский своим нынешним великим князем. Кто говорит, что поборами замучил, кто сетует, что умом не вышел и при этом дюже злопамятен и на расправу скор. Он и всегда таким был, а нынче правителем себя возомнил, так, видно, и вовсе удержу не стало. Бурлит понемногу сей котел, стольным градом прозывающийся, и что за похлебка там сварится, пока никому знать не суждено.

— Тебе из того котла похлебки захотелось отведать али сам вознамерился в костерок полешек подбросить, чтоб скорей закипела?

— Угадал, — кивнул князь и заговорил быстро, понизив голос и оглядевшись по сторонам, будто хотел удостовериться, что их разговор никто не слышит.

В горнице, кроме двоих собеседников, никого не было. Все так же тихо потрескивала большая свеча в шандале, и только очень чуткое ухо могло уловить мерное похрапывание, доносившееся из‑за двери, за которой нес свою неусыпную службу Макар.

— Почти угадал, — поправился князь, переведя взгляд с двери на воеводу, — полешек, как ты говоришь, я подкидывать сейчас не собираюсь, там пока и без меня полымя разгорается, а потом — видно будет. Хочу посмотреть, чем там дело обернется, а ежели что — пойду на Владимир.

— На Владимир?! — воевода открыл удивленно рот.

— Да, — буднично произнес князь.

— Но силенок на это вряд ли хватит, — заметил воевода, едва сдерживая готовую выползти наружу усмешку.

— Я ж говорю, как дело там обернется, — разъяснил Михаил Ярославич, который не сводил взгляда с лица собеседника, пытаясь отгадать его потаенные мысли. — Я и без тебя знаю, что сил у меня — кот наплакал. Если что — для сечи не хватит. Так только — на татей нагрянуть или из лесу постращать кого.

Егор Тимофеевич с любопытством смотрел на князя, с нетерпением ожидая, что тот скажет. Князь усмехнулся горько и спокойно продолжил:

— Я выждать хочу, коли поднимутся владимирцы против стрыя, тут как раз я им на подмогу и приду. Имеете его и одолеем.

— А дальше?

— Княжить буду, — прозвучал внешне спокойный голос.

— Во Владимире?

— Так не в Москву ж возвращаться?!

Воевода, не веря своим ушам, хотел переспросить князя, верно ли он его понял, но, всем своим существом ощутив напряжение, заполнившее горницу, сразу ставшую крошечной, решил, что лучше этого не делать. Князь мрачно смотрел на воеводу, ожидая, что скажет его старый учитель. А тот все никак не мог подобрать нужных слов, мял крепкими пальцами хлебный мякиш, к своей досаде понимая, что в нынешнем поведении князя, замыслившего неправедное дело, есть доля и его вины. Не сам ли он для того, чтоб поддержать хилого от рождения княжича, внушал ему, что тот может добиться в своей жизни большего, если очень этого захочет и приложит для достижения цели все свои силы. Учение пошло ребенку на пользу, помогло одолеть хвори. Тогда бледный робкий мальчик мечтал стать крепким воином и достиг этой цели. Теперь перед Егором Тимофеевичем сидел крепкий молодой мужчина, воин, и у него была новая цель. Но достижима ли она?

— Что молчишь? Стрыя пожалел али думаешь, что я великокняжеского стола недостоин? — прервал затянувшееся молчание князь, хмуро глядя на воеводу.

— Огорошил ты меня, потому и молчу, — заговорил воевода, шумно вздохнув, продолжил: — И Святослава мне не жаль, он сам в своих бедах виновен.

— Так, значит, я до владимирского стола не дорос! — раздраженно прервал Михаил ставшего чересчур медлительным собеседника.

— Я, княже, такого не говорил…

— Так подумал, — с явной горечью в голосе опять прервал князь.

— Не спеши, Михаил Ярославич, — ответил на это воевода, стараясь унять гулко бившееся в груди сердце, — мы с тобой, чай, не на пожаре, да и Владимир пока далеко. Что ж распаляешься? Выслушай, коли доверил мне свои тайные желания. Ты с думами этими сжился, а мне‑то они в новинку, потому сразу и не нашелся, что тебе ответить, — пояснил Егор Тимофеевич, чувствуя, что князь снова готов прервать его. — Есть в твоих словах доля правды: Великое княжество — это не завалящий удел. Там у князя хлопот полон рот. Только смотри, успевай поворачиваться.

— Будто мне это не ведомо, — буркнул недовольно князь себе под нос.

— Были у нас примеры, что и младенец княжил. Вопрос только в том, кто за несмышленым стоял. Вон и братья твои — Александр да Федор, — им батюшка Новгород доверил, когда их носы чуть из‑под стола показались. Ярослав Всеволодович поддерживал, своим людям за ними пригляд поручил, старался в обиду не давать. Я к тому речь веду, что любому князю опора нужна. Есть ли она у тебя? Ты такое замыслил — а людей рядом маловато! Не обидеть тебя хочу, а от шага необдуманного предостеречь.

Воевода чувствовал недовольство князя, которое возрастало с каждым его словом, но, как не раз бывало, решил все‑таки высказать до конца свою точку зрения. Князь же, осознавая, что сам затеял этот тяжелый разговор, превозмогая себя, сдерживал грубые слова, которые были готовы вырваться наружу и обидеть до глубины души единственно близкого человека, который мог дать дельный совет. Положив руки на стол, Михаил Ярославич то сжимал кулаки, то разжимал их, с каким‑то удивлением смотря на свои ладони и стараясь не встретиться взглядом с говорившим.

— Вот у Святослава опора, видать, хлипкой оказалась, ежели княжество под его рукой ходуном заходило. А за твоей спиной кто? Дружина? Не в обиду тебе — но разве те сотни, что с тобой в Москву пришли, дружиной назовешь? Оборонить удел, коли доведется, люди твои еще с горем пополам, может, и смогут, а вот на приступ? Да такого города! Силенок не хватит!

— Я это и без тебя знаю! — кинул раздражено князь.

— А коли знаешь, так что ж замышляешь неисполнимое? Али не на силу, а на смекалку рассчитываешь? Но и для этого какая–никакая опора нужна. Где она у тебя?

— Ты меня как мальца провинившегося отчитываешь, — со злой обидой заметил Михаил, — потому с тобой говорю, что совет нужен, а ты одно талдычишь.

— Так открывайся, коли уж начал. Что ж водишь вокруг да около! — как можно спокойнее ответил воевода. — Тогда и я, может, чем помогу. Ты у меня совета спрашиваешь, а у меня глаза завязаны.

Князь последний раз сжал кулаки, сам налил в свой граненый кубок ставленого меда, выпил залпом и, утерев тыльной стороной ладони пшеничные усы, заговорил…

Разошлись собеседники, когда не закрытое ставнями окошко посветлело.

Князь, довольный тем, что разделил свою тяжелую ношу, поспешил в опочивальню к Марии, которая давно спала, потеряв надежду увидеть своего ненаглядного.

Отказавшись от предложения князя устроиться на ночлег на лавке в горнице, воевода отправился в свои «хоромы», как он называл избу, где жил с самого приезда в Москву, никуда не собираясь из нее перебираться и совсем не думая начинать строительство собственной усадьбы. Тяжело ступая отекшими за время долгого сидения ногами, воевода вышел в сени, где на большом сундуке еще несколько мгновений назад мирно похрапывал Макар, теперь суетящийся в горнице.

На улице было еще темно. Егор Тимофеевич, подождав на крыльце, пока ему подведут коня, тяжело взгромоздился в седло и, вдохнув холодный влажный воздух, направил коня к «хоромам».

Конюший, проводив взглядом удаляющуюся сгорбленную фигуру воеводы, перекрестился. Он уже ожидал нагоняя за то, что уснул и проворонил выход боярина, которому пришлось в ожидании своего гнедого топтаться на ступенях. Но видно, Егор Тимофеевич, любивший во всем порядок и строго наказывавший за нерадивую службу, был сильно чем‑то озабочен и потому не обратил внимания на провинность холопа, иначе наверняка угостил бы плетью.

Думы о ночном разговоре постепенно отодвинулись на второй план.

Вести из Владимирского княжества Михаила Ярославича радовали мало, делая совсем призрачной его надежду на бунт в стольном городе, благодаря которому он надеялся прогнать с великокняжеского стола ненавистного Святослава.

Уже многие владимирцы были Святославом недовольны, но выступать против него не торопились. Да и как выступать, ежели, с какой стороны ни посмотреть, он сел в их город по праву. Мало того, что очередь его подошла, ведь он последний из Всеволодовичей, так еще и в Орде поддержкой заручился.

Может, и прогнали бы люди злобного птенца, чудом из всего выводка уцелевшего, так не имели в том опыта, чтоб своими силами князя изгонять. В этом только новгородцы поднаторели. А городу, что не так давно и стольным стал прозываться, не годится такое учинять. Ведь может статься, что надумает очередной князь да и перенесет свою столицу в другой город — из тех, что поспокойнее. Не то чтобы припомнит обиду, его предшественнику нанесенную (ведь, возможно, только благодаря ей и на престол забрался), а просто на всякий случай — чтоб самому такой участи не удостоиться. За богатыми да знатными, что к великому князю лепятся, торговый люд вслед потянется, и Владимир, только–только начавший после разгрома прежнюю силу набирать, окажется не у дел, захиреет. Потому, видно, и не торопятся владимирцы Святославу на порог указывать. Вот если б повод был к чему придраться, вот тогда бы, может быть, отважились. Но повода все не было.

Проходили дни, недели, а поджидаемые князем вести все никак не могли добраться до его городка.

Однако, несмотря ни на что, Михаил Ярославич о задуманном не забывал, и чем больше времени длилось ожидание, тем чаще звал к себе воеводу и обсуждал с ним свои почти неосуществимые планы.

Воевода — наверное, от вынужденного безделья — тоже всерьез принялся обдумывать, как помочь князю занять владимирский престол. И как он ни ломал голову, выходило, что надо обязательно искать подмогу. Они вместе с Михаилом Ярославичем думали–гадали, кто бы мог встать на их сторону, но таковых не находилось и, посетовав на судьбу, заговорщики расходились, так ничего и не придумав.

Сердцем Егор Тимофеевич был на стороне своего князя, но умом понимал, что затея вряд ли удастся.

«Такая, видно, пришла пора, что каждому — до себя. Кто нынче за другого голову сложить захочет? Перевелись на Руси храбрые да отчаянные», — думал он, но тут же спрашивал себя, при чем же здесь храбрость, поскольку, чтоб в такое дело ринуться, слепая удаль нужна. Он перебирал в памяти имена и приходил к неутешительному выводу, что раньше таких отчаянных удальцов было полным–полно, а теперь нужны — не найдешь. «Прежде за удел горло друг другу перегрызть могли, брат против брата поднимался, сыновцы[57] на подмогу без зова спешили в надежде, что и им кусок перепадет. А потом, когда большая беда пришла, у кого и сил для смертной битвы не осталось, а кто ждал, чем дело кончится, надеялся, что соперника ворог уничтожит, а его удел стороной обойдет. А вон ведь как получилось…» Каждый раз, возвращаясь к этой мысли, он тяжело, совсем по–стариковски, вздыхал и заставлял себя вернуться к нынешним заботам и опять тяжело вздыхал, поскольку забот этих у него заметно поубавилось.

Случись сеча — и у него, опытного воеводы, дело бы нашлось, а при той спокойной жизни, в которую было погружено Московское княжество, одна у него забота осталась: как бы не уснуть за трапезой. На ловы с князем теперь другие, молодые да веселые, отправляются, а он за порядком приглядывает, наказывает, если что не так, сотникам выговаривает, а они — слушают, да про себя посмеиваются над ним, да своими делами занимаются. Кто уж палаты возвел, семьей собираясь обзавестись, а кто пока к местным девицам приглядывается, выбирает самую что ни на есть раскрасавицу. У воеводы же хоть и есть где‑то семья, только уж лучше бы ее и не было.

Особенно горько становилось ему от своего одиночества после посещения дома посадника, где Егору Тимофеевичу всегда были рады. Радость эта была искренней, он чувствовал это и бывал у Василия Алексича чуть ли не ежедневно. Тот тоже был рад завязавшейся между ними дружбе, поскольку, как и воевода, остро чувствовал, что не за горами то время, когда, несмотря на все свои старания, он окажется не у дел.

Этой болезненной темы оба старательно избегали, хоть нет–нет, а тень обиды на молодых княжеских бояр проскальзывала в разговорах. Да и как было не коснуться этого больного вопроса, когда о нем одним своим присутствием все время напоминал Василько, который под разными предлогами слишком часто наведывался в дом посадника. «Как ни придешь — он уж здесь или следом является, — всякий раз думал воевода, видя статную фигуру сотника на крылечке или в горнице, — и ведь ничего не скажешь, вроде и с делом пожаловал». Посадник давно уж догадался, в чем причина таких частых посещений, но вида не показывал.

«Ни дать ни взять, князь умышленно Васильку эти поручения придумывает, чтоб он зазнобу свою повидал да, может, на разговор с ее батюшкой наконец-то решился», — думал воевода, искоса поглядывая, как сотник, краснея и бледнея, выполняет очередной «наказ» князя, а потом, задержавшись на мгновение-другое в дверях, будто вспоминая, не забыл ли сделать что‑то еще, «вспомнив», стремительно кидается наружу.

— Вот ведь какая незадача, — посетовал как‑то посадник, глядя вслед скрывшемуся сотнику, — и когда только у него язык развяжется?

— В сече такого храбреца, как Василько, еще надо поискать, а в делах сердечных — вишь, не отважен, — усмехнулся воевода. — Это когда еще мы подметили, что он от дочки твоей глаз отвести не может, а уж весна кончается, а он, сердечный, все никак не откроется.

— Я и то думал, что после Великого поста на свадьбе гулять будем, — тоже с усмешкой проговорил посадник и стал расставлять шахматные фигуры.

— Видно, и князь усы в меду пенном обмочить хочет, — усаживаясь поудобнее, проговорил воевода, — да вот только у нашего боярина молодого думы другие. А ты‑то, Василь Алексич, готов в дом такого непутевого да нерешительного принять? — поинтересовался он с ехидной усмешкой.

— Так ведь сам говоришь, что в сече — храбрец-удалец, а то, что отца избранницы своей так боится, что и заговорить о деле сердечном не решается, так, может, это и к лучшему.

— Значит, надобно подумать о сватах, пусть‑ка они свое дело сделают, — хмыкнул воевода и снова поинтересовался: — Мы‑то, старики, все видим, а вот как зазноба его, согласится ли выйти за такого неторопливого?

— Кто ж ее спрашивать‑то будет, — хохотнул посадник и, отсмеявшись, сказал очень серьезно: — Я, Тимофеич, дочку свою неволить бы ни в жизнь не стал. Сам знаешь, что ей довелось в жизни изведать. — Он отодвинул в сторону шахматы, потупил на мгновение голову, а когда поднял ее, воевода заметил, как что‑то блеснуло у него в уголках глаз. Сморгнув, посадник продолжил медленно, словно с трудом подбирая слова: — Я уж тебе откроюсь, думал, что уйдет Вера от нас.

— Ты что!

— Уйдет. Да–да. Уж больно набожной выросла. Такой, что и меня порой в смущение вводит словами своими. Молится за всех нас, грешных. Мало постов установленных, так она себе еще послушаний напридумывала. Говорила, мол, раз Господь ее в живых оставил, значит, должна она ему свою жизнь посвятить. В обитель собиралась. В черницы. — Он замолчал, а потом, вздохнув, продолжил: — Сколько я с ней беседы ни вел, ни отговаривал — она ни в какую, все одно твердила. Уставится в одну точку и словно неживая — призывает Он, мол, ее, и все тут.

— Так, может, жена твоя в том виной. Счастье твое — дочке глаза кололо, о матери напоминало.

— Кабы так! — привычно возразил посадник. — Дочка ведь с малолетства к Настасье привязалась, мамкой зовет. Да и знает она, что свою Оленьку, жену свою первую, мученическую смерть вместе с детьми принявшую, не забуду я никогда. Память о ней и Настя бережет. И сыны мои малолетние о братьях погибших тоже знают и за упокой страстотерпцев молятся. Я уж голову ломал, как дочку от шага этого отвратить. Может, грешно так говорить, но ничего с собой поделать не мог, ведь ежели б ушла она в обитель, считай, что похоронила себя заживо. Сколько ни говорил, все одно твердила.

— А теперь?

— Я‑то сразу не заметил, Настасья подсказала, что как увидит Вера Василька, так румянцем ее личико бледное покрывается. Смеяться, сердешная, чаще стала, в окошко поглядывать. Даже колты, что ей дарил, из короба достала.

— Глянулся наш сотник, значит.

— Почему ж не глянуться. Он муж видный и лицом пригож. Вот сердечко то у Веруньки и начало оттаивать. Уж мы с Настасьей боялись, кабы не спугнул молодец… А он будто сам почувствовал, сколь хрупкий цветок в его руках оказался. Может, потому и сейчас не спешит.

— А она‑то, как думаешь, готова под венец пойти, далеко ли мысли об обители запрятаны?

— Кто ж об этом знает? Может, только сам Господь, что ее вразумил… Настасья никогда с дочкой о том не говорила, а тут как почувствовала, что она другую дорогу в жизни увидала, кроме той, что за монастырские стены ведет, вот и напомнила о долге, что каждой женщине завещан. Говорит, мол, твоя мать умерла, а ведь в тебе кровь ее течет больше ни в ком ее частицы нет, только, мол, в тебе. Ты уйдешь, и последняя кровинушка материнская вместе с тобой сгинет. Надо, мол, чтоб не только в небесах Олюшке место было, но чтоб и на грешной земле в ком‑то она жить продолжала. Вера, как мне Настасья сказывала, притихла поначалу, потом стала говорить, мол, все это суеверия, ересь, но, видать, успокоилась… Намедни говорит, во мне, мол, кровь матери течет. Я тут и понял, что в точку слова Настасьины угодили. Так что, думаю, теперь не о святой обители помыслы ее, а об обители мирской, о семье, о муже, о чадах. Вот так‑то, Егор Тимофеич. Поживем — увидим, как дальше‑то дело сладится.

— Что же ждать? Может, самое время Васильку сватов прислать, пока не раздумала, твоя дочка‑то? Ведь нынче доброхотов много развелось. Она, как я заметил, ни одной службы не пропускает, а среди прихожан, почитай, каждый и благожелатель, и утешитель. Наверняка ведь найдутся добрые души, укорят, что помыслы поменяла, что не о святом, а о грешном думать стала — а уж от разговоров таких недалеко от обители.

— Может, Тимофеич, ты и прав, — согласился посадник.

— А раз так, займусь‑ка я этим делом, пока не стала Вера наша Христовой невестой, — проговорил воевода деловито и, хитро усмехнувшись, закончил: — Уж больно, Василь Алексич, хочется на пиру веселом погулять!

На следующий день спозаранку воевода вызвал к себе Василька, намериваясь говорить с ним строго и по–отечески. Сотник не замешкался, и еще не расчирикались под теплыми солнечными лучами птахи, свившие гнездо под крышей воеводской избы, как он уже предстал пред Егором Тимофеевичем. Тот с удивлением увидел сверкающее, словно начищенный котел, румяное лицо Василька, хотел было начать разговор, но званый гость опередил его.

— С тобой первым, Егор Тимофеич, радостью своей поделюсь, — выпалил сотник голосом, задыхающимся то ли от охватывающего его счастья, то ли от спешки, с которой явился на зов воеводы.

Хозяин поднял бровь, уже понимая, о чем может идти речь.

— Говорил я давеча с Верой, с дочкой Василь Алексича, — уточнил он для порядка, будто не понимая, что о его тайной любви к этой девушке знало все княжеское окружение, — согласная она венчаться! Стать супругой мне! Я всю ночь глаз не сомкнул, только об этом и думал!

— Вот и ладно, вот и хорошо, — стал успокаивать воевода метавшегося по горнице возбужденного сотника.

— Согласна! Ты понимаешь, Егор Тимофеич! — говорил тот, сверкая синими, как васильки, глазами. — Говорит, это, мол, добрый знак, что имена у нас с отцом схожие. Верит, дескать, мне, как ему. Надеется, что такой же, как он, опорой для нее буду.

Руки сотника двигались будто сами по себе: то хватались за непокрытую русоволосую голову, то теребили ворот рубахи, то безжизненно опускались на рукоять меча, словно это была последняя опора в его жизни. Воевода с удивлением наблюдал за этими нервными движениями всегда спокойного и невозмутимого Василька, которого трудно было вывести из себя, а теперь представшего в совершенно необычной для себя роли.

— Согласная! — повторял тот, опять взмахивая руками.

— Слышу! Слышу я, — тем же спокойным тоном говорил воевода и, пытаясь внести в разговор деловую нотку, предложил: — Ты садись‑ка на лавку, Василек. Обсудим‑ка, что далее делать будем. Кого сватами к посаднику пошлем, какие подарки ему подарим, ну и, наконец, когда за столы пировать сядем.

От такого делового, приземленного подхода к его возвышенным чувствам, его неземной любви к ангельскому созданию сотник, опешив и открыв удивленно рот, опустился на указанное воеводой место на лавке. Так с открытым ртом он и сидел некоторое время, с трудом внимая словам воеводы и, кажется, совсем не понимая, о чем тот ведет речь.

Несмотря на обуявшую сотника радость, которая мешала думать о чем‑либо другом, кроме полученного от Веры согласия стать его женой, вернуться с небес на землю ему все‑таки пришлось.

Потом, после долгого разговора, раскрасневшийся от волнения и напряжения, Василько искренне благодарил воеводу, без которого в делах практических — не военных, а мирных — оказался совершенно несведущим младенцем. Воевода неожиданно предстал перед ним вовсе не таким суровым, как казался сотнику, который теперь после этого отеческого разговора почувствовал дружескую поддержку и был несказанно этому рад. У Василька, давно привыкшего к одиночеству и отсутствию близких, родилось ощущение, что снова рядом с ним находится его отец, оставшийся в памяти таким же молодым и сильным, каким он видел его в последний раз на пороге родного дома.

Чтоб еще раз поблагодарить человека, столь участливо к нему отнесшегося, сотник, прощаясь, обернулся на пороге, махнул головой, ударился о притолоку и, смутившись от своей неловкости и неожиданно нахлынувших чувств, быстро скрылся за дверью.

Воевода, довольный собой, потирал руки, предвкушая радостные хлопоты, которые хоть на время отвлекут его от праздности и дум о том, как осуществить несбыточные мечтания Михаила Ярославича.

Не мог Егор Тимофеевич предполагать, что совсем скоро другие заботы целиком поглотят его, не оставив времени на подготовку к свадьбе сотника, который неожиданно стал ему словно вторым сыном, отодвинув на второй план возмужавшего князя, вполне обходившегося без его советов и не нуждавшегося теперь ни в чьей опеке.

18. В ожидании известий

— Срам‑то какой, маменька! — причитала Ульяна, перебирая передник покрасневшими от холода пальцами.

— К чему убиваться теперь? Ну, тяжела Марья, так и что с того? Может, оно и к лучшему, — тихо вздохнув, проговорила Лукерья, взглянула на образа, перекрестилась, кивнула и, словно получив поддержку, повторила увереннее: — Может, оно и к лучшему, что у Марии дите будет.

— Куда уж лучше! — всхлипнула Ульяна. — Выгонит он ее теперь. Была девка для услады, а кому тяжелая‑то нужна!

— Эх, Ульяна! Видать, ты по сю пору так и не поняла, что не у простого мужика дочь твоя оказалась! Князь ведь он! Не выгонит! Ведь она его дите носит! — Старуха вздохнула.

— Говорила я ей… предупреждала… это что ж будет, — перебивали рассудительную речь всхлипы и вздохи. — Как теперь Юшко сказать‑то? Вот беда.

— Князь он! Дура бестолковая! — не выдержала Лукерья. — Куда он Марью теперича погонит! Вот пораньше‑то мог. А теперь наверняка жить ей в его хоромах! Ты про Малушу‑то хоть вспомни! Что с ейным сынком, от князя Святослава Игоревича прижитого стало! А–а, то‑то и оно! Князем Владимиром стал! Даже и ее имя за столько‑то годков из памяти не истерлось. Чем наша Марьюшка хуже той Малуши?

— Это ты, старая, запамятовала, что Малуша тоже не простых кровей, а дочка князя древлянского. Да и к тому же мать у князя Святослава умная была, она его и на путь наставила, чтоб своего сынка, прижитого от наложницы, не забыл. А наш‑то князь! Один-одинешенек! Ни отца, ни матери. Братьев и тех горохом по земле рассыпало, — бубнила Ульяна, не желая поверить вроде бы разумным доводам.

— Вот то‑то и оно, что один–одинешенек Михаил Ярославич! — ласково проговорила Лукерья. — Марьюшка ему сыночка родит, вот и не будет он одиноким. Чай, родная кровинушка! А про то, что Малушка княжеского рода, такую сказку наверняка опосля придумали, чтоб смерды надежд не имели дочек своих за князьями пристроить, — зло ухмыльнувшись, добавила она.

— Может, ты и верно говоришь, только сердце все одно тревожно.

— А ты не мучайся, что ж заранее сердце рвать, — вздохнула старуха, которая не хотела показывать вида, что на душе у нее тоже неспокойно. Она снова с надеждой взглянула на образа, перекрестилась и сказала мягко: — Нам с тобой, Ульяна, что‑либо изменить не по силам. Ни тебя, ни меня до сих пор в терему княжеском не привечали. А ей, сердешной, все ж таки свои хоромы отвели.

— Так несладко в тех хоромах! — воскликнула Ульяна. — Разве ж я не вижу, что она там, как птичка в силках.

— Те силки — не ковы железные! Сама она в плен сладостный ринулась! Никто не гнал, — заметила Лукерья и, помолчав, проговорила медленно: — Что дале меж ними станется, одному Богу ведомо! Будем, Уля, молиться за Марьюшку, глядишь, все у них сладится.

Мария и в самом деле жила в княжеских палатах, словно в золотой клетке: вроде бы все есть и грех жаловаться, князь к ней внимателен, подарки дарит, а то, что навещать стал реже, так на то свое объяснение можно найти. «Все ж таки князь он, и заботы у него княжеские, важные, да и поболе их, нежели у простого мужика, потому в заботах тех некогда ему и вспомнить о своей голубке», — пыталась успокоить себя Мария, но это выходило плохо. Плакала по ночам, вглядывалась в свое отражение в небольшом медном зеркале, искала какие‑нибудь изъяны, которые отворотили от нее князя, но, ничего не заметив, усаживалась к окошку и сквозь слезы, застилавшие глаза, смотрела на происходившее снаружи. Иногда, набрав гостинцев, отправлялась навестить родных, которые были рады ей и старались больше не упрекать, оставляя обсуждение недостойного поведения Марии до тех пор, пока она не покидала родной дом.

Еще больше стала тревожиться Мария о своей судьбе, когда поняла, что забеременела. В очередной раз побывав в посаде, матери и бабушке ничего об этом не сказала, но вскоре после этого открыться пришлось, поскольку мать сама по каким‑то едва уловимым приметам догадалась обо всем. После такого признания Мария, чтобы не разрыдаться, поспешила вернуться в княжеские палаты, которые теперь почти совсем не оставляла.

Догадалась обо всем и Агафья, да и как не догадаться, когда прежде цветущая и не страдавшая отсутствием аппетита молодица вдруг стала отказываться от кушаний, даже от своих любимых левашников[58], и, отведав все же чего‑либо, выскакивала из‑за стола как ошпаренная. Пришлось Марии открыться и ей. И как ни боялась несчастная сделать это признание, но когда наконец открылась этой с виду суровой женщине, та сразу переменила свое отношение, стала как‑то мягче и заботливее. На нерасторопных девушек, приставленных к княжеской зазнобе, Агафья стала чаще покрикивать, следя за тем, чтобы они выполняли усердно желания на глазах таявшей Марии. За короткое время ее заметно округлившееся лицо осунулось, подбородок заострился, а темные глаза, кажется, стали еще больше и темнее.

Однако Михаил Ярославич словно не замечал произошедших перемен. Теперь он все реже появлялся в покоях Марии, а вернее сказать, увлекшись охотой, просто стал реже бывать и в своих палатах. Лишь наступившая весенняя распутица заставила его немного угомониться, и он, как прежде, коротал с ней вечера, находя утешение в ее ласках. Но, едва успев освободиться от объятий, Михаил вновь начинал томиться от безделья, слонялся из угла, в угол по своим палатам, придирался к дворне.

Иногда он выезжал в посад, но мелкий противный дождь, который то и дело принимался поливать и без того разбухшую от воды землю и без жалости смывал остатки притаившихся в тени сугробов, заставлял Михаила Ярославича возвращаться в палаты, где он усаживался с молодыми боярами за бесконечную трапезу. Князь давно задумал отправиться по ближним и дальним веся: и теперь лишь ждал, когда немного подсохнут дороги.

В один из скучных серых дней князь, сидя на ступеньках крыльца — словно в далеком детстве, — наблюдал, как два его ловчих пытаются приучить молодого сокола, привязанного тонкой бечевой за лапку пролетев по кругу, возвращаться на руку человека. В тот самый момент, когда под дружный вздох разочарования гридей, наблюдавших за обучением, сокол опять попытался взмыть в небо, от ворот донеслись голоса, и, повернув голову на шум, князь увидел своего старого знакомого, который, широко улыбаясь, приближался к крыльцу.

Михаил Ярославич, с удивлением глядя на боярина, поднялся со ступенек и вышел навстречу гостю.

— Здоров будь, Северьян Ипатьевич. Какими судьбами в наши края?! — радостно воскликнул князь.

— И ты здрав будь, Михаил Ярославич! — с достоинством поклонившись, ответил тот. — Кланяюсь тебе в надежде, что не прогонишь гостя незваного!

— Разве ж можно путника не приютить? Проходи, гость дорогой, в мои палаты, — радушно пригласил князь и, мучимый любопытством, как боярин, который служил его отцу и брату Александру, оказался в Москве, снова спросил: — Что ж тебя, Северьян, заставило в мой удел заглянуть?

— Непогода да дороги плохие, — улыбаясь, ответил боярин и, спустившись с измученного коня, забрызганного грязью, вздохнув, пояснил: — Из Новгорода отряд мой выехал еще по снегу, к Торжку мы добрались еще по твердой дороге, а уж после Твери дело туго пошло. Дороги — что кисель.

— Вот и я из‑за этого сиднем в палатах сижу, — понимающе махнул хозяин рукой, — рад я, очень рад, что ты ко мне заглянул. Отдохнешь с дороги, в мыльне попаришься, уж тогда от беседы тебе не уклониться! Поговорим обо всем! — поднимаясь вместе с гостем в горницу, говорил князь возбужденно. — Эх, Северьян Ипатич, как же я рад встрече нашей нечаянной!

Обещал князь гостю отдых с дороги, но обещания своего не выполнил, тем же вечером устроил ему за трапезой настоящий допрос. Северьян был не против, поскольку догадывался, как истосковался князь в своей глуши без новых вестей, как не терпелось ему узнать, чем живут ныне его соседи. Да и сам боярин был рад возможности говорить обо всем открыто, не лукавя. Знал он, как Михаил почитает брата Александра, которому Северьян давно служил верой и правдой.

Разговор за трапезой начали издалека, с воспоминаний о сечах, и тут уж не могли не упомянуть Александра, от которого не имели никаких вестей. Чтобы отвлечься от нахлынувших тяжелых мыслей, заговорили о кушаньях, которыми был уставлен стол. Отведав угощений, поднимали чарки и воевода с Никитой, приглашенные князем на беседу с гостем.

— Как тебя в Великом Новгороде принимали? Чем угощали? — спросил Михаил Ярославич, внимательно глядя на гостя, который мало изменился с последней их встречи. Был он года на три старше Александра и всей своей статью походил на него. Рукопожатие гостя было все таким же крепким, небесно–голубые глаза смотрели все так же зорко, а на белой с рождения голове если и появились седые пряди, то заметить их было невозможно.

Северьян, вертя в руке кусок зайчатины, запеченной до румяной корочки, и раздумывая, обмакнуть ли мясо в брусничный взвар, прежде чем отправить в рот, ответил не сразу. Он понял, что князя интересует вовсе не то, какими кушаньями потчевали его в Новгороде.

— По–разному принимали, — наконец ответил он и, отложив зайчатину, проговорил серьезно: — Сам, небось хорошо знаешь, там котел все время кипит. И все зависит от того, кто кашу варит.

— Ну и кто там нынче верховодит? — нетерпеливо спросил князь.

— Нынче верх те крикуны берут, что супротив твоего брата всегда козни строили, — ответил гость, сделав глоток из высокой чарки, продолжил: — А кто за Александра, совсем невмоготу стало. Голову те подняли, кто всегда Ордену готов был поклониться. Теперь они многих на свою сторону переманили. Кричат, что владимирские князья пред ханами склонились, от Орды, мол, теперь зависят, а Великий Новгород всегда сам по себе стоял, никому не кланялся и под властью поганых не был и не будет…

— А выход ордынский?[59] Собирают ведь, — удивленно вскинул бровь князь.

— А то как же! Твердислав Хрипун им на это указать посмел, так его едва не растерзали за правду. Говорю же, одно теперь талдычат, мол, нечего со слабыми дружбу водить, надо к сильным прислониться. От владимирских князей, дескать, проку нет.

— Эвон как заговорили, — покачал головой воевода, — забыли, что не единожды их Александр Ярославич из беды выручал, запамятовали, как он самому шведу Биргеру своим острым копием печать на лице возложил.

— А у новгородцев память всегда короткой была, — добавил свое слово князь.

— Верно, княже, говоришь, — кивнул гость. — Быстро они забыли и как ливонцы до берегов Оредежи дошли, возы с товарами грабили, скот забирали, смердам пахать не давали, и как немцы данью Водь обложили, а в погосте Копорье крепость свою выстроили. Если б Александр с низовой ратью вовремя не пришел, не вернул Копорье со Псковом, давно бы новгородцев да псковичей папа в латинскую веру обратил.

— Не пойму я, что папа этот от нас хочет, зачем на нас рати шлет? — спросил, облокотившись на стол, Никита.

Северьян усмехнулся, переглянулся с воеводой, сразу не найдя, что ответить молодому любопытному сотнику.

— Как тебе сказать, — почесал боярин затылок, — земли, видно, Ордену мало. А за Орденом подумай, кто стоит? Вот то‑то и оно! Земля нужна рыцарям, что именем Христа прикрываются, но заботятся лишь об увеличении своих владений и о приумножении паствы для папы латинского. Они так рука об руку и идут. Папа ведь уж давно своих легатов к нам шлет.

Князь на эти слова закивал, а гость продолжал:

— Новгородцы некоторые, будь их воля, давно бы по примеру псковского боярина Твердилы Иванковича ворота своего города врагам отворили. Им ведь главное, чтобы с Ганзой торг без помех вести. Да и вокруг не лучше дела: сумь и емь — на свеев глядят, чудь с водью да ижорой[60] всегда вере нашей православной сопротивлялись… Еще Юрий запретил латинским чернецам их в свою веру обращать. Ну и что с того, что православными назвались? Почитай, у многих крещеных за иконами идол еще хоронится. Им что митрополита слушать, что папу — все едино: и свечку поставят, и где‑нибудь на капище в лесной чаще своим незабытым богам помолятся.

— А что ж от людишек простых почитания ждать, когда и князья пастырей не больно‑то чтут, — сказал воевода.

— Это ты, Егор Тимофеевич, верно подметил. Говорят, еще Изяслав Мстиславич собрал епископов да заставил избрать митрополитом не грека, а нашего чернеца — как, бишь, его — Климента Смолятина. И Михаил Черниговский своего митрополита в Киеве ставил — игумена Петра Акеровича.

— Так его Даниил Романович сверг и епископов, что при нем были, разогнал, — вставил воевода.

— Да, да, — кивнул боярин и, поправив прямую белую прядь, упавшую на глаза, продолжил свою мысль: — А припомни‑ка Андрея, которого Боголюбским прозвали! Он‑то как отличился! Три раза епископа греческого прогонял, но добился‑таки своего, поставил угодного себе Федора, из киевского боярского рода. Думал, видно, князь, что Федор ему во всем послушен будет, а того не получилось, и рассорился с ним. Разобиделся князь, послал епископа на суд в Киев, где сидел митрополит Константин, давний недруг владыки. Уж он‑то отвел душу: низложенному владыке язык урезали и руку отрубили…

— Нечего сказать, по–христиански поступили, милосердно, — удивился Никита.

— А ты как думал? Власть, она везде власть. И священники, может, и ближе нас, смертных, к Богу стоят, но они такие же люди, как и все… — с тоской в глазах посмотрел на сотника воевода.

— Слышал я как батюшка на службе про хана Батыя ласковые слова говорил, так ушам своим не поверил, — не унимался Никита.

— И я в первый раз не поверил, — неожиданно поддержал его князь, — с тех пор пред иконой, что мать мне вручила, молюсь. Не хочу более слушать похвалы врагам земли моей, которую они кровью русич чей обильно полили.

— Люди Батыги Божьих храмов без особой нужды не трогают, может, потому и возносят пастыри наши за них молитвы… — проговорил воевода.

— Это на их совести. Говорят ведь, что всякая власть от Бога, а нынче верх над нами Орда взяла, вот и превозносят наши иерархи нехристей, чтоб паче чаяния бунтовать людишки против татар не вздумали! А куда уж бунтовать с такими‑то силами? Потому, я думаю, и Ярослав Всеволодович, светлая ему память, вынужден был смириться с тем, что ордынские ханы выше наших князей стали. Это он понимал, вы вот с братом уразумели, до меня и до некоторых таких, как я, горькая правда дошла, а в народе‑то разные на сей счет мысли бродят, могут с отчаяния и за вилы схватиться — терять ведь все одно нечего. А проповеди от смуты всех берегут. Вот и подумаешь, что, выходит, и они на пользу. Обиженным где еще теперь успокоение найти, как не в храме? Как тумены татарские ушли, народ валом в соборы повалил, последнее, что осталось, к алтарю понес. Еще жить негде было, а храмы первыми из руин поднимали. Значит, так сами люди захотели, — ответил на это боярин.

— Как не захотеть, когда тебе твердят, что в разорении земли родной, в гибели родных виноват ты сам. Грешил, мол, в храм редко ходил, пост не соблюдал. А подумать, так ли это, горе мешает! Кто ж грех свой не станет замаливать? Принес дары, свечку поставил, помолился — вроде и полегчало, — сказал воевода, глядя куда‑то в сторону, — а душа‑то все равно в тоске тонет. Сам знаю. Никогда обо всем этом не думал прежде, думать стал, как с князем живым от татар ушел…

Воевода замолчал. Молчание надолго воцарилось в княжеской горнице. Прервал его сам князь.

— А мне вот какая мысль покоя не дает, — сказал он, — кто ж нам на подмогу придет? Ведь у Киева давно прежней силы нет, Рязанское княжество, почитай, более всех от поганых пострадало, и даже новгородцы теперь отложиться хотят. С кем же, если понадобится, нам против Орды встать?

— Ты, князь, зря союзников ищешь. Брат твой давно, видать, понял, что теперь с татарами не воевать, а уживаться надобно. Так и Ярослав Всеволодович дело вел, — ответил Северьян.

— Да, мы с Александром перед его отъездом об этом долгую беседу вели. Он мне еще тогда говорил, гляди, мол, легаты папские к нам зачастили, к отцу послов засылали, и его самого уговаривать пытались, чтоб с ними подружился. Даниилу Галицкому корону обещали за то, что в союз с папой Иннокентием вступит. Дескать, папа только о том и мечтает, как бы нашим князьям помочь с погаными разделаться.

— Так кто ж такому поверит, — удивился Никита.

— Находятся. Верят, — ответил на это Михаил. — Я тоже верить хотел, а брат разуверил. Сказал, что, мол, где это видано, чтобы враги без дальнего умысла помощь свою предлагали. Наверняка как до дела дойдет, забудут об унии своей, и останутся русские полки один на один с туменами ордынскими. Лягут наши витязи в землю сырую, а тут как тут и помощники объявятся и без хлопот в городах и весях наших свои порядки заведут.

— Жаль только, что не все так далеко глядеть могут, как Александр Ярославич, — вздохнул Северьян и опять поправил упрямую белую прядь. — Я, сказать по правде, тоже поначалу взъерепенился, как это, мол, с нехристями дружбу водить. А он мне строго сказал, что не о дружбе речь идет, а о том, чтобы силы копить. Нынче в Великом Новгороде я такого о князе понаслушался, что до сих пор обида за него не прошла. Он‑то как в воду глядел, полезли доброхоты из всех щелей. Так уж хочется им с папой подружиться. А князь говорил, дескать, Батыга пришел, пограбил земли наши и удалился в свой Сарай–Бату, сидит там и в дела наши не вмешивается. Живите‑де как знаете, молитесь кому хотите, только мне дары шлите. А латиняне и добро заберут, и в душу влезут, и на земли наши хозяевами усядутся. С того разговора и я так думать стал, — закончил гость свою поучительную речь.

— Да и я о том же с братом говорил, убедил он тогда меня, — согласно кивнул князь Михаил, — уверовал я в то, что другого пути пока нет у нас.

Возможно, разговор продолжался бы и дальше, только в тот миг, когда все его участники замолчали, обдумывая сказанное, вспоминая князя Александра, так давно находившегося в Орде, из‑за двери раздался какой‑то грохот.

— Никак, Макар во сне с лавки свалился, — усмехнулся князь Михаил и тут только глянул в неприкрытое ставнями окошко, за которым серело предрассветное небо. — Эка мы с вами засиделись. Подниматься скоро, а мы и не ложились.

— Отоспимся, князь, — сказал Северьян примирительно, — когда‑то еще так повидаться да поговорить случай представится?

Почти седмицу пробыл Северьян в гостях у московского князя, вели они с ним и долгие беседы, и на вежи забирались, чтоб город с посадом с высоты осмотреть, и за трапезой сиживали, но как только чуть стали подсыхать дороги, гость заторопился в путь. Тосковал он по семье, оставленной во Владимире, где, как и Великом Новгороде, не больно‑то привечали людей, близких к князю Александру.

Распрощался Михаил Ярославич с Северьяном и сам с небольшим отрядом собрался в путь, решив наконец‑то объехать весь свой небольшой удел. Хотел было отправиться в путь и посадник, но князь, сославшись на трудности похода, приказал ему остаться в городе. Однако, уловив, что своим вполне объяснимым отказом обижает боярина, он, немного поразмыслив, обратился к нему за помощью, попросив составить подробный чертеж доставшегося ему удела.

Василий Алексич старательно выполнил княжеский приказ, вспомнив давние времена, когда, кое‑как устроившись в Москве, объехал опустошенный край. Испещрив большой лист пергамента линиями, кружками и замысловатыми загогулинами, рядом с которыми он бисерным почерком писал известные ему названия весей, болот, речушек и урочищ, посадник через несколько дней гордо преподнес свой труд Михаилу Ярославичу. Князь был поражен столь подробным описанием, искренне благодарил отличившегося и удивлялся, как до сих пор не догадался попросить сделать такой чертеж.

Княжество, которое Михаил Ярославич часто представлял мысленно, теперь словно наяву раскинулось перед ним. И чем дольше он читал надписи, чем дольше вглядывался в кривые линии, тем сильнее его охватывало желание поскорее посмотреть, что на самом деле скрывается за этими линиями. Хотел он узнать, глубоки ли Сетунь и Пресня, какая рыба водится в Рыбинке и Хапиловке, много ли на самом деле раков в Рачке, а соболей в Собольем овраге, что это за речка Черногрязка с Синичкой и по какой такой причине назвали речушку Золотым Рожком, ну и, конечно, в каких лесах больше зверя.

Выехав в путь с полусотней гридей, князь первым делом навестил Захара, младший сын которого уже не раз сопровождал выезжавшего на ловы Михаила Ярославича и немало способствовал тому, что тот неизменно возвращался в город с богатой добычей. Старик с радостью встретил гостей. После скромной трапезы князь разложил на вытертом насухо столе чертеж. Захар с сыновьями Данилой, Егоршей и Потапом с нескрываемым интересом разглядывали его, безмолвно шевелили губами, разбирая надписи, тыкали пальцами в пергамент и тихо переговаривались меж собой.

— Верный чертеж тебе, Михаил Ярославич, посадник смастерил, — наконец, оторвав взгляд от стола, на правах старшего заявил важно Захар.

Князь, все время с любопытством поглядывавший на сосредоточенные лица мужиков, согласно кивнул, но для порядка спросил:

— А вы, может, поболе знаете? Так не грех тогда дополнить сей чертеж. А?

— Знамо дело, с тех пор, как посадник земли объезжал, много воды утекло. Речек‑то новых не прибавилось, — начал важно Захар.

— Может, болот помене стало? — с усмешкой перебил его князь. — А то куда ни глянь — кругом топи: то Горелое болото, то Сукино, то Козье, то еще какое Может, хоть река Москва прямее стала?

— Э нет, князь, — лукаво потянул Захар, — Москва она такая же змеистая. Да и трясин не убавилось все на месте пока. Бабы да ребятишки как и прежде ягоду с болот сбирают, а мужи по окраинам болотин зверя бьют. А вот починки кое–где выросли, — сказал старик и глянул на Потапа, который сразу же ткнул пальцем в чертеж:

— Вот тут, тут и тут тоже избушек наставили.

— Слыхал я, что здеся рязанцы обустроились, — указал темным пальцем Потап на белое пятно недалеко от линии, которая обозначала границу княжества, посмотрел исподлобья на князя и снова замолк.

Упомянув о рязанцах, заговорили о соседнем Рязанском княжестве, о его стольном городе, который так и не смог возродиться на старом месте. Захар с гордостью заметил, что Москва, которой тоже досталось от Батыева воинства, стоит там, где стояла. Посмотрев на князя, он сказал важно:

— Уж теперь хороша, а глядишь, краше прежней будет.

Все с ним согласились, поскольку из собравшихся один он хорошо знал Москву ту, Добатыеву, и мог со знанием дела говорить о произошедших с тех пор изменениях.

Вместе со всеми кивнул и князь, хотя подумал совсем не о красоте своей столицы, а о незабытом Владимире, с которым Москву даже грех было сравнивать. Он вздохнул печально, а Захар, решивший, что гость печалится о судьбе главного города своего княжества, поспешил успокоить:

— Никто и думать не думал, что Москва так быстро воспрянет. Но видать, прикипели души к ней. Почитай, все, которые целы остались, на свои обжитые места вернулись. Вон и из других краев люди тянутся. — Довольный, что его внимательно слушают, Захар провел крючковатыми пальцами по бороде, облизнул сухие губы и продолжил, глядя на князя: — Вишь, Михаил Ярославич, домов‑то сколько понастроили. Ей–ей, поболе прежнего. Коли так дело пойдет, скоро и мы у самой московской околицы окажемся.

— Не дай Бог такому случиться, — усмехнулся Данила, — где ж силки тогда на зверя ставить будем?

— А и ставить не на кого будет! — ехидно засмеялся отец. — Зверь‑то ваш от шума да гама, от многолюдья, от торжища галдящего разбежится, в чащобы забьется.

— Это уж наверняка. За зверем, за птицей, за грибами да ягодами уходить далече придется, вблизи‑то все вытопчут, выберут, — разговорился Потап, которого слова отца о будущем затронули за живое. — Говорят, в бору, что рядом с детинцем, уж и нынче зверя хорошего не встретишь, а если народу в посаде прибудет, что тогда‑то станется?

— Ты, Потап, зря печалишься, — успокоил его князь, который не мог представить, что его городишко может разрастись до таких размеров и станет хоть немного походить на Владимир. — Нам навряд ли доведется такое увидеть. На наш век дичи непуганой достанет.

— Как знать, как знать, — возразил разошедшийся Захар. — Народу вон с тобой сколько прибыло. Уж теперь некоторые хоромы возводят, а как оженятся все твои неженатые молодцы, как пойдут плодиться, так посад живо Неглиную перемахнет и до Кукуя дотянется, а там и до нашего Сущева недалече.

— Ты, батя, еще скажи, что на Пресне посадские обоснуются или, того хлеще — на берегах Ходынки строиться будут, — захохотал Егорша, а за ним громко загоготали все остальные.

— И откель знаток такой выискался? — отсмеявшись, поинтересовался князь. — В город и носа не кажешь, а вижу, знаешь даже то, о чем и я не ведаю.

— Так мимо нас люди ездиют, — обиженно пробубнил старик, — от них новости узнаем. Вот давеча боярин ехал. Хрущ Лука. Вот он и сказывал, что твои, князь, бояре землицу потихоньку да полегоньку осваивают.

— Так что ж в том плохого, — усмехнулся Михаил Ярославич, но усмешка вышла какой‑то кривой.

— Вот и я ему это же сказал, — заметил старик и вздохнул и для порядка уточнил: — Боярин во Владимир путь держал, сказывал, что дочку с зятем навестить захотелось.

— Да–да, — задумчиво ответил князь, и Захар понял, что чем‑то его огорчил. А Михаил Ярославич, оглядев всех, проговорил серьезно: — Про Батыевы тумены забывать нельзя. У хана сил не мерено, не считано, и они в кулак все зажаты. У нас‑то каждый сам по себе, и у каждого силенок только на то и достанет, что против татей хоромы свои оборонить. Нагрянет Батыга снова, вот и останутся от всех уделов наших головешки.

После сказанного немного помолчали, потом поговорили еще некоторое время, но разговор уже не клеился.

Поутру без видимого сопротивления Захар отпустил с князем молчаливого Потапа, который за свою недолгую жизнь исходил и изъездил не только окрестные места, но добирался и до самых дальних починок.

Небольшой отряд несколько долгих недель путешествовал по владениям Михаила Ярославича, добрался и до тех мест, где обосновались рязанские погорельцы. Увидев пред собой вооруженных людей, они насмерть перепугались и уж собрались ринуться в спасительную чащобу, но, поняв, что опоздали, нехотя побрели навстречу непрошеным гостям.

Разговор у князя со старейшиной получился непростым. Крепкий, нестарый еще мужик с хитрыми быстрыми глазами делал вид, что никак не может взять в толк, чем недоволен Михаил Ярославич, ведь построили они свои избы на землях рязанских и подати своему князю исправно платят. Московиты же все как один сомневались в правдивости старейшины, несмотря на то что несколько таких же, как он, хитрованов, наблюдавших за разговором, дружно закивали, подтверждая слова своего предводителя. Один из стоявших поблизости уточнил для порядка, что вот, мол, незадолго до приезда московского князя был у них и сам Ингварь Ингваревич. Охотился неподалеку и по случаю к ним заглянул. Михаил Ярославич обрадовался услышанному, поскольку давно хотел повидаться с рязанским князем и поговорить по душам о деле, которое так его тревожило.

— И куда ж князь Ингварь направился? — спросил Михаил Ярославич примирительно.

— Да в тую сторону, — указал старейшина, махнув большой, как лопата, натруженной ладонью в сторону дубравы, и сразу несколько мужиков последовали его примеру, замахали и дружно закивали: — Зверя бьет.

— Что ж, живите пока, но учтите, что земли эти — мои, а значит, и за податями мои люди к вам приедут, — проговорил князь строго и, оглядев притихших мужиков, пояснил: — Нынче что с вас возьмешь, раз Ингварю все отдали. Не обдирать же вас как липку! Но наперед предупреждаю, если на этих землях останетесь, моими данниками будете!

Проплутав почти до вечера по лесным тропам, отряд Михаила Ярославича в сумерках наконец‑то нагнал Ингваря и его людей, которые как раз собирались устраиваться на отдых. Услышав в чаще шум, рязанцы насторожились и тут же изготовились к бою.

— Ингварь! Принимай князя московского! — еще издали громко прокричал Михаил Ярославич, хорошо понимая, что незваных гостей могут встретить градом стрел.

— Ого–го–го, — раскатилось по лесу эхо.

На некоторое время отряд замер, слушая наполнявшие лес звуки, и вскоре до уха князя донесся чей‑то звонкий голос, многократно подхваченный эхом: «Идите к нам–нам–нам!»

Не виделись Михаил Ярославич и Ингварь Ингваревич очень долго и после приветствий, похлопываний по плечам и объятий с любопытством оглядывали друг друга, вслух выражая «ахами» и «охами» удивление произошедшими в каждом изменениями.

— Ишь, каков стал! — первым проговорил что‑то внятное рязанский князь. — Не назвался бы ты, и не узнал бы. Смотри, как возмужал! Прям витязь! Бородой обзавелся! Не уж‑то это ты, Миша! Надо ж какой…

— Да и ты, князь, стал совсем другим. Вон уж борода вся в серебре… — с удивлением проговорил Михаил Ярославич, в памяти которого князь Ингварь остался молодым чернобородым великаном.

— Нам всем лиха хлебать пришлось не чарочками, а ведрами да ушатами, потому и бороды у всех раньше срока засеребрились. Ну, да будет нам былое ворошить, — со вздохом заметил князь и исподлобья посмотрел на молодого друга: — Как ты? Удел‑то по сердцу? Али маловат кажется? Да, совсем ты другим стал, на мать свою очень похож, — не удержавшись, добавил он и опять вздохнул.

— Что удел? Не хуже иных да и не лучше, — ответил Михаил Ярославич, но Ингварь Ингваревич молчал, ожидая продолжения, и молодой князь заговорил…

Уже давно звезды холодно блистали в черной вышине, а князья все сидели у костра и вели тихую беседу. Никто не осмеливался их потревожить. Хоть и дед, и отец Михаила немало зла принесли Рязанскому княжеству, однако и рязанцы в долгу не оставались, а порой сами своими действиями навлекали на себя гнев владимирских князей. Прошлые распри собеседников не волновали, теперь были у них дела поважнее. После короткого отдыха они по–дружески распрощались, дав клятву никому не раскрывать того, о чем говорили и о чем условились. Разъехались каждый в свою сторону, оба обеспокоенные возможными переменами.

Когда наконец отряд Михаила Ярославича вернулся в город, князь получил долгожданное известие. Поздним вечером его привез возвратившийся из Владимира Демид.

Сотник уехал в стольный город великого княжества сразу после Троицы, после того как отшумела веселая свадьба Василька. Повод для отлучки был невеселый: с купцами передали ему весть о том, что тяжко заболел отец, и князь, нисколько не раздумывая, отпустил Демида, который уже не надеялся застать родителя живым. Воспользовавшись случаем, Михаил Ярославич поручил сотнику навестить родню одного своего давнего знакомого. К удивлению и великому удовольствию московского князя, тот вместе с сотником приехал в Москву.

— Давненько, ой давненько мы с тобой, Иван, не видались, — заключая гостя в крепкие объятия, говорил князь, не скрывая своей радости от встречи.

— Да, немало времени прошло, — смущенно отвечал хриплым голосом гость.

С трудом верил князь в то, что этот седой, будто от долгих лет жизни сгорбившийся человек тот самый отчаянный рубака, который мог одним взмахом рассечь врага до седла, что перед ним сейчас стоит тот самый весельчак, который лишь на три года старше его самого.

Михаилу Ярославичу не терпелось сразу же приступить к расспросам, и он, сжимая кулаки от волнения, спросил: «Что с братьями?» А услышав добрую весть об Александре и Андрее, смог только кивнуть. Некоторое время он стоял, склонив голову, моргал часто, чтоб прогнать с глаз невесть откуда набегавшую влагу, которую никто не должен был видеть. Потом, взяв себя в руки, князь посмотрел в глаза гостю, которому и без слов было понятно его состояние, спросил хриплым голосом: «А твой?». «Жив», — кивнул Иван и тоже опустил голову. Больше князь вопросов не задавал, а, положив руку на плечо гостя, предложил:

— Ты, Иван, перво–наперво отдохни в моих палатах. Наговориться успеем. Тебе с дороги выспаться не грех. А поутру за беседу примемся. Чую я, что не короткой ей быть, — вздохнул он, отводя взгляд от согбенной фигуры.

О своем боевом товарище князь знал лишь то, что вместе с небольшим отрядом Александра Ярославича он отправился в Орду в надежде отыскать там и выкупить из неволи своего старшего брата. Судя по виду Ивана, испытать ему довелось немало.

— Как прикажешь, Михаил Ярославич, — кивнул гость. — Ежели столько деньков да месяцев встречи ждали, за короткую ночку летнюю, что изменится? А я, и вправду, притомился малость.

После того как за гостем закрылась дверь, князь некоторое время говорил с воеводой, а когда, уставший, направился к своей опочивальне, Макар подвел к нему Агафью, сообщив коротко: «Вот. Дело у ней». Князь уже собрался сказать, что выслушает ее завтра, но тут вспомнил, что ранним утром опять покинет свои палаты, а, судя по тому, что Макар осмелился побеспокоить его в такое позднее — или раннее — время, дело было важное.

Ошарашенный известием Агафьи, князь хотел сразу же бежать к Марье, но мудрая женщина, не испугавшись возможного недовольства, остановила его, сказав тихо: «Я тебе, князь, тайну ее открыла, чтоб ты решение свое смог обдумать. Может, лучше до той поры, когда она тебе обо всем сама поведает, вида не показывать?» Князь с этим согласился и в сметенных чувствах переступил порог своей опочивальни.

Пролетела незаметно летняя ночь, но и за столь короткий срок умудрились выполнить люди князя данный им приказ. Когда гость, выспавшись и наскоро выпив молока из кринки, оставленной на столе в его горнице, явился в княжеские палаты, Михаил Ярославич уже поджидал его и с ходу предложил отправиться на берег реки, где для них была приготовлена ладья.

Гость такому предложению немного удивился, но перечить не стал и, сев в седло, в сопровождении князя и полутора десятков его гридей отправился к реке.

Ладья, утопая в поднимавшейся над водой дымке, покачивалась у берега недалеко от небольшой церкви. В народе ее прозвали Николой Мокрым. Хоть и выстроена была церковь поблизости от берега, но не за то, что совсем рядом с ее пределом плескались волны Москвы–реки, получила она свое прозвище, а из‑за самого святого Николая, который слыл защитником всех тех, кто отправлялся водным путем по разным надобностям. Поэтому и отвешивали здесь поклоны и ставили свечи перед святыми образами не только люди посадские, прихожане, жившие неподалеку, но и рыбаки, уходившие на ловы подальше от шумного города, и торговцы, перевозившие по извилистым рекам свои товары.

Оставив коней на берегу под присмотром стремянных и конюших, князь и его люди разместились в ладье, которая тут же оторвалась от берега и, подхваченная течением, отправилась было совсем не в ту сторону, куда надлежало. Однако гребцы приналегли на весла, дружно скрипнули уключины, и ладья нехотя двинулась в нужном направлении. Вскоре она уже проплыла мимо высившихся по правую руку заборол, мимо бойкого торжища, которое переместилось к их подножию, едва ли не сразу после того, как по реке прошел ледоход и берег, раскисший от талой воды, немного подсох.

Князь, его гость и воевода расположились на корме ладьи, в тени от свернутого за ненадобностью паруса. На носу маячила крепкая фигура Никиты. Посматривая исподлобья на Ивана, Михаил Ярославич завел беседу издалека, но, неожиданно перехватив взгляд, брошенный гостем в сторону большого берестяного короба с припасами, как‑то неестественно, словно извиняясь, предложил ему отведать угощений и брать все, что тому заблагорассудится. Сам тоже взял из короба румяный калач, выглядывавший из‑под холстины, отломил хрустящую корочку.

— Благодарю, — смутился гость, взял из короба пирог и, оглядев его, сказал тихо: — Я, княже, нынче и не голоден вовсе, только вот глаза мои не сыты. Вроде в родительском доме откормился, — Иван посмотрел на свой костлявый кулак, в котором был зажат пирог, и горько усмехнулся, — вроде бы и брюхо полно, но только после моего похода в Орду глаза теперь везде корм ищут…

Князь с пониманием кивнул и переглянулся с воеводой, который внимательно слушал горький рассказ гостя.

— Отец наказал брата отыскать, не думал о том, что нас обоих мог лишиться. Суров старик, только ради них с матерью и отправился в поход, хоть сам‑то я знал, что навряд вернусь в родной дом. Ну, слава Господу» нашел я брата, отдал за него хозяину все, что осталось. Может, и не выкупить мне было Степана, да только он уж совсем на ладан дышал, потому ирод, что перекупкой пленников промышлял, смилостивился. Забирай, говорит, брата своего, все равно сдохнет, а мне от него хоть какой‑то прибыток. Забрал, но сразу в обратный путь двинуться не мог — брат ведь, того и гляди, Богу душу отдаст, — а потом решил: будь что будет. Не уйду из Орды, и сам здесь околею. Александр Ярославич, светлая душа, помог, чем смог. Довез я брата до дому. Отец, как на нас глянул… так и заплакал, а уж о матери я и не говорю… Ежели б не надо было ей сына выхаживать, сама бы слегла. Я, как ты видишь, и с лица спал, да и телом захирел, а брат и вовсе старик стариком. Коли сядет рядом с отцом, так и не скажешь, кто из них старше. Вот так‑то… — Иван посмотрел исподлобья на князя, перевел взгляд на воеводу: — Вы меня знаете, я никому сапог не лизал, ни перед кем ниц не падал, а тут вдоволь поползал. — Замолчал, сплюнул за борт, сжав кулаки, продолжил: — Сколько раз недобрым словом отца вспоминал. Хоть жаль было брата, но ведь когда с Ярославичами в путь отправлялся, только одно и было о нем известно, что какой‑то русич его живым видел в Батыевом городке. Где искать, у кого? Голодал, холодал. Не приведи Господь еще раз такой путь пройти.

— А мои? Они‑то? — не удержался от вопроса князь.

— И твоим братьям досталось, может, поменее, чем мне, грешному, но это, князь, с чем сравнивать. Татарам что смерд, что боярин, что князь — лишь бы подарками одаривали, да и перед смертью все равны. Ежели что не так — шею в момент свернут, не задумаются. Пока добрались, я, почитай, со всем своим добром расстался. Окажись подале ставка Батыева, не на что и Степана было бы выкупать. Все бы до последней нитки выманили нехристи. Благо, что с Ярославичами путь держал, им‑то, видать, по отцовским рассказам уж было ведомо, как с подлыми обходиться.

— Да–да, отец рассказывал…

— Толмач нехристям одно бубнил, мол, подарки все хану великому везем, ежели отберете, он наверняка прознает, и тогда уж гнева его вам не избежать. Только тем и держались. Потому и смог малую толику взятого с родной стороны до самой Орды Батыевой довезти. — Иван вздохнул и, чувствуя, что слушатели ждут продолжения рассказа, будто пересиливая себя, снова заговорил: — Через Дон переправились, а за ним степь словно вымерла, только бродни по ней шатаются, так и норовят путника обидеть. Ни весей, ни даже избушек одиноких до самой Волги не встретилось. Лишь у реки под татарским присмотром пленные pycичи перевоз устроили. Их о брате своем поспрашал, только разве ж они могли что знать. Так, для успокоения души своей разговор с ними затеял. И вот когда до, Сарай–Бату наконец‑то добрались, то у всех, у кого только мог, вызнавал. Стольких за всю жизнь унижений не терпел, как там. Но я‑то все ж таки невелик человек, а каково тем, у кого шея никогда ни перед кем не гнулась!

— Александр из таких. Уж я‑то его, как никто, знаю, — произнес князь, задумчиво глядя на воду, — неужто и ему пришлось Батыге кланяться?

— Врать не буду, поскольку мне не ведомо, как и что было в ханском шатре, а вот то, что Александр Ярославич отказался меж пламени адского проходить и поганым идолищам поклониться, мне доподлинно известно — я сам при сем присутствовал. Он ханским холопам ответил, что, мол, ему, христианину, не подобает кланяться никакой твари, а токмо Господу Богу нашему Иисусу Христу. Он так сказал, а мы‑то, кто рядом с ним был, молиться да прощаться стали. Не надеялись более на этом свете свидеться. Известно ведь, что Михаил‑то Черниговский за такой же проступок жизни лишился, не посмотрели поганые, что князь. Им все едино.

— А Саше‑то как же с рук сошло? — с замиранием сердца спросил князь, который из‑за охватившего его волнения даже не обратил внимания на то, что неожиданно назвал брата так, как не называл с самого раннего детства. Ведь даже когда тот еще был безусым отроком, все окружающие, даже близкие люди, величали его Александром.

— Как видно, Бог его хранил, — просто ответил Иван. — Князь сам так и сказал, когда из шатра ханского вернулся. Александр Ярославич Батыге, видать, по нраву пришелся. Вот жаль только, что нужда заставила его нашего князя к своему великому хану направить, должно быть, маловато у Батыги прав, чтоб самолично ярлыки раздавать. Вот и батюшку твоего тоже к великому хану отправил. Видать, у них тоже не все меж ханами ладно. Батыга‑то хоть и грозен, да к нашим иногда милость проявляет. Как сказывали, он отважных воинов особо почитает. А уж слух‑то и до него дошел, каков твой брат в сече. Таких ведь еще поискать, да и то десятка со всей Руси не наберется. За что и милость ему вышла.

Слушатели согласно кивнули. Разговор как‑то сам собой оборвался. Говоривший надолго замолчал, отвернувшись от собеседников, стал разглядывать проплывавший справа пологий берег. Воевода, сидевший у самого борта, уставился в темную воду. Князь же, подняв голову, немигающим взглядом смотрел вперед, туда, где вдали вырастал высокий холм, густо заросший лесом. Молчали долго. Каждый думал о своем. Даже сидевшие за веслами люди, кажется, перестали шумно дышать и с какой‑то отчаянной злостью приналегли на весла.

Давно растаяла дымка, клубившаяся утром над водой. Солнце поднялось уже высоко, расколовшись на сотни сотен осколков, отражалось в набегавших на ладью волнах, слепило гребцов, мгновенно высушивало пятна пота, выступавшие на их белых рубахах. Ладья, двигавшаяся наперекор течению, чуть прибавила ходу. Высокий берег медленно приближался.

Князь обратил на него внимание, когда в самом начале лета совершал поездку вдоль речного русла и еще тогда задумал обязательно добраться до этого крутого берега и грозно высившегося у воды холма, и вот теперь задуманное было близко к выполнению. Михаил Ярославич с интересом всматривался и в правый пологий берег, который тогда так и не удалось преодолеть и добраться до воды, поскольку он почти весь представлял собой заболоченную низину. Теперь с середины реки он выглядел как великолепный заливной луг, поросший сочной зеленой травой, не поблекшей даже под жаркими солнечными лучами.

К тому времени Никита высмотрел на левом берегу место, куда можно было причалить, и ладья медленно направилась в ту сторону.

Деловитая суета не позволила возобновить беседу, которая продолжилась лишь тогда, когда все привезенные припасы были выгружены на берег, где трое гридей заканчивали установку легкого шатра для князя. Берег освоен был быстро: чуть в стороне от шатра вскоре запылал костер, над которым повис большой котел, а несколько человек, размотав привезенный с собой невод, прошли немного вверх по течению, рассчитывая наловить рыбы. Уже вскоре с той стороны, куда они ушли, раздались радостные возгласы, а к тому времени, как довольные рыбаки вернулись с уловом к костру, в котле уже закипала вода.

Михаил Ярославич прохаживался по берегу, откидывая носком сапога попадавшиеся на пути камушки и выбеленные водой и солнцем ветки. Он думал, как начать разговор о том, что больше всего беспокоило его, и размышлял, настала ли пора доверить кому‑то еще, кроме воеводы, свою тайну. В конце концов он решил, что все будет зависеть от того, что расскажет Иван, тогда и станет ясно, следует ли сейчас говорить товарищам о своих намерениях или повременить с этим. Найдя этот выход, князь успокоился, быстро сбросив рубаху и стащив сапоги, с разбегу бросился в воду, проплыв несколько саженей, оглянулся, закричал оставшимся на берегу, чтобы последовали его примеру, и поплыл дальше, к середине реки, где течение было особенно сильным.

Вслед за князем почти все бросились в прохладные воды, чтобы освежить свои пропитавшиеся потом тела. На берегу у костра остался смотреть за ухой лишь один светловолосый молодой дружинник, который бросал на своих товарищей завистливые взгляды. Иван, стянув сапоги, бродил вдоль берега по мелководью, поглядывая на расшумевшихся дружинников, как на расшалившихся детей. Егор Тимофеевич тоже не собирался лезть в воду и, сидя на принесенной половодьем большой черной коряге, смотрел на реку, где среди волн мелькала голова князя.

Во всех тех, кто отправился в это небольшое путешествие, Михаил Ярославич был уверен, как в себе самом, и мог рассчитывать на то, что все услышанное для посторонних останется тайной. Только вот в самом себе он до конца не был уверен. Посеянные братом Александром семена сомнений в правоте обвинений, высказанных Михаилом при прощании, мешали безоглядно вступить в борьбу с ненавистным Святославом. Михаилу хотелось удостовериться в том, что он не ошибается, и дядя в самом деле причастен к смерти отца, а значит, и бунт против великого князя более чем оправдан, ведь Михаил собирался мстить за безвинную гибель отца. В противном случае все будут говорить, что сыновец прогнал дядю с великого стола из обычной подлой зависти.

Отведав душистой ухи, пирогов, привезенных из дому, и вконец разомлев от еды и жары, все потянулись в тень. Князь, вместо того чтобы найти покой в своем шелковом шатре, устроился на толстом стволе кривой березы, которая, кажется, из последних сил цеплялась корнями за земную твердь и полоскала свою крону в набегавших на берег волнах. Иван примостился тут же. Воевода приготовился слушать гостя, и один из дружинников подвинул облюбованную им корягу поближе в березе, возле которой, по приказу князя, собрались все, кто отправился в этот поход.

— Удалось ли моим братьям что‑либо про батюшку узнать? — спросил Михаил Ярославич, когда все нашли себе место.

— Кое‑что разузнал. Слухов много. Один другого диковиннее, — глядя в глаза князю, проговорил Иван, немного удивленный тем, что тот решил вести беседу не один на один или, в крайнем случае, в присутствии самых близких бояр, а позвал и дружинников. Однако, немного поразмыслив, он решил, что наверняка у Михаила Ярославича своя хорошо обдуманная цель, поэтому после небольшой паузы продолжил: — Передам тебе все, как брат твой велел. Так вот, слух есть, что не своей смертью батюшка ваш помер…

— Этот слух сразу прошел, — нетерпеливо перебил князь.

— Так вот, говорят, что великому князю мать хана Гаюка во время пира самолично зелье в питие подсыпала, оттого Ярослав Всеволодович занемог и вскоре отдал Богу душу.

— И про зелье слух шел, — кивнул князь и спросил: — Ты скажи, зачем ей надо было это делать? Чем ей батюшка мой не угодил?

— Тут и вовсе потемки начинаются. Александру Ярославичу рассказали добрые люди, которых он немалыми дарами одарил, что, мол, какой‑то боярин — и вроде он даже из наших, из владимирских, будет — донос на Ярослава Всеволодовича сделал. Утверждалось в том доносе, что якобы князь ярлык на великое княжение получил, а сам за спиной хана с папой римским договариваться начал, как совместно против Орды выступить. И вроде как латинянин через людей своих ему поддержку обещал.

— Отец, да чтоб с латинянами в сговор вступил?! Да быть того не может! — возмутился Михаил Ярославич и даже ударил кулаком по стволу.

— Вот–вот, и брат твой то же сказал и так же, как ты, кулаком стукнул, — усмехнувшись, заметил рассказчик, — стукнул, а потом сказал, что о том близкому кругу хорошо ведомо, а хан мог того и не знать.

И наверняка не знал. Чем и воспользовался подлый человек.

— А кто он? Ты этого не сказал, — спросил воевода, чувствуя, с каким напряженным вниманием слушают рассказ все собравшиеся.

— Называли князю имя боярина Федора Яруновича. Но поклясться, что он донос сделал, никто не может, — прозвучал ответ в тишине, нарушаемой лишь тихим плеском воды.

— А кабы и этот боярин али другой какой — все одно: он не своим голосом пел. Посуди сам, — обратился Михаил Ярославич к воеводе, краем глаза видя напряженные лица дружинников, — разве ж мог знать какой‑то бояришка о том, с кем великий князь беседы ведет, с кем и о чем договаривается. А то, что какого‑то Яруновича среди ближних батюшкиных бояр не было, поклясться хоть сейчас могу. Александр‑то вдали княжил, а я ведь, почитай, всех их знал. Да и ты, Егор Тимофеич, тоже.

— Ты прав. Я о таком что‑то не слыхал, — подтвердил воевода.

— Александр Ярославич тоже так сказал, что, мол, если был такой человек рядом с батюшкой, то брат, то есть ты, наверняка о нем знать должен.

— А я о таком и не слыхивал! — возбужденно воскликнул князь. — Не у моего отца боярин службу служил. У другого князя! А у кого? — Он многозначительно посмотрел на воеводу, а потом окинул взглядом всех остальных. — Кому отец рассказывал, как его папские посланники обхаживают, как на свою сторону склонить пытаются. Посулами разными заманивают. А?

— Святослав! — в один голос сказали, переглянувшись, Иван и воевода.

— Вот–вот! — удовлетворенный ответом, кивнул князь.

— По правде сказать, имя это и брат твой называл. Причем на тебя, Михаил Ярославич, ссылался. Мол, ты стрыя недолюбливаешь и потому его во всех грехах подозреваешь, — нехотя добавил Иван и, видя, как набычился князь, постарался побыстрее успокоить его: — Сказал, что хоть и верится ему в такую подлости с трудом, но вполне может статься, что ты прав окажешься. — Пытаясь опередить князя, который хотел что‑то сказать, гость торопливо закончил: — И все-таки просил Александр тебя не торопиться и расправу над сим боярином не учинять, а их с Андреем дождаться. Они, дескать, все силы приложат к тому, чтобы все вернее разузнать.

— Хочет руки мне связать! — недовольно ответил на это князь, словно забыв, что его словам внимают больше десятка слушателей. — Что ж, придется до поры до времени покориться брату старшему. Но клясться все ж не стану. Как знать, ежели хорошенько поискать, и во Владимире тайны могут открыться. А? Могут ведь?

— Могут, — кивнул воевода.

Многие слушатели тоже кивнули.

— Ведь ложь, что к погибели отца привела, здесь, на нашей земле, зарождалась. Хану до такого не додуматься, — а по сему свой розыск учиню. Это ведь брат не возбранял делать. А? Так ведь, Иван! — проговорил князь, торжествующе посмотрев на собеседников.

— Может, и на нашей земле замыслили великого князя оговорить, а может, и нет, — упрямо ответил на это Иван, — я ж сказывал, что много слухов в Сарае бродит.

— А что ж еще? — удивленно поднял бровь Михаил.

— А вот был и такой слух, что, мол, великий князь, будучи в Каркоруме, в главном городе великого хана, наслушавшись проповедей папского легата, обратился в латинянскую веру.

Михаил Ярославич и воевода одновременно перекрестились и, выпучив глаза, не веря услышанному, уставились на говорившего. Дружинники сидели, в изумлении открыв рты.

— Да–да. И такой слух был. Князь Александр сказал, что, может, тот, кто такое придумал, хотел тем самым правду скрыть. Дескать, нету вымысла черного в том доносе, из‑за которого на великого князя хан осерчал, и то, что Ярослав Всеволодович католиком перед смертью сделался, донос сей только подтверждает.

— Хитро придумано, — проговорил мрачно кто‑то из дружинников.

— То и оно! Вроде и хан с матерью своей правы оказались: ведь они не гостя, им доверившегося, жизни лишили, а неблагодарному князю за измену отплатили. Хан, мол, к нему со всей душой, а он — с латинянами дружбу завел! Очень умно придумали. Только вот кто придумал! Или опять стрыя обвинять будешь, — обратился Иван к Михаилу Ярославичу.

— А почему ты думаешь, что не он? Ведь мог же стрый с ханом уговориться, не зря ж столько времени в Орде провел. А уж по части коварства он кого хошь за пояс заткнет, — ответил тот запальчиво.

— По делам‑то прежним чтой‑то такого не скажешь, — возразил собеседник.

— А мне о его прежней праведной жизни говорить нечего, он ее своими нынешними кознями запачкал, — так же запальчиво проговорил князь и, махнув рукой, добавил устало: — Да и не был он никогда праведником.

— Что ж, тебе, княже, виднее. Он ведь твоя родня, — ответил на это Иван.

— Правда твоя, — сказал князь, оглядел собравшихся, провел ладонью по бородке и заговорил решительно: — Хотел я, чтобы вы все услышали весть, которую мне брат с верным человеком прислал. Ведомо вам теперь, как постыл мне Святослав Всеволодович. Слышали вы, кого я в смерти батюшки виню. Стрый это мой, что нынче во Владимире сидит. Уверен я в том и хочу Святослава за его коварство наказать. Постыл он мне так сильно, что намерен я его со стола великого согнать.

Собравшиеся молчали, лишь кивали.

— Спросите, зачем вас здесь собрал? Отвечу с открытой душой: хочу знать, будете ли вы мне в этом деле поддержкой и опорой? Поможете ли своему князю? Останетесь ли слову, мне данному, верны?

— Как не помочь, — ответил один из тех, кто сидел ближе всех к князю.

— Поможем и слову своему не изменим, — поддержал другой.

— Верны тебе были и впредь будем, — раздался уверенный голос Никиты.

— Да. Да. Верны, — закивали все.

— Что ж так сразу, нисколько не подумав, отвечаете? — удивился князь скорым ответам. — Не больно ли спешите? Жалеть ли о том не станете?

— Не станем. Не опасайся, княже, — ответил светловолосый дружинник за всех.

Михаил внимательно вглядывался в знакомые лица, еще не веря в то, что нашел понимание у своих товарищей.

— Знал я, други, что на вашу поддержку могу надеяться. И все ж неволить вас не хочу. — Князь помолчал мгновение–другое и начал тихо, постепенно повышая голос: Слух до меня дошел, что кое‑кто из моей дружины собирается в Москве обустроиться, к девкам местным приглядывается. А потому мое слово таким будет: никого за собой тянуть я не стану и до утра даю вам срок обдумать, как поступить. Пожелаете в Москве остаться — ваша воля, со мной во Владимир пойдете — спасибо скажу.

— Когда, княже, на Владимир двинемся? — нетерпеливо спросил светловолосый.

— Не спеши, Кондратий, — как‑то устало проговорил Михаил Ярославич, — завтра поговорим, все обсудим, а пока отдыхайте.

Князь поднялся до зари. Вышел из шатра, прошел мимо тлеющего костра, спустился к воде, умылся и неспешно направился вверх по склону. Его тут же догнал заспанный Никита, за которым тенью следовал Кондрат. «Негоже одному по лесу бродить», — буркнул под нос сотник и, поскольку князь ничего не ответил, дальше шел молча.

В утренних сумерках лес выглядел так, словно был заколдован. Михаил Ярославич обходил поваленные чьей‑то сильной рукой деревья, то и дело уклонялся от ветвей, норовивших вцепиться ему в волосы, схватиться за полы рубахи. Он часто оборачивался, но сквозь заросли, к сожалению, не было видно того, что он хотел увидеть, и князь продолжал упорно подниматься на холм.

Когда Михаил Ярославич и его спутники добрались до вершины, солнце уже осветило верхушки деревьев. Князь огляделся и, увидев невдалеке просвет между могучими стволами, направился к нему. Деревья, поваленные ураганом, прошедшим здесь несколько лет назад, выстилали дно оврага и уже успели покрыться толстым слоем мха, а кое–где сквозь завалы смогли пробиться молодые деревца, но эти тонкие прутики не загораживали удивительно красивой картины, открывавшейся с холма. Залюбовавшись, путники молча стояли некоторое время, не в силах отвести от нее взгляда.

— Ишь, лепота какая! — наконец произнес Никита и вдохнул полную грудь свежего, пропитанного лесными запахами воздуха.

Князь промолчал. Он смотрел на реку, неспешно текущую внизу, на огромный изумрудный луг, за которым до самого горизонта тянулись леса. Ему хотелось увидеть отсюда, с высоты, Москву, но деревья этому мешали. Не будь никого рядом, он мигом вскарабкался бы к самой макушке любого из них и наверняка разглядел бы острым взглядом московские заборолы, церковные маковки, а может, даже и крышу своего терема. Однако с ним — ничего не поделаешь — увязались Никита с Кондратом, ни при каких обстоятельствах не забывавшие о своей службе. «Хорошо хоть всех на ноги не подняли, — с досадой подумал князь. — Всюду‑то им враги мерещатся». Он оглянулся на спутников, потом еще раз посмотрел вдаль, словно желая получше запомнить все до мельчайших подробностей, и отправился в обратный путь.

Внизу их уже ждали, опять клубился парок над котлом, опять возле костра на холстине были разложены оставшиеся после вчерашнего пиршества пироги да калачи и открыты новые бочонки с медом.

Вокруг костра расположились дружинники. Все они, даже те, что уже собрались посылать сватов к отцам приглянувшихся девиц, решили до поры до времени отложить эту затею. Чтобы скоротать время до прихода князя, окружающие беззлобно подшучивали над несостоявшимися женихами.

— Погуляю‑ка я лучше, — усмехался в ответ насмешникам один.

— Еще молод я лямку семейную тянуть, — вторил другой.

— А ты что ж, Прокша, неужто свою зазнобу покинешь? Смотри, она баба бойкая, другого враз себе найдет, — пытались поддеть добродушного великана.

— Разве ж такого, как я, она найдет? — искренне удивлялся тот. — Как скажу, так и будет. Князю службу отслужу, тогда и к ней возвернусь. Дождется. Никуда не денется.

Вчерашний разговор продолжился, и князь услышал от своих людей то, что и рассчитывал услышать.

Солнце уже начало клониться к закату, когда князь с товарищами расселись в ладье и, распустив парус, поплыли по течению к дому. Обратный путь занял гораздо меньше времени, и не успел солнечный диск коснуться макушек деревьев, как ладья причалила к пристани, где князя и его людей уже ждали оседланные кони.

С гиканьем и посвистами пронесся небольшой отряд через посад к городским воротам, распугивая по пути засмотревшихся зевак, которые, испуганно вскрикнув, едва успевали отскочить в сторону.

Лица всех всадников светились счастливым молодым задором.

На едином дыхании князь взбежал на высокое крыльцо, отмахнувшись от Макара, не задержавшись в своей горнице, поспешал в покои Марии.

19. Исполнение желаний. Великий князь

День снова выдался жарким, только к вечеру поднявшийся ветерок принес от реки долгожданную прохладу. Мария в одной тонкой рубахе сидела у раскрытого окошка, от нечего делать то заплетала, то расплетала косу, безразлично поглядывая на суетившихся во внутреннем дворе холопов и прислушиваясь к отдаленным звукам. Когда издали донесся конский топот, она оживилась, перекинула косу за спину и вся обратилась в слух. Вскоре топот нескольких десятков копыт раздавался уже вблизи княжеских палат, а через несколько мгновений оборвался. За смехом и неясной громкой речью дружинников, доносившихся со стороны главного крыльца, она, как ни вслушивалась, голоса князя разобрать не смогла. Мария была уже склонна вновь расплакаться, как вдруг до нее донеслись торопливые шаги. Дверь распахнулась, и она увидела на пороге своего ненаглядного.

В горнице, освещенной последними лучами заходящего солнца, князь увидел Марию. Она, испуганно глядя на него, поспешно поднялась с лавки и замерла, словно боялась сдвинуться с места, чтоб не спугнуть видение.

— Голубка моя! — кинулся к ней князь, обнял, расцеловал, прошептал горячими губами: — Истосковался я по тебе, горлица моя ненаглядная.

Она, боясь поверить своему счастью, едва сдерживала готовые пролиться слезы. Знала, что поначалу князь, увидев блеснувшие в ее глазах слезинки, заботливо успокаивал, целовал влажные глаза, но теперь всякий раз, когда видел ее заплаканное лицо, начинал сердиться и, оставив ее в слезах, уходил в свои покои.

Подхватив невесомое тело, Михаил Ярославич закружился с ним по горнице, смеясь и целуя все еще испуганную Марию, а потом бережно опустил ее на ложе и сам повалился рядом. Кажется, только теперь она опомнилась, протянула к нему руки, осторожно дотронулась до щеки, нежно провела ладонью по мягкой бородке и как‑то робко улыбнулась. Князь весело засмеялся, прижал ее к себе и снова начал целовать, ткнулся носом в шею, обжег поцелуем порозовевшую щеку и, добравшись наконец до алых губ, жадно впился в них. Как давно он не был с ней так нежен, не ласкал так истово, не сжимал в объятьях так, словно боялся лишиться ее, не шептал, что любит.

Уже звезды серебряной крупой обсыпали черное небо, а князь в радостном возбуждении все шептал ей горячие слова, не зная устали, наслаждался ее послушным телом. Когда он, откинувшись на измятые подушки, погрузился в сон, Мария, осторожно сняв его тяжелую руку со своего бедра, стараясь не разбудить князя, встала с ложа, подняла с пола измятую рубаху и, надев ее, на цыпочках подошла к образам. Зажав левой рукой разорванный ворот рубахи, она, поправив лампадку, опустилась на колени и, безмолвно шевеля опухшими губами, стала молиться, то и дело вытирая выступавшие слезы.

Утром Михаил Ярославич проснулся от пристального взгляда, обращенного на него.

— Что так смотришь на меня, лада моя? — спросил он мягко и снова притянул Марию к себе, поцеловал темные, горящие каким‑то внутренним огнем глаза. — Почему личико твое милое нынче так бледно? Уж не захворала ли ты, горлинка?

Он снова протянул к ней руки, хотел обнять, но она отстранилась и очень тихо сказала:

— Я, сокол мой ясный, не хворая, — замолчав на мгновение, словно решая, надо ли открывать князю свою тайну, и вдохнув поглубже как перед погружением в воду, отважилась: — Тяжелая я, Миша. Ребеночка твоего ношу под сердцем.

— Что ж молчала до сей поры? — едва ли не вскрикнул князь и, прижав ее к себе, снова стал целовать.

— Да погоди, погоди, Миша, — пыталась отстраниться Мария.

Однако он не выпускал ее из своих объятий, и она, сдавшись, откинулась на подушку, нежно обхватила его руками, ощущая под ладонями крепкое сильное тело, игриво уворачивалась от щекочущей шею бороды, тихо смеялась, теребя тонкими пальцами светлые пряди, обрамляющие молодое лицо.

— Что ж молчала? — спросил он через некоторое время. — Такую‑то радость от меня утаила!

— Не таила я, Миша, ничего, — сразу посерьезнев, ответила она, — кому ж я об этом сказать‑то могла, ежели ты к моей горнице дорогу стал забывать?

— Винюсь, ладушка моя ненаглядная, прости меня, непутевого, — усмехнувшись, сказал на это князь и нежно погладил Марию по голове, — дел у меня нынче прибавилось. Знаешь ведь, что лишь намедни в Москву воротился и уж снова город покидать пришлось.

— Что Москву надолго оставлял, мне это ведомо. Но о том моя душа болит, что меня забывать стал. Одна вечерами у окошка сижу, одна ночки коротаю.

— Не хотел я тебя прогневить! Веришь ли? — стал шутливо оправдываться князь. — За важными разговорами допоздна сидим, вот и не хотел тебя беспокоить, сон твой тревожить.

— Ране не боялся посередь ночи разбудить, а тут на тебе — поберег! — упрямо надула Мария губы.

— Ну, ну, совсем осерчала. Угомонись, голуба моя! Тут я! С тобою рядом! Скажи‑ка лучше, кого мне ждать? Сына, богатыря али дочку, всю в тебя — красавицу?

— Кто ж тебе такое загодя скажет, — ответила Мария, смягчившись. — Ты ж наверняка сынка хочешь? Разве ж я не права?

Михаил, смущенно улыбнувшись, кивнул, снова собрался поцеловать ее, но она решительно отстранилась.

— А думал ли ты, что с дитем станется, когда он на свет появится? Кем ему быть? Вот то‑то и оно! — Еще ночью она решила, что все скажет князю, обо всем спросит, и теперь говорила твердо, не спуская с него пристального взгляда, будто хотела понять, будет ли он с ней правдив, не станет ли лукавить. — Моя судьба меня нынче меньше всего заботит. Я твоей любовью живу и одному твоему ласковому слову радуюсь. — Ее возлюбленный хотел что‑то сказать, но она прикрыла ему рот ладонью: — То, что я с тобой, Миша, в грехе живу — это моя печаль, а вот как же быть с дитем во блуде прижитом? Он ведь ни в чем не повинен, а уж с его первого дня грех на нем будет!

— Знаю, к чему клонишь, — спокойно произнес князь, поднимаясь с ложа, — догадываюсь. Ведь и мое сердце не камень. Только говорил уж, что не могу я тебя под венец вести, пока с одним делом не разделался. Оковами тяжелыми оно на мне. Вот как только все уладится, и обвенчаемся.

— Но теперь же мне не одной горе мыкать! — воскликнула она, и в ее дрожащем от волнения голосе явственно слышался упрек.

— Если б сразу ты сказала обо всем, так я успел бы к нынешнему дню все обдумать, потому не серчай! И о нашем с тобой ребенке не беспокойся. Все с ним ладно будет. Как‑никак княжеского рода, а потому и дорога его не в посад лежит, а в княжеские палаты.

— Твоими бы устами да мед–пиво пить, — проговорила она сквозь слезы.

— Все уладится, Марьюшка, будешь ты у меня, красавица, великой княгиней, в городе стольном жить–поживать, — приговаривал князь, гладя ее по растрепанным темным волосам.

— Что ж, слова твои как елей. Из посада — да в княгини! — проговорила Мария, надув губы, но неожиданно до нее дошел смысл сказанного, и она уставилась на князя, пытаясь понять, не шутит ли он. — Это как же? Из посада — да сразу в великие? Кто ж меня туда пустит? Да и ты — князь удельный. А во Владимире дядя твой сидит!

— Не хотел я тебе о своих задумках до поры до времени говорить, но с кем же мне еще поделиться, как не с родным человеком? Ты ж ребенка моего под сердцем носишь. Потому доверяю я тебе, — сказал князь, внимательно глядя на Марию.

Присев на край ложа, он положил ей руку на плечо и вкратце поведал и о том, что подозревает Святослава в причастности к смерти отца, и о том, что хочет отомстить ему за это и самому занять великокняжеский стол. Ни жива ни мертва внимала она его словам, вздыхала по–бабьи, участливо иногда качала головой, порой удивленно вскидывала брови, а когда он завершил свой рассказ, смотрела на него со страхом, не будучи в состоянии произнести хоть слово.

— Теперь ты о делах моих осведомлена. Все тебе поведал. Надеюсь, что будешь мне в моем трудном деле опорой, а не ковами. Знай: все делаю я не ради корысти, а лишь затем, чтоб зло искоренить. А как сяду во Владимире, и о нашем с тобой счастье да о будущности дитяти нашего позабочусь.

— Ой, Миша, чтой‑то боязно мне за тебя! А ну как стрый супротив выступит? У него сил‑то поболе! Что ж тогда? — Она закрыла лицо руками, а потом, скрестив их на груди, сказала твердо: — Ты не печалься, Миша! Я обузой тебе не стану. Лишь об одном прошу: береги себя. Ведь кроме тебя, сокол ты мой ясный, меня… нас, — поправилась она, провела ладонью по животу, который совсем не выдавал ее положения, и продолжила решительно: — Ведь кроме тебя, Миша, нас защитить нынче некому.

Михаил утвердительно кивнул.

На самом деле он и раньше не мог понять, как ему следует поступить с Марией, а теперь и вовсе ломал голову, что делать. Ослепленный первым сильным и искренним чувством, он совсем не думал о последствиях своего опрометчивого поступка, лишь через некоторое время, поймав укоризненные взгляды воеводы, решил, что пускай все остается так, как есть.

Не без наущения Макара, считавшего, что московская зазноба «не по роду» требует к себе от князя слишком много внимания, Егор Тимофеевич будто невзначай пару раз напоминал Михаилу Ярославичу Mономаховы «Поучения», говорил, что, мол, в пьянстве и блуде погибают душа и тело и что даже женам — воевода особенно выделял это слово — не должно давать над собою власти. Видя, что князь не воспринимает его намеки, он как‑то сказал ему напрямую, что, мол, Мария вправду девка ладная да видная, но мало ли таких еще встретится, не всех же под венец вести. И сам Михаил Ярославич, когда немного поостыл любовный жар, охвативший его, стал понимать, что как ни хороша его зазноба, а в жены тем не менее следует брать дочку какого‑нибудь князька, пусть даже и захудалого: все‑таки поддержка будет, да и приданое не помешает. А если не торопиться с выбором, можно приглядеть невесту из хорошего рода, чтоб ему ровня была.

Однако княжеское сердце, видно, все же сильно прикипело к московской красавице, да и не холопка она, чтоб после того, как надоест, со спокойной душой ее оставить. Вот и мучался порой князь сомнениями, которые не пропали и после того, как Агафья сообщила ему о беременности Марьи. Знал, на что та намекала, но вот опять в любовном порыве все представилось иначе, и судьба будущего ребенка была решена. Хоть и неясно, что с дитем станет, когда подрастет, но уж точно появится он на свет в положенный срок.

Через несколько дней после плавания к Гостиной горе отправился восвояси Иван. Во Владимир как раз собирался Аким со своим братом и с расторопным племянником Мефодия Демидыча, к ним он и присоединился. Накануне отъезда Иван очень долго беседовал с князем и воеводой, которые давали ему последние наставления, а на прощание вручили увесистую, приятно позвякивающую калиту. Добрался он до дома известного в Москве купца затемно, а спозаранку уже ехал по дороге, ведущей к Владимиру.

Расставшись с Иваном, князь с воеводой принялись обсуждать свои дальнейшие действия. Оба они уже воочию видели, как въезжает дружина Михаила Ярославича в стольный город, как у Золотых ворот радостно встречают молодого князя владимирцы. Однако на самом деле до той поры, когда князь с дружиной смог наконец выступить в поход, было еще несколько месяцев.

Время текло неспешно. Проходил день за днем, неделя за неделей, минуло Рождество Пресвятой Богородицы, отстояли верующие службу на Воздвижение животворящего креста Господня, смерды повезли с полей хлеб, первые птицы потянулись в теплые края, а нужных вестей из Владимира все не было.

Однако, кажется, князь был одним–единственным, кого тяготило это ожидание. Мария была рада дням, которые ей удалось провести вместе с возлюбленным. Молодые бояре, знающие о намерениях Михаила Ярославича, занимались всяк своим делом. Одни, не откладывая на будущее, продолжали приглядываться к московским невестам, обдумывали, где бы поставить свой дом, а другие, решив искать суженных во Владимире, коротали время на дружеских пирушках и на ловах. И первые, и вторые спокойно дожидались, когда князь прикажет идти в поход.

Со времени приезда князя в Москву воевода, пожалуй, лишь теперь вновь почувствовал свою нужность и был горд оттого, что ему первому изволил открыться Михаил Ярославич. Измаявшись от вынужденного безделья, Егор Тимофеевич помогал князю не без внутреннего удовлетворения: как ни хороши молодые бояре, которые горазды на пирах да ловах отличаться, а для важных дел все‑таки его, старого воина, опыт понадобился.

Не показывая своей радости — ведь ему было поручено весьма сложное и щепетильное дело — и даже ворча для порядка, воевода сразу после Покрова отправился навещать рязанского князя.

К Ингварю Михаил Ярославич намеривался снарядить целый отряд, но воевода сразу воспротивился, поскольку считал, что об этой поездке должно знать как можно меньше людей. Поэтому, кроме Андрея Половчанина, прозванного так то ли за внешность, то ли за его неукротимый нрав, Егор Тимофеевич взял с собой только троих из тех, кто уже был осведомлен о планах князя. Половчанин, несмотря на прозвище, был рожден на Рязанской земле, в какой‑то деревушке на Оке, и места здешние знал хорошо, потому выбор воеводы пал именно на этого коренастого воина, со скуластого лица которого редко сходила улыбка.

Ингварь, старший из сыновей великого рязанского князя Ингваря Игоревича, лишь по счастливой случайности избежал горькой участи, постигшей почти всех его родных: незадолго до того, как татарские тумены вторглись на земли княжества, он уехал в Новгород–Северский к черниговскому князю. Беды ли, обрушившиеся на него, или, может быть, прожитые годы, за которые он подрастерял былой пыл, но, так или иначе, стал Ингварь Ингваревич осторожнее и осмотрительнее.

Не забыл рязанский князь о данном Михаилу Ярославичу обещании вместе с ним пойти в поход, но по прошествии времени, поразмыслив обо всем хорошенько, решил, что самому ему против Святослава вступать не резон. Он принял посланника Михаила в своих недавно выстроенных палатах, по соседству с которыми стояли некогда наспех возведенные среди пепелищ хоромы. Егору Тимофеевичу он сообщил, что об уговоре помнит, но самолично прийти к Владимиру не сможет, мол, свое княжество и на день без защиты оставить нельзя, но московскому князю, как и договаривались, помощь свою непременно пришлет. На том и расстались.

Несмотря на хороший прием и очевидную благожелательность князя Ингваря, воевода отправлялся в обратный путь с тяжелой душой. Тягостное чувство не покидало Егора Тимофеевича все время путешествия. Он поначалу был склонен объяснять это свое состояние серыми сумрачными днями, то и дело начинавшим моросить противным холодным дождем, из‑за которого ныли суставы, но фраза, брошенная его молодым спутником, поставила все на свои места. «Будто по погосту едем», — поежившись, сказал Половчанин. Воевода согласно кивнул.

От его глаза тоже не укрылись и буйно поросшие бурьяном остатки сгоревших деревенек, и попадавшиеся кое–где обглоданные зверьем человеческие кости, с которых ветер сорвал пожухлую листву. Даже стольный город Рязанского княжества не обрадовал, хоть и отстраивался он заново, но как‑то уж очень неспешно, будто нехотя. Сразу вспоминалось, что Рязань и впрямь теперь возводится на костях. Какая же на погосте может быть счастливая жизнь? Всех спутников явно угнетало запустение и сонное состояние, в которое, кажется, были погружены жители несчастного княжества.

Обратный путь тоже казался нескончаемо длинным. Только когда маленький отряд, возглавляемый воеводой, переправился через Оку, Егору Тимофеевичу неожиданно почудилось: вокруг что‑то изменилось.

Молодые зеленые елочки, белоствольные березы и разросшиеся кусты орешника, еще не сбросившие листвы, заслоняли мрачные, почерневшие от дождей стволы, отступившие на второй план. Радовали взгляд собранные в гроздья алые ягоды, под которыми изгибались тонкие ветви молодых рябинок. Предвещали они суровую зиму, но под нудным моросящим дождиком даже приятно было думать о веселом морозце. Иногда взгляд натыкался на плотные тела сосен. Покрытые молодой розовой корой, испятнанной потеками смолы, которая успела потемнеть от попавшихся в липкую ловушку мошек, эти великаны своими корявыми розовыми ветвями доставали до самого небосвода. Даже несмотря на серое низкое небо, нависшее над головой, людям, с каждым шагом приближающимся к дому, казалось, что лес наполнился солнечным светом. Им были пронизаны заметно поредевшие кроны, его излучало золото, рассыпанное щедрой рукой по стылой земле. И хотя надоедливый дождь моросил почти не переставая, вокруг уже не было прежнего уныния. Разноцветная листва, мягким ковром устилавшая дорогу, которая пролегала вдоль русла реки Москвы, шуршала под копытами утомленных бегом лошадей. Люди почти не делали остановок. Спешили вернуться домой. В Москву.

Долгожданное известие о том, что владимирцы готовы, по мнению доверенных людей Михаила Ярославича, прогнать надоевшего Святослава, добралось до московского князя незадолго до Рождества.

Мрачное настроение уже давно не покидало князя При каждой встрече с воеводой он вспоминал об унижении, которое испытал год назад при разговоре с дядей, говорил резко, до боли сжимая кулаки. Продлись ожидание еще немного, и Михаил Ярославич пошел бы на своего врага, даже не надеясь на какую бы то ни было подмогу. Еле–еле удалось Егору Тимофеевичу уговорить его ненадолго отложить выступление.

— Чай, праздник! Надо дать людям погулять, повеселиться. А после Рождества и в путь можно… — увещевал он князя.

— С каких это пор ты благочестивым таким стал? — зло ответил Михаил Ярославич и, уставившись на воеводу исподлобья, спросил ехидно: — Небось и пост блюдешь строго?

— За одним столом с тобой, княже, часто сижу. Видишь сам, что ем, пью. Да и о моем благочестии не мне судить. Токмо я думаю, что особых грехов за мной все же нет. Но и об этом, Михаил Ярославич, не мне судить, — пытаясь сохранить спокойствие, отвечал воевода собеседнику. — Нам Ингваря предупредить время надобно. Прошу повременить с походом и затем, чтоб не осерчали люди на тебя за то, что осквернил ты ненароком светлый праздник, что не дал им душой отдохнуть, к святому обратиться. И все ж, коли не терпится, вели — выступит дружина. На то мы тебе в верности клялись. Вот только кто тогда скажет, что на сердце у людей будет! Что думать они станут! — закончил он угрюмо.

— Ладно. Так и быть. Гуляйте! — кинул зло князь, молча встал с места и повернулся к воеводе спиной, буркнув мрачно: — Вам бы всем только пиры пировать.

Воевода понял, что ему пора уходить, но, когда он поднялся с лавки, князь, резко обернувшись, сказал:

— Учти, чтоб сразу после гуляний — и в путь. Хочу в крещенские морозы не по лесам скитаться или под стенами стольного города стоять, а в великокняжеских хоромах сидеть да мед–пиво пить.

Дружина Михаила Ярославича, которая вместе с двумя подоспевшими сотнями, присланными рязанским князем, насчитывала немногим более шести сотен, добралась до Владимира на удивление быстро. Даже новички, наспех набранные в московском посаде и в близлежащих весях, не отставали от опытных княжеских дружинников.

Год назад по пути в Москву чего только испытать не довелось: и стужа донимала, и буран да метель все пути дороги позаметали. А нынче — благодать. Мороз не лютовал — бодрил, а снега хоть и укрыли все вокруг, но встреченные большие обозы, направлявшиеся через Москву в Тверь и Торжок, и один, держащий путь на Новгород, укатали дорогу так, что стелилась она под ноги скатертью. Жаль только, что зимние дни коротки, иначе оказалась бы дружина под стенами стольного города еще раньше.

Такое везение каждый объяснял на свой лад, однако все сошлись на том, что подобное начало — добрый знак.

Князь тоже был склонен считать, что судьба к нему нынче милостива, но все‑таки чем ближе продвигалась дружина к Владимиру, тем тревожнее становилось у него на душе. Последнюю ночь, проведенную в богатом селе, растянувшемся по обеим сторонам дороги, Михаил Ярославич так и не смог уснуть. Согревшись у печи и отведав угощений, выставленных на стол сердобольным хозяином, он с удовольствием растянулся на лавке, но, немного отдохнув, уже был готов отдать приказ двигаться дальше. К плохо скрываемому неудовольствию князя, его своим высказыванием остановил воевода.

— Это хорошо, что дружина может нынче отдохнуть, — сказал Егор Тимофеевич, когда князь, накинув корзно, вышел на крыльцо, — никто знать не знает, что завтра с нами станется.

— Да, — ответил князь после долгого молчания и, постояв немного рядом с воеводой, пошел в избу, кинув мрачно на ходу: — На заре выступаем.

Когда дверь за князем захлопнулась, Егор Тимофеевич, кликнув Половчанина, отправился проверить выставленные дозоры — никак нельзя было допустить, чтобы кто‑нибудь предупредил владимирцев о приближении противника. Однако, как впоследствии выяснилось, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, скрыть передвижения дружины не удалось.

К Владимиру подошли во второй половине дня.

Вот он — стольный город! Красуется На высоком левом берегу Клязьмы. Уже видны за высокими стенами купола церквей. Осталось лишь выйти из леска.

Река Клязьма всегда считалась надежной защитой Владимира, вот только от татар уберечь не смогла. Еще в Москве князь с воеводой, обдумывая свои действия, решили, что в любом случае со стороны Клязьмы к городу соваться нечего. Правда, теперь река дремлет под ледяным панцирем и перейти ее по насту несложно, однако быстро приблизиться к крепостной стене вряд ли удастся: пусть и свои люди — русичи, — но без жалости осыпят нападающих стрелами, обольют смолой. Да и через Золотые ворота — как ни заманчиво — враз не проскочишь: на то они и главные, чтоб сторожили их пуще глаза.

С севера закрывает подступы к городу небольшая речка, которую все на свой лад кличут: кому она Логбедь, а кому Лыбедь. Под снегом лежит эта речушка, а за ней в северо–восточном углу крепостной стены — Медные ворота. Через них и решено было попробовать вломиться в город.

На совете, устроенном князем у опушки, воевода предложил встать лагерем в лесу и двинуться на Владимир ранним утром, однако князь и слушать не хотел об отсрочке. Его поддержали Никита с Демидом, к которым присоединились и сотники рязанцев.

— Мало нас. Нам без хитрости не обойтись, — заметил Никита.

Все присутствовавшие на совете с ним согласились.

— Может, не всех наших людей в поле выводить? — вставил свое слово воевода, уже не надеясь, что его предложение придется князю по сердцу.

— Да–да. Растянемся по дороге, будто не все сотни из леса выползли, — подхватил Никита.

— Умно, — согласился князь.

Михаил Ярославич тоже все время ломал голову над тем, как бы обмануть Святослава, как сделать так, чтоб защитники города не догадались, насколько малы его силы. Предложение пришлось кстати.

Вскоре голова колонны выползла из леса.

Передвижение неприятеля не осталось без внимания защитников Владимира. После полученного от добровольного видока сообщения они с особой тщательностью глядели на дороги, что вели к городу. Вмиг усмотрели владимирцы всадников, на короткое время показавшихся у опушки и тут же скрывшихся за деревьями, сразу заметили и передовой отряд, быстро приближавшийся к воротам. За отрядом медленно потянулись из леса конные воины.

— Эй! Вы что за люди? Зачем пожаловали? — раздался звонкий голос с надвратной башни, как только передовой отряд приблизился к воротам на расстояние полета стрелы.

— Мы из княжества Московского! Князя Михаила Ярославича люди! — закричал Никита, бросив мимолетный взгляд на своего князя, державшегося от него по левую руку.

— Кто вы будете? — снова закричали сверху.

Охранявшие ворота люди не расслышали ответа из‑за ветра, относившего прочь слова непрошеных гостей. Правда, и без представления стражники знали, кто к ним пожаловал. Но порядок есть порядок.

Некоторое время обе стороны безуспешно пытались перекричать поднявшийся ветер, и в конце концов ворота распахнулись, и пятеро всадников выехали навстречу гостям.

— Кто вы будете? — спросил, зло сверкнув глазами, надутый от важности рыжебородый боярин, которого московский князь имел возможность не раз видеть в окружении своего отца.

— Я есмь князь московский, Михаил. Великого князя владимирского Ярослава Всеволодовича сын, — прозвучал в ответ спокойный голос.

— Зачем во Владимир пожаловал? — процедил боярин сквозь зубы свой вопрос.

— Стрыя проведать! — усмехнулся князь, который, видя злость боярина, понемногу обретал самообладание. — Или теперь мне приглашение для этого надо испрашивать?! — весело воскликнул он и, улыбнувшись впервые за несколько дней, взглянул на своих товарищей.

— А зачем же, князь, воев с собой ведешь? — спросил боярин, угрюмо наблюдая за тем, как из лесочка появляются все новые и новые всадники.

— Неужто Святослава малая дружина моя устрашить могла? — ответил князь вопросом на вопрос. — У него ведь сил — не чета моим.

— У великого князя Святослава Всеволодовича, вправду, сил не мерено, не считано! Кто ты такой, чтоб великий князь тебя страшился? Нечего ему тебя страшиться! И звать он тебя не звал! — брызжа слюной, прокричал скрывавшийся за спиной боярина нарочитый. Седовласый и худой, он зло смотрел на князя и его людей.

— Так зачем ты дружину с собой ведешь? — спросил рыжебородый и стрельнул взглядом по вооруженным людям, остановившимся в нескольких саженях за спиной князя.

— А чтоб занять стол владимирский, — нагло улыбаясь, ответил Михаил, с любопытством наблюдая за смятением, которое охватило переговорщиков.

— Ты, никак, запамятовал: Святослав Всеволодович престол владимирский наследовал по лествиничному праву![61] Занял его после смерти брата своего, твоего, Михаил, отца! — кинул боярин, смущенный наглостью молодого князя и вдруг почувствовавший опасность. Он развернул своего коня и, на ходу обернувшись, крикнул: — Не о чем нам с тобой, князь, говорить! Убирайся в свой удел!

Прибывшие с боярином переговорщики, последовали его примеру, важно потянулись за ним.

Михаил Ярославич, ничего другого от переговоров и не ожидавший, с трудом стерпел недопустимый тон боярина и, сжимая кулаки, наблюдал за людьми, которые неспешно, в полном сознании своей исключительности, двигались к распахнутым настежь воротам, как вдруг ему в голову пришла шальная мысль. Князь поглядел на Никиту, тот, кажется, подумал о том же…

Громкий свист прорезал морозный воздух.

— Впе–р-р–ред! — заорал что было сил князь и, вскинув над головой меч, понесся к воротам.

Его люди словно только и ждали этого приказа.

Не успели владимирские вятшие преодолеть и половину пути, как их уже обогнали всадники, во весь опор мчавшиеся к воротам. Охранявшие вход в город владимирцы, поняв свою ошибку, попытались преградить путь летевшим им навстречу московитам, как про себя они именовали людей князя Михаила, но было уже слишком поздно.

Всего несколько десятков стрел успели послать владимирцы в сторону быстро надвигающейся в сумерках темной массы, и всего несколько мгновений длилась потасовка, завязавшаяся у так и не запертых ворот. И вот уже мимо них, мимо упавших в снег стражников, словно бурная река, что прорвала запруду, хлынули в город сотни московского князя, быстро растекаясь по улочкам и проулкам, сметая все на своем пути, к главной цели — к детинцу. Там невдалеке, чуть поодаль от Успенского собора, епископского двора и Дмитровского собора, стоял великокняжеский дворец.

Дорогу к детинцу дружинники князя не забыли, а уж сам Михаил Ярославич и вовсе мог добраться до него с закрытыми глазами. Размахивая мечом, который, как оказалось, сегодня служил ему лишь для устрашения, князь диким ветром пролетел через Средний город, едва ли не первым примчался к воротам детинца, не поняв даже, что по какой‑то причине стоят они распахнутыми, подлетел к крыльцу, спрыгнул с коня и побежал, перескакивая через ступеньки, наверх — к горнице, к великокняжеским покоям.

Однако покои оказались пусты: Святослав Всеволодович из города сбежал! Наступившая ночь не позволила тут же начать его поиски. Куда скрылся великий князь, никто из оставшейся в палатах дворни сказать не мог. Все клялись и божились, что он еще утром, никому ничего не говоря, спешно собрался и покинул город через Серебряные ворота.

«Опередили, видно, вестники меня! — с досадой кусал губы князь Михаил. — Не успел тепленького взять да в глаза ему глянуть, выведать, за сколько он отца моего продал».

Наблюдая за тем, как, сжимая сломанную в бессильной злобе плеть, мечется по палатам Михаил Ярославич, воевода думал о своем: «Хорошо, что Святослав сбежал. Иначе наверняка не видать нам Владимира, как своих ушей. Обороняли бы его не так лениво, как вышло теперь. В дружине Святославовой рубак отчаянных немало. Многие бы с обеих сторон полегли. И неизвестно, кто бы верх тогда одержал. Здесь уж никакая лихость нам бы не помогла».

Услышав раздавшиеся из большой горницы, в которой принято было принимать гостей, злобные выкрики своего князя, адресованные дяде, Егор Тимофеевич перекрестился и еще раз подумал о том, что побег Святослава — большая удача. «В такой‑то злобе и до пролития крови недалеко, — поглядел он с укоризной в сторону горницы, где князь продолжал что‑то кричать подвернувшемуся под руку Никите. — А ведь Святослав — какой‑никакой, а дядя ему. А ну как нет на нем вины? Мало ли что в Орде болтают, и еще неизвестно, кто все это Александру поведал, а Михаил уж готов стрыя на меч поднять. Негоже это. Негоже».

Дружинники, посланные князем на поиски Федора Яруновича, явились ни с чем: дом его был пуст и, как сообщили допрошенные соседи, боярин вместе с семейством, еще до Рождества уехал из города. Известие это подлило масла в огонь.

Пока Михаил Ярославич бушевал в бессильной ярости в великокняжеских палатах, воины, пришедшие в город вместе с ним, делали свое дело — грабили под шумок зазевавшихся владимирцев, которые не удосужились покрепче запереть свои ворота. Правда, и крепкие запоры не всем помогли. В ту ночь из нескольких десятков богатых дворов едва ли не подчистую было вынесено все, что привлекло внимание жадных до поживы воинов.

В основном усердствовали в грабеже новички, которые, отправляясь в поход, втайне рассчитывали на богатую добычу. Не отставали и рязанцы, которые помнили все обиды, нанесенные владимирскими князьями еще их отцам и дедам. Именно по этой причине они, несмотря на все предупреждения князя Михаила, воеводы и сотников, не могли отказать себе в удовольствии не поглумиться над разжиревшими столичными жителями, не лишить их хотя бы части богатств, которые, как были уверены бедные московиты и рязанцы, просто не могли быть нажиты праведным трудом.

Демид, видя такое дело, поспешил с докладом к князю, и тот приказал во что бы то ни стало прекратить грабежи и насилие. Дружинники, преодолевая сопротивление своих недавних соратников, к утру смогли навести в городе порядок.

Натерпевшиеся за ночь страху жители смогли немного перевести дух и со смешанными чувствами собрались на площади перед детинцем, выслушали сообщение, которое с возвышения громовым голосом прокричал глашатай.

Узнав, что отныне великим князем владимирским стал Михаил Ярославич, племянник покинувшего город Святослава, горожане немного удивились, не веря, что такое возможно. Ведь еще день назад Святослав грозился всех своих врагов вымести из княжества.

Некоторые из бояр, служивших еще Ярославу Всеволодовичу, и даже купцы, которым везде хорошо, где идет бойкая торговля, стали спешно собирать свое добро, во избежание неминуемых за таким заявлением неприятностей намериваясь как можно быстрее покинуть город. Кое‑кто из горожан, тех, что жили своим ремеслом, и даже отдельные черные людишки, кому и терять‑то нечего, подумывали, почесывая синяки и ссадины, полученные от разгулявшихся княжеских гридей, о том, не променять ли шумную и опасную столичную жизнь на житье–бытье где‑нибудь в спокойном уделе, у какого‑нибудь тихого доброго князька.

«Что ж, посмотрим, каким будет этот великий князь, — думали люди, стоявшие на площади в тупом оцепенении. — Ярослав был неплох. Брат его за год успел всем надоесть. А вот сын? Видно, решимости ему не занимать, раз такое учудил. Говорят, и воев у него кот наплакал, а пойти на Владимир не побоялся. Храбр Михаил Ярославич. Но чтоб с великим княжеством управляться, одной храбрости мало. Посмотрим, посмотрим, сможем ли с ним поладить».

Много еще о чем думали люди, слушая глашатая, но, наверное, главная мысль, которая посетила всех без исключения, была: «Пусть кто угодно в детинце сидит, лишь бы меня не трогали».

— Эй, передай‑ка князю, — как там его, Михаил Ярославич? — передай, чтоб зазря владимирцев не обижал. Пошто его люди нас нынче пограбили! — крикнул кто‑то из толпы.

На смельчака обернулись, некоторые испуганно зашикали. Но глашатай, за спиной которого маячили вооруженные люди князя, не смутился и гаркнул: «Передам!»

— Ежели, добрые люди, кого из вас невзначай обидели, не обессудьте. Всяко бывает, — выступив вперед, прокричал с расстановкой Демид. Подняв руку, чтоб его все увидели, осматривая свысока волнующуюся внизу толпу, он продолжил свою речь, четко выговаривая каждое слово: — Просил великий князь владимирский Михаил Ярославич передать, что больше никто вас обижать не посмеет.

— А что ж сам выйти не похотел? — опять раздался чей‑то голос из толпы. — Али спугался?

— Ктой‑то там такой пытливый? — усмехнулся Демид, с удовлетворением глядя, как люди вытолкнули вперед краснолицего коренастого мужика, крикнул в толпу: — Михаил Ярославич — муж хоробрый! Он сей момент с иерархами церковными беседу ведет, потому и нас к вам послал, чтоб удостоверились: не в обиде ли вы на людей его.

— Чего уж там, — раздались с нескольких сторон негромкие голоса тех, кому прошедшей ночью удалось избежать ограбления и увечий.

— Хочет великий князь, чтоб знали вы, — прокричал Демид, — что за вас, за владимирцев, за мизинных и за вятших, за тех, кто ремеслом своим жив, за торговых людей и за смердов, потом ниву поливающих, — в общем, за всех, кто с нынешнего дня у него под рукой, стоять крепко будет и в обиду не даст никому. Ни соседям, жадным до чужих пирогов, ни Батыевым воинам, коли те опять надумают к нам сунуться.

Демид махнул рукой, поклонился и под одобрительный гул в сопровождении своих людей удалился за ворота детинца.

Михаил Ярославич и в самом деле вел затянувшуюся беседу с церковными иерархами. Владимирский епископ еще утром возвел его на великокняжеский престол. В душе он, может, был против — ведь, как знал вчерашний московский князь, со Святославом у него сложились неплохие отношения, — но виду епископ не показал. Благословил. Да и что ему оставалось делать: Михаил вот он — тут, а Святослава и след простыл. Раз уж князь, сидя за крепкими стенами, так убоялся племянника, что сбежал, никому ничего не сказав, не предупредив своих верных людей, то вряд ли можно рассчитывать, что сможет он вернуть брошенный престол. Так, наверное, рассуждал епископ, так рассуждали и другие, оставленные Святославом на произвол судьбы и милость узурпатора.

Посетил князя Михаила и киевский митрополит Кирилл, который уже несколько лет жил во Владимире. Пробыл в княжеских палатах недолго, словно хотел лишь посмотреть на человека, посмевшего прогнать с престола родного дядю, получившего ярлык на княжение в самой Орде. Поглядел, удостоверился, что Михаил мало похож на своего брата Александра, которого Кирилл благословил перед отправкой к Батыю и даже вручил запасные Святые Дары, и, недолго поговорив о том, как должно великому князю нести службу, благословил Михаила и отправился восвояси.

Князь Михаил вздохнул с облегчением, выпроводив наконец разговорчивого епископа, который, не чувствуя недовольства слушателя, все никак не мог прервать своих нравоучений. Сначала князь, как и подобает доброму христианину, слушал служителя церкви с должным вниманием и почтением, но вскоре понял, что цель долгого разговора пастыря заключается не в проповеди добра и смирения, которыми следовало бы преисполниться новоявленному великому князю, а прежде всего в выяснении намерений Михаила. Сразу потеряв интерес к беседе, князь откровенно заскучал, стал разглядывать гладкое лицо священнослужителя, его пухлые пальцы, придерживавшие на выпяченном животе большой золотой крест, покрытый голубой эмалью. Епископ не понравился Михаилу, но распрощался он с ним вполне благожелательно, пообещав передать на благие дела, на нужды церкви и ее паствы богатые дары.

Закончив утомительную беседу, князь хотел было, как и собирался, отправиться на площадь, к народу, но, глянув в стрельчатое окно, понял, что уже слишком поздно. Стукнув с досады кулаком по столу, он крикнул Демида, который тут же явился на зов и как мог успокоил князя, без утайки поведав о произошедшем сходе.

День неумолимо клонился к вечеру. Пролетел этот первый день великого князя в одно мгновение.

Столько дел было намечено, но и половины из них не переделано. В сенях с самого утра томились в ожидании разговора с новым великим князем бояре. Когда епископ согласился благословить его на служение, Михаил Ярославич ненадолго пригласил их в просторную горницу, а потом, по настоянию все того же епископа, вынужден был отослать назад. Прогнать бы всех, остаться одному, собраться с мыслями или, в конце концов, отдохнуть — ведь две ночи подряд не смыкал век, — однако Михаил решил, что обижать бояр все-таки не следует.

Расторопный Макар, который, как и хозяин, и большинство людей князя, вторые сутки был на ногах, убрал со стола опустевшую серебряную кружку, смахнул в ладонь крошки от пирога и по знаку Михаила Ярославича распахнул двери, приглашая бояр в горницу.

Многие из тех, кто гуськом входил в просторную горницу, освещенную несколькими ярко горящими в шандалах свечами, бывал здесь не единожды. Некоторые из вошедших служили еще Ярославу Всеволодовичу, и потому лица их были знакомы князю, и он кивал дружески, но многих видел впервые и приглядывался к ним особенно внимательно. К счастью, бояре, словно почувствовав неуместность в данной ситуации длинных речей, коротко, но весьма цветисто высказали свое почтение новому князю, превознося его смелость и ум и пообещав служить ему верой и правдой.

Князь, поблагодарив пришедших за все сказанное, с облегчением распрощался с гостями, которые, чинно раскланиваясь, потянулись к выходу.

Ночь выдалась черной–пречерной. Облака закрыли звезды, а бледный месяц, вчера сверкавший над головами, как кривая татарская сабля, теперь едва был виден за плотной завесой. Князь упал на высокое ложе, застеленное тонкими шелковыми покрывалами, и сразу же погрузился в сон. Когда утром сумрак в его опочивальне стал рассеиваться, Михаил Ярославич открыл глаза, удивленно осмотрелся вокруг и, поняв, что все произошедшее с ним не сон, глубоко вздохнул, положил руки за голову и уставился в нависавший над ложем полог, пытаясь разобраться в своих чувствах.

Все вроде бы вышло так, как он хотел, как задумал, но тем не менее его что‑то беспокоило, не давало в полной мере насладиться своей удачей. Князь прикрыл глаза и, тут же увидев перед собой суровый лик отца, мгновенно понял, что именно это видение мешало безмятежно радоваться своей победе.

Порой Михаил видел отца в своих тревожных снах, иногда даже разговаривал с ним, просил совета, а проснувшись, всегда помнил мельчайшие подробности увиденного в грезах. На этот раз Ярослав Всеволодович предстал не в привычном живом образе, а таким, как его нарисовал живописец в небольшой церкви Спаса, что возвели близ Новгорода на речке Нередице.

Очень давно, когда Михаил был еще ребенком, Ярослав Всеволодович с гордостью показал сыну свое изображение на стене этого небольшого однокупольного храма. С каким‑то незнакомым смущением отвечая на детский вопрос, он объяснил, что нарисованный князь в руках своих держит не игрушку, а маленькую церковь, которую преподносит в дар Христу. Портрет не понравился мальчику: ему показалось, что человек с длинным носом с горбинкой, со сросшимися на переносице бровями и глазами навыкате, сурово смотрящими на него со стены, мало похож на его доброго отца. Об этом ребенок не преминул тут же сказать и услышал в ответ громкий, раскатистый смех. И вот спустя столько лет Михаил как наяву видел перед собой родное лицо. Из‑под шапки, отороченной мехом, смотрели на него спокойные темные глаза, суровое выражение которых теперь было хорошо знакомо. Михаил давно уже знал, что значит этот взгляд.

«Неужто я не прав? Неужто поторопился? — в смятении подумал князь. — Нет, не мог я ошибиться. Сердцем чую, что на моей стороне правда. Но отец‑то почему таким привиделся? — Михаил еще некоторое время лежал, глядя на темный полог, а потом решительно поднялся, сказал слух: — Что ж, видать, так Богу было угодно. Без его помощи не занять мне великого стола».

Подойдя к иконам, князь опустился на колени и, глядя на установленный на полке складень, подаренный матерью, беззвучно зашевелил губами.

20. Последняя битва

До Юрьева–Польского сотня Никиты добралась после полудня. Выехали из Владимира затемно, спешили, гнали лошадей, но опять опоздали. Когда Никита увидел раскрытые ворота, в проеме которых даже не было видно стражников, он сразу все понял: Святослава в городе нет.

Часть сотни кинулась в княжеские палаты, напугав своим грозным видом немногочисленную челядь. Все горницы, светлицы и горенки были пусты. Дружинники заглянули в опочивальню, где царило полное запустение, правда, в божнице перед иконостасом, занимавшим всю стену, мерцали огоньки лампадок. На всякий случай заглянули в повалуши, но и там вместо коробов с добром и обычной домашней рухлядью увидели пересохшие березовые и дубовые веники, покрытые паутиной.

К сотнику, который наблюдал за действиями своих людей, стоя на ступенях Георгиевского собора, вскоре приволокли посадника. Он тут же упал на колени, стал истово креститься и молил пощадить его ради малых детей.

— Там видно будет, пощадим али нет, — зло прикрикнул на него сотник и демонстративно стал вытаскивать меч из ножен.

Посадник громко завыл и опять принялся креститься.

— Говори, куда князь бежал! — гаркнул Никита.

— Христом Богом клянусь! Здоровьем детей своих! Вот те крест! Не знаю, — запричитал посадник и бухнулся лбом в грязный снег. Услышав, как у него над головой лязгнул металл, он снова торопливо запричитал: — Все, все скажу, о чем ведаю. Два дня назад великий князь с сыном своим ненадолго заглядывал, а вчерась, еще не рассвело, они, никому ничего не сказав, кудай‑то поспешили.

— Так куда, говоришь, Святослав поспешил? — опуская меч в ножны, спросил Никита.

— Я знать не знаю куда, — ответил несчастный, перекрестился и, подобострастно уставившись на своего мучителя, объяснил, чуть не плача: — Кабы жена не встала к ребенку и меня не разбудила, я бы даже не увидел, что князь город покидает.

— Спешил, видать, — проговорил Никита, переглянувшись с Тихоном, стоявшим за спиной посадника.

— Это верно. Спешил, — закивал посадник, ощутивший, что отношение к нему переменилось. Он поднял глаза, увидел в вышине высеченные из белого камня лица святых, смотрящих на него с укором, и заговорил увереннее, не скрывая обиды на князя: — Прискакал злой — не подступись, и люди его все смурные. Все молчком, молчком. Дворня, что в палатах его за порядком следит, собиралась столы накрывать, пир по случаю приезда великого князя ладить, а он их, бедолаг, всех из палат выгнал. Ночь переночевал, а утром, аки тать, исчез. Будто бежал от кого.

Один из этих самых «бедолаг», который слышал разговор сопровождавших князя людей, сказал, что они намеривались идти к Переяславлю.

Никита, не мешкая, направил сотню в сторону этого города. Однако опять бешеная скачка ни к чему не привела. Когда сотня на короткое время остановилась, чтобы дать измученным коням отдых, Тихон проехал вперед и, вернувшись назад, с явной злостью заявил, что дает голову на отсечение, но следов конного отряда впереди на дороге нет. Сотник вместе с ним и еще парой таких же знатоков вновь осмотрели запорошенный путь и, к своему огорчению, вынуждены были согласиться с Тихоном.

— Обманул нас Святослав, — только и сказал Никита.

Потупив голову, сообщил сотник Михаилу Ярославичу, что отряду, посланному в Юрьев–Польской, где, как утверждали верные люди, укрылся Святослав Всеволодович, захватить бывшего великого князя не удалось.

«Сильно, видать, испугался стрый, коли в бега подался, — хмуро смотря на сотника, думал Михаил, — гадай теперь, куда он путь держит».

— У Святослава послухи здесь остались. Предупредили князя, что ты за ним своих людей послал. Потому Никита и не застиг его, — поглядев на мрачное лицо Михаила Ярославича, заметил воевода, который был рад, что, несмотря на угрозу снова вызвать неудовольствие молодого правителя, вовремя смог отговорить его самолично отправляться в погоню за противником.

Князь, взглянув на воеводу, подумал, что, не послушайся он его совета, теперь попал бы впросак, оставшись с пустыми руками: «Верно подсказал Тимофеич. Так лишь Никита оплошал, а то бы мне самому попеняли, что упустил стрыя. Да, хорошо, что его послушал».

— Что ж, Никита, хоть и дал ты маху, но винить тебя не буду. Прав Егор Тимофеич: наверняка предупредили Святослава доброхоты. И раз так вышло, будем вестей ждать да вызнавать, куда наш беглец подевался, — сказал князь примирительно.

— А пока суть да дело, не грех победу твою, великий князь, отпраздновать, — проговорил воевода, почувствовав, что настроение князя изменилось в лучшую сторону, — пусть Святослав бегает, места себе ищет. Ты‑то свое нашел. Владимиром овладел.

— И опять прав ты, Егор Тимофеевич, — заулыбался Михаил.

Народу в гриднице набралось с избытком. Давненько такого не было. Пришли даже те, кто уже забыл, когда в последний раз покидал свою усадьбу. Пришли не ради пира, не ради угощений, а затем, чтоб своими глазами посмотреть на храбреца, который на стольный город посмел пойти без большего войска и занять великокняжеский стол. Правда, как напоминали недоброжелатели, был он к тому времени пуст, а окажись Святослав посмелее, не напакости он владимирцам за время своего правления, не обидь вятших и мизинных, ни за что не овладел бы Михаил Ярославич городом, не пировал бы пиры.

Мед и пиво рекой текли за пиршественными столами. Холопы не успевали подносить наполненные до краев братины, заменять опустевшую посуду на тарели и блюда с новыми и новыми яствами, которые наполняли гридницу запахами печеного мяса и ароматами заморских пряностей.

Подобно хмельным напиткам, текли заздравные речи, с которыми, сменяя один другого, выступали бояре. Были эти речи такими же, как собранный бортниками мед, приторно–сладкими. Однако Михаил Ярославич, разомлевший от духоты и выпитого фряжского[62] вина, слушал бояр не слишком внимательно: не был он падок на лесть. Как ни ласкали их речи его слух, но чувствовал князь, что слишком мало искренности в словах, произносимых с горячностью и собачьей преданностью в глазах. Вспомнил он и московские пиры и даже чуть взгрустнул.

Бояре не ограничились здравицами на пиру, потянулись в княжеские палаты, чтоб наедине поговорить с новым правителем, чтоб, если случится, милостью своей не обошел. Первыми устремились на доверительную беседу те вятшие, которых Святослав с собой привел, а теперь бросил, не отстали от них и те, что некогда Ярославу Всеволодовичу клятвы давали, а потом к его брату в услужение пошли. И первые, и вторые божились в искренней преданности новому великому князю, даже обещая, если понадобится, жизнь за него отдать.

Еще в молодости Михаил Ярославич насмотрелся на таких верных слуг, недаром что при отце в последние годы почти неотлучно был, потому встречал всех одинаково строго, на их слова ласковые кивал, но обещать никому ничего не обещал. И чем больше проходило перед ним людей, которые ради собственной выгоды на всякий случай почем зря поливали грязью других претендентов на княжеское внимание, тем тяжелее становилось на душе у князя. Получалось, что и опереться ему не на кого: одни обманщики да льстецы кругом.

— Все! Хватит с меня! — воскликнул он в отчаянии, когда на исходе пятого дня пребывания во Владимире сердобольный Макар сообщил, что, пока князь изволил трапезничать с воеводой, в палаты пожаловали новые просители.

— Что ж так? — усмехнулся воевода. — Неужто не угодили речами своими владимирские вятшие?

— Как муха я в липком меду! — горько улыбнувшись, ответил на это князь.

— Так ты, наверное, не те речи, княже, слушаешь, — сказал Егор Тимофеевич, — не тех привечаешь.

— Поди их разбери, тех или не тех, — устало заметил князь. — Не послушаешь, прогонишь — так они обиду затаят, пакостить будут.

— Неужели думаешь, если всех этих лизоблюдов выслушаешь, то они твоими друзьями сразу станут? — удивился воевода. — Они какими были, такими и останутся. Им все одно, кому служить, лишь бы при власти быть.

— Я это все и без тебя, Егор Тимофеич, давно знаю. Но ведомо и тебе, что у меня своих людей мало, а опереться на кого‑то надо. Других‑то нет… — развел он руками.

— А про тех, кого Святослав обидел, кого в поруб хотел упрятать, ты забыл? — удивленно поднял брови собеседник.

— Думал о них, но ведь они ко мне не спешат. Чураются, видать.

— А ты пригласи. Не хочешь сам, так через своих людей доверенных. Пусть скажут, что, мол, надобны тебе слуги честные, кто Святославу не кланялся. Дескать, ищешь ты себе верных помощников. Может, тогда и откликнутся. Видал я на пиру бояр, что у отца твоего в почете были, возможно, и они собирались тебе свое слово сказать, да посовестились, видать, а скорее всего не захотели к той бочке меда, из которой тебя потчевали, свою ложку дегтя добавлять.

— Ладное, Тимофеич, говоришь, — согласился князь. — Я и сам еще в Москве об этом думал, а тут закрутил меня этот хоровод, никак не вырваться.

Наконец, кажется, все, кто хотел побывать у князя, осуществили свое желание: с князем поговорили, ему о злодеяниях недругов поведали, а заодно и о своих заслугах напомнили.

К тому времени, когда вятшие с чувством исполненного долга расписывали своим близким, с каким почетом принимал их этот «мальчишка», к князю тонким ручейком потекли те, кто не считал нужным выпячиваться и унижаться перед человеком, силой захватившим власть. Направились они к княжеским палатам только из уважения к Ярославу Всеволодовичу, за чью безвременную гибель, как утверждал Михаил, он хотел отомстить. Говорили, что он сразу, лишь только оказался в городе, в сопровождении гридей, освещавших ему дорогу факелами, поспешил в Успенский собор, склонился у надгробия своего отца.

Отец с той поры, как Михаил по своей воле примерил на себя великокняжеские одежды, и в самом деле стал для сына князем великим. Только оказавшись во главе огромного княжества, Михаил понял, насколько тяжелую ношу взвалил на свои плечи. Слушая бояр, выступавших перед ним на советах, он неожиданно ловил себя на том, что его мысли витают где‑то далеко отсюда. Он принимался вновь прислушиваться к говорящему, но вскоре опять начинал думать о чем‑то своем.

Воевода, присутствовавший на советах, иногда с горечью видел какой‑то безучастный взгляд князя: достигнув своей цели, Михаил быстро начал терять к делу интерес. Так бывало и прежде, но на этот раз дела были совсем иного свойства, требовали от князя внутренней собранности и решимости. Подчас надо было быстро найти выход из запутанной ситуации, а Михаил медлил, откладывал решение «до лучших времен». Не прошло и пары недель, а бояре, которые сначала с готовностью принимали участие в советах, теперь с недоумением повторяли эту его фразу, а кое‑кто даже начал втихаря насмехаться над «лучшими временами», говоря, что опять во Владимире наступили времена не из лучших.

До Егора Тимофеевича доходили слухи об этих разговорах, которые пока еще велись тайно, но, вполне возможно, уже скоро могли выйти наружу. Воевода неоднократно пытался завести об этом беседу с князем, но тот всякий раз отшучивался или, сославшись на нездоровье, удалялся в свои покои, оставив старого друга ни с чем.

Михаил и сам понимал, что навалившиеся проблемы готовы задавить его. По большей части просто не знал, каким образом решить их. Мучительно вспоминал он, как действовал или как мог бы действовать отец, думал, что сделал бы Александр, и только тогда, когда находил случай, схожий со своим, со спокойным сердцем отдавал приказания. Так ему удалось удачно разрешить несколько затянувшихся споров между боярами, один из которых касался двух богачей, именитых бояр, не поделивших наследство своего очень дальнего обедневшего родственника. Михаил рассудил просто: передал оставшиеся богатства на нужды монастыря, возродившегося на месте разрушенного татарами. Однако другие дела были гораздо сложнее.

Уже в первую ночь, когда Михаил наконец добрался до детинца и, обозрев с высоты лежащий перед ним город, отправился в великокняжеские палаты, выяснилось, что вместе со Святославом исчезла и его казна. По–другому и быть не могло. Разве кто оставил бы накопленное своему врагу? Сколько серебра и злата хранилось в тайной горнице, спрятавшейся за княжескими покоями, никто толком и сказать не пытался. «Много», — говорили все, кто мог хоть что‑то знать о пропавших богатствах.

Самое же неприятное выяснилось чуть позднее, когда в город вернулся отряд, собиравший выход для хана и дань для князя, и стало ясно, что собранное ранее тоже пропало. От такого известия князь не мог прийти в себя несколько дней.

Когда Михаил' Ярославич наконец оправился от потрясения, из Нижнего прискакал гонец, сообщивший, что за Волгой, недалеко от города, видели передовой отряд татар. По приказу князя кинулись собирать ратников, и, пока их оповещали, до Владимира добрался еще один гонец, известие которого привело князя в легкое замешательство. Оказалось, что в Нижнем не разобрались и, приняв кучку бродней за татар, поспешили оповестить великого князя. Хотели предупредить его о грозящей беде и получить подмогу. «У страха глаза велики», — только и смог сказать Михаил Ярославич и на радости закатил пир.

На пиру, где владимирские бояре и собравшиеся по зову князя бывалые воины как могли потешались над оплошавшими нижегородцами, радуясь в душе, что беда миновала, великий князь, насмеявшись вволю, все‑таки заметил, что иногда уж лучше переусердствовать, чем прозевать приход врага, и захмелевшие гости с ним полностью согласились.

Со всеми наравне поднимавший свой тяжелый кубок за стольный град, за себя, за Великое Владимирское княжество, за родную землю и витязей, ее оборонявших, и еще за что‑то, Михаил под конец загрустил. Повернувшись к воеводе, который сидел от него по правую руку, князь мрачно прошептал:

— Плохо мне тут, Тимофеич!

Воевода кивнул, посмотрел на Макара, который, как всегда, в нужный момент оказался рядом. Оба они поняли, о чем проговорился князь.

Кажется, никто из пирующих не заметил, как великий князь покинул гридницу. Одни дремали, уронив голову на стол или отвалившись к стене, а другие оживленно разговаривали с такими же речистыми и давно уже ничего не понимающими собеседниками. Пир удался на славу.

В полдень воевода отправился в княжеские хоромы с твердым намерением поговорить с Михаилом Ярославичем, чем бы этот разговор для него ни обернулся.

Князь сидел за столом, откинув голову на высокую резную спинку кресла, и хмуро посмотрел на вошедшего.

— С чем пожаловал, Егор Тимофеич? — спросил он хриплым голосом.

— Да вот с гонцом известие намедни от московского посадника получил, поклон он тебе, князь, передает, — ответил воевода, пытаясь говорить бодро.

— Вот как! А что ж сразу не пришел? — оживился князь, но вдруг изменил тон, поскучнел и вяло поинтересовался: — Там‑то хоть все ладно?

— Бог миловал, — ответил воевода и заговорил быстро, по каким‑то едва заметным признакам поняв, что разговор, так и не начавшись, сейчас может закончиться: — Василько тебе тоже поклон шлет и от супруги своей молодой велел кланяться. Сетует, что ты его с собой не взял.

Князь слушал, не перебивал и, похоже, раздумал прощаться с воеводой.

— Правда, и там у него, окромя твоих поручений, других забот теперь полон рот. Вот пристройку к своим палатам затеял поставить. Хозяйствует, — усмехнулся рассказчик и пояснил: — Семья его прибавления ждет. Вера‑то тяжелая. Василь Алексич‑то этому рад-радешенек. Тебя в крестные хочет звать. Ты как? Не против? Что передать‑то?

— Передай… — запнулся князь, в глазах которого засветилась живая искорка, — передай, что рад буду внука его крестить.

Воспоминания о казавшейся теперь такой красивой и уютной Москве, о веселой шумной свадьбе Василька, на которой гуляла вся княжеская дружина, о людях, которые теперь представлялись какими‑то особенно добросердечными и открытыми, о недавнем беззаботном житье–бытье, — все эти воспоминания теплом наполнили княжеское сердце. Он уселся поудобнее, приготовившись слушать воеводу. Однако тот сообщил уже все, о чем написал его московский друг, и поэтому принялся пересказывать то, что узнал из беседы с гонцом, передавшим грамоту посадника.

— Сказывают, княже, что охота там нынче очень хороша. Зверя много. На торг больше прежнего народу понаехало. Давно ли там были, а вот, видишь, почитай, целый новый ряд образовался.

— Где ж там он втиснулся? И так уж от лавок тесно было, — в недоумении спросил князь, — надо ж, какие дела!

— Нашли, видно, пядь земли, или другие потеснились… — начал воевода.

— Вот уж сказал! — рассмеялся Михаил. — Разве таких ушлых потеснит кто? Они за место на торге горло перегрызут. А тут столько соперников сразу! Так ведь весь прибыток свой упустить можно, — говорил князь сквозь смех и, отсмеявшись, смахнув выступившие на глазах слезы, сказал: — Что‑то не верится.

— Будет желание, проверишь, когда все здесь уляжется, сам Москву навестишь, — ответил воевода и осмелился поинтересоваться: — Ты меня, княже, выспрашиваешь, как будто сам из удела вестей не получал. Ведь и тебе посадник отписал.

— Мне теперь больше о нуждах сообщают, а тебе, вишь, — о своем житье–бытье. Вон Василько в своей грамоте ни словом ни о жене, ни о строительстве не обмолвился.

— А Марья… — сказал воевода и осекся.

Князь замкнулся, но потом, вздохнув, сказал:

— Просит, чтоб я ее сюда забрал.

— И что ж ты надумал?

— Я бы и рад, только тяжелая она, как в путь такой отправляться. — Он вздохнул, отпил из серебряной чаши клюквенного кваса и опять вздохнул. — Не решу, как мне с ней быть. Здесь все постыло.

— Что ж, сам ты такую долю выбрал. Погоди, пообвыкнешь. Наладится все. А с Марьей тебе решать, только помни, что она твое дитя носит.

— Не поверишь, Егор Тимофеевич, как душа по ней истосковалась. Думал — уеду, позабуду, ан не вышло! Дня не прошло, чтоб не вспомнил. Бросил бы все, лишь бы повидать.

— Тебе нынче такое не пристало делать. Великое княжество ты не для того брал, чтоб ради зазнобы бросать. Тебе, князь, Владимир ни на день пока оставлять нельзя. А раз так у тебя душа болит, пошли Васильку наказ, чтоб, пока время рожать Марии не подоспело, отправил бы он ее под надежным присмотром в стольный град.

— А ведь, пожалуй, Тимофеич, ты прав! — воскликнул князь.

Под вечер на двор въехал небольшой поезд из трех саней, сопровождаемый дюжиной крепких, хорошо вооруженных молодцов. Привезли они княжескую зазнобу, закутанную по самые глаза в медвежью шкуру. На вторых санях жались друг к другу две девушки, прислуживавшие ей в Москве. На третьих санях громоздились пожитки, а рядом с возницей восседала румяная от мороза Агафья. Михаилу доложили о приезде Марии, и он едва не кинулся на крыльцо, чтоб обнять и расцеловать свою ненаглядную, но сдержался и, как подобает умудренному годами мужу, стал дожидаться, когда ее приведут к нему в горницу.

Мария вошла, розовощекая и озябшая, принесла с собой морозную свежесть и в нерешительности остановилась у двери. Она беспомощно оглядывалась по сторонам, ища знакомое лицо, щурила глаза, привыкшие к дневному свету. А князь, застыв у стены, не в силах сдвинуться или сказать хотя бы слово, молча глядел, как Мария скинула с головы толстый платок, поправила сколотый под подбородком белый шелковый убрус. Вновь оглядевшись, она заметила князя и, ничего не говоря, кинулась к нему. Сдерживая рыдания, уткнулась в его грудь, а он, тяжело дыша, обнял ее за плечи, осторожно прижал к себе, а потом погладил по голове, с которой сразу же соскользнул шелковый платок. Михаил привык, что Мария перевязывает свои темные, пахнущие травами волосы яркой лентой, а ее чело всегда украшает небольшой расшитый мелким жемчугом венец, но тут под платком оказался бархатный повойник, туго стянутый на затылке. Князь несколько мгновений в недоумении смотрел на эту принадлежность замужних женщин, а затем решительно сорвал бабий наряд — тяжелая коса, перевитая алой тесьмой, упала на спину Марии. Отбросив со лба непослушную черную прядь, он стал поспешно целовать ее лицо.

С тех пор Мария обосновалась в небольшом теремке, соединенном крытым переходом с великокняжескими хоромами. В теремке у нее была большая светелка с примыкавшей к ней изложницей, а для прислуги, которая теперь на всякий случай должна была всегда находиться рядом с беременной, предназначалась маленькая каморка. Но на все эти удобства Мария, озабоченная своим состоянием, кажется, не обращала внимания. Прежде всего для нее было важно то, что она рядом со своим возлюбленным и видит его ежедневно.

В Михаиле Ярославиче с приездом Марии что‑то изменилось. Воеводе казалось, что он стал спокойнее и по–житейски мудрее. Быть может, мысль, что вскоре он станет отцом, придала князю уверенности в себе, а возможно, причина была в чем‑то ином. Хотя бы в том, что прошло больше двух месяцев, как князь с наскока захватил владимирский стол и уже успел немного освоиться. В присутствии именитых бояр, придирчиво относящихся ко всему, что бы ни делал сын Ярослава Всеволодовича, заслугами перед которым они не переставали кичиться, Михаил уже не чувствовал себя так скованно, как в первые недели. Он даже поглядывал на них свысока и, нисколько не смущаясь, выслушав их мнение, заставлял поступать так, как считал нужным.

Произошедшие перемены не радовали бояр, которые решили, что смогут без труда обуздать этого «выскочку» и он будет делать все по их указке. Разочарованные, они все чаще вспоминали о Святославе, который, как утверждали знающие люди, подался к литовскому князю Миндовгу.

У этой версии нашлось немало противников, полагавших, что вряд ли русский православный князь захочет иметь дело с человеком, чей отец, до поры никому неизвестный литвин с трудно произносимым именем Рынгольт, собрал свое княжество из кусков земли, захваченных у соседей — полоцких, туровских и смоленских князей. Правда, Рынгольт своими победами так разобидел Ливонский орден, что папа римский объявил против него крестовый поход, а вот сыну, который обосновался в Новгородке, что в Черной Руси, откуда жадно посматривал на соседние земли, Орден оказывает поддержку.

Некоторые владимирские вятшие решили, что сбежавший князь мог найти приют в Муромском княжестве у родных своей жены. Однако им напоминали, что ему вряд ли там кто‑то мог прийти на помощь. Ведь тесть Святослава, муромский князь Давыд Юрьевич, покинул бренный мир без малого два десятка лет назад в один день со своей горячо любимой супругой Евфросиньей. Об их любви в народе складывали сказы, а вот Дочь явно не была счастлива в замужестве, не зря же, едва похоронив родителей, постриглась в монахини. Не остановил ее от такого шага даже малолетний сын, который вырос без материнской ласки под приглядом Святослава.

Только немногие из владимирцев утверждали, что, по их мнению, Святослав кинулся за помощью в Орду. Верилось в такое с трудом. Услышав об этом, кое‑кто даже кидался с кулаками на человека, посмевшего допустить мысль, что. православный князь мог обратиться за поддержкой к поганым, к нехристям.

Воевода относился именно к этим немногим и без особого труда смог убедить князя в своей правоте.

— Ты уверен, что стрый приложил руку к гибели твоего отца, чтоб занять великий стол, но ведь Святослав получил ярлык на княжение у хана, — рассуждал Егор Тимофеевич, — значит, не на Русской земле он будет искать союзников против тебя, а именно в Орде. И, как я мыслю, непременно найдет.

— Ну и что с того? — недовольно спросил Михаил Ярославич. — Тумены ордынские далеко.

— Забыл разве, как они быстро по нашей земле бежали? — возразил воевода.

а как же быть с тем, что ты раньше говорил? Дескать, ханы в наши дела не вмешиваются? — с издевкой поинтересовался Михаил.

— Так оно и было. А теперь не знаю, как поступят, — почесал затылок воевода, — кто скажет, что им в голову взбредет. Захотят, жалобщика живота лишат, а захотят, обидчика к себе призовут, чтоб наказать за своеволие.

— Может, ты, Егор Тимофеич, и прав, но только, думаю, что не захочет хан слабому помогать. У них там, в Орде, сила в чести. Соседи наши пострашнее, но и им — до себя. Скажи на милость, кто решится выступить против великого князя? Молчишь? А я тебе отвечу: никто! — с деланным равнодушием проговорил князь, закончив на этом тяжелый разговор.

Вероятно, Михаилу Ярославичу слишком просто удалось занять Владимир, и поэтому ему совсем не хотелось верить, что его поступок может привести к каким‑то неприятным последствиям, и уж тем более в то, что Орда пошлет на него свои тумены. Такое только в страшном сне могло привидеться. Зачем думать об этом, когда можно просто наслаждаться жизнью и своей властью.

В разговорах великий князь теперь почти не вспоминал о братьях, которым давно было бы пора вернуться в родные края. Он боялся себе признаться в том, что его стала смущать слава Александра, не померкшая за время долгого отсутствия. Михаилу Ярославичу иногда вдруг казалось, что окружающие относятся к нему с почтением лишь потому, что он брат знаменитого князя Невского, а сами ждут не дождутся, когда тот возвратится из Орды, восстановит наконец порядок во Владимирском княжестве и накажет младшего брата за самоуправство. Не смогли отвратить князя Михаила от этих мыслей ни здравицы в его честь, возглашаемые на пирах, ни похвала его уму и храбрости из уст льстивых бояр.

Однако среди всех невеселых дум была одна, которая в последнее время беспокоила его все сильнее и особенно остро тогда, когда он видел Марию.

Московская красавица хоть и располнела, но не потеряла своей привлекательности, и лицо ее было все таким же белым и чистым. Лишь в глазах–омутах не осталось прежнего беспокойства, а были в них какое‑то нездешнее умиротворение, отрешенность от земных забот и всеохватная любовь. Князь смотрел в глаза Марии с незнакомым трепетом, ощущая страх за будущее доверившейся ему женщины и их еще не рожденного ребенка.

«Люди утверждают, что от греховного корня и плод зол бывает, — думал князь, глядя на свою голубку, — но можно ли говорить так о младенце, зачатом в любви?» Вдобавок к одолевавшим его сомнениям походя брошенная воеводой фраза заставила призадуматься и о своей судьбе.

Всего и обронил‑то Егор Тимофеевич, мол, не постигла б тебя участь тестя Святославова, а мысли уж завертелись. Михаил Ярославич знал из рассказов, что князь Давыд немало натерпелся из‑за своей любви к простолюдинке, дочери бортника, даже престол муромский вынужден был оставить. Бояре заставляли князя ради стола отказаться от жены, дескать, ее низкое происхождение знатным муромским боярыням глаза колет, а он все‑таки выбрал Евфросинию. Никак не мог решить Михаил, как поступил бы он, случись с ним подобное. Давыду повезло, ведь не начнись в княжестве усобица, не позвали бы его бояре вернуться на муромский стол.

Михаил хорошо знал: на владимирский стол охотников найдется немало, утратишь его — не вернешь. К тому же не в княжестве теперь решают, кто станет его властителем, а в Орде. Поэтому он решил, что не будет обращать внимания на косые взгляды и намеки, а их было немало. Некоторые особо отважные бояре даже зазывали князя в гости, ненароком сообщая о своих дочерях красавицах, о богатом приданом. Михаил при этом вспоминал поучения Даниила, прозванного Заточником, который называл блудом во блуде, ежели кто возьмет жену злую ради прибытка и богатств тестя, и по гостям не ходил, предпочитая пировать в своей великокняжеской гриднице или отправляться на охоту. Однако оставлять Владимир ему удавалось не часто.

В один из погожих дней затянувшейся зимы князь с дюжиной гридей выехал за пределы города, намериваясь хоть на время стряхнуть груз власти и поохотиться, пока весна не вступила в свои права и не началась распутица.

Очень скоро неторопливо двигавшийся княжеский отряд нагнал посланный ему вдогонку гонец. Он принес плохую весть: на западе княжества орудует литва. Отряд поспешил в обратный путь, хотя многие, вспомнив слух о «набеге» татар, отнеслись к известию не слишком серьезно.

К возвращению князя некое подобие войска собрать удалось, но оказалось оно совсем не таким многочисленным, как того хотелось. Рязанцы давно ушли восвояси, ратники, служившие Святославу, почти все разошлись–разъехались по домам, даже не все из тех, кто вернулся с князем из Москвы, успели собраться.

Михаил с явным унынием осмотрел сильно поредевший строй. Приказав воеводе набрать еще хотя бы сотни три–четыре и не став слушать его уговоров подождать, когда полки пополнятся новобранцами, решил, не мешкая, идти на противника.

— Чего я, по–твоему, должен ждать, когда литвины к Владимиру подойдут? Сколько весей они должны пожечь, чтоб великий князь земли свои защищать кинулся? А, скажи‑ка, Егор Тимофеевич? — Михаил смотрел на воеводу укоризненно и с какой‑то жалостью.

— Войско, собранное наспех, выдержит ли напор противника? — спросил воевода, который, уловив в голосе князя эту жалость молодого к неразумному старику, сразу почувствовал и груз лет, и свою ненужность.

— О ком это ты? О литве? Да разве ж достойный это противник? — усмехнулся князь. — Али запамятовал, сколько их воинов в нашей земле могилу себе нашли, сколько их голов наши мечи посекли?

Хотел было сказать воевода, что помнит и об этом, и о том, что сам князь Михаил в этих сечах ни разу во главе войска не стоял, а все те, кому довелось скрестить мечи с литвинами, говорили и об их мужестве и недюжинной силе. Однако он промолчал и с немым укором слушал хвастливую речь князя.

— Пусть мое войско не велико, но и литва на наши земли полками не ходит. Все больше отрядами малыми. Напакостят они, веси пожгут, добром и полоном разживутся и — быстрей к дому. Что ж, прикажешь мне против них полки, как против татарских туменов сбирать? Так меня на смех поднимут! — выговаривал Михаил, посмеиваясь.

Воеводе оставалось лишь радоваться тому, что эту отповедь никто, кроме Макара, не слышит.

Высказанные воеводой сомнения повторил и рассудительный Демид, но князь в отместку за это оставил его в городе, якобы в помощь Егору Тимофеевичу. Правда, сотник догадался, что своими словами просто не угодил властителю.

Подтвердив свой приказ, ранним утром князь вывел разношерстное войско из Владимира. Впереди шли конные сотни, за ними нестройными рядами тянулись пешцы, за которыми по растоптанной дороге, на глазах превращавшейся в труднопроходимую снежную кашу, двигался спешно собранный обоз.

«Победителем из города князь вышел, а вот кем воротится?» — думал воевода, глядя с надвратной вежи на таявшую вдали колонну.

Победа, только победа, как никогда, нужна была сейчас князю. Он знал, что должен стать для владимирцев не нахрапистым захватчиком, а отважным защитником рубежей Владимирского княжества. Небольшая победа над ватагой Кузьки сделала его героем в глазах жителей Москвы и окрестных весей. Именно там, в главном городе удела, говоря о нем, стали прибавлять к его имени «Хоробрый», что очень льстило самолюбию князя. Во Владимире его тоже так называли, но чаще именовали — он сам слышал — «Хоробритом», вкладывая в это слово какой‑то уничижительный, обидный смысл.

«Только победа», — сказал он себе сразу, едва услышал о набеге и, будучи в ней уверен, не захотел внимать ничьим советам.

Лишь отъехав от города на несколько верст, Михаил понял, что он встал во главе людей, которых не знает, и ведет в сечу воинов, не проверенных в бою. Лишь малую часть его войска составляли те, с кем он сражался бок о бок и на кого мог положиться в трудный миг. Чем дальше продвигалось войско, непозволительно медленно идущее навстречу противнику и почти на версту растянувшееся по дороге, тем яснее понимал князь, что совершил непростительную для полководца ошибку. Оставалось надеяться на удачу и на то, что воевода сможет быстро собрать пополнение и догнать основное войско.

Утром, когда ратники с неохотой вставали в строй после очередной ночевки, на которую устроились в небольшой деревушке, окружив ее со всех сторон, заполнив до отказа все избы и дворы и близлежащую рощицу, к князю подвели еще одного гонца. Весть, которую он принес, была неутешительной. Оказалось, что противник совсем рядом — уже переправился через Протву и движется в сторону Москвы. Насколько велики силы литвы, гонец сказать с точностью не мог, твердил лишь: «Нагрянуло немало».

Сердце у князя гулко забилось в груди, он несколько мгновений смотрел на еле державшегося на ногах гонца, а потом дал приказ собрать всех сотников на совет.

Совещались недолго. Высокий, конопатый Клим и крепкий с виду русобородый Протасий, по прозвищу Боброк, уверяли князя, что они не только смогут остановить литву, но и погонят прочь. Никита, необычно серьезный, лишь покачал головой, услышав смелые речи владимирских сотников. Его поддержал другой владимирец, сероглазый крепыш, лоб которого украшала белая полоса старого шрама.

— Рано вы чой‑то погнали, — недовольно прохрипел Панфил, прозванный за низкий, словно простуженный, голос Хрипуном, — для начала остановите, а уж там видно будет, кто кого.

В конце концов решили выслать конные сотни вперед, чтобы встали на пути у противника и приняли на себя удар. К тому времени к месту сечи должны были подтянуться пешцы, а может быть, свершиться чудо и подоспеет подмога из Владимира. Вот тогда, навалившись всей силой, вместе они и погонят литву со своей земли.

Скача по дороге, петлявшей по лесу, князь уже представлял, как въезжает во Владимир, где его приветствуют восторженные жители, потом решил, что сначала навестит Москву, где наверняка примут его гораздо горячее. Виделись уже Михаилу молодые лица Василька и его супруги, лукавый прищур оборотистого Мефодия Демидыча, полные слез глаза Федора, который мечтал служить князю, хотел уйти с ним в поход, но по возрасту не годился даже в отроки. Въяве встали и краснолицый великан Кукша, и чем‑то похожий на волхва Самоха.

Из мира грез князя возвратил громкий голос, раздавшийся рядом:

— Смотри‑ка! Дым!

Князь поднял глаза: по яркому голубому небу медленно плыли серые облака, а вдали над верхушками сосен к нему поднимались огромные темные клубы. Показалось, что ветерок донес запах гари.

Навстречу мчался кто‑то из дозорного отряда, высланного вперед.

— Наши… там… сеча… на литву… напоролись, — отрывисто выдыхал всадник, когда его конь с ходу врезался в скакавших впереди гридей, которые охраняли князя, не пожелавшего занять более безопасное место, где‑нибудь в середине колонны.

— Вперед! — крикнул Михаил Ярославич срывающимся голосом.

Еще даже не услышав приказа и не успев перестроиться, конные сотни ринулись с места в карьер, спеша прийти на помощь своим товарищам. В мановение ока вымахали на опушку, где среди догорающих изб остатки дозорного отряда бились не на жизнь, а на смерть с окружившими их литвинами. Не подоспей вовремя свои — все бы полегли.

Увидев вылетевших из леса всадников, литвины, продолжая теперь отбиваться от противника, превосходящего их в силе, начали отступать и вскоре, показав спины, ринулись в сторону реки, куда раньше ушли груженные добычей возы.

Люди Михаила с гиканьем преследовали врага и, настигая, безжалостно рубили, памятуя о том, что литвины обычно предпочитали в плен русских воинов не брать.

Увлекшись преследованием, сотни, кажется, забыли обо всем на свете, радуясь легкой победе, однако, когда достигли берега Протвы, столкнулись с неприятной неожиданностью. Преследуемые скатились вниз, к посеревшему на солнце льду, у которого копошились возницы, готовясь к переправе. Княжеские ратники кинулись вниз за близкой добычей и тут только обратили внимание на темнеющие на другом берегу сотни противника.

Вооруженные люди сначала с каким‑то хладнокровным любопытством наблюдали за бойней, но потом, вероятно, им был отдан приказ, и часть из них очень быстро пересекла ледяное пространство, с ходу вступила в бой. Получив свежее подкрепление, недобитые литвины принялись размахивать мечами с удвоенной силой, выкашивая наседавших на них княжеских ратников. Возницы тем временем, будто вокруг не свистели стрелы и не падали под ноги сраженные воины, спокойно делали свое дело, и вскоре почти все сани переправились на другую сторону.

Все княжеские конные сотни уже оказались втянуты в кровавую сечу, сам Михаил орудовал своим обоюдоострым мечом, из последних сил отбиваясь, словно от надоедливой мошкары, от двух беловолосых воинов. Не приди на помощь Прокша, вовремя заслонивший князя своей могучей грудью, неизвестно, чем бы закончилась эта схватка. Совместными усилиями они расправились с беловолосыми. Облизнув пересохшие губы, Михаил крикнул Прокше незнакомым голосом: «Надо их гнать назад!» Великан понял князя, развернул коня и, словно косой, размахивая огромным мечом, который специально для него в Москве выковал Кукша, стал двигаться к берегу, прокладывая дорогу для остальных и крича громовым голосом: «Гнать! Гнать! Гнать их назад!»

Княжеские сотни оживились, и под их напором литвины стали отступать. Вскоре битва продолжалась уже на противоположном берегу.

Только ночью, растянувшись в шатре на огромной медвежьей шкуре, расстеленной на лапнике, Михаил, понемногу отходя от лихорадочного возбуждения боя, ощущая тяжесть, разлитую по всему телу, осознал, что был на волосок от смерти.

Окажись лед недостаточно крепким, князь со своими ратниками вполне мог бы очутиться на речном дне. Во время сечи он все‑таки обратил внимание на то, что литвины неожиданно стали быстро отступать, и тогда отнес это бегство на свой счет, объяснив силой владимирцев. Теперь же князь понял, что противник, памятуя о сокрушительной победе Александра над рыцарями, просто–напросто во избежание несчастья предпочел побыстрее миновать опасное место. С изрядно поредевшей после боя на берегу сотней Никиты Михаил перемахнул реку в одно мгновение. Гриди старались не отставать от него, но чем дольше шел бой, тем меньше их становилось. Сотня ринулась на врага, проскочила мимо готовившихся к очередному выстрелу лучников, смяв их, сцепилась с верховыми. Конечно, великому князю следовало бы поберечься и ждать, чем закончится сеча, в каком‑нибудь безопасном отдалении, но Михаил никогда — ни раньше, ни теперь — не мог оставаться безучастным зрителем.

Радуясь, что самое страшное позади, Михаил Ярославич перебирал врезавшиеся в память мгновения страшной сечи, в которой полегла едва ли не треть его войска. Погибли многие из тех, с кем он ушел из Владимира в Москву. Никита был сильно ранен, и его, беспамятного, еле дотащили до обоза. Сотни Клима и Боброка дрались неплохо и кинулись преследовать врага, гнали его долго, но в конце концов упустили. Несмотря на то, что какой‑то части литвинов удалось скрыться, воспользовавшись быстро сгустившимися сумерками, князь и все его окружение ощущали себя победителями. Во Владимир умчался гонец с радостной вестью. А через некоторое время в ту сторону потянулись возы с ранеными.

Княжеские ратники расположились на отдых чуть поодаль от Протвы, дремлющей под истоптанным сотнями ног, грязным от крови льдом, на котором чернели недвижные тела. Усталые воины разожгли костры, грелись, готовили еду, стараясь не глядеть на оставленный берег, где копошились, собирая убитых, пешцы, которые догнали своих, лишь когда сеча уже затихла.

Кое–кого из ратников, разомлевших от тепла, сразу сморил сон, другие, достав запасы съестного, возбужденно обсуждали сражение. Сотники собрались у костра, разведенного у княжеского шатра, и тоже говорили о сече.

Сотня Клима, не впутываясь в завязавшуюся на берегу битву, пустилась за отходящими отрядами противника, и теперь он во всех подробностях возбужденно рассказывал князю, как бежали литвины, как старались скрыться в лесу и уходили с дороги в чащу. Михаил молча слушал рассказ, с благосклонной улыбкой глядя на воина, опьяненного одержанной победой. Панфил, сотня которого сцепилась в жестокой схватке с несколькими десятками отчаянных храбрецов, а сам он получил от громилы–литвина страшный удар в плечо булавой, слушал рассказчика без восторга и, когда тот кончил говорить, спросил:

— А сам‑то в лес чего не сунулся? Побоялся, что ли?

— А чего я там не видал, — ответил резко Клим.

— Дубина! Неужто не понимаешь, что дело, всеми нами начатое, вы не довершили.

— Почему ж это не довершили? — вступился за друга Протасий, раздраженно сжимая кулаки. — Гнали литву далече. По–твоему, выходит, надо было до Смоленска их провожать?

— Я такого не говорил, — прохрипел Панфил, — но, думаю, по лесу следовало их поискать да побить. А так утекли они, как вода меж пальцев. Скажешь ли, где и когда они соберутся?

— Чего тут говорить, — со злостью в голосе ответил Клим, оскорбленный словами и тоном старшего по возрасту сотника, которому он не мог при князе отплатить тем же, — в свои земли ушли. От нас отпор получили и теперь не скоро сунутся.

— Поглядим, сильно ли мы их напугали, — ответил Хрипун и стал поудобнее устраиваться на валежнике, демонстративно готовясь ко сну. Про себя он удивлялся тому, что князь не поддержал его и не высказал своего мнения. Панфил отказывался верить в то, что князь не понимает, как опасен недобитый враг.

На странные звуки, доносившиеся из глубины леса, стража, выставленная для охраны отдыхавшего после сражения войска, обратила внимание слишком поздно. За разговорами пригревшиеся у костров люди не расслышали хруста ломающихся веток, не насторожились от громкого фырканья занервничавших отчего‑то лошадей, а когда кто‑то решил отойти за деревья по нужде и заодно проверить, не подобрался ли зверь к коновязи, было уже поздно.

Раздавшийся в предрассветной тишине, нарушаемой богатырским храпом, сдавленный крик прозвучал, кажется, громче боевого рога, звуки которого наполнили морозный воздух мгновением позже. Лишь немногие из княжеского войска успели схватить оружие и добежать до коновязи.

Михаил Ярославич, проснувшись затемно, лежал с закрытыми глазами и думал об отце, о братьях, о Марии. Все вроде бы до сего дня в его жизни складывалось неплохо, и нынешняя победа еще более упрочила его положение. Однако беспокойство, которым наполнялась душа князя каждую весну, снова подкралось к нему, заставив вспоминать страшные испытания, выпавшие на его долю в отроческие годы.

Неожиданно смутная тревога охватила Михаила. Он приподнялся на локте, замер на миг, весь обратившись в слух, но ничего подозрительного не услышал. Мгновение–другое он медлил, не зная, как поступить, а потом решительно протянул руку к лежащей рядом кольчужной рубахе и, облачившись в доспехи, откинул полог походного шатра…

Протяжный звук рога слился со страшными звериными криками, которые исторгали умирающие княжеские ратники, пытавшиеся голыми руками прикрыть себя от секущих ударов мечей, от тяжелых палиц, с отвратительным хрустом разбивавших не защищенные шеломами головы. Многие воины так и не проснулись в то страшное утро. Однако было немало и тех, кто смог быстро прийти в себя после неожиданного нападения литовских полков, вступил в бой и до последнего вздоха боролся за свою жизнь.

Князь успел оседлать чью‑то лошадь, в испуге метавшуюся между обезумевших от беспомощности людей. Решимость седока будто бы передалась бедному животному, и лошадь безропотно повиновалась князю. Все его мысли теперь были о том, как уцелеть самому и вывести оставшихся в живых людей из этого пекла.

Загородив щитом грудь, Михаил размахивал мечом направо и налево, отбиваясь от наседавших литвинов. В кратких промежутках между ударами он пытался разглядеть хоть кого‑нибудь из своих за врагами, которые успели заполнить весь лагерь и уже выплеснулись на берег Протвы, откуда слышался перезвон мечей. На мгновение он увидел совсем рядом окровавленную макушку Прокши. Стащив с коня какого‑то литвина, тот пытался взгромоздиться на его место, но конь, как назло, не давался чужаку. Мельком заметив копье, направленное в могучую спину великана, князь открыл рот, чтоб крикнуть, предупредить, но копье, которое держал такой Же могучий, как Прокша, литвин, пробив кольчугу, уже воткнулось в тело владимирца. Князь распахнутым ртом вобрал в себя воздух и что есть силы рубанул по плечу наседавшего справа рыжеволосого молодца, который, взмахнув руками, тут же повалился на лошадиный круп.

Михаил Ярославич с тоской посмотрел в сторону, откуда доносились звуки, свидетельствующие о том, что княжеское войско пока не все побито и там, на берегу, еще продолжается сеча. В самом лагере с каждым мигом звон мечей становился все отчетливей, и, кажется, уже можно было посчитать удары, которыми обмениваются противники.

«Пройдет немного времени, и все здесь затихнет», — подумал князь отстраненно и в тот же миг услышал знакомый голос. Потап, которого отец с явной неохотой отпустил в поход, успел лишь крикнуть «Князь!» и стал оседать на пропитанную кровью землю, схватившись обеими руками за копье, воткнутое ему в грудь. Михаил обернулся на крик, увидел застывшее в удивлении лицо Потапа, перевел взгляд в сторону, куда тот смотрел, и увидел совсем рядом с собой огромного литвина. О нем, наверное, и хотел предупредить Потап.

Сглотнув комок, застрявший в горле, князь сжал покрепче рукоять меча. Литвин был спокоен, его голубые глаза с холодным вниманием рассматривали неприятеля, выбирая место для нанесения удара. Мотнув непокрытой головой, вокруг которой на миг взметнулись белые прямые волосы, он двинулся на князя.

Мысли о победе и о других житейских делах уже не тревожили Михаила Ярославича, с отчаянием обреченного он ринулся на противника. Князь удачно отразил несколько мощных ударов меча, от которых треснул его крепкий щит, обтянутый толстой красной кожей. Отбросив ставший ненужным разбитый щит, князь выхватил засапожный нож, метнул его в открытую шею противника, но чуть промахнулся, и нож со змейкой на рукоятке, срезав белую прядь, упал в снег.

Литвин действовал все так же спокойно, и, когда князь увернулся от его очередного удара, у него лишь слегка приподнялись в странной улыбке уголки губ. Следующий его удар пришелся князю по правому плечу.

В глазах у князя все потемнело, рука повисла плетью, меч выскользнул из разжатой ладони. Белоголовый отвел локоть и ударил князя в живот острием меча, который, смяв прочные кольца, вдавил их в мягкую человеческую плоть.

Князь вывалился из седла, некоторое время тело его еще билось в конвульсиях, выталкивая порции крови на снег, смешавшийся с мерзлой землей, а потом замерло навсегда.