Я осторожно открываю один глаз и тут же закрываю его, спасаясь от слепящего блеска песка. Маленький рак-отшельник упорно ползет на берег с решимостью стареющего альпиниста. Он останавливается и награждает меня презрительным взглядом, развернув стебельки глаз, окантованные черными полосками.

«Тебе что, идти некуда?» — как будто спрашивает он, прежде чем вновь вернуться к своему делу.

Я пытаюсь сесть, однако мне удается лишь приподняться, опершись на один локоть, — движениям препятствует раздувшийся желтый спасательный жилет. Свободной рукой я протираю глаза, стираю грязь со щек и лба и смахиваю песчинки, прилипшие к коже. У моих ног тихо плещется голубая вода, все еще остужаемая легким утренним бризом. Лучи солнца, еще только готовящегося к своему ежедневному штурму, просачиваются сквозь резные листья кокосовых пальм, но из самой середины его жернова, предвещая дневное пекло, уже летят эскадроны разноцветных попугаев. Издавая резкие крики, заставляющие меня инстинктивно моргать, они стайками проносятся прямо над моей головой. С ювелирной точностью тихоокеанского бомбардировщика их предводитель сбрасывает свой груз точно на мою футболку, задеревеневшую от морской соли. Я издаю недовольный стон, а птица, махая крыльями, летит дальше. Остальные следуют за своей предводительницей, оглашая мир вокруг приветственными криками, и скрываются под кронами деревьев.

Ко всем этим неприятностям обнаруживается, что, пока я спал, мой язык таинственным образом прилип к нёбу. Осторожно пропихиваю палец между потрескавшимися губами и отлепляю его, — меня тут же охватывает сильная жажда, от которой на лбу выступают огромные капли пота. Я с трудом приподнимаюсь, чувствуя хруст собственных суставов, и безуспешно пытаюсь расчесать волосы пятерней. Словно слепой, ощупывающий незнакомый предмет, провожу руками по голове. Волосы слиплись от соли. Они стоят дыбом, устроив немыслимый пробор прямо над правым ухом.

Наконец принимаю вертикальное положение, хрипло насвистывая мелодию «Дамбастеров», и направляюсь к морю. Желто-серое пятно на животе, напоминающее последствия какого-то научного эксперимента с отравляющими веществами, расплылось в широкий круг. Наклонившись, одной рукой оттягиваю футболку, а другой принимаюсь плескать на живот водой, однако та по большей части попадает в лицо. После нескольких бесплодных попыток смыть пятно понимаю, что мне недостает необходимой для этого координации движений. А потому медленно стягиваю мешающую деталь одежды через голову и отбрасываю ее в сторону. Футболка погружается в воду, походя на большую аморфную медузу, на которую нагадил попугай.

Прикрывая глаза обеими ладонями и крепко прижав большие пальцы рук к вискам, внимательно осматриваю береговую линию. Повсюду белый песок. С трудом вглядываюсь в темно-зеленые непроходимые джунгли. Они отвечают мне легким вздохом и полной непроницаемостью.

Еле волоча ноги, я добираюсь до мыса и снова, прищурившись, смотрю на берег.

Ничего. Ни крытых листьями хижин, ни детей, с восторженными криками бросающихся в набегающие волны (что очень кстати, так как моя голова уже начинает пульсировать точно огромный медный барабан), ни дымков от котлов с едой, ни рыбаков, по обыкновению салютующих веслами со своих деревянных каноэ. Нет ничего, даже отдаленно похожего на мелкие селения, к виду и звукам которых я уже привык. Только гробовая тишина и нетронутая девственность необитаемого острова.

Береговая линия усеяна ракушками, листьями и ветками — все это спутано и перемешано отступившим приливом. И теперь крачки, любительницы дешевой поживы, ковыряются в прибрежном хламе, выуживая вкусные отбросы. Однако среди всего этого мусора и обломков нигде не видно ни вытащенного на берег каноэ, ни отпечатков человеческих ног на мокром песке. Ничего такого, что подсказывало бы присутствие человека; лишь бесконечные мили песчаного берега, акры джунглей и несколько миллиардов галлонов морской воды.

