Утро понедельника. Одного пончика не хватает.

Самые наблюдательные заметили это сразу, но молчат, потому что слова «гляньте, а пончиков-то всего шесть» могут повредить их карьерному росту. Совсем ни к чему, чтобы тебя знали как человека, с ходу усекающего разницу между семью и шестью пончиками. Все старательно умалчивают о недостаче, но вот Роджер оборачивается и видит, что тарелка пуста.

– А мой где же? – спрашивает он.

– Я взяла только один, – говорит Элизабет, вытирая губы куском бумажного полотенца. Роджер не сводит с нее глаз. – В чем дело?

– Ты оправдываешься. Я спросил, где мой пончик, а ты отвечаешь, что взяла только один. О чем это говорит?

– О том, что я взяла один пончик, – нервничает Элизабет.

– Но я не спрашивал, сколько ты взяла. То, что ты взяла только один, было естественным предположением. А вот ты, подчеркивая это предположение, волей-неволей делаешь его спорным.

Элизабет подбоченивается. У нее каштановые волосы до плеч, которые выглядят так, будто их срезали опасной бритвой, и рот, вполне способный проделать вместо бритвы упомянутую операцию. Элизабет умна, безжалостна и эмоционально ущербна – иными словами, она спец по продажам. Если представить ее сознание в облике человека, получится кривой на один глаз субъект, покрытый шрамами и татуировками. При виде такого типа обычно переходят на ту сторону улицы.

– Ты хочешь задать мне вопрос, Роджер? Хочешь спросить, не я ли взяла твой пончик?

Роджер, пожав плечами, наливает себе кофе.

– Недостающий пончик меня не волнует. Просто хотелось бы знать, зачем кому-то понадобилось брать два.

– Не думаю, что кто-то взял два. Наверное, в буфете ошиблись.

– Правильно, – говорит Холли.

Роджер смотрит на нее. Холли, будучи ассистентом, не имеет права высказываться в данный момент. Фредди, тоже ассистент, благоразумно помалкивает – правда, он как раз дожевывает собственный пончик, и рот у него набит. Глотать он при этом не спешит, опасаясь произвести малоприятный звук.

Холли стушевывается под взглядом Роджера.

– Когда официант их раскладывал, мы стояли рядом, – говорит Элизабет.

– Ах вот как. Прошу прощения. Не знал, что вы ходите столбить пончики.

– Ничего мы не столбили. Просто случайно оказались рядом, и все.

– Да мне, собственно, все равно. – Роджер ритмично встряхивает пакетик с сахаром, точно призывая его к порядку: вап-вап-вап-вап. – Просто интересно. Некоторые, оказывается, так западают по пончикам, что дождаться не могут, когда их доставят. Оказывается, мы приходим сюда из-за пончиков – а я-то думал, мы делаем это, чтобы увеличить дивиденды акционеров.

– Может, ты все-таки наведешь справки в буфете, прежде чем кого-нибудь обвинять? – Элизабет поворачивается и уходит. Холли следует за ней, точно рыба-прилипала.

Роджер ехидно смотрит ей вслед.

– В этом вся Элизабет – поднимать скандал из-за пончика, – говорит он.

– Во-во, – проглотив, соглашается Фредди.

«Зефир холдингс» торчит среди других небоскребов на Мэдисон-стрит в Сиэтле, как большой серый кирпич. Каких-либо отличительных признаков у него нет. Можно сказать, что в нем есть скрытый шарм – если вы готовы применить то же определение к тюрьмам и «вольво» семидесятых годов. В свое время его принимал комитет, единодушно согласный с тем, что здание должно быть прямоугольным, иметь окна и не падать.

Наверху приделаны буквы ЗЕФИ Р и логотип компании – черно-оранжевый многоугольник, обозначающий неизвестно что. Черный с оранжевым доминируют и внутри – нельзя пройти по коридору, посетить туалет или подняться на лифте без напоминания, на чьей территории вы находитесь. Девиз украшает раздвижные стеклянные двери на входе, а за ними встречается через каждые три фута. Фонтанчик в окружении камней и ухоженных папоротников – безлоготипный оазис, но путь к нему преграждает контрольный пост с регистрационным листом, оформленный в виде большого логотипа. Даже при ненавязчивом мягком свете он так насыщает вашу сетчатку черно-оранжевым, что вы еще долго не можете проморгаться.

В вестибюле поставлены удобные кресла и низкие столики – там посетители, дожидаясь условленной встречи, листают проспекты «Зефира». В одном из кресел, положив руки на колени, сидит молодой, свежий Стивен Джонс. В его светлых волосах столько мусса для укладки, что они стали огнеопасны, ботинки – два черных зеркала. Это его первый рабочий день. Ему только что показали пару корпоративных видеофильмов: в одном по экрану проносились сияющие слова РАБОТА В КОМАНДЕ и ОПТИМАЛЬНАЯ ПРАКТИКА, в другом киноактеры конца восьмидесятых говорили о работе с клиентами. Теперь он ждет, чтобы за ним пришел кто-нибудь из отдела продажи тренингов.

Он в двадцатый раз встречается взглядом с секретаршей, после чего оба улыбаются и отводят глаза. Секретарша – Гретель Монаднок, судя по именной табличке, – совсем молоденькая, с блестящим каскадом каштановых волос, сидит за контрольным столом справа. Табличка слева гласит «Ева Джентис», но сама Ева отсутствует. Джонс этим разочарован. Гретель, конечно, тоже миленькая, но, придя сюда на собеседование и увидев Еву впервые, он чуть не выронил свой новенький кейс. Было бы преувеличением сказать, что в «Зефир» Джонс устроился, сраженный красотой секретарши на контрольном посту, но во время собеседования он проявил бурю энтузиазма.

Он смотрит на часы – одиннадцать. Видеопросмотр закончился двадцать минут назад. Он снова кладет руки на колени.

– Попробую еще раз, – сочувственно улыбается Гретель. – Ах, простите… снова в голосовую почту перевели.

– Может, там что-нибудь срочное.

– Да-а. – Она явно сомневается, не шутит ли он. – Скорее всего.

– Запомни вот что, – говорит Роджер, – здесь дело не в чем-нибудь, а в уважении. – Он опирается локтем на перегородку отсека Фредди, загораживая своей худощавой фигурой вход. – Сам пончик не значит ничего, но его кража свидетельствует о недостатке уважения.

У Фредди звонит телефон. На определителе надпись – СЕКРЕТАРИАТ.

– Роджер, мне надо бы сходить вниз за новым стажером – оттуда все время названивают.

– Минутку. Это важный вопрос. – Роджер знает, что Фредди деваться некуда. Тот уже пять лет состоит в ассистентах. Фредди остроумен, изобретателен, всегда полон свежих идей, если кто спросит. Он образцовый участник команды. Лучше всего он себя чувствует, слившись с толпой. Он самый незапоминающийся в какой бы то ни было группе. Он так сросся с «Зефир холдингс», что Роджеру порой трудно определить, где кончается компания и начинается Фредди. – Я хочу объяснить, почему тебе нужно зайти в буфет и выяснить, сколько в точности пончиков нам отправили.

Глаза Фредди наполняются отчаянной решимостью.

– Вот пусть стажер этим и займется, раз он твой ассистент.

Роджер обдумывает сказанное.

– Он может не понять, что ситуация требует деликатного подхода. – Подразумевается, что расследование нужно хранить в тайне от Элизабет и Холл и.

– Я ему внушу. Роджер, я пойду, а? Чтобы с контролем неприятностей не было.

– Ладно. Хорошо. – Роджер вскидывает ладони. – Иди за своим стажером.

– За твоим стажером.

Взгляд Роджера становится острым, но Фредди не проявляет неуважения, он всего лишь точен.

– Ну да, это и имелось в виду.

Стивен Джонс не обращает внимания на звяканье лифта – последние двадцать пять минут тот звякает постоянно, а за Джонсом так и не пришли. Чтобы размяться, он бродит по вестибюлю, скользя взглядом по плакатам и фотографиям. Самый большой экспонат помещен под стекло и снабжен отдельной подсветкой.

Не самая большая занудь из всего, что Джонсу доводилось читать, но близко к тому. Странно, что тут ничего не говорится о тренингах, продажа которых, насколько он понял, и есть главная цель «Зефира». Тут он замечает невысокого темноволосого человека в очках, который стоит рядом и смотрит на него.

– Джонс?

– Да!

Незнакомец переводит взгляд на новый костюм Джонса, его рука тянется к собственной плохо заправленной рубашке.

– А я Фредди. Очень приятно. – Он протягивает руку. Водянисто-голубые глаза Фредди кажутся огромными из-за очков. – Ты моложе, чем я думал.

– Правда?

Фредди, бросив взгляд на свои ботинки, смотрит – если Джонс не ошибается – на пустой стул Евы за контрольным столом.

– Куришь?

– Нет.

– А я да, – словно извиняясь, говорит Фредди. – Пошли-ка.

– У нас хороший отдел. – Фредди посасывает свою сигарету. Погода чудесная, небольшие облака, легкий ветерок. Кажется, что даже затемненные окна серой башни «Зефира» излучают тепло. Фредди наблюдает за спортивным автомобильчиком, который движется к ним в потоке других машин. – В смысле, когда приспособишься малость.

– Готов пройти самый крутой курс обучения, – вворачивает Джонс – на собеседовании это сработало хорошо.

– Ты как ассистент Роджера будешь обрабатывать его заказы, распечатывать котировки, заполнять расходные формы – в таком плане.

– Как он вообще?

– Роджер? Нормально. – Фредди отводит взгляд.

– То есть не очень?

Фредди оглядывается по сторонам.

– Да. Не очень.

– Ну, я ж не собираюсь вечно сидеть в ассистентах, – усмехается Джонс.

Фредди молчит – видно, он как раз из тех вечных ассистентов.

– У Роджера для тебя уже есть задание. Он хочет, чтобы ты зашел в буфет и спросил, сколько пончиков выдали нашему отделу сегодня утром. – Видя лицо Джонса, он спешит объяснить: – У нас это типа завтраков, иногда фрукты, иногда пирожные, иногда – редко – пончики. И утром, значит, произошел инцидент.

– Понятно, – кивает Джонс. Задание не слишком почётное и не особо осмысленное, зато первое в мире реального бизнеса, и видит Бог, он выполнит его с блеском. – Где тут буфет?

Фредди не отвечает, и Джонс, проследив за его взглядом, замечает синюю «ауди», въезжающую на стоянку «Зефира». Парковка у фирмы вообще-то подземная, но есть престижные места и наверху. «Ауди» уверенно занимает одно из них. Дверца со стороны водителя выпускает наружу пару ножек, которые, как секунду спустя убеждается Джонс, приделаны к Еве Джентис.

Все выглядит так, будто в «Зефир» она заехала по пути в эксклюзивный ночной клуб. Волосы, длинные, мелко завитые, медово-каштановые, колышутся на смуглых плечах. Не может быть, чтобы легкое платье сливового цвета удерживали на месте две тонюсенькие бретельки – тут задействованы некие загадочные силы. Губы у нее как мягкие диванные подушки благодаря генам народностей, о которых Джонс, возможно, и не слыхал никогда, влажные карие глаза говорят: «Секс? Надо же, как интересно». В ночи между собеседованием и сегодняшним днем Джонс порой спрашивал себя, не воображает ли он Еву красивей, чем она есть на самом деле. Теперь он убедился, что нет.

– Доброе утро, – говорит она, цокая мимо них на высоких каблуках.

– Привет, – отвечает Джонс, а Фредди выдавливает что-то невнятное. Он, замечает Джонс, прямо-таки сочится любовью. Его глаза не шарят по телу Евы – они впились ей в затылок. Чистый пламень Фредди заставляет Джонса устыдиться собственных непристойных помыслов.

– Такая тачка – и у вахтерши?

– По-твоему, она не заслуживает? – возмущается Фредди.

Ботинки Джонса поскрипывают, когда он идет с Фредди через вестибюль. Дирижер мышиного оркестра, чтоб им. Он ловит на себе взгляды обеих девушек за контрольным столом.

– Вот и он, – говорит Гретель Еве. – Фамилия Джонс.

– А, – улыбается Ева. – Добро пожаловать на «Титаник», Джонс.

Корпоративный юмор. Джонс о нем слышал. Он собирается ответить в том же духе, но ботинки так его засмущали, что он ограничивается словом «спасибо».

Фредди вызывает лифт.

– Говорят, что она любовница Дэниела Клаусмана. – Клаусман – генеральный директор «Зефира». – Это потому, что на своем рабочем месте она почти не бывает.

– Где ж ее тогда носит? – хлопает глазами Джонс.

– Не знаю, только она не директорская любовница. Она не такая. – Двери лифта закрываются. – Ну, вперед. Буфет на семнадцатом. Когда закончишь там, поднимайся на четырнадцатый.

– Спускайся, ты хочешь сказать, – поправляет Джонс, но тут его взгляд падает на панель с кнопками. Они пронумерованы от «1 ГЕНДИРЕКТОР» на самом верху до «20 ВЕСТИБЮЛЬ».

– Обратная нумерация, – ухмыляется Фредди. – Сначала обалдеваешь, потом привыкаешь.

– Ясно. – В окошке мелькают цифры 20–19 – 18, но организм чувствует, что лифт идет вверх, и это кажется неестественным.

– Они говорят, это мотивирует, – говорит Фредди. – Когда тебя переводят в более важный отдел, ты, так сказать, поднимаешься этажом выше.

– Почему тогда компьютерщиков поместили так низко?

– Да ладно. Посмотреть только, в чем они на работу ходят.

Элизабет на четырнадцатом этаже предается любви. Именно это делает ее таким хорошим продажником: она влюбляется в каждого из своих заказчиков. Трудно передать, как продажа чего бы то ни было выжимает соки из человека. Это вопрос отношений; покупателей следует окучивать любовно, как капусту зимой, даже если они эго-маньяки и законченные сволочи, которых так и хочется рубануть мотыгой. У того, кто идет в продажники, крыша не на месте – а если на месте, то через полгода она точно съезжает.

Элизабет не полагается на обычный фасад дружбы с интимным оттенком, она создает подлинные привязанности. Каждый новый кандидат для нее – прекрасный незнакомец из ночного клуба. Она танцует с ним, и у нее кружится голова от избытка возможностей. Если ему не нравится то, что она предлагает, ей хочется умереть. Если он говорит о солидном заказе, ей хочется к нему переехать.

Свои романы Элизабет переживает глубоко внутри. Никто другой о них понятия не имеет, но для нее они достаточно реальны, и поэтому она все время живет в состоянии стресса. В данный момент, к примеру, у нее восемнадцать долговременных, непрочных, выматывающих душу связей, а в прошлый четверг на совещании она наметила новый объект.

Сейчас она говорит по телефону с клиентом, который пытается дать задний ход. На той неделе она продала ему двести часов тренинга, а теперь он хочет урезать заказ. Она сидит, закусив губу, в своей клетушке, спиной кдвум коллегам, и трубка у нее в руке становится скользкой. «Ну почему он не подписывает? – мысленно ноет она. – Что со мной не так?»

– Ничего страшного, Лиз, – убеждает клиент. – Просто я посмотрел наш график и понял, что столько сразу нам ни к чему. Пакет мы берем, только часы надо сбавить.

– Но речь шла о двухстах. Именно так мне казалось.

– Так и было, Лиз, но теперь я подумал…

– Но… – У нее пересыхает горло. Она борется с дрожью в голосе. Мужчины не любят назойливых женщин – так говорится в популярной книжке, которая заодно служит ей пособием по продажам. Они не против, когда им бросают вызов, но при этом – обязательное условие! – ты должна относиться к ним с уважением. – Боб, мы же договорились. Ты ведь не из тех, кто дает слово, а потом не держит его. Ты как скала, за это я тебя и люблю. На тебя можно положиться без всяких сомнений.

В трубке слышится вздох, и сердце Элизабет замирает.

– Ладно, оставим двести. Но мне правда столько не надо, Лиз.

– Я ценю это, Боб. Ты настоящее чудо.

– Это ты по доброте своей говоришь.

Элизабет расслабляется. Интерес к взятому под контроль Бобу стремительно убывает. Мысли обращаются к незнакомцу из комнаты совещаний. Он маленький, с избыточным весом, и рубашка у него под мышками была мокрая. Элизабет мечтательно щурится. Может, его заинтересует какой-нибудь тренинг?

В отделе продажи тренингов восемь штатных единиц. Три торговых представителя, три ассистента, менеджер и секретарь. У каждого представителя свой ассистент. У Элизабет – Холли, молодая атлетическая блондинка, известная на несколько этажей своим пристрастием к спортзалу и полным отсутствием чувства юмора. У Роджера скоро будет Джонс. Третий продажник – это Вендел, крупный мужчина, доводящий остальных до дрожи привычкой прочищать глотку перед каждым высказыванием и всегда неожиданно.

Здесь, как и во всех прочих отделах «Зефира», открытая планировка. Это значит, что все работают в отсеках-клетушках, кроме менеджера – у нее кабинет со стеклянной внутренней стенкой, где всегда опущены жалюзи. Открытая планировка, как сообщается в циркулярах «Зефира», способствует командной работе и повышает производительность. Это относится ко всем, кроме менеджеров, чью производительность повышают (в циркулярах об этом не говорится, но вывод напрашивается сам собой) угловые офисы с прекрасными видами.

Стойла отдела продаж разделяет перегородка восьмифутовой вышины с представителями по одну сторону и ассистентами по другую. Для новичка обе стороны идентичны, но посвященным открыто сияние, висящее над представительской половиной. Его излучает статус. Зарплата с той стороны шестизначная, расценки семизначные, гандикап в гольфе однозначный.

Во время последней перестановки муссировался план посадить каждого представителя рядом со своим ассистентом. План этот благодаря энергичному лоббированию Элизабет и Вендела не продержался и дня, поэтому у ассистентов масса возможностей для разминки. Отдельскую перегородку они называют Берлинской стеной.

Вендел подходит к столу Роджера, скрещивает руки и трубным звуком возвещает о своем намерении что-то сообщить.

– Не хочется говорить, Роджер, но ты снова припарковался на моем месте.

Роджер поднимает палец, прося его подождать. Он только что позвонил в буфет и ждет, когда его соединят со службой закусок и десертов. Но Венделу, коллеге-продажнику, об этом знать незачем, поэтому Роджер говорит в трубку:

– Я рекомендую полный пакет – это оставляет за вами все преимущества за более низкую общую стоимость. Да… конечно. Прекрасно. Я сейчас же это оформлю. – Он кладет трубку. Вендел высится над ним, заслоняя флуоресцентный свет. – Что, извини?

– Твоя машина. Несмотря на наш предыдущий разговор, она снова стоит на моем месте.

Роджер потирает переносицу.

– Вендел, в нашем гараже отсутствуют какие-то определенные места. Кто первый приехал, тот и занял. У тебя нет своего личного места для парковки. Ни у кого из нас его нет.

– Хррррр. – Вендел опускает руку в карман пиджака. – Ты это в прошлый раз говорил. Так вот, я не поленился позвонить хозяйственникам и попросить у них план гаража. Если ты соизволишь взглянуть вот на этот квадратик, который сейчас занимает твоя машина, то увидишь надпись: ОТДЕЛ ПРОДАЖИ ТРЕНИНГОВ, ТП 2. Это я, Роджер, а твое место следующее. – Он тычет пальцем в квадрат, расположенный на пять футов дальше от лифта.

Роджер отмахивается. В торговые представители из клиентов он перешел всего шесть недель назад, но он чертовски талантлив, и Вендел из-за этого нервничает. Роджер слишком уверен в себе, его темно-карие глаза чересчур проницательны, прическа как у менеджера высшего звена. Вендел последнее время работает по девяносто минут сверхурочно и не ходит обедать. Элизабет тоже под впечатлением – она то и дело встречается с потенциальными покупателями вне отдела. Когда Роджер рядом, ее одолевает желание удавить этого человека его же собственным галстуком.

– У хозяйственного отдела нет полномочий назначать личные места для стоянки. Это прерогатива руководителей отделов. Нам Сидни ничего такого не объявляла, поэтому мы паркуемся произвольно.

Вендел колеблется – он не знает точно, какой именно баланс власти соблюдается между хозяйственниками и менеджерами отделов.

– За отсутствием решения Сидни нам следует придерживаться схемы хозяйственного отдела.

– Если тебе хочется спорить, обсуди это с Сидни. А до тех пор мы паркуемся как придется.

– Раз мы паркуемся как придется, – повышает голос Вендел, – почему ты всегда ставишь машину на одно и то же место? Ты никогда не занимаешь место Сидни или Элизабет и всегда паркуешься на одном и том же. На моем.

– Просто совпадение. – Сделав это абсурдное заявление, Роджер пару секунд молчит. – Но знаешь что? Я постараюсь не занимать твое место, которое непонятно почему твое, если ты скажешь, почему взял мой пончик.

– Не брал я твой чертов пончик! Нечего тему менять.

– Это было задумано как месть? Нет, правда. Мне просто любопытно.

– Я понятия не имею, куда делся твой пончик, и обсуждать это не намерен. Не занимай мое место, иначе я все-таки пойду к Сидни. – Вендел отскакивает к своему столу, отделенному от Роджера низенькой перегородкой. Он усаживается, и они смотрят друг на друга поверх ноутбуков. Их командная солидарность и производительность, если верить циркулярам компании, неуклонно растут.

Джонс, проследовав по коридору с оранжево-черным ковровым покрытием, входит в застекленные двери отдела продаж. Он окидывает взглядом свою новую среду обитания: клетушки, Берлинская стена, мотивирующие плакатики (НЕ ВАЖНО, СКОЛЬКО ТЫ РАБОТАЕШЬ, ГЛАВНОЕ – КАК), кофеварка, полное отсутствие естественного света. Фредди показывает ему на ту сторону барьера, в благополучный Западный Берлин. Джонс направляется туда. Трое человек говорят по телефону, не обращая на него никакого внимания. Изучив таблички с фамилиями и обнаружив Роджера Джефферсона, Джонс ждет у его стола.

– Но я не могу передать формы в обработку заказов, пока юристы их не одобрят, – говорит в телефон Роджер. – А вы скажите это кредитованию. Пока они не снимут ограничение, маркетинг не подпишет. – Он хмуро смотрит на Джонса. – Вам что-нибудь нужно?

Джонс показывает на свой бедж.

– Здравствуйте! Я ваш новый стажер.

– Минуточку, – говорит в трубку Роджер и заслоняет рукой микрофон. – Шесть или семь?

– Семь чего? А-а. В буфете сказали, что сегодня утром в отдел продаж отправили семь пончиков.

– Уверен?

Джонс уверен. Для доставки завтраков в буфете существуют специальные графики. Напротив ОТДЕЛА ПРОДАЖИ ТРЕНИНГОВ стояло отмеченное галочкой «7». Задавать вопросы он постеснялся из-за галочки и еще из-за того, что явно мешал им работать. Они убирали помещение перед выездом, потому что их отдел сократили, а он тут влез со своими пончиками.

– Ладно, молодец. – Роджер возвращается к телефонному разговору. – Можем решить вопрос в отделе кадров, если хотите. Вам этого хочется?

Джонс, поняв так, что его отпустили, идет обратно в Восточный Берлин. Фредди и девушка в платье без рукавов, с накачанными до жути руками, выезжают в проход на офисных стульях.

– Вот он, – говорит Фредди. – Знакомься, Джонс: это Холли, ассистент Элизабет.

Холли, пожимая руку Джонсу, спрашивает:

– Ты правда в буфете был?

– Они позвонили Сидни и пожаловались, что ты им надоедаешь, – поясняет Фредди. – Теперь она бесится.

Джонс отпускает руку Холли.

– Почему? Я просто сделал, что мне велели.

– Нюрнбергская зашита, – замечает Холли. – Прежний ассистент Роджера говорил то же самое.

– Бедный Джим, – добавляет Фредди. – Он только-только начал мне нравиться.

– Пойду-ка я поговорю с Сидни. – Джонс оглядывается, ища глазами ее кабинет.

Фредди смеется, но тут до него доходит, что Джонс это всерьез.

– Джонс, к Сидни просто так не заходят.

– Почему?

Фредди, не находя слов, смотрит на Холли.

– Не заходят, и все, – говорит она.

Джонс находит глазами дверь в дальнем конце разгороженного пространства.

– Она у себя?

Фредди и Холли переглядываются.

– Да, но ты…

– Я сейчас. – Фредди с Холли разъезжаются, давая ему пройти. Кабинет Сидни охраняет крупная женщина за малюсеньким столиком – Меган, отдельская секретарша. Меган, как замечает Джонс, коллекционирует керамических мишек. Их дюжины – медведи-рыболовы, медведи в футболках с надписью «Я тебя люблю», медведи в цилиндрах, медведи в высоких сапогах. Стол из-за них напоминает сцену из медвежьего мюзикла. Несколько медведей упираются в сильно накренившийся лоток для входящих бумаг, явно вознамерившись спихнуть его со стола.

Дверь к Сидни закрыта. Джонс пытается заглянуть в оставшийся незаслоненным стеклянный просвет.

– Можно?

Меган безмолвно смотрит на него сквозь дымчатые очки. Позже он уяснит: она не бросилась на него и не повалила на пол только потому, что не могла поверить в его намерение взять и войти к Сидни в офис. Он поворачивает дверную ручку, и не успевает Меган сообразить, что он, собственно, делает, он уже прикрывает дверь за собой.

Над Берлинской стеной появляются головы Вендела и Элизабет.

– Он что, зашел к Сидни? – спрашивает Вендел.

– Он новенький, – бормочет Фредди. – Выпускник. Ничего не знает.

Пару секунд все молчат. Меган обращает потрясенное лицо к другим сотрудникам и снова смотрит на дверь.

– А он крутой, – говорит Холли.

– Он покойник, – вздыхает Фредди. – Даже свою голосовую почту не успеет проверить.

– Жаль, – говорит Элизабет. – Он симпатичный.

– Очень даже, – говорит Холли.

– Как его звать-то?

– Джонс.

– Джонс, и все? Типа как Мадонна?

– У него на груди так написано.

– Надо же, – говорит Элизабет.

– Молодой еще, – говорит Фредди. – Откуда ему было знать?

– Хрррррр. Ясно, что неоткуда. Взял и зашел к Сидни без вызова.

– Может, слухи и не врут, – говорит Элизабет. Все оборачиваются к ней. Фредди спрашивает:

– Что за слухи?

– Ну… не то чтобы я в это верила… говорят, что в компании разрабатывается секретный проект. На тринадцатом этаже.

Вендел фыркает. Тринадцатого этажа в здании нет: за кнопкой «12» в лифте сразу идет «14», но старая зефирская шутка гласит, что от одного этажа до другого лифт идет подозрительно долго.

– Опять же по слухам, – понижает голос Элизабет, – отдел кадров тайно берет кожные клетки у лучших продажников и клонирует их, а потом внедряет клонов как выпускников колледжей.

Фредди и Холли гогочут, Вендел закатывает глаза.

– Кому как, а мне работать надо. – Его голова скрывается за Берлинской стеной.

– Не обязательно верить мне на слово, – добавляет Элизабет. – Проверьте, нет ли у Джонса кнопки на животе.

– Ммм. А что, можно, – отзывается Холли.

– Лучше поторопись, – советует Фредди.

Дверь Сидни щелкает и открывается. Головы всех сотрудников, точно соединенные невидимой проволокой, поворачиваются туда. Шесть пар глаз смотрят, как Джонс идет к своему столу и садится.

Фредди держится, сколько может.

– Ну как?

– Что как?

– Как все прошло?

– А-а, ничего. Поговорили. Вроде все выяснили. Да она почти все время говорила по телефону, – пожимает плечами Джонс.

– Ты хочешь сказать… – начинает Холли, но Фредди перебивает ее:

– С кем?

– С Седдоном каким-то.

Фредди отклоняется назад вместе со стулом.

– Блейк Седдон. Из администрации.

– Ну и что? – Джонс – новичок и не видит, что надвигается шквал. Здание герметично защищено от внешней среды, но в «Зефире» свой микроклимат. В прошлую пятницу центр высокого давления создался над телефонной станцией, завтра ожидается приближение холодного фронта со второго этажа, в данный момент над отсеками набирает силу грозовой слух.

– Кого-то выгонят, – говорит Фредди.

– Не каркай, – говорит Холли.

– А может, вообще сократят. Всех.

– Нас нельзя сократить. Кто же будет продавать тренинги?

– Может, «Зефир» хочет отказаться от тренингов.

– Чушь, – говорит Холли, но голос ее подрагивает. Она надежно защищена от увольнений, поскольку Элизабет неувольняема. Однако сокращение, ядерная бомба из арсенала отдела кадров, не щадит никого. – Если тренингов больше не будет… – Она замолкает, не в силах выразить весь ужас мира без тренингов.

Фредди соскакивает со стула и направляется к Меган. Та подтверждает, что Сидни говорила с администрацией, но отказывается сообщить какие-либо подробности. Отказ вызван тем, что она сама ничего не знает, но Меган, сидящая в отрыве от всех остальных, любит намекнуть, будто о чем-то умалчивает, – это обеспечивает ей повторные визиты сотрудников.

– Меган что-то знает, только не говорит, – мрачно роняет Фредди, проходя без остановки через Восточный Берлин. От шевеления воздуха со стола Джонса слетает бумажка, но если вернуться в область метеорологии, то Фредди рвет ковер в клочья, сбрасывает компьютеры со столов, закручивает стулья в торнадо.

– Кого у нас хотят выгнать? – напрямую обращается он к Венделу в Западном Берлине.

– Что-что? – У Вендела по нулям в «Червах», его партнерша Полина близка к выигрышу, а теперь приходится закрывать игру, чтобы Фредди ее не увидел.

– Сидни на связи с верхом. Речь о снижении затрат, так ведь? Кого-то попрут.

– Сидни говорит с верхними?

– Так Меган сказала.

– Это может означать что угодно. Не спеши с выводами. Хрррр.

– Ребята, – спрашивает через проход Элизабет, – у вас с е-мейлом порядок? Я сейчас послала письмо Венделу, а оно вернулось назад.

– Я не смотрел, – не поднимая глаз, говорит Роджер.

– О чем письмо-то? – осведомляется Вендел.

– Я продаю лотерейные билеты от нашего клуба. Не хочешь купить? Можешь выиграть набор клюшек для гольфа. – Элизабет приподнимает брови, выражая надежду.

– А. – Взгляд Вендела делается отсутствующим. – Подумаю, когда твое письмо получу.

– Всего по доллару. – Элизабет подъезжает к нему на стуле. – И много выигрышей помельче. Хочешь посмотреть?

– Я сейчас занят, Элизабет.

– Ладно. Может, попозже. – Она откатывается к своему компьютеру.

– Так ты ничего не слышал? – гнет свое Фредди.

– Нет. Может, другой кто? – Вендел опасливо косится на Роджера и Элизабет.

– Я не спрашивал.

– Предоставь это мне. Я разберусь.

– Спасибо. – Фредди знает, что может ему довериться. Взамен Фредди переводит немыслимые расходные ведомости Вендела на понятный бухгалтерии язык – дар редкий и высоко ценимый. Элизабет и Роджер бешено завидуют Венделу. Только в этом году ему компенсировали все штрафы за парковку, десятки деловых ленчей и новый костюм, а Элизабет даже нового стула не дали – пришлось воровать его в ночи с телефонной станции.

Фредди покидает Западный Берлин. Роджер улыбается ему, когда он проходит мимо, – это до того не в характере Роджера, что Фредди весь холодеет. Роджер набирает чей-то номер, но останавливается и ждет, чтобы Фредди ушел.

– Ну чего там? – встречает коллегу Холли.

– Никто не знает. Если б нас сокращали, мы бы, наверное, услышали что-нибудь, как по-твоему?

– Понятия не имею… никто из сокращенных не выжил и не может рассказать, что он слышал.

– Да зачем увольнять кого-то? – недоумевает Джонс. – Вы только что взяли на работу меня.

Фредди смотрит на него с состраданием.

– Нет, не понимаешь ты ничего про нашу компанию.

– Вакансии у нас замораживаются, – объясняет Холли. – Официально тебя на работу не брали. Тебя провели через черный ход. В конце каждого финансового года администрация объявляет, что мы превысили бюджет, и замораживает вакансии. Если кто-то уходит, его работу делят на всех.

– И у вас совсем не остается свободного времени? – теряется Джонс.

Фредди от смеха тычется носом в клавиатуру.

– Это уже много лет продолжается. Отделы просекли, что новых работников надо брать до замораживания, и начали прессовать все затраты в первые шесть месяцев года. Администрация, соответственно, стала объявлять замораживание раньше, а года полтора назад его вообще сделали постоянным.

– Постоянным?

– Попробуй теперь отмени, – говорит Фредди. – Все начнут набирать людей как ненормальные. У нас раньше было восемь представителей и восемь ассистентов.

– И потом, – продолжает Холли, – «Зефир» хочет показать, что всерьез борется с лишними затратами. Если мы начнем брать новых работников, наши акции упадут. Еще ниже.

– Ну, это они так говорят. По-моему, это только отмазка, чтобы завалить ребят в окопах работой, а самим получать премии за успешное снижение затрат. Не говоря уж о золотых наручниках. Знаешь, что это такое?

– Знаю. Премия руководителю, уходящему из компании.

– Не-ет, это золотой парашют.

– Да, точно. Тогда премия за подписанный договор.

– Это золотое рукопожатие. Золотые наручники – это то, что они получают за работу в фирме с низким боевым духом. Сначала они поганят компанию, а когда хорошие кадры привлечь становится трудно, повышают оклады самим себе.

– Но это неправильно! – горячится Джонс. – Обращался кто-нибудь с этим к Дэниелу Клаусману?

Фредди снова падает со смеху. Холли – и та улыбается.

– Ты вспомни, Фредди, как сам начинал тут. Думал, что все готовы тебе помочь, и сам хотел принести максимальную пользу компании.

– И ботиночки надраивал, да.

– Так как же вы меня приняли, если замораживание? – спрашивает Джонс.

– Фредди придумал провести твою зарплату как офисные расходы. Бумага для копирования в основном.

– Кстати, ты все заказы Элизабет обязана ксерить? Потому что бумаги для ксерокса нам должно хватить до конца года.

– Мы сами-то можем не дотянуть до конца года. Так что буду ксерить, пока могу.

– Выходит, я – копировальная бумага? – говорит Джонс.

– Не расстраивайся, это ни на что не влияет. Разве что они урежут нам лимит на бумагу. Не из-за чего париться, это просто креативная бухгалтерия. Все так делают.

По отделу катится красная световая волна. Сначала Джонсу кажется, что он теряет сознание, потом – что в здании отказало электричество и включилось аварийное освещение. Но нет, это телефоны: все огоньки голосовой почты мигают одновременно.

– Ррр. – Фредди берет трубку. – Терпеть не могу, когда они это устраивают. – Он зажимает трубку плечом. – Всем, всем, всем. На твоем телефоне должна быть инструкция, Джонс.

Инструкция есть. После краткой борьбы с меню голосовой почты Джонс выходит победителем.

– Щелк. Привет, это Метан. Сидни просила передать. Щелк. Меган, это Сидни. Сообщение генерального директора. Передай его всем, спасибо. Щелк. Доброе утро, это Дженис. Прослушайте сообщение. Щелк. Привет, Дженис… передает Дэниел Клаусман. Проследи, пожалуйста, чтобы все получили. Спасибо. Щелк. Здравствуйте, это Мередит, офис генерального директора. Прошу передать следующее сообщение всему персоналу. Щелк.

После драматической паузы следует:

– Мередит, это Дэниел Клаусман. Пожалуйста, передай это начальникам отделов. Для всех поголовно.

Джонс удивленно моргает. Ему не кажется, что директору допустимо говорить о своих служащих как о поголовье. Их в бизнес-школе так не учили. Он испытывает подъем от того, что заметил ошибку – точно шахматный вундеркинд, уличивший Каспарова. В голову лезут мысли образца «если б директором был я». Они отвлекают Джонса от размышлений на тему: а хорошо ли работать у директора, называющего своих служащих поголовьем?

– Добрый всем день. Надеюсь, вы начали неделю плодотворно и уже добились кой-каких успехов для пользы «Зефира». Сегодня я хочу поговорить о недавних изменениях в цене наших акций. Важно, чтобы все поняли: паниковать нет нужды. Стоимость акций часто поднимается или падает по причинам, не имеющим отношения кдеятельности компании. Реакция рынка на эти изменения может быть избыточной, что превращает малые колебания в большие. Никто у нас наверху не паникует по этому поводу.

Джонс согласно кивает. Он недостаточно долго пробыл в «Зефир холдингс», чтобы знать: рынок всегда избыточно реагирует на причины, не связанные с деятельностью компании, когда акции понижаются. Когда они повышаются, это происходит благодаря блестящему менеджменту и вознаграждается фондовыми опционами.

– Учитывая вышесказанное, потеря восемнадцати процентов за квартал – величина небольшая. Если мы хотим сохранить конкурентоспособность, каждый отдел должен продолжать политику урезывания затрат. Для нас жизненно важно сбавить жир, сосредоточиться на самом главном и затянуть пояса. Если мы это сделаем и не бросим оружия, нам, я уверен, удастся избежать значительных сокращений. Пока все. Не хочу больше отвлекать вас от работы.

Фредди и Холли кладут трубки одновременно.

– Ничего себе, – говорит Фредди.

– К нам это относиться не может.

– Он сказал, каждый отдел.

– Но увольнений-то не будет. Значительных.

– Будет значительно, если коснется тебя.

Пятница. Джонс, идя в туалет, натыкается на Вендела. У Джонса запой – он впервые в жизни дорвался до дармового кофе и к четырем часам дня выпил уже шесть чашек. Все остальные быстро усваивают, что кофе лучше всего пить после Джонса, которому не лень менять фильтр.

Он открывает внешнюю дверь туалета как раз в тот момент, когда Вендел открывает внутреннюю, и они сталкиваются в крошечном предбаннике. Джонс отступает назад, давая Венделу пройти, но тот не движется с места.

– Хрр. – Вендел смотрит по сторонам. – Ты не знаешь, какие у Роджера планы насчет этого пончика?

– Нет. – Джонс невольно замечает, что руки у Вендела сухие, хотя шума сушилки слышно не было.

– Не имею ни малейшего понятия, кто взял его пончик, но он воображает, будто в этом замешан я. Думает, я мстил ему за то, что он занимает мое место на парковке.

– Ясно.

– Я в этом месяце продал тысячу двести часов. Больше, чем Элизабет. А Роджер всего четыреста. Если кому-то и надо беспокоиться по поводу увольнения, так это ему.

– Да, наверное.

Вендел крутит дверную ручку.

– Так если услышишь что-нибудь, дай мне знать, ладно?

– Конечно.

– Спасибо, Джонс. Я это ценю. – Он выходит, трогая мимоходом Джонса за руку ниже закатанного рукава.

Когда Джонс возвращается на место, вымыв и высушив руку до локтя, к нему подъезжает на стуле Фредди.

– Слышал? Сидни устраивает собрание. Для обсуждения «организационных вопросов». – Он поправляет очки. – Если это ты, помни: ничего личного.

– Чего? За что меня увольнять?

Холли выглядывает из-за перегородки.

– Значит, Джонса увольняют?

– Я сказал «если». Если кого-то уволят, то Джонса. Последний пришел, первый вылетел.

– Такая, значит, у вас политика?

– Нет, – говорит Холли.

Фредди очень неуклюже треплет Джонса по плечу.

– Может, вообще никого не выгонят, – в порядке утешения говорит он.

Сидни, менеджер отдела продаж, входит в комнату для совещаний в две минуты шестого. Она очень маленького роста, глаза ярко-зеленые, личико эльфа, нос, как у пасхального зайчика. Весит она наверняка не больше тридцати – сорока фунтов, включая сшитый на заказ деловой костюм. Светлые волосы собраны в аккуратный пучок, голос тонкий и напряженный. Глядя на Сидни, так и хочется взять эту прелесть на руки и прижать к себе.

Идея не из самых удачных, поскольку Сидни – злобная стервочка. Менеджером отдела продаж за хорошенький носик не назначают. Менеджером маркетинга – да, продаж – нет. В продажах не спрячешься за глянцевыми буклетами и красивыми цифрами. Ты либо продаешь, либо нет, и твои показатели у всех на виду. Продажи – это искусство. Не всегда совпадающее с моралью и эмоциональным благополучием, но все же искусство. Надо уметь продавать что-то людям, которые этого не хотят. Продавать людям, которые хотят, больше, чем им требуется. А главное – добиваться, чтобы расценки у тебя были ниже, а клиенты сговорчивее, чем у твоих коллег.

В качестве простого ассистента Сидни была забавным феноменом. Когда ее зеленые глаза щурились, носик морщился, а ротик начинал говорить резкости, все подавляли улыбки. Ее гневные речи против людей, не принимающих ее всерьез, невозможно было принимать всерьез. Потом ее повысили до торгового представителя, и пришлось с ней считаться. Это было уже не так весело. Не существовало почти ни одного человека, на кого она не затаила бы злобу. Команда отдела продаж полагает, что причина этого лежит в прошлом Сидни. Какое-нибудь происшествие с соученицами-акселератками в раздевалке – возможно, не единичное. Будь Сидни мужчиной, уверены все, она поставила бы дома тренажеры и накачала себе здоровенные бицепсы.

Как она стала менеджером, остается загадкой. Возможностей, впрочем, всего две. Первая – что администрация сочла ее тирады признаком энтузиазма и стремления к совершенству. Вторая – что они разглядели в Сидни параноидальную психопатку и хотели, чтобы отделом руководил именно такой человек.

В отделе, кроме офиса Сидни, окно имеется только в комнате для совещаний. Даже не окно, а сплошная стеклянная стена. В это время суток сквозь нее льется солнце, наполняя пространство теплым желтым сиянием или пронзая сетчатку огненными стрелами – смотря с какой стороны стола ты сидишь. Поэтому ассистенты заслоняют глаза руками, а представители спокойненько греют спины. Кроме Вендела: Вендела вообще нет.

Сидни занимает место во главе стола. Даже у Джонса, новичка на собраниях, хватило ума не плюхнуться на ее стул. Она с головы до ног в черном: черные брюки, черная блузка с воротником-стоечкой, черные туфли на высоченных шпильках. У Сидни много костюмов, один другого чернее. Фредди, уцелевший в боях ветеран отдела продаж, утверждает, что как-то раз она пришла в сером джерси, но никто не верит ему.

Сидни обводит взглядом стол.

– Ну, как дела?

– Отлично. – Про Вендела никто не упоминает.

Сидни раскладывает принесенные с собой бумаги – вместилища великого и ужасного знания.

– Вы все знаете, что компания продолжает курс на уменьшение затрат. Каждый отдел должен сэкономить как можно больше. Я рассмотрела альтернативы… – Она пожимает плечами – альтернативы ее явно не устроили. – В общем, я сокращаю еще одну единицу.

У Джонса вырывается тихий стон. Элизабет и Роджер внешне сохраняют спокойствие. Меган удивлена – она впервые слышит об увольнении. Холли и Фредди смотрят на пустой стул Вендела.

– Вот так, – продолжает Сидни. – Оставшимся всегда трудно, когда кто-то уходит, зато наша команда сплотится еще теснее. Кто-нибудь хочет что-то сказать?

Молчание. Затем Меган, думая, что она одна не в курсе, спрашивает:

– Так кого увольняют-то?

– Да, извините. Вендела.

Все издают дружный выдох, как проколотый надувной матрас – один только Фредди всасывает воздух в себя.

– Но у Вендела лучшие показатели по продажам! Эльфийское личико Сидни обращается к нему, и Фредди невольно вжимается в спинку стула.

– Да, в этом месяце показатели у него превосходные. Вам всем следует на него равняться. Однако из-за него, как я узнала, произошли какие-то трения вокруг утренних завтраков. Вдаваться в подробности нет необходимости, но хочу подчеркнуть: проявлений эгоизма я не потерплю. У нас команда. Если мы не будем держаться вместе, то никуда не придем. Ясно?

Команда бормочет нечто утвердительное.

– Как нельзя более, – говорит Роджер.

– Кроме того, – Сидни поправляет бумаги, – проценты от заказов Роджера значительно укрепят наш бюджет.

– А я и не знала, что мы больше не выплачиваем проценты уволенным работникам, – говорит Меган.

Все замирают. Меган, не имеющая представления о работе отдела, нет-нет да и брякнет такое, что человек, мало-мальски разбирающийся в политике, ни за что вслух не скажет.

Сидни отводит взгляд.

– Да нет, почему же… если заказ оформлен и мы уже получили прибыль, то конечно… но это технические тонкости, ты их не поймешь. Главное то, что мы одна команда и благополучие команды для нас важнее всего. Мне казалось, что все к этому времени уже успели это понять. Может быть, ты перестанешь прерывать собрание, Меган?

– Извините, – краснеет та.

– Спасибо. – Сидни смотрит в бумаги. – Чтобы не передавать клиентов Вендела Элизабет и Роджеру, я решила повысить кое-кого из ассистентов. Я хочу сказать, что ассистент займется его клиентами, – поправляется она. – Это не настоящее повышение. Оно действует только до отмены замораживания вакансий.

Фредди снова затаивает дыхание. На первом или втором году он презрел бы такую возможность – кому охота делать работу Вендела за треть его оклада, без процентов, и быть ассистентом себе самому. Но Фредди работает уже пятый год и жаждет хоть какого-то продвижения.

– Это будет Джонс, – говорит Сидни. – Прошу всех поздравить его.

Фредди, судя по звуку, давится. Команда аплодирует.

– Извини, Джонс, ничего личного, – говорит Элизабет, – но почему Джонс? Фредди знает клиентов Вендела, он годами работал с ними.

– Если бы Фредди был немного активнее, вот как Джонс, я, возможно, выбрала бы его, – говорит Сидни. – Откровенно говоря, Фредди есть чему поучиться у Джонса – например, обращаться со своими вопросами прямо ко мне. – Ее взгляд перескакивает от одному к другому, и никто даже не заикается о собрании двухмесячной давности, когда она угрожала понизить зарплату любому, кто станет приставать к ней по пустякам. – Ты поможешь Джонсу на первых порах, Фредди.

Фредди произносит что-то вроде «само собой».

– Ну и хорошо. Работа в команде, вот в чем суть. Работа в команде. – Она поднимается. – Давайте закончим на этом.

Роджер кашляет в кулак.

– Ах да. Парковочное место Вендела переходит к Роджеру.

Служба общепита таскает свою технику через вестибюль. Печки, посуда, работники – все покидает «Зефир». Гретель, секретарь на контроле, шмыгает носом за оранжевым столом. Официанты-доставщики тронуты. Они легче переносят изгнание – пусть это и называется сокращением, но их все-таки гонят, – зная, что хотя бы одной секретарше будет их не хватать. Ужасно, когда тебя выгоняют – как если бы родители велели тебе освободить твою комнату и убираться из дома; а еще хуже, когда фирма продолжает работать без тебя как ни в чем не бывало, даже не замечая разницы. Все равно что встретить на улице отказавшихся от тебя родителей, которые весело идут в кино. Чего тебе хочется, так это чтобы после твоего ухода фирма потерпела быстрый и скандальный финансовый крах, непосредственно связанный с твоим увольнением, – но, на худой конец, сойдет и человек, плачущий, когда ты уходишь.

– Да брось ты, – говорит кто-то. – Завтра мы вернемся и станем разносить еду – просто в этом здании больше не будем работать.

Безутешная Гретель трясет головой. Буфет, то есть бывший буфет, обменивается грустными улыбками. Технику грузят в стоящую на улице машину и стоят, руки в карманах, когда она отъезжает. Грузовик принадлежит фирме, выигравшей торги на обслуживание «Зефира», но для работников транспорт не предусмотрен. Проводив грузовик, исчезающий в потоке движения на Мэдисон-авеню, они пожимают друг другу руки, обнимаются и расходятся по своим машинам. Один возвращается в вестибюль, чтобы окончательно распроститься с Гретель.

– Ну, малыш, до завтра.

– Нет, – выдыхает она, зная, что никогда больше их не увидит.

В следующий понедельник Джонс приезжает на работу пораньше, ставит свою развалюху в глубинах служебного гаража и направляется в местное отделение «Барнса и Нобля» посмотреть литературу по бизнесу. Его интересует книга «Система Омега». Этот новейший труд продолжает традиции «Сигмы шесть» и «Качественного менеджмента», но корни его уходят еще глубже, к практике кровопусканий и вкладывания денег в тюльпаны. «Омега» очень популярна последнее время: даже в офисе Сидни Джонс видел ее экземпляр. Он полагает, что книга послужит наглядным доказательством его карьерного роста. А если он к тому же почерпнет оттуда что-то полезное, совсем хорошо.

Оказывается, что «Омега» занимает целых три полки. Джонс роется в адаптированных, дополненных и популяризированных изданиях, пока не натыкается на версию «Для молодого руководителя». Он идет с ней в магазинное кафе, заказывает кофе с молоком и, листая книгу, перехватывает взгляд девушки за кассой. Та в ответ улыбается и заправляет за ухо прядку светлых волос. Джонс выпрямляется. Девушка обслуживает другого покупателя, но Джонс уже отвлекся от чтения. Десять минут спустя очередь рассасывается. Он допивает свой кофе и подходит к кассе. Девушка снова улыбается.

– Привет.

– Привет. – Он протягивает ей книгу. Девушка очень хорошенькая.

– Вы так в нее углубились.

Она и вправду за ним следила! Может, это из-за костюма? Раньше, пока он не купил себе галстук, с ним такого никогда не случалось.

– Устроился на новую работу недавно. Практикуюсь изображать из себя серьезного деятеля.

– Получается очень убедительно, – смеется она, считывает с книги код и бросает взгляд на обложку. «Система Омега: проверенные методы превращения корпоративных оболтусов в суперзвезд». – Неужели вы тоже оболтус?

– Оболтус, но с претензиями.

– Мне б тоже не помешало немножко претензий. – Она наугад раскрывает книгу. – «Компании, требующие врачебный сертификат при любых обстоятельствах, насчитывают на шесть процентов меньше пропущенных по болезни дней, чем компании, сертификат не требующие. Это дает ноль целых четыре десятых процента прироста производительности для средней компании из списка Форчун-500[1]». – Девушка неуверенно смотрит на Джонса. – Это что, правда?

– Вообще-то интересно. Думаю, это снижает число прогулов.

– Мой менеджер требует больничный за один-единственный пропущенный день. В итоге я болею в два раза больше – вон сколько на остановках надо стоять, пока доедешь до поликлиники.

– Да, паршиво. Но они, наверное, это учитывают.

– Учитывают?

Джонс откашливается.

– Видите ли, компания должна требовать от своих работников максимальной отдачи. Это бизнес. Чем эффективнее человеческий фактор, тем лучше для фирмы.

– Жаль, что я у вас не работаю. – Девушка больше не улыбается. – Босс из вас выйдет просто обалденный.

– Книжку-то мне отдайте, – говорит Джонс.

Как только Джонс входит в отдел, над Берлинской стеной возникает голова Роджера.

– Джонс, а Джонс. На минутку. – Роджер идет к кофеварке, Джонс за ним. – Ты слышал что-нибудь про мой пончик? – понизив голос, спрашивает Роджер.

– В смысле, куда он делся? – моргает Джонс.

– Да нет. Холли случайно не говорила, кто его взял?

– Я думал, что Вендел.

Роджер качает головой.

– Я на него натолкнулся, когда уходил в пятницу. Он был сам не свой. Хотел поговорить про старые времена. У меня создалось впечатление, что это не он.

– А-а, – говорит Джонс.

– Теперь я подозреваю Элизабет. Ты не знаешь, в чем тут суть, но это на нее очень похоже. В общем, держи ухо востро и, если Холли проболтается, дай мне знать.

– Ладно.

– Вот и молодец. – Роджер смотрит на кофейник – тот пуст. – Ты кофейку не хочешь сварить?

– Сейчас, только кейс поставлю.

Джонс идет в Восточный Берлин. Ему неуютно. Не начнет ли Роджер тотальную чистку, удаляя одного подозреваемого за другим?

– Ага, – говорит Фредди, не поднимая глаз от компьютера. – Вот и наш новый суперпродажник.

– Фредди, мне самому неловко. Но ведь меня не повысили по-настоящему. Просто навалили кучу лишней работы за так.

– Правильно, но ты у нас в самом деле передовик.

– Как это? – Джонс смотрит через плечо Фредди на экран компьютера.

Открытие, почему он пришел на работу последним в восемь тридцать утра, не за горами. Роджер и Элизабет срочно отзывают свои заказы. В пятницу они уяснили, что Сидни увольняет продажников, получающих слишком большие проценты. Элизабет здесь с половины восьмого. Когда она пришла, Роджер уже сидел за столом и сообщал по голосовой почте своим клиентам, что его прежние расценки оказались заниженными – кроме того, у отдела тренингов на ближайшие месяцы все расписано. Элизабет тоже села на телефон и с болью в сердце принялась оповещать своих, что ничего не получится; что это все не из-за них, а из-за нее; что она не способна обеспечить их тем, что им нужно.

– У Роджера минус восемьдесят, – сообщает Холли с той стороны прохода, – у Элизабет минус триста. Она отменила тот большой заказ от маркетинга. – В голосе Холли звучит невольная гордость.

– Похоже, тебе предстоит много работы, – говорит Фредди Джонсу. – Ты же не хочешь, чтобы другие продажники плохо выглядели. Трудновато будет объяснить, почему они отменили заказы, если ты начнешь предлагать новые.

Джонс беспомощно переводит взгляд с Фредди на Холли.

– Ладно уж, помогу, – говорит Фредди.

– Вот спасибо. Я только кофе Роджеру сделаю.

Чьи-то красивые глаза смотрят, как Джонс идет к кофеварке, – глаза секретарши Меган. Меган толстая, кожа у нее в катастрофическом состоянии, а волосы, что бы Меган с ними ни делала, выглядят так, будто она долго шла под дождем без зонтика, но глаза офигенные. Влекущие, как принято говорить.

Ее рука ложится на компьютерную «мышь». Проводок вьется среди армии керамических мишек, не задевая ни одного. Меган открывает файл под названием ДЖ. АКТИВНОСТЬ и печатает под строкой 8:23:

Меган очарована. Она любит в Джонсе всё – светлые волосы, стройность, ослепительно белые новые рубашки. Ей нравится, как он ходит с места на место. Как он смотрит – прямо, но без оттенка высокомерия в отличие от менеджера или торгового представителя. Он не пытается все время произвести на тебя впечатление, как Роджер. Не дает понять, что ты либо сделала что-то не то, либо вот-вот сделаешь, как Элизабет. Не делает различий между теми, с кем говорит. Джонс – это Джонс, новенький, свеженький и совершенно неотразимый.

Меган сочиняет эротические сценарии. Как она хватает Джонса, пришедшего одолжить степлер, за галстук и притягивает к себе. Он изумленно таращит глаза, их губы смыкаются, его руки трогают ее тело – сперва робко, потом с растущей страстью; они забираются на ее стол, отодвигая в сторонку медведей (осторожно, чтобы не разбить); он не отрываясь смотрит в ее глаза. Да! Да!

Когда он сидит за своим столом, ей видна только его макушка. Иногда он потягивается. Она видит его руки, и у нее учащается пульс. В таких случаях она открывает заветный файл, указывает время и записывает: Гимнастика.

Она умерла бы, если бы кто-то это прочел. Люди сочли бы, что у нее сдвиг. Им не понять, что это ее способ быть ближе к нему. Они ведь ни разу даже не разговаривали как следует. Никто не потрудился их познакомить – ее просто показали ему вместе с ксероксом и прочим офисным оборудованием. Секретарей в «Зефир холдингс» за людей не считают. Они – нелегальные эмигранты компании: их терпят, но дружить с ними никому и в голову не придет. Они взаимозаменяемы, словно компоненты набора «эректор». Одного выкатывают, другого подключают, и вряд ли хоть кто-то заметит разницу. На секретаршу никто даже не смотрит: скользнут по тебе взглядом, и все. От чего, от чего, а от красивых глаз секретарше никакой пользы.

Существуют истории – даже легенды – о «постоянной работе». Ветераны собирают недавних выпускников у мерцающих компьютерных мониторов и рассказывают, какой была эта фирма раньше: в нее принимали на всю жизнь, а не на какой-то там деловой цикл. Для служащих, отпахавших двадцать пять лет, устраивались торжественные обеды – да, юноша, не смейся, двадцать пять лет! В те времена работу не меняли каждые пять минут. Идя по коридору, ты знал всех, кто попадался навстречу, – да какого черта, детей их по именам знал!

Выпускники ухмыляются. Постоянная работа – где это слыхано! Работа должна быть гибкой. На этом их воспитали в бизнес-школе, это они постигали на практике, сидя на кассе или двигая стеллажи между занятиями. Гибкость – это вещь, не то что тупое, застойное, монотонное постоянство. Гибкая работа позволяет делить с фирмой ее взлеты и падения – ну, не то чтобы взлеты. Но в тяжелые времена процветает только гибкий бизнес, а «постоянные кадры» – это ядро, прикрепленное к цепи каторжанина. Выпускники читали пособия по менеджменту и знают, что постоянная работа – прошедший век.

Кадры всегда проблема. Вы платите им, когда принимаете, платите, когда увольняете, и в промежутке тоже надо платить. Им требуются визитные карточки. Требуются компьютеры. Требуются беджи, пропуска, телефоны, кондиционеры и что-нибудь, на чем можно сидеть. Их надо вывозить на командные экскурсии и привозить домой. Они могут забеременеть или нанести себе травму. Они воруют. У них твердые религиозные понятия о том, в какие дни работать нельзя. Они открывают все, что приходит на их электронный почтовый ящик, а когда пишут сами, то подвергают компанию огромному юридическому риску. Они приходят, ничего не умея, а как только чему-то научатся, сразу уходят. И напрасно ждать от них благодарности! Если они не берут больничные, то требуют поощрительные отпуска. Если не сплетничают с сотрудниками, то жалуются на них. Они считают своим неотъемлемым правом носить татуировки, отпугивающие клиентов. Они поговаривают (боже милостивый) о профсоюзах. Хотят, чтобы их повышали. Хотят, чтобы администрация отмечала их за хорошую работу. Хотят знать, что будет при очередной реорганизации. А суды! Они подают иски за сексуальные домогательства, за несоблюдение техники безопасности, за дискриминацию в тридцати двух вариантах. За – вдумайтесь только – неправомерное прерывание контракта. Неправомерное прерывание! Вы ввели их в деловой мир, а теперь вдруг оказывается, что вы всю жизнь несете за них ответственность.

По-настоящему гибкие фирмы (в учебниках этого не сказано, но выпускники умеют читать между строк) вообще никого не берут на работу. В песне сирен слышится «сокращение». Соблазн шепчет «субконтракт». Попробуйте выговорить «никаких служащих». Здорово звучит, правда? Сильно. Гибко. Да, компания без служащих была бы венцом творения. Пусть эти люди хлебнут конкуренции. Пусть испытают на себе прелести рынка.

Рассказы ветеранов – это волшебные сказки, грезы о мире, которого больше нет. Они основаны на диком понятии о заслугах. Выпускников учили совсем по-другому – они знают, что заслужить нельзя ничего.

– Первым делом, – говорит Фредди Джонсу, – тебе нужен список клиентов. Есть он у тебя?

– Нет.

– Холли тебе сделает.

– Нашли себе ассистента. Я работаю на Элизабет.

– Ты причесываешься.

– Некоторые, знаешь ли, по утрам занимаются спортом. – Холли, свесив волосы на одну сторону, драит их щеткой так энергично, что Джонс морщится.

– Я думал, ты ходишь в спортзал после работы.

– И после тоже хожу. – Она окидывает Фредди критическим взглядом. – Тебе тоже не мешало бы подзаняться.

– Я так не думаю.

– Не вернуться ли нам к теме разговора? – говорит Джонс. Оба смотрят на него.

– Деловой мальчик, однако, – отмечает Холли.

– Я просто…

– Ладно, напечатаю я тебе твой список. Только волосы расчешу.

– Вот и умничка. – Фредди въезжает на стуле в клетушку Джонса. – Теперь я позвоню кому-нибудь из клиентов Вендела, а ты слушай и набирайся ума.

Джонс кивает, полный энтузиазма.

– Да, отлично. Спасибо.

Фредди включает громкую связь.

– Привет, это Фредди Карлсон, продажа тренингов. Вы на прошлой неделе сделали заказ на восемьдесят часов, правильно? Ну так вот, придется его отменить.

– А что стряслось-то?

– Сколько у вас человек заявлено, трое? Это просто смешно. Зачем вам восемьдесят часов для тренинга трех человек?

– Ну… Вендел мне объяснил, для чего это надо.

– И для чего же? Для снижения общей стоимости? Или он сказал, что у нас очередь на обновленную продукцию? Напечатаем брошюры другим шрифтом, вот и все обновление.

– Почему вы хотите, чтобы я отменил заказ? – В голосе абонента звучит подозрение. – У вас их что, через край?

– Я для вас же стараюсь. Эти наши курсы – сплошная лажа. Все та же работа в команде, упакованная под разными названиями.

– Я не заказывал работу в команде. Я заказывал «Программное обеспечение срочных проектов».

– Это все та же работа в команде.

– Я могу заказать еще какой-нибудь курс, раз их так быстро расхватывают. Есть у вас что-нибудь по организации труда в небольших группах?

Фредди, помолчав, нажимает на кнопку.

– Ты что, просто трубку бросил? – моргает Джонс.

– Это трудней, чем я думал.

– Эй, – окликает Холли, – список в принтере позади тебя.

– Может, потому я и не выбился в представители. – Фредди кусает губу. – А нельзя просто снять заказ, не говоря никому?

– Сомневаюсь, – говорит Холли. – Наверняка есть счета. И платежки.

Джонс, забрав свою распечатку, показывает ее Холли.

– Это?

– Ага.

– Но тут ошибка какая-то.

– Какая?

– Вот это – мои клиенты?

И такого – еще три страницы.

– А в чем проблема-то? – спрашивает Холли.

– Так ведь это наши отделы.

– Ну и что?

– Ты хочешь сказать, что мы продаем тренинги собственным службам?

– А ты что, не знал?

– Нет – я думал, мы работаем с другими компаниями!

Холл и и Фредди смеются.

– Не смешно, между прочим, – говорит Фредди.

– Это принцип работы «Зефира», – поясняет Холли. – Хозяйственники выставляют нам счета за парковку и занимаемые площади. Автопарк – за служебные автомобили. А мы со всех берем плату за тренинги. То есть не мы, а сам отдел тренингов. Мы берем только комиссионные.

– Эффективное распределение затрат, – добавляет Фредди. – Вроде того.

– Но я думал, «Зефир» как раз и занимается тренингами. Чем же тогда, если нет?

– Вообще-то есть? – уточняет Холли.

– Ну да!

Холли под взглядом Джонса складывает руки на груди – оборонительный жест.

– Я знаю, чем занимается наш отдел. «Зефир» – большая компания.

Джонс смотрит на Фредди.

– Меня не спрашивай. «Зефир» много чего делает.

– Что, например? Если не считать продажи чего-то людям, работающим в этом же здании?

Фредди скребет подбородок.

– Ну, что-нибудь да делает, – говорит Холли.

Джонсу нехорошо. Ничего себе номер – устроиться на работу в компанию, которая непонятно чем занимается!

– Я знаю, кто наш главный конкурент, если это поможет, – говорит Фредди. – «Усердие». Они берут к себе всех наших бывших работников.

– Предатели, – фыркает Холли.

Об «Усердии» Джонс слышит впервые.

– А они что делают?

Холли и Фредди переглядываются.

– Ой, ладно тебе.

– Нельзя же ходить и расспрашивать всех про «Усердие», – говорит Фредди. – Как бы это выглядело? И потом, всякий, кто уходит в «Усердие», – враг. Ему уже не позвонишь и не спросишь, как, мол, дела. Мы обязаны защищать секреты компании.

– Какие такие секреты, вы ж ничего не знаете.

– Помнишь Джима? – спрашивает Холли у Фредди. – Мне было грустно, когда он ушел. Хотелось бы сохранить с ним контакт.

У Джонса звонит телефон. Он через плечо Фредди тянется к трубке, но Фредди, опередив его, снова включает громкую связь.

– Да? – говорит Джонс.

– Привет. Я слышал, у вас какой-то ажиотаж с тренингами? Можно мне сделать заказ или я уже опоздал?

Фредди, нахмурясь, наклоняется к микрофону.

– Это кто? Поставки?

– Нуда.

– Вы же в списке Роджера! Почему вы звоните по этому номеру?

– Извините. Я думал, что звоню Роджеру.

– Нет, не ему! – Фредди прерывает соединение и возвращается к своему столу.

– Это обязательно было делать? – спрашивает вдогонку Джонс.

– Сейчас. Надо проверить. – Фредди берет трубку своего телефона. Телефон Джонса звонит.

– Да?

Вопль Фредди, слышимый одновременно в комнате и в трубке, создает стереоэффект.

– Роджер перенаправил свой телефон на тебя! – Он кидается к столу Джонса и начинает нажимать кнопки.

– Слушай, Джонс, – говорит Холли. – Не зацикливайся особо на том, чем занимается фирма. Я была такой же, когда начинала работать здесь. Потом привыкаешь. В «Зефире», знаешь, много такого, что не поймешь. Сидни, к примеру, сделали менеджером. Одно из лучших парковочных мест всегда пустует. Его ни разу не занимали, а нам им пользоваться не разрешают. В прошлом месяце нас собрали на лекцию. Тема – борьба с раздуванием штатов. Показали кучу слайдов. Лектор нам эти слайды пояснял, а потом раздал всем бумажные копии. Не понимаю я этого. Вообще не понимаю, что здесь происходит. Заведено так, и все. Знаешь историю с обезьянами?

– С шимпанзе. – Фредди все еще тычет в кнопки на телефоне. – Ну вот, я переадресовал твои звонки на Элизабет.

– Сидят, значит, шимпанзе в клетке, – начинает рассказ Холл и, – а ученые суют им банан на палочке. Как только кто-нибудь его схватит, под полом клетки включается ток, и всех шимпанзе трясет. Так продолжается, пока до всех не доходит: схватишь банан – получишь электрошок. Тогда ученые забирают одного шимпанзе и подсаживают нового. И когда этот новый хочет схватить банан, все прочие его бьют, чтобы их током не тряхануло. Понял?

– Жуть какая, – говорит Джонс.

– Слушай дальше. Обезьян постепенно меняют одну за другой, пока никого из старых не остается, а потом добавляют еще одну. Она хочет сцапать банан, и остальные ее колотят, как раньше, – хотя никто из них шока не испытал. Они не знают, почему это делают. Знают только, что так принято.

– Значит, я – новый шимпанзе.

– Вот-вот. Не пытайся понять. Делай то, что положено.

В недрах «Зефира» назревает убийство. Простейший компьютер модели PABX отвечает за распределение телефонных звонков. Его программы, некогда чистые и функциональные, как горный ручей, за десять лет столько раз латались и перекраивались, что превратились в гнилые, курящиеся миазмами джунгли, где лианы цепляются за ноги и в сумраке таится что-то рычащее и клыкастое. Через джунгли проложена торная тропа – пока ты идешь по ней, тебе ничего не грозит, но стоит отойти на два шага в сторону, и джунгли съедят тебя заживо.

Программирование не позволяет двум телефонам совершать обоюдное перенаправление, поскольку это создало бы так называемую бесконечную петлю, особенно зверский способ убийства компьютера. В информационных технологиях бесконечные петли равнозначны насильственной смерти, последовавшей в результате преступной халатности. Поэтому при таких попытках поперек тропы вырастает крепкий деревянный забор. Однако никакое программирование после многочисленных приспособлений под нужды компании не в силах помешать циклу, где А (скажем, Роджер) перенаправляет телефон на В (Джонса), а В – на С (Элизабет), которая, в свою очередь, делает переадресовку на Роджера. Забора больше нет – есть глубокая темная яма, в которой горят чьи-то глаза и сверкают зубы.

Как раз в этот момент менеджер среднего звена из отдела командировок набирает номер своего представителя в отделе продаж, желая заказать тренинг для двух своих телевизионщиков. Им этот тренинг, собственно, ни к чему, но она прослышала, что продажники пытаются снять заказы. Она проработала в «Зефире» достаточно долго и знает: если кто-то не хочет, чтобы ты что-то заказывал, нужно хватать, сколько унесешь, и держать крепче. Так же, как с офисными стульями.

Она тыкает пальцем в последнюю цифру, шестерку. Трубка щелкает, следует короткая пауза, и во всем здании гаснет свет.

Мрак обрушивается на Джонса, Фредди и Холли внезапно, как оплеуха. На пару секунд самым громким звуком становится завывание умирающих принтеров и копировальных машин. Система кондиционирования, чье тихое мурлыканье все давно перестали замечать, издает предсмертный хрип, и тишина накрывает отдел продаж, как рухнувшая палатка.

Слабый, словно в тюремной камере, свет проникает только через жалюзи на стенке офиса Сидни.

– Что случилось? – спрашивает Джонс.

– Может, пожар, – говорит из тьмы Холли.

– Кто сказал, что у нас пожар? – кричит Меган.

– Пожар! – орет Роджер в Западном Берлине. – Все к лифтам!

– Я не говорила, что пожар! – надрывается Холли, но ее голос тонет в споре о том, можно ли пользоваться лифтом во время пожара. Спор затягивается, потому что все, кроме стоящего на своем Роджера, уверены, что это опасно. Падает перевернутый стул. Меган, торопясь к выходу, толкает свой стол. Медведи сыплются на пол, и под ногами у нее что-то хрустит. Аварийный генератор включается ровно настолько, чтобы Меган успела разглядеть раздавленных ею маму и дочку. Слезы наворачиваются Меган на глаза, и свет гаснет снова.

– Никаких лифтов! – Элизабет по стеночке добирается до двери на лестницу и дергает ручку. Та не уступает. На один безумный момент Элизабет кажется, что хозяйственный отдел запер дверь. Потом она думает, что просто перепутала что-то в темноте. Но нет. Дверь та самая, и она заперта, и они все в ловушке. – Выход закрыт! – кричит Элизабет.

Общая паника. Все мечутся, натыкаясь на мебель и топча мишек. Меган в истерике падает на четвереньки, прикрывая собой медведей. Джонс хватается за ягодицы Холли, но даже об этом не догадывается – мышцы у нее так накачаны, что он их принимает за спинку стула. Потрясенная Холли слова не может вымолвить. Фредди, идя на проблеск света – из коридора, как он полагает, – отскакивает от стеклянной стенки.

Дверь Сидни распахивается, и дневной свет ослепляет всех. Крошечная Сидни, вылитый ангел, возникает в проеме.

– Какого черта вы тут вытворяете?

Когда электричество наконец включается и телефонная связь восстанавливается – а происходит это не скоро, – начинаются взаимные обвинения. Многие отделы обнаружили, что двери на лестницу заперты, и возмущены деятельностью хозяйственников. Предлагается заявить на них в полицию, а то и вообще сократить отдел. Администрация созывает всех менеджеров на срочное селекторное совещание.

Замки поставлены в целях безопасности, возражают хозяйственники, – забыли, как одна секретарша упала, а юрист растянул связки? Установлена очень сложная (и дорогая) система, автоматически отпирающая двери в аварийных ситуациях, но она не сработала, потому что электричество отключилось. Во всем виноваты информационные технологии.

Администрация фокусируется на компьютерщиках. Действительно, как они допустили, чтобы один-единственный телефонный звонок привел к такой крупной аварии? Информационные технологии пытаются объяснить как. Штат у них тот же, что и полгода назад, а новые системы вроде комплекса аварийного отпирания дверей сваливаются на них то и дело. Все это требует надзора, обслуживания и интеграции со всем остальным. Двадцать четыре инженера глаз не смыкают, поддерживая цифровое кровоснабжение «Зефира», а высшее руководство только и знает, что донимать их звонками – я, мол, на прошлой неделе отправил электронное письмо, а оно не дошло. В таких условиях просто некогда предусматривать второстепенные ситуации со сгоревшим PABX.

Второстепенные? Второстепенные? Администрация надеется, что отдел информационных технологий говорит это в шутку. Весь «Зефир» отключился! Администрация хочет услышать, обнаружена ли точная причина аварии и могут ли информатики обещать, что такое больше не повторится. Надо отдать администрации должное: свои пожелания она всегда выражает с полной определенностью. Стратегия может быть путаной и никак не осуществляться на практике, но администрация всегда знает, чего она хочет.

Причина информационным технологиям известна, вплоть до линейного номера нарушенного участка кода. Менеджер отдела предлагает несколько возможных решений. Но его речь содержит загадочные словосочетания вроде «автоматического аварийного переключения», что раздражает администрацию. Она делает логический вывод: в информационных технологиях сидят идиоты, заблокировавшие выходы на лестницу. Механизм приходит в движение. К концу недели этот отдел сократят.

Джонс штудирует «Систему Омега» за разогретым в микроволновке готовым обедом. Его квартира – в четырехэтажном доме без лифта, с осыпающейся штукатуркой и опасной для жизни проводкой. До недавних пор он жил здесь вместе с Тимом и Эмили, сокурсниками по Вашингтонскому университету. Тим классно готовил, а Эмили – в глазах Джонса – вся была высший класс. Как-то вечером он признался ей в своих чувствах около ванной, а она сказала, что он лапочка и очень ей нравится, но это было бы нечестно по отношению к Тиму. Это произошло четыре месяца назад. Джонс фокусируется, как лазер, на своих последних студенческих днях и на завершении их совместного проживания. Когда Джон пришел домой после заключительного экзамена, Тим с Эмили ждали его на диване, держась за руки. «Раньше мы тебе не говорили, – сказал Тим, – потому что думали, что это будет нечестно». Теперь Джонс живет один и разогревает еду в микроволновке.

Он просматривает раздел об увольнениях. Увольнение, говорится там, один из самых сильных стрессов, которые вы можете испытать. Джонс предполагает, что «вы» относится к увольняемому, но нет: под «вы» подразумевается менеджер. Увольнения, судя по книге, могут сильно дестабилизировать обстановку: служащие перестают думать о работе, все их мысли заняты только тем, сохранят они эту работу или нет. Ниже приводятся стратегические приемы, которыми руководитель, как в дзюдо, может превратить страх и неуверенность в мотивирующий фактор.

Листая книгу туда-сюда, Джонс так и не находит никакого упоминания об уволенных служащих. Как они, к примеру, себя чувствуют и что происходит с ними потом. Жутковато, если вдуматься. Как будто они, уходя с работы, вообще прекращают существование.

Фредди курит на улице у стеклянных дверей вестибюля.

– Привет, – говорит ему подошедший Джонс. – А почему тут никто не курит, кроме тебя?

– Мне тут нравится, – пожимает плечами Фредди. – Почти все остальные стоят у задних дверей или сбоку. Я иногда тоже туда выхожу.

Джонс заглядывает внутрь сквозь тонированное стекло. Ни Гретель, ни Евы еще нет на месте, но с Евиной стороны торчит огромный букет.

– Чего ты? – спрашивает Фредди, когда Джонс переводит взгляд на него.

– Это ты послал вахтерше цветы?

– Почему я?

Джонс ухмыляется.

– Ну, чего еще?

– Это значит «да». Если виновный не хочет лгать, он спрашивает: «Почему я?» или: «А что?»

Фредди ждет, чтобы прошел пожилой уборщик в синем комбинезоне, с гривой серебристых волос. «Уборка помещений, – отмечает про себя Джонс, – один из моих потенциальных клиентов». Фредди придвигается, обдавая Джонса табачным дыханием.

– Не вздумай только ей сказать.

– Разве там нет записки?

– Естественно! Ты ж ее видел. Она и говорить со мной не захочет.

– Не знаю, она вроде неплохая девка.

– Нет. Она не должна знать.

– Если не хочешь ей говорить, от кого цветы, зачем тогда их посылать?

– Потому что она красивая.

– Это все хорошо, но спорю, ей хотелось бы знать, откуда цветы. Они небось баксов пятьдесят тебе стоили.

– Сорок. В неделю.

– В неделю?

– Я не в первый раз это делаю. – Фредди переминается с ноги на ногу. – А что?

– Фредди, ты должен сказать ей.

– Она, наверное, будет разочарована. Может, она думает, что цветы от кого-то другого.

– Мы придумаем план. Положись на меня. Она обалдеет от счастья, когда узнает, кто их ей дарит.

– Нууууу… не думаю. – Фредди смотрит на Джонса с надеждой и тут же отводит взгляд.

Джонс смотрит на часы.

– Ладно, я пошел. Хочу перехватить кого-нибудь из администрации до начала работы.

Пораженный Фредди отшатывается назад.

– Из администрации?

– Ну да. Хочу выяснить, чем, собственно, занимается наша фирма.

– Мы же тебе рассказывали про шимпанзе. Не важно чем.

– А вдруг то, что мы делаем, неэтично?

Фредди смотрит, не понимая.

– Знание всегда лучше неизвестности. Вот я и хочу выяснить.

– Какой-то ты не такой, Джонс, – медленно качает головой Фредди.

На семнадцатом этаже – который не так уж далек от нижнего – солнце льется в большие, от пола до потолка, окна спортивного зала. Холли, качая штангу, разговаривает с менеджером из корпоративного маркетинга. Той лет двадцать пять, и волосы у нее собраны в хвост, который мотается в такт шагам по бегущей дорожке. Хвост вызывает у Холли зависть.

– Сначала мы сократили рекламу «выше черты», – говорит менеджер, – потом вообще от нее отказались. Потом нас бросили на исследования и пиар, а теперь мы и этого не делаем.

– Что ж вы тогда делаете?

– А ничего. Бюджет на нас не рассчитан.

– Совсем ничего?

– Ага. С июня еще. – Менеджер подмигивает. – Только не говори никому. Пока никто не заметил.

– Надо же, – говорит Холли.

– Раньше-то мы жили под прицелом. Три раза в месяц нас предупреждали насчет затрат. А теперь у всех позитивный настрой.

– Что же вы делаете весь день?

– Ну как что, работаем. Больше, чем раньше. Каждый день изобретаем новые способы сократить расходы. Вчера вот, например, заслонили окна.

– У вас есть окна? – ахает Холли.

– Ха-ха! Теперь они закрыты картоном.

– Но зачем?

– Хозяйственники берут с нас плату за окна. Закрыв их, мы урезали расходы на восемь процентов. Это только начало. Сегодня мы избавимся от столов и стульев. Зачем они нам, раз мы больше не занимаемся маркетингом? И по фен-шуй так лучше. Поставим компьютеры прямо на ковер.

– А компьютеры вам на что?

Менеджер округляет глаза.

– Слушай, это идея! Настоящее маркетинговое мышление.

Холли перестает качать бицепсы.

– А вы не боитесь, что вас сократят?

– С такими-то низкими затратами? Ты где работаешь, девушка? – Менеджер смеется и помахивает хвостом.

Джонс сует свое рабочее удостоверение в считывающее устройство лифта и нажимает на кнопку «2 – АДМИНИСТРАЦИЯ». Он работает в «Зефире» четвертую неделю, но о втором этаже наслышан. Быть там никто не был, зато все знают кого-то, кто побывал. Если верить рассказам, на втором этаже Джонса ждут зеленые луга, резвые олени и нагие девы, подающие виноград на мягкие ложа администраторов. На первый же этаж, в обширный пентхаус, откуда вдохновленный стратегическими видениями Дэниел Клаусман рассылает свои сообщения, ничья нога никогда не ступала.

Кнопка № 2 загорается – и гаснет. Джонс повторяет попытку. Тщетно. Лифт не желает везти его на второй этаж. В этот момент входные двери открываются, и в вестибюль входит Гретель Монаднок.

– Эй, Гретель, – кричит ей Джонс, – что у нас с лифтом?

Она кладет сумочку на громадный оранжевый стол, смотрит на букет, поправляет волосы. Джонсу немножко жаль Гретель – не сиди она рядом с Евой Джентис, могла бы считаться красавицей.

– Да у тебя, наверное, просто допуска нет.

– А как его получить?

– Тебе куда надо-то?

– На второй.

– Зачем это? – изумляется Гретель.

– Хочу поговорить с администраторами.

Входные двери снова разъезжаются – теперь это Фредди, докуривший свою сигарету.

– Как мне договориться о встрече с кем-то из них?

Гретель растерянно смотрит на Фредди.

– Он это на полном серьезе, – заверяет тот.

– Ммм… давай я тебе лучше перезвоню. Меня об этом никто еще не спрашивал.

– Шутишь.

– Да нет, не шутит, – говорит Фредди. – Такие пожелания передаются через менеджера отдела, Джонс. В администрацию просто так не являются.

– Слушайте, это смешно, – подбоченивается Джонс. – Я всего лишь хочу узнать, чем занимается наша компания. – Тут ему на глаза попадается столик для посетителей, заваленный брошюрами и ежегодными отчетами. – Ага-а.

– Ну, нашел свое счастье. Слушай. Ева сегодня вообще придет на работу? – спрашивает Фредди у Гретель.

– Она мне, знаешь ли, не докладывает.

– М-да.

– Э-э… Джонс! – Гретель трогает его за локоть, когда он проходит мимо с пачкой буклетов.

– Я все верну, честное слово.

– Я не про то… мне тоже было интересно, чем занимается «Зефир». Нам не полагается общаться с работниками, которые уходят от нас… но я записываю их фамилии. – Гретель смущена. – Просто о них никогда больше не говорят, вот я и подумала, что хоть кто-то должен их помнить. У меня записаны все, кто здесь работал за последние три года.

– Ну… – Джонс не знает, чем эта информация может быть полезна ему. – Это хорошо, просто здорово.

– Психоз какой-то, – говорит Фредди в лифте. – Придет же в голову вести списки уволенных. Все равно что покойников переписывать.

Джонс листает ежегодный отчет.

– «Дифференцированное предложение товара. Вертикально интегрированная цепочка распределения. Целевые рынки». Это ни о чем мне не говорит.

– Компания называется «Зефир холдингс». Вряд ли мы производим что-то напрямую. Мы контролируем другие компании.

Джонса это не убеждает. С глянцевого фото на него смотрят улыбающиеся лица служащих под лозунгом НЕ РАБОТА – ОБРАЗ ЖИЗНИ.

– Ммм. А почему тут нет фотографий Клаусмана?

– Их вообще нигде нет. Он не любит сниматься.

– Ни одной?!

– Ну, не хочет человек светиться, – пожимает плечами Фредди. – Это еще не значит, что он плохо работает.

– Ты хоть в лицо его знаешь?

– Я? Нет. Но некоторые говорят, что знакомы с ним. Гляди-ка. – Фредди показывает на панель с кнопками. – Информатиков больше нет.

Джонс теперь тоже видит, что на месте номера девятнадцать образовалась круглая дырка.

– Они даже кнопку убирают?

– Ради безопасности, думаю.

Джонс молча смотрит на Фредди.

– Шимпанзе, – говорит тот. – Помни про шимпанзе.

– Я не хочу быть новой обезьяной. – Джонс захлопывает буклет. – Я хочу знать, какого черта здесь происходит.

Элизабет стоит на унитазе и смотрит на дверь кабинки. Ровно ничего интересного в этой двери нет – потому и смотрит. Утром ее вырвало, но ее беспокоит не конкретная рвота, а то, симптомом чего она может быть. Элизабет вот уже третий день тошнит по утрам.

Подозрение уже некоторое время назревало в ее уме – теперь маленькая, юркая зигота знания предстает ей со всей очевидностью. «Я беременна», – одними губами выговаривает она. У этих слов чуждый вкус. В ее организм вторгся пришелец.

Кто отец, ей известно. Она закрывает глаза, кладет руку на лоб. Она влюбляется в своих клиентов, да, но не имеет привычки спать с ними. Ее интересуют прочные связи, а не эпизоды на одну ночь. Однако… был последний день квартала, и они отрабатывали детали за украденными из маркетинга вином и пиццей, и она была влюблена в него еще до того, как он завел разговор о втором круге тренингов. Он, координатор из прогнозирования и аудита, занес ручку над пунктирной линией, улыбнулся и сказал: «Скреплено поцелуем».

Если бы он подписал сначала, проблемы бы не возникло. Ее любовь к подписавшим остывала всегда очень быстро. Дальше рукопожатия или поцелуя в щеку дело бы не пошло. Но его ручка повисла в дюйме от бланка, и адреналин в ее крови смешался с вином, и она прильнула губами к губам того, кто тогда был клиентом, а потом перешел в продажу тренингов и превратился в коллегу, и Роджер ответил на ее поцелуй, и она, задрав юбку, легла на его стол, и бланки заказов зашуршали под ней. Они не предохранялись, что теперь кажется идиотством… но Элизабет не хочется слишком глубоко анализировать ситуацию. Ей тридцать шесть, она одинока, это был ее первый секс за два года; нет ничего невозможного в том, что ее малая, тайная часть, почти не имеющая отношения к продаже тренингов, исключила презерватив из повестки дня и приняла решение, равно как и Роджера, без надлежащего рассмотрения.

Под конец она выкрикнула, что любит его, а он ответил «Я тоже люблю это дело»; ей бы сразу понять, что ничего хорошего это не обещает, но она пропустила некрасивую фразу мимо ушей, потому что в самом деле любила его, по крайней мере в то время, – любила, даже когда все кончилось и он, отвернувшись, застегивал брюки.

«Не надо никому говорить, – сказал Роджер. – Я ведь не из таких».

«Из каких?»

Но он уже подмахнул заказ, и она чувствовала, как любовь, подобно секреции Роджера, вытекает из нее капля за каплей. Секреция, как она убеждается теперь, вытекла не до конца.

«Ну, ты знаешь. Которые это делают».

«Делают что?»

Он протянул ей подписанный заказ.

«Занимаются сексом с продажниками».

С тем же успехом он мог бы дать ей пинка. Она думала, что он скажет «заводят романы». Или «теряют контроль». Она поправила юбку, наклонив голову так, что волосы упали ей на лицо.

«Да брось, – сказал Роджер. – Все отлично».

Его перевод в отдел продаж несколько недель спустя не имел ничего общего с ней, она знает. Он сделал это не для того, чтобы исправить содеянное. Поначалу она сомневалась, но когда он пришел на работу и Сидни сказала: «Это Элизабет», Роджер нахмурился. Едва заметная морщинка на лбу говорила о его позиции достаточно ясно. Она сжала губы, подавив приветственную улыбку, и на душу ее лег еще один шрамик. Ничего страшного – шрамов хватало и без того. В ее работе, состоящей из сплошных отвержений, Роджер просто выдался первым на дню. Хочет изображать из себя кретина – его дело. Она, конечно, не знала, насколько законченного кретина он намерен изображать, но спать по ночам хуже из-за него не стала. Чтобы выбить ее из колеи, нужно кое-что посерьезнее надутого партнера по сексу.

Скажем, беременность. Элизабет, сидя на унитазе, сжимает кулаки. В договор, который они с Роджером подписали, вкралась оговорка. Многое может произойти, если она оставит ребенка. «Зефир холдингс» не слишком дружелюбен к беременным служащим. Ее клиентов перераспределят, ее саму вычеркнут из планов отдела. Ее будут обсуждать в руководящих кругах. Слышали? Элизабет залетела. Жаль. Она была хорошим продажником.

– Я тебе не рассказывал про свой план? – Фредди, скинув пиджак, хочет повесить его, но останавливается и смотрит на Джонса.

– Что такое?

– Не хочу выглядеть мелочным, но ты занял мой крючок.

– Крючок?

– Невелика важность, конечно. – Вопреки этим словам Фредди принимает озабоченный вид и нервно переминается на месте. – Просто я пользуюсь этим крючком все время, пока здесь работаю.

– Ну, если это не так уж важно… – говорит Джонс, чувствуя себя садистом.

Руки Фредди тискают воротник снятого пиджака.

– Ладно, сейчас перевешу.

– Спасибо. – У Фредди вырывается вздох облегчения. – Смешно, как привыкаешь к таким вещам.

Мысль об эмоциональной зависимости от крючка на вешалке вызывает у Джонса тревогу. Он надеется, что в нем самом не разовьются нежные чувства к неодушевленным предметам по месту работы.

– Так вот, значит, план, – говорит Фредди, угнездившись в своей клетушке. – На той неделе я подал заявление об инвалидности.

– А причина какая?

– Глупость.

– Глупость?

– Ты вдумайся. Разве я виноват, что родился дураком? Нет, я просто честный трудяга и делаю все, что в моих дурацких силах. А инвалидов увольнять нельзя, это факт.

– Ух ты! Круто.

– Спасибо. Видишь, тут просто ходы надо знать.

Джонсу хотелось бы для начала узнать цель и задачи компании, но с его компьютером что-то не так.

– Фредди, ты к сети подключиться можешь?

– Сейчас… А, нет.

– Вот черт!

Фредди медленно встает.

– Вендел… В день, когда его выперли, Элизабет послала ему по е-мейлу письмо, и оно к ней вернулось.

– Ну и?

– Так всегда делают перед тем, как тебя уволить. Закрывают твой ящик. Не дают тебе… – Фредди суматошно жестикулирует. – Был такой случай. Одному парню из пиара сказали про увольнение, а он пошел и показал, как его босс минет делает. Всей компании. То есть видео передал всей компании, – добавляет он в ответ на удивление Джонса. – На картинке их двое было.

– Ну слава богу.

– Суть в том, что его предупредили заранее. Про Вендела тогда я как-то и не подумал…

– По-твоему, нас попрут?

Фредди направляется к столу Меган, которая еще не пришла, и хватается за ее «мышь».

– Ну?

– То же самое. – Фредди перебегает в Западный Берлин и кричит через перегородку: – У них тоже не подключается!

– Значит, это в сети что-то.

– Нед. – Бледное лунообразное лицо Фредди возникает над Берлинской стеной. – Произошло неизбежное. Отдел сокращают.

Фредди не прав. По всему «Зефиру» люди безуспешно пытаются войти в локальную сеть. Они щелкают «мышками» и барабанят по клавишам. Отчаявшись, они набирают номер техподдержки, и звонки их несутся на девятнадцатый этаж, где ряды клетушек стоят пустые, безмолвные. Свет выключен. На стульях никто не сидит. На покинутых столах, так тщательно убранных, точно за ними и не работали никогда, звонят и звонят телефоны.

Элизабет отсутствует, Сидни беспокоить никто не осмеливается, поэтому командование берет на себя Роджер. Он посылает Фредди и Джонса в ответственную экспедицию – выяснить, вырубилась ли сеть во всем здании (хорошо бы) или только в отделе продаж (хуже некуда). Первая остановка – на пятнадцатом, где хозяйственный и эксплуатационный отделы представляют собой стойла, окруженные кабинетами (как, впрочем, и все остальные отделы на всех этажах). Разведчики смотрят поверх перегородок. Многие играют на компьютерах в «солитер». Один человек их пугает: у него открыт веб-сайт, но он всего лишь щелкает по кнопке ОБНОВИТЬ, неизменно получая в ответ ОШИБКА. Маньяк, неслышно выговаривает Фредди, делая жест, как будто работает с «мышью».

Итак, в хозяйственном сеть не работает. Этажом ниже, в логистике, все то же самое. Разведчики навещают семнадцатый. Кто бы там ни работал, сеть у них тоже не действует, а компьютеров раз-два и обчелся. «Затерянные племена Амазонки», – комментирует Фредди. Обитатели семнадцатого одеваются неформально и смотрят на пришельцев так, будто никогда не видывали костюмов. Фредди и Джонс поспешно ретируются к лифтам, и там, в безопасности, Фредди выдыхает:

– Видел их мониторы? Давненько они заявок не подавали.

Фредди и Джонс не единственные – по «Зефиру» рыщут такие же разведгруппы. К полудню все, кроме администрации, уже знают, что локальная сеть прекратила существование. Администрация остается в неведении, поскольку на втором этаже компьютерами пользуются только секретарши, а если у секретарши проблемы с компьютером, администрацию это не удивляет. То, что секретарши умудряются вытворять с компьютером, служит для администрации источником неисчерпаемого веселья. Если не принтер, так «мышь», о программных ляпсусах и говорить нечего. Администрация мало что смыслит в компьютерах, но полагает, что большинство компьютерных проблем – это проблемы не компьютерные, а секретарские. Пусть сами администраторы компьютерами не пользуются – они пользуются тостерами, микроволновками и даже научились программировать автомобильную стереосистему (ну не то чтобы научились, но дилер им показывал). Так что же такого сложного в компьютере, скажите на милость?

Отделы не докладывают администрации о случившемся, потому что всякий хороший менеджер знает: администрации следует сообщать только хорошие новости. У тех. кто звонит в администрацию со своими проблемами, в «Зефире» неважные перспективы. Администрация существует не для того, чтобы водить начальство отделов за ручку, ее задача – распространение фондовых опционов. Дурная весть просачивается наверх только в три часа дня.

Происходит это лишь потому, что восемь отдельских менеджеров собираются на девятнадцатом этаже и блуждают среди опустевших столов. Помощи нет – ни единого бледного лохматого техника. Зато компьютеров хоть отбавляй, и менеджеры всматриваются в их экраны, пытаясь выяснить, что не так. «Сюда!» – кричит менеджер управления риском, и все сбегаются в застекленный зал. Там, среди бежевых системных блоков и путаницы цветных проводов, стоит маленький мониторчик. На его темном экране светится зеленым одна-единственная строка:

Менеджеры переглядываются – вдруг кто-то знает, что оно значит. Когда становится ясно, что никто не имеет понятия, что это за бежевые ящики такие (не говоря уж о том, как они работают), принимается решение позвонить в администрацию. Это понятно – кому же охота звонить из своего родного отдела. Соединяются с секретаршей, и она обещает все передать, как только закончится совещание. Удовлетворенные менеджеры какое-то время болтают о машинах и гольфе – не так уж часто они собираются вместе, – а затем неохотно возвращаются на свои рабочие места, к своим ленивым, отстающим от графика, тырящим бумагу подчиненным, к недостижимым производственным показателям.

Тем временем семнадцатью этажами выше приходит в движение администрация. Совещание возобновляется. Поначалу все растеряны. Не имеет ли случившееся отношения к сокращению отдела информационных технологий? Или новый провайдер не соблюдает контракт? А кто, собственно, их новый провайдер?

Никто ничего точно не знает. Документация отсутствует, и это просто скандал. Кто-то приписывает проблему недосмотру секретарей, но администрация не собирается никого обвинять. Ее дело – принимать решения, а не искать виноватых. Решения, так или иначе, в первую очередь, а виноватые – после. Постепенно выясняется, что после августовской аварии задачу по избавлению от идиотов-компьютерщиков сочли более важной, чем подбор надлежащей замены. Специалистов по компьютерам в «Зефире» нет.

Следует экстренное решение: немедленно вернуть всех уволенных на работу. Пусть срочно подключат сеть. Потом, когда сокращение будет подготовлено в должном порядке, можно будет их выставить опять.

Администрация расслабляется. Кризис миновал. Приказ передается в отдел кадров для исполнения, но на этом дело застопоривается. Все кадровые файлы хранятся в сети, а без них никто не знает, как связаться с бывшими служащими. Даже фамилии неизвестны. Здание снова оглашается протяжными телефонными звонками. Не помнит ли кто-нибудь людей, работавших на девятнадцатом этаже? Никто не помнит. Другие отделы всегда сторонились этих одетых в футболки чудиков. Только один человек во всем «Зефире» мог бы дать нужную информацию: Гретель со своим списком. Но к ней администрация как раз и не обращается.

Холли в Восточном Берлине подпиливает ногти. Не смыться ли ей в спортзал? Здесь все равно делать нечего. Она поворачивается, чтобы взглянуть на стенные часы, и вздрагивает, обнаружив стоящую позади Меган. Холли сидит к Меган спиной, и та всегда приближается незаметно.

– Извини. Сидни просила тебя распечатать итоги продаж. Ей это нужно к двенадцати.

На часах одиннадцать тридцать пять. Холли готова спорить на что угодно, что Сидни имела это в виду уже несколько дней. По-мнению Холли, Сидни только тем и занимается, что превращает текущие задачи в срочные, скрывая их до последнего момента.

– Ладно, сейчас.

Меган уходит. Холли роется в отчетах. «Ну почему Сидни не попросит представителей писать покороче?» – мысленно ноет она, но тут же обрывает собственное нытье. Подобный вопрос она могла бы задать три года назад, будучи такой же зеленой, как Джонс. В ту пору она воображала, что знание такого рода вещей сопровождается восхождением по служебной лестнице и покупкой все более классных блузок и туфель. Знаний она так и не получила, по службе не выросла – зато приобрела постоянную складку на лбу, репутацию необщительной особы и растущую зависимость от спортзала. Она любит простоту и неизменность соблюдаемых там правил. Бег поддерживает в тонусе бедра, штанга – руки. Ничего общего с ее жизнью в отделе продаж.

Она подбивает итог и включает принтер в тот самый момент, когда Фредди и Джонс возвращаются из разведки.

– Ну что?

– Сеть нигде не работает, – отвечает Фредди. – Значит, это компьютерная проблема, слава те господи. Ты что делаешь?

– Попусту трачу жизнь, как всегда.

Фредди плюхается на свой стул, Джонс смотрит по сторонам.

– Самое подходящее время для разговора с Сидни, мне кажется.

Фредди, застонав, объясняет Холли:

– Джонсу не дает покоя главная цель компании.

– Я тебе с ходу скажу, Джонс. Это психологический эксперимент: выяснить, сколько страданий способен вынести человек, пока не плюнет и не уйдет. Кстати, – говорит она Фредди, – ты помнишь, как все у нас жаловались на несоблюдение баланса между работой и личной жизнью? Так вот в понедельник будет общее собрание по этому поводу. В семь тридцать утра.

Фредди смеется, вытирая глаза.

– Как по-твоему, они это нарочно или просто не догоняют? И какой из двух вариантов хуже?

– Венделу даже повезло, если разобраться. Слышали? Его уже взяли в «Усердие».

– Кто тебе сказал? – взвивается Джонс.

– Одна девка в спортзале, а что?

– У вас нет никаких подозрений, почему все ушедшие из «Зефира» оказываются в «Усердии»?

– Ну, не все.

– Назови хоть одного из ушедших, с кем ты сохранила контакт.

– Э-э…

– Я думаю, – говорит Джонс, – что никакого «Усердия» вообще в природе не существует. Его выдумали, чтобы помешать вам общаться с уволенными.

– Зачем это надо? – пугается Холли.

– Потому что их и не увольняли вовсе, – понизив голос, говорит Фредди и снова смеется.

– Не знаю зачем, но спорю, что это правда.

– А я вот спорю, что тебя вышибут, если не перестанешь разнюхивать. Когда-нибудь Джонс просто не появится, – пророчит Фредди, – и нам скажут, что он ушел… в «Усердие».

– Не надо, – просит Холли. – У меня прямо мурашки по коже.

– Ой, извини. – Пенни, сестра Джонса, садится, заталкивает под стол черную сумку, поднимает темные очки на лоб и демонстративно переводит дух. – Заседали до часу пятнадцати. Свидетельница пустила слезу. Сексуальное насилие… если б Джордж ее не заткнул, она бы до сих пор заливалась. – Она оглядывается в поисках официанта. – Ты уже заказал?

Пенни служит секретарем в суде по семейным делам и каждый раз приносит оттуда такие вот маленькие истории, лишающие жизнь Джонса всякого смысла. Нелегко это – быть младшим братом восходящей звезды.

– Ага. Взял тебе, что всегда.

Поступив на работу в суд, Пенни стала носить приталенные жакеты и блузки с большими заостренными воротниками. Джонс при виде их всякий раз вспоминает вещи из маминого шкафа, которые она на себя надевала.

– Слушай, у меня такое чувство, что мы уже год не виделись. Как твоя новая работа?

– Нормально. Просто здорово. Начал с самых низов, но там есть где развернуться.

– Да? – Пенни распускает волосы, собранные в черный блестящий хвост. – В какой отрасли трудитесь?

– Ну… это холдинговая компания.

– И что же она контролирует?

Джонс отводит взгляд.

– Да всякое. Разносторонний портфолио.

– Чего темнишь? Порнухой промышляете, что ли?

– Нет, не порнухой. – Сестра смотрит на него, и он раскалывается – тактика, успешно применяемая ею с тех пор, как ему исполнилось девять. – Вообще-то я толком не знаю. Я думал, они продают тренинги, но этим занимается только мой отдел, а компания в целом… не знаю.

– Ого, – произносит Пенни.

Официант приносит им кофе.

– Вот так. Я обязательно выясню, только это… крупное предприятие. У них там все по-другому.

– А сам ты что делаешь?

– Понимаешь, – мнется Джонс, – на той неделе у нас сеть полетела, а без нее особенно делать нечего. Сидим в основном и разговариваем, пока все не наладят.

– Как, говоришь, называется твоя фирма?

– «Зефир».

– Впервые слышу.

– Это очень крупная компания в…

– В своей неведомой области.

– Точно.

– Стивен, это ненормально.

– Да? – Джонс обеспокоен. – Со стороны, наверное, видней. В самом-то «Зефире» все, похоже, считают, что так и надо.

– Нет уж. Поверь мне. Не знать, чем занимается твоя фирма, – это что-то из ряда вон.

– Ну, это ведь не судебная система. Это реальный мир, – с некоторым смаком выдает Джонс. Когда он был студентом, а Пенни только начинала работать, она поминала этот реальный мир на всех семейных обедах. – Так, наверное, и положено в большом бизнесе.

Пенни, помолчав пару секунд, берет чашку с кофе.

– Ну, может, и так.

– Я все-таки хочу выяснить что к чему, – вздыхает Джонс.

– Да, хорошо бы.

На нижних этажах «Зефира» происходит движение: это шебуршатся снабженцы. Работа у них как в зоопарке: весь день они закидывают незнакомые продукты в клетки загадочных животных, а когда кормежка заканчивается, животные просят еще. Снабженцы считают себя чем-то вроде машинного отделения «Зефира» и порой пытаются представить, что будет, если они просто запрут дверь и лишат «Зефир» печатных бланков, отрывных блокнотов и бутилированной воды. Рухнет фирма, вот что будет. В дни своей славы снабжение занимало три этажа и имело собственный лифт; старые работники порой задирают ноги на стол и повествуют об этом новым. Послушать их, так запросы других отделов были некогда именно запросами, которые снабжение удовлетворяло по своему благоусмотрению. Тогда все служило долго, не то что теперь: если кто заказывал авторучку, чернил к ней хватало на восемь лет. И стажеры вели себя не в пример уважительнее: понимали, что вся их книжная премудрость плевка не стоит. Золотые были деньки, без всяких этих паскудных словечек вроде спада, рационализации и реорганизации. Теперь снабжение ютится на половине одного несчастного, этажа, людей в нем вчетверо меньше, и работают они вчетверо больше. Требования отделов приходится выполнять в тот же день, иначе будет скандал. Они даже не звонят больше, отнимая у снабженцев возможность договориться об отсрочке; их наглые заявки (5 упаковок синих шар. ручек, к 10 час.) просто поступают на снабженческие компьютеры.

Вернее, поступали. Как только локальная сеть полетела, возобновились телефонные звонки. Снабжение воспряло, почуяв дух перемен. В отделе у них по-прежнему двенадцать единиц и бюджет смехотворный, но есть надежда, что дни славы настанут вновь.

«Зефир холдингс» понемногу набирает обороты, восстанавливая прежний рабочий ритм. Не потому, что наладили сеть, о нет. Восточное крыло девятнадцатого этажа так и остается пустынным. Ни один сервер не обитает там, ни одна сеть не может прижиться в столь суровых условиях. Пересохшие кабели тщетно томятся по информации. Там все мертво и уже не вернется к жизни.

Но сеть сетью, а работать надо. Две недели назад, когда сеть отключилась, администрация заверила служащих, что решит проблему через несколько дней; теперь все понимают: этому сбыться не суждено. Новые способы общения прорастают повсюду, как свежая трава после дождя. В отсутствие электронной почты работники открывают для себя искусство телефонного разговора. Оказывается, что вопрос, ранее требовавший трех дней и шести электронных писем, по телефону можно решить за пару минут. Спама и компьютерных вирусов (компьютерщики объявляли то и другое неразрешимыми проблемами) больше нет. Почтового юмора, смешного только на первых порах, тоже. Просьбы переслать письма по цепочке под угрозой личной безопасности утратили силу. Коллеги, жаждущие продать машину или пристроить котенка, никому больше не докучают своими объявлениями.

Чтобы передать документы из отдела в отдел, служащие завязывают потуже шнурки и пускаются в путь. Встречаясь в коридорах, они весело здороваются. Опьяненные пешим туризмом служащие останавливаются поболтать. Они не знали, что в «Зефире» работает столько народу – у них просто не было случая это заметить. Раньше большинство из них, придя на работу, усаживались на стул и не отклеивались от него до семнадцати тридцати. Теперь коридоры, точно комнаты ожидания в роддоме, полнятся возбужденными голосами и радостным смехом. Боль в пояснице проходит, цвет лица улучшается. Пешеходы находят встречных куда более привлекательными. Ни на кого больше не косятся за вторжение на чужую территорию – стоит только захватить с собой пачку бумаг.

Зачем она вообще была нужна, эта локальная сеть? Служащие недоуменно пожимают плечами. Нет ее – и не надо! Все согласны, что «Зефир» не лучшее место для работы – в кадрах сидят садисты, в администрации дураки, назначение фирмы покрыто мраком, а директора никто в глаза не видал, – зато локальной сети здесь нет.

Фредди, только что доставивший кучу папок наверх, в бизнес-менеджмент, делает зарядку.

– Кто пойдет обедать? У меня теперь аппетит будь здоров – от физических упражнений, наверное.

– Сейчас, только закончу печатать для Сидни, – говорит Холли. Ее компьютер единственный подсоединен к отдельному принтеру, поэтому всем, кому нужны распечатки, приходится обращаться к ней. Кнопка ее дисковода захватана пальцами, усталый механизм жалобно поскуливает.

– Знаете, что нам надо сделать? – прерывает зарядку Фредди. – Основать черный тотализатор. Каждый вносит по десять баксов.

– Что основать? – переспрашивает Джонс.

– Ты серьезно? – интересуется Холли.

– А что?

– Пакость это, вот что.

– Что такое черный тотализатор? – допытывается Джонс.

– Делаем ставки, кто вылетит следующий. Ладно вам, интересно же. Можешь первая выбирать, Холли.

Она колеблется, поглядывая на Джонса.

– Эй, – говорит он.

Из Западного Берлина приходит Роджер с видавшим виды диском в руке. Холли рефлекторно протягивает руку, но Роджер не спешит передать ей диск.

– Пари держите, а?

– Банк закладываем, – говорит Фредди. – Плати десять баксов, и ты участник.

– Идет. – Роджер раскрывает бумажник. – Кого уже выбрали?

– Никого пока.

– Стойте, – вмешивается Холли. – Ты сказал, что я буду первая.

– Так ты тоже участвуешь?

– Раз все, то и я. Ставлю на Джонса.

– Почему на меня-то?

– Да так просто.

– Моя ставка – я сам, – объявляет Фредди. – Хоть получу что-то, если выгонят.

– Я выбираю Элизабет, – говорит Роджер.

После неловкого молчания Фредди спрашивает:

– Почему Элизабет?

Роджер скромно пожимает плечами:

– Просто догадка.

Дверь Сидни щелкает. Все оборачиваются. Сидни – в костюме столь черном, что трудно различить его составные элементы – следует через Восточный Берлин к столу Холли.

– Готов отчет?

– В принтере.

Сидни вытаскивает листок и замечает Фредди и Роджера, застывших в момент передачи денег.

– В чем дело?

Фредди прочищает горло.

– Играем в тотализатор. Ставим на то, кто первый уйдет из «Зефира».

Зеленые глаза Сидни впиваются в Фредди.

– С чего вы взяли, что кто-то должен уйти?

– Ни с чего. Просто игра такая.

– Понятно. Можно и мне участвовать в таком случае?

Фредди смотрит на Холли, на Роджера и совсем уж безнадежно на Джонса.

– Ну… это… увольняешь ведь ты, так что это, наверное, будет нечестно.

Его слова рассмешили Сидни.

– Не хочешь же ты сказать, что я из-за выигрыша кого-то уволю.

– Нет. Ничего такого.

– Ну так как?

Фредди сглатывает.

– Ну… тогда конечно. Прекрасно. Десять долларов.

– Чудненько. Моя ставка – Джонс.

– Вообще-то его уже Холли выбрала.

Сидни морщит свой носик-кнопку. Роджера передергивает.

– Ну и что?

– Каждый должен выбирать своего кандидата.

– Почему бы Холли не выбрать кого-то другого?

– Так ведь она уже сделала выбор… это не совсем честно…

– Понятно-понятно. А на Холли кто-нибудь ставил?

– Нет.

– Тогда я выбираю ее. – Улыбнувшись сперва Фредди, потом Холли, Сидни достает из черных брючек купюру. Фредди берет бумажку так, точно она кусается. Все молчат, пока Сидни не уходит, и даже тогда продолжают молчать.

– Ну спасибо тебе, Фредди, – говорит наконец Холли.

– Это просто игра, – защищается он. – Вряд ли она… Это игра.

Джонс поспешает за Сидни, Роджер уходит в Западный Берлин. Холли, резко выдохнув, заявляет:

– Я пошла обедать.

– Я с тобой, – вскакивает Фредди. – Одну секундочку…

– Я, кажется, никого с собой не звала.

Она удаляется. Фредди снова садится, не зная, как быть дальше, и замечает, что на его телефоне мигает красный огонек голосовой почты. Странно: минуту назад ничего не мигало. Кто-то послал ему сообщение в записи.

Он берет трубку. В ней звучат переливы бархатного голоса:

– Доброе утро. Говорит отдел кадров. Мы получили ваше заявление на инвалидность, и у нас есть вопросы. Прошу вас при первой возможности явиться на третий этаж. Спасибо.

Фредди хочет положить трубку, роняет ее, хватает снова и с размаху кидает на рычажок. Руки трясутся. Он полагал, что бюрократическая машина перемелет его заявление без всякого разбирательства. Оказывается, оно не ушло от внимания кадровиков. Горящее око чудовища остановилось на Фредди. Ссылка на глупость внезапно представляется ему крайне глупой затеей.

Не проигнорировать ли вызов? Скажет, что ничего не получал, да и все. Но нет, это уж полный идиотизм. От кадров не уйдешь. Остается встретить судьбу по-мужски.

Он решает идти наверх в пиджаке. Он бы доспехи надел, будь у него таковые. К монитору приклеивается записка: УШЕЛ В ОТДЕЛ КАДРОВ.

Если с ним что-то случится, люди будут знать. Холли, в частности. Фредди на одной силе воли шагает к лифтам. Слезы подступают к глазам. Смертник! Смертник идет!

Створки лифта начинают закрываться, и Джонс, ринувшись вперед, просовывает между ними руку. В щели видна крохотная фигурка Сидни, стоящей со сложенными руками.

– Что за спешка?

Джонс заходит в лифт.

– Извините, я не знал, что вы здесь. – Вранье, конечно, но он уже усвоил, что Сидни требует к себе уважения. В этом она похожа на Роджера – а если подумать, то и на всех менеджеров, которых он знает. Значит ли это, что Роджеру предназначено стать менеджером? Сколько человек из группы, особо чувствительных к публичному признанию, действительно достигнет высот корпоративной иерархии? Пока Джонс размышляет об этом, Сидни набирает номер на своем мобильном. – Знаете… – Она поднимает на него глаза. – Я хотел бы узнать, чем занимается «Зефир». В целом то есть, в качестве основного источника прибыли. Никак не могу этого выяснить – странно, правда? – смеется он.

Взгляд Сидни снова возвращается к телефону.

– Это как с винтиками, Джонс. Им не надо знать, как работает вся машина. Их дело крутиться.

– Да, понятно. Ну а если одному винтику захотелось узнать, как работает вся машина, и его так на этом заклинило, что он плохо крутится?

– Неудачная мысль, – по-прежнему не глядя на него, отвечает Сидни.

Двери открываются. Сидни идет через вестибюль, цокая каблуками по плиткам с логотипами «Зефира», но Джонс, будучи дюймов на десять выше, легко догоняет ее.

– Ведь это же не секрет – чем наша компания занимается? – Они проходят мимо контрольного стола: Гретель, Ева, Евин букет… и Джонс слегка потеет. – Нет ведь?

– Разумеется, нет. Ты читал нашу программу?

– Да, но…

– Ты понимаешь, что мы – холдинговая компания?

– Да, – Джонс испытывает фрустрацию, – но это ни о чем мне не говорит. – Слушайте, если это не секрет, почему вы просто не скажете мне, что делает наша компания?

Сидни останавливается так неожиданно, что Джонс чуть не налетает на нее. Двери вестибюля разъезжаются перед ними, дыхание теплого дня проникает внутрь.

– Ты меня не слушаешь, Джонс. Это не секрет, но твой вопрос выдает неумение мыслить масштабно. Подумай сам: что будет с компанией, если каждый служащий захочет быть в курсе наших стратегических планов? Если все начнут предугадывать решения администрации? Компанией, в которой восемьсот директоров, управлять невозможно. Определять корпоративную стратегию – не твоя работа, не моя и не его. – Она показывает на пожилого уборщика со шваброй, который облокотился на стол поболтать с Евой Джентис. – Кто этого не может понять, тот не способен играть в команде.

Джонс, вдоволь насмотревшийся на мотивационные постеры, чувствует всю серьезность обвинения.

– Ясно, да? – Зеленые глаза всматриваются в него.

– Ясно. – Не успевает он это вымолвить, Сидни выпархивает на улицу, а он тащится назад к лифтам. Потом вспоминает о чем-то и сворачивает к контролю. Ева Джентис и уборщик смотрят на него с заметным интересом, но его вопрос обращен к Гретель: – Ну что, ты узнала, как можно попасть в административный отдел?

– А, да. Никак.

– Никак, – тяжело повторяет Джонс.

– Тебе нужно поговорить со своим менеджером или воспользоваться ящиком для предложений. Ты знаешь, где он?

– Значит, так. – Джонс барабанит пальцами по столу. – Без договоренности на второй этаж не попасть. Договориться нельзя, потому что сначала надо обратиться к Сидни. Сидни могла бы ответить на мой вопрос, но спускает на меня всех собак за то, что я его задаю. Правильно я рассуждаю? – Джонс повышает голос. Никто ему не отвечает – ни Гретель, ни прекрасная Ева Джентис, ни седой уборщик. – Может, мне расположиться на паркинге и подождать, пока ко мне не выйдет кто-нибудь из администрации? У них там места зарезервированы – что будет, если я пойду и сяду на чей-нибудь «BMW»?

– Думаю, что они вызовут охрану, – говорит Гретель.

– Ну еще бы! А пока стража будет тащить меня прочь, мне еще и лекцию прочтут о надлежащих каналах связи. Это ж надо – никто во всей компании не имеет понятия, чем она занимается!

– Сынок, – говорит уборщик, – вон там на стенке висит наша программа.

– Сссс, – говорит Джонс, выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, и вдруг замечает, что уборщик заклинил дверь на лестничную клетку своей тележкой с моющими средствами. Как стало известно после августовской аварии, обычно эти двери всегда заперты. Джонс, смерив взглядом расстояние между дверью и уборщиком, потихоньку двигается туда.

На глазах у наблюдателей, не успевших понять, что у него на уме, он преодолевает больше половины пути. Ева спохватывается первая и спрашивает:

– Ты куда? – Что-то странное в ее тоне, не совсем страх и не совсем угроза, воспламеняет решимость Джонса.

– Эй! – кричит уборщик, и Джонс переходит на бег. Ногой он сшибает с дороги тележку, которая ударяется о стену и переворачивается, раскидывая пластиковые бутылочки с разноцветными жидкостями. Лестница обдает его стужей, как холодильник, – здесь на добрых десять градусов холоднее, чем в вестибюле, здесь гуляет эхо и пахнет бетоном. Дверь захлопывается за его спиной с радующим душу лязгом – без ключей ее точно теперь не открыть. Через две ступеньки он устремляется вверх. Смешно, но он почему-то не чувствует, что губит свою карьеру.

Фредди приезжает на третий этаж. Здесь так высоко, что голова кружится и коленки подкашиваются. Хотя, может быть, дело не в высоте, а в вывеске ОТДЕЛ КАДРОВ.

Здесь все по-другому. Свет приглушен. Стены темно-синие, а не кремовые, как везде. Ни мотивационных постеров, ни черно-оранжевых логотипов, ни графиков-диаграмм. Мягкие тона и полумрак. Ковер заглушает шаги идущего по коридору Фредди, а стены, как ему кажется, дышат.

Контрольный стол черен, гладок и пуст. Секретаря за ним нет. И телефона нет, и блокнота, и керамических мишек. Даже звонка нет с надписью ЗВОНИТЕ. Фредди нервно озирается. Справа и слева две одинаковые двери. Может, это тест такой? Одна ведет в рай, а другая в ад? Или обе в ад – это ведь отдел кадров. Фредди прикусывает губу. Лучше, пожалуй, остаться на месте.

Левая дверь щелкает и открывается.

– Хелло? – Фредди подходит к двери, заглядывает внутрь. Длинный коридор с одинаковыми дверями по обе стороны.

Стиснув зубы, он переступает через порог. Вот сейчас дверь захлопнется, свет погаснет, и он услышит в темноте маниакальный хохот. Ничего такого, конечно, не происходит. Он просто идет по коридору в отделе кадров, борясь с желанием улепетнуть назад к лифтам.

Все двери закрыты, таблички отсутствуют. Одна, слева, щелкает, и Фредди останавливается. Дверь открывается. За ней темная приемная без стола, с одним пластмассовым стулом посередине. Фредди осторожно заходит.

– Хотите, чтобы я сюда сел?

Молчание.

Фредди идет к стулу, садится и видит перед собой огромное зеркало.

Откуда-то звучит голос, тот же, что в телефоне:

– Ваша фамилия.

Миновав дверь с цифрой «15», Джонс начинает ощущать некоторую слабость в ногах. На подходах к десятому они у него трясутся, и рубашка прилипает к спине. На пятом он спотыкается, плюхается на ступеньку и пользуется случаем втянуть воздух в горящие легкие. Пот, точно дождавшись этого, выступает на лбу, и Джонс не очень успешно вытирает его рукавом. Вряд ли он произведет хорошее впечатление на администрацию в таком виде.

Снизу доносится шум. Слышатся голоса: «Вверх или вниз?» – «Вверх, наверное». Что это, погоня?

– Эй, Джонс! – кричит кто-то. – Вам не разрешается находиться на лестнице. Мы должны вас проводить в отдел кадров. Вы там? Мистер Джонс! Лучше уладим все побыстрей.

Это решает дело. Джонс встает и продолжает подъем.

Еще несколько минут геркулесовых усилий, и перед ним дверь с цифрой «2». Охранники все еще отстают не меньше чем на пять этажей. Джонс, прежде чем взяться за ручку, медлит и смотрит наверх. Он добрался до второго этажа, но на первом сидит Дэниел Клаусман, генеральный директор. Зачем ограничиваться вторым, пройдя такой путь?

Ноги протестуют, но Джонс одолевает еще два бетонных пролета. Вот она, дверь с цифрой «1». Дальше идти некуда.

Она такая же, как двери на всех прочих площадках. Джонс, подсознательно ожидавший золотых врат, пушистых облаков и ярких лучей, немного разочарован, но ладно. Он тянет вниз железную ручку. «Кррак» – отдается на лестнице, как пистолетный выстрел. Охранники кричат что-то снизу. Эхо мешает разобрать слова, но ничего хорошего Джонсу, похоже, не светит. Он и без них это знает. Остается надеяться, что на первом охраны нет. Претерпеть такое ни за что было бы совсем уж паршиво. Он толкает дверь плечом.

Ветер чуть не сбивает его с ног. Он хватается за дверь. Это так противоречит его ожиданиям, что мозг отказывается что-либо понимать. Джонс просто висит на двери, глотая воздух, и пытается сфокусировать взгляд. «Нехилый у него офис», – приходит в голову первая мысль.

Джонс стоит на крыше.

– Вы знаете мою фамилию, – говорит Фредди. – Вы сами просили меня прийти.

– Ваша фамилия, – повторяет голос.

Фредди сглатывает. Это, наверное, для записи. А может, они технику так настраивают. Он слышал, что при тестировании на детекторе лжи сначала задают простые вопросы, чтобы настроить параметры, а уж потом переходят к основным.

– Фредди Карлсон.

– Номер служебного удостоверения.

– 4123488.

– Ваш отдел.

– Продажа тренингов, четырнадцатый этаж. – Фредди откашливается. – Все это указано в моем заявлении.

– Вы инвалид.

Фредди ерзает на стуле. Его отражение в зеркале делает то же самое.

Выглядит оно очень виновато.

– Да.

– Инвалид по глупости.

– Что ж поделаешь. В школе я старался, да без толку. Наверное, я от природы такой.

– В вашем заявлении, видимо, допущена ошибка.

– Возможно, и не одна, при моей-то тупости.

– В вашем заявлении сказано, что вы глупы.

– Правильно.

– Мы полагаем, что глупость вы приписываете отделу кадров.

– Нет, что вы!

– Вы знаете политику отдела кадров по отношению к инвалидам.

– Да… вроде бы слышал.

– Вы знаете, что отдел кадров неукоснительно соблюдает закон федерации и нашего штата.

– Думаю, да.

– Вы знаете, что «Зефир холдингс» предоставляет равные возможности каждому служащему.

– Нуда, наверное.

– Сколько будет семью три?

– Дв… – Фредди прикусывает язык. Хитрый ход! Вот он, первый настоящий вопрос. – Не знаю, у меня с собой калькулятора нет.

– Сторона, противоположная востоку?

– Левая.

– Что растет вверх, сталактиты или сталагмиты?

– Понятия не имею, – с полной правдивостью говорит Фредди.

– Работа в команде – жизненный принцип компании. Правда это или нет?

Фредди колеблется. Снова подвох. Даже самый тупой олигофрен не может не знать, что такое для «Зефира» работа в команде.

– Правда.

Пауза. После нее голос звучит тоном ниже, почти гневно.

– Вы знаете, что ни один инвалид, работающий в «Зефир холдингс», не подвергается дискриминации по причине своей инвалидности.

– Как скажете.

Молчание.

– Да, – говорит Фредди.

– Их переводят. – Голос делает легкое, но хорошо заметное ударение. – Их сплавляют. Их выживают. Их съедают. Но дискриминации они не подвергаются.

– Д-да, – выжимает из себя Фредди.

– Их нагружают повышенной ответственностью за ту же зарплату. Их вводят в команды с психологической несовместимостью. Им поручают проекты с взаимоисключающими целями. Их бросают на финансовую отчетность нашего клуба. Их заставляют чистить покупательскую базу данных. Их делают наставниками стажеров.

– Ладно, ладно. Послушайте…

– Их обходят поощрением. Слухи связывают их с самыми непривлекательными коллегами. Их мониторы выходят из строя. В их стульях лопаются пружины. У них пропадают шариковые ручки. Их подчиняют сразу нескольким менеджерам. Их…

– Хватит! – говорит Фредди. – Я понял!

Голос делает паузу, чтобы насладиться моментом.

– Сколько будет семью три?

Холли, вернувшись с обеда (салат, съеденный в одиночестве за стойкой ближайшего кафе), находит Восточный Берлин пустым. Джонса не видно, Фредди тоже исчез, УШЕЛ В ОТДЕЛ КАДРОВ, судя по записке на его мониторе, – опять, наверное, острит. Холли вздыхает. Ей как-то не по себе.

Она направляется к кулеру. Когда заканчиваешь восьминедельный курс аэробики, нужно поддерживать водный баланс. Наполнив бумажный стаканчик, она запрокидывает голову и пьет до дна. Роджер, проходя мимо, смотрит на ее грудь. Поймав ее взгляд, он подмигивает:

– Холли.

– Роджер. – К чему она не может привыкнуть, так это к откровенному нахальству бизнесменов. Холли не хочет быть стервой, но никак не может понять, почему каждый обрюзгший пузатый засранец с раздутой самооценкой полагает, что имеет шанс ее заполучить. Проблема в том, что по месту работы их самооценка оправданна – их положение, во всяком случае, выше, чем у нее. Поэтому какой-нибудь мокрогубый менеджер из обработки заказов чувствует себя вправе с ней флиртовать – без неприличных предложений, что было бы грубым нарушением правил компании, но так, можно сказать, еще хуже. Приходится делать вид, будто это обыкновенные приятельские отношения, хотя в подходящей обстановке она послала бы такого деятеля куда следует.

Поднимись она немного по служебной лестнице, к ней бы так не подкатывались. Да и она, возможно, не возражала бы, если б они выглядели получше или не были, как Роджер, полными мудаками. Им кажется, что лучший метод борьбы с выпирающим пузом не полчаса в день на тренажерах, а рубашка хорошего качества. (Иногда галстук из-за живота отстает от рубашки, иногда он лежит практически горизонтально.) Если им наплевать на собственную внешность, почему они позволяют себе пялиться на стройную Холли? В «Зефире» ей многое непонятно, но законы служебного флирта достают больше всего остального. Она не приемлет их, а на нее навешивают ярлык склочницы.

В ее лотке для входящих лежит пара листков. Элизабет хочет, чтобы Холли подбила итог того итога, который делала для Сидни пару часов назад. Холли чувствует признаки мигрени. Интересно, что будет, если она скроется в спортзале до конца дня.

Приходит Фредди и бессильно падает на свой стул. Холли ждет объяснений, но он молча смотрит на клавиатуру компьютера.

– Что стряслось?

– Я написал что. – Он снимает записку с монитора и медленно рвет на кусочки.

– Да нет, я серьезно.

Фредди не отвечает.

– Ты правда ходил в отдел кадров? – оживляется она. – Ну как там? Они тоже сидят в загородках?

– Я не хочу говорить об этом.

– А, ну как хочешь. – Фредди хранит молчание. – Да ну тебя, рассказал бы хоть что-нибудь.

Он трясет головой.

– Ладно, ладно. – Она отворачивается к своему компьютеру.

Джонс делает несколько осторожных шагов по крыше, прикрыв дверь так, чтобы она не захлопнулась и не отрезала ему выход. Серая бетонная плоскость усеяна пометом миллиона голубей, многие из которых смотрят на него с разных надстроек. С одной стороны торчат верхушки небоскребов, более высоких или расположенных выше по холму; через каждое окошко можно заглянуть в миниатюрный деловой мир. Джонс подходит к парапету и видит поток автомобилей, ползущих по Первой авеню. С высоты кажется, что они движутся на удивление тихо. Ветер ерошит волосы и сушит потную спину.

Через минуту мозг включается снова, и Джонс соображает, что если подсуетится, то успеет съехать на второй этаж до прихода охраны. Можно слегка модифицировать первоначальный план и спросить у администрации, почему кабинет Дэниела Клаусмана – это крыша. Вернувшись к двери, он замечает, что тут же рядом расположен служебный лифт. Голоса на лестнице звучат подозрительно громко – открыв дверь, Джонс оказывается лицом к лицу с двумя красными, распаренными мужчинами в голубой форме охраны.

– Ты, – произносит один из них. Джонс, не дожидаясь определения, которое должно за этим последовать, захлопывает дверь, запирает ее на засов и нажимает на красную резиновую кнопку вызова лифта. – Мистер Джонс, – слышится через дверь, – если вы сейчас же не оставите мистера Клаусмана в покое, последствия будут очень серьезными.

Приходит лифт. Джонс заскакивает в кабину, нажимает на кнопку «2», и двери, к его великому облегчению, закрываются.

Он переводит дух, поправляет манжеты и галстук. Гордо поднимает голову. Неизвестно, сколько кадровиков и охранников ополчились против него, но беспардонное надувательство, которому подвергаются служащие этой компании, уравнивает его шансы с противником. Он ждет, когда лифт прозвонит и двери откроются.

Этого, однако, не происходит. В окошке цифра «4», вместо которой у него на глазах появляется «5». Кнопка под цифрой «2» не светится. При нажатии она загорается и тут же гаснет. Он пробует «5», потом «6», пробегает по всему ряду кнопок. Все загораются не дольше чем на секунду. Он опирается рукой о стенку кабины. Кажется, налицо ускорение? Вот как, осеняет его, избавляется «Зефир» от служащих, которые больше не нужны: сбрасывает их на лифте в подвал.

Лифт замедляет ход. Может, все еще обойдется. «11» в окошке меняется на «12». Похоже, лифт идет на четырнадцатый, в продажу тренингов. Раздосадованный Джонс вздыхает. Там уже, не иначе, ждут охранники с его пожитками в картонной коробке.

Цифра «12» гаснет, лифт останавливается. После диковинно долгой паузы происходят две вещи сразу: раздается звонок, и в окошке выскакивает «13».

Джонс смотрит на панель. Может, у него внезапное помрачение рассудка? Не похоже. Кнопки «13» как не было, так и нет.

Двери лифта разъезжаются в стороны.

Первое, что Джонс замечает, – освещение. Никаких режущих глаза «дневных ламп». Мягкий, приглушенный свет идет откуда-то с потолка. Второе: ковер здесь не ярко-оранжевый, а спокойного синего цвета. Третье: лифт открывается в коридор, что само по себе нормально, но стены в коридоре стеклянные, и за ними видны офисы с такими же стеклянными стенами. Офисы! Стены! Вот что поражает по-настоящему. Оправившись от шока, он начинает замечать менее значительные детали вроде стоящей перед ним группы людей. В центре группы седой уборщик, рядом с ним Ева Джентис.

– Мистер Джонс, – говорит уборщик, – я Дэниел Клаусман. Добро пожаловать в проект «Альфа».

– Вообще-то полагалось бы вышвырнуть вас на улицу. – На Клаусмане все тот же комбинезон, но Джонс не может отвести глаз от его пышной серебряной гривы. Именно она убеждает его, что этот человек в самом деле генеральный директор «Зефир холдингс»: настоящая руководительская шевелюра. Клаусман тем временем, взяв Джонса под локоть, ведет его по коридору. – Распространяется слух, что вас поймали на краже компьютера, тут и делу конец. Не впервой.

Джонс смотрит на Еву, на ее ослепительную улыбку. Эти сверкающие зубы заставляют его нервничать еще больше.

Клаусман останавливается – и тут же останавливаются все остальные.

– Но в вас, мистер Джонс, есть кое-что особенное. Мы с самого начала это заметили, правда? – Ева кивает, а когда Клаусман отворачивается, подмигивает. – Всё решил этот номер с крышей. Так далеко еще никто не забирался. Любопытство взыграло, да? Нам такие ребята нравятся. Даже очень. Интересно бы за вами понаблюдать, но раз такая возможность теперь отпадает, мы хотим сделать вам одно предложение.

– Вы играете роль уборщика, – говорит Джонс. Не слишком прозорливое замечание, но ему хочется подтвердить кое-какие общедоступные факты.

– Некоторые руководители устраивают настоящее шоу из работы на передовой. Ну, знаете, как менеджеры «Макдоналдса» – один день в году они работают на раздаче, прерываясь каждые пять минут, чтобы позвонить к себе в офис, и считают себя героями. А я, мистер Джонс, живу на передовой. Никто не может быть ближе к своим подчиненным, чем я. – Он улыбается и явно ждет от Джонса одобрительной реплики.

– А Ева в самом деле не секретарша.

– Она такая же секретарша, как я уборщик. – В уголках губ Клаусмана играет улыбка.

– То есть она секретарша, но большей частью кто-то еще.

– Идемте.

Джонс озирается. Сквозь стеклянную стену видны ряды мониторов, показывающих все помещения «Зефира».

– Вы следите за всем, что происходит в компании.

– Почти попал. Как насчет гол забить?

Джонс набирает воздуха.

– Настоящая цель «Зефир холдингс»… – Он колеблется. Если он ошибается, все вокруг помрут со смеху. Ева ободряюще кивает, и он решается. Какого черта! – «Зефир» – это испытательный полигон. Лаборатория, где отрабатывается техника менеджмента и изучаются результаты. Экспериментальная компания.

Никто не смеется. Клаусман обводит всех взглядом.

– Ну, что я вам говорил, а?

– Вы опять это сделали, – говорит кто-то.

– Я есть альфа и омега,[2] – разводит руками Клаусман.

Вот теперь все смеются. Через какое-то время Джонс присоединяется к ним.

– «Система Омега». – Его пошатывает. – Это вы ее написали. На основе полученных здесь данных.

С Элизабет происходит нечто ужасное: ее тянет к Роджеру. Предатель-организм и подстегнутые беременностью гормоны подшутили над ней, но ей не смешно. Роджер! Только человек, который совершенно ее не знает, мог бы найти между ними что-то общее. Элизабет шокирует мнение, которое составил о ней ее собственный организм.

Она не знает, как быть в такой ситуации. Сначала все казалось очевидным: в ее карьере ребенку нет места. Потом первоначальная реакция прошла. Возросло влияние некой тайной части сознания – возможно, той самой, что отказалась от презерватива. По мере того как эта тайная часть просачивается в ее спинной мозг, Элизабет теряет почву под ногами. Этот процесс ужаснул бы ее, не будь он таким анестезирующим. Всю его мощь она чувствует лишь в такие моменты, как этот, – когда ловит себя на том, что смотрит через проход на Роджера и что рот у нее открыт.

Роджер, перехватив ее взгляд, удивленно моргает. Элизабет, захлопнув рот. поворачивается к своему столу. Ее руки стиснуты в кулаки. О боже, только не это!

– Не знаю, почему все так удивляются, – говорит Клаусман, сидя за самым большим столом, который Джонс когда-либо видел. Мимо двух стеклянных стен его кабинета плывут низкие облака. Джонсу кажется, что небоскреб сейчас опрокинется, и он невольно отклоняется влево, чтобы удержать равновесие. – Я всего лишь применяю в бизнесе методы научного исследования. Ученые ведь не ставят опытов на живых людях, у них на то существуют лаборатории. У нас точно такой же подход.

– Но вы-то экспериментируете на живых людях, – замечает Джонс.

– Нет-нет-нет. «Зефир холдингс» создан искусственно и не имеет клиентов. А, понял: вы имеете в виду персонал. Это так, но ведь мы не делаем им ничего плохого. Мы даем им работу – бесполезную, да, но они-то об этом не знают. Почти всякая работа бесполезна, если разобраться как следует. Сократите любую должность, и оставшиеся найдут способ обойтись без нее. Мы проверили это на отделе логистики.

– Но ведь есть же какие-то этические…

– Служащим «Зефира» живется даже лучше других: им не приходится иметь дела с клиентами.

– А что дурного в клиентах?

Клаусман смеется, все прочие ухмыляются.

– Простим ему, он еще так молод. – Клаусман подается вперед: – Клиенты, мистер Джонс, это болезнетворные бактерии. – Он говорит на полном серьезе. – А компания – живой организм, система. Она построена на как можно более эффективном повторении одного и того же набора функций. Враг любой системы – разнообразие, а его-то как раз и вносят клиенты. Им нужен специальный продукт в уникальных обстоятельствах. Они пытаются протащить договоры с послепродажными условиями и шлют жалобы в отделы продаж. Мое наивысшее достижение, мистер Джонс, совершенно честно, – не система «Омега» во всех ее многочисленных вариантах (очень прибыльное дело, к слову сказать), а «Зефир». Компания без клиентов. В прежние времена мы пытались их моделировать, и это привело к катастрофе. Загубило весь проект на корню. Когда мы начали сызнова, я убрал все отделы, имевшие клиентов вне компании. Отстрелил, как стаю бешеных псов. Я не утверждаю, что теперешний «Зефир холдингс» – совершенство, но мы приближаемся к идеалу, мистер Джонс. Приближаемся.

– Это все надо переварить, – говорит Джонс.

– Я дал бы вам пару дней на размышление, но не могу. Боюсь, что либо вы с нами, либо против нас.

– Вы предлагаете мне работу? Какую?

Клаусман выставляет ладони вперед.

– Я лишь намечаю курс. Ева, пойди, пожалуйста, с мистером Джонсом и введи его в детали.

Ева встает, подмигнув Клаусману.

– Ты с ним поласковее, – говорит он.

Оба смеются, приводя Джонса в замешательство. Ева берет его под руку, выводит в коридор.

– Хочешь на солнышко? Здесь я больше пары часов не выдерживаю.

Джонс говорит что-то – он не помнит что, потому что чувствует бицепсом левую грудь Евы. Когда она вызывает лифт, ее медово-каштановые волосы задевают его щеку, а запах духов вторгается прямо в мозг, где начинает жать на клавиши и щелкать тумблерами.

– Иногда тут по пять минут ждешь, – говорит Ева, поглядывая на табло. – Лифт останавливается, только если он пустой. В обеденный перерыв… ага, есть. – Она входит в кабину, Джонс за ней. В зеркалах до бесконечности отражаются он и Ева, Ева и он. – Должна сказать, меня здорово впечатлило, как быстро ты нас вычислил. Большинство работничков «Зефира» тупы как пробки. Нет, правда. Прямо на мозги действует. Придешь иногда домой, смотришься в зеркало и напоминаешь себе, что ты-то не такая.

– Ты кто вообще? Какая у тебя должность?

– А как мы, по-твоему, контролируем «Зефир»?

Задумчивый взгляд Джонса падает на панель с кнопками, и его озаряет.

– Через кадры. Это не настоящий отдел, а часть «Альфы».

– Вообще-то нет, – усмехается Ева. – Кадры есть кадры. Мы предоставили им развиваться свободно, и вот что вышло. Ты бы почитал их отчеты – дух захватывает. Они там настоящие человеконенавистники. Нет. «Альфа» внедряет в отделы своих агентов. Нас всего-то двенадцать, и большей частью мы наблюдаем. Но когда нам хочется изучить что-то определенное, мы дергаем за соответствующие ниточки, и это случается.

– А в «Зефире» никто не врубается.

– Точно, – сверкает она улыбкой. – Если увидишь кого из знакомых, держись естественно.

– Чего?

Двери лифта открываются. Ева цокает каблучками по вестибюлю, Джонс, крайне смущенный, шагает за ней. Он даже не может толком ответить Гретель, которая улыбается и машет рукой. Интересно, она знает? Он замечает камеру слежения под потолком и вдруг сознает, что видел такие же в других помещениях. Видел, но не фиксировал в сознании.

Автоматически открываются входные двери. Ева роется в сумочке, ее «ауди» бибикает, она швыряет ключи Джонсу. Он машинально их ловит.

– Умеешь водить такую модель?

– Ты серьезно?

– Вполне. – Она открывает дверцу со стороны пассажира, закидывает внутрь свои длинные ноги, барабанит по щитку. – Залезай, не стой.

«Неужели я сейчас поведу вот эту машину? – спрашивает себя Джонс и отвечает: – Да».

Под одобрительный шепот мягкой кожи он устраивается на водительском сиденье, кладет руки на руль и делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

– У тебя что, сдвиг на тачках?

– Я думал, что нет.

– Ладно, поехали, – смеется она.

– Я пока молчу, – говорит Ева, – потому что вождение поглощает тебя целиком.

Джонс переключается на четвертую скорость, и машина делает рывок. Доверие, которое оказывает ему «ауди», не перестает его поражать. Его старенькая «тойота», ныне стоящая на втором субэтаже служебной парковки, задумывается над каждой его командой, а эта принимает каждый чих как евангелие. Джонсу трудно ехать ровно – машина реагирует даже на стук его сердца, слышный сквозь подошвы ботинок.

– Интересно, да? – говорит Ева. – Насколько больше самодисциплины требует высококлассная техника. Надо самому стать немножко машиной. – Она сидит, наслаждаясь осенним солнцем. Джонсу хочется посмотреть на нее, но он не решается – машина как раз огибает рекламный щиток. – Черт, отличный денек! Мне вкручивают, что из всей Америки жить можно только в Калифорнии, а я вот не понимаю, как можно всю жизнь ходить в одном летнем. – Она стягивает волосы в подрагивающий на ветру хвост. – Ну ладно, ближе к делу. Ты вроде бы умный пацан, поэтому обойдусь без продажи, идет?

– Спасибо.

– Если откажешься работать в «Альфе», твоей карьере конец.

Машину слегка заносит, белый «форд» сигналит.

– А если с продажей?

– Если согласишься, – смеется она, – для начала тебе положат 125 тысяч в год. Ты окажешься в первых рядах мирового менеджмента, приобретешь опыт, который ни за какие деньги не купишь. Вместо работничков, которые весь день карандаши точат и глядят на часы, будешь играть с большими ребятами. Чем не кайф?

Джонс рискует взглянуть на нее.

– А почему в противном случае моей карьере конец?

– Что, по-твоему, произойдет, если все узнают, что «Зефир» – это фальшивка?

– Ну, наверно, эксперимент завалится. Придется вам прикрыть свою лавочку.

– Именно поэтому мы не можем допустить, чтобы ты разгласил эту информацию. И предпримем все, чтобы тебе помешать.

– Например?

– «Стивен Джонс был компетентным специалистом. Показывал хорошие результаты. Использовал Интернет для скачивания порнографии с зоофильским уклоном».

– О Господи!

– Шучу, – смеется Ева, – но основную идею ты ухватил. Характеристика, которую мы тебе напишем, тебя не удовлетворит. Можешь, конечно, придумать что-нибудь для объяснения пробела в своей биографии, но работодателей такие вещи всегда настораживают. Доведись мне выбирать между тобой, загадочно отсутствующим во всех программах набора выпускников, и кем-нибудь еще – я бы знала, кого взять на работу.

– А если я пообещаю не говорить никому о проекте «Альфа»?

– Мы предпочитаем обезопаситься. Ставки слишком высоки.

Джонс молчит.

– К чему зацикливаться на негативе? Подумай, какие возможности тебе открываются, и просто скажи «да».

– В ответ на что? Я даже не знаю, чего вы от меня потребуете.

– Того же, что от всех остальных: стать нашим агентом. Ты сохранишь свое официальное место, но параллельно начнешь работать на «Альфу». Если Клаусмана твои идеи устроят, будешь разрабатывать свой проект. Может, он даже войдет в следующее издание «Системы Омега». Огребешь недурной гонорар. Иногда мы внедряем свои разработки в другие компании, адаптируем решения к их обстановке. Это лучше всего. Летаешь по всей стране, останавливаешься в пятизвездочных отелях, все за счет клиента. Не то что заполнять чужие расходные декларации, Джонс. Ты уж мне поверь.

– И никто в «Зефире» не будет знать, чем я занят.

– Правильно понимаешь. Никто.

Он тормозит на красный свет и смотрит на Еву. Она, выставив локоть наружу, тоже смотрит на него сквозь темные очки и улыбается.

– Не знаю, как у меня получится шпионить за своими сотрудниками, – упрямо говорит он.

– Ухх. – Похоже, что Еве говорили это уже миллион раз. – Слушай сюда. Все компании шпионят за своими работниками. Через камеры, электронную почту и прочее. И работники знают, что за ними следят. У нас просто все лучше организовано.

– Камеры слежения – одно, а сидеть рядом и притворяться, что ты свой, – другое. Тебе не кажется? – уточняет Джонс, не дождавшись ответа.

– Если честно, то нет. Если ты видишь, что твой коллега обкрадывает компанию, и докладываешь об этом своему менеджеру, что тут плохого? Именно это мы и делаем: отслеживаем непроизводительные расходы и стараемся навести порядок.

– Но…

– Хочешь лекцию по этике? У нас и такая есть, на видео. Про то, как мы повышаем эффективность бизнеса, сошлем рабочие места и помогаем Америке стать еще сильнее. Когда кассета кончится, ты придешь к выводу, что по-другому думают одни коммунисты. Мы ее показываем самым набожным инвесторам. У тебя как с религией?

– Не очень, но…

– Это у нас юмор такой. Как кто-нибудь просит показать кассету с моральными ценностями, так нам ясно, что он уже готов вложить деньги. Им просто нужно какое-то оправдание, чтоб совесть не мучила. Моральные ценности, Джонс, люди придумали специально для оправдания своих поступков. Вам в колледже читали курс деловой этики?

– Да.

– Учили, что поведение определяется моральными ценностями, да? Фигня. Когда наблюдаешь за людьми так, как мы, понимаешь, что все совсем по-другому. Я верю в то, что делает «Альфа», а этичны разные детали или нет, меня не волнует. Потому что этика – понятие растяжимое. Поговори с неплательщиком налогов, с серийным убийцей, с растлителем малолетних, и каждый, оправдывая себя, выдаст тебе свою этику. Они вполне серьезно объяснят тебе, почему им пришлось сделать то-то и то-то. И что плохими они из-за этого не стали. Тут-то весь и фокус: когда л юди толкуют про этику, себя они исключают. Когда кто-то где-то скажет, что он персонально поступил неэтично, я пересмотрю свои взгляды.

Кто-то сигналит. Джонс видит, что включился зеленый, и бросает машину вперед.

– Я прямо удивляюсь тебе. За такое обеими руками надо хвататься. Боишься рискнуть? Как же ты тогда пришел на работу в «Зефир», о котором ничего не слыхал?

– Я пришел, потому что… – Заканчивать Джонсу как-то не хочется. – Риска я не боюсь.

– Так скажи «да». Какой у тебя еще вариант? Хочешь ближайшие десять лет пробивать себе дорогу в среднее руководящее звено? Все работы на девяносто пять процентов дерьмо, потому за них и платят. А мы тебе предлагаем элитные пять процентов. Работа интересная плюс зарплата хорошая. Любой из отдела продаж за такое горло бы перерезал. Чего тут думать?

Десять лет, которыми пугает его Ева, до жути правдоподобны. Легко представить, как вкалываешь день за днем, вникая в корпоративные интриги и постепенно теряя энтузиазм, – пока не осволочишься достаточно, чтобы занять должность, которую предлагают прямо сейчас.

– Пупсик ты мой, – улыбается Ева. – Все на лице написано.

Смущенный Джонс подводит машину к обочине, с большим огорчением выключает мотор.

– Ладно. Я в игре.

– Вот и чудесно. Я рада. – Ева стискивает его бедро. – Ну, поехали назад. Надо сказать, что история с порнушкой нам не понадобится.

В четыре часа рушится отдел кредитования. До сих пор он занимался тем, что подтверждал кредитоспособность заказчиков. Последними, само собой, являются все остальные отделы «Зефира», но одни умудряются распоряжаться своими финансами лучше других. Бывали случаи, когда некоторые отделы – не будем уточнять какие – заказывали что-то, а потом пытались отсрочить платеж. Подразделения подобного рода – смертельные враги отдела кредитования, и для борьбы с ними используется страшное оружие: приостановка кредита.

Такое оружие, примененное с умом, делает жертву калекой, лишая ее жизненно важной способности что-либо покупать. Яд проникает в ее финансовую систему. Единственный способ вылечиться – убедить кредитование в ужасном состоянии ваших финансов, что трудновато сделать, пока все операции парализованы. Каждый отдел, пораженный приостановкой, неизменно погибал – что, по утверждению отдела кредитования, вполне оправдывало упомянутую санкцию, предусмотрительно против него использованную.

Ставились большие деньги на то, кто одолеет в последней схватке. Кредитование удушит кадры или кадры сократят кредитование? Битва гигантов назревала давно, и предупредительные выстрелы производились с обеих сторон. В прошлом месяце кредитование послало кадрам предупреждение относительно раздутых расходных ведомостей; кадры в ответ урезали кредитованию две штатные единицы, оставив в отделе двадцать шесть человек. Давление нарастало. В темных совещательных комнатах создавались коалиции. Прошел слух, что администрация намерена сделать приостановку кредита чисто совещательной функцией. Эта перспектива превратила войну в неизбежность: она вынуждала кредитование атаковать кадры, пока не поздно. Работники обоих отделов спешно уходили в ежегодные отпуска.

Теперь все это стало историей из-за двухсот пропавших печатных бланков. Бланки исчезли в понедельник утром сразу после выхода из отдела снабжения. Пропажу можно было возместить доллара за три, но кредитный менеджер заявил, что это не просто кража, а покушение на самое святое – работу в команде, и потребовал вернуть похищенное. Началось следствие. Служащих по одному вызывали на собеседование. Изучались служебные досье. Ящики столов выдвигались, их содержимое пристально рассматривалось. Высказывались беспочвенные обвинения. Моральный дух кредитчиков, и без того уже подорванный противостоянием с кадрами, упал ниже некуда.

В этот день придя на работу, они нашли на столах меморандум своего менеджера. Трем сотрудницам выносилось порицание за плохую работу, что вскрылось благодаря расследованию. Подчеркивалась важность завершения двух ключевых проектов. В конце мимоходом упоминалось, что менеджер обнаружил недостающие бланки: он сунул их себе в стол, а потом забыл. Словом, дело закрыто.

Возмущенные кредитчики штурмуют кабинет менеджера. Тот вовремя успевает запереть дверь и прячется за столом. Пока подчиненные кричат и колотят в стеклянную стену, он набирает номер отдела кадров. Он хочет, чтобы уволили весь его отдел, всех до единого! Отдел кадров счастлив удовлетворить его требование. Через пару минут из лифтов высаживается десяток охранников в голубых рубашках.

Когда последнего из бунтовщиков вытаскивают за дверь и охрана начинает зачистку, кадры рассылают всей компании голосовое сообщение. Отдел кредитования, объявляют они, в целях сокращения затрат решил уволить всех своих служащих, оставив только одного человека. А поскольку группа менее десяти человек не может считаться отделом, отдел кредитования аннулируется. С этого времени право приостановки кредитов переходит к отделу кадров.

– Ты где был? – спрашивает Фредди. – Один парень приходил смотреть твой компьютер. Мы думали, тебя выгнали.

– Смотреть мой компьютер?

– Ну да. Охранник. Но он вроде бы только поставил новые драйверы.

– Откуда ты знаешь?

– Он так сказал.

– А тебе он тоже что-нибудь ставил? Или Холли?

– А Фредди-то прав, – говорит Холли, идущая к кулеру. – Ты становишься параноиком.

– Тебе не кажется странным, что… – Джонс умолкает. – Да. Ты прав. Извини.

Фредди ждет, пока Холли пройдет обратно.

– Кстати о странном. Я слышал, ты ездил кататься с Евой Джентис? – Его улыбка вызывает жалость.

– А, да.

– Ну надо же! Не пойму, как это ты ухитрился.

Джонс понимает, что напрямую Фредди ни о чем не решится его спросить.

– Да мы, понимаешь, заговорили об этих цветах. Она подумала, что их послал я, а я сказал, что нет, ну и…

– Она на тебя подумала? Я посылал ей цветы, когда тебя тут еще и близко не было.

Джонса прошибает пот.

– Да. Странно.

– Как же она могла подумать, что цветы от тебя?

– Не знаю. Короче, я сказал, что цветы не мои, но я, может быть, знаю, кто их послал. А она: скажи да скажи. Я, конечно, не говорю, – поспешно вставляет Джонс, видя, что Фредди на грани сердечного приступа, – а она все допытывается, вот проехаться предложила… ну и вот. – Фредди молчит, и Джонс добавляет: – Эти цветочки ее по-настоящему интригуют. Думаю, тебе лучше сознаться.

– Да. Надо с ней, наверное, поговорить.

– Вот именно. Познакомишься с ней поближе, а она и так уже знает, что ты клевый парень, раз букеты ей посылаешь.

Фредди медленно кивает.

– Спасибо. Спасибо, Джонс. Знаешь, сначала я подумал, что ты сам клинья к ней подбиваешь, – смеется он.

– Да брось ты!

На этот раз Фредди улыбается от души.

– Хороший ты мужик, Джонс.

– Перестань.

7:15. Раннее утро. Окна «Зефира» светятся в тумане, как иллюминаторы тонущего корабля. Рассвет уже просачивается в ночное небо, но «Зефиру» все равно: там внутри благодаря вечно горящему «дневному свету» всегда девять утра. Выключить электричество значило бы навести служащих на мысль, что они работают не круглые сутки. Поэтому свет в «Зефире» горит всегда, независимо оттого, есть кто-нибудь в здании или нет.

Джонс, хрустя гравием, шагает через автостоянку. Для этого времени суток он удивительно бодр, хотя еще не пил кофе, – это потому, что он спешит на свое первое тайное заседание «Альфы». Он входит в вестибюль, ботинки поскрипывают. Все четыре лифта открыты и ждут его.

Он заходит в кабину, ставит кейс на пол. Ева проинструктировала его, как попасть на тринадцатый этаж: 1) выбрать лифт, где больше никого нет; 2) сунуть в прорезь свое (усовершенствованное) удостоверение; 3) нажать кнопки «12» и «14» одновременно; 4) когда лифт, по твоим расчетам, поравняется с тринадцатым, нажать кнопку ОТКРЫТЬ. Ничего вроде бы сложного, но Джонс предполагает, что долго будет болтаться между этажами, пока не отработает четвертую стадию. Он потому и пришел на пятнадцать минут раньше. Однако все получается с первой попытки: в окошке вспыхивает «13», двери открываются, впереди синий ковер и приглушенный свет. Джонс немного гордится собой.

Следуя по стеклянному коридору на звук голосов, он находит комнату для совещаний. Там уже собрались с полдесятка человек, включая Еву Джентис – она опирается на дубовый стол размером с квартиру Джонса. Стол никак не может быть сделан из одного куска дерева, это просто смешно, но похоже, что так и есть. Поверхность теплого коричневого оттенка не столько отражает мягкий свет, сколько рассеивает. Это так красиво, что невольно привлекает внимание Джонса, хотя Ева стоит прямо здесь, перед ним, в коротенькой черной юбке и блузке на пуговицах.

– Джонс, – говорит она, – ты мне выигран пятьдесят долларов. – Она показывает на ряды мониторов за стеклянной стеной. – Тринадцатый с первой попытки! Том думал, нам придется тебя вызволять.

– Привет, – говорит Том, мужчина средних лет в ярко-голубом галстуке, берущий что-то с фуршетного стола на другой стороне комнаты.

Джонс кивает.

– Я как-то попробовала этот трюк в нью-йоркском «Хайятт-отеле», – говорит Ева, – нажала «12» и «14», а потом ОТКРЫТЬ на тринадцатом – и всполошила кучу фэбээровцев. Честное слово.

Все посмеиваются. Джонс тоже снимает с лица ошеломленное выражение, заменяет его улыбкой и смотрит, куда бы деть кейс.

– Под стол, – говорит Ева. – И возьми себе что-нибудь вкусненькое.

Это, а также знакомство с другими агентами «Альфы», занимает его следующие пару минут. Все довольно общительны, но видно, что мозги у них – первый сорт. Ему, похоже, придется какое-то время бежать в хвосте.

– А, вундеркинд! – Джонс оборачивается – с порога ему улыбается Блейк Седдон, человек «Альфы» в администрации. Возраст – под сорок, темный загар, костюм в мелкую полоску, зубы сверкают так, что Джонс щурится. Интересно, его родители просто поставили на то, что он вырастет амбалом с квадратной челюстью и густой шевелюрой, или на это как-то повлияло имя, которое они ему выбрали?[3] Вечный вопрос о роли среды и наследственности. – Ну, раз ты у нас самая горячая новость, не мешало бы справить себе новый костюмчик.

До Джонса доходит, что ему нанесли оскорбление. Он смотрит на свой костюм, купленный два месяца назад и стоивший ему четыреста долларов.

– Отвали, Блейк, – беззлобно говорит Ева. Седдон смеется, Ева садится и ест круассан. – Занимай место, Джонс, – с набитым ртом произносит она.

Он так и делает. Стул, уступающий одним частям тела и поддерживающий другие, изумляет его. Дорогой стульчик, сразу видно. Джонс экспериментирует, ерзает туда-сюда, выгибает спину. Становится еще удобнее. Он понятия не имел, что стулья на такое способны. Подумать только – всю свою жизнь он ориентировался на комфорт стандартного уровня, в то время как элита наслаждалась вот этим.

– Не обращай на Блейка внимания, – советует, не понижая голоса, Ева. – Его просто завидки берут.

– Почему?

– А ты не знаешь? Пупсик ты мой.

И как на это реагировать, спрашивается? Джонс останавливается на чем-то среднем между улыбкой и сомнением.

– Прекрасное утро! – восклицает, входя в комнату, Дэниел Клаусман.

Судя по общей реакции, здесь это служит обычным приветствием. На Клаусмане его рабочий комбинезон, к чему Джонс еще не совсем привык. Он занимает громадное кожаное кресло во главе стола. Агенты воспринимают это как сигнал к началу, но не очень торопятся – не то что, например, в отделе продаж, когда Сидни устраивает собрание. Значит, Клаусмана протокол не слишком волнует.

Босс, перегнувшись вправо, рассматривает десерт, лежащий на салфетке перед молодой женщиной в элегантных очках.

– Это что, Мона? Пирожное?

– «Тысяча лепестков». – Мона проглатывает, деликатно прикрыв рот рукой. – Французский рецепт. Слоеное тесто, заварной крем и, кажется, чуточку миндаля.

– Вкусно?

– Очень.

– Это хорошо. Цены, конечно, бешеные, но они обещают качество.

– И обеспечивают, – вставляет Ева. – Я на той неделе от одной такой штучки прямо оргазм поимела.

– Стало быть, они превосходят ожидания. – Клаусман обводит взглядом стол. – Ну что ж, начнем?

– Проект 3811, – с ходу стартует Блейк. – Отдел тренингов. Проводится эксперимент по установке пределов выносливости в условиях отодвигаемого крайнего срока. Мы отобрали четверых добровольцев для решения чрезвычайно важной задачи, как им было сказано, поместили их в комнату для совещаний и каждые несколько часов меняем мелкие, но существенные параметры этой задачи, чтобы вынудить их продолжать работу.

– Гм-м. Едой-питьем они обеспечены?

– Да-да. Они заказывают пиццу и все такое. Очень интересный опыт. Они сидят там уже двадцать восемь часов, и ни один не ушел. Видимо, никто не хочет подводить остальных, хотя домой хочется всем. Нет нужды говорить, какой в этом заложен потенциал. Имеются, однако, и побочные эффекты: выкрики, повышенная агрессивность, растущее пренебрежение к дресс-коду компании, в таком вот роде.

– Спорим, что больше двух суток ты их там не продержишь, – говорит Ева.

– Принимаю, – вскидывает брови Блейк.

– На бутылку «Дом Периньон»?

– Ты мне одну уже проспорила.

– Значит, получишь две.

– Так я и поверил. Одну зажала, а две выставишь.

– Туше.

– Дети, – укоряет Клаусман, – перенесите это в оффлайн, пожалуйста. Как у тебя с деперсонализацией, Том?

– Результаты смешанные, хотя… – Том откашливается, глядя на Джонса.

– Ах да, конечно, – говорит Клаусман. – Вы, мистер Джонс, сами того не ведая, входили в этот проект. Мы не указываем имена на беджах, побуждая служащих называть друг друга по фамилиям. Вот, например, как на вашей.

– Надо же, а я и не понял.

– Моя теория состоит в том, что это фокусирует внимание на рабочих качествах объекта, а не на личных, – объясняет Том. – Практика наподобие армейской. Можно узнать, что на этот счет думали вы? Судя по моим наблюдениям, вы как будто не возражали.

– Да вроде бы нет… Находил это странным, но после стал принимать как должное.

Том удовлетворенно кивает.

– Эксперимент начат недавно, однако мы уже отметили тенденцию к сокращению нерабочих разговоров у кулеров и по телефону.

Слышен одобрительный гул. Джонс, видя, как Ева улыбается Тому, чувствует укол глупой ревности.

– Очень хорошо. Ты записала, Мона?

– А как же. – Она наговаривает что-то в прибор, похожий на диктофон, – можно не сомневаться, что заодно он служит ей телефоном, органайзером и отпирает ее машину.

– Идем дальше. Джонс?

– Да, сэр.

– Что ты для меня приготовил?

Все взоры теперь обращены к Джонсу.

– Вы имеете в виду новый проект?

Раздаются смешки. Блейк, сидящий напротив, смеется чуть громче и дольше, чем кажется необходимым Джонсу. – Да, – говорит Клаусман. – Именно для этого ты и здесь. Джонс откашливается.

– Все это, конечно, для меня ново, и общая тенденция мне не совсем ясна… но я бы занялся курильщиками. – Он делает краткую паузу на случай, если кто-нибудь скажет: «У нас уже такой проект есть» или «И этот туда же». – Вам, разумеется, известно, что среднестатистическая компания теряет пять целых семь десятых рабочих дня в год на каждого курящего служащего – из-за дополнительных перерывов. Дискриминировать курильщиков незаконно, но компания, которая борется с курением, может добиться значительного подъема. Не говоря, конечно, о пользе для здоровья работников.

– Точно, – говорит Том. – Из-за курильщиков у нас увеличиваются страховые выплаты.

– Да, и это тоже, – соглашается Джонс. – Поэтому я, во-первых, предложил бы дать некурящим дополнительное свободное время – скажем, один день в год.

– И отнять тот же день у курильщиков, – добавляет Блейк. – Или обязать их отрабатывать сверхурочно.

– Нет, это было бы незаконно. – Джонсу не хотелось бы связываться с Блейком, поэтому он воздерживается от слов типа «всем нам ясно, что».

– Бац! – говорит Ева.

– Мне думается, – продолжает Джонс, – это обеспечит нам поддержку со стороны персонала. Многие служащие недовольны перекурами, которые устраивают себе их коллеги. Решение о дополнительном дне отдыха сделает их недовольство оправданным и усилит общественное давление на курильщиков, поощряя тех отказаться от вредной привычки. Ход довольно рискованный, но учитывая, что это делается для блага самих же курильщиков, попробовать, думаю, стоит.

– Ничего мальчик, а? – улыбается Ева.

– Во-вторых, – обретает уверенность Джонс, – предлагаю устроить для курения определенное место. Сейчас они все кучкуются по двое и трое у выходов.

– Погоди, – говорит Том, – чем это поможет в борьбе с курением?

– Установим загородку с надписью «Загон для курящих». В виде общественного порицания.

Вокруг стола прокатывается смех.

– Мне нравится, – говорит Клаусман. – Похоже, ты тут на месте, Джонс. – Выждав пару секунд, он продолжает: – Займись этим. Только не объявляй о добавочных отгулах официально. Пустим слух, что руководство об этом подумывает. А загон можно поставить у аварийного генератора, как думаете?

– Я могу дать поручение хозяйственникам, – говорит Блейк.

– Вот и отлично. – Клаусман складывает губы трубочкой. – От этих разговоров мне самому курить захотелось.

– И мне, – сознается Ева, – а я уже год как бросила.

– Значит, объявляется перекур, – встает с места Клаусман. – В десять продолжим.

Меган, секретарша отдела продаж, тяжело входит в спортзал на семнадцатом этаже. На ней обвисший спортивный костюм, приклеенный к телу, как ей кажется, целым галлоном застывшего пота. Сердце бьется так, что стук отдается в ушах. В это утро она решила идти на работу пешком. Когда вдали показался «Зефир», она прибавила шагу, а под конец побежала трусцой. Она не делала этого со времен средней школы, и пробежка чуть не доконала ее.

Тем не менее она счастлива. Вчера вечером, переключаясь с одного дурацкого телешоу на другое, она наткнулась на мотивационную речь. «Достигнуть желаемого в ваших силах, – сказал ведущий с не допускающей возражений квадратной челюстью, и палец Меган задержался на пульте. – Единственное, что вам мешает, – это вы сами».

Ночью в своей одинокой постели Меган не переставала думать о его словах. Почему она, интеллигентная в пределах разумного женщина двадцати четырех лет, сидит сорок часов в неделю за столом у стенки, где даже поговорить не с кем, и переставляет туда-сюда керамических мишек? Почему отмечает каждое движение Джонса (которого последнее время часто не бывает в отделе – она надеется, что у него нет проблем со здоровьем), вместо того, чтобы завести с ним разговор? Сидни изолировала ее от всех остальных, это так, и на секретарей в «Зефире», как правило, не обращают внимания – но изменить это в ее силах. Если ее уверенность в себе окрепнет, она перестанет дичиться людей. Если она немного сбросит вес и купит себе что-нибудь модное…

Сплошная фантастика. Но тот человек в телевизоре сказал, что Меган мешает только сама Меган, и если это правда, то она и Джонса способна добиться.

От одной мысли об этом она краснеет, как последняя идиотка. Смешно даже представить, что Джонс может влюбиться в нее. Он молод, динамичен и окружен девушками, которые без всяких усилий превосходят ее внешне, вроде Холли Вейл (стройной атлетической блондинки), Гретель Монаднок (красотки) и Евы Джентис (непозволительно красивой). Меган всю свою жизнь провела в тени таких девушек с блестящими волосами и сверкающими улыбками – они встряхивали этими своими волосами, смеясь над шутками мальчиков, которые нравились Меган. Она все про них знает. Они флиртуют, хотя у них уже есть бойфренды (всегда есть и всегда самые лучшие), и без всякого умысла притягивают к себе всех мужчин поблизости, напоминая им, как выглядит желанная женщина. Вот так она выглядит в отличие от очкастой толстухи Меган, которая с тем же успехом могла бы принадлежать к другому биологическому виду.

Сейчас она идет в душ при спортзале. Каждый шаг причиняет ей боль, но Меган кажется, что все ее тело поет. Она в полном изумлении. Не потому ли люди занимаются физкультурой? Если боль и изнеможение будут сопровождаться такими вот ощущениями, она уж как-нибудь выдержит. Каждый день будет бегать на работу и когда-нибудь станет такой, как Холли, – стройной, привлекательной, выходящей из душа в этот самый момент.

Меган замирает на месте. Холли, прикрытая одним только белым полотенцем, удивленно моргает.

– Привет, – говорит Меган, но в этом участвуют только губы – горло отказывается озвучить сказанное. Попытавшись его прочистить, она издает похожий на сморкание звук и замолкает, совсем уничтоженная.

– Не знала, что ты спортсменка. – Холли ставит ногу на скамейку, наклоняется вперед, сушит волосы другим полотенцем.

– Я только начала, – выдавливает из себя Меган; ей невыносимо стоять тут и смотреть, как играют мускулы на загорелых плечах Холли – плечах, так не похожих на ее собственные. Пройти мимо этих плеч в душ так трудно, что тело не сразу повинуется ей. Пальцы до боли сжимают сумку с рабочей одеждой.

– Молодчина, Меган, – говорит вдруг Холли.

Меган в шоке. Похоже, Холли сказала это совершенно искренне.

Четырнадцатый этаж делится на две половины: продажу тренингов, направо от лифта, и собственно тренинги, налево. Оба отдела похожи, словно зеркальные отражения. Все отделы «Зефира» похожи друг на друга, есть много анекдотов о рассеянных служащих, которые приходят в чужой отдел, садятся за стол и жалуются, что не могут войти в свой компьютер.

В совещательной комнате отдела тренингов жалюзи опущены и на внутренней стеклянной стене, и на окнах. Вокруг стола молча сидят четверо. Один, Саймон Хаггис, смотрит на Карен Нгуен – точнее, на черную выпуклую родинку у нее под носом. За те два года, что они проработали вместе, он никогда не обращал внимания на ее родинку, но после тридцати четырех часов в этой комнате ни о чем другом думать не может. Эта родинка внушает ему отвращение. Закрывая глаза, он продолжает видеть ее, угнездившуюся в изгибе ноздри. За последние два часа у него сформировалась уверенность: Карен знает, как раздражает его эта штука, потому и не удаляет ее.

Карен поднимает голову от листка с записями.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Саймон достает мятный леденец. У всех остальных вырывается вздох.

– Саймон, – говорит Даррел Кпюстермен мягким страдальческим голосом – как врач, извещающий пациента, что опухоль неоперабельна. Он сидит рядом с Карен. Все они сидят на другой стороне стола, потому что от Саймона якобы пахнет. Так они заявили десять часов назад. Сговорились против него, ясное дело. – Не надо больше, пожалуйста.

Саймон медленно, шурша целлофаном, разворачивает леденец.

– Саймон, – говорит Хелен Пателли. Он видит только ее седеющую макушку, потому что она положила руки и голову на стол. – Еще одна мятная конфетка, и я тебе врежу, клянусь.

Саймон кладет леденец в рот и сосет его более энергично, чем требуется, при этом слегка причмокивая.

– Ну пожалуйста, – говорит Даррел. – Мы почти закончили. Давайте напряжемся еще на полчасика, а потом пойдем по домам.

– Ты это еще вчера обещал, – бормочет в сложенные на столе руки Хелен. – Вчера! – Ее голос ломается.

– Но мы же договорились. Последний рывок. Если будут еще какие-то изменения, пусть ими займутся другие. Надо только собраться для последнего…

Дверь открывается, в комнату проникает свет. Все оборачиваются, даже Хелен поднимает голову. На пороге стоит красивый загорелый мужчина, на нем красивый, в мелкую полоску костюм. Саймон не узнаёт его.

– Я не помещал, нет? Блейк Седдон, администрация. – Он улыбается, и сетчатка Саймона надолго фиксирует вспышку. – Решил заглянуть и сказать еще раз, какие вы фантастические работники. Вся администрация знает о вашем самопожертвовании, в том числе и Дэниел Клаусман.

Это вызывает у четверки волнение.

– Дэниел Клаусман знает про нас? – переспрашивает Хелен.

– Он под большим впечатлением. Распорядился, чтобы вам по окончании предоставили все, что вы пожелаете. Отгулы, премия – как скажете, так и будет.

Трое коллег Саймона дружно скалятся. Он не сразу понимает, что они делают, – он уже сутки не видел, чтобы они улыбались. Даже бородавка Карен Нгуен временно прячется за ее носом, и Саймону становится чуть легче дышать.

– А пока… – Блейк смотрит на листок у себя в руке, и Саймону делается плохо. То же самое произошло два часа назад, и за три часа до того, и столько раз, что Саймон уже и счет потерял: кто-нибудь приходит их похвалить, а потом… – Вы знаете, что в график надо ввести вот эти данные за пять лет, не так ли?

Все выпучивают на него глаза. Ничего такого они, конечно, не знали. Когда их задание уточнялось в последний раз, о пятилетней проекции никто не упоминал, и в позапрошлый раз тоже – вообще ни разу, даже когда этот кошмар только начинался и они еще были людьми.

Даррел откашливается. Саймон знает, что будет дальше. Даррел объяснит, в чем дело, а этот, в полоску, нахмурится и скажет, что не понимает, как такое могло случиться; после пяти минут выматывающего душу диалога станет ясно, что их тридцатичетырехчасовая работа практически бесполезна без пятилетней проекции, и все решат, что надо поднапрячься еще разок. Чтобы прекратить это, Саймон встает. Его штаны, чмокнув, отклеиваются от стула. Все смотрят с тупым удивлением, как он неверным шагом обходит стол.

– Да? – говорит Блейк.

Что-то поднимается по ногам Саймона в торс. Он сам не понимает, что это, пока оно не вливается через правое плечо в руку. За оставшуюся долю секунды он успевает спросить себя, действительно ли ему хочется заехать этому мужику в морду, и его кулак невербально отвечает на вопрос. Блейк с воплем падает навзничь, растягивается на ковре. Саймон спокойно стоит над ним. Он готов пойти дальше и убить Блейка, но сейчас пока наслаждается содеянным.

– Саймон! – визжит Хелен.

Он оборачивается. Смотри-ка, как они рты раззявили. Клоуны.

– Уп! Уп! О господи! – Блейк отползает, пытаясь унять кровь, капающую из носа ему на рубашку.

– Заседание окончено, – объявляет Саймон.

Карен поднимается первая. Другие реагируют медленнее, но тоже встают, отодвигают отсыревшие стулья и тащатся к двери. Потоптавшись на пороге, они обнимаются. Глаза Хелен полны слез. Все выходят из полумрака, щурясь на лампы дневного света.

Джонс, сунув руки в карманы, наполняет легкие воздухом. Утро понедельника выдалось солнечное и свежее – предвестие близкой сиэтлской зимы сочетается с отзвуком прошедшего лета. Джонс прогуливается по плитке у заднего входа в «Зефир». Курильщики, стоящие группками, уже вылезли на первый утренний перекур. Он для того и пришел сюда, чтобы за ними понаблюдать.

Десять минут одиннадцатого. Именно сейчас они всегда собираются, с точностью практически до минуты. О причине Джонс догадался не сразу, но затем понял, что раньше, до сокращения службы доставки, в это время по отделам разносили завтраки. Теперь их привозят от девяти тридцати до одиннадцати (выпечка либо черствая, либо сырая, фрукты холодные и твердые, как ледышки), но курильщики своей традиции не изменили. Джонса, разобравшегося наконец что к чему, это потрясает. Он побывал в разных стратегических точках здания и везде видел одно и то же. Это как зов невидимой сирены, которую никто, кроме них, не слышит. Курильщики, все одновременно, начинают ерзать на стульях, отвечать невпопад, хлопать себя по карманам в поисках сигарет и зажигалок. По одному и по двое они устремляются прочь из своих отделов, заполняют лифты и стекаются к заднему входу. Здесь их настроение улучшается: они улыбаются, здороваются и говорят о вещах, никоим образом с работой не связанных. Пока они тут, более счастливых людей в «Зефире» найти невозможно.

«Что это? – думает Джонс. – Воздействие никотина? Или некурящим тоже не помешали бы такие короткие перерывы?» Надо набрать контрольную группу и попробовать. Если получится, это может войти в новое издание «Системы Омега», и его открытие будет применяться во всем деловом мире.

Но больше здесь болтаться нельзя, иначе он вызовет подозрения. Джонс, испытывая радостный подъем, идет обратно в «Зефир». Распахнув дверь, он сталкивается нос к носу с Фредди.

– Джонс! Ты что тут делаешь?

– Так, подышать вышел. А ты?

Фредди проверяет, не слышит ли их кто-нибудь.

– Ее с утра нет на месте, ну я и решил потусоваться с ребятами.

– Ясно. – Джонс уступает ему дорогу.

– А ты, часом, не разнюхиваешь по-новой? – подозрительно щурится Фредди.

– Чего? А, нет. С этим все.

– Почему? Что-то уже разнюхал?

Джонс героическим усилием воздерживается от слов: «А что?»

– Нет, не то чтобы. Просто решил, что не мое это дело. Мне и своей работы хватает.

– Та-а-ак. Похоже, и тебя обломали. Дай поглядеть кнопку на животе.

– Чего?

– Ничего, просто прикалываюсь, – смеется Фредди. – Рад, что ты взялся за ум.

Джонс намеревался вернуться в продажу тренингов, но в лифте больше никого, и он решает заглянуть на тринадцатый, внести дополнения в свой проект. Он вставляет удостоверение, нажимает одновременно «12» и «14» и следит за табло, держа большой палец на кнопке открывания дверей. С каждым разом это приносит ему все более приятные ощущения. Кнопка нажимается в нужный момент. «Дзынь!» Тринадцатый.

В мониторном зале поставлены четыре компьютера для пользования агентов. Джонс, пройдя между рядами экранов, открывает свой новый файл. Через десять минут он увлекается и подскакивает на стуле, когда Ева Джентис выдыхает ему в ухо:

– Скажите, как интересно.

– Эй, – смеется он. – Не делай так больше.

– Ты просто фонтанируешь идеями. Дэниел в тебе не ошибся.

– Спасибо. – Губы помимо его воли разъезжаются в ухмылке.

Ева присаживается на его стол. Сегодня на ней сравнительно официальная серая юбка ниже колен.

– Можно спросить – ты в четверг вечером свободен?

– А что?

– У нас на «Сейфко филд» корпоративная ложа. Ты бейсбол любишь? Судя по лицу, да, – улыбается она.

– Все наши идут?

– Нет, я просто подумала: может, тебе захочется.

– Да. Конечно. Здорово.

– Я заеду за тобой в полседьмого. Баркер-стрит, да?

– Ты знаешь, где я живу?

– Мы, Джонс, знаем все, – укоризненно произносит она. Слезает со стола, удаляется. Джонс борется с желанием оглянуться. – Да, вот еще что, – говорит она.

Он оглядывается.

– Теперь ты работаешь в «Альфе» и не должен принимать близко к сердцу то, что происходит в «Зефире». Ты наблюдатель, и только.

– Я понимаю.

– Пока чисто теоретически. Когда это коснется тебя на практике, смотри не наделай глупостей, ладно?

В среду Джонс, Фредди и Холли идут обедать в «Донован», кафе через дорогу. Работая в «Зефире» третий месяц, Джонс ест здесь почти каждый день – как, очевидно, и большинство зефирских. Начиная с полудня, поток деловых костюмов выливается из лифтов, струится через вестибюль, собираясь в лужицы у дверей, затем течет через улицу, становится в очередь за булочками и сандвичами, обсуждает корпоративные новости. Джонс разглядывает их – финансистов, юристов, снабженцев. Теперь они не столько его коллеги, сколько подопытные.

– На Меган обратили внимание? – спрашивает Холли. – Когда мы уходили, она так и ела Джонса глазами.

Джонс предполагает, что это шутка. Фредди, изучая сандвичи под стеклом, бросает:

– Меган? Странное дело.

– Утром я ее опять видела в спортзале. Она молодец.

– Зря они завтраки сократили – теперь до обеда еле дотягиваешь, – жалуется Фредди. – Эти привозные, наверное, не так питательны.

– Вот и хорошо, – говорит Холли. – Я веду строгий учет калорий.

– Сократили только пончики, – замечает Джонс, – а они не особо питательные.

– Господи. Давайте не будем больше о пончиках, а? Мне и Роджера хватает.

– Не может быть, чтобы Роджер до сих пор думал про тот пончик, – беспокоится Холли. Фредди смотрит на нее с недоумением. – Дело закрыто. Его пончик взял Вендел, а Вендела больше нет.

– Роджер считает, что пончик взял не Вендел, – говорит Джонс, ища глазами свободный столик. – Теперь он думает на Элизабет. Слушайте, вы когда-нибудь подсаживаетесь к людям из другого отдела?

После ошеломленного молчания Фредди говорит:

– Это невозможно в принципе, Джонс.

– Кто сказал?

– Новый шимпанзе, что с тебя возьмешь. – Подходит их очередь. Фредди шлепает на стойку пять долларов, улыбается раздатчику. – Мне как обычно, спасибо.

Роджер, оставшийся один в Западном Берлине, потягивается, заложив руки за голову. Взор его блуждает. На уме у него Элизабет и пончики.

Ему ясно, что здесь с самого начала имела место подстава. Элизабет знала, что он сделает неправильный вывод и обвинит Вендела. Она им манипулировала. А теперь уж поздно наводить на нее указующий перст, поскольку Вендела выгнали – не из-за пончика, правда, но суть не в этом. Суть в том, что Вендел тут больше не работает, а потому все отдельские проблемы будут списывать на него. Роджер ориентируется в этом лучше других – он сам, переводясь в отдел продаж, повесил пару особо паскудных промашек на уволенных прежде коллег. Никто еще не уходил из «Зефира», не будучи впоследствии разоблачен как лгун, ворюга и полный кретин. Бывшие виновны в жутких перерасходах, в мошеннических заказах, в неправильно заполненных формах. Им посмертно приписываются обреченные на провал проекты. Элизабет по определению не может быть повинна в том, что можно свалить на Вендела, потому что Вендел ушел, а она пока здесь.

Она загнала Роджера в угол. Ее политические таланты отчасти восхищают его, но оставшаяся, гораздо более крупная часть не находит себе места от беспокойства. Одно дело, если Элизабет руководствовалась обидой и гневом за то, что он ни разу не позвонил ей после того перетраха. Это было бы понятно и даже приятно. Он знает, как вести себя с людьми, которые его ненавидят. Что его достает до печенок, так это мысль о неуважении. Роджер – сильный, уверенный, симпатичный мужчина – просыпается по ночам от страха, что другие вовсе не считают его таковым. В анкете, которую он заполнял при поступлении в «Зефир», был вопрос: «Что вы предпочитаете – быть успешным или пользоваться уважением?» «Вопрос на засыпку», – ответил Роджер, и это вошло в легенду.

В последнее время он стал замечать взгляды, которые украдкой бросает на него Элизабет. Однажды она пялилась на него без всякого выражения секунд пять, и его кольнул страх. Издевается, ясное дело.

Он не знает пока, как с этим быть, но предпринять что-то просто необходимо. Этого требует его честь, его эмоциональное равновесие. Элизабет еще пожалеет, что его пончик попался ей на глаза.

В четверг, в шестнадцать тридцать, Меган должна прийти к Сидни на предмет полугодовой аттестации. Меган не волнуется – для нее это всегда было чистой формальностью. Она подозревает, что аттестации проводятся только из-за нежелания «Зефира» открыто признать секретарей неполноценными служащими. Эта никому не нужная обязаловка всегда откладывается на самый последний момент, когда что-то отменяется или нужно срочно куда-то бежать.

Она переставляет медведей – рыбаки лучше всего смотрятся с левого края, где их удочки хорошо видны, – и стучится к Сидни. Следует пауза – Сидни ждет, чтобы Меган послала того, кто стучит, подальше. Через десять секунд Меган стучится повторно.

– Кто там?

– Я.

– Заходи.

Сидни сидит за столом, и Меган видны ее не достающие до пола ножки. Голову и верхнюю часть туловища скрывает огромный компьютерный монитор. Меган не хочется думать, что Сидни компенсирует этим свой маленький рост, но такого большого монитора она ни у кого другого не видела.

– Что, уже время?

– Да.

Меган садится напротив. Теперь она видит и Сидни, и весь ее заваленный бумагами стол. Одни бумаги, ни единой безделушки. Несколько мишек ей совсем бы не помешали.

– Хорошо. – Сидни перекладывает несколько бумажек – судя по всему, наугад. – Думаю, тебе не понравится то, что я собираюсь сказать.

– Да? Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты ушла.

– Куда ушла? – спрашивает Меган, сознавая, как это глупо.

– Из компании. – Сидни смотрит ей прямо в глаза. – Я тебя увольняю.

Меган слишком ошарашена, чтобы это переварить.

– Но… почему?

– Если честно, из-за твоих показателей. Я была вынуждена поставить тебе низшую оценку: «нуждается в улучшении». – Взгляд Сидни шарит по лицу Меган, но та до сих пор не реагирует. Сидни, явно теряя к ней интерес, складывает несколько листков вместе и ищет степлер. – Правила компании предписывают нам избавляться от служащих такой категории. Мне приходится эти правила соблюдать.

– А почему я нуждаюсь в улучшении? – У Меган свело горло, и она способна издавать только жалкий писк.

– Существуют критерии, согласно им я тебя и оценивала. – Сидни обнаруживает степлер, скрепляет бумаги, смотрит на результат. – А, черт!

Меган никогда не слыхала о таких критериях.

– В последний раз ты сказала, что формальная аттестация нам не нужна.

– Компания этим недовольна. – Сидни хмурится, как будто именно Меган навлекла неприятности на отдел. – Они хотят, чтобы я аттестовала персонал с полной ответственностью. А ты провалилась по нескольким ключевым позициям. Во-первых, беспорядок на столе. У тебя там медведи.

Рот у Меган открывается сам собой.

– При чем тут мои медведи?

– Порядок должен быть на рабочем месте, вот при чем. Посмотри. – Сидни обводит рукой собственный стол, где на краю болтается степлер.

– Ты никогда не делала мне замечаний!

– Это не я, Меган, это критерии. Слушай, что я тебе говорю. Пункт второй: ты не работаешь в команде.

– Я готова работать, если ты этого хочешь! Я ведь даже сижу отдельно от всех!

Сидни кладет руки на стол.

– Какой теперь смысл жаловаться?

– Зачем же тогда ты говоришь мне все это?

– Это входит в процесс. Я показываю, над чем тебе надо поработать.

– Значит, если я исправлюсь, то…

– Не здесь. Исправляйся в другом месте. Ты уволена, Меган. Это наш заключительный разговор, и проводится он ради твоего блага. Могла бы и спасибо сказать.

Меган, пожевав губами, выдавливает:

– Спасибо.

– Пожалуйста. Эти два критерия сильно повлияли на твою оценку, но самое главное – цели, которых ты не сумела достичь.

– Какие цели?

– В том-то и дело, что их у тебя нет. – Сидни помахивает серебряной авторучкой, пуская солнечные зайчики в глаза Меган. – Мы должны были определить их на последней аттестации, но так и не определили. Так что в графе «достигнутые цели» я поставила минус.

– Но если бы у меня были определенные цели, я бы, может, чего-нибудь и достигла.

– Может, и достигла бы. Трудно сказать.

– Как же ты можешь меня увольнять за недостижение целей, которых у меня не было?

– Ты же не хочешь, чтобы я указывала несуществующие результаты, правда?

– Но это неправильно! – Шок у Меган проходит, организм начинает реагировать адекватно, и теперь она говорит очень громко. – Я хорошо работала! Хорошо! – Она закрывает лицо руками.

Сидни молчит. Меган плачет, содрогаясь всем телом. Ей стыдно за истерику, устроенную в кабинете у босса, но она ничего не может с собой поделать. Потом ей вдруг начинает казаться, что Сидни смотрит на нее с улыбкой, что ее, Меган, позор Сидни не смущает, а только смешит. Движимая этой ужасной мыслью, она вскидывает голову и застает Сидни врасплох. Улыбка с запозданием сходит с лица менеджера, губы сжимаются.

– Бесполезно тратить мое время на споры. Решение принято. Это больше не в моей власти. – Сидни складывает руки на груди. – Тебя ждет охрана.

Меган сползает со стула, бредет к двери. Так и есть – у ее стола поджидают двое мужчин в голубых рубашках. Весь отдел, включая Джонса, выглядывает из-за перегородок.

– Меган Джексон? – спрашивает один из охранников.

Они стоят рядом, пока она складывает мишек в сумку одного за другим. Когда Меган хочет закрыть письмо, которое оставила на компьютере, охранник ее останавливает.

– Не трогайте компьютер, пожалуйста.

Все ее здешнее имущество собрано, и охрана ведет ее через Восточный Берлин. Меган чувствует, как смотрят на нее все эти люди, с которыми она работала в отделе продаж, так и не узнав их как следует. Ей почти смешно, невзирая на унижение: вот когда они впервые заметили ее по-настоящему! Она проходит мимо клетушки Джонса, длинного прекрасного Джонса, которого видит в последний раз. Лицо у него бледное, потрясенное, взгляд прикован к ней. Да, теперь он ее увидел.

На этот раз все не так, как в августе с Венделом. Когда они вышли из совещательной комнаты, его уже не было. Сегодня охрана увела человека у них на глазах. Они чувствуют себя как антилопы, когда львы, завершив охоту, волокут прочь убитую добычу. При виде охраны, вернувшейся за компьютером Меган, все невольно сбиваются в кучу, раздув ноздри и насторожив уши. Составные части компьютера поочередно выносят, стол протирают, задвигают под него обрызганный чем-то стул. Джонс смотрит на это не отрываясь.

– За что уволили Меган? – выпаливает он наконец. – В чем дело?

– Все в порядке, Джонс, – успокаивает Холли. – Бывает. Ничего не поделаешь.

Над Берлинской стеной вырастает голова Роджера.

– Фредди, а Фредди?

Фредди горбится, зная, что будет дальше.

– Чего тебе?

– Тотализатор. Кто ставил на Меган? Кто выиграл?

– Никто.

– Ага, – оживляется Роджер. – Значит, играем дальше?

– Играем дальше, – говорит Фредди.

Ева уже добрых пять минут стучится в квартиру Джонса.

– Ну перестань, – слышится из-за двери. – Это смешно. Я же знаю, ты там.

Как она в дом-то попала? Домофон он десять минут назад проигнорировал, а без ключа в подъезд не войдешь.

– Ты ее и не знал почти. Ты в «Зефире» три месяца и говорил с ней раза четыре. Время от времени людей увольняют, Джонс. Это входит в цикл бизнеса.

Джонс запускает руку в пакет, вытаскивает пригоршню чипсов. Он сидит на своем обшарпанном коричневом диване перед телевизором – звук он выключил, когда Ева начала стучать в дверь. Видя, что обмануть ее не удалось, он запихивает чипсы в рот и хрустит ими.

– Что ты дуешься, как маленький? Три дня назад я спрашивала, понимаешь ли ты свое положение, и ты сказал, что да.

– Если они работают непонятно для чего, – кричит Джонс, – зачем тогда их увольнять? – Мокрые крошки чипсов разлетаются по всей комнате.

– Потому что это часть программы. Мы наблюдаем за тем, как людей принимают, как они адаптируются, как работают и как уходят с работы. В нашу задачу не входит создавать корпоративную фэнтези, где всем дают работу пожизненно. Мы моделируем реальность. – Пауза. – Впусти меня, и я объясню.

– И без того понятно, – раздраженно бросает Джонс.

– Тогда поехали на бейсбол.

Это злит его так, что он вскакивает с дивана.

– У Меган были друзья в «Зефире». Это была ее жизнь. – Вообще-то он не очень в этом уверен и говорит наобум. – Она была славная. Что с ней станет теперь? Или это вас уже не волнует?

– Она получит хорошее пособие и станет искать другую работу. А мы распустим слух, что ее взяли к себе наши конкуренты.

– «Усердие».

– Точно. Мы изобрели это пугало, чтобы пресечь контакты с бывшими служащими.

– Ей, само собой, ничего не скажут? Сколько бы лет человек ни работал на вас, правды он не узнает.

– Само собой, нет. Вообрази только, к чему бы это привело. Представь, как это может подействовать на человека – узнать, что последние годы он занимался ничем .^Засиживался допоздна, оставался без обеда, вкалывал, чтобы поспеть к сроку? Здравый рассудок обеспечивает только вера, что их работа имеет смысл. А ты хочешь у них это отнять?

Джонс молчит, стоя посреди комнаты с недоеденным пакетиком чипсов.

– Слушай, – голос Евы смягчается, – мне нравится, как ты к этому относишься. Увольнять людей гнусно, это факт. Но чего ты добьешься, встав в такую вот позу? Ведь совсем нетрудно найти компромисс. Тысяча менеджеров среднего звена сейчас едут домой, слушая аудиозапись «Системы Омега». Что мы им порекомендуем, то они у себя и внедрят. Так к чему это нытье? Действуй. Ищи способ получше.

Джонс идет открывать дверь. Он заготовил парочку ехидных замечаний насчет преобразования коррумпированных систем изнутри – взять хотя бы нацистов. Но при виде Евы горло у него опять перехватывает. На ней надето – если можно обозначить этим словом тончайшие лепестки ткани, прильнувшие к некоторым частям ее тела, – черное шелковое платье, в ушах и на шее блестят бриллианты. Медового цвета грудь манит к себе, ноги ниже колен поют сладкую песнь. На фашиста она совсем не похожа. Ни капельки.

– И поехали на бейсбол – зря я, что ли, вырядилась, – говорит она.

– Это еще не значит, что я с тобой согласен, – обороняется он. – И чувствую я себя все так же плохо.

– Ладно, ладно. – Ее взгляд падает на его футболку и замызганные тренировочные штаны. – Ты не собираешься…

– Да. Пойду переоденусь.

В школе Джонс бейсболом не увлекался. Сам он играл неважно, на игру смотреть не любил, и ему не нравилось, что девчонки вечно толпятся за левым краем, следя, как мальчишки отрабатывают удары. Но в колледже произошло нечто, связанное с большим телевизором в рекреации и с ребятами, которые там собирались. Произошло это не сразу – он постепенно стал интересоваться подъемом и спадом игры, трагедиями и триумфами, которые разделяла какая-нибудь доля секунды, пока в один прекрасный день не понял, что любит бейсбол. Джонс уже и не помнит, сколько раз был на «Сейфко филд», но еще ни разу он не съезжал по пандусу на подземную стоянку, его ни разу не провожали к гостевому лифту, и нога его не ступала по кремовому покрытию коридора с надписью «Для служебного пользования».

Кто-то – консьерж, что ли? – открывает перед ними дверь, обозначенную табличкой «Альфа». Внутри сплошные кожаные диваны, полумрак и высокие блестящие холодильники. Стена из тонированного стекла открывает такой вид на поле, что Джонс понимает: никогда уже он не сможет наслаждаться бейсболом с дешевых мест.

– Да ты болельщик! – Ева набрасывает свою шаль на вешалку. – То-то я смотрю, ты притих. Первый раз в ложе?

Джонс не может оторваться от поля.

– Да.

– Я лично бейсбол терпеть не могу, но ложа мне нравится. Уютная, правда?

– Даже не верится, что мы тут одни. Разве другим не хотелось?

– Не-а. Она почти все время пустует. – От возмущения Джонс лишается дара речи. – Ты думаешь, нам следовало бы открыть ее для широкого доступа? Пускать сюда ребятишек, больных раком?

– А почему бы и нет, черт возьми?

– Джонс, – усмехается она, – эту ложу делает элитной не кожаная мебель, не обслуга и не обзор. Она элитная потому, что мы здесь, а они, – Ева показывает на трибуны, – они там.

– Родители не учили тебя делиться? – морщится Джонс.

– Очень даже учили. – Ева идет к бару, рассматривает ряды бутылок, отражаясь в зеркале позади. – Мама вообще запрещала нам с сестрами иметь что-то свое. Все общее, и конец. – Она выбирает темную квадратную бутылку с неизвестным Джонсу напитком, берет два больших бокала. – Может, вся моя жизнь – это бунт против хипповых предков.

– Это многое объясняет.

– Фишка в том, что иметь – это кайф. – Она садится на диван, похлопывает по коже рядом с собой. – Я, к примеру, совсем не разбираюсь в машинах. Понятия не имею, сколько в моем «ауди» цилиндров, и вообще смутно себе представляю, что такое цилиндр. Просто люблю свою машинку за то, что она моя и такой красивой нет больше ни у кого.

– Слыхал я кое-что и похуже, но редко.

Ева подает ему бокал с чем-то коричневым на льду.

– Нет ничего дурного в том, чтобы жить хорошо. Что еще мы можем, в конце-то концов? – Она пьет из собственного бокала.

Джонс садится с ней рядом.

– Не хочу выглядеть радикалом, но как насчет того, чтобы помогать другим? Стараться сделать мир лучше?

Ева, закашлявшись, со второй попытки ставит бокал на столик, лезет в сумочку за бумажным платком, промокает глаза.

– Боже, так и убить можно. Ууууух. Скажи, а как ты оправдываешь покупку новых ботинок?

– Что?

– Ну как же! В Африке голодают, а ты тратишь двести баксов на обувь? Стоит вникнуть в эту парадигму, и ты пропал. Ни от чего уже не сможешь получить удовольствие, пока в мире есть бедные и голодные, а они есть всегда. Так и будешь себя чувствовать виноватым лицемером. А я вот последовательна. Я честно признаюсь, что мне все равно. Ты хочешь услышать от меня, что «Альфа» соответствует этическим нормам, но не услышишь, потому что этика – это брехня. Шаблон, который мы прикладываем к жизни, чтобы оправдать свои действия. По-моему, оправдания нужны только мелким людям.

Джонс пробует питье. Это скотч, сразу согревающий все по жилки.

– Если я верю в этику, это еще не значит, что я мать Тереза. Должно же быть что-то среднее.

– Ах уж это знаменитое среднее. – Джонсу кажется, что Еве очень нравится их разговор – ему, если честно, он тоже нравится. – Ты, Джонс, из тех, кому никогда не приходилось выбирать между моралью и результатом. В колледже тебе сказали, что у компании, где персонал всем доволен, показатели выше, а ты и обрадовался. Еще бы – теперь ведь не надо думать, что бы ты сделал, доведись тебе выбирать между одним и другим. Главное, не работать на плохую фирму, которая производит табак или там оружие; работать надо в хорошей, думать о нуждах потребителя, об улучшении качества, а попутно – надо же, какое совпадение! – увеличивать компании прибыль и успешно делать карьеру. Но теперь ты живешь в реальном мире и скоро убедишься, что иногда между моралью и результатом приходится выбирать, что в бизнесе, даже в «хороших» компаниях, это случается каждый день – и карьеру делают именно те, кто выбирает результат. Ты будешь маяться из-за этого пару дней, месяцев, а может, и лет, пока не поймешь, что без жестких решений нельзя, что в бизнесе все так поступают. А поскольку ты чувствуешь себя виноватым из-за шестизначного жалованья и машины последнего года выпуска, ты берешь на попечение ребенка в Судане, даешь десять баксов в год «Юнайтед Вэй»[4] и остаешься высоконравственным человеком, пока оно не мешает твоей работе. Это ничего, что ты малость привираешь, поворовываешь или работаешь в фирме, использующей труд малолетних индонезийских подростков, ты все равно хороший парень, только об этике рассуждать перестал. Вот это и есть твое среднее.

В дверь стучат.

– Войдите! Мог бы, между прочим, и спасибо сказать. Я тебя избавила от долгих лет борьбы с больной совестью.

– Поверить не моту. Можно подумать, что ты злодейка какая-нибудь.

Какой-то человек вкатывает к ним длинную вешалку с одеждой в пластиковых футлярах. Ева перебирает вещи и, кажется, остается довольна. Служитель уходит со счастливым лицом – то ли из-за чаевых, то ли из-за самой Евы. А может, Джонс просто переносит на него то, что чувствует сам.

– Иди сюда, – приказывает она.

– Ты сказала, чтобы я не обращал на Блейка внимания.

– Тогда, при всех, – да, но он дело говорил. – Она снимает с вешалки один из костюмов – дорогой, это видно даже сквозь пластик. – К твоим глазам надо что-нибудь темное.

– Я не могу себе позволить новый костюм.

– Костюмы. Тебе нужно несколько штук. Не волнуйся, потом отдашь.

Она протягивает ему пиджак. Он не двигается с места.

– Это всего лишь костюм, – улыбается она. – Свою мораль я тебе не навязываю.

– Слушай, я же не идиот. Я понимаю, что бизнес – это когда делаешь деньги. Я просто хочу обращаться с нашими служащими по-людски. Заботиться о них, знаешь ли.

– Если честно, с заботой у нас плоховато, но ты можешь внести свои коррективы.

Она роняет костюм. Джонс рефлекторно подхватывает его.

– Может, и внесу.

Она с улыбкой отворачивается к окну.

– Примерь.

Он медлит, боясь слишком откровенно отразиться в тонированном стекле, потом начинает раздеваться. Снимая синтетику, он вдыхает свежий, уверенный запах дорогой ткани.

– Посыпают горку пылью, – комментирует Ева. – Зачем это надо? Она ж земляная. Знаешь, у нас с тобой в «Альфе» похожие проекты.

Джонс продевает в брюки ремень.

– Да? А какая у тебя тема?

– Беременность. Ну что, готов? – оборачивается она.

Он застегивается.

– Беременность?

Она оглядывает его, одергивает пиджак, подтягивает галстук, заправляет рубашку.

– Слишком дорого обходится. Оплачиваемый отпуск – только верхушка айсберга. Чем больше срок, тем меньше она работает. Зарплату получает ту же, а перерывы делает чаще, уходит раньше, теряет концентрацию, чаще звонит по личным делам и дольше болтает с другими, в основном о своей беременности. Последнее вызывает у ее сотрудниц небольшой, но стабильный рост желания забеременеть тоже – значит она практически их заражает. Далее следует материнский отпуск, отцовский отпуск, растущие пропуски по болезни ребенка, убывающая готовность работать сверхурочно. Администрация просто обязана обратить на это внимание. – Она обходит кругом, поддергивает на Джонсе брюки. – Куда ты их? Они не должны на бедрах сидеть.

– Но нельзя же дискриминировать по причине беременности. Это незаконно, господи боже.

– А курильщиков что, законно? Я ж говорю, наши проекты похожи. Мы пытаемся помешать служащим делать то, что стоит компании лишних денег. – Ее руки ложатся Джонсу на ягодицы, в чем, пожалуй, особой необходимости нет. – Я лично не вижу повода субсидировать женщину, которой так скучно живется, что только детей и рожать.

– Как-то не очень удобно говорить о беременности, когда ты тискаешь мою задницу.

– Это я еще не тискаю. Вот так – другое дело.

– Разве в «Зефире» нет правил насчет отношений между сотрудниками?

– Как не быть? Но мы не в «Зефире». Мы в «Альфе».

– А в «Альфе» нет?

– У нас поразительно широкие взгляды.

– Ты ее так и не отпускаешь. Мою задницу.

– Это плохо?

Он вдруг решает, что ее можно поцеловать. Судя по ее действиям, она только того и ждет. Но ему все еще противно после того, что она наговорила о беременных, и он снимает ее руки со своей задницы.

– Ах так? – теряется Ева. – Ну ладно. – Она снова плюхается на диван.

– Извини. Мне показалось, это не самая удачная мысль.

– Твоя правда. У тебя бы создалось обо мне неверное впечатление… это повредило бы нашей работе… надо придерживаться профессиональных отношений.

– Правильно.

– Еще виски?

– Конечно.

Разливая скотч, Ева у него на глазах снова приходит в норму. Бокал она ему подает уже с улыбкой. Она так красива, что он начинает сомневаться в собственной правоте.

– Ну, я вижу, с тобой не соскучишься.

– Надеюсь, – улыбается он в ответ. Они чокаются.

Приткнув «ауди» к обочине, Ева снимает руки с руля.

– Вот черт! Ты, наверно, прав. Я слишком пьяная, не могу вести.

Джонс оглядывается. С фокусировкой у него проблемы, однако он соображает, что они приехали к его дому.

– Вызвать тебе такси?

– Я бы лучше поспала. – Она не столько наклоняется, сколько валится к нему. – У тебя. – Ее губы растягиваются, как резиновые.

Джонс, посмотрев на них, говорит:

– Ладно.

– Да ну? А как же профессиональные отношения? Или как там – останемся друзьями? – Она взмахивает рукой и сбивает на сторону зеркало. – Ой.

– Это все ты говорила. Твои слова.

– Мои?

– Я только сказал, что ты можешь ночевать у меня. Догола раздеваться не предлагаю.

Ева открывает дверцу, вываливается наружу, снова возникает в поле зрения Джонса.

– Ха. В жизни не поверю, что ты не хочешь со мной переспать.

Джонс вылезает из машины. Кровь бросается в голову, где и так уже много всякого разного. Обойдя вокруг, он помогает Еве подняться.

– Все хотят, – доверительно сообщает она. – Каждый из них. Не вижу, почему с тобой должно быть иначе. – Она тычет ему пальцем в грудь.

Джонс пытается попасть ключом в дверь подъезда.

– Все хотят с тобой спать? А ты почем знаешь?

– Исследования показывают, – повиснув на Джонсе, она одолевает порог, – что у мужиков очень низкие минимальные стандарты насчет того, с кем им спать.

– Значит, не ты у нас такая неотразимая, а просто мужики кобели?

– Одно другого не исключает. – Они поднимаются по лестнице. Ева вдруг останавливается, и Джонс, обнимающий ее за талию, тоже вынужден затормозить. – Поцелуй меня, Джонс.

«Это ловушка!» – вспыхивает в мозгу и поступает на речевой аппарат, но он не реагирует, потому что целует Еву. Губы ее, мягкие, просто восхитительные, начинают подергиваться, и она хихикает. Джонс отстраняется, подхватывает устремившуюся наверх обманщицу.

– Так нечестно. Я был не готов.

– Все кобели говорят то же самое.

– Сама меня соблазняешь, и я же при этом кобель.

Они добираются до квартиры. Внизу он сунул ключи не в тот карман и теперь должен отпустить Еву, чтобы достать их. Она приваливается к стене коридора.

– Потому что ты опускаешься уровнем ниже. А я вот, – она скользит вниз по стенке, – уже… опустилась. – Джонс поднимает ее, но голова Евы продолжает запрокидываться, а тело в его объятиях не подает признаков жизни.

– Ева! – шепчет он. Это не помогает. Он приподнимает ей голову. Рот у нее открыт, глаза под темными тяжелыми веками превратились в щелочки, как у зомби. Ева отключилась. Не та ситуация, которую стоит демонстрировать соседям – у них у всех в дверях есть глазки, и многие беззастенчиво ими пользуются. Он сражается с дверью, потом с Евой, которую надо втащить внутрь, ни обо что не ударив. Это труднее, чем кажется, – она стала совершенно бескостной, ее руки болтаются, описывая круги. Он тащит ее через гостиную, роняет на кровать, садится, тяжело дыша, рядом.

Она не шевелится. «А вдруг умерла?» – пугается Джонс. Нет, похрапывает. Он заботливо кладет ее голову на подушку. Она перестает храпеть, причмокивает губами. Джонс вытирает слюнки, собравшиеся у нее в уголке губ.

Заперев квартиру, сняв костюм и почистив зубы, он минут через десять возвращается в спальню. Ева лежит точно в той же позе. Он не уверен, что с нее можно снять, а чего лучше не трогать. Туфли, часы, браслет и ожерелье, решает он, юридически-моральных осложнений не вызовут.

Не рискуя вытаскивать из-под нее покрывало, он достает новое одеяло из шкафа, укрывает ее и сам ложится рядом.

–: Ммм. – Она прижимается попкой к его бедру. – Бвжж.

– Чего?

Через минуту она произносит:

– Джонс?

– А?

– Разбуди меня на работу.

– Конечно. Я будильник поставил.

– Хорошо. – Она умащивается поудобнее. – Завтра нельзя пропускать… мы ссиваеммся…

– Сливаемся?

– Угумм.

– С кем сливаемся?

– Сами с собой. – Она, похоже, смеется. Обвивает его ноги своими. – Я люблю тебя, Джонс.

Ее дыхание замедляется. Джонс лежит, прислушиваясь к нему, пока не срабатывает будильник и два горластых диджея не извещают его, что сейчас шесть тридцать утра.

– Говорит Сидни. Надеюсь, эта штука работает. Я пытаюсь довести до вас сообщение Дэниела Клаусмана. Оставайтесь на связи. Кажется, мне надо… нет, не то. Щелк. Доброе утро, это Дженис. Еще одно сообщение для всего персонала. Что делать, вы знаете. Щелк. Дженис, передай, пожалуйста, сообщение Клаусмана менеджерам отделов. Спасибо. Щелк. Доброе утро, это Мередит. У меня сообщение от Клаусмана, передай дальше. Спасибо. Щелк.

– Говорит Дэниел Клаусман. Разошли это менеджерам, Мередит, чтобы довели до всех поголовно.

Доброе всем утро. Хочу поблагодарить вас за добрую волю и энтузиазм, которыми вы встретили необходимость затянуть пояса в последние месяцы. Нам пришлось нелегко, но кое-какие важные перемены мы сумели произвести.

К сожалению, стоимость наших акций по не зависящим от нас причинам снизилась еще на четырнадцать процентов. Это внушает определенное беспокойство, но стоит отметить, что это меньше, чем восемнадцать процентов в прошлом квартале. Можно сказать, четыре процента мы выиграли.

Прогресс налицо, но работа еще не окончена. Теперь нам, как никогда, требуется доказать миру, что «Зефир холдингс» – промышленный лидер. Требуется осуществить намеченные нами стратегические цели. Поэтому в ближайшие несколько недель большинство отделов подвергнется слиянию.

На сегодня все. Желаю всем отличного дня. Щелк.

Это первая голосовая почта, которую все получают в пятницу. Люди приходят, скидывают пиджаки, ставят сумочки, снимают трубки, набирают код доступа и слышат вот это.

Все, кроме Джонса. Он тащится к своему столу, как выходец из могилы. Ставит локти на стол, кладет голову на руки. Мигающий огонек голосовой почты режет ему глаза каждые две с половиной секунды. Ему недостает энтузиазма покончить с этим.

– Слияние! – вопит Фредди. – В большинстве отделов! – Они с Холли поднимаются разом. – Ты спроси Элизабет, а я – к Меган. Тьфу ты! Все забываю, что ее больше нет. – Холли уже улетучилась. Фредди бежит за ней мимо Джонса – тот, судя по виду, только что вернулся с четырехчасового собеседования в отделе кадров. – Не дрейфь, Джонс. Не будем паниковать, пока что-нибудь не узнаем. А может, ты уже знаешь? – Фредди, вытаращив глаза, хватает Джонса за плечи. – Нас сливают, да?

– Господи. Не тряси меня.

Непонятно, что такое с Джонсом, но дело тут явно не в слиянии, а это сейчас главное. Холли уже в Западном Берлине и, возможно, даже разведала у Элизабет, кто уходит, а кто останется, если шепнуть про него кому надо. Может, Холли прямо сейчас обеспечивает себе новое место, пока он, Фредди, возится с Джонсом.

– Ладно, потом! – кричит Фредди и мчится в Западный Берлин.

Элизабет нигде нет, поэтому Холли насела на Роджера.

– Ну что? О чем вы? – врывается в разговор Фредди.

– Я говорю, что при слиянии перевешивает отдел с более сильным менеджером, – поднимает бровь Роджер. – У нас есть Сидни, так что кончайте паниковать.

– Точно, Сидни! Сидни нас выручит.

– Если только ее не поставят перед выбором – сохранить отдел или собственную должность.

Холли зажимает рот рукой.

– Но я уверен, этого не случится, – говорит Роджер.

Фредди в отличие от него не уверен. Холли тоже. Элизабет, бледная, чуть пошатываясь, возвращается из туалета. Последнее время она часто туда захаживает. Каждый раз, когда Холли ее ищет, она сидит в туалете.

– Элизабет, ты что-нибудь слышала? Нас будут сливать?

– Сливать? – недоумевает Элизабет.

– Голосовая почта. Может, ты знаешь… – Холли осекается, заметив мигающий на телефоне Элизабет огонек. Та еще не слышала сообщения.

Холли в шоке – Элизабет всегда узнаёт новости раньше всех остальных. Всегда – но, видимо, не сегодня. Когда все слушали голосовую почту, она была в туалете.

– Что еще за слияние?

– Ну, это… – запинается Холли.

Только все приспособились работать без местной сети, и вот этот бум со слиянием. До работы ли туг! Шестеренки останавливаются – вместо них циркулируют слухи. Через несколько минут «Зефир» уже производит слухи на мировом уровне. Если бы они продавались, такая продуктивность удостоилась бы особых похвал и церемонии награждения – но слухи, как известно даже администрации, не продаются. Осознав, что происходит, администрация связывается по селектору с менеджерами отделов. Служащим запрещается высказывать домыслы о слиянии, инструктирует она. Им следовало бы знать, что администрация старается сохранить место за каждым. Хватит пустых разговоров! За работу!

Менеджеры полностью с этим согласны. Они усердно кивают, хотя инструктаж проводится по телефону. Их голоса звучат серьезнее некуда. Они поддерживают администрацию на 110 %, если не больше.

Но инструктаж заканчивается, и градус поддержки опускается до более реалистической величины, а затем еще ниже. «Администрация еще не решила, какие отделы будут укрупняться, – отвечают менеджеры на нервные вопросы своих подчиненных. – А может, и решила, но не хочет сказать. Мои догадки ничем не лучше ваших. Не знаю, какого черта они там задумали». Напуганные подчиненные толпятся у кофеварок. Производство слухов уходит в подполье и там достигает новых высот. Лотки лазерных принтеров ломятся от свеженьких резюме.

Администрация между тем собирается в солнечной комнате для совещаний. Начинается все не совсем удачно – с несколько завуалированного высказывания, что напрасно Клаусман объявил о слиянии, еще не определившись, что, собственно, с чем нужно сливать. Неплохо бы ему сначала посвятить администрацию в свои великие планы. Администрации, пожалуй, полагалось бы знать о таких вещах раньше всех остальных.

Администрация ерзает на стульях. Клаусман на заседаниях не присутствует, но, как всем известно, знает, что на них происходит. Одни подозревают, что в цветах спрятаны микрофоны, а за глазами настенных портретов – камеры, другие думают, что среди них окопался крот. Некоторые втайне уверены, что один из администраторов и есть Дэниел Клаусман, но никому об этом не говорят – признаться, что ты никогда не видел генерального в лицо, равноценно признанию в политической непригодности. Так или иначе, все спешат выразить лояльность по отношению к его действиям. Клаусман проявил безупречную честность, поставив весь коллектив на уши, утверждают они в расчете на «жучки», кротов и самого Клаусмана. «Я уже некоторое время предвидел, что это произойдет, – говорит вице-директор бизнес-менеджмента, прогнозирования и аудита. – Анализ, который проводят сейчас мои люди, показывает, что восемьдесят процентов наших затрат можно отнести всего к двадцати процентам подразделений».

Все обеспокоенно шепчутся. «Как же так? – возражает администратор, сидящий справа. – То же самое было перед последним слиянием. Мы значительно снизили те восемьдесят процентов!»

«Это совсем новые восемьдесят процентов», – объясняет первый администратор.

Теперь все понятно. Проценты надо снижать. Предложение поддержать решение Клаусмана проходит единогласно. Что администрация хорошо умеет, так это голосовать.

Наконец-то можно передохнуть. Уфф! Проверить голосовую почту, попросить секретаршу принести кофе. В процессе этого администрация втихую, почти бессознательно разбивается на коалиции. Слияние будет эффективным только в том случае, конфиденциально шепчутся в каждом лагере, если их отделы станут базовыми. Головы кивают. Составляются стратегические наброски новой компании, где одни отделы урезываются и сокращаются, а другие раздуваются на глазах. Сердца бьются учащенно, согласие укрепляется. Каждый лагерь стремится к своей светлой цели.

Но заседание возобновляется, и становится ясно, что все остальные тоже сформировали свои союзы. Брови хмурятся. Выходит, отдельные лица, пользуясь реорганизацией, хотят взять на себя повышенную ответственность? Обвинения – сначала замаскированные, потом более откровенные, потом лобовые – сопровождаются шлепками ладоней по дубовому столу. Обвиняемые яростно все отрицают. Можно подумать, им повысят оклады, если под началом у них будет больше людей! (Между прочим, до события, известного как инцидент семи секретарей, так и делалось.) Чем больше отдел, тем больше работы!

Да, это верно. Людям, непричастным к менеджменту, может показаться, что администрация готова самоотверженно взвалить на себя лишнюю работу для блага компании. Именно поэтому такие люди не занимаются менеджментом. Чураясь ответственности, в высшие эшелоны «Зефир холдингс» не пробьешься. Ее надо хватать обеими руками, жадно заглатывать и просить еще. Администрация делает это инстинктивно, как разевающий клюв птенец. Это присуще ей от природы. Оглядывая стол и встречая повсюду голодные жесткие взгляды, администрация сознает, что день обещает быть долгим.

Элизабет выходит из туалета. К десяти утра она побывала там уже трижды. Один раз ее вырвало – значит вторая рвота по установившемуся образцу последует минут через двадцать. В промежутке Элизабет навещает Западный Берлин – не сидеть же ей целый день в обнимку с унитазом. Стоять, согнувшись над раковиной, еще хуже – вдруг Сидни увидит? Или Холли? Холли и так уже подозревает, а может, даже знает, только пока не выводит на созидательный уровень. По Элизабет еще ничего не заметно, но груди сильно набухли, и она просто падает от усталости. Она чуть не заснула на недавнем собрании, а очнувшись, заметила, что Холли на нее смотрит.

Ей снятся ленты – красные, зеленые, красные, которыми завязывают волосы девочки – или, скорее, матери им завязывают. Элизабет все время видится, как она причесывает маленькую девочку. С тех пор как полетела местная сеть, Элизабет только и делает, что предается этим глупым опасным грезам, не в силах избавиться от них.

Огонек ее голосовой почты мигает. Это не сообщение для всего персонала – его она уже прослушала. Оно напугало ее не меньше, чем Фредди и Холли, и она успела сделать с полдюжины звонков в целях сбора информации. Наверное, эта почта – ответ на один из них. Да, Элизабет немного сбавила темп и отлучается в туалет чаще обычного, но кое-что еще соображает. Она садится и набирает код.

– Доброе утро, – произносит бархатный мужской голос. – Говорит отдел кадров. Нами замечены нарушения в вашем рабочем процессе. К вам есть вопросы. Просьба явиться на третий этаж.

Первое, о чем она думает, – это Роджер. Но он говорит по телефону:

– Я, наверно, смогу устроить тебе место в тренингах, если все обслуживающие отделы объединят. А что ты мне предложишь, если уберут тренинги? – Если в этом замешан Роджер, он наверняка наблюдал бы за ней.

Значит, не Роджер. Это действительно отдел кадров. У Элизабет сводит живот. Это гораздо, гораздо хуже.

Она встает и уходит из Западного Берлина.

Несколько минут спустя она выходит из лифта на третьем этаже. За все время работы в «Зефире» она ни разу не была в кадрах, поэтому темно-синие стены и мягкий свет приводят ее в изумление. Она идет по коридору, утопая в толстом ковре, и останавливается перед пустым контрольным столом. Одна из двух дверей – та, что справа, – открывается перед ней.

– Хелло?

Ответа нет. Элизабет это не впечатляет. Кадровики всегда казались ей скользкими типами, но такое уже просто смешно. Сжав губы, она входит в другой коридор.

Здесь, кажется, теплее – или дело в ней самой? В ее состоянии это трудно определить. Блузка липнет к спине, и ее это раздражает.

Дверь слева от нее открывается.

Вся меблировка маленькой комнаты – пластмассовый стул, установленный перед зеркалом.

– Может быть, хватит? – досадливо говорит Элизабет.

Ответа нет. Она входит, подбоченивается, смотрится в зеркало.

– Намерены вы со мной говорить или так и будете прятаться?

Молчание.

– Хорошо. – Она идет к стулу. Тошнота проходит – сейчас Элизабет запросто сразилась бы с аллигатором. Она садится, кладет ногу на ногу. – Ну-с?

– Ваша фамилия, – произносит голос.

– Элизабет Миллер. А вы кто такой?

– Номер вашего удостоверения.

– 41488 39.

– Отдел.

– Вы знаете мой отдел. Вы мне звонили десять минут назад.

– Отдел.

Она сжимает губы. При своей привычке влюбляться в клиентов она и драться способна, как брошенная любовница.

– Я не собираюсь продолжать разговор в таком духе. Если хотите поговорить – выйдите и покажитесь.

– Отдел.

Элизабет молчит. Проходят секунды.

– Отдел.

– Если я на счет «десять» не увижу человеческое лицо, считайте встречу законченной.

Она ждет. Пот стекает по шее.

– Отдел.

Элизабет идет к двери. Она не слышала даже, как та закрылась, но теперь дверь на замке. Элизабет, руки на бедрах, поворачивается к зеркалу.

– Откройте.

– Отдел.

– Продажа тренингов, сами знаете! Откройте сейчас же! – Говоря это, она уже понимает, что совершила тактическую ошибку: сдалась, не получив взамен ничего.

– В вашем рабочем процессе отмечены нарушения. Частота и продолжительность ваших отлучек в туалетную комнату резко возросли.

Элизабет втягивает ртом воздух. Ходили же слухи, что отдел кадров держит туалеты под наблюдением, а она не верила. Она снова выходит на середину комнаты, лицом к зеркалу.

– Не вижу, как это может касаться вас.

– Если у вас какие-то личные проблемы, можете поделиться с нами. Мы здесь для того, чтобы помогать людям. Нас заботит только ваше благополучие.

– Тем не менее.

– Анализ предполагает несколько вариантов. Легкое пищевое отравление. Использование наркотиков. Беременность.

Элизабет молчит, но в животе у нее что-то трепыхается.

– Вы знаете, что отдел кадров соблюдает федеральный закон и закон штата относительно отпуска по беременности. Знаете, что «Зефир холдингс» – компания равных возможностей.

– Какое отношение это имеет ко мне?

– Вы беременны, Элизабет? – журчит голос. – Говорите, не бойтесь. Отдел кадров – ваш друг.

– Я не беременна, – с прямой спиной и поднятым подбородком заявляет она. Судя по отражению в зеркале, ложь получается убедительной. Выдает ее только румянец, но его они не должны заметить, если только у них нет мониторов. Неужели есть?

– Вы знаете, что беременных у нас не дискриминируют.

– Не замечала также, чтобы их повышали.

– Дискриминации у нас подвергаются служащие, опаздывающие на работу. Служащие, позволяющие себе не предусмотренные расписанием перерывы. Служащие, не способные к долгой и плодотворной деятельности. Беременные дискриминации не подвергаются.

– Я съела несвежий хот-дог, ясно? Теперь вы в курсе.

– Отдел кадров беспокоит только ваша производительность. Беспокоит, что личные моменты могут стать для вас важнее работы – и это после того, что мы для вас сделали. Вы не думаете, что ваша производительность может снизиться, Элизабет?

– Нет.

– Вы знаете, что сокрытие потенциального снижения производительности приводит к разрыву контракта.

– То есть как – к разрыву?

– Согласно контракту, отдел кадров платит вам за вашу работу. Сознательное понижение способности выполнять эту работу является нарушением доверия.

– Раз я не беременна, значит, и контракт не нарушен. Молчание.

– Какое тут может быть нарушение?

– Вы знаете, что разрыв контракта приводит к немедленному увольнению.

Сглотнув. Элизабет с большой осторожностью произносит:

– Насколько мне известно, я не беременна.

Долгая пауза, в которой чувствуется самодовольство. Но, может быть, это только ее воображение. Элизабет жарко, она не потела, ей хочется в туалет.

– Отдел кадров не интересует, беременны вы или нет.

– Как это? – вздрагивает она.

– Отдел кадров предпочел бы не знать точного ответа.

– Но вы только что…

– Отдел кадров не вмешивается в личную жизнь служащих.

Элизабет ждет.

– Единственная наша забота – чтобы ваши показатели не опускались ниже оговоренного заранее уровня.

Элизабет, застыв на стуле, выговаривает сквозь стиснутые зубы:

– Лучше вам не иметь в виду того, что вы, как мне кажется, имеете.

Замок щелкает, дверь открывается.

– Спасибо, что пришли, – произносит голос.

– Джонс. Джонс!

– Что?

Фредди стоит у входа в его клетушку.

– Что с тобой?

Джонс с некоторым усилием выпрямляется.

– Не выспался, вот и все.

– Обедать пора. – Фредди смотрит на часы. – Где Холли?

– Без понятия.

– Внизу, в переговорной, – сообщает Роджер, проходя мимо. – Во всяком случае, была десять минут назад.

– В переговорной? С кем у нее может быть встреча?

Роджер, пожав плечами, уходит.

– Гм-м, – говорит Фредди.

Десять минут спустя, с сумочкой в руках, является Холли.

– Прошу прощения. Меня задержали.

– Интересно кто?

– Да клиенты. Я, если помните, ассистент Элизабет.

– Какие такие клиенты?

– То есть с кем я встречалась?

– Да.

– А тебе-то что?

– Так, ничего. Как это самоотверженно – встречаться с клиентами Элизабет, когда все остальные бегают высунув язык и стараются сохранить работу перед слиянием.

– Ты прямо как Роджер. – Она понижает голос – Роджер всего в паре перегородок от них. – Ты как думаешь, Джонс? Джо-онс!

– Ну что еще?

– Что с тобой такое?

– Одно ясно, – говорит Фредди в лифте. – Никто не знает, когда будет это слияние, кого с кем будут сливать и зачем это вообще надо.

– У меня такая же информация, – вздыхает Холли.

– Зато я слышал, что Саймон из тренингов засветил Блейку Седдону. Прямо в глаз.

– Да иди ты! Блейку? Из администрации?

– И он теперь ходит с завязанным глазом, сечешь? Как пират. – Фредди переводит взгляд с Холли на Джонса, но Джонс даже не улыбается. Он уже видел эту повязку в семь тридцать, на утреннем заседании «Альфы». Его не сильно расстроило, что кто-то заехал Блейку, но это еще больше усилило впечатление, что Блейк вылез прямиком из дневного «мыльного» сериала. – Саймона, само собой, тут же вышибли, – продолжает Фредди, – и «Усердие», само собой, тут же его зацапало. Спорю, им очень пригодится чувак, который дал в глаз зефирскому боссу. Сразу тренером его сделают, точно.

– Кстати, – говорит Холли, – я звонила в кадры узнать координаты Меган, чтобы мы могли послать ей открытку…

– Хорошая мысль, – одобряет Джонс.

– Ну вот, а они не сказали. Сказали только, что она перешла в «Усердие». – Она боязливо смотрит на Джонса. – Все как ты говорил. Жутко, правда?

– Не знаю. Не очень.

– Не очень? Сам же говорил, это заговор.

– Я тут поразмыслил… – Лифт открывается, и Джонс жмурится от яркого света. – Если на рынке только две ключевые фигуры, то вполне естественно, что служащие переходят туда-сюда. – Это дословная цитата из справочного пособия «Альфы», которое Клаусман дал ему на прошлой неделе.

Холли, уже собиравшаяся что-то сказать, умолкает, потому что лифта дожидается Ева Джентис.

– Здрасьте, – улыбается Ева. – Привет, Джонс.

– Привет. – За этим следует вынужденное: – Ты знакома с Фредди и Холли?

– Мы, наверное, говорили по телефону, но я никогда не помню, как кого звать. – Она смеется, свеженькая и бодрая – а почему бы и нет? Ночью она проспала полных шесть часов. Джонс, все это время пролежавший без сна, точно знает.

– Очень рада, – говорит Холли.

– Умммммр, – говорит Фредди.

– Смешно, правда? – говорит Ева. – Столько времени здесь проводим и даже не знаем толком, кто есть кто. – На слове «толком» она делает легкое ударение.

– Ладно, пока. – Для интеллектуальных игр Джонс сегодня не в форме, поэтому предпочитает оборвать разговор.

Холли и Фредди догоняют его посреди вестибюля.

– Ты это видел? – говорит Фредди. – Она подумает, я отсталый.

Они выходят на солнце, идут по тротуару.

– Как будто в тебе два человека, – говорит вдруг Холли.

– Что? – пугается Джонс.

– Ева права. Ходишь на работу каждый день и почти никого не знаешь. Едешь в лифте с людьми, и без понятия, как половину из них зовут. Говорят, компания – одна большая семья, а для меня они незнакомцы. Даже знакомые – вы, Элизабет, Роджер, – разве я знаю, какие вы? То есть я хочу сказать, вы мне нравитесь, но ведь мы говорим только о работе. Я как-то попыталась объяснить сестре всю важность того, что Элизабет съела пончик Роджера, а она подумала, что я чокнулась. И я, знаете, с ней согласилась. Дома я сама понять не могу, почему это так важно. Потому что дома я другая. Уходя отсюда вечером, я чувствую в себе перемену. Как будто что-то переключается в голове. А вы и не знаете – вы знаете только, какая я в рабочее время, и это ужасно, потому что в нерабочее я, по-моему, лучше. Я сама себе не нравлюсь в рабочее время. Интересно, это только со мной так? Или все люди на работе одни, а дома другие? А если да, какие они на самом деле? Мы никогда не узнаем. Мы общаемся только в рабочее время.

– Господи, – говорит Фредди, – так это Элизабет съела пончик?

Холли прикусывает язык.

– Я имела в виду, что Роджер так думает.

– Ты по-другому сказала.

– Я оговорилась. – В голосе Холли прорезывается тревога. – Ты меня неправильно понял.

– Зачем она взяла этот пончик? – интересуется Джонс.

– Слушайте, если вы проговоритесь, Элизабет сразу поймет, что это я.

– Ладно-ладно, – кивает Фредди. – Все останется между нами.

– Это случилось под влиянием момента. Ну, проголодалась она, с кем не бывает. Ничего личного. Пожалуйста, обещайте сохранить это в тайне. – Лицо у Холли озабоченное, над бровями волнообразная черточка.

– Конечно, – говорит Джонс. – Правда ведь, Фредди?

– Да-да. – Фредди облизывает губы. В знании – сила, а он только что отхватил сочный ломоть этого самого знания.

Холли все еще нервничает.

– А насчет двух людей в одном я тебя понимаю, – говорит Джонс.

– Да? – В ее глазах загорается надежда. – Может, это со всеми так?

Оба смотрят на Фредди.

– А? – вздрагивает он. – Да не скажу я Роджеру про пончик, чего вы.

К концу октября производство слухов идет на спад. Без новой информации о слиянии они циркулируют вхолостую, делаясь все причудливее. Предел всему кладет сообщение, что администрация хочет сократить отдел кадров. Кто же в такое поверит? Атмосфера ужаса и полного неведения, присущая здоровым слухам, рассеивается, уступая место тихой паранойе. Воображаемые сведения ревностно приберегаются про себя. Под конец дня, когда снимаются с вешалок пиджаки и защелкиваются кейсы, в прощальных словах сквозит подозрение – вдруг коллега что-то скрывает? Каждый прикидывает, что может ждать его завтра и сколько дырок вскоре появится на кнопочной панели лифта.

Джонс болтается в вестибюле под программой компании. Это вошло у него в привычку: он надеется встретить Еву после работы, но пока еще ни разу не встретил. Официально она числится секретарем на контроле, но практически все время отсутствует – вся работа по приему посетителей ложится на Гретель. Еву он видит в «Альфе» по утрам, иногда в мониторном зале, но всегда при посторонних типа Блейка Седдона. Между тем ему просто необходимо повидаться с ней глазу на глаз и обсудить кое-какие вопросы, поднятые во время бейсбольного матча.

Он готов уже сдаться, когда слышит перестук каблучков.

– Джонс! – Ева улыбается ему еще издали. – Мне так и показалось на мониторе, что это ты. Что делаешь?

– Тебя жду, – без утайки брякает он, ободренный ее улыбкой. – Подумал, что ты, может, не откажешься выпить.

– Отличная мысль.

– Ну и славно. – Теперь уже он ухмыляется до ушей, как дурак.

– Сейчас только освежусь чуточку и приду. – Она удаляется в сторону туалета.

Джонс, заложив руки в карманы, покачивается с носка на пятку.

– Пока, – говорит кто-то, пугая его. Фредди.

– Пока, до понедельника. – Он провожает взглядом выходящего на улицу Фредди, потом бросает взгляд на пустой контрольный стол и с ужасающей ясностью осознает, что будет, когда Фредди узнает, что между ним и Евой что-то есть. Картина грядущей катастрофы замораживает кровь в его жилах.

– Ну вот. – Ева берет его под руку, сияя улыбкой. – Пошли. Я знаю одно местечко.

Она привозит его к низкому, неопределенного назначения зданию у залива. Джонс тысячу раз ездил мимо и никогда не задумывался, что здесь может быть. Оказывается, бар – до того стильный, что постарался избавиться от всех отличительных признаков бара. В пятницу, в шесть вечера, он весь залит оранжевым солнцем, а столько пар дорогой обуви в одном месте Джонс еще никогда не видел. Ева пробирается с коктейлем сквозь толпу, улыбаясь и приветствуя всех подряд. Джонс следует за ней на балкон, где давка превращает беседу в медленный танец.

– Секс на пляже, – говорит она.

– Извини?

Ева, поднимая темные очки на лоб, показывает ему коктейль.

– А-а. – У него самого скотч. Пусть она подольше пьет этот «секс на пляже» или все равно что – ему надо набраться мужества, чтобы напомнить ей о словах, сказанных той ночью в его постели.

– Клаусман в восторге от твоей задумки с курильщиками, – сообщает она. – Мы с ним как раз сегодня говорили об этом. Ты его впечатлил. И меня тоже, что в конечном счете еще важнее. Как по-твоему, хороший из меня выйдет генеральный директор?

– Трудновато будет объяснить шестистам служащим, как секретарша совершила такой скачок.

– Ну, к тому времени их будет уже не шестьсот, а гораздо меньше.

– Я, кстати, так и не въехал – для чего «Зефиру» это слияние?

– Все компании так делают, – пожимает плечами она. – Деловой цикл: рост, потом сжатие. Нас интересуют новые методы. «Зефир» у нас уплотняется не реже одного раза в год.

– А потом опять разрастается?

– Не сильно. Его ужимают с тех самых пор, как я тут работаю. Добиваемся большего меньшими средствами – ну, ты понимаешь.

– Сколько же человек лишится работы на этот раз?

– Как распорядится администрация. «Альфа» не занимается микроменеджментом – мы просто дергаем за разные ниточки и смотрим, что получается. Вот Клаусман объявил о слиянии, а мы наблюдаем, какая будет реакция.

Джонс смотрит на воду.

– Значит, масса народу станет безработными только для того, чтобы мы могли посмотреть, что получится?

Ева наклоняет голову набок.

– Это что, обличительная речь?

– Просто вопрос.

– Ой, Джонс. Не успеваю я подумать о твоих перспективах, у тебя опять слабеют коленки на предмет увольнений. – К ним оборачиваются, но Ева не обращает внимания. – Мне казалось, для тебя это пройденный этап.

– А для тебя?

– Для меня? Ну конечно. О чем ты вообще?

– Что ты помнишь про ту ночь?

– А что я такого делала? – настораживается она.

– Ну… я подумал, что ты не очень-то счастлива. – В последний момент он удерживается от слов «ты сказала, что любишь меня».

– Ну ясно, я ж напилась, – смеется она.

– Что у трезвого на уме…

– Ври больше, Джонс. Я, наверное, просто хотела с тобой переспать.

– Почему ты не хочешь сознаться, что у тебя никого нет?

– Блин, да ты серьезно, – после секундной паузы недоверчиво говорит она.

– Барахла у тебя много, это я понял. А еще чем похвалишься?

Это звучит критичнее, чем он намеревался. Ева широко распахивает глаза.

– Я напилась, наговорила каких-то глупостей, а ты уж и в душу мне заглянул? Нет, Джонс. У меня классная жизнь, классная работа, и если в понедельник из компании вылетят сто человек, я и глазом из-за этого не моргну. У меня есть все, чего я хочу. Не очень-то счастлива? Я не просто счастлива, я еще и горда.

– Ты…

– И что плохого в моем барахле?

– Ты лучше, чем хочешь казаться. Тебе не нравится то, что делает «Альфа», я знаю. Ну, скажем, не всегда нравится. – Она реагирует не так, как он надеялся (совсем никак не реагирует, по правде сказать), и он продолжает: – Фредди, с которым ты ехала в лифте сегодня. Это он каждую неделю посылает тебе цветы. Ты знала?

– Вот балда. Ну конечно, знала. У нас вся компания под колпаком.

Джонс чувствует, что краснеет.

– Ну вот, он…

– Знаешь, что написано у него в личном деле? «Не продвигать ни при каких обстоятельствах». Потому он пять лет и торчит в ассистентах. Эксперимент. Они все нужны для какого-нибудь проекта. Хочешь еще расскажу? Холли из твоето отдела заказывает комнаты для переговоров, но ни с кем не встречается. Просто сидит там, и все. Иногда журнал читает, но чаще не делает ничего. В жизни не видела такого одинокого человека. А эта толстуха, ваша бывшая секретарша, записывала все, что ты делаешь. Надышаться на тебя не могла, а ты и не догадывался. Ну и что, волнуют меня их проблемы? Нет, не волнуют. Для меня они лабораторные мышки.

Джонс уходит. Выглядит это не столь эффектно, как звучит: попробуй уйди в такой толпе, как герой со стальными челюстями от рыдающей героини. Однако он все же спускается по лестнице, выходит на улицу и садится в стоящее у тротуара такси, прежде чем Ева догоняет его и начинает стучать в окошко.

– Езжайте, – говорит Джонс водителю. Но Ева – красивая женщина в облегающем платье, и это, видимо, перевешивает приказ Джонса. Убедившись, что таксист не намерен трогаться с места, Джонс опускает окно.

– Попроси Клаусмана рассказать тебе про Харви Милпакера. Когда-то они начинали проект «Альфа» вместе. Их двое – и двадцать ни о чем не подозревающих служащих, пока Харви не одолело чувство вины. Однажды он ни с того ни с сего взял и объявил всем, что это обман. Клаусман знать не знал, что он собирается это сделать, и остановить его не успел, ну и лопнул эксперимент. Компания сворачивается, всех увольняют. Служащие с ума сходят. Грозятся убить. И знаешь, на кого они больше злятся? На Харви. Клаусман им врал, но обеспечивал работой, а из-за Харви они оказались на улице.

– Нравоучительная история? С тобой это как-то плохо сочетается.

– Бизнес-менеджером у них был Клифф Рейли. Пятьдесят восемь лет, разведенный, ни близких друзей, ни семьи, но на работе – живая легенда. Просто ужас, как трудно теперь пожилым людям найти приличное место. Это одно из направлений, которые «Альфа» исследует. Через три месяца после потери работы Клифф застрелился.

Джонс стискивает кулаки. Он всегда считал себя мирным человеком, и такая реакция удивляет его самого. Ему хочется вылезти из машины и врезать Еве от всей души.

– Так что подумай, – говорит она, – хочешь ли ты стать вторым Харви Милпакером.

– Езжайте, – говорит Джонс, а потом орет: – Трогай!! – Но таксист и ухом не ведет, пока Ева не убирает руку. Он даже уйти от нее не может без ее позволения, и по здравом размышлении ему начинает казаться, что это правильно.

На втором этаже «Зефира» заседает администрация. Позади у них длинный день – руководителям отдыхать не полагается. За панорамными окнами темно, собирается гроза, но администрации это не помеха: она доводит до кондиции план слияния.

Администрацию можно представить с двух точек зрения. С одной – это сплоченная команда, неустанно трудящаяся на благо компании. С другой – стая жадных до власти эго-маньяков, каждый из которых, ведя индивидуальную борьбу за богатство и статус, попутно делает что-то и для «Зефира». В теорию сплоченной команды никто больше не верит. Давным-давно она еще могла быть правдивой, но все кончилось, когда команда стала администрацией. Если лиса заберется в курятник, там скоро останутся одни только лисы да перья. Если в администрации когда-либо и были бескорыстные труженики, ставящие командную работу впереди своих интересов (а это очень большое «если»), их давно уже разорвали в клочья.

Это важный момент, необходимый для понимания решений администрации – в частности, плана слияния. Первоначальной его целью, намеченной неделю назад, было придание обтекаемости деловым операциям «Зефира», но всё быстро перешло в спор о границах империи. Между коалициями завязалась кровавая война. Отделы завоевывались, отвоевывались и гибли. Здравые идеи перемалывались в мясорубке, мирные служащие, сами того не ведая, попадали под перекрестный огонь. Эта неделя бессмысленных трагедий и разрушений даже саму администрацию несколько утомила.

Но вот наконец итог. Окончательный план, устраивающий в администрации всех, сокращает количество отделов «Зефира» на запредельные семьдесят процентов. Многие отделы исключаются полностью, большинство же объединяется, сохраняя за собой всю ответственность и часть ресурсов двух, трех, а в одном случае целых пяти компонентов. План передается вокруг стола. По мере того как очередной администратор ставит свою подпись, из разрозненных органов составляются чудовища. Служба безопасности одним росчерком прививается отделу кадров. Пришиваются на место хлопающие секции юридического отдела. По причинам, не имеющим отношения к эффективности, но тесно связанным с внутренней политикой, туда же подкалывается единственный уцелевший кредитчик. Молния, сверкнувшая за окнами, озаряет финальный штрих: обессиленная администрация приделывает ко всему этому голову. Вот он, новый отдел, только что порожденный на свет. Лежа на столе, уродец делает первый вздох. Желтые глазки злобно сверкают, ножки елозят, пачкая полированный дуб. Запрокинув не подходящую к туловищу головку, он испускает вопль.

Немногочисленные служащие, засидевшиеся на нижних этажах, смотрят на потолок. Им страшно. Они не высказывают этого вслух, но чувствуют: в мир пришло зло.

Гретель Монаднок осторожно вводит свою «киа» в пространство за лифтами, выключает двигатель, берет жакет и сумочку. Хлопок закрытой дверцы прокатывается по всей подземной парковке «Зефира». Обычно Гретель утром едет через весь этаж и очень радуется, отыскав наконец место для стоянки, но сегодня здесь и десятка машин не наберется. Странное зрелище. На часах 7:25.

Войдя в лифт, она нажимает кнопку вестибюля, и тут у нее звонит сотовый. Гретель выкапывает его из сумки.

– Да?

– Гретель, это снова я, Пат. Пока все в порядке?

– Я только приехала.

– А, хорошо. Спасибо большое. Если будут вопросы, звони!

– Обязательно. Пока. – Двери лифта открываются, и Гретель видит перед собой молодого человека в голубой форменной рубашке. Он загораживает ей выход. Позади маячат еще двое охранников.

Первый смотрит на ее грудь, от чего Гретель всегда немного смущается, – читает бедж.

– Секретарь на контроле?

– Да.

– Как раз вовремя. – Он улыбается – вроде бы приветливо, но eгo мокрые губы внушают Гретель иррациональный страх. – Инструкции вы найдете в голосовой почте, так мне сказали.

Он отступает, и Гретель видит еще трех охранников у входных дверей и шестерых – у стола.

Опустив голову, она идет к своему месту. Каблуки стучат до ужаса громко. Это единственный звук, который здесь слышен. Охранники провожают ее глазами. Дойдя до стола, она ловит себя на том, что перестала дышать.

Шесть скрепленных вместе страниц ждут ее, голосовая почта мигает. Она берет трубку.

– Привет, Гретель, это Пат сверху. Сейчас ты услышишь сообщение нашей администрации. Тебе должны были позвонить домой в уик-энд, но если будут какие вопросы, я в понедельник тоже буду с утра пораньше. Звони. Щелк. Пат, передай это нижней девушке – забыл, как ее. Не Еве Джентис, другой. Кадры велели ей прийти в понедельник рано, но ты это проконтролируй, ладно? Звони ей время от времени. Хррм. Так. Сообщение для контрольного поста. Наш план слияния завершен, в результате чего одни служащие будут переведены в другие отделы, а другие больше нам не понадобятся. Последних в целях безопасности на рабочие места допускать нельзя. Доступ с паркинга на верхние этажи будет закрыт, поэтому все пойдут через вестибюль. Приходящих на работу вы будете проверять по новому списку. В случае отсутствия в нем их фамилий объясните, что… ну, в общем, объясните, в чем дело. Можете сказать, что отдел кадров впоследствии выдаст им пособие, личные вещи и все такое. Затем попросите их покинуть здание. Охрана будет всемерно вам помогать. Спасибо.

Охранник с мокрыми губами подходит к ней, улыбается.

– Ну что, все ясно?

Незадолго до восьми появляется первый сотрудник – мужчина средних лет. Брюки у него на коленках лоснятся, а сзади висят. Он входит с улицы и идет через вестибюль, с любопытством поглядывая на охрану. Гретель замирает. Она думала, что людей будут останавливать они, а охранники, похоже, рассчитывают на нее. Прежде чем она успевает что-то вымолвить, мужчина уже входит в открытый лифт. Затем его лицо бледнеет, и он с тревогой обращается к ближнему охраннику:

– Где мой этаж?

Тот кивает на Гретель. Мужчина не сразу заставляет себя подойти, но потом все-таки идет, еле волоча ноги. Приблизившись, он смотрит не на Гретель, а на оранжевую поверхность ее стола.

– Я из бухгалтерии. Она… еще здесь?

Гретель листает список.

– Бухгалтерия влилась в финансовый отдел, который будет работать на восьмом этаже. – Она поднимает глаза. – Многих из бухгалтерии сократили.

– И меня? – Мужчина пытается произнести это весело, но у него не очень-то получается.

– Вы не Фрэнк Постерман?

Его взгляд перескакивает на нее.

– Нет. Фрэнк – наш менеджер.

– Тогда да.

Голова бухгалтера запрокидывается назад. Сердце у Гретель разрывается, но лицо остается невозмутимым.

– Мне очень жаль. – Двое охранников выдвигаются вперед. Гретель через стол протягивает бухгалтеру руку. – Я прошу вас покинуть здание. Спасибо за все, что вы сделали для «Зефира», и до свидания.

– Молодец, – говорит Клаусман, глядя на монитор. – Сочувствует, но остается профессионалом. Видно, что вы ей не безразличны, хотя она ничем не может помочь. Как раз то, что нужно для снятия эмоционального срыва. Возьми на заметку, Мона.

Весь проект «Альфа» толпится у него за спиной. Сегодняшнee утреннее заседание перенесено в мониторный зал, чтобы все могли следить заходом событий. Атмосферу, насыщенную «Кельвином Кляйном» и «Шанель№ 5», разряжает только техник в футболке и джинсах, который иногда протискивается вперед и химичит с клавиатурой. Блейк стоит за правым плечом Клаусмана, Ева за левым, Джонс позади нее. Они уже обменялись репликами типа «доброе утро», «сегодня большой день» и «да», но судя по быстрым взглядам Евы, Джонс беспокоит ее не меньше, чем если бы у него за поясом торчал нож. Это не укрылось от Блейка, и он сверлит Джонса голубыми, как сталь, глазами – точнее, одним глазом; второй скрыт за черной накладкой с крошечными буковками «Армани».

– Поглядите-ка на второй этаж, – говорит кто-то, и все смотрят на монитор в верхнем углу. Там с серьезными лицами заседает администрация. Посреди стола – аппарат селекторной связи.

– Охрана из вестибюля им обо всем докладывает, – говорит Ева. На ней зеленое платье с бретельками. Ее шоколадные плечи лезут Джонсу в глаза.

– Что ж, пока это, надо сказать, впечатляет. – Клаусман оборачивается посмотреть, все ли согласны. Агенты кивают и что-то бормочут – кроме Джонса, который не кивает и не бормочет. – Рекомендованный «Омегой» протокол соблюдается тютелька в тютельку. Малость переборщили, пожалуй, с числом охранников, но лучше перебдеть, чем недобдеть, правда? Помню, пару лет назад, когда мы сокращали информационные технологии – не в первый раз и не и последний, само собой, – агенты хихикают, плечи Евы трясутся, – менеджер отдела, идиот этакий, предупредил персонал заранее. Собрание даже устроил, сказал, что идет их последняя неделя, что он всем готов дать совет – а теперь, мол, идите работайте. Час спустя телефонная сеть вышла из строя, конфиденциальные файлы компании очутились на публичном веб-сайте, а когда вы пытались войти в свой компьютер, там появлялся человек, вытворявший со степлером такое, чего я по сей день забыть не могу. Понадобилась не одна неделя, чтобы все это исправить.

– Меня волнует не столько исполнение, сколько стратегия, – произносит Блейк, дав всем насладиться анекдотом. – Администрация знает, что делает, но вряд ли задумывается зачем. По сути, они просто ухватились за шанс произвести реорганизацию.

Клаусман, вздохнув, опять поворачивается к монитору.

– Да, верно. Ева?

– Ну что ж… это архетип систем с дрейфующей целью. Та же проблема, которую мы всегда имеем с администрацией.

– Джонс, – рявкает через плечо Клаусман, – понимаешь, о чем она говорит?

– Догадываюсь.

– Послушаем.

– Плюсы работы в администрации – высокий статус и высокий оклад. Минусы – недостаток свободного времени и повышенный стресс. Отсюда следует, что большинство администраторов – это люди, наиболее заинтересованные в деньгах и статусе и наименее нуждающиеся в общении с семьей и друзьями.

– Не слишком сочувственный отзыв, мистер Джонс, – усмехается Клаусман, – но суть ты, в общем, ухватил правильно.

– К увольняемым служащим мы тоже относимся не слишком сочувственно. Этим мы, по-моему, и занимаемся в данный момент.

Клаусман, Ева и Блейк поворачиваются к Джонсу.

– В чем-то он прав, – нарушает неловкое молчание Ева. – Для нас администрация ничем не отличается от любого другого отдела. Я знаю, мы все чувствуем, что как-то связаны с ними – а Блейк вообще там работает, – но мы не должны отождествлять себя с кем бы то ни было. Мы беспристрастные исследователи, и точка.

– Верно. Верно, – медленно кивает Клаусман. – Оба вы честно смотрите на вещи. Прошу всех отметить, какие свежие перспективы открывает правильно приложенная коллективная мысль.

Он снова возвращается к монитору. Блейк и Ева делают то же самое. Все вокруг принимают задумчивый вид. Джонс тоже размышляет, но не об администрации. С чего это вдруг Ева за него заступилась?

У Фредди, пришедшего к восьми тридцати, чуть сердце не останавливается. В вестибюле толчется масса народу, на улице, что еще хуже, тоже скапливается толпа, и охранники то и дело выпроваживают кого-то отсюда туда. Все ясно. «Зефир» укрупнился.

Фредди пробирается к контролю. Десятки служащих идут туда же, и он попадает в толкучку разгоряченных тел. Ухитрившись положить руку на гладкую поверхность стола, он держится что есть силы.

Охрана, сгруппировавшаяся вокруг стола, смотрит на толпу с молчаливой враждебностью. «Не знаю, уволен ли ты, – читает Фредди во взгляде того, что поближе, – но меня бы это не удивило». Фредди в ужасе. Слева от него дрожит крупной дрожью тоненькая недавняя выпускница, справа потеет немолодой мужичок в комбинезоне. Один за другим все подходят к Гретель – Евы нет, что само по себе тревожно, – и им сообщают, что они больше здесь не работают. Увольнения происходят без перерыва, и при каждом дурном известии толпа испускает стон, как один большой зверь. Очередь Фредди близится, и он еле терпит. Очень хочется удрать еще до того, как тебя выгонят.

Гретель переводит взгляд на него, и Фредди получает удар, заметив жалость в ее глазах. Участие на этой скотобойне так неуместно, что лишает его всякого мужества. Он с хлюпаньем втягивает в себя воздух. Хорошо, что Ева не видит этого.

– Ваш отдел?

– Продажа тренингов.

– Продажа тренингов… – Гретель листает свои бумаги, – влилась в обслуживание персонала. Новый отдел находится на одиннадцатом этаже. Весь штат отдела продаж сохранен полностью.

В глазах у Фредди мутится, пальцы цепляются за стол. Спасен! Спасен! Толпа дружно ахает, Фредди испускает радостный вопль. Ему хочется поцеловать Гретель. Перецеловать всю охрану. Его душит смех.

– Маркетинг, – выдыхает тоненькая выпускница, и Гретель ведет пальцем вниз по странице.

Фредди, придя в себя, начинает работать локтями, но все-таки успевает услышать ее ответ, полный трепетного участия.

Через час «Альфе» становится скучно. Внимание рассеивается. Агенты обсуждают другие проекты, достоинства «BMW-Х5» и обалденную глазную повязку Блейка – где он, интересно, такую достал? Джонс берет свой кейс, идет к выходу.

– Ты куда, Джонс? – окликает его Клаусман.

– На работу, – не останавливаясь, бросает он.

Ева перехватывает его у лифтов. Она стоит, склонив голову набок, свесив волосы на плечо.

– Может, поговорим?

Он пожимает плечами.

– Я уж думала, ты не придешь сегодня. Ни на одно мое сообщение не ответил. – Он молчит, и она продолжает: – Вообще-то я тебя не виню. Тогда в пятницу я перегнула, это факт.

Он смотрит на нее.

– Все время забываю, что ты новенький. Хочу, чтобы ты воспринял слишком много и слишком быстро. У нас жесткий бизнес, по-настоящему жесткий, ну и хочется, чтобы ты преуспел. Здесь у тебя такие возможности, жаль будет, если ты их лишишься. Но в пятницу я вела себя неправильно. Обозлилась, ну и… короче, я не хотела.

Ее искренность обезоруживает. Съезжая сегодня утром на подземную стоянку, Джонс вцепился в руль так, точно хотел его придушить. Весь уик-энд он барахтался в омуте злости на Еву, на «Альфу», на бизнес как таковой – и решил, что если он не в силах переделать «Альфу», то уж ненавидеть ее ему никто запретить не может. Не слишком конструктивное решение, надо сказать, но все же решение, позволяющее наметить какой-то дальнейший путь. Теперь даже оно под угрозой: когда Ева смотрит на него своими большими глазами, такими серьезными и такими сексуальными, трудно видеть в ней воплощение корпоративного бессердечия.

– Ты говорила правду, только и всего. Наверное, мне надо было ее услышать.

Ева кладет руку ему на плечо.

– Ты так сочувствуешь простым людям. Мы в «Альфе» к этому не привыкли. В нашей деятельности сочувствие не очень-то помогает. Но я не должна была говорить, что это неправильно. Теперь я понимаю, что как раз способность глубоко чувствовать и делает тебя таким необычным. И не хочу, чтобы ты ее потерял.

Джонс не находит слов.

– Ты только никому из «Альфы» не рассказывай про этот наш разговор. Это наш маленький секрет. – Она улыбается, будто пошутила, но в ее глазах ни намека на юмор. – Договорились?

Из мониторного выходит еще один агент, Том Мандрейк. Насвистывая, он направляется к ним. Ева убирает руку, отступает назад.

– Это платье я, кстати, купила, думая о тебе. Нравится?

– Умм… Да. Очень.

Она снова улыбается – теперь уже весело – и делает легкий книксен.

– Если честно, я купила его месяц назад, но в первый раз надела сегодня.

Том останавливается рядом.

– А есть у тебя такие, которые ты ни разу не надевала?

– Еще бы. Уйма. – Приходит лифт, и она успевает сказать Джонсу: – После еще поговорим, ладно?

Элизабет поднимается в свой новый дом, на одиннадцатый этаж, с некоторой опаской – но это, конечно же, точная копия четырнадцатого. Ковер режет глаз тем же оранжем. На матовой стеклянной двери написано не ПРОДАЖА ТРЕНИНГОВ, а ОБСЛУЖИВАНИЕ ПЕРСОНАЛА, но шрифт точно такой же. Лампы дневного света такие же дешевые, и одна, хотя и в другом месте, все так же мигает. Слева туалет, прямо кабинет менеджера и комната для совещаний (с закрытыми жалюзи стеклянными стенками), между ними и ею разгороженное пространство.

Вот наконец хоть одно капитальное отличие: здесь нет Берлинской стены. Две дюжины клетушек жмутся одна к другой, словно Восточный и Западный Берлин принесли потомство. Никакого смысла в их расположении не видно – стало быть, рассаживаться надо самим, и захват земель налицо. Зря она не пришла на час раньше, теперь ей светит сидеть рядом с ксероксом.

Но сначала она должна уладить одно личное дело. Она входит в туалет, неотличимый от туалета четырнадцатого этажа – черная с оранжевым плитка и лужицы воды вокруг раковин. Улыбается незнакомой женщине, закрывает за собой дверь кабинки. Садится на крышку, достает пилочку, начинает подравнивать ногти. Сначала на левой руке, после на правой. Оценивает результат и тут замечает нечто важное: ее не тошнит.

Она не верит своим ощущениям. У нее все отработано. Именно в этот момент ее должно вырвать. Она встает, задирает юбку, для чего сперва требуется расстегнуть жакет: последние дни она одевается так, чтобы скрыть растущий живот. Спускает колготки, проверяет трусики. Ничего. Облегчение налетает на нее, как порыв ветра. Она зажимает рот, подавляя смех.

Потом приводит в порядок одежду, садится снова, потирает прикрытый юбкой живот. Улыбка не сходит с ее лица. Раз по утрам больше не тошнит, организм, наверное, уже привыкает к новому пришельцу. Может, они с ним теперь поладят. Очевидно и в то же время невероятно: у нее будет ребенок. Мысль об этом наполняет Элизабет тихой радостью.

Джонс нажимает кнопку «11», вопросительно смотрит на Тома Мандрейка.

– Седьмой, – говорит Том. – Арбитраж теперь входит в бизнес-менеджмент.

– Арбитраж ведь был на шестом? Выходит, вы спустились на этаж ниже.

– Да уж, – ухмыляется Том. – Будет сегодня что обсудить.

– Значит, люди действительно придают значение номеру своего этажа?

– Очень даже. Как в любой иерархии, по какому бы принципу ты их ни оценивал. Знаешь, они верят этим оценкам, отчасти по крайней мере. – Лифт останавливается на одиннадцатом, Джонс выходит. – Желаю повеселиться, – подмигивает вдогонку Том.

Джрнс смотрит в конец коридора. За матовым стеклом двери мелькают какие-то фигуры. Уцелевшие, те, в ком «Альфа» заинтересована. Остальные никому не нужны. Как это может быть? Как можно с такой легкостью изъять человека из маленького, но вполне сложившегося общества? А пару сотен человек? В «Альфе» принято сравнивать «Зефир» с племенем, поскольку это замкнутая социальная структура со своей иерархией, этикетом, моральными нормами – объект для многих юмористических отступлений в «Системе Омега». При описании того, как отделы борются за свои ресурсы, приводятся такие аналогии, как воины, мясо и перья. Но если аналогия верна, то случившийся сегодня обвал оставил двести соплеменников замурованными в пещере, и всем на них наплевать.

Джонсу отчасти понятно поведение выживших: будешь шуметь – вызовешь новый обвал. Кроме того, их социальный строй претерпел изменения, и они пытаются захватить позиции в новой иерархии. Но то, что жертвы принимают свою участь с такой покорностью, выше его понимания.

Посмотрев на кнопки вызова лифта, он нажимает ВНИЗ.

На мониторах тринадцатого этажа фигурки лишних людей казались рисованными, ненастоящими, как в мультфильме. Поэтому, когда Джонс выходит из вестибюля на улицу, их реальность поражает его. Они топчутся у входа, разговаривают, дышат паром на холоде. Свежий ветер с залива, летя по Мэдисон-стрит, ерошит им волосы. Джонс переводит взгляд с одного лица на другое.

– Эй, – говорит кто-то, – тебя тоже выперли?

Курильщик. Джонс, встречавший его у заднего хода, снова чувствует себя посторонним.

– Да нет. Просто вышел посмотреть, что тут делается.

– А-а.

– Извини. Вы этого не заслуживаете.

– Почему? – удивляется изгой.

Джонса, в свою очередь, удивляет его вопрос. Выходит, что Том был прав. Именно поэтому они так покорны судьбе, именно поэтому «Альфа» может их не бояться. Они думают, что получили по заслугам.

– Потому что не заслуживаете.

Мужчина, поразмыслив над этим, вдруг начинает смеяться.

– А может, и правда?

Фредди с ужасом озирает новый отдел. Хоть бы кто-нибудь из продаж пришел рано и забил всем приличные места. Он хочет повесить пиджак, но его привычный крючок на вешалке занят. Ясное дело, крючок-то чужой. Его крючок находился двумя этажами ниже. Но Фредди все равно дуется. Он и так мало чем владеет в этой жизни, а тут еще и крючок отбирают. Он вешает пиджак поверх того, что уже висит на его месте.

– А, Фредди. Ты-то мне и нужен. – Это Сидни в элегантном костюме цвета черной дыры. – Скажи, наш тотализатор еще действует?

– Да… наверное. А что?

– Так просто.

– Я думал, в продаже тренингов всех сохранили, – настораживается Фредди.

– Ну, как знать. Неизвестно, какая необходимость может возникнуть в этой новой среде.

– Пожалуйста, Сидни. Только не Холли.

– При чем тут Холли? – раздражается она. – Я не говорила, что собираюсь уволить Холли.

– Но ты спросила про тотализатор…

– Забудь. Может, я вообще никого увольнять не буду. – Она бросает взгляд на свое тонюсенькое запястье, где болтаются золотые часики. – Извини, у меня важная встреча.

Сидни пробирается между клетушками к совещательной комнате, стучится и входит, не дожидаясь ответа. Фредди приставляет руки ко рту и зовет:

– Холли!

Ее голова появляется над перегородкой совсем близко.

– А, вот и ты.

Фредди спешит туда. Весь отдел, кроме Джонса – то есть Холли, Элизабет и Роджер, – сидит в одном отсеке, соприкасаясь коленями.

– Это все, что нам выделили? – негодует Фредди. – Надо позвонить в службу перемещения.

– Мы и есть служба перемещения. – Элизабет показывает на меморандум, который читает, морща лоб, Холли. – Во всяком случае, это один из отделов, с которыми нас слили. Они пришли на час раньше и заняли все самое лучшее.

– И спортзал тоже мы? – ахает Холли.

– Ну, не совсем, – говорит Роджер. – Мы гораздо важнее.

– Я тут напоролся на Сидни, – сообщает Фредди, – и у меня такое впечатление, что она хочет кого-то убрать.

Все замолкают, после чего Элизабет с Роджером задают вопросы одновременно.

Она:

– Зачем?

Он:

– Кого?

– Она не сказала. Только спросила, действует ли еще тотализатор.

– Бог ты мой, – делает большие глаза Холли.

– Зачем ей увольнять кого-то теперь? – повторяет Элизабет.

– Почем я знаю.

Роджер трет подбородок.

– Насколько я понимаю, администрация еще не назначила менеджера в наш новый отдел. Может, менеджеры старых решили временно выбрать кого-то сами.

– Ой, мама! – восклицает Элизабет.

– Что такое? – Взгляд Фредди мечется между ней и Роджером. – Это плохо? Что это значит?

– Свалка намечается будь здоров, – говорит Роджер. – Если Сидни приспичит занять эту должность, она может уволить одного из нас в качестве компенсации. – Холли издает стон. – Или двух. А то и всех, кто ее знает.

Все переглядываются, и Элизабет заявляет:

– Этого допускать нельзя.

Со свежими безработными, собравшимися на улице, начинает что-то происходить. Сначала они, потрясенные и несчастные, толклись там без всякой цели. Потом Джонс сказал, что они этого не заслуживают, и шальная мысль, перескакивая от одного к другому, обходит всех. На чьих-то лицах прорезывается открытый гнев. Какой-то бухгалтер вытаскивает из кейса записную книжку с логотипом «Зефира», швыряет ее на бетон и топчет ногами. Все бурно ликуют. Инженер разбивает кофейную кружку с надписью «Передовик 3-го квартала». Графический дизайнер снимает ботинок и запускает куда-то высоко. Снаряд отскакивает от тонированного окна. Чье-то бледное испуганное лицо показывается за стеклом и тут же прячется снова. Толпа издает рев.

Тучи сгущаются, атмосфера накаляется. Джонс отступает к безопасному убежищу вестибюля. Ему кажется, что он потер лампу, и теперь из голубого дыма материализуется джинн – огромный, со здоровыми бицепсами и горящими злобой глазами. К радости, которую вызывает у него это зрелище, примешивается ужас.

Охранник как раз выводит наружу женщину в голубом шарфе, с сумочкой под мышкой. Ничего себе ситуация. Толпа бунтует против двадцатиэтажного колосса, а тот поставляет ей новых рекрутов.

План Элизабет по спасению отдела продаж до того дерзок и бьет по Сидни так изощренно, что тут же завоевывает общее признание.

– Ладно, – говорит Роджер. – Беру на себя главную роль.

– Вообще-то я сама хотела ее сыграть, Роджер, – возражает Элизабет. – План-то мой.

– Хорошо. Хочешь считаться заслугами – пожалуйста. Мое дело – предложить. Если для тебя это так важно…

– Я не считаюсь заслугами. Просто план придумала я.

– Прекрасно, – воздевает руки Роджер. – Я только пытался помочь. Я совсем не хочу становиться между тобой и твоими амбициями.

– Если это так важно для тебя, – багровеет Элизабет, – то вперед. Мне, собственно, все равно.

– Если ты так хочешь, то я готов. Мне тоже, знаешь ли, все равно.

– Если нам обоим все равно, к чему весь этот разговор?

– Элизабет, я тебя умоляю. Может, решим наконец что-нибудь?

Элизабет вся горит, у корней волос проступает испарина. Она тяжело дышит, сжимая и разжимая пальцы. Джонс, подошедший как раз вовремя, застывает на месте – он думает, что это сердечный приступ.

– Элизабет? – с тревогой восклицает Холли.

– Хорошо. Отлично. Давай ты.

– Внесем ясность. Ты хочешь, чтобы я это сделал?

– Да, – не слишком разборчиво выговаривает она.

– Превосходно. – Роджер обводит глазами ассистентов, все ли слышали. – Рад, что мы это уладили.

В вестибюле спокойно. К этому времени всех уже либо приняли под крыло, либо выпроводили наружу. Охранники, руки назад, стоят шеренгой перед стеклянной стеной у входа и наблюдают. Гретель за столом чувствует себя изможденной и замаранной. Как будто она казнила двести человек и на руках у нее до сих пор кровь.

Шум на улице нарастает. Она подходит к одному из охранников, смотрит через зеленоватое стекло.

– Кажется, дело плохо.

Охранник не отвечает.

– Они ведь могут пойти на штурм, – предполагает она. – Разбить стекла.

– Вы здесь в полной безопасности, мэм. – Он по-прежнему на нее не смотрит.

– Может быть, компании не следовало увольнять столько людей. – Гретель сама удивляется ожесточению, которое слышит в собственном голосе. – Мы сами навлекли это на себя.

Охранник медленно моргает.

– «Сначала пришли за коммунистами. Я молчал, потому что не был коммунистом». Знаете, чем это кончилось?

Охранник поворачивает к ней голову, и она шарахается от его пустого взгляда.

– Я просто выполняю свою работу, мэм.

– Извините. – Она возвращается к столу, пустой взгляд охранника сверлит ей затылок. Она садится и охватывает себя руками.

Роджер стучится в комнату для совещаний. Ответа нет.

– Ну, пошли. – Взглянув на остальных, он поворачивает ручку.

Пять менеджеров, включая Сидни, заседают за круглым столом. Посередине лежит лист бумаги. Сидни, увидев Роджера, Элизабет и Холли, быстро переворачивает его.

– Извините, мы заняты.

Роджер – Элизабет отдает ему должное – очень убедительно хмурится.

– Сидни, подожди за дверью, пожалуйста.

– Что-что? – хлопает глазами Сидни.

– Выйди. – Он кивает на дверь. – Мы после поговорим.

Сидни не находит слов.

– Это совещание для руководителей отделов, – говорит одна из менеджеров, женщина в строгих очках.

– Правильно. Менеджер продажи тренингов – я.

– Позвольте! – пищит Сидни.

– Сидни у нас… мм… с большими претензиями, – подмигивает женщине Роджер. – Вы уж ее извините.

– Это я руковожу продажей тренингов!

– Нет, не ты.

Другие менеджеры смотрят на Элизабет с Холли. Те указывают на Роджера.

Щеки Сидни ярко вспыхивают.

– Это есть в моем файле. Проверьте файлы!

– Сеть не работает, и мы, как тебе известно, этого сделать не можем. – Роджер, даже не глядя на нее, улыбается другим менеджерам. – Сожалею об инциденте. Ну, захотелось Сид поиграть в начальницу.

Менеджеры переглядываются. Двое из них не имеют понятия, кто настоящий руководитель отдела продаж. Отделов много, перестановки случаются постоянно, попробуй гут уследи. Высокий мужчина с пышной шевелюрой в качестве менеджера выглядит правдоподобнее, чем женщина пяти футов ростом. Третий прекрасно знает, что менеджер – Сидни: одно ее электронное письмо, копию которого она направила администрации, обвиняло его в лени, некомпетентности и, что особенно гнусно, в алкоголизме. Он подает голос первым.

– Извини… Роджер, правильно? Мы не знали.

– Нет проблем. – Роджер смотрит с высоты своего роста на Сидни. – Чего ты еще дожидаешься?

Сидни открывает рот, закрывает опять. Не видя сострадания ни на чьем лице, она встает и выходит.

Элизабет с Холли пропускают ее.

– Не будем больше мешать, – говорит Элизабет менеджерам и прикрывает за собой дверь.

Некоторое время они ждут снаружи. Вдруг окровавленная рука проедется по стеклу или на жалюзи швырнут чье-то тело? Убедившись, что бой будет тихим, Элизабет садится обзванивать клиентов, а трое ассистентов идут обедать. Вернее, пытаются пойти: уволенные бунтуют снаружи, и охрана никого не выпускает из здания. К часу дня голод грозит вызвать второй бунт, изнутри, и кадровики, сев на телефоны, обеспечивают доставку сандвичей к заднему ходу. Эти холодные резиновые изделия заставляют всех почувствовать себя виноватыми: безработные пристально смотрят, как оставшиеся берут сандвичи на контрольном столе.

– Ахх, – выдыхает Фредди. Проследив за его взглядом, Джонс видит Еву, выходящую из лифта с мужчиной в сером костюме, агентом «Альфы». Вид у обоих невеселый. Сердце Джонса начинает биться быстрее.

– Думал, ее выгнали? – ухмыляется Холли.

– Утром ее не было за столом, я и подумал – всякое может быть. Фухх! Во мне столько адреналина, что хоть сейчас приглашай ее на свидание. Знаете, как связывает людей выживание в катастрофе? Может, это сработает на меня.

Ева идет к столу.

– Не понимаю, что в ней такого, – говорит Холли. – Фигура не так чтобы очень. Видела ее как-то в спортзале один-единственный раз – думала, она в обморок хлопнется.

– Все правильно, – говорит Фредди. – Тебе не понять.

– В самом деле, Фредди, ты недостаточно хорошо ее знаешь, – вставляет Джонс. – Может, она серийная убийца. Мочит людей топором.

– С ее-то ручонками? – сомневается Холли.

– Раньше ты мне сам советовал ее пригласить, а теперь на попятный?

– Просто, может быть, она… тебе не подходит.

– Джонс сам на нее глаз положил, – дразнится Холли.

– Глупости. Не в том дело. – Джонс удерживается от вопроса «почему». – Просто Фредди может найти кого-нибудь получше.

– Нет, не могу! – рявкает Фредди.

– Да ты посмотри на него, – подтверждает Холли. – Коротышка в очках, пять лет на одной занюханной работенке… если Ева Джентис с ним пойдет, я накуплю себе лотерейных билетов.

– Аты, видать, плохо качалась, – язвит Фредди. – Вон под мышками обвисает.

– Во мне жира четырнадцать процентов, – возмущается Холли.

– Целых четырнадцать?! – Фредди хлопает себя по карманам. – Пойду покурю. Наверху увидимся.

В лифте Холли щиплет себя за руку с внутренней стороны.

– Ох и злит же он меня иногда.

Фредди, вернувшись в отдел, весь кипит.

– Знаете, что они делают?

– Кто?

– Меня отправили на зады из-за этой заварухи, а там рядом с генератором строят деревянную загородку. С надписью «Загон для курильщиков». Место для курения нам отвели!

– Фуу, – морщится Холли. – И зачем только компания на вас деньги тратит?

– Там коровы нарисованы! С сигаретами в зубах!

– А что, смешно, – веселится она.

– Они думают, это поможет – вот что меня достает! Они так далеки от народа, что думают, нам это понравится. – Фредди ищет поддержки у Джонса, но тот молчит. – Придурки!

– Я утром в спортзале слышала, что некурящим дадут лишний свободный день. Вот это они здорово придумали.

– Что? – раскрывает рот Фредди.

– Ну, я же не делаю по пять перерывов в день, чтобы пойти постоять на солнышке. Почему бы мне не получить лишний выходной?

– Я отрабатываю! Работаю сверхурочно!

– А я нет, что ли?

– Это дискриминация, знаешь?

– Я бы сказала, дискриминация – это когда ты перекуриваешь, а мы с Джонсом нет.

– Меня не впутывай, – говорит Джонс, сознавая все лицемерие своих слов.

– И потом, – продолжает Холли, – тебе-то какая печаль, если у меня будет лишний отгул?

– Ты только что верещала, как последняя сука, из-за того, что я пять минут покурил!

– Что? Как ты меня назвал? – кричит Холли.

– Эй, ребята, кончайте, – вмешивается Джонс. – Сейчас стрессовый период, нам надо держаться вместе.

Фредди тяжело вздыхает.

– Извини, Холли. Я не хотел. Только фиг я им буду торчать в загоне с коровами.

– Да куда ты денешься, – говорит после паузы Холли.

– Ох, как я ненавижу эту контору. Лучше б меня уволили.

– Ты это не серьезно.

– Точно, не серьезно, – хихикает Фредди. – Тут хотя бы компания хорошая.

– Чего? – вырывается у Джонса.

– Компания, говорю, хорошая.

– А, в смысле мы с вами. Я думал, ты про «Зефир».

Фредди и Холли выпучивают на него глаза.

– Знаете, ведь «Зефир» тоже можно улучшить. Изменить кое-что, чтобы всем лучше работалось. Тут столько всего можно сделать.

– Салага ты еще, Джонс, – говорит Фредди. – Что-то вроде этого предлагается каждый день. Предложения кидают в ящик, который стоит в кафетерии – то есть в бывшем кафетерии, – и больше о них ни слуху ни духу до общего собрания, где администрация вытаскивает самые никудышные и назначает комиссию для их рассмотрения. Через пару лет, когда все уже и думать про это забыли, мы получаем электронное извещение, что нечто похожее внедрено. Эффект обычно получается прямо противоположный, зато в ежегодном отчете можно упомянуть, что компания прислушивается к мнению своих работников. Вот что бывает, когда пытаешься улучшить «Зефир».

Что-то щелкает, совсем негромко – но все трое разом вскакивают и смотрят поверх стенки своей клетушки. То же самое делают все прочие сотрудники отдела обслуживания. Дверь совещательной комнаты открывается, и оттуда, сияя улыбкой, выходит Роджер.

Королева умерла, да здравствует король! Все толкаются, чтобы добраться до Роджера. Он переходит от одного к другому, пожимает руки, хлопает по плечам, целует в щеки.

– Я буду заботиться о благе народа, – провозглашает он, и народ ликует. – Мы начнем сызнова. Обещаю вам гору работы, а еще – уважение, признание и достойную награду. – Лица светятся радостью. Служба перемещения и спортзал улыбаются друг другу. Клуб и дизайн визитных карточек чокаются кофейными кружками. Они выстояли. В шестнадцать тридцать для них занимается заря нового дня.

Ассистенты отдела продаж пребывают в ошеломлении.

– Кто бы мог подумать, что Роджер… – говорит Холли.

Роджер подходит к ним. Ассистенты, расплывшись в улыбках, поднимают большие пальцы. Фредди хватает Роджера за руку и энергично трясет.

– Ну ты даешь, Роджер. Молоток!

– Ценю вашу поддержку. – Его взгляд перебегает с одного на другого. – Теперь у нас все пойдет по-другому. Мы кое-чем займемся. Выясним наконец, кто же взял этот пончик.

На улице дождь, но никто из уволенных не уходит. У женщин по лицам течет тушь, волосы у всех мелко кудрявятся, но гнев и не думает остывать. Выдвинуто предложение учредить постоянные пикеты. Список ходит по рукам. С требованиями еще не совсем определились, но одно бесспорно: мы этого не заслуживаем.

В вестибюле, где теперь нет никого, кроме Гретель и охраны, звякает лифт. Из него выходят Ева и администратор Блейк Седдон. Все девушки от него без ума: молод, хорош собой, и денег ему девать некуда. Теперь у него к тому же черная повязка на глазу. Гретель слышала, он получил травму, спасая из-под колес ребенка – прямо здесь, рядом с «Зефиром». Он улыбается, подходя к столу, и уголки губ Гретель сами собой загибаются кверху.

Ева занимает свое место, а Блейк направляется дальше, к стеклянной стене и шеренге охранников.

– Уух, – говорит Ева. – Ну и денек.

Гретель спрашивает себя, что же так измотало отсутствовавшую почти весь день Еву, но она давно научилась не задавать лишних вопросов.

– Да уж.

– Когда все это кончится, пойду и напьюсь вусмерть.

Гретель, которая давно знает, что подобные высказывания Евы не нужно считать приглашением, улыбается.

К ним подбегает охранник.

– Зонтик. Есть у нас зонтик для мистера Седдона?

Гретель извлекает из-под стола требуемый предмет. Охранник несет зонтик Седдону. Тот посылает улыбку в сторону Гретель, глядя при этом на Еву, и выходит навстречу орде.

Его встречают возмущенными криками. Блейк останавливается перед негодующей массой, вскидывает руку. Если он и чувствует, как они разъярены, то не подает виду. Просто ждет под своим черным зонтиком, когда все успокоятся.

– Друзья мои. Дорогие друзья!

Мгновение кажется, что толпа сейчас кинется на него, но до этого они еще не дошли. Ярость медленно возвращается в берега, и вновь заговорившего Блейка больше не прерывают.

– Наша экономика переживает трудные времена. – Дождь шелестит по его зонтику. – Вы и без меня это знаете. Законы рынкажестоки, налицо сильная международная конкуренция. Чтобы преуспеть в бизнесе – да просто-напросто выжить, – нам приходится принимать жесткие решения. «Зефир холдингс» – не благотворительная организация; либо мы будем приносить прибыль, либо инвесторы вложат свои деньга куда-то еще. Скажу еще проще: есть деньги – нанимаем людей, нет денег – увольняем. Ничего личного, вы же понимаете. Чисто экономическая необходимость. Долг администрации – держать компанию в черном теле для блага наших акционеров. Нам бы очень хотелось сохранить работу за каждым из вас, но мы вынуждены поступать так, как лучше для фирмы. Если это требует коренной реорганизации, то вполне логично и разумно, согласитесь, таковую произвести. Опять-таки ничего личного. Стандартный процесс, когда вклад данной части компании сравнивается с ее затратами. Это относится и к производственным линиям, и к отделам, и к служащим. Я бы хотел, чтобы все было иначе, но с фактами не поспоришь: мы вынуждены безжалостно избавляться от убыточных долей компании в пользу доходных. Так вот расчеты показывают, что убыточная часть – это вы. Ничего личного, но и произвола здесь тоже нет, поймите. Мы никому не мстим. Мы делаем это не потому, что нам это нравится. Мы просто стараемся удержать компанию на плаву. Будь по-другому – если бы вы, скажем, показывали лучшие результаты или меньше получали, – мне бы сейчас не пришлось говорить вам все это. Но ваш вклад, к сожалению, не окупал ваших расходов. Я понимаю, как вы расстроены, но вам следует осознать, что это – логический итог вашего кпд. Вы тянули компанию вниз. Не хотелось бы выглядеть критиканом, но вы это заслужили.

Все молчат. Речь Блейка вывела на свет самые черные их подозрения. Не считая нескольких очагов, где еще живо стремление не сдаваться, общее сопротивление сломлено. В глубине души они это знали и раньше. Они опускают глаза. Еще ведутся разговоры и даже споры, но слова уже утратили всякий смысл. Люди, по одному и по двое, начинают расходиться.

Шаги Джонса гулко звучат на просторах подземного гаража. Он не сразу замечает, что за ним крадется чья-то машина, черный «Порше-911». Когда он оглядывается, тонированное стекло опускается, открывая взору одноглазую физиономию Блейка Седдона в сопровождении каскада классической музыки.

– Тебе разрешают ездить с завязанным глазом? – осведомляется Джонс. – По-моему, это нарушение.

– Возможно, – усмехается Блейк. – Где твоя тачка, эта? Жуть какая. Пора расти, Джонс. У меня к тебе вопрос: почему ты утром так долго добирался до своего рабочего места, когда ушел из «Альфы»?

– Ты что, следишь за мной?

– Присматриваю, так скажем.

– Ха-ха. Я с Евой разговаривал. Она вышла следом за мной.

– А потом?

– Потом… – мнется Джонс, – я вышел на улицу посмотреть, что там делается.

– Гм… Я думал, ты соврешь.

– Записал меня, да?

– Записал.

– Зачем тогда спрашиваешь?

– Уж очень они распалились. Я видел много массовых увольнений, но такого у нас еще не было. Личного вмешательства ни разу не требовалось. Это практически нарушает устав «Альфы». Клаусману нелегко далось такое решение.

– А зачем было вмешиваться? Мог бы получиться ценный эксперимент. Дело «Альфы» – наблюдать и приобретать знания, так ведь?

– Иногда. Мне бы, к примеру, хотелось узнать, что такое стряслось с ними сегодня.

Джонс пожимает плечами.

– Ты им что-то сказал.

– Пожелал всего наилучшего.

– Врешь.

– Твоя запись разве без звука?

– Джонс, – смеется Блейк, – снаружи звук не записывается.

– Вот и хорошо.

– Раньше ты так не наглел. Что-то переменилось, и я хочу знать что. В тебе дело или в ней?

– В ком?

– Да ладно тебе.

– Я серьезно. Понятия не имею, о ком ты.

Блейк, поджав губы, выставляет в окошко локоть и голову.

– Скажу тебе одну вещь про Еву: у нее сердца нет. В день, когда всем раздавали совесть, она явно прогуливала. Здесь ей не место. Самая подходящая для нее работ а – делать смертельные инъекции в тюрьме Сан-Квентин. Может, тебе уже кое-что приоткрылось, но ты еще и половины не знаешь. Она не чувствует так, как ты или я. Знает, что должна, но не чувствует. Ты слушай меня – а то возомнишь, что понял ее как нельзя лучше, и вдруг обнаружишь, что ты для нее только большая кукла на ниточках.

– Не знал, что ты такой знаток человеческих душ. Может, я прилягу, и мы поговорим о моей матери?

– Я не удивляюсь, что ты на нее запал. Трахается она офигительно. Как будто никогда этого раньше не делала. Ты бы точно купился. – Тонированное стекло поднимается. – Словом, не хлопай ушами.

– Давай-ка все проясним, – говорит Пенни. Они моют посуду на кухне пригородного дома своих родителей. Часы в виде кошки над головой Пенни отсчитывают секунды хвостом-маятником, водя глазами туда-сюда. – Этот Блейк считает, что ты работаешь в паре с Евой.

– Думаю, да.

– Разве вы в «Альфе» не все заодно?

– По идее, должны быть. Но тут политика. Когда Клаусман уйдет на покой, они, поди, передерутся за его место.

– А он собирается?

– Да вряд ли.

Пенни поправляет выбившиеся из хвоста пряди.

– Ладно, давай все сначала. Ты работаешь в «Альфе».

– Правильно.

– И потому можешь себе позволить вот такие костюмчики.

– Вообще-то я еще не расплатился с Евой за них.

– Прекрасно. Она делает тебе подарки, потому что ты ее прихвостень.

– Протеже.

– Это все равно.

– Ничей я не прихвостень.

– А в чем разница?

– Ну…

– Ты все время про нее говоришь, – с подозрением замечает Пенни. – Про эту Еву.

– Ну…

– Что ну?

– Она мне очень нравится, я разве не говорил?

– Нет. Мне казалось, ты ее ненавидишь.

– И это тоже. Сам не знаю. Запутался. Когда Блейк сказал, что был с ней… я заревновал.

– Надо же.

– Я не оправдываюсь, а просто говорю все как есть. Все-таки мы с ней провели ночь вместе.

– Это ты с ней провел ночь. Она вырубилась.

– Но до того между нами что-то было. И после того вечера в баре она стала… не такой уж плохой.

– Ничего себе рекомендация.

– И потом… не хочу говорить пошлости, но она такая горячая…

– Стивен!

– А ты-то! Втрескалась в того парня из спортзала, а сама даже не знала, как его звать.

– Нууу…

– Но ты права. То, что она говорит, вызывает одну только ненависть. Ничего другого просто не остается. Вот в чем проблема.

– Оставим пока в стороне твои непонятные чувства и то, что там было между Евой и Блейком. В целом «Альфа» единодушно пьет кровь из зефировского персонала, так?

– Так.

– И ты хочешь это остановить.

– Видела бы ты это! Сплошное зверство. И речь ведь не об одном «Зефире». Разработанные ими методы внедряются в тысячах фирм. И применяются, наверное, к миллионам служащих.

– А ты вместо того, чтобы взять и уйти, хочешь работать в подполье, как саботажник.

– Да.

– Хотя в «Альфе» настоящего авторитета у тебя нет, а в «Зефире» ты младший клерк.

– Ну… да.

– И если ты в качестве диверсии расскажешь «Зефиру», что у них происходит, «Альфа» просто разгонит всех, прикроет лавочку и начнет снова. Так?

– Так, – вздыхает Джонс.

– И среди тех, против кого направлена твоя подрывная деятельность, – женщина, которая тебе – цитирую – «очень нравится».

– Вот-вот.

– М-да, задачка.

– Я думал, ты поможешь ее решить.

– Извини, Стиви, нет у меня ответа.

– Тьфу ты черт!

– Может, лучше всего просто уйти?

– Тогда на мое место возьмут кого-то другого. Надо найти способ заставить «Альфу» создать нормальные условия для «Зефира».

– Ну, удачи тебе.

– Вам помочь? – слышится из гостиной.

– Нет, мам, не надо, – отвечает Джонс.

– Что из всего этого можно рассказать маме с папой?

– Скажем, что я купил себе пару новых костюмов.

Любая корпоративная реорганизация, как говорится в «Системе Омега», насчитывает три стадии. Первая – планирование. Администрация в состоянии эйфории подсчитывает, насколько крепче станет компания и сколько ответственности, по странному совпадению, прибавит новая структура каждому администратору. Эйфорию, впрочем, испытывает только администрация: всем остальным трудно понять, чем грядущая реорганизация отличается от предыдущей, со времени которой прошло всего девять месяцев.

Далее следует осуществление. Это что-то вроде игры в музыкальные стулья: кругом неразбериха, и все смотрят, куда бы им сесть. Для одного, отсевшего от ненавистного ему сотрудника, это триумф, для другого, чей компьютерный монитор стал виден всякому, кто входит в отдел, – трагедия. Для администрации, радужные планы которой разбиваются о скалы реальности, это мрачный период. Из расколотых вдребезги нестандартных решений лезут стандартные, пышно раскрывшиеся мысли приглаживаются и укладываются обратно в коробку. Мечтали об одном сплоченном суперотделе, а получают три бывших отдела, вынужденно сидящих вместе и ведущих гражданскую войну. Почему эти люди не могут поладить? Сердце разрывается, глядя на них.

Следующий этап в «Системе Омега» официально именуется адаптацией, а у агентов проекта «Альфа» – эвакуацией. Все служащие, недовольные своей новой ролью, подчищают свои резюме и пытаются найти работу получше. Если это им удается, они уходят, если нет – остаются. Остаются также и те, кто близок к администрации и надеется, что им от нее что-то перепадет. Проще говоря, штат компании теперь составляют самые некомпетентные или коррумпированные работники. Но она будет еще долго барахтаться, поддерживаемая иллюзией, что все это мелкие затруднения, а не глубокий системный содом. Вскоре продолжать так становится невозможно, и администрация принимает решение о новой реорганизации.

«Альфа» мечтает о будущем без реорганизаций. Нельзя сказать, что она против них по определению, – нет, она признает, что бизнес должен реагировать на изменившиеся условия. Желательно только, чтобы условия не менялись каждые четырнадцать месяцев, что является средним периодом между реорганизациями в списке «Форчун 500». Типичная реорганизация, как обнаружила «Альфа», отбирает у компании прибыль трех рабочих недель и в восьмидесяти двух процентах никакого заметного эффекта не дает. Иными словами, вместо реорганизации можно дать каждому служащему пару недель дополнительного отпуска и при этом остаться в выигрыше. Или, еще лучше, никому никакого отпуска не давать и заработать побольше денег.

Главная проблема, подозревает «Альфа», в том, что реорганизация служит развлечением. Администрации, само собой, не кому-то другому. Предложи администрации выбор – разобраться, зачем нужно тратить полпроцента прибыли на инвентаризацию, или начертать план новой компании, – и она непременно ухватится за второе. Если бы администрация командовала кораблем, он шел бы до порта назначения вдвое дольше и в пути был бы полностью перестроен. «Альфа» ничего не имеет против грандиозных планов, но лучше бы администрация не лезла в область архитектуры, где она ничего не смыслит.

Пока это желание не сбылось, «Альфа» ищет способы сделать реорганизацию менее разрушительной. Она пробует разное, включая и недавнюю «сюрпризную» реорганизацию. Ее предложила Ева Джентис, чтобы исключить обычную потерю производительности на первой стадии. Кажется, это получилось: «Зефир» съехал прямиком во вторую стадию. Бушуют гражданские войны. Заключаются союзы. Появляются военачальники наподобие Роджера. В пятницу в 8:50 утра предпринимается первая вылазка. Делает ее хозяйственный отдел, рассылая голосовую почту всем менеджерам. Хозяйственники с сожалением сообщают, что вынуждены поднять плату за площади, парковку и телефонные линии. Размеры здания, паркинга и количество линий остались прежними, отмечают они, но количество служащих, пользующихся всем этим, сократилось. Хозяйственному отделу ничего не остается, как увеличить расценки.

Новые менеджеры суперотделов багровеют, слушая это. Девятьсот долларов за перегородки между столами! Пятьсот в месяц за компьютер! Шесть тысяч в год за окно! Менеджеры дымятся от злости в своих ставших втрое дороже кожаных креслах. Что за наглая спекуляция! Телефонные линии между отделами (двести долларов за розетку плюс абонентская плата) раскаляются. Обещания привлечь к делу администрацию выполняться пока не спешат. Администрация еще не опомнилась после того, как двести рассерженных бывших работников собрались перед «Зефиром» и начали швырять разными предметами в окна. Вместо этого устраивается срочное совещание. Гретель в вестибюле с изумлением смотрит, как менеджер за менеджером, выходя из лифта с хмурым челом, твердым шагом идут в переговорную комнату.

Вскоре собираются все, даже Роджер. Единственное исключение – отдел кадров (вернее, кадров и безопасности, как теперь называется объединенный отдел): им никто не звонил. Даже менеджеры побаиваются отдела кадров. Возглавляет его коротышка с мокрыми губками и прилизанными, завивающимися на концах волосами; от одной мысли о том, что твое личное дело у него под рукой, мурашки бегут по коже. Итак, собрались все, кроме него, и хозяйственный менеджер вступает в насыщенную электричеством атмосферу.

Это невысокий мускулистый человек с темной бородкой. Начал он с низов и продвинулся благодаря трудовым заслугам – большая редкость в «Зефире». Остальные при нем чувствуют себя неловко. Идея продвижения благодаря одной только компетентности, без политиканства, ударов в спину, увиливания от катастроф и выпячивания успехов, подрывает основы их мировоззрения. Он становится лицом к неприятелю, скрещивает на груди свои руки с внушительной мускулатурой.

– Ну, в чем проблема?

Все прочие, употребляя неформальные выражения и брызжа слюной, объясняют ему, в чем именно. Но он не отступает, и выражение его лица не меняется. Когда фонтан гнева иссякает, он пожимает плечами.

– Ничего не могу поделать.

Что?! Шторм разражается с новой силой. Поскольку на ярость хозяйственник реагирует неадекватно, во втором взрыве слышатся жалобные ноты. Не станет же он грабить их, чтобы набить собственную казну. Он же понимает, в каком они положении. Ясно же, что невозможно работать при гаком вопиющем повышении цен.

Хозяйственник опять пожимает плечами.

– Я знаю только общую сумму затрат и на сколько человек она делится.

А, чтоб тебе! Разражается третий шторм, еще неистовее. Менеджеры, поняв уже, что ничего не добьются, попросту выпускают пар. Переходят на личности, то есть на трудовую карьеру хозяйственника и недостаток образования. Хозяйственник встречает бурю, не отводя глаз. Наконец и она выдыхается.

– Если вы хотите, чтобы «Зефир» снизил общие расходы, почему бы не обсудить это с администрацией? – вопрошает хозяйственник и уходит.

Они обсудят, непременно обсудят. Тем более что предложил это хозяйственник. Если администрация проявит недовольство из-за того, что ее беспокоят, можно будет все свалить на него. Менеджеры собираются вокруг телефона с селекторной связью.

Администрация награни апоплексического удара. Какого черта вытворяют хозяйственники? Основная цель слияния – снизить расценки, а не взвинчивать их! Именно такие, как этот завхоз, портят все грандиозные планы. Когда он приезжает на свой пятнадцатый этаж, его уже ожидает голосовая почта. Завхоза незамедлительно требуют на второй.

Верхний этаж, который он посещает впервые, приятно удивляет его. Много незанятых площадей. Темный дуб. Живые цветы в вазах, дорогие картины маслом. Превосходно налаженное хозяйство, можно сказать. Администрация ждет его в полном составе. Ему указывают место на конце громадного стола и после долженствующей вселить в него трепет паузы предлагают объясниться.

– Да все проще некуда. Наши общие расходы не изменились, а количество отделов убавилось. Ну и приходится представлять им повышенные счета.

Администрация ждет, но это, похоже, все. Поразительно! Где же сопроводительные слайды? Где ссылки на меняют неся парадигмы бизнеса и предоставляемые рынком возможности?

– Но отделы-то уменьшились, – говорит женщина-администратор. – Они меньше пользуются инфраструктурой. Если уж на то пошло, они должны платить меньше прежнего.

– А с кого мне брать за пустые площади?

– Зачем за них вообще брать?

– Потому что они как были, так и остались.

Администрации не нравится его тон, как не нравится и то, что он делает. Администрация обменивается взглядами. Она предпочла бы альтернативное объяснение: менеджер хозяйственного отдела – просто жадный маленький спекулянт.

– Что можно сделать, – спрашивают хозяйственника, предоставляя ему последний шанс, – чтобы сохранить расходы отделов на прежнем уровне?

– Ну, что… площади заполнить. Нанять побольше людей. Все коллективно затаивают дыхание. Нанять! Что за ересь!

Хозяйственника отпускают.

Наступившее вслед за этим молчание нарушает только урчание холодильника в баре.

– Распределение общих расходов между всеми отделами – это просто финансовый трюк, правда? – говорит наконец одна из женщин. – Площади и все оборудование никуда ведь не денутся, если мы перестанем брать плату с отделов. Поэтому мы можем решить эту проблему в одну секунду: сократим хозяйственный отдел, да и все.

Стол расцветает улыбками. Вот оно, решение! Администратор, чьей главной целью во время слияния было заполучить контроль над хозяйственным отделом, возмущенно протестует, но его быстро заставляют умолкнуть. Уведомляется отдел кадров. Когда хозяйственник прибывает на свой этаж, его уже ждут двое охранников.

Сидни, миниатюрный экс-менеджер отдела продаж, стоит в открытом лифте на уровне вестибюля, шаря взглядом по панели. Какую же кнопку нажать?

На одиннадцатый она ни за что не поедет. Работать под Роджером, который до этой недели сам был ее подчиненным, чересчур унизительно. Может, кто-то и способен принять удар ножом в спину с улыбкой, но только не Сидни. С тех пор, как ее лишили законного места, она ходит из отдела в отдел, взывая к старым друзьям. Или к тем, кого считала друзьями. Видимо, они только притворялись, что симпатизируют ей, пока она была менеджером. Для Сидни это неприятный сюрприз, но не зря же она всегда говорила, что все настроены против нее.

Выбирать ей больше не из чего. Из всех кнопок на этой панели (а их осталось совсем немного) она не пробовала только верхние эшелоны: отдел кадров и администрацию.

Мысль соблазнительная. На нижних этажах ей не место, ей следует быть наверху. Где же еще работать человеку с ее злобной проницательностью, с ее страстной нелюбовью к людям, с ее готовностью приносить в жертву других? Только в администрации!

Но административную должность так запросто не получишь. Путь к ней смазывается дюжиной изысканных званых обедов и партий в гольф. Сидни этим пренебрегла и даже в столь отчаянной ситуации не может заставить себя начать. Обойдутся.

– Вам наверх? – весело спрашивает девушка с крупными веснушками и отступает под взглядом Сидни.

Администрация, увы, исключается. Остается одно: отдел кадров, третий этаж.

К кадровикам Сидни испытывает чувство родственной близости. Ей нравится само название отдела с его плохо скрытым намеком на то, что люди – это всего лишь один из ресурсов, как акции или недвижимость. И ресурс не из самых ценных вопреки старой басне о том, что служащие для компании дороже всего. Сидни знает: компании необходимы финансы, необходимо стратегическое партнерство, необходим инвентарь – необходимо много всего, кроме зловредного, ненадежного, вызывающего аллергические реакции персонала. Людей нельзя складировать, трудно перемещать, их нельзя даже исключить из обращения на какое-то время, чтобы их стоимость возросла. Вот для чего нужен отдел кадров, преобразующий людей в производственный фактор.

Сидни, привстав на носки, нажимает «3». Пока лифт идет вверх, она напевает. Никакой нервозности, только оптимизм. Она знает, что придется там ко двору.

Фредди, войдя в загородки одиннадцатого этажа, останавливается у вешалки. Пиджак, занявший его крючок в понедельник, переместился на два крючка ниже. Фредди, улыбаясь, вешает свой пиджак на законное место и с легким сердцем идет в свою клетушку.

Он уже знает кое-кого из новых сотрудников. Дизайнеры визитных карточек высоки и бледны, как эльфы. Бывшие работники службы перемещения невысоки, коренасты, лишены чувства юмора, и количество квадратных футов на одного человека у них выше, чем у всех остальных. Крупные, энергичные и подтянутые – это спортзал. Клубные работники сразу норовят завязать с тобой разговор. Остается продажа тренингов – таинственные и опасные, каста наемных убийц. Все немного побаиваются продажников. Вот и весь новый отдел обслуживания персонала, рыхлый конгломерат эльфов, гномов, великанов, павлинов и организованных преступников.

Фредди, усевшись, вдруг вспоминает, что им недостает собственно тренингов, – и холодеет. Неужели отдел тренингов погиб при слиянии? И если да, то что будет продавать отдел их продажи?

Может быть, есть какой-то разумный ответ. Может быть, специалистам по тренингу доверили более важную деятельность. Но Фредди работает в «Зефире» долго и уверен, что администрация в этом вопросе крупно облажалась.

Холли находит на своем телефоне голосовую почту от Роджера, Ей предлагается как можно скорее зайти в его ноны й кабинет.

– Получено сегодня… в пять пятьдесят четыре! – сообщает оператор, поэтому «как можно скорее» не выйдет. То, что Роджер пришел на работу часа три назад, вызывает у Холли легкий испуг. С одной стороны, вряд ли можно быть худшим боссом, чем Сидни. С другой, вдруг Роджер захочет продемонстрировать, что такое возможно?

На полпути к Роджеру она оказывается перед телевизором. Он висит в проходе – так низко, что люди ростом повыше вынуждены нагибаться. Рядом большая лампочка в стальной предохранительной сетке. Назначение как телевизора, так и лампочки непонятно. Несколько человек нервно поглядывают на них, но Холли протискивается мимо. Не станет она больше тратить время на разгадку необъяснимых реалий «Зефира».

У двери в кабинет Роджера сидит секретарь, точно как Меган на четырнадцатом этаже. Стройный молодой человек в симпатичных очках и галстуке с веселыми желтыми рожицами – несколько вызывающе для девяти-то утра.

– Привет, я к Роджеру.

– Вы Холли Вейл? Он вас ждет. Прошу.

Секретарь подбегает к двери, открывает, приглашает Холли пойти, но она приросла к месту. Если у тебя кабинет, ты закрываешь дверь и никому не разрешаешь входить без стука, иначе для чего это все? Когда менеджеры говорят о политике открытых дверей, это значит, что их можно попросить о встрече, не договариваясь заранее; но это вовсе не значит, что дверь на самом деле открыта. Не значит, что в нее не надо стучать.

Сознавая, что секретарь смотрит на нее, Холли приводит себя в движение. Она приспособилась к работе с туманным смыслом и к таинственным телеэкранам – сможет, вероятно, приспособиться и к менеджеру, у которого дверь открыта буквально, а не условно.

Кабинет залит утренним солнцем, за окном – солидный кусок синевы. Роджер сидит за своим большим блестящим столом.

– Привет, Холли. Присаживайся.

Кабинет уже полностью меблирован. Она погружается в мягкое кресло, кладет руки на подлокотники. Следует пауза, заполняемая улыбкой Роджера. Улыбка самой Холли становится немного нервной. Она ерзает, поправляет юбку.

– У меня хорошие новости, – говорит Роджер.

– Да? – с облегчением отзывается она. Наконец-то началось.

– Все думаю, как поставить этот отдел на рельсы. Я хочу, чтобы обслуживание персонала сделалось самым продуктивным и доходным отделом «Зефира». – Снова пауза. Холли одобрительно кивает. – Вот и решил перераспределить кое-какие роли… да практически все.

Очередной паузы Холли не выдерживает.

– Я только что видела Фредди, и он говорит, что у нас тут нет ни одного тренера. Может, они где-то в другом отделе?

– Нет. Они не пережили слияния.

Холли ждет, но Роджер явно не намерен ничего объяснять.

– Что же мы тогда будем делать?

– Хороший вопрос, но для тебя, Холли, ответ уже найден. Я, как уже говорил, перераспределяю рабочие роли. Тебе достается спортзал. Кто-то должен навести там порядок, и это ты.

Холли впивается пальцами в подлокотники. Ей кажется, что она только что сошла с беговой дорожки. Эндорфины! Эндорфины!

– Ты счастлива?

– О, Роджер! – Она еле сдерживается, чтобы не броситься через стол ему на шею. – Спасибо. Спасибо огромное. Я не подведу, обещаю. Там и раньше было нормально, но всегда можно расшириться и привлечь побольше народу, устроить, например, курсы…

– Отлично, отлично, – улыбается Роджер.

– Спасибо, – еще раз повторяет Холли.

– Я так и думал, что тебе подойдет.

– Нет слов, как я ценю твое отношение.

– Ну а если не подойдет, всегда можно подобрать человеку другое место.

– Подойдет, подойдет. Обещаю тебе.

– Прекрасно. – Роджер подается вперед. – Хотел, кстати, спросить тебя кое о чем.

Холли уже знает, что будет дальше.

– Холли, кто взял мой пончик?

Джонс задумчиво пробирается через стойла отдела обслуживания. Утро у него выдалось беспокойное. Во-первых, Ева не пришла на заседание «Альфы». Сначала он думал, что она опаздывает, потом Клаусман сказал, что она, кажется, подцепила инфекцию, Мона сочувственно поахала, а Блейк фыркнул, как будто это смешно. Джонс подумал, что лучше ей взять больничный, но целый день без Евы вдруг показался ему бесконечно унылым, и он счел, что это нехорошо. Не следует испытывать такие чувства к человеку, карьеру которою собираешься уничтожить. Ева похожа на азартную игру: знаешь, что она затягивает, что для тебя это плохо и последствия могут быть самые серьезные, если не бросить прямо сейчас, – знаешь и все равно не бросаешь. Может, ему пора позвонит» куда-нибудь. В общество Анонимных Еваголиков, скажем. Или побухтеть в баре с кем-нибудь вроде Блейка Седдона. Они будут чокаться кружками с пивом и любовно-горькими словами поминать Еву Джентис, суку, которая им всю жизнь поломала к такой-то матери.

Вовремя очнувшись от своих фантазий, он услышал, что ему поручают восстановить компьютерную сеть «Зефира».

– А надо ли? – сказал он. – Похоже, всем без нее только лучше. Они ходят туда-сюда, разговаривают… мне правда кажется, что компании это на пользу.

– Персоналу это, конечно, нравится, – презрительно бросил Блейк. – Меньше работы, больше разговоров. Но мы здесь не для того, Джонс, чтобы их развлекать.

– Я и не предлагаю, чтобы мы развлекали кого-то, – ответил Джонс ровным голосом человека, пересиливающего желание треснуть Блейка кофейной кружкой. – Просто интересуюсь, не лучше ли оставить все так, как есть. Не влияет ли это на производительность положительным образом? Есть такая теория о балансе работы и личной жизни. Безумная такая идея, что счастливые и мотивированные люди работают лучше.

Блейк состроил такую мину, точно Джонс брякнул несусветную глупость, а Клаусман сказал:

– Знаешь, Джонс, мы не такие уж фэны этого твоего баланса. Я не говорю, что это плохая концепция. Она просто великая – теоретически.

– Вроде коммунизма, – вставил Блейк, вызвав многочисленные смешки. «Нет, – решил Джонс, – не буду я с ним бухтеть в баре». – Это миф, вот в чем проблема. Мы все просчитали и не нашли подтверждения. То, что выигрывается от снижения прогулов и ошибок, перекрывается сокращением рабочего времени и посторонними занятиями. Проще говоря, у счастливых работников показатели не лучше, а хуже.

– В большинстве ситуаций, но не во всех, – заметила Мона. – Помните?

– Да-да, – закивал Клаусман. – Когда менять работника слишком дорого, можно потратить какие-то деньги, чтобы сделать его счастливым. Но это исключение, а не правило.

– То есть деньги стоит тратить только на тех, кто работает в администрации? – поинтересовался Джонс.

– Смотри-ка, с ходу врубился, – хмыкнул Блейк.

– Я хочу сказать, – пояснил Клаусман, – что в уравнении «работа – личная жизнь» мы делаем ударение на работу. Дошло?

– Да, – сказал Джонс.

– Ну и чудненько. Это один из тех случаев, когда я не хочу ждать, чтобы все наладилось само собой. У большинства администраторов даже компьютера нет – пройдут месяцы, пока они сообразят, что не все ладно. Компании нужна локальная сеть, Джонс, и ты ее обеспечишь.

«Как?» – хотел спросить он, но счел, что это не по-альфийски, и поэтому сказал: «Хорошо», что всех удовлетворило.

Третьим беспокойным моментом стало высказывание Блейка в конце совещания:

– И присмотри за отделом обслуживания. У нового менеджера, Роджера Джефферсона, полно новых свежих идей. – Джонс, укладывавший в это время свой кейс и думавший о локальной сети, не уловил, что предшествовало этим словам. Но по легкой снисходительной улыбочке Роджера ему стало ясно, что сегодняшний день, по неясным пока причинам, обещает быть паскудным до крайности.

Причины выясняются, когда он приходит в клетушку бывшего отдела продаж. Фредди и Элизабет, почти соприкасаясь коленями, оживленно беседуют.

– Нет-нет-нет, – трясет головой Фредди. – Иди сюда, Джонс, поддержи меня.

– Я хорошо тебя понимаю, Фредди, – говорит Элизабет, – но что мы можем? Выбора нет.

– Да что у вас тут такое?

Фредди сует Джонсу какую-то распечатку.

– Вот гляди. Программа Роджера, называется «хозрасчет». С этого момента мы будем платить за все. За столы, за компьютеры. Он нам счета выставляет! Делает нас персонально ответственными за отдельские расходы!

– Со стульями будет дефицит, – размышляет Элизабет. – Надо бы запастись и продавать другим чуть дороже.

– Когда появится какая-нибудь работа, устроим тендер. Кто выиграет, тот и получит эту работу. И все расходы будем оплачивать сами! Как субподрядчики!

– Да, плохо дело, – признает Джонс.

Фредди ожесточенно трет лоб.

– Я всегда хотел одного: никакой материальной ответственности. Делать, что тебе говорят, и не волноваться, что следующий день может стать последним. Я что, прошу слишком многого, да?

– Что происходит? – спрашивает Холли позади Джонса.

– Холли, хоть ты меня поддержи! Правда ведь, этот хозрасчет – бред собачий?

– Да нет… почему же…

– То есть как?

– Почему бы нам не отвечать за свои расходы? Взять Лианну. Она всегда страниц десять испортит, пока не сделает нормальную копию. А один парень из поставок весь день только анекдоты рассылал по компьютеру. Почему я должна субсидировать таких, как они?

– Ах, субсидировать? С каких это пор ты заговорила по-менеджерски?

Холли молча переступает с ноги на ногу.

– О нет, – стонет Фредди.

– Я теперь спортзалом руковожу. Не знаю еще, где буду сидеть, но… вот так.

– Катастрофа, – падает на стул Фредди.

– Спасибо за поздравление, – обижается Холли. – Напомни, чтобы я порадовалась, когда сам получишь новое назначение.

– Никто тут ничего не получит, – угрюмо роняет Элизабет. – Кроме тебя.

– Да, интересно, – вскидывается Фредди, – почему это Холли попала в такой фавор? Дайте подумать…

– И почему же? – теряется Холли.

– Не потому ли, что рассказала о некоем пончике, а?

Элизабет переводит взгляд на Холли. Та вспыхивает.

– О боже, – произносит Элизабет.

– Он все равно бы узнал, – заявляет Холли. – Ты извини, Элизабет, но он узнал бы. У него сдвиг на этом.

В этот момент слышится вой сирены. Лампочка в сетке вспыхивает, пульсируя оранжевым светом. Участок дорожных работ, да и только. Джонс подскакивает.

– Какого черта?

Среди оранжевых вспышек загорается экран телевизора.

– Заработало уже, – дрожащим голосом констатирует Фредди. – Заработало.

Служащие один за другим выбираются из клетушек и, косясь друг на друга, идут к секретарю.

– Вы только гляньте на них! – с отвращением кричит Фредди. – Драться готовы из-за пакета выплат. Вы как хотите, а я в этом деле не участник. Как же насчет сплоченности? Насчет работы в команде? – Он злобно смотрит на Холли.

– Слушай, – говорит она, – знаешь, что мне Роджер сказал? Что весь этот треп про команду – сплошная брехня. Повышают не команду, а человека. Если хочешь продвинуться, наплюй на всех и подумай о себе. Сотрудники – твои конкуренты. Это все так и есть, как он говорит: в команде нет «я», но и «ты» тоже нет! – Наступает молчание. Холли бурно дышит, щеки у нее горят. – Но мне жаль, Элизабет, правда жаль.

– Может, теперь, когда узнал, он забудет об этом, – отводит взгляд та.

– Определенно. Честно, я бы не удивилась. Нет, я просто уверена, что все будет в порядке. – Голос Холли звучит гак жалобно, что Джонс тоже отворачивается.

В вестибюле у Гретель болит голова от мигания коммутатора. Ей сегодня вообще не полагалось быть на работе. Она позвонила и сказала, что плохо себя чувствует, но женщина из отдела кадров только ойкнула.

– Дорогая моя…

– Что? – сказала Гретель, но в трубке уже читали сводку дорожного движения. Гретель слушала, сидя на краю кровати в пижаме, с закрытыми глазами, на бедре – рука бой-френда.

– Я тебя соединю с другим номером, Гретель, – вернувшись, сказала женщина.

– Но… – Снова радио.

– Гретель? – послышался мужской голос, громкий и веселый до боли. – Это Джим Дэвидсон. Приболела немножко, да?

Джим – менеджер по персоналу.

– Да, Джим. Отвратительно себя чувствую.

– Мне жаль это слышать, – сказал он все тем же легким, шутливым тоном. – Очень уж некстати, понимаешь, это случилось.

Гретель стиснула трубку.

– Уверена, Ева не будет против подменить меня на денек. – Очень даже будет против, однако это ее не убьет. После ужасов понедельника, когда Гретель держали в осаде, а ее и близко не было видно, Ева это заслужила сполна.

– Да, конечно, но дело в том, что она тоже болеет. Звонила десять минут назад.

Теперь Гретель нажимает кнопки на коммутаторе вся мокрая, с дикой головной болью. Ей неясно, почему отдел кадров не может найти ей замену и почему это должно быть ее проблемой. Джим, правда, долго объяснял своим омерзительно жизнерадостным голосом про сложный постреорганизационный период и про то, что без Гретель никак нельзя обойтись: все, кто мог бы взять на себя ее функции, уволены. Послушав его пару минут, Гретель согласилась выйти на работу, лишь бы он только заткнулся.

Зря согласилась. На коммутаторе все эти последние дни сам черт ногу сломит. Половина компании только что сменила работу, новых номеров не знает никто. Отдел кадров обещал выпустить справочник, но не раньше чем через две-три недели – то есть, по мнению Гретель, выйдет он самое малое через полтора месяца, с ошибками и в недостаточном количестве экземпляров. Отдел информационных технологий, который мог бы заняться телефонами, давно упразднен, поэтому ни один абонент больше не соответствует своему номеру. Чтобы связаться с кем-то вне своего отдела, нужно набрать дополнительный код, и Гретель никого ни с кем не может соединить, не узнав, откуда звонят. Служащие этого не понимают, в итоге за утро у нее состоялось примерно двести телефонных разговоров наподобие следующего:

– Доброе утро, секретариат.

– Не подскажете телефон Кевина Доусона? Он раньше работал в корпоративном маркетинге, не знаю, как это теперь называется.

– Пожалуйста, назовите вашу фамилию и отдел.

– Так это… Кевин Доусон, корпоративный маркетинг.

– Нет, не фамилию абонента. Вашу фамилию.

– А-а. Джофф Сильвио.

– А отдел?

– Теперь вроде бы финансовый.

– Минутку, Джофф.

Все это время коммутатор мигает множеством желтых огней, информируя Гретель, что ее ждет двенадцать аналогичных бесед. В одиннадцать ей так срочно требуется посетить туалет, что она буквально бежит через вестибюль, а когда возвращается, у контроля прохаживается хмурый администратор, глядя на мигающие огни.

В двенадцать тридцать она понимает, что обедать опять не пойдет: звонков не становится меньше даже в перерыв. Оа входит в тупое состояние автомата, когда язык и пальцы срабатывают первыми, а мозг несколько позже. Снова и снова она нажимает СОЕДИНИТЬ, чтобы тут же перейти к следующему звонку.

– Добрый день, секретариат.

– Это я.

– Алло, – рявкает она. – Мне нужно знать, кто вы и откуда звоните, чтобы соединить вас.

Пауза.

– Гретель, это Сэм.

Ее бойфренд. Она закрывает лицо руками и плачет навзрыд.

Так ли уж плох Роджер? Трудно сказать. Сейчас он занимает центральное место в сознании Элизабет. Конечно, он мелочный. Интриган. Высокомерный и небезопасный – жуткая комбинация. Он никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме физического влечения, да и то было недолгим и совершенно безличным. Порой ей очень хочется выдрать клок из его пышной каштановой шевелюры и запихать ему в рот.

Она слышала о вкусовых капризах беременных женщин, отвратительных сочетаниях вроде мороженого с огурцом. А вот ее тянет к Роджеру. При одной мысли о том, как он ее обнимает, у нее вырывается стон. Она влюблялась столько раз, что уже и не помнит, но никогда не испытывала такого желания. Если он попросит, она готова раздеться и заняться с ним любовью прямо на оранжево-черном ковре.

Сжав руки в кулаки, она пытается уговорить свое тело. У нее есть много логических причин не желать Роджера, и она останавливается на каждой. Ни одна не удерживается надолго – все смывает мощный алый гормональный прилив. Рациональная часть Элизабет, та, что продавала пакеты тренингов, беспомощно барахтается в море эмоций. «Что ты понимаешь? – рокочет океан. – Твоя работа? Твои ценности? Спасибо за информацию, но теперь говорить буду я».

С природой не поспоришь – но Роджер? Почему Роджер?! Неужели ее организм видит в нем скрытые глубины? Она ничего такого не видит и продолжает бороться с собой.

Восстановить локальную сеть оказывается легче, чем полагал Джонс. Он начинает с раздумий о том, какой отдел мог бы заняться информационными технологиями, и логическим путем приходит к решению: его собственный. Он стучится к Роджеру, излагает идею. Роджер, выслушав его, разворачивается на стуле к окну. Босс то ли думает, то ли просто позирует, но Джонс не прочь подождать. Минуту спустя Роджер поворачивается обратно.

– Это потребует от нашего отдела значительных капиталовложений.

– Наверное, да.

– Ты знаешь, что я пытаюсь повысить ответственность физических лиц за расходы отдела. Твое предложение этому противоречит. – Роджер складывает вместе кончики пальцев. – Мне придется выделить тебе ссуду.

– Как же я отдавать буду? – моргает Джонс. – По-твоему, я должен лично выставлять другим отделам счета за пользование сетью?

– Не будем увлекаться, – улыбается Роджер. – Расходы я распределяю на всех, прибыль – нет.

– Тогда как же…

– Я буду выплачивать тебе определенные отчисления со счетов.

– Значит, все расходы на мне, а с прибыли я получаю только проценты?

– Можем оговорить точную цифру. Но если тебя это не устраивает, у меня полно штатных единиц, которые убить могут за такую работу.

– Эй, – ощетинивается Джонс, – это я придумал наладить сеть.

– Поэтому я и даю тебе шанс.

Джонс открывает рот, но вовремя соображает, что сеть нужна «Альфе» больше, чем ему – проценты от Роджера.

– Ладно, согласен.

– Тебе нужна помощь. Тут работы невпроворот. Возьми в субподрядчики других наших работников.

– Конечно. – Джонс не собирается сам возиться с проводами и компьютерами.

– Друзьям просто так ничего не давай. Пусть сначала попросят. Это я так, в порядке совета.

– Спасибо, Роджер.

Дав Фредди задание найти в отделе кого-нибудь, кто понимает в компьютерах, Джонс садится обзванивать фирмы по их обслуживанию. Если ему навязывают то, что он не просил, или употребляют слово «решение» больше трех раз, он эту фирму вычеркивает. Через час он находит парня по имени Алекс Домини, чья фирма, похоже, состоит из него одного, и договаривается с ним на завтра.

В голосовой почте обнаруживается сообщение от Сидни.

– Джонс? Да-да, минутку… оставайтесь там, хорошо? Джонс, спустись вниз, тут для тебя пакет.

Неужто Сидни сидит на телефоне внизу? Быть не может. Однако, съехав на лифте в вестибюль, он убеждается, что это действительно так. Еле видная за большим оранжевым столом, в наушниках, она отбивается от полудюжины человек и верещит что-то в микрофон. Джонс останавливается поглазеть на такое зрелище.

– Гретель ушла, – говорит кто-то, и Джонс видит Клаусмана со шваброй. Надо признать, что в своей униформе уборщика генеральный директор практически незаметен. Психология: отмечаешь боковым зрением серый комбинезон и больше к нему не приглядываешься. – Просто взяла и ушла. Пришлось кадрам посадить кого-то на ее место.

– Что, совсем ушла?

– Она не сказала. Но на меня, Джонс, такие штучки не действуют. Мы хотим, чтобы все у нас здесь шло как часы, и нерадивые работники нам не нужны. Такие способны подорвать всю систему.

Джонс смотрит на Сидни. Похоже, его очередь настанет еще не скоро.

– А когда система работает хорошо, происходит то, что мы видим сейчас.

– Гм-м. Пожалуй, – задумывается Клаусман. – Это стоит проверить. Недостает еще выяснить после стольких лет, что гиперэффективность системы отрицательно влияет на производительность.

– Да уж.

Клаусман наблюдает, как Сидни сражается с коммутатором.

– Больно видеть, когда система дает сбой. По-настоящему больно. Знаешь, какова цель любой компании, Джонс? Уподобиться здоровому человеческому организму. Потреблять питательные вещества и освобождаться от шлаков. Наши питательные вещества – это источники прибыли, а шлаки – источники затрат.

– Значит, «Зефир» потребляет деньги, а высирает расходы?

– Ты еще молод, Джонс, и, наверное, не помнишь, – смеется Клаусман, – но когда-то бензин мне в бак заливал специальный работник. Покупки к моей машине нес мальчик. Мы и в очередях почти не стояли, разве только в государственных учреждениях. Но рабочая сила – источник затрат, и компании стали от нее избавляться. Высрали ее, как ты выражаешься. И расходы легли на тех, на кого и следует: на клиентов.

– И на оставшуюся рабочую силу.

– Совершенно верно. Отсюда лозунг: «Делать больше с помощью меньшего». Хотел бы я, Джонс, чтобы у меня было больше таких, как ты. Или меньше не таких. Тебе ведь понятно, что ты – исключение. Выпускники колледжей в большинстве своем идиоты. Полные энтузиазма, согласен, но идиотизма это не компенсирует. Даже усугубляет проблему. – Задумчиво почесав нос, Клаусман продолжает: – Я подумываю отказаться от их набора. Говорят, что они поставляют свежие идеи, но идеи-то у них большей частью дурацкие. Я думаю, человеческий мозг приспосабливается для работы в компании не раньше, чем годам к сорока. Мужской, женский, все равно. Шовинистом в наши дни быть нельзя. Проблема, конечно, в том, что, когда идеи правда хорошие, ребятам все равно не дают их внедрять. Я вот что хочу сказать: у тебя, Джонс, здесь есть будущее. Когда-нибудь всем сможешь заправлять ты. Не скоро еще, – подмигивает старик, – но когда-нибудь.

– Джонс! Джонс! – зовет Сидни.

Клаусман уже трет шваброй пол.

– Да? – откликается Джонс.

– Мне пришлось расписаться. – Сидни толкает к нему по стойке курьерский пакет, злая то ли на посылку, то ли на свои новые обязанности, то ли на весь мир.

– Извини. Спасибо. – В пакете обнаруживается коробочка с надписью «Нокиа-6225» и сим-карта в пластиковой обертке. Записки нет.

– Ух ты, новый мобильник, – говорит кто-то рядом. – Откуда? – Джонс затрудняется ответить на этот вопрос, и мужчина обращается к Сидни: – А для меня ничего такого?

– Что? – взвизгивает она. Джонс, пользуясь случаем, садится с телефоном в кресло для посетителей. Распаковав аппарат и вставив сим-карту, он получает в награду картинку, веселый мотивчик и надпись НОВЫЕ CMC 1.

Нажав еще пару кнопок, он читает: БОЛЕЮ + СКУЧАЮ. ЗВЯКНИ.

Когда Джонс идет к лифту, Клаусман везет швабру туда же. Старик наверняка станет допытываться про телефон, о котором, почему-то уверен Джонс, ему знать не надо. Мозг изрыгает ряд самых невероятных советов, в том числе «не говори ему, что посылка от Евы». Но когда из пришедшего лифта вываливается группа смеющихся деловых костюмов, Клаусман продолжает драить полы. Двери благополучно закрываются, и Джонс переводит дух. Ничего себе реакция, посмеивается он. Либо я становлюсь параноиком, либо умнею на глазах.

– Алло?

– Это я.

– Ой, секунду… чихх. Извини. Рада тебя слышать.

– Голос у тебя такой, точно ты умерла.

– Нет еще, но сильно сопливая.

– Хочешь, зайду? – Джонсу не верится, что он это правда сказал.

– Что-что? – Шорох. – Господи. Последний платочек. – Хочу тебя навестить. И платки принесу.

– Ой, Джонс, ты ужасно милый, но… я выгляжу не очень-то…

– Ничего, выдержу.

– Глаза опухли, морда блестит, нос красный… не говоря уже о соплях…

– Значит, без платков совсем никуда.

– Ты серьезно хочешь приехать?

– Ну да.

– Даже когда я страшней войны?

– Правильно.

Ее смех переходит в кашель.

– Джонс, ты – это что-то.

– Давай говори адрес.

– Ну, раз ты знаешь, на что идешь…

Он не особенно удивляется, обнаружив, что Ева живет в большом новом доме с видом на залив, при этом на верхнем этаже и с собственным лифтом. Легкий бриз шевелит рубашку. Джонс звонит в квартиру по домофону и получает время поразмыслить над тем, что он делает.

Нужно выработать какие-то основные правила. Да, он пришел к Еве домой. Да, она ему нравится. Ничего страшного, если вести себя разумно. Никакого флирта. Никаких прикосновений. Не говорить о прошлом, особенно о романтической стороне. Только о деле, то есть об «Альфе». С целью выведать, как можно ей навредить.

– Да? – хрипит домофон.

– Это я.

Дверь отпирается. Джонс входит и едет в лифте на этаж с литерой «П» – пентхаус, как он догадывается. Высаживается он в коридоре шириной шесть футов с единственной дверью в конце. Когда он подходит, дверь отпирается. Он нажимает на ручку и входит в квартиру Евы.

Он ожидал увидеть большую, полную света комнату, заставленную ультрамодерновой мебелью в гармонирующих тонах. Наполовину он прав: комната огромна. И солнце, стоящее над заливом, тоже светит в занимающие всю стену окна. Но мебели здесь почти никакой. Только одинокий стол посреди ковра да несколько стульев. Телевизор с гигантским экраном стоит прямо на полу. Напротив него не диван, а губчатый мат.

Действуя наугад, он поднимается по винтовой лесенке мимо громадного стилизованного городского пейзажа – включающего в себя, насколько Джонс разбирается в географии, и этот дом. Наверху его взгляд притягивает что-то цветное; он поворачивается и видит большой стенной шкаф с одеждой и обувью.

Гардероб, размером как раз с его спальню, битком набит юбками, брюками, жакетами, платьями. От половины еще не оторваны ярлыки с именами вроде Баленсиага, Хлоэ, Прада и Родригес – Джонсу они мало говорят, кроме того, что эти шмотки дорого стоят. У дальней стенки – штабель обувных коробок, и на каждой полароидное фото пары, лежащей внутри. Джонс потрясен. Здесь столько всего, что Ева могла бы одеваться по-разному каждый день в течение двух лет.

– Джонс!

Идя на голос, он обнаруживает дверь в спальню. Ева, бледная, в тонкой ночной рубашке, сидит на кровати кинг-сайз. Шторы задернуты, на тумбочках – здесь с мебелью полный порядок – горят лампы. У дальней стены зеркало в полный рост, два комода, шкафы. В углу ковра горка использованных бумажных платков – видно, Ева вылезла из постели и смела их в кучу.

– Что, очень жутко? – хрипит она.

– На работе я вижу и не такое. – Он достает коробочки, восемь штук. Ева сказала ему, какую марку надо купить, а платки этой марки, как выяснилось, продаются в изящных коробочках. Ему немного легче: Ева в самом деле больна, значит, придерживаться основных правил будет несложно. А еще он слегка разочарован – по той же причине.

– Какой ты лапочка, что пришел! – Улыбка у нее непривычно открытая, почти глуповатая.

– Температура высокая?

– Да я тут наглоталась таблеток. Дожидаясь тебя.

– И много выпила?

– Хотела похорошеть к твоему приходу. – Снова блаженная улыбка, зрачки сильно расширены – сначала он думал, что это из-за слабого освещения. Ева ложится, закидывает руки за голову. Джонсу эта поза кажется вызывающей. – Ну давай, посиди со мной.

– Да я лучше тут.

– Не будешь же ты все время на ногах.

– Сколько стоит этот твой гардеробчик?

– Не знаю, никогда не подсчитывала.

– Я бы сказал… – Он складывает в уме, но цифра получается просто нелепая. – Когда ж ты собираешься все это надеть?

– Надеть – не вопрос. Главное – приобретать и иметь. Ну иди, сядь сюда.

Он остается стоять.

– Тебе не кажется, что пора посоветоваться со специалистом на этот счет?

– Я хожу к доктору. Но он не разрешает рассказывать тебе, о чем мы с ним разговариваем.

– Именно мне?

– Ага.

– Почему?

– Не могу сказать.

Джонс раздраженно вздыхает.

– Он сказал, что ты не поймешь.

– Не понимаю, для начала, зачем ты обсуждаешь меня со своим терапевтом.

– Это потому, что ты много для меня значишь. – Ева сморкается. – Спасибо тебе большущее за платки.

– Слушай, если не хочешь рассказывать, то…

– Он говорит, ты для меня материнский образ.

Джонс садится к ней на кровать.

– Я знаю, «материнский» странно звучит, но это не связано с полом. Это роль. – Она делает паузу на случай, если Джонс захочет что-то сказать. – Папаша у меня лох, совсем не такой, как ты, зато мама правильная.

– Я, по-твоему, правильный?

– Доктор Фрэнке говорит, ты обеспечиваешь моральное руководство, которого мне недоставало после ухода из дому.

– Мне как-то не по себе.

– Да это же комплимент! Показывает, что я смотрю на тебя снизу вверх.

– Я думал, тебе не очень-то нравилась твоя мама.

– Верно, не нравилась.

– Совсем ты меня запутала.

– Тебе бы сходить к доктору Фрэнксу. Он очень хороший врач.

Джонс встает.

– Ты прислала мне телефон, потому что болеешь и хочешь, чтобы мамочка за тобой поухаживала?

Ева смеется, чихает, снова смеется.

– Ой, умру! Надо будет рассказать доктору Фрэнксу. Да сядь ты! – Она ждет, и он подчиняется. – Поцелуй меня.

– Что?!

– Вирусов боишься? Ладно, не дрейфь.

– Не буду я тебя целовать.

– Почему это?

– Потому что… это плохая идея.

– Я хочу доказать, что не думаю о тебе как о мамочке.

– Допустим. Все равно нет.

– Все потому, что я больная и страшная. – Это не вопрос, а утверждение. Лицо Евы жалобно морщится.

– Ты очень красивая. Даже с прилипшей к носу бумажкой.

Она проводит пальцем под носом.

– Да ну тебя.

– Ты не страшная, – твердо говорит Джонс. – Поверь мне.

– Как я могу тебе верить? Ты занял в «Альфе» мое место – раньше я там была за чудо-ребенка. И даже целоваться со мной не хочешь. Откуда я знаю, вдруг ты хочешь мне навредить.

– Ничего подобного, – с полной искренностью выпаливает Джонс. Непонятно, правда, как это совмещается с его намерением взорвать «Альфу» изнутри.

– Докажи.

– Нет.

Она шмыгает носом.

– Заболеваемость, – он пытается направить разговор в более спокойное русло, – основная причина снижения производительности. Уж ты-то как агент «Альфы» должна это знать.

– Знаешь, у павлинов красивые хвосты отращивают только самцы. Ген, отвечающий за это, одновременно снижает иммунитет. Вот почему самки находят их такими сексуальными: хвосты не только красивые, но еще и доказывают, что самец способен справиться с инфекцией даже при сниженном иммунитете.

– Почему все в «Зефире» так любят аналогии из мира животных?

– Потому что это зверинец. Большой корпоративный зверинец.

– Ну, у меня перья из задницы не растут. И я не собираюсь тебя целовать, чтобы доказать на практике одну из твоих теорий.

– Я девушка практичная, – кивает она. – Даже очень.

– Я заметил.

– Но это не значит, что я не способна на чувства. Есть еще одна причина, совсем непрактичная.

– Правда?

– Да. Хочешь послушать?

– Не уверен.

– Да или нет?

Джонс колеблется. Ясно, что правильным ответом было бы «нет». Можно также просто встать и уйти. Но он отвечает «да».

– Хорошо. – Она опускает глаза и смеется. – Ну вот, теперь я смущаюсь.

– Ладно, забудем. – Он уже сожалеет о своем решении. Она накрывает его руку своей.

– Хочу быть с тобой честной, но… для меня это ново. – Она усаживается, взбивает подушки. Взгляд Джонса беспомощно скользит к ее грудям под рубашкой. Он с усилием отводит глаза, успев осознать, что влип не на шутку.

– Ты спала с Блейком, – говорит он.

– Что? – застывает она.

Это можно расценить как крупный успех, охлаждающий наиболее опасные чувства. Но неужели он, Джонс, только что процитировал «Дни нашей жизни»? Такова гнусная натура Блейка: он низводит тебя до своего уровня.

– Ты думаешь, я спала с Блейком?

– А что, скажешь нет?

– О господи. Если бы.

– Ну, я пойду.

– Стой! Я хочу сказать, что когда-то западала по нему, но из этого ничего не вышло. Теперь мне ничего такого не хочется. Теперь мы с ним соперники, два главных кандидата на место Клаусмана. Нельзя встречаться с человеком, который во всем тебе равен. Надо, чтобы твой уровень был либо выше, либо ниже.

– Уверен, что и на одном уровне можно как-то исхитриться.

– Тогда одному, чтобы подняться наверх, придется лезть через другого. Нет уж, гораздо лучше с самого начала установить, кто здесь босс.

Что ж, логично, думает Джонс. Может быть, он теряет связь с реальностью? Скорее всего да, учитывая, что его соблазняет женщина с ОРЗ, в постели, заваленной использованными носовыми платками.

– Раньше в «Зефире» всех заставляли подписывать бумагу под названием «любовный контракт». Это страховало компанию от последствий перепихона с боссом или, наоборот, с секретаршей. Вернее, от последствий того, что боссы перестали трахать своих секретарш. Но этого оказалось недостаточно. Поступила жалоба от служащей, которой никто не домогался. Она заявила, что сотрудники ее дискриминируют – между собой встречаются, а с ней нет. Может, это и пpaвда была, но ей-то компания не запрещала встречаться с сотрудниками. Если спросишь меня, главной причиной было состояние ее кожи. Тем не менее теперь всем работникам «Зефира» запретили встречаться со своими коллегами. «Альфы» это, само собой, не касается.

– По-моему, это незаконно – предписывать служащим, с кем заводить отношения, а с кем – нет.

– Правильно, но «Зефир» запрещает не отношения, а сексуальные домогательства. Что такое домогательство? Это немотивированное предложение. Ты не можешь пригласить женщину на свидание, пока она тебя не попросит. А она не попросит, потому что это считается домогательством. Знаешь, это не «Альфа» придумала, – улыбается Ева. – «Зефир» сам допер. Альфийская магия в действии.

Джонс молчит. Это помогает ему вспомнить, почему он хочет разделаться с «Альфой». Это объясняет также, почему у стольких служащих «Зефира» обгрызены ногти.

– А что еще Блейк про меня говорил? – интересуется Ева.

– Не очень лестные вещи.

– Ну, это и так понятно. В общем, забудь. Ну его совсем, Блейка. Не хочу говорить о нем, хочу говорить о тебе.

– Все в порядке, ты не…

Ева перегибается вперед, берет его за руки. Начатое предложение заканчивается чем-то вроде «уп».

– Джонс. – При свете ламп глаза Евы кажутся ужасно большими, темными и загадочными. – Я сразу поняла, какой ты талантливый. Ты так быстро докопался до «Альфы», это впечатляет. Потом мы поехали кататься в моей машине, и я подумала, что ты идиот. Ведь этикой все только прикрываются. На самом деле они беспокоятся, что о них подумают и законно ли это. Или просто боятся принять решение. Но ты не такой, и я наконец-то додумалась, в чем тут дело. Ты хороший. – Брови Джонса непроизвольно прыгают вверх. – Ты, наверное, даже не знаешь, как это редко встречается. А я знаю. Все мои знакомые мужчины либо умные эгоисты, либо великодушные дураки. Я уважаю таких, как Блейк и Клаусман, но они мне не нравятся. Ты другой. Это глупо, но богом клянусь, я не знала даже, что в жизни бывают такие, как ты. – В ее глазах, к тревоге Джонса, появляется влажный блеск. – Из-за тебя я чувствую, что во мне чего-то недостает. – Она вытаскивает из коробки очередной платок, вытирает нос. – Я не говорю, что хочу быть точно такой же. Вряд ли это возможно. Но я точно не хочу, чтобы ты стал таким, как они. Ты достоин восхищения, Джонс, я это сердцем чувствую. Ты хороший. Я думаю, мы могли бы поучиться кое-чему другудруга. Думаю, мы друг другу нужны. Думаю… Нет, знаю. Знаю, что ты мне нужен по-настоящему.

– Ох. – В голове у Джонса завывает сирена, ладони вспотели, в груди тесно. Диаметрально противоположные идеи насчет того, что ему делать дальше, возникают одна за другой.

– Если будешь смеяться – убью.

– Я не собираюсь смеяться.

– Никогда этого раньше не делала.

– Чего не делала?

– Не говорила таких вещей.

– А-а, – с облегчением говорит Джонс.

– Подумаешь еще, что я девственница.

– Нет-нет. Извини.

– С невинностью я рассталась в тринадцать. Не совсем добровольно, и до двадцати у меня больше никого не было. Так что расцвела я, можно сказать, поздновато. – Она улыбается, глядя на него. – Ой, Джонс, ты такой лапочка, когда тебя что-то шокирует.

– О господи, – только и может выговорить он.

– Поцелуй меня. Пожалуйста!

Он целует.

Ее сухие губы потрескались, но при соприкосновении с ними в голове у него что-то вспыхивает. Может быть, это горят синим пламенем его основные правила. Джонс воображал себе этот момент много раз, иногда просто так, иногда с полной отдачей, и ни в одном из сценариев у Евы не было насморка. Полагалось бы сказать, что шило реальности в который раз проткнуло мыльный пузырь фантазии, но это совсем не так. В его жизни не было ничего приятнее этого поцелуя.

Ева запускает руки ему под рубашку и пытается расстегнуть ее изнутри, но рубашка новая, петли тугие. Ее губы разъезжаются под его губами. Оба смеются. Свою ночную сорочку Ева не снимает, и Джонс соображает, что эту инициативу должен взять на себя. Непростая задача оборачивается путешествием в мир удивительных открытий. Он покрывает Еву поцелуями от пупка до плеча. На верхней площадке она охватывает его лицо ладонями и выдыхает:

– Люблю тебя!

– И я тебя, – говорит он. Что самое ужасное, это правда.

Почти уже добравшись до кровати, он во тьме натыкается на зеркало. Одна створка откидывается к стене, другая бьет его по ноге.

– Ууууй!

– Джооооонс?

– Извини.

– Ты что там делаешь?

– В туалет ходил. – Он залезает под одеяло.

– Ммм. – Она кладет руку ему на грудь, утыкается головой в плечо. – Я уж думала, ты смыться хочешь.

– Нет.

– Ммм. – Она сжимает его руку выше локтя, потом отпускает.

Джонс, у которого год никого не было, блаженствует. Сейчас для него нет ни «Зефира», ни проекта «Альфа». Нет корпоративного бездушия и борьбы за повышение производительности. Только он и Ева. В смутных очертаниях ее лица ни следа жестокости, в облаке волос ни намека на эгоизм. Мир прекрасен.

См. «Система Омега», гл. 12. «Совещания: хорошие, плохие и бесполезные». Несколько страниц в ней посвящено преимуществам утренних совещаний. Чем раньше, тем лучше, утверждает пособие: утром человеческий мозг работает наиболее продуктивно. Особенно полезно в это время заняться проблемами из разряда неразрешимых: просто удивительно, говорится в «Омеге», как раскалываются такие орешки на утренних совещаниях. Джонс, при первом чтении отнесшийся к этому пассажу скептически, убеждается, что «Омега» права. Именно сейчас, в пять тридцать утра, он придумал, как свалить «Альфу».

– Что это с тобой? – подозрительно спрашивает Пенни, садясь за столик в кафе.

– Да ничего.

– Ты улыбаешься.

– Правда?

– Прикончил уже свою «Альфу»?

– Нет. Есть вообще-то одна идейка, но я пока ею не занимался.

– Пошел, выходит, другим путем?

– Каким другим? – Теперь он и сам чувствует, что улыбается.

– Фу, смотреть противно. Ты разочаровал меня, Стивен.

– Ну и пусть. – Джонс смеется.

Во вторник, в десять утра, отдел обслуживания персонала наполняется ароматом теплого, сладкого теста. Люди встают с мест, оглядываются. В дверь въезжает тележка с горой – все протирают глаза – с горой дымящихся пончиков!

Служащие выбегают из клетушек. Кажется, что сейчас произойдет свалка и горячий джем заляпает перегородки, но Роджер, его секретарь и еще два человека, выигравших тендер, стоят твердо.

– Ждите в своих отсеках, – распоряжается секретарь. – Пончики к вам сами придут.

Все послушно усаживаются. Желудки урчат, уши ловят скрип колесиков.

Фредди, Джонс, Холли и Элизабет молчат. Они знают, что будет дальше. Под общее чавканье и хлюпанье тележка въезжает к ним. У Роджера в руке пончик, губы в сахарной пудре. Остальные трое приканчивают свою порцию. На тележке три пончика.

– Последний отсек, – объявляет Роджер. – Фредди, Джонс, берите.

Оба осторожно берут по пончику, но не решаются надкусить.

– Холли.

– Спасибо, я не хочу.

– Хочешь, хочешь. Бери.

– Нет, правда. Их, наверное, слишком мало…

– Возьми пончик.

Холли нехотя берет и опускает голову, занавесив лицо светлыми волосами.

– А ведь ты права, – говорит Роджер. – Одного не хватает.

– Ничего. Я не возражаю, – пожимает плечами Элизабет.

– Я мог бы поклясться, что количество правильное. По одному на каждого служащего.

Элизабет в тонком сером пальто, которого теперь никогда не снимает, резко встает. Глядя в потолок, она часто дышит.

– Могу предположить только одно: кто-то взял два пончика. Но кто на такое способен? – растерянно качает головой Роджер. – Взять лишний пончик, зная, что крадешь его у коллеги? – Его взгляд устремлен на секретаря.

– Ума не приложу, Роджер.

– Джонс, Фредди, Холли, есть идеи? Нет? А у тебя, Элизабет?

Она заливается гневным румянцем.

– Это я взяла твой пончик. Ты это хочешь услышать? Да. Его взяла я. Была голодная, вот и съела его. Госпожи, до чего же ты мелочный!

– Значит, мой пончик взяла ты, – скрещивает руки Роджер.

– Да!

– Вендела уволили из-за этого пончика. Ты себе отдаешь отчет?

Элизабет закрывает лицо руками.

– О господи.

– Я ценю, Элизабет, что ты наконец-то созналась, но ты должна понимать всю серьезность ситуации. Дело не только в пончике. Дело в уважении к товарищам по команде. Что, по-твоему, должен думать человек, у которого ты крадешь пончик? Что это говорит о твоем к нему уважении?

– Я не могу сопротивляться тебе.

– Налицо печальное состояние… Что?

– Я все время о тебе думаю. Ничего не могу поделать. Это меня просто с ума сводит. Я… я хочу тебя!

Элизабет зажимает себе рот. У Фредди отваливается челюсть. Глаза Джонса ширятся, занимая все лицо.

– Понятно, – шипит Роджер. – Юмор.

– Я умираю по тебе, – шепчет Элизабет.

Губы Роджера сжимаются в едва заметную линию, желваки на челюсти работают. Джонс, Фредди и Холли как один отъезжают на стульях с линии огня. Затем Роджер поворачивается на каблуках и уходит. Трое его изумленных приспешников торопливо разворачивают тележку и бегут за ним. Команда отдела продаж слушает, как удаляется скрип колес.

– Бог ты мой, – говорит Фредди.

– Хороший пендель, Элизабет. Прямо в задницу, – говорит Холли.

– Мне надо сесть. – С лица Элизабет сбегают все краски. Холли вскакивает. Элизабет, держась за ее руку, нашаривает пластмассовый подлокотник, переводит взгляд с одного пораженного лица на другое. – Знаете… это не было шуткой.

– Господи, ну конечно, – говорит Холли. – Вот почему вышло так смешно.

– Да. – Элизабет пробирает дрожь. – Именно.

Роджер захлопывает за собой дверь так, что сотрясаются жалюзи. Идет к столу, хватает телефонную трубку. Он успевает набрать первые три цифры отдела кадров – и останавливается. Если позвонить, Элизабет выгонят вон через десять минут, и она окажется вне его власти, а история его унижения будет жить в корпоративной памяти вечно. И поставит крест на его карьере.

С глухим рычанием он грохает трубку обратно, бросается в кожаное кресло, подпирает руками голову.

На столе перед ним лежит большой желтый конверт внутренней почты, доставленный, вероятно, пока его не было. Один конец как-то странно оттопыривается. Роджер вскрывает конверт и вытряхивает на стол пластиковую чашечку с желтой крышкой. На ярлычке с надписью ФАМИЛИЯ, РЕГИСТР, № – и оставлено место, чтобы вписать то и другое.

В конверте обнаруживается меморандум – циркуляр сидела кадров менеджерам всех прочих отделов. В интересах повышения производительности, говорится там, «Зефир холдингс» вводит практику тестов на наркотики. Каждую неделю один служащий из отдела, выборочно, должен будет сдать анализ мочи. В случае положительного результата или отказа сделать анализ данный служащий будет уволен. Это предусмотрено пунктом 38.2 стандартного трудового контракта – Роджер помнит, что обратил внимание на этот пункт, когда устраивался в «Зефир». Кадровик тогда сказал, чтобы он не беспокоился, что это чистая формальность и на самом деле «Зефир» тестов на наркотики не проводит.

К меморандуму приложен список всех служащих, выборочно назначенных для первого тура. Менеджерам советуют по возможности не предавать дело огласке. Отобранные не должны почувствовать, что их как-то выделяют.

Роджер, обладающий поистине энциклопедическими сведениями о штате «Зефира», отмечает, что все выбранные наугад служащие – женщины от двадцати до сорока лет. В его отделе жребий пал на Элизабет.

На днях, когда Ева в подземном гараже играла галстуком Джонса и хихикала над его остротами про рубашки Тома Мандрейка, мимо прополз «порше» Блейка. Из-за тонированных стекол Джонс не понял, заметил ли Блейк их с Евой, но с того дня тот стал еще ехиднее. Джонс очень старался не выдавать себя, но сейчас одиннадцать, Холли и Фредди вышли куда-то, и ему трудно думать о чем-нибудь, кроме Евы. К черту все! Надо ее повидать.

Пружинисто поднявшись, он идет к лифтам. Он знает, где она: вчера отдел кадров объявил, что на контроле вполне достаточно одного секретаря и нет необходимости обеспечивать помощью Еву, пока Гретель Монаднок отсутствует. Нa утреннем собрании «Альфы» все очень веселились по ному поводу (кроме самой Евы и руководимого дипломатией Джонса). Кульминацией послужило предложенное Блейком пари, что она и до конца недели там не протянет. Хочешь сказать, я не умею обращаться с телефоном?» – огрызнулась Ева, а Блейк ответил, что именно это и хотел сказать. «Увидишь», – бросила она, но Джонс подумал, что Блейк знает, о чем говорит. Ева определенно будет нуждаться к моральной поддержке.

Выйдя из лифта в вестибюле, он бодрым шагом направляется к столу. Ева, хмурая от напряжения, даже не глядит в его сторону.

– Господи боже, – говорит она в микрофон, – как вы за помнить не можете? Называйте фамилию, иначе я не смогу вас соединить! – Увидев Джонса, она срывает наушники. – Черт знает что. Звонят и звонят!

Он бормочет нечто сочувственное.

– Если Гретель завтра не выйдет, я сделаю так, что она вообще сюда не вернется, богом клянусь! Сколько ее уже нет, две недели? Безобразие. Ну что, пошли обедать?

– А разве тебе можно отлучаться? – моргает Джонс.

– Да плевать. Не могу больше. – Она встает. – «Зефир» не рухнет, если эти чертовы звонки на пару часов останутся без ответа.

– От других-то ты требуешь, чтобы они исполняли свои обязанности, – замечает Джонс. За стеклом на улице стоит Фредди с сигаретой в руке. Он смотрит на Джонса, и лицо у пего какое-то не такое.

– Ничего. – Ева берет свою сумочку. – Мы ведь с тобой не другие, правильно?

– Ева, ты не знаешь, что с Фредди? А? Ева!

– Я сказала ему.

Джонс так ошарашен, что не сразу находит слова. У него и голове не укладывается, что она это сделала.

– Про нас?!

– Слушай, он пришел сюда и начал приставать. У меня времени не было с ним возиться, вот и сказала. – Она выходит из-за стола. – Все равно он узнал бы, Джонс. Жестоко было держать его в неведении.

– Раньше-то ты держала! Полгода водила его на веревочке!

– Раньше у него был шанс. – Она с улыбкой склоняет голову набок, что обычно так нравится Джонсу. – Но теперь… – Она тянется к его галстуку.

Джонс отталкивает ее руку. Лицо Евы, словно от щелчка невидимого выключателя, каменеет. Проходит секунда, другая. Они смотрят друг на друга и чувствуют, как почва уходит у них из-под ног.

– Не смей распускать руки, – тихо произносит она.

Фредди по-прежнему следит за ними через стекло, но отворачивается, встретив взгляд Джонса.

– Извинись, – говорит Джонс.

– За что, интересно? Что я такого сделала? Выдала секрет, что мы с тобой трахаемся? – Джонс морщится. Он хорошо помнит о микрофонах и камерах, передающих все это на тринадцатый этаж. – Или оповестила Фредди, что его лучший зефирский дружок ему врет?

– Скажи еще, что это хороший урок…

– А что, он тебе нужен? – поднимает брови она.

– Да пошла ты!

– Это смотря куда.

Когда Джонс выходит на улицу, Фредди там уже нет. Щурясь на солнце, Джонс замечает его исчезающую за углом спину и переходит на бег. Фредди шагает быстро, но Джонс догоняет его у нового загона для курильщиков, под томными взорами нарисованных коров.

– Фредди!

Тот оборачивается. На лице у него улыбка – вернее, судорожная попытка улыбки.

– А, Джонс.

– Фредди, прости ради бога…

– Да ладно. Не надо ничего говорить. Все равно из этого бы ничего не вышло. Холли права. Я не тот парень, которому достаются девушки вроде Евы. Я тот парень, который за пять лет никуда не продвинулся. – Он издает короткий тающий смех. – Так что все к лучшему. Сэкономил мне на цветах сорок баксов в неделю.

– Нормальный ты парень, Фредди. Слишком хороший для этой конторы, – от всей души заверяет Джонс. Фредди явно думает, что он говорит так только из вежливости, и это распаляет его еще больше. – Здесь все неправильно, Фредди. Все надо менять. Просто необходимо. А если администрация ничего менять не хочет, – само собой вырывается у него, – то надо ее саму поменять.

– Чего?

– Нам требуется бунт. Революция. Сопротивление. Чтобы в «Зефире» опять хорошо работалось. – Джонс осекается – он не уверен, что в «Зефире» когда-либо работалось хорошо. – Почему компания о тебе совсем не заботится? Почему ей на тебя наплевать? Ты ведь не какой-нибудь расходный материал, ты личность. Эта компания опустошает себя изнутри, разбрасываясь своими служащими. Перемены нужны не только потому, что мы заслуживаем лучшего, ко и потому, что только так можно прекратить это самоедство.

– Ты, похоже, малость того, Джонс.

– Почему компания не может перемениться к лучшему? Только потому, что администрации это ни к чему. Значит, ее надо взять под контроль. И мы это сможем, если будем действовать все вместе. Как они нас остановят? Компания – это мы. Надо только объединиться. Создать союз.

Фредди моргает.

– Или, если хочешь, сопротивление.

– «Сопротивление» как-то лучше звучит.

– Значит, ты «за»?

– Джонс, я тебя понимаю, – вскидывает ладони Фредди. – Хорошо бы, конечно, да только ничего не получится. Во-первых, чтобы организовать здесь собрание, надо подать заявление за три недели вперед. Во-вторых, как только кадровики поймут, что ты задумал, тебя тут же выкинут.

– Знаю, но у меня есть план.

Двое курильщиков входят в загон, садятся на скамейку, хлопают себя по карманам в поисках сигарет.

– Твой план приведет к тому, что меня уволят? – спрашивает Фредди.

– Нет.

– Слово?

– Клянусь, – с полной искренностью говорит Джонс.

– Ладно, давай послушаем.

Холли сидит одна в маленькой комнате для переговоров, примыкающей к вестибюлю. Перед ней раскрытая папка и какие-то бумаги – на случай, если кто-нибудь заглянет в дверное окошко. На самом деле она ни с кем не договаривалась о встрече.

Она не думала, что ей когда-нибудь снова придется к этому прибегать. Ведь Роджер назначил ее заведовать спортзалом! Единственным местом в «Зефире», имеющим для нее хоть какой-то смысл! Сорок пять минут назад Роджер прислал ей сообщение по голосовой почте.

– Холли, я провел кое-какую работу и понял, что спортзал мы не сможем сохранить. Он себя попросту не оправдывает. Ты будешь разочарована, я знаю, но постарайся понять. Лично к тебе, поверь, это никакого отношения не имеет. Ты бы отлично справилась. Зайди ко мне, если что-то неясно.

«Я надул тебя, дура несчастная, чтобы узнать, кто стащил мой пончик». Этого он, разумеется, не сказал, но Холли и так поняла. Она повесила трубку, ощущая жжение всюду: в глазах, в ушах, в сердце. Она не смела оглянуться, боясь, что сидящая позади Элизабет увидит ее лицо и спросит, что случилось. Застыла на стуле, сглатывая снова и Снова. Но комок в горле продолжал разрастаться, и она, поняв, что вот-вот расплачется и опозорит себя окончательно, схватила какую-то папку и встала. Элизабет все-таки увидела ее лицо – красное, потное и опухшее, – но Холли, не дожидаясь расспросов, выбежала вон. Первые три переговорные комнаты были заняты, и она испугалась, что разревется прямо здесь, в вестибюле, но четвертая, слава богу, оказалась свободной. Холли влетела туда и села спиной к двери.

Она, наверное, круглая идиотка. Фредди такой подвох за милю учуял бы. Может, он и чуял, потому и обращался с ней так сурово. Ей больно представить себе, как отреагирует Фредди. Больно думать, что он разочаруется в ней.

В дверь кто-то стучит.

– Занято! – кричит она, но дверь все равно открывается. – Говорю же, занято!

– Это я.

– Фредди? – каменеет она. – Ты мне мешаешь.

– Извини. – Пауза.

– Ты уже слышал.

– Да. Мне очень жаль, Холли. Роджер – козел.

– У меня встреча. – Она поправляет на столе папку. – Люди вот-вот придут.

Ей слышно, как он топчется на месте.

– Холли, мы с Джонсом кое-что задумали… тут я не могу объяснить. Может, выйдешь на секунду? Это важно.

– Конечно. Только встречу закончу, хорошо?

Тогда Фредди делает то, чего она совершенно не ожидала, нечто такое, что может стоить ему работы: он наклоняется и легонько целует ее в щеку.

В шестнадцать десять по всему «Зефиру» распространяется анкета, напечатанная на фирменном бланке и озаглавленная ИССЛЕДОВАНИЕ УДОВЛЕТВОРЕННОСТИ ПЕРСОНАЛА. Большинство понятия не имеет, откуда эти анкеты взялись, но некоторые мельком заметили парня в красивом пепельно-сером костюме, или коротышку в очках, или блондинку с потрясающе накачанными ногами. По имени их никто не знает, но все припоминают, что видели их где-то в «Зефире». Служащие берут свои анкеты и начинают читать.

Служащие презрительно фыркают. Всем известно, что такое «анонимные опросы» в «Зефире». Они проводились и раньше, а потом менеджеры вызывали к себе подчиненных для дальнейших разъяснений, и конфиденциальные беседы заканчивались записями в личном деле. Анкеты осматривают на предмет скрытых регистрационных номеров и водяных знаков.

Повсюду слышатся взрывы циничного смеха и предупреждения: «Поосторожнее с первым вопросом». К грубым методам, которыми пользуется компания для обмана своих служащих, все уже привыкли, но вера руководства в то, что подобные методы помогают, не перестает удивлять. Никто, впрочем, не собирается говорить об этом открыто. Положительная обратная связь ценится высоко и порой помещается в ежегодных отчетах, отрицательная приводит к кадровым расследованиям. Поэтому все, кто проработал в компании больше пяти минут, пишут то, что от них ожидают, вставляя термины типа «ориентированная на команду среда», «широкие возможности» и «производительность». Видя, как стажеры честно выводят «Я работаю здесь уже полгода и никого из администрации в глаза не видел», или «Никто не объяснил мне, с какой целью производилось слияние отделов», или «Эта анкета – первый признак того, что компанию интересует степень удовлетворенности ее персонала», старики откладывают перья, усаживают молодых и учат их уму-разуму.

Общее недоумение. Все совещаются, разбившись на группы. Хитрый вопросик, правильно? Что отвечать-то? «Никак», что ли? Это даже для «Зефира» уже чересчур. Какой-то новый уровень подхалимажа. Завязываются дебаты. Ветераны, крепкие орешки, давно уже существующие в режиме выживания, говорят, что самооценку администрации нельзя переоценить, и недрогнувшей рукой пишут «Никак». Идеалисты – в основном стажеры – принимают вопрос за чистую монету. Места для ответа оставлено много, и они заполняют его своими идеями. Остальные отвечают более осторожно, используя обороты «Если еще возможно что-то улучшить» или «Это, вероятно, слишком дорого обойдется, но»… Далее начинаются мечты. Почему служащий, уходя с работы рано, получает выговор, а если задерживается, ничего не получает? Нельзя ли компенсировать одно другим? Не лучше ли проявить к служащему немного доверия, чтобы он не заполнял график каждые десять минут, а сам поискал более продуктивные методы труда? Почему бы «Зефиру» не признать, что у человека есть какая-то жизнь и помимо компании, что он не является на свет, приходя утром на работу, и не исчезает, когда уходит? Безумные, крамольные мысли такого рода изливаются на бумагу одна задругой.

Ого! На лицах тревога. Дискуссионные группы становятся еще теснее. Факт, что сама администрация так не думает, иначе условия улучшались бы без всяких анкет. Но приличия по крайней мере соблюдались всегда. На общих собраниях высшие чины в отутюженных костюмах вещают о том, что самое ценное достояние компании – это работающие в ней люди. Не слишком вяжется с бесконечными увольнениями и сокращениями, зато слушать приятно. Этот вопрос говорит о том, что рубеж перейден: если администрация ждет отрицательного ответа, то приличия больше не соблюдаются.

Все замолкают. Нет, разумеется. Только идиот или стажер способен в такое поверить. Именно поэтому задавать подобные вопросы не следует. Цель этой анкеты, как и ящика для предложений, – показать, что администрация интересуется мнением персонала, хотя на самом-то деле ей глубоко наплевать. Этот вопрос означает одно из двух: либо администрация отрастила себе сердце, либо опрос проводит не администрация.

«Дзыннь!» На втором этаже этот звук возвещает о революции. Джонс, Фредди, Холли выходят из лифта, и головы секретарш медленно поднимаются над столами.

Так вот он какой, второй этаж! Кабинеты, кабинеты, сколько хватает глаз – никаких стойл. Солнце льется в огромные, от пола до потолка, окна. Растения сияют здоровьем. А ковер-то! Мягкий, как мох, и нет в нем дорожек, протоптанных к кофеварке и туалету. Что это, водопад? Нет, просто-напросто кулер. Но и водопад был бы только к месту в этом краю меда и клевера. Именно так они и представляли себе райские кущи, где сильные мира сего вкушают виноград, подаваемый секретаршами – ну, не виноград, так кофе, – в то время как простой люд внизу надрывается на каторжных работах. Порой эта земля обетованная показывается на обложках ежегодных отчетов в виде фона для улыбающихся руководителей, но реальность поражает куда сильнее. Где разгороженные пространства? Где затягивание ремней?

– Извините, – подает голос одна секретарша (Фредди узнает в ней девушку, пропавшую из отдела тренингов около года назад – он думал, ее уволили), – но как вы сюда попали?

Следовало бы ответить, что у Джонса есть допуск, но Джонс об этом умалчивает. Он даже Фредди и Холли ничего не сказал – они думают, что он воспользовался услугами хакера для взлома системы.

– Мы пришли, чтобы встретиться с администрацией. В полном составе.

Секретарши переглядываются.

– Нужно договариваться заранее. В любом случае к нам вы не должны приходить. Для этого имеются переговорные комнаты…

– Давайте ваших боссов сюда, – говорит Джонс. – Прямо сейчас.

Секретарши, между которыми, очевидно, выработалась некая телепатия, приходят к решению посредством одних только взглядов.

– Я позвоню мистеру Смитсону. Не хотите ли присесть?

– Нет, – говорит Холли.

У Стэнли Смитсона, вице-директора отдела обслуживания персонала, пилотирующего по своему кабинету на кожаном кресле, звонит телефон. ВАНЕССА, показывает определитель. Ванесса – его секретарша, и час назад Стэнли, кажется, достаточно четко высказал ей просьбу не беспокоить его. Стэнли сокрушенно вздыхает. Он не требует от Ванессы ничего экстраординарного. Принести иногда кофе, распечатать кое-что с его диктофона (идеи, планы, наброски меморандумов; окончательный текст составляет она, на то у нее и степень по филологии). Она же, что самое главное, должна обеспечить Стэнли покой, когда ему надо собраться с мыслями. Ничего сложного, казалось бы, верно? Не слишком превышает полномочия вице-директора большой корпорации? Видимо, превышает, поскольку вот она звонит.

Он откладывает проспект по учету налетанных миль. Главное для руководителя – свежесть мысли, поэтому Стэнли, спасаясь от корпоративных стрессов, выделяет себе время для медитации. Приказывает Ванессе ни с кем его не соединять, достает эту брошюрку и прикидывает, куда мог бы слетать за так. Это очень успокаивает. Порой у Стэнли появляется гнетущее чувство, что вся его карьера основана на обмане, удаче и подхалимаже; что на его месте вполне мог быть, скажем, Джим из охраны (простите, из службы безопасности); Джим с тем же успехом мог бы сидеть здесь и размышлять над оптимизацией процесса, а он, Стэнли, патрулировал бы гараж, следя, не тырит ли кто лазерный принтер. Но проспект авиакомпании убеждает его в обратном, поглаживает его самолюбие, снимает сомнения. Получается, что Стэнли незаурядно талантлив и прозорлив, поскольку он может слетать бесплатно в Берлин, а Джим, предположительно, не может позволить себе даже машину, выпущенную в новом столетии.

Он ждет, пока телефон прозвонит несколько раз, чтобы дать Ванессе понять, насколько она неправа. Затем нажимает кнопку громкой связи.

– Да?

– Извините, что беспокою, но к вам тут пришли.

– Вы не говорили, что у меня встреча.

– Ее и не было. Мне кажется… вам лучше выйти сюда. Стэнли хмурится. Это уж вовсе из ряда вон.

– Хорошо, – говорит он, красноречиво вздохнув в микрофон. – Иду.

Легкая улыбка на лице Стэнли быстро гаснет при виде Джонса, Фредди и Холли. Это явно не руководители, не инвесторы и не прочие имеющие значение лица. Он пробегает глазами их беджи (сам Стэнли такой не носит, считая, что это ниже его достоинства).

– Вам что-то нужно?

– Мы представляем здесь коллектив «Зефир холдингс», – говорит молодой человек. – У нас есть ряд требований.

Улыбка снова появляется на лице Стэнли, но никто из этих троих его не поддерживает, и он хмурит брови.

– Это, видимо, шутка.

– Нет. Это очень серьезно. Нам нужно видеть администрацию в полном составе.

– Это невозможно. Как вы вообще попали сюда?

– Мы полагаем, что условия труда в «Зефир холдингс» нуждаются в улучшении, – заявляет другой, низенький. – И хотим обсудить это с администрацией.

– В компании существует ящик для предложений. – Стэнли зол. Он понятия не имеет, кто эти люди, но ни один парень в обшарпанных ботинках не будет указывать Стэнли Смитсону, что ему делать. Нужна куда более дорогая обувь, чтобы командовать Стэнли. – Я просто не вижу, чего вы пытаетесь добиться, врываясь сюда таким…

– Вы нас не слушаете. Речь не о предложениях.

– Ну, довольно. Уходите немедленно. – Стэнли пытается оттеснить их к лифту, забывая при этом, что люди подчиняются ему, поскольку им платят за это, а вовсе не потому, что он являет собой образец харизмы и мужественности. Никто из троих даже с места не двигается, и Стэнли чувствует, что краска заливает его лицо. – Я звоню в службу безопасности. Надеюсь, вы понимаете, что винить за это вам придется только себя.

Он направляется к ближайшему секретарскому столу, снимает телефонную трубку. Рука у него дрожит. В физические конфликты такого рода он не вступал с семнадцати лет. В трубке что-то щелкает: незнакомая блондинка последовала за ним и выдернула шнур из розетки.

– Никто никуда не звонит, – заявляет она.

Дэниел Клаусман расхаживает по финансовому отделу, вытряхивая корзины для бумаг и наблюдая за интересной политической борьбой трех бухгалтеров. В это время у него в кармане оживает мобильник, поставленный на режим виброзвонка. Уборщик с сотовым телефоном мог бы встревожить работников «Зефира», навести их на мысли о соотношении их собственной трудовой деятельности и получаемой ими зарплаты. К такой же скромности он призвал всех агентов «Альфы», и большинство с ним согласились. Исключение составила Ева Джентис, которая паркует синий спортивный автомобиль прямо напротив здания. «Раз Блейк ездит на работу в такой машине, то почему мне нельзя?» – заявила она – и тот факт, что Блейк работает в администрации, а она отвечает на звонки, ее ничуть не поколебал. Клаусман уважает Еву, восхищается ею, но слишком уж заметна в ней эта жадность. Его уже давно грызет ощущение, что когда-нибудь Ева – по крайней мере политически – собьет его с ног и переступит через его неподвижное тело.

Оторвавшись от назревающей среди финансистов интриги, он идет в служебную комнату. Эти чуланы хороши тем, что любопытные сюда не заглядывают; кроме того, здесь в отличие от большинства помещений «Зефира» нет электронного наблюдения. Так было не всегда: камеры убрали после одного инцидента, когда Клаусман сказал что-то нелестное в адрес агента, сидевшего в это время у мониторов. Притом в чуланах иногда занимались сексом, кассеты с записью этих сцен любили крутить на рождественских вечеринках «Альфы», и Клаусман опасался, что, если тайна «Альфы» когда-нибудь раскроется, это будет выглядеть очень скверно. Орно дело построить модель компании, чтобы тайком наблюдать за служащими – даже если это когда-либо станет известно, Клаусман сможет все так же высоко держать голову в любом джентльменском клубе страны, – и совсем другое снимать скрытой камерой порнографию. Это представило бы их проект в совершенно неверном свете.

Закрыв дверь, Клаусман выуживает из кармана мобильник.

– Да?

– Мистер Клаусман, – это Мона, до странности напряженная, – можно спросить, есть ли у Джонса какой-то проект, связанный с администрацией?

– Конечно, нет. Это епархия Блейка.

– Тогда вам, думаю, лучше приехать на тринадцатый. Прямо сейчас.

– А что стряслось-то?

– Мм… сама не знаю.

Стэнли Смитсон отступает, но лишь для того, чтобы привести подкрепление. Вскоре он возвращается с Фениксом, хорошо известным Фредди и Холли. Для большинства зефирцев администрация – жюри, составленное из незнакомцев, но Феникса знают все. Шея у него толстая, лицо красное, рубашка голубая, волосы с проседью. Его рукава закатаны по самые бицепсы – последние, правда, стали уже не те, как в бытность Феникса грузчиком, но все еще впечатляют на фоне атрофированных мышц его коллег по администрации.

Согласно широко известному принципу, каждый человек в процессе карьерного роста должен достигнуть уровня своей некомпетентности, хорошего работника повышают, пока он не начинает работать плохо; на этой должности он и остается. Феникс, исключение из правила, плохо справлялся с любой работой, но это не мешало ему продвигаться по службе. Когда его обязанности заключались в перетаскивании ящиков, он часами просиживал у контрольного стола в вестибюле и шел работать лишь после нескольких телефонных звонков. После этого груз загадочным образом исчезал и оказывался на месте назначения не раньше, чем дня через два. Кроме того, скоро стало известно, что Феникса в коридоре миновать так просто нельзя. Спасения от него не было. Болельщики подвергались получасовой беседе на тему заработков в спорте, не-болельщики – ознакомительной лекции. Если у кого-то хватало глупости высказать свое мнение, Феникс набирал громкость и грозно хмурил густые брови. Если вы и тогда с ним не соглашались, он начинал тыкать в вас пальцем. Люди стали притворяться, что у них проблемы со слухом, или ждали, когда Фениксу попадется другой несчастный, прежде чем проскочить мимо с низко опущенной головой.

Настал день, когда склад сократили. Все тихо возрадовались свободе передвижения без риска нарваться на речь о падении мастерства бейсболистов – но Феникс, к всеобщему ужасу и удивлению, всплыл в отделе инвентаризации. Два года спустя этот отдел вследствие очередной глобальной перестановки влился в логистику. Двенадцать человек были уволены, но Феникс остался. Еще через десять лет, после неисчислимых катастроф, его поставили во главе проекта «Сигма-шесть». Проект, протянув десять месяцев, рухнул, и никто о нем больше не поминал. Всех его участников распустили или распихали по задворкам компании – всех, но не Феникса: за эти годы он накопил столько неиспользованных отпусков, что увольнять его стало слишком дорого. Его отправили обратно в логистику, несмотря на возражения менеджера. Дело дошло до вице-директора, и тот поставил ультиматум: он или я. К сожалению, вице-директор неудачно рассчитал время. Его положение в администрации было непрочным, и оппоненты, воспользовавшись случаем, взяли на его место другого, более покладистого. Так Феникс стал вице-президентом логистики, и «Зефир» уверовал в его бессмертие.

Фредди и Джонс при его появлении обмениваются нервными взглядами, глаза Холли прикованы к буграм мускулов под рубашкой.

– Чего приперлись? – громыхает Феникс, надвигаясь на них, как сердитый медведь. – Тут вам администрация, а не кафетерий. Катитесь отсюда.

– У нас есть ряд требований… – говорит Холли.

– Да хоть бы золотая медаль. – Феникс знаменит такими изречениями, якобы остроумными, но напрочь лишенными смысла. – Убирайте свои задницы со второго этажа.

Трое пятятся перед ним, но позади внезапно слышится «Дзыннь!».

Из лифта вываливается целая куча зефирцев. Они задержались из-за спора о грузоподъемности кабины. Все рассматривали табличку с указанием предельного веса и мерили взглядом чужие талии и зады. Затем перед первой партией, загрузившейся в лифт, встала задача: вовремя вытащить карточку Джонса и передать ее оставшимся, пока двери не закрылись. При первой попытке одна женщина, бывший дизайнер, так ловко управляющаяся с компьютерной «мышью» и прочей техникой, застряла в дверях; пришлось выходить на пятом и начинать снова.

Но теперь они здесь – больше двадцати человек: клерки, гномы, эльфы, бухгалтеры, инженеры. Они лезут из лифта, как клоуны из маленького автомобильчика: думаешь, что больше там поместиться никак не может, но вот, смотрите-ка, еще двое. Глаза Стэнли округляются. Феникс делает шаг назад.

– Мы не хотели действовать таким образом, – говорит Джонс, – но на всякий случай приготовились.

Рейды обычно предпринимаются на рассвете, когда противник максимально дезориентирован. Так же обстоит дело и на втором этаже «Зефир холдингс», хотя теперь половина пятого вечера. Администрация утомилась, весь день повышая стоимость акций; выпитое за ленчем вино уже выветрилось, а кофе в последний раз пили больше часа назад. Когда служащие врываются в их кабинеты и отнимают у них телефонные трубки, администраторы так одуревают, что не могут сопротивляться. Каждого. Блейка Седдона в том числе, вытаскивают из кожаного кресла, волокут в комнату для совещаний и усаживают за большой дубовый стол. Там они и сидят в полном шоке, окруженные гневной толпой. Каждые несколько минут слышится новое «дзыннь», и прибывает очередная партия мятежников. Вскоре толпа становится такой плотной, что превращается в единое существо, зверя-зефирника, обычно смирного и легко поддающегося дрессировке, теперь же агрессивного и непредсказуемого, не надо было его провоцировать. В комнате мелькает калейдоскоп блузок, рубашек, галстуков, стоит громкий говор, висит запах разгоряченных тел.

Администрация пытается протестовать, но служащие сердито трясут ее стулья. Она пытается общаться между собой с помощью мимики. Никто не имеет ни малейшего понятия, что здесь происходит, но когда какой-то молодой человек залезает на стол и поднимает руки, прося тишины, вся администрация с замиранием сердца осознает, что бастион ящика для предложений пал.

Шум утихает, Джонс откашливается. В этот момент для него очень важно не сплоховать, но знать это – одно, а вести себя соответственно – совсем другое. Он чувствует дрожь в коленках, видит ярость в глазах Блейка Седдона. Он сглатывает слюну, и горло у него сжимается, не пропуская ни звука.

Администратор – не Блейк, а пожилой, бровастый – теряет терпение.

– Что вы, собственно…

– Я собираюсь зачитать кое-что! – выкрикивает Джонс. – Это старая речь, но мы ее модернизировали. Главное то, что суть ее до сих пор остается верной. А вы, – его голос крепнет, перекрывая ответные реплики администрации, – будете сидеть на месте и слушать!

Мы признаем самоочевидной истиной, что все служащие созданы равными и наделены неотчуждаемыми правами, в том числе на достоинство, уважение и жизнь помимо работы.

Поэтому, если компания посягает на эти ценности, служащие вправе учредить новое правление, руководствующееся такими принципами, как их счастье и безопасность.

Благоразумие требует, чтобы это делалось лишь по самым серьезным причинам, и опыт показывает, что служащие предпочитают терпеть, пока зло еще терпимо, нежели чем восстать против привычной им власти. Но если длинная цепь оскорблений и унижений, предпринимаемых ради снижения затрат, приводит к абсолютному деспотизму, то право и долг обязывают их свергнуть такое правление.

Посему мы, служащие «Зефир холдингс», торжественно провозглашаем себя свободными и независимыми; мы заявляем, что более не подчиняемся администрации, и объявляем ее низложенной. – К этому времени многие стараются его перекричать, поэтому он повторяет еще раз, до предела напрягая голосовые связки: – Низложенной![5]

Воцаряется бедлам. Администрация вырывается из цепких рук служащих, крича что-то о надлежащих каналах. Служащие выкрикивают что-то в ответ. Атмосфера накаляется, копившийся годами гнев изливается наружу.

– Мы не кадры! – орет красный от натуги Фредди. – Мы люди! Поняли наконец? Доходит до вас?

Тишину, некоторое время стоящую в мониторном зале тринадцатого этажа, нарушает слабый, неуверенный голос Моны:

– Что он делает?

Клаусман не отвечает. Он пока еще не испытывает ни гнева, ни шока, ни даже удивления. Просто тупо наблюдает за Джонсом.

– Разве он не понимает, что эта компания не настоящая? – жалобно продолжает Мона. – Не администрация управляет «Зефиром», а мы. Чего он хочет этим добиться? – Молчание босса придает ей уверенности, голос крепнет. – Вот возьмем и уволим половину этого митинга.

– Нет, Мона. Если уж увольнять, то всех. – Растерянность Моны отражается на лицах полудюжины других агентов, находящихся здесь. Они так привыкли действовать изнутри, что успели забыть обо всех внешних факторах. – Если мы вмешаемся, то раскроем «Альфу», и «Зефиру» придет конец.

– Там нет никого из отдела кадров и безопасности, – замечает Том Мандрейк. – Пока мы их контролируем…

– Джонс знает принцип нашей работы, – раздраженно перебивает Клаусман. Жаль, что Евы здесь нет – ей бы ничего не пришлось разжевывать. – Если он получит контроль над администрацией, все другие отделы подчинятся ему, можете быть уверены.

– Не понимаю, как такое возможно, – храбро возражает Мона. – Администрацию нельзя распустить просто так. «Зефир» – не демократическая структура, а корпорация.

– Джонс, вероятно, полагает, что одна концепция не исключает другую.

– Блейк ему не позволит, – упорствует Мона. – Он все это прекратит.

– Надеюсь. Не хотелось бы начинать все заново в шестьдесят три года.

Джонсу кажется, что ему все удалось и администрация Сломлена, но тут сквозь гвалт пробивается голос Блейка. Блейк не кричит – он просто говорит очень внятно, подняв голову, и все вдруг начинают прислушиваться к нему. Умеет завладеть аудиторией, ничего не скажешь.

– Хотите, чтобы эта компания перестала существовать? Я понял именно так. Вы хотите, чтобы «Зефир» обанкротился. – Блейк встает, и никто его не удерживает. Он поправляет манжеты, оглядывая толпу голубым глазом. – Вы недовольны условиями работы. Вы думаете, что мы о вас не заботимся. Да, правильно. В задачи «Зефира» не входит забота о вас. Это корпорация. Если вы думали, что у нас тут парк аттракционов, увольняйтесь. Если готовы работать, оставайтесь. Но не требуйте от нас заботы, которую «Зефир» не может себе позволить.

Восставшие поколеблены. Они не совсем понимают принцип корпоративного финансирования – с их точки зрения, «Зефир» выглядит неисчерпаемым источником денежных средств, независимо от того, насколько разумно эти средства расходуются, – но в словах Блейка явно присутствует доля правды.

– Мы брали вас на работу не для того, чтобы осчастливить. Наша цель – благополучие «Зефира», не ваше. Вы хотите вывернуть все наизнанку, поставить свои интересы выше интересов компании. Так вот, говорю вам прямо: это погубит «Зефир» на корню, и все вы останетесь без работы.

Плечи служащих никнут.

– Но ведь можно же сделать хоть чуточку лучше… – говорит кто-то.

В Джонса закрадывается страх. Он пришел сюда не для чуточных улучшений. Он пришел захватить власть. Любой компромисс для него смерти подобен.

Блейк, почуяв победу, смягчается и картинно воздевает руки вперед ладонями.

– Послушайте. У нас позади длинный день. – Он просто образец рассудительности, особенно по сравнению с потным взбудораженным Джонсом на столе заседаний. Блейк – это спокойное, твердое руководство в костюме за пять тысяч долларов. Как раз тот, кого хочется видеть в роли человека, обеспечивающего твой заработок. – Понятно, что все мы слегка перевозбуждены и, может быть, не всегда говорили то, что имели в виду. Конечно же, «Зефир» о вас заботится. Вы самое ценное, что у нас есть. Вы поступили правильно, обратив на это наше внимание. Мы действительно нуждаемся в переменах. Не в роспуске администрации, не в банкротстве компании, но в переменах. Чтобы доказать это, я обещаю: завтра администрация первым же делом возьмется за ящик для предложений и очень, очень внимательно рассмотрит его содержимое.

Служащие переговариваются, поднимают брови, пожимают плечами.

– Что ж, это уже кое-что, – долетает до Джонса. – Они хотя бы прислушиваются… – Он понимает, что это конец. Все убеждены, что плохая работа лучше, чем совсем никакой.

– Нет! – кричит он, потрясая кулаком – аргумент не из самых веских, но он попросту не может сдержаться. – Ты, Блейк, говоришь о том, что хорошо для компании, асам даже не знаешь, что такое «Зефир»! Это не логотип, не баланс, не инвесторы, не клиенты, – последнее слово Джонс произносит с максимальным сарказмом, – это мы! Погляди вокруг – видишь? Мы и есть «Зефир»! Мы здесь проводим полжизни, если вычесть время на сон. Лучше нас компанию никто не знает, и заботимся мы о ней больше кого бы то ни было. Когда люди занимаются какой-то работой, Блейк, у них с ней развивается эмоциональная связь. Мы не единицы информации, не машины. Нельзя сократить кого-то из нас и надеяться, что все будет идти, как и шло. Вы хотели бы, чтобы с нами было полегче? Не повезло: с людьми всегда трудно. И у нас есть, черт возьми, своя жизнь помимо работы. Хватит отщипывать от нее куски! Хватит приносить нас в жертву балансу! Если вы только это и умеете, пусть такая компания катится к чертям. Ничего, кроме смерти, она не заслуживает!

Одобрительный рев. Джонс поражен. Он-то думал, это так, предсмертный хрип, а выходит, народ снова на его стороне. Все дружно орут, поддерживая своего лидера.

Скандировать начинает не Джонс. Он слишком ошарашен, чтобы закрепить преимущество за собой. Но другие голоса поддерживают зачинщика, и хор крепнет, заглушая возражения Блейка.

– До-лой! До-лой! До-лой! – снежным комом катится по комнате.

Администраторов, пытающихся протестовать, не слышно. Напрасно Блейк Седдон машет руками, требуя тишины, – его полностью игнорируют. Трепыхающемуся Фениксу не дают встать.

Блейк больше не старается сохранить достоинство.

– Мы не уйдем! – напрягая жилы, кричит он. – И не в нашей власти заставить нас!

Джонс в отличие от большинства других его слышит и отвечает:

– Правильно. Мы не можем вас отсюда убрать, но и подчиняться вам больше не станем. Сидите здесь сколько влезет, называйте себя администрацией, но с этого дня всем распоряжаемся мы.

Администраторы переглядываются. Джонс знает, что у них на уме. А вдруг это все серьезно? «Зефир» и так уже еле дышит после катастрофической реорганизации. Если компанией начнут управлять секретарши, клерки и торговые ассистенты, то конец недалек. У всех администраторов имеются недурные пакеты акций, в их контрактах оговорены прощальные премии – вырвать все это у обанкротившейся фирмы будет не так-то просто. Притом, если «Зефир» затонет с ними на борту, это повлечет за собой безработицу с плохими рекомендациями.

Руководитель же, уходящий из корпорации до момента ее падения – Джонс видит, как эта мысль осеняет нескольких администраторов сразу, – совсем иная статья. Он получает все положенные ему выплаты, Его характеристика излучает сияние, ибо он явно не согласен с политикой компании, чей последующий крах подтверждает мудрость его решения. У такого человека есть будущее. Его ожидает слава корпоративного гения.

– Хорошо, – произносит Стэнли Смитсон, – я, как это ни печально, подаю заявление об уходе.

– Я тоже!

– И я!

Служащие отвечают могучим ревом. Джонс смотрит на Блейка, но тут его надежды не оправдываются. Блейк только головой качает, и руки его гордо скрещены на груди. Его коллеги между тем уже пробираются в свои офисы – собирать вещи и уничтожать компромат. Холли обнимает и целует Фредди вопреки запрету на сексуальные домогательства. Весть о победе достигает тех, кто толпится снаружи, не сумев протиснуться в комнату для совещаний. Секретарши администраторов вскакивают с мест, хватаются за телефоны, распространяют новость по всему зданию. Служащие, до сих пор стоящие в очереди у лифтов, чтобы подняться на второй этаж, слышат непостижимое: администрация уволена!

Несколько вышедших на улицу курильщиков видят, как весело мигают огни на полудюжине этажей. Еще выше, на втором, у окон толкутся чьи-то фигурки, но заходящее солнце мешает их рассмотреть. Оранжевые лучи, преломляясь в стекле, спускаются вниз золотыми парашютиками.

Когда вечеринка уже раскручивается вовсю, Фредди обнаруживает в совещательной комнате стереосистему и бар-холодильник с бутылками дорогого шампанского. После этого настает анархия. На втором этаже танцуют. В вестибюле возбужденно обсуждают события дня – ничего, казалось бы, удивительного, но надо учесть, что работники разных отделов впервые за многие годы общаются друг с другом без повестки и заказанного предварительно зала собраний. На двенадцатом какой-то маркетер скатывает в комок меморандум об экономии бюджета и посылает его ногой через всю комнату. Импровизированный футбольный матч со столами вместо ворот охватывает три этажа.

Никто не знает, что будет дальше. Большинство, впрочем, и не задумывается – этот вечер посвящен празднику, а не стратегическому планированию, – но некоторым сильно не по себе. Охваченные страхом, они тихо сидят в своих клетушках. Для них этот праздник не праздник, а крушение естественного порядка вещей. Пусть старая администрация была некомпетентной, коррумпированной, пусть она состояла из полных засранцев – но эти засранцы были свои, привычные. Все равно что родители. Да, они плохо заботились о детях и запирали их в машине, чтобы сыграть свои двенадцать раундов в гольф, но теперь, когда их не стало, зефирцы чувствуют себя сиротами. Они бесцельно перебирают бумаги и просматривают списки заданий, тщетно стараясь вернуться к нормальному образу жизни.

На одиннадцатом бумажный мяч отскакивает от стеклянной стенки менеджерского кабинета. Роджер выглядывает сквозь жалюзи и тут же прячется снова. Большинство менеджеров «Зефира» делают то же самое. Во Франции рубили головы всем аристократам, даже самым дальним родственникам королевской семьи.

Безвластие в «Зефире» вызывает у Роджера повышенное слюноотделение. Он чувствует, что менеджеры отделов вот-вот будут всосаны наверх для заполнения вакуума. Но выходить из кабинета рискованно. Народ непостоянен, его страсти накалены. Зря Роджер придумывал этот тендер, зря мигалку включал. Как бы его не повесили за такие дела на собственном галстуке, если он отважится покинуть убежище.

9:30 вечера. За дубовым административным столом играют в покер на раздевание. На Джонсе остались ботинки, носки, трусы и галстук, девушка из финансового приглядывается к нему. На Фредди одни только трусы, и сидящая рядом Холли то и дело щелкает их резинкой. Фредди повизгивает, но вообще-то не имеет ничего против – такое у Джонса впечатление.

Все прикупают. На руках у Джонса три дамы.

– Хо-хо, – говорит Элизабет во главе стола. – Играйте, ребята, я пас.

Бухгалтерша выкладывает две пары, с надеждой глядя на Джонса, но Холли умывает всех – у нее флэш.

– Пощади, – говорит Фредди. Холли плотоядно ухмыляется, и это почему-то пугает Джонса. А, вот в чем дело: он никогда не видел, чтобы Холли улыбалась, никогда не видел ее счастливой.

Фредди поднимает руки в знак капитуляции, делает вид, что хочет залезть на стол, – и кидается к двери. Все провожают несущиеся мимо белые трусы возмущенными воплями, вскакивают, швыряют карты. Холли, как леопард, мчится вдогонку. Далеко Фредди не уйдет, это ясно.

Джонс вдруг чувствует, что хочет домой. День был изумительный, но не все еще закончено. Он еще должен свести счеты с «Альфой». Может быть, не сегодня, но пока он не сделает этого, покоя ему не будет. Он не может считаться полноправным зефирцем, пока не порвет свою связь с «Альфой».

Из здания он выбирается добрых полчаса: все, видя, что он уходит, хотят с ним поговорить. Он уже шагает по испятнанному бетону подземного гаража, нашаривая в кармане ключи от машины, когда слышит до боли знакомый голос. Ева. Ей отвечает кто-то другой, к ним присоединяется третий. Разговор происходит где-то за шахтой лифта, и Джонс осторожно идет в ту сторону. Огибает толстую колонну – и видит перед собой проект «Альфа» в полном составе.

Все молчат. Джонс, поколебавшись, решает покончить с этим теперь же и делает шаг вперед.

– Не смей, – произносит Клаусман. Он говорит тихо, но в его голосе звучит ярость и что-то еще – может быть, горе?

Джонс останавливается, переводит взгляд с одного лица на другое. Гнев, смятение, шок. Только лицо Евы лишено всякого выражения, как будто его, Джонса, здесь вовсе нет.

Кивнув им на прощание, он уходит. Поначалу он чувствует себя трусом, но с каждым шагом его настроение повышается. Дойдя до своей машины, он успевает выбросить из головы и Клаусмана, и «Альфу». Ему вспоминается Фредди в белых трусах и бегущая за ним Холли.

Уже у самого дома у него звонит сотовый. Вытащив его из кармана и посмотрев на экран, Джонс разворачивается и ставит машину у какого-то магазинчика.

– Ты где? – спрашивает она.

– В машине, – говорит он и добавляет: – Один.

– Ладно. Я долго не могу говорить, но хочу тебе сказать: ты гигант.

«Перешла черту?» – думает Джонс.

– Эй»!

– Да, я слушаю.

– Я целый день на тебя злилась, но когда увидела тебя в действии… черт! Ты прикончил администрацию! Это просто невероятно.

– Не думал, что ты проявишь столько энтузиазма.

– «Альфа», конечно, в жопе. Несколько месяцев вылезать придется, ну и фиг с ней. Главное, ты! Такого пинка закатить компании! Слушай, перед «Альфой» я делала вид, сказала, что возмущена, что ты предал наше доверие, все такое, – но ты не представляешь, как я хочу к тебе прямо сейчас! Эй, ты там?

– Угу. Просто у меня челюсть отвисла.

– Не у тебя одного. Господи, я думала, Клаусмана инфаркт хватит. Уик-энда нам теперь не видать. Пожалел бы меня: впереди совещание часов этак на двадцать.

– Похоже, тебя это возбуждает.

– Возбуждает, но не это. – Джонс чувствует здесь какую-то фальшь – может, Ева ему врет? ~ Ты меня слышишь?

– О чем вы будете совещаться?

– Будем думать, какого черта нам делать дальше. – Ее смех журчит у него в ухе. – Блейк предлагает закрыть «Зефир» и начать сначала, а Клаусман и слышать об этом не хочет. Он не даст своему ребеночку умереть. Ты ведь знал, да? Гениальный ты наш. Ты в самом деле нашел способ переделать «Зефир». Ума не приложу, как нам с этим справиться.

– Ты так и скажешь им на собрании?

– Не знаю пока. Тут много политических тонкостей. Переломный момент для «Альфы». Одних просто сметет, другие… могут это использовать.

Джонсу становится тошно.

– Почему ты так радуешься? Потому что мои действия принесут пользу «Зефиру»?

– Конечно.

– Или потому что это пойдет на пользу тебе?

– Почему мне? – спрашивает она после паузы. Джонс холодеет. – Джонс? А Джонс?

– Да, – сипит он.

– На линии, что ли, помехи? Отключись, я перезвоню.

В понедельник Джонс просыпается в 6:14. Он знает это, даже не открывая глаз: он из тех, кто всегда просыпается перед звонком будильника, а будильник он последние три месяца всегда ставит на 6:15.

Всегда, но не сегодня. Сегодня его внутренние часы ошиблись. Он поворачивается на другой бок, натягивает на себя одеяло, улыбается с закрытыми глазами. Можно поспать еще: на собрание «Альфы» идти не надо.

Элизабет приезжает в «Зефир» без пяти девять, почти с часовым опозданием. Она воспользовалась ситуацией, чтобы поспать чуть подольше, и чувствует себя виноватой – но в гараже полным-полно пустых мест. Выходит, она даже рано пришла по сравнению с остальными.

Загородки отдела обслуживания пусты. Трое смеются над чем-то у кофеварки, и только один, молодой парень с сосульками на голове, сидит за компьютером. При виде Элизабет он быстро переключает экран, но она уже заметила, что он работает над своим резюме.

Ее телефон звонит, не успевает она положить сумку. Она берет трубку – большая ошибка с ее стороны.

– Элизабет, – властно говорит Роджер, – нам надо поговорить.

Погоди! – вскрикивает здравая часть ее сознания, но кровь уже бушует в мозгу, пальцы покалывает, ноги стынут. Все тело переполняется безумным, ненасытным желанием: Роджер, Роджер, Роджер!

В ужасе она смотрит, как собственные ноги несут ее по ковру. В следующее мгновение предательница-рука уже стучится в дверь к Роджеру. Он отзывается, разрешая войти, и ее пробирает дрожь.

Роджер с аккуратным пробором в волосах сидит за столом, пиджак облегает его как влитой, на плечах солнечные погоны. У Элизабет ощущение, что ее сейчас вырвет.

– Да? – Голос, к ее облегчению, звучит твердо и саркастически. – В чем дело?

– Присядь.

Она пожимает плечами, как будто ей все равно, как будто сердце не стремится выскочить из груди и мозг не зациклило от желания. Садится, кладет руки на подлокотники – там у них меньше шансов наделать глупостей.

– Не знаю, как и сказать. – Он смотрит на нее в упор с тех пор, как она только вошла. – Ты туг прикололась надо мной на прошлой неделе…

Да! Она готова на все, лишь бы он продолжал в это верить.

– Что-то припоминаю, – небрежно бросает она. Руки, возмущенные этой ложью, пытаются убежать, но она удерживает их силой.

– То есть мне показалось, что ты прикалываешься. – Роджер достает из ящика стола пластиковую чашечку. В больницах такие используют для сбора мочи – зачем она Роджеру? Одурманенный мозг Элизабет выдает самые невероятные предположения. – Отдел кадров решил провести серию анализов на наркотики. От нашего отдела выбрали тебя.

Даже в теперешнем своем состоянии, когда гормоны преобладают над мыслительными процессами, Элизабет догадывается, что это значит. Отдел кадров хочет проверить, беременна она или нет. Она впадает в ярость и вдруг сознает, что Роджер внимательно следит за ее реакцией.

– Вот и я так подумал.

Господи боже мой!

– Что ты подумал?

– Дело не в наркотиках.

– В чем же тогда?

– Хочешь знать мое мнение? Я думаю, ты беременна.

Убей меня сразу. Пожалуйста.

– И срок приличный, месяцев пять.

Ее пальцы судорожно сжимаются.

– Значит, дата зачатия где-то… м-да.

Роджер так и сверлит ее взглядом. Это нечестно: он оживляет в ней память об их совокуплении! Она цепляется за подлокотники что есть силы.

– Исходя из этого, я рассматриваю твои слова в новом свете.

Он встает.

О нет.

– Я спрашиваю себя…

Он выходит из-за стола и приседает на корточки перед Элизабет.

Нет! Нет!

– …прикалывалась ты тогда…

Нет-нет-нет-нет!

– …или говорила серьезно.

Солнце, светящее ему в спину, окружает его ореолом. Элизабет подавляет стон. Прекраснее и желаннее этого гада нет никого на всем свете.

– Поправь, если меня занесло, но мне кажется, это правда.

Она держится еще секунду – неплохое достижение, если учесть, как ее разбирает. «Я пыталась», – мелькает у нее уме. Она хватает Роджера за щеки и впивается в его губы своими.

На полпути через вестибюль кто-то трогает Джонса за руку. Охранник из отдела кадров и безопасности смотрит на него светло-серыми глазами.

– Мистер Джонс?

Джонс полагает, что сейчас его выведут вон.

– Послушайте, кто вам дал такое распоряжение? Если отдел кадров, то они не вправе кого-либо увольнять.

– Я просто хочу передать сообщение, – пугается охранник.

– А-а, понятно.

– В пятницу вы сделали большое дело, мистер Джонс. Я рассказал про это дома, своим ребятам. – Он сверяется с какой-то бумажкой. – Вас хочет видеть команда «Альфы». Как можно скорее и в том же месте. Вам это что-нибудь говорит? Я все записал, как они сказали.

– Да-да. Спасибо.

Хлопнув охранника по плечу, Джонс идет дальше. В лифте он нажимает «12» и «14» одновременно, хотя уверен, что ничего из этого не получится – после того, что он сотворил, Клаусман наверняка первым делом отменил его допуск. Однако лифт реагирует послушно и в нужный момент, после команды ОТКРЫТЬ, останавливается на тринадцатом.

Джонс медлит. Причины, по которым «Альфа» желает видеть его, можно перечислить по пальцам, и ни одна не сулит ему ничего хорошего. Возможно, они хотят вышвырнуть его сами. Или его ждет некая страшная месть, которую они придумывали весь уик-энд.

Но нельзя же увиливать от них вечно. Он выходит из лифта, идет в комнату для совещаний. Ботинки бесшумно ступают по плюшевому ковру. Он нервничает и ничего не может с собой поделать. У самой двери он вытирает ладони о штаны, толкает дверь, входит.

Том Мандрейк прерывается на полуслове, аж зубы лязгают.

– Привет! – говорит Джонс. – Как делишки?

Клаусман смотрит на него из своего гигантского кожаного кресла глубоко запавшими глазами. С пятницы босс состарился лет на десять. Видно, что ему очень хочется двинуть Джонсу под дых.

– Садись, Джонс.

– У меня все нормально, спасибо.

Клаусман пожимает плечами – Джонс в жизни еще не видел такой неудачной попытки изобразить беззаботность. Потом его взгляд уходит куда-то в сторону, и голос подает Ева.

Она сидит не там, где обычно, а в самом конце стола, напротив Клаусмана. Лицо у нее каменное – она, конечно, предупреждала, что при «Альфе» будет вынуждена притворяться, но Джонс с некоторых пор берет под сомнение все, что она говорит.

– Думаю, излишне упоминать о том, как мы разочаровались в тебе.

– Я тоже так думаю.

– Десять лет. Вот сколько проработала эта версия «Зефир холдингс». Вот сколько пота и крови в нее вложено. Ты загубил труды целого десятилетия.

Джонс бросает взгляд на Клаусмана – тот сидит смирно и помалкивает. Ясно, что обвинителем выбрали Еву, но Джонс все равно обращается к Клаусману:

– Вы это серьезно? Вы в самом деле думаете, что «Зефир» был корпоративной Утопией? Ничего подобного. Работать в нем было дерьмово, и успешную компанию он изображал из себя дерьмово. Вы слишком беспардонно измывались над персоналом, а это палка о двух концах. «Зефир» убили вы, собственными руками, а я просто показал вам, что он покойник.

– Ах ты мелочь возникучая, мать твою, – произносит Блейк.

– Блейк, – тихо одергивает Клаусман.

Ева подается вперед, чтобы вернуть себе внимание Джонса. Вид у нее очень серьезный, и Джонс страстно хочет ее даже теперь, зная, что она попросту извлекает из ситуации максимум выгоды для себя.

– Джонс, мы не просили тебя утешать нас. Нам хотелось бы определиться, как действовать дальше. Если просочится информация, что экспериментальная компания «Системы Омега» рухнула, возврата назад уже не будет. Поэтому мы намерены вернуть «Зефир» в норму как можно быстрее. И просим, – она указывает взглядом на Клаусмана, – просим, чтобы ты нам посодействовал в этом.

Джонс не может удержаться от смеха.

– Это шутка?

– Тебя персонал определенно послушает.

Он обводит взглядом стол. Лица у всех как на похоронах.

– «Зефир» не вернется обратно. «Зефир» начинает новый проект. Цель его – выяснить, может ли компания быть успешной, не поедая собственных служащих. Вам придется с этим смириться. И перестаньте называть это катастрофой! Допустим – простите, если я подрываю чье-то мировоззрение, – допустим, что «Зефир» будет работать успешно, и при этом в нем будет хорошо работаться.

– О госсподи, – с отвращением цедит Блейк.

– Здесь не дилетанты сидят, Джонс, – говорит Ева. – «Альфа» не просто предполагает, что хорошие условия труда обратно пропорциональны производительности. Мы доказали это. Мы пробовали и так, и так. Пробовали то, что тебе пока еще в голову не приходило, и поэтому знаем точно: самоуправление – плохая идея. В «Зефире» высокая текучесть кадров и низкий моральный дух? Да, верно. Служащие все время жалуются? Да. Стала бы компания успешнее, обратив внимание на эти проблемы? Нет, потому что на этом уровне удовлетворенность персонала не дает повышения производительности. Люди не потому идут в секретари и торговые ассистенты, что им нравится отвечать на звонки. Знаешь, что будет, если позволить им работать меньше за ту же зарплату? Они ухватятся за такую возможность обеими руками. Это не мы, сволочи циничные, в «Альфе» выдумали – это факт. Тебе это может не нравиться и нам тоже, но мы хоть понимаем, что это так, и действуем соответственно. А ты, Джонс, не понимаешь. Ты воспользовался высоким, мо управляемым уровнем неудовлетворенности персонала и устроил этот свой бунт, потому что живешь в фантастическом мире.

– Ну, хватит, – говорит Клаусман. – Джонс, я спрашиваю тебя в первый раз и в последний: ты мне поможешь восстановить «Зефир»?

Атака Евы несколько поколебала Джонса, но он твердо уверен в одном: «Альфе» он помогать не будет. Зачем было звать его сюда – чтобы спросить об этом? Уж Ева-то должна была знать, что на такое он ни за что не пойдет. Клаусман, как видно, отчаянно хочет спасти свое корпоративное дитятко. Или…

Вот оно что. Он смотрит на Еву и чувствует боль в сердце. Ее взгляд тверд – она ждет ответа.

– Нет, – говорит он.

После этого все происходит примерно так, как он ожидал.

Ева поворачивается к Клаусману, разводит руками.

– Дэниел, вы не станете отрицать, что я вам это предсказывала.

– Джонс, бога ради, подумай, что ты творишь… – начинает Блейк, но Ева перебивает:

– Буду откровенна, поскольку обстоятельства того требуют. Во всем этом, Дэниел, виноваты вы сами. Вы давали персоналу слишком много свободы, хотя уровень их недовольства был нам известен. Вы взяли в «Альфу» Джонса. А теперь мы уже три дня только и делаем, что совещаемся. Мне больно говорить это, Дэниел, но «Зефир» перестал быть вашим. Компанию необходимо вернуть, зачинщиков уволить и сделать это необходимо прямо сейчас. А вам, Дэниел, нужно отказаться от своей должности.

Брови потрясенного Клаусмана взлетают вверх.

– Не навсегда, нет. Но сейчас кризис, и наши «Я» должны уступить общему делу. Вы основали эту компанию, Дэниел, но спасать ее придется другим. Это правда, сами знаете. Если бы ответственность за случившееся лежала не на вас, а на ком-то еще, вы бы их уволили в один миг. Не по злобе, не из желания наказать, а потому что этого требуют интересы компании. Того же потребуют от нас инвесторы и наши клиенты. Если они узнают, что мы после этого переворота не предприняли ничего радикального… вы и без меня знаете, что тогда будет. «Альфа» такого не переживет, Дэниел. Поэтому вы должны передать свою власть мне.

– Эй, эй… – вставляет Блейк.

– Вы же знаете, Дэниел, я права.

Блейк. Решения такого рода нельзя принимать во время…

Ева. У тебя уже был шанс, Блейк. В пятницу в пять часов вечера.

Блейк. При чем здесь… ну хорошо, допустим, все получилось не лучшим образом, но нас взяли врасплох, и…

Ева. Да, если ничего не сделать сейчас, то завтра мы будем говорить, что сегодня у нас получилось не лучшим образом. Я люблю вас, Дэниел, и компанию эту люблю. И поэтому так настаиваю. Если вы не желаете признать, что мы в кризисе, я подаю на увольнение.

Блейк. Дешевый трюк.

Ева. Я заявляю это с полной ответственностью.

Блейк. Ну и сука же ты…

– Хорошо, – говорит Клаусман еле слышно, никому не глядя в глаза. Джонсу его почти жаль.

На уходящего Джонса никто и не смотрит – все захвачены сейсмическими сдвигами в районе Дэниела Клаусмана и Евы Джентис. Из коридора он, сам не зная зачем, сворачивает в мониторный зал. Двое техников не обращают на него никакого внимания. Он придвигает себе стул, садится, смотрит на мониторы.

– Не знаю даже, что тебе и сказать. – Это Блейк – он стоит, держась за дверную ручку. Потом подходит ближе, облучая спину Джонса враждебными волнами. – Ева это Ева. Увидела шанс и уцепилась. Я, конечно, надеюсь, что по дороге домой она врежется в столб, но признаю: она меня переиграла. А вот тебя я предупреждал. Говорил, что она за штучка. Но ты не послушал и позволил ей поиметь тебя. Эх ты, дерьмо бесхребетное. Спорим, ты до сих пор думаешь, что она на твоей стороне. Ждешь не дождешься, когда она выйдет оттуда и скажет, что все будет хорошо. Потому ты здесь и торчишь.

– Блейк! – Джонс видит в стеклянной стене отражение Евы. – Я знаю, ты зол и все такое, но не делай так, чтобы мы не могли больше работать вместе, ладно?

Блейк, судя по звуку, прикусывает язык и роняет презрительно:

– Оставляю вас вдвоем.

Ева, закрыв за ним дверь, подходит и приседает перед Джонсом на корточки. Ее сияющая улыбка заражает обоих техников.

– Ну, пошли попьем кофе и обговорим это дело.

Смех, одолевший Джонса без предупреждения, переходит в нечто неконтролируемое, со слезами на глазах и болью в боку. Улыбка Евы немного теряет в блеске.

– Нет, ты просто неподражаема, честное слово!

– Спасибо. Так как насчет…

– Кофе мы пить не будем.

– Вот, значит, как. – Она поднимается.

– То, что ты сказала про увольнения, предназначалось только для «Альфы»? Или нет?

– Джонс, то, что ты сделал, – это прекрасно, но такая компания неработоспособна. Ты до сих пор думаешь, что есть хорошие компании и есть плохие. Мне тебя жаль.

Он смотрит на нее и молчит.

– Хорошо, давай разберемся. Ты мне в самом деле нравишься, я не прикидывалась. Я не корпоративная шлюшка, которая всего добивается с помощью секса. – Джонс снова смеется. – Это серьезно. Посмотри на меня. Ты мне очень дорог. То, что случилось на совещании, к нам с тобой никакого отношения не имеет.

– Еще как имеет. – Ему кажется, что сейчас он заплачет.

– Все было бы гораздо проще, если бы ты помог. Сэкономил бы нам гору работы.

– Если ты уволишь хоть одного человека, я всем расскажу про «Альфу».

– Джонс, – с ангельским терпением говорит она, – это вынудит меня уволить их всех, и только.

– Этого ты не сделаешь.

– Не задумываясь. Все уже готово, остается сделать один телефонный звонок. После того, что ты натворил, будет даже легче начать с нуля. Но лучшим решением, Джонс. – она складывает руки, как на молитве, – было бы просто вернуться назад. Твои друзья сохранят работу, «Альфе» не придется переезжать в другой город. Всем хорошо, все счастливы. Подумай, прошу тебя. Это действительно лучший выход.

– Надо было рассказать им про «Альфу» в ту же секунду, как я сам про нее узнал.

– Джонс, ты вбил себе в голову, что им хочется знать всю правду. Что они тебе спасибо за нее скажут. Не скажут, пойми ты. Они возненавидят тебя. Вот я сейчас говорю тебе правду, а разве ты мне благодарен? Нет, ты сердит, расстроен и, кажется, немного ненавидишь меня. Не хочу тебе угрожать – ты у нас натура эмоциональная и не умеешь мыслить логически, – но если хочешь остаться с этими людьми и дружбе, не говори ничего про «Альфу». И убеди их вернуть на место администрацию.

– Вот, значит, что в моих интересах. Врать. Постоянно врать.

– Именно.

– Где эта кассета на тему этики? – оглядывается Джонс. – Которую вы прокручиваете нервным инвесторам?

– Ну… наверное…

– Шучу.

– Да? – Она улыбается, но ее глаза беспокойно зондируют Джонса. – Вот и хорошо. Это ведь никакая не трагедия, просто бизнес.

Джонс перебарывает подступившие снова слезы.

– Если расскажу про «Альфу», все меня возненавидят и потеряют работу. Если помогу вам, никого не уволят.

Ева колеблется.

– Ну, кое-кого уволить придется. Но об этом мы поговорим после. Я знаю, это жестоко, но когда-нибудь ты поймешь, что этот момент стал огромным шагом в твоей карьере. У меня столько идей на предмет «Альфы»! Пока еще рано говорить, но думаю, что смогу выбить финансы под одну деревушку в Виргинии. Мы построим там город, Джонс. Целый зефирный город, со школой и пешеходной зоной. В каждом доме будет локальная сеть и своя переговорная комната. Мы дадим им все, что они хотят, а взамен они должны будут просто жить в этом городе. Ты совершенно прав, когда говоришь, что мы воруем их личную жизнь. Но в нашем городе всякая разница между работой и домом сотрется: все будут работать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, не выходя из дома. Понимаешь? Будут работать не потому, что мы их заставляем, а потому, что этим они обеспечивают существование своего города и уровень своей жизни. Из чувства патриотизма к своей компании. – Она крепко сжимает руки, глаза у нее горят. – Ты же видишь, нельзя все обрывать теперь. Нам еще столько предстоит сделать.

– Мне надо подумать, – помолчав, говорит Джонс.

– Да, конечно. Какое-то время у тебя есть. В полдень «Альфа» соберется опять. Приходи, ладно?

Элизабет садится, откидывает назад волосы. Двигает бедрами – у нее ощущение, что они прилипли к столу. Начинает застегивать блузку.

– Что-то невероятное. – Роджер сжимает ее плечо. Она и не глядя знает, что он улыбается во весь рот. – Тебе не кажется?

– Угум. – Она озирается, ища свои трусики.

– Хочу извиниться. Я вел себя препаршиво. Больше занимался политикой, чем тобой. Ты же знаешь, что у нас за контора.

Трусики обнаруживаются на ее левой лодыжке. Она наклоняется, подвинув вбок голову Роджера, и натягивает их.

– Если уж быть до конца честным, то я боялся, – смеется он. – Ты мне, наверное, не веришь, но это правда. Всегда чувствовал, что должен что-то тебе доказать.

Она встает, поправляет юбку.

– Короче говоря, я хочу, чтобы это у нас продолжалось.

Она молча трясет головой.

– В смысле? – моргает он.

– А я не хочу.

– Чего не хочешь – секса?

– Тебя.

– Меня не хочешь?

Она кивает.

– Почему? – Его лицо собирается складками. – В чем дело? Что-то не так?

– Все нормально.

– Тогда почему? Бога ради, чего же ты хочешь?

Элизабет задумывается.

– Огурцов маринованных.

Отдел обслуживания, прыгая по столам и расшвыривая стулья, играет в хоккей. Джонс наблюдает за этим, стоя в дверях. Кто-то налетает на перегородку, опрокидывает штабель папок, наступает на верхнюю, разодрав картон, и несется дальше.

– Джонс! – подлетает счастливый, взволнованный Фредди. – А у нас тут хоккей.

– Вижу.

– Ты чего?

– Мы не для того скинули администрацию, чтобы в игры играть.

– Да перестань. Можно ведь повеселиться хоть для первого дня.

– Фредди! – Мимо них проносится Холли, гоня картонной трубкой резиновый мячик.

– Со временем все уляжется. Ребята у нас хорошие, – виновато говорит Фредди и шпарит за ней.

В клетушке бывшего отдела продаж нет никого. Джонс садится, опускает голову на руки.

Он думал, что невозможно будет уговорить людей вернуть свергнутую администрацию. Теперь ему это кажется неизбежным. Это не учреждение, а балаган, Ева права. Рано или поздно они сами это поймут. Увидят, что все перестали работать, и смекнут, что это означает.

– Привет.

Джонс поднимает голову. Это Алекс Домини, нанятый им для восстановления локальной сети, с пачкой каких-то – Глупо, – комментирует Джонс. – Клаусман никогда не стал бы нас сюда загонять. А вдруг ввалится кто-нибудь посторонний?

Ева в сомнениях.

– Мона, может, заклинишь дверь стулом?

– Я? – пугается та. – Ладно, попробую…

– У нас для этого есть прекрасная комната на тринадцатом этаже.

– Джонс, заткнись, бога ради.

– Как ни противно мне соглашаться с этим Иудой, Ева… – вставляет Блейк.

Она хлопает рукой по столу. Все подскакивают.

– Совещание проведем здесь. Начинаем.

Проходя мимо своего стола, Фредди замечает что-то странное на экране компьютера. Притормаживает, смотрит внимательнее. За последние месяцы он привык видеть там среди прочих значков маленький монитор, перечеркнутый красным крестиком. Теперь эту пиктограмму сменил желтый воздушный шарик и надпись:

– Эй, – окликает Холли, – я думала, ты мне кофе пошел налить.

– Глянь-ка сюда. – Фредди берется за «мышь», чтобы открыть почту, но тут на экране появляется новое окно. Надпись ВВОД сменяется сообщением ГОТОВО, а затем…

– Что… – начинает Холли и осекается. Оба во все глаза смотрят на экран.

– Мы как, запланированные проекты продолжать будем? – спрашивает Том Мандрейк, обращаясь к Еве. Та, не отводя взгляда от Джонса, молча кивает. – Ладно. Проект четыреста сорок два. Исследует, как влияет на продуктивность удаление любых напоминаний о внешнем мире. Если помните, там были интересные предварительные результаты…

– Они остаются на работе дольше обычного, – подтверждает Мона.

– Отмечено также снижение количества личных звонков. Я консультировался с одним из наших психологов, но он, к сожалению, обнаружил у некоторых объектов диссоциативные расстройства личности.

– Шизанулись? – интересуется Блейк.

– Это не шизофрения, хотя личность и здесь раздваивается. Одна для дома, другая для работы. Были инциденты, вызывающие некоторую тревогу. Люди не узнавали своих родственников по голосам, когда те им звонили. В таком вот плане.

После паузы агент слева от Джонса замечает:

– Может, они просто предрасположены.

– Я не настаиваю на прекращении исследований, – говорит Том, – просто указываю на возможность серьезных медицинских проблем.

Джонс под цепким взглядом Евы с трудом сдерживает смех.

– Первым делом надо поговорить с нашими страховщиками, – советует Блейк. – Нам нужно прикрытие на случай, если кто-то свихнется.

– Стоп, – говорит Ева, не сводя глаз с Джонса. – Замолчите все.

В отделе обслуживания, где только что бушевали хоккейные страсти, стоит полная тишина. На всех остальных этажах наблюдается то же самое. Люди, сгрудившись в клетушках, смотрят на экраны компьютеров.

– В чем дело? – осведомляется Блейк.

Ева не отвечает, хотя обо всем уже догадалась: Джонс прочел это в ее взгляде.

– Теперь, видимо, моя очередь? – Джонс поправляет галстук. – Во-первых, я рад сообщить, что локальная сеть восстановлена.

– Что они делают? – спрашивает кто-то за спиной Холли. Она не может ответить. Она даже дышать не может. Она проработала в «Зефире» четыре года, не видя в своей деятельности никакого смысла. Она думала, что все дело в ней.

– Они на нас опыты ставят, – само собой вырывается у нее.

– Теперь, – продолжает Джонс, – в файлы проекта «Альфа» можно войти с любого компьютера в этом здании. Они расположены на сетевом диске R. А живые картинки с камер слежения можно получить и без доступа в мониторный зал на тринадцатом этаже. Как изображение, так и звук. Картинка, мне сказали, будет немного дерганая, но все же…

В этот момент Блейк стаскивает его со стула.

Фредди обшаривает диск R. Названия проектов, под которыми организована информация, мало о чем ему говорят. Но потом он натыкается на директорию с личными файлами служащих, где есть и КАРЛСОН Ф. № 712. Внутри имеются ссылки на все проекты, в которых Фредди, очевидно, участвовал. Всего их пять. Проект № 161 озаглавлен ЛИШЕНИЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЙ И МОТИВАЦИИ. Чуть ниже, в графе «инструкции», значится: НЕ ПОВЫШАТЬ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ.

Гретель вышла на работу только сегодня и чувствует себя гораздо лучше, поскольку коммутатор молчит. Возможно, ей даже удастся улизнуть и пообедать как следует.

Лампочка мигает.

– Добрый день, секретариат.

– Гретель? Это Холли Вейл из обслуживания персонала. Можешь подняться наверх?

– Нет, я на телефоне.

– Знаю, но тебе тут надо кое на что посмотреть.

Элизабет выходит от Роджера напряженная, готовясь услышать: «А что ты там, интересно, делала?» Но никто не задает ей вопросов. Кругом тишина, ни единой души не видно.

Затем в одной из клетушек обнаруживается группа из пяти-шести человек. Все безмолвно толпятся вокруг компьютера. Элизабет, заинтригованная и немного испуганная, заглядывает поверх их плеч. Изображение, поначалу непонятное, обретает смысл, и она прижимает ладонь к животу.

Блейк сгреб Джонса за грудки и трясет, ударяя головой о ковер.

– Ты что сделал?!

– Отпусти его, – приказывает Ева, поднявшись с места.

Блейк отдергивает руки, точно боясь заразиться.

– Вот что, – говорит Ева. – Едем все на тринадцатый. Будем управлять ситуацией оттуда.

Фредди находит файл Меган – с домашним номером телефона. Пробирается через толпу к своему телефону, звонит.

– Да?

– Меган? Это Фредди Карлсон. – Она молчит, и он добавляет: – Из «Зефира».

– Ой, извини… ну конечно! Просто не ожидала, что ты позвонишь. Как там у вас дела?

– Значит, так…

Проект «Альфа», потеснившись, загружается в лифт. На Джонса стараются не смотреть – все, кроме Блейка, который не скрывает своей враждебности, и Тома с жалобными глазами.

– Это ведь не ты, правда, Джонс? – спрашивает Том на полпути вверх.

– Не будь дебилом, Том, – обрывает его Блейк.

– Но почему? Зачем было это делать?

– Потому что они заслуживают лучшего, – отвечает Джонс. – А я – нет.

Больше никто не разговаривает до самого мониторного зала. На мониторы все тоже смотрят в полном молчании. Потом у Евы вырывается короткий вопль, яростный и полный досады. Все, включая Джонса, подпрыгивают.

– О господи, Ева, – бормочет Блейк.

– Ты думал, я шучу? – орет она на Джонса. – Ты так думал, да?

– Нет.

Она выхватывает из сумки мобильник.

– Следи за мониторами и помни: это ты виноват. Я предупреждала, что будет, если ты им расскажешь. Ты своего добился.

Гнева нет – все пребывают в ступоре.

– Нас просто разыгрывают, – предполагает бухгалтер на седьмом этаже, но его никто не поддерживает. Это не похоже на розыгрыш. Люди смотрят на свои столы, на лотки для входящих, переполненные бессмысленными заданиями. Впервые хоть что-то в «Зефире» стало понятным.

Голосовая почта начинает мигать. Руки тянутся к телефонам.

– Здравствуйте! Вас приветствует отдел кадров и безопасности.

Голос женский, звучит жизнерадостно. Большинству зефирцев он незнаком, но Фредди судорожно сжимает трубку, а у Холли сводит живот.

– Меня зовут Сидни Харпер. У меня для вас необычное сообщение, очень волнительное, поэтому прошу слушать внимательно. На прошлой неделе, как вам известно, большинство членов администрации подали заявление об уходе. Это нарушило нашу организационную структуру, и отдел кадров долго работал над оптимальным решением проблемы. После длительного совещания с оставшимися администраторами мы, как нам кажется, нашли способ пережить этот трудный период с минимальными потерями.

С данного момента все вакансии в нашей компании считаются открытыми. Каждый может подать конкурсную заявку как на свою прежнюю должность, так и на любую другую. Подробности вы найдете на доске объявлений. Всего доброго.

Конец сообщения.

Одуревшие служащие ищут ответа друг у друга, но никто не может сказать ничего толкового. Все понемногу тянутся к лифтам. «Выходит, я могу претендовать на любую должность?» – волнуются молодые. Старые работники слышали совсем не это. В их понимании весь штат «Зефира» только что был уволен.

Большая пробковая доска объявлений висит в столовой – то есть там, где раньше была столовая. Прежде там вывешивались извещения о вакансиях – это показывало, что компания ничего не скрывает от своих служащих, и позволяло выявлять служащих, недовольных занимаемой должностью. Всякий, кто подходил к доске, ловил на себе любопытные взоры и слышал шепотки за спиной. В последнее время доска опустела и служила мрачным напоминанием о том, как все плохо в «Зефире». Потом службу питания сократили, столовая закрылась, и ходить сюда стало незачем.

Сейчас на доске приколото одно-единственное объявление, написанное кратко и по существу:

Вот теперь разгорается гнев.

Ева тяжело плюхается на ковер. Остальные агенты топчутся вокруг, поглядывая друг на друга.

– Поздравляю, Джонс, – говорит Блейк. – Это из-за тебя всех уволили.

– Даже и не пытайтесь, – советует Джонс.

– Предвкушаю, как ты станешь оправдываться. Очень хочется посмеяться. Я буду рядом и погляжу на тебя, когда они выразят свое к тебе отношение.

– Думаю, злости у них хватит не только на меня. – Джонс смотрит на мониторы. В вестибюле группа людей – вернее сказать, толпа, – смотрит на человека, который с разбега бьется о ведущую на лестницу дверь.

Агентов охватывает тревога.

– Может, охрану вызовем? – предлагает Мона.

– Охрана не за нас, Мона, – отвечает с пола Ева.

– Мы не делали ничего противозаконного, – заявляет Том.

Джонс ухмыляется.

– А эти двери крепкие? – интересуется Мона.

Все пугаются.

– По-моему, недостаточно крепкие, – отвечает Джонс.

Солнце заходит над «Зефир холдингс», зажигая его окна огнем. Кажется, что стекла вот-вот расплавятся.

Служащие топочут вверх по бетонным ступеням. Их яростные крики, отражаясь от стен, становятся вдвое громче. – Их убить мало! – возглашает кто-то. – Убить мало!

Мона тоненько скулит и не замолкает, даже когда Блейк набирает на телефоне 911. Он утихомиривает ее, в то же время говоря оператору, что помощь требуется немедленно, что их атакуют. Кое-кто убегает – чтобы забаррикадироваться в офисах и залезть под столы, по догадке Джонса. Сам он становится на колени рядом с Евой, отодвигает волосы, упавшие ей на лицо, и видит к своему удивлению, что она плачет.

– Да нет же, их сотни, – говорит Блейк по телефону. – Буквально сотни, понимаете вы или нет?

– Они хотят вломиться сюда, – говорит Джонсу Ева.

– Я знаю.

– Останови их. Пожалуйста! – Она хватается за его руку.

– Как я, по-твоему, могу это сделать?

– Пожалуйста. – Она вся дрожит. – Джонс, они побьют нас!

Он молчит.

– Джонс, не позволяй им тронуть меня!

Цифры «13» на двери, разумеется, нет – только надпись ЭКСПЛУАТАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ. Нетрудно, однако, заметить тот факт, что находится эта дверь между двенадцатым и четырнадцатым этажами. Мужчина с рукавами, засученными на мускулистых руках – завсегдатай бывшего спортзала, по всей вероятности, – подбегает к ней первым. Пробует ручку – заперто. Досадливо бьет по двери ладонью. С той стороны слышится испуганный вопль. Мужчина поворачивается и кричит в лестничный колодец:

– Они там, внутри!

Блейк, шагая взад-вперед по ковру, приглаживает волосы дрожащей рукой. Срывает свою глазную накладку, швыряет в сторону. Кожа вокруг глаза серая и блестящая. На лестничную дверь обрушивается сильный удар.

– Надо баррикаду соорудить, что ли… Ты как думаешь, Джонс?

– Что? – поднимает голову тот.

– Какой у тебя план? Ты нас сделал, «Альфе» кранты, поздравляю, но как ты теперь думаешь выбираться? Ты не пошел бы на это, не будь у тебя какого-то выхода для себя лично.

Джонсу его слегка жаль.

– Извини, ничего такого.

Блейк начинает смеяться тонким, прерывистым смехом. Новый удар заставляет дверь содрогнуться.

Ева сворачивается в комок на полу. Надо бы увести ее отсюда, думает Джонс. Ни к чему ей быть тут, у мониторов, когда в зал ворвется толпа. Это ухудшит и без того скверную ситуацию.

– Не станет, похоже, «Зефир» здоровым организмом, – бормочет он, гладя ее по голове.

Замок трещит, дверь распахивается настежь.

Мона издает пронзительный крик. Кто-то еще – мужчина или женщина, не понять, – выкрикивает слова, которые Джонс никогда не забудет:

– Мы простые бизнесмены! Это всего лишь бизнес!

Элизабет выходит в коридор, вызывает лифт. Оглядывается в последний раз на отдел обслуживания – но смотреть там не на что. Люди, с которыми она работала, ушли мстить за себя, а в обстановке нет ничего особенного. На четырнадцатом имелась хотя бы отличительная черта в виде Берлинской стены, а тут и вспомнить-то нечего.

Возможно, поэтому ей и не жаль уходить. В лифт она вступает пружинистым шагом. Чем ниже опускается лифт, тем выше у нее настроение. Счастливо оставаться, думает она, и ее разбирает смех.

Ей не верится, что когда-то она влюблялась в своих клиентов. Как такое вообще возможно? Чувство к плоду в своем чреве она пока не определяет как любовь, но это чувство растет и крепнет. Ее служебные влюбленности по сравнению с этим… да что там сравнивать. Женщина, которой она была четыре месяца назад, ей не знакома.

Будет ли она скучать по «Зефиру», который почти десять лет занимал в ее жизни главное место, формировал ее личность? Из всего этого времени ей наиболее ярко вспоминается тот момент, когда она, сидя в туалетной кабинке, поняла, что беременна. Лифт открывается, за выездом из гаража светит солнце, и Элизабет мысленно отвечает себе: не очень.

Громовые аплодисменты не смолкают даже после того, как зажигается свет.

В набитом до отказа зале они звучат просто оглушительно. Джонса это смущает – он ведь не рок-звезда. Он сходит с эстрады в зал, где его сразу обступают. На лицах смесь ужаса и восхищения.

Здесь собрались представители множества компаний. Беджи поблескивают у них на груди. Они задают обычные вопросы, разглядывая его на предмет повреждений, и он дает стандартные ответы, исторгающие у аудитории то сочувственные стоны, то возмущенные крики.

– У меня тоже вопрос, – раздается женский голос из задних рядов. – Скажите, Стив, хорошо ли вам спится после того, как вы принесли зло стольким людям?

Все головы поворачиваются к ней. Джонс, опомнившись немного, говорит:

– Привет, Ева.

– Я хотела встрять где-то на середине, – говорит она, цокая каблуками по коридору. На ней длинное черное пальто и очень узкая юбка. Непонятно, как в такой вообще можно ходить, но Ева ухитряется не отставать от Джонса. – А потом решила, что незачем тебе вносить какие-то поправки из-за меня. Хотела услышать Стива Джонса в подлиннике.

– Я думал, ты в Нью-Йорк переехала. – Они приходят в его гардеробную, и он начинает укладываться.

– Прилетела специально, чтобы на тебя посмотреть. Ты должен знать почему. – Она смотрит на него. Сама Ева выглядит, надо признаться, потрясающе. Волосы, кожа – все идеально. Ни за что не скажешь, что четыре месяца назад она лежала вся в гипсе.

– Понятия не имею.

– Я тоже выступаю с лекциями. Точно как ты, только в Манхэттене. – Она улыбается уголками губ. – Ну, может, не совсем точно. В некоторых деталях мы, пожалуй, не сходимся. Но суть, в общем, одинаковая: «Не доставай своих работников выше определенной степени, иначе они ворвутся в твой офис и сделают из тебя котлету». И беру я дороже, – смеется она.

Джонс останавливается.

– Ты читаешь лекции на тему этики?

– В конце, когда дело доходит до бунта, свет выключается, и только на меня падает луч прожектора. Тишина такая, как будто не дышит никто. Потом я заканчиваю, свет загорается, и я вижу целый океан потрясенных лиц. Будто сбылся их самый жуткий кошмар. Будто страшнее они в жизни ничего не слыхали.

После секундной паузы Джонс смеется.

– Чему я, собственно, удивляюсь.

– Ты разозлился? – внимательно смотрит она.

– То, что ты делаешь сейчас, меня мало волнует.

– А Блейк? – Ева поджимает губы. – Он теперь продает автомобили. Хорошие, – поспешно добавляет она, видя лицо Джонса. – Если хочешь выгодно купить «мерс», позвони ему. Хотя нет, лучше не надо. Клаусман ушел на покой, живет, кажется, в северной Калифорнии. После процесса я с ним не общалась.

– Сколько это стоило? Просто интересно. Я слышал, у вас было с дюжину адвокатов.

– Так ведь «Альфа» никаких законов не нарушала. Я тебе все время об этом талдычила. Мы виновны только в том, что взяли этих людей на работу.

– Лишенную всякого смысла.

– Нет такого закона, чтобы работа была осмысленной, Джонс. Если б он был, у нас полстраны сидело бы без работы. Потому мы и выиграли.

Он застегивает молнию на сумке.

– Ну, рад слышать, что вы все в полном порядке. А теперь извини, меня ждут Фредди и Холли.

– Неужели они простили тебя? – удивляется Ева. – Я бы ни за что не простила. Хотя им, правда, не пришлось в больнице лежать. – Ее лицо на миг передергивается, но улыбка тут же возвращается снова. – Зато мне нос сделали бесплатно. Как тебе?

– А я-то думаю, что же в тебе изменилось. – Джонс берет сумку. – Ну, я пошел.

– Ты знаешь, я пыталась с тобой связаться.

– Да, знаю.

Пауза. Ева, видимо, ждет продолжения и, не дождавшись, смеется.

– Если честно, сюда меня привел один тайный мотив. Проверяла, что почувствую, когда увижу тебя. Появится у меня желание убить тебя или нет. – Джонс молчит. – Хочешь знать результат?

– Не очень.

– Брось. Я же знаю, ты обо мне до сих пор думаешь. Потому что я тоже думаю о тебе.

– Ева, ты меня совершенно не интересуешь.

Такого она явно не ожидала. Ее лицо, выразив сначала удивление, потом сомнение, затвердевает, как маска. Все это происходит в какую-то долю секунды.

– Я хотела сказать, что думаю о тебе очень плохо. Я знаю, ты злишься из-за того, что мы с Блейком делаем хорошие деньги, в то время как ты… ну ладно. Но что тут скажешь? Таковы законы бизнеса. На этику всем начхать. Вот почему такие, как я, всегда будут на вершине успеха.

– Странное у тебя понятие об успехе.

– Почему? – хмурит брови Ева.

– Ты до сих пор одна?

– Я никогда не была одна. Я так говорила, чтобы тебе было спокойнее.

– Рад был тебя повидать, Ева, – усмехается он. – Правда.

С сумкой на плече он идет к выходу, где ждут его Фредди и Холли – ему не терпится рассказать им об этом. Ева окликает его у самых дверей:

– Эй, Джонс. Не ругай меня, когда Америка уступит свою корпоративную базу странам, которые не так сильно озабочены условиями труда, ладно?

– Я ни в чем тебя не виню, – оборачивается он. – Только в том, что ты – это ты.

Ева, поразмыслив над его словами, улыбается краем губ.

– Ну спасибо.

Я безмерно признателен людям, которые читали мои никудышные черновые версии и говорили мне то, что думали. Я знаю, как трудно прочесть триста страниц с неправдоподобными персонажами и нереальными поворотами сюжета и дать разумный совет, после которого автору не захочется прыгнуть с моста. Но люди, о которых я говорю, как-то умудрялись делать именно это. Только благодаря им я в итоге состряпал нечто похожее на роман. Спасибо вам, Бет Инглиш, Роксана Джонс, Грегори Листер, Линдси Лайон, Деннис Видмайер.

Чарльз Тизен (он мой ментор, а может, я его) одолел незапамятное число версий. Он был моим клакером, когда я нуждался в поддержке, и оракулом, когда я просил совета.

Кэсси Хамфрис поставляла мне тонны ценных идей в нужное время. Мало того, она позволила мне включить в книгу длиннющие этапы своей карьеры. «Очень смешно, если бы не про меня», по ее выражению.

Люк Дженкло, мой агент, от которого я всецело завишу, остается самым надежным и самым удивительным парнем во всей вселенной.

Благодаря Биллу Томасу, моему издателю, окончательный вариант этой книги мало напоминает тот, который я ему продал. Это к лучшему, поверьте мне на слово. Он помог превратить книгу, которая меня устраивала, в книгу, которую я полюбил.

А Джен, моя жена, само совершенство. Всегда.

Список крупнейших американских компаний, ежегодно публикуемый журналом «Форчун». – Примеч. пер.

Слова Бога из Откровения Св. Иоанна (1:8). – Примеч. пер.

Видимо, имеется в виду Питер Блейк, персонаж популярного телесериала «Дни нашей жизни». – Примеч. пер.

Благотворительная организация. – Примеч. пер.

Речь Джонса – это модификация Декларации Независимости США (1776). – Примеч. пер.