Жажда становится все более нестерпимой. Я сбиваю кокосовый орех и легкомысленно пытаюсь вскрыть его с помощью отшлифованной волнами гигантской раковины. Дохлый номер. В ярости зашвыриваю ее в море, и она, несколько раз выпрыгнув из воды, с явно удовлетворенным видом опускается на дно. Кипя от негодования, я отворачиваюсь и направляюсь в тень саговых пальм.

«Эй, что ты так волнуешься? Никаких поводов для беспокойства, — звучит у меня в голове пронзительный надрывный голос. — Вот увидишь, сейчас кто-нибудь появится. Не впервой же».

«Постой-постой, — вмешивается другой, более низкий и мрачный голос. — Тебе не кажется, что у нас есть проблемы? Ну вот, например… где мы находимся? Как мы здесь оказались? И с какого перепугу тут должен кто-то появиться?»

Я перекатываюсь со спины на живот и пытаюсь найти какие-нибудь ответы на эти вопросы. Вероятно, проходит несколько часов, потому что, проснувшись, обнаруживаю, что солнце уже сменило свое положение и теперь освещает треть моей левой ноги. Она приобрела снизу ярко-розовый оттенок, который выглядел бы очень здоровым и даже желательным после длительной прогулки морозным утром, но теперь грозил массой неудобств. Судя по всему, на сочувствие мне рассчитывать не приходилось.

Когда мне удается снова сесть, я понимаю, что размышления привели меня к крайне неутешительным выводам. Соединить воедино события, предшествовавшие моему таинственному появлению здесь, похоже, так и не удастся. Однако благодаря ряду простейших намеков кое-что прояснилось. Во-первых, судя по пейзажу, я нахожусь на одном из Соломоновых островов. На каком именно, естественно, оставалось загадкой. Во-вторых, благодаря царящей вокруг тишине понятно, что я единственный здешний обитатель. В-третьих, на основании классических симптомов можно сделать верное заключение, что у меня чудовищное похмелье, которое способно свести меня в могилу. И в-четвертых, — тут меня окатила волна еще большей уверенности — меня зовут Цыпленок Уилли.

— Ребята, думаю, мне следует сообщить вам, что со следующего года у вас будет новый учитель французского языка, — произношу я, глядя на кончики собственных пальцев, блуждающих среди пыльных стопок, выросших на моем столе. — Да, я ухожу в конце летнего семестра.

В надежде обнаружить хоть какой-нибудь признак разочарования украдкой оглядываю своих учеников, однако на лицах моих пятнадцатилетних подопечных отражается лишь тупое безразличие. И мне ничего не остается, как взирать на прошлогодние постеры и планы работы, развешенные на противоположной стене. Я догадываюсь, что непроницаемые лица моих учеников скрывают раздумья над куда более важными проблемами: «успеет ли Чарли оправиться от травмы к субботней игре; как в третий раз избежать сдачи домашнего задания старику Джерри; почему Нат такая стерва и почему она не хочет избавиться от тяжкого груза своей девственности; а Бет Скотт все выдумала про себя и Дэниела».

Но я не отступаю.

— Вот так, я ухожу из школы и переезжаю жить в маленькую деревушку на Соломоновых островах.

Это откровение также встречено с впечатляющим равнодушием.

Ну давайте же! Это ведь интересно. Легкое шевеление в первом ряду. Класс напряженно сосредоточен. Пронырливый Роберт с поразительно здоровым цветом лица поднимает руку, бросая взгляды налево и направо, что он делает всегда, когда сдает или получает обратно тетрадь с домашним заданием. Мы все его ненавидим, но он может задать умный вопрос, ответ на который займет оставшиеся от урока пять минут.

— Да, Роберт? — Я встаю и делаю энергичный жест в его сторону. Все остальные сидят, подняв глаза к потолку.

— Я просто решил вам напомнить, сэр, что вы ничего нам не задали, — ухмыляется он. И отец и мать работают у него в налоговой службе.

— Роберт! — хором восклицает весь класс.

Я с беспомощным видом начинаю шарить вокруг, пытаясь найти учебник и одновременно сообразить, какие упражнения мы еще не делали, а все остальные мрачно ищут свои тетради, уповая на то, что мне так и не удастся это вспомнить.

— Ну и где находятся эти Соломоновы острова?

— Спасибо… э-э, Соня, то есть Сара. Соломоновы острова, Сара, находятся на юго-западе Тихого океана в четырех тысячах километров от северо-восточного побережья Австралии.

Это абсолютно точно. Повернувшись к карте мира, висящей на стене, я обнаруживаю целый ряд крохотных точек. Не могу сказать, что демонстрация оказывается удачной. Не успеваю я залезть на шаткий деревянный стул, чтобы получше рассмотреть карту, как он с треском разваливается. Падая, я врезаюсь подбородком в угол шкафа, который по иронии судьбы был принесен мной с целью придания себе большего авторитета. Очнувшись, понимаю, что лежу на спине, кровь хлещет на мой любимый галстук, а перед глазами маячат граффити, которыми украшена нижняя часть одной из парт, — «Рэндл — алкоголик!».

— Ну и чем вы там будете заниматься?

— Отличный вопрос, Рикки, отличный вопрос… М-м… — Я задумчиво чешу макушку.

На мое счастье, которое испытывает боксер при ударе гонга, раздается звук школьного звонка. Одиннадцать десять — перерыв до одиннадцати тридцати пяти.

— А почему бы нам не назначить приз тому, кто после перемены расскажет нам о Соломоновых островах всё, что знает, а?

— И какое это имеет отношение к французскому языку, сэр?

— Роберт, а почему бы тебе не заткнуться? (На самом деле я говорю: «Роберт, может, довольно? Не хотелось бы попусту тратить перемену», но смысл приблизительно тот же.)

С прискорбием должен признать, что в очередной раз мои познания в области обсуждаемого предмета лишь ненамного превышали уровень осведомленности учеников. Я подписался под метафорической пунктирной линией и согласился уехать в тьмутаракань, не имея ни малейшего представления о том, куда еду.

«Будь готов»; и хотя мои взаимоотношения со скаутской организацией не назвать тесными, ее лозунг запомнился. Во время перерыва на ланч я забегаю в школьную библиотеку и тут же ретируюсь, так как в отделе географии обнаруживаю почти половину своего класса. Лицо мое искажает гримаса, когда до меня доносятся обрывки их разговоров.

— Наверняка это будет какой-нибудь вшивый батончик «Марс».

— Ну да, какими он награждал нас до этого.

Я выскальзываю из библиотеки и, уже закрывая за собой дверь, слышу вопль Роберта:

— Он все равно никогда не задавал нам нормальных домашних заданий.

Наконец в три двадцать занятия заканчиваются, я направляюсь по Хай-стрит к центру и, проходя мимо двери туристического агентства, машу рукой менеджеру, который с раздраженным видом пытается встать с кресла. Он явно горит желанием содрать у меня деньги за билет, поэтому я спешно удаляюсь.

Из того немногого, что мне уже известно о Соломоновых островах, ясно, что путешествие туда не из дешевых. Поднявшись по гранитным ступеням города, претендующего на трехвековую историю, я бодро вхожу в публичную библиотеку.

— Вот… — жизнерадостно сообщаю я модно одетой библиотекарше с очками в форме полумесяца, свисающими на шнурке, которая стоит за стойкой. — Собираюсь на Соломоновы острова и хочу провести кое-какое исследование. — Тут у меня раздается смешок типа «ну вы же меня понимаете». Однако она не понимает.

— Вы записаны?

— Э-э… нет, боюсь, нет.

Библиотекарша надевает очки на нос. После нескольких формальностей и огромного количества фырканья мне, наконец, указывают кончиком безукоризненно отточенного карандаша на отдел путешествий. Пролистав тонкую, но хорошо иллюстрированную брошюру под названием «Борнмут: история солнца, моря и секса», я быстро прихожу к выводу, что в картотеке нет книг, название которых содержало бы сочетание Соломоновы острова. Более того, мне вообще не удается найти ни одной книги с упоминанием этого архипелага. Стараясь не обращать внимания на огневой вал возмущенных взглядов, бросаемых в мою сторону, я направляюсь в библиографический отдел и нервно вытаскиваю красный пыльный том энциклопедии на букву «С». Быстро пролистав статьи, посвященные Славянску, Карлу-Иогану-Густаву Сноильскому, сопению и социальному дарвинизму, которые я непременно бы с удовольствием прочел, будь у меня время, добираюсь-таки до Соломоновых островов:

«Соломоновы острова, островное государство на юго-западе Тихого океана, расположены с юга на восток от Папуа (Новая Гвинея) и Бугенвиля». — Это я и так знаю. — «Бывший протекторат Великобритании (независимость получена в 1978 году), демократическая форма правления, глава государства — королева Елизавета II. Открыл испанский исследователь Альваро Менданья де Нейра в 1587 году». — О, si, si, дон Альваро! — «С середины XIX века — центр миссионерской деятельности, однако христианские идеи усваиваются медленно из-за глубоко укоренных племенных верований и практики охоты за головами». — Гм-гм. — «Центр работорговли. Восстание на острове Малаита (1927) было подавлено англичанами с невиданной жестокостью». — Чудненько! Это наверняка внушит ко мне симпатию аборигенов. — «Район активных боевых действий во время Второй мировой войны между американцами и японцами (бой у острова Саво, август 1942). В последнее время — политическая нестабильность и вооруженные конфликты между соперничающими военными группировками за земли». — Не слишком похоже на тропическую гармонию. — «Столица — Хониара». — Ну что ж, звучит неплохо; я повторяю название несколько раз, имитируя испанский акцент, прищелкивая пальцами и стуча каблуками. — «Население — 360 тысяч человек». — Это столько же… сколько живет э-э… в Нортгемптоншире? — «Общая территория 1,35 миллиона квадратных километров. Всего 992 острова. Примерно 350 из них обитаемы. Территория суши — 27 556 квадратных километров». — Значит, чуть больше, чем Нортгемптоншир. — «Тропический жаркий и влажный климат. Флора и фауна: влажные джунгли, шесть разновидностей крыс и два вида крокодилов». — Восхитительно: джунгли, крысы и крокодилы. — «Существенную проблему создает малярия». — Ну а как же без этого?! — «Население в основном исповедует христианство разных конфессий, однако сильны и анимистические верования». — Анимистические? М-да. — «В отдаленных областях практикуется каннибализм». — То есть они до сих пор едят людей! Вот здорово! — «Ежегодно острова посещает около трех тысяч человек». — Ну, это меня не удивляет. Интересно, многие ли из них возвращаются обратно целыми и невредимыми?

— Столица — Хониара, сэр.

— Хорошо. Что-нибудь еще? Ты. Вон там… э-э…

— Джон, сэр. Там куча крыс и крокодилов.

— Не надо рассказывать то, что мне и так уже известно, спасибо, — раздраженно обрываю я его, глядя на маленький дворик, мощенный плитами, и заднюю стену школы. Старый служитель кряхтя выдирает траву по периметру.

— И еще акулы, сэр.

— Акулы? Кто сказал про акул? — Я резко оборачиваюсь, словно кто-то выстрелил в меня бумажной пулькой, что вообще-то случалось довольно редко.

— Моя мама рассказывала, что они ужасны…

— А моя мама считает, что это не имеет никакого отношения к французскому языку, сэр.

— Может, ты заткнешься, Роберт?!

Я резко сажусь за стол. Фигуры учеников в первом ряду расплываются, и вместо них появляются улыбающиеся акулы, плачущие крокодилы и шесть разновидностей крыс, занимающихся синхронным плаванием.

Мне вдруг становится жарко, пот так и катится со лба: прав ли я, отказываясь от всего, что имею, — каникул, дома и того, что осталось от машины? Мне нравилось преподавать, да и процесс не слишком утомительный, не считая необходимости проверять домашние задания. Даже Роберт не так уж плох, просто, возможно, мы его не понимали.

В течение десяти лет моя жизнь протекала под аккомпанемент школьного звонка — он выстраивал по порядку все события день ото дня. Жаловаться было не на что. Мне удалось организовать себе удобную нишу в каменном, псевдоготического стиля, здании школы, уютно вписывавшемся в пологие долины Западной Англии. Окинув взглядом лица, которые, несомненно, рано или поздно изуродуют длительное подпирание щек кулаками и зевота, я вдруг понял, сколь привык к ним; форменная одежда, учебники, горы иллюстративного материала и памятных записок — все это служило декорациями моей жизни. С годами я привык любоваться невинными цветущими подростками, которые приезжали вооруженные лишь пеналами, а уже через несколько лет исчезали, махнув рукой, и больше никогда не появлялись, если только их имена случайно не начинали мелькать в судебных сводках на страницах местных газет.

Из окон можно было наблюдать за сменой времен года, когда двор устилали то лепестки цветов, то палые листья. Из моего дома, расположенного через каменный мост, там, где резкий подъем дороги достигает вершины холма, открывался другой вид. От самого окна спальни до берега моря простиралась зеленая долина, иногда припорошенная мокрым снегом.

Жалованье мне положили приличное, Робертов приходило и уходило немного, а по дороге домой располагался паб.

Я открыл окно. В теплые дни в классе становилось нестерпимо душно, но хуже было другое — большинство моих коллег обладало этим качеством на протяжении всего года вне зависимости от температуры воздуха на улице.

Во дворе жизнерадостный кудрявый водитель Колин вытаскивает из фургона упаковки полотенец.

— Привет, Уилл, — в шутливом салюте он поднял руку. — Сегодня еще никого не выкидывал из окна? — хихикнул Колин.

Это довольно бестактный намек на инцидент, происшедший в начале семестра, когда один из моих подопечных по личной инициативе, а может, при незначительном пособничестве своих дружков пробил головой стекло закрытого окна. Крови пролилось с каплю, и я не ощущал за собой особой вины, так как в тот момент меня и в классе-то не было.

— Развлекаешься? — Он снова разразился смехом.

Я машу ему рукой и закрываю окно. Конечно, эпизод приключился довольно неприятный. Потом было незабываемое административное расследование… Я трясу головой, чтобы отогнать неприятные воспоминания.

И все же своей жизнью я вполне доволен, насколько может быть доволен человек в моем положении. И было абсолютным безумием променять ее на приступы малярии, с тем чтобы потом оказаться главным блюдом на воскресном барбекю.

От этого надо решительно отказаться. Просто сказать твердое «нет». Я передумал и исходя из своих профессиональных интересов, какими бы они ни были, не могу принять предложение. Вряд ли мой отказ кого-нибудь серьезно огорчит, за исключением нескольких прожорливых рептилий. Все элементарно просто.

Но увы, как это бывало со мной не раз, собственным будущим распорядиться мне не удалось. И пришлось довольствоваться ролью робкого наблюдателя за надвигающейся катастрофой. Скоро выяснилось, что я успел обсудить эту авантюру со слишком большим количеством людей, которые стали относиться к ней как к совершившемуся факту.

— Что, Уилл, перебираешься на новые пастбища? Или лучше сказать — в новые джунгли? Ха-ха-ха!

И вправду обхохочешься. Ну хоть джунгли были девственными!

— Вообще-то, я подумал, что, может…

— Потрясающая идея! Изменить жизнь. Глотнуть свежего воздуха, да?

Вообще-то не свежего, а раскаленного. Раскаленного воздуха, насыщенного болезнетворными микробами.

— Будь я помоложе, я и сам бы… Но теперь, конечно же, уже поздно об этом думать. — Пожилой директор качает головой, устремляя взгляд своих слезящихся глаз на потертые обшлага твидовых брюк.

— Конечно же, мы подпишем твою отставку, — вновь вскидывая глаза, бодро добавляет он.

— Ну да… спасибо… — Я умолкаю. — Но мне никого не хотелось бы подводить; может, будет лучше, если я останусь. Говорят, хоккейной команде младших подростков требуется тренер на будущий год, и я э-э…

— Ерунда! Незаменимых нет. А уж что касается вас, то тем более. Ха-ха-ха!

Сейчас, припоминая тот момент, не уверен, что последнее замечание можно счесть за комплимент, но надеюсь, это была шутка.

— Мне всегда казалось, что в вас есть что-то от старых авантюристов.

Авантюристов? Искателей приключений? Самым авантюрным поступком за прошедшие годы было мое появление в Торки под звуки фанфар с целым стадом учеников. Но даже тогда максимум, чем я рисковал, это отправиться в поездку на электромобиле, управляемом одиннадцатилетним пацаном.

Мой работодатель разворачивается и бесшумно удаляется по паркетному полу коридора, а я, глядя на его мешковатые лоснящиеся брюки, размышляю о том, насколько стремительно разворачиваются события и насколько я беспомощен в том, чтобы изменить их течение. Однако, направляясь в противоположную сторону — на урок немецкого с девятым классом, — я понимаю, что судьба решена, и повинна в этом моя собственная болтливость.

Конец семестра был заполнен непрерывной говорильней: что-то произносили вслух, на кое-что выразительно намекали. В последний день, сидя под огромным тентом, я вынужден слушать бесконечные речи о доброй старой школе и великой Англии. Однако предпочитаю пренебречь тепловатым чаем, распитие которого сопровождается высказываниями типа «Он молодец, молодец, хороший мальчик; немного усидчивости, и все будет отлично; счастливых каникул». Весь этот щебет происходит на лужайке, где вокруг обветренных бутербродов прыгают воробьи, а двуногие пользуются последним шансом приторно полюбезничать друг с другом.

Я встаю и с угрюмым видом возвращаюсь в класс. После безуспешных попыток сложить собственное имущество уже собираюсь бросить это занятие, убедив себя в том, что для нового обитателя горы моих пожелтевших папок и бумаг станут бесценным сокровищем, и начинаю гадать, а открыт ли еще паб, когда раздается стук в дверь. Не успеваю ответить, как дверь распахивается, и в класс вбегают Том и Дэвид. На обоих отглаженные костюмы, лица сияют в предчувствии свободы. Они прощались со школой, будучи уверенными, что худшее позади и впереди их ждут сплошные удовольствия, что лично их судьба никогда не забросит на противоположное полушарие.

— Мы просто зашли попрощаться. До свидания, сэр. — Они выбегают в коридор и тут же возвращаются. — Простите, мы забыли передать вам подарок, который вам необходимо взять на эти свои острова, — смеются они.

Дэвид запихивает руку в ранец, достает оттуда сверток и сует его мне под нос. Розовая тесьма, которой он перевязан, представляет собой настоящее произведение искусства.

— Это моя подружка завязывала, — поясняет он при виде моего изумленного взгляда.

— Надеюсь, вам это пригодится, — добавляет Том. — Ну, развязывайте, сэр.

Я открываю сверток, и внутри в аккуратном контейнере оказывается надувной спасательный жилет. Из маленького медного газового баллончика тянется вытяжной трос, ожидающий момента, когда неотложные обстоятельства потребуют его привинтить на место. Я тронут. Более того, испытываю по отношению к ним искреннюю благодарность:

— Спасибо, спасибо большое, но ведь вам это, наверное, обошлось в целое состояние.

— Да нет, мы просто свистнули его в самолете, когда в прошлом году летали в Америку. А потом не знали, что с ним делать. Так что удачи, сэр.

И с этими словами они исчезают за дверью навстречу собственной судьбе, предоставляя мне встретиться со своей.

Непроглядные тучи сгустились настолько плотно, что даже заглушают рев самолетов, взлетающих один за другим из аэропорта Хитроу. Низкое, серое, набухшее дождем небо напоминает ноябрь; именно в такой день вырывается шарик с написанным на нем моим именем.

Я иду, поскальзываясь и чавкая по лужам, превратившим края поля в настоящее болото, и, будучи по необходимости тренером, готовлюсь увидеть, как в энный раз в этом сезоне команда пятнадцатилеток будет жестоко размазана по красноватой жиже. Заметив на противоположной стороне поля своих соседей, направляюсь к ним. Они замотаны в шарфы и непрерывно прыгают на месте, чтобы согреться в холодный промозглый день, ожидая час Великой игры, в которой должен принять участие их младший сын. А пока явно смогут оказать моральную поддержку несчастному тренеру. Они вяло машут мне руками — хоть кто-то готов разделить со мной горечь грядущего поражения.

— Ну и как ты оцениваешь наши шансы? — дружелюбно спрашивает Чарлз.

Я делаю гримасу, воздвигая у углового флажка камень. «Моя» команда жмется у дальних стоек, — думаю, скорее для того, чтобы согреться, нежели движимая командным духом, так как от лиц поднимается легкое дыхание, тут же растворяющееся в ледяном ветре.

Большинство моих игроков приехало из-за рубежа, из тех стран, где слово «регби» является синонимом варварства. Впрочем, они мало что по-настоящему понимали, пока не приехали и не увидели непролазное море грязи. В первом ряду у нас стоял русский толстяк, который только вяло похрюкивал. Довольно чопорный немец ростом «метр дефяносто три» чуть не отдал богу душу, когда ему велели встать во втором ряду, просунуть руку между ног вышеупомянутого москвича и хватать все, что между ними окажется. И тем не менее он готов был сражаться «за честь шуле». Перед началом каждого матча он торжественно вручал мне свои очки, сдержанно кивал и щелкал каблуками новых, идеально вычищенных ботинок. Я отвечал на его приветствие, шлепая своими поношенными резиновыми сапогами. Кстати, мне так и не удалось выяснить — в шутку он делал это или всерьез.

Доведенный до истерики чемпион по настольному теннису из Кореи, не испытывавший никакого желания участвовать в игре, бесцельно носился вокруг поля, слабо взвизгивая, когда к нему приближался какой-нибудь игрок.

Все они неохотно покидали свои дома и совершенно не горели желанием учиться в Англии, а подобные мероприятия лишний раз убеждали их в том, что родители их не любят.

— Эй, Уилл, а где командный дух у твоих ребят? — окликает меня праведная жена Чарлза Джульетта.

Увы, последняя капля этого духа благополучно испарилась еще в конце первого полугодия. Теперь речь шла лишь о том, чтобы максимально избежать травм.

— Уилл, ты знаком с Капитаном? Капитан — Уилл Рэндалл.

— Простите… Что? — Я в этот момент сосредоточенно размышляю над тем, чем тренеры команды противника кормят своих игроков, которые уже начинают появляться на поле.

Обернувшись, натыкаюсь на проницательный взгляд голубых глаз, разместившихся на очень старом лице. Кровеносные сосуды, выступившие на поверхность вследствие вымывания разнообразных элементов, обильно покрывают обе щеки; из ноздрей крупного носа топорщатся несколько седых волосков. Передо мной стоит решительный коротышка, упакованный в поношенный, видавший виды макинтош, способный оберегать не только от дождя, но и от пуль, выпущенных из мушкета. Его голову украшает войлочная шляпа столетней давности. С высоты своего роста я пытаюсь обнаружить признаки жизни в своем собеседнике.

— Уилл Рэндалл, Капитан как вас там…

Несмотря на формальное представление Чарлза я умудряюсь пропустить его имя мимо ушей. Ну и бог с ним. На улице чертовски холодно, и чем быстрее мы покончим с этим фиаско и окажемся дома, тем будет лучше.

— Как поживаете? — с отсутствующим видом говорю я, протягивая руку.

— Умираю понемногу, — отвечает Капитан, не выпуская мою пясть из своей костедробильной клешни. В глазах у меня темнеет.

— Да-да, очень мило, хорошо…

Мой коллега, выглядящий столь же безупречно, как реклама стирального порошка, выходит на поле и подзывает к себе капитанов команд. Раздается свисток, и подопечные словно в тумане начинают двигаться по полю. Когда из-под груды тел доносится первое «О, черт!», я закрываю глаза.

— Да, благодарю вас, — бормочу я. Значит, сомнений быть не может — это Соломоновы острова. Я мысленно представляю себе карту мира, висящую на стене класса. Черт побери! — Да-да, спасибо. Может, вы мне скажете, как пройти к терминалу местных авиалиний?

Таможенник вновь расплывается в улыбке.

— Там за дверями стоит микроавтобус.

— Спасибо, до свидания и… всего хорошего.

Пятясь к дверям, я с трудом сдерживаю желание приподнять шляпу в знак приветствия. Однако понимаю, как глупо это будет выглядеть. Да и шляпы у меня нет.

Бизнесмены, обхватив обеими руками свои кейсы, уже успевают исчезнуть, растворившись в целой туче бело-зеленых такси. Впрочем, в нескольких ярдах и вправду стоит грязного цвета автобус с открытой дверцей. На боку красуется надпись: «Вымой меня пажаласта».

Я настолько потрясен обстоятельствами прибытия и необходимостью найти нужных людей, что почти не обращаю внимание на то, что меня окружает. И лишь когда передо мной возникает еще один лучащийся улыбкой мужчина, жаждущий загрузить мой багаж в помятый автобус, понимаю, какой зной навалился на мою голову. Я пытаюсь найти подходящую поэтическую метафору, однако мозги у меня начинают плавиться. Вокруг царят невыносимая жара и влажность, точно такие, как было описано в книжках. Когда я снимаю с плеча рюкзак и протягиваю его мужчине, из всех пор у меня начинает сочиться пот, и на рубашке появляются темные пятна.

— Садитесь, пожалуйста.

Когда выясняется, что я единственный пассажир, вылетающий из столицы, меня охватывает легкое беспокойство. Однако я покорно лезу в автобус и обнаруживаю, что в его глубине разрозненно стоят металлические складные стулья с сетчатыми сиденьями. Выбираю один из них, устанавливаю его на рифленом полу, сажусь, а два других стула подвигаю ближе, чтобы использовать их как лыжные палки. Автобус трогается с места, круто сворачивает по пыльной дороге и, прогромыхав перед какими-то мастерскими, внезапно останавливается, от чего металлические стулья с грохотом падают.

— Терминал домашних авиалиний.

Когда мы с водителем убеждаемся в том, что внутренняя ручка отсутствует, он вылезает из автобуса и отодвигает дверцу снаружи. Я выползаю на улицу, волоча за собой рюкзак. Водитель расплывается в улыбке, от меня не убудет ответить тем же, и он уезжает. Я начинаю догадываться, что обитатели Соломоновых островов почти все время улыбаются. И, видимо, эта привычка заразительна.

Передо мной располагается ветхое деревянное здание, которое чуть ли не сотрясается от происходящей внутри активной деятельности. С трудом вскинув рюкзак на спину, я вхожу через двойные двери в зал и вижу перед собой множество взволнованных чернокожих лиц, обращенных в дальний его конец. Мало-помалу продвигаясь вперед, замечаю, что там, за широкой стойкой, суетится целая группа чиновников, облаченных в униформы. Они энергично зашвыривают на весы баулы, упаковки с яйцами, овощи, части двигателей и даже замороженную рыбу, завернутую не то в китайские, не то в японские газеты, а сами весы, судя по всему, то и дело заедает. На громоздящихся мешках с мукой и рисом сидят мужчины, женщины и дети. А друзья и родственники пытаются еще больше завалить их поклажей. Прежде всех страдают дети — они чуть ли не с головой завалены пакетами и свертками. Похоже, отбывающие пытаются вывезти максимальное количество товаров из столицы, поскольку они недоступны в других местах. Меня посещает мысль — что они будут делать, если весы зашкалят? С чем предпочтут расстаться — с тунцом или с какой-нибудь частью собственного тела?

Наконец подходит моя очередь, и я не слишком уверенно встаю с рюкзаком за спиной на весы. Килограммы записываются на розовом бланке. А вдруг меня заставят что-нибудь перевезти, учитывая, что мой вес не достигает требуемого? Однако все заканчивается благополучно, и я в сопровождении своих будущих спутников направляюсь к выходу, обозначенному как «Салон вылета».

Однако, когда я нажимаю на ручку, дверь не поддается.

— Э-э… прошу прощения, но дверь не открывается…

— Потому что она заперта, — отвечает клерк.

— Да-да, вижу, — откликаюсь я, делаю пару шагов назад и наступаю на ногу ребенку, который вполне объяснимо разражается слезами.

Семеня ногами, чтобы не вызвать еще каких-нибудь разрушений своим рюкзаком, разворачиваюсь, чтобы извиниться, и тут дверь внезапно открывается. С ощущением головокружения я завершаю полный оборот вокруг собственной оси, и меня выталкивают на пахнущее гудроном покрытие взлетной полосы.

Ее край, расположенный рядом с застекленной кассой, прикрыт небольшим навесом, защищающим от палящего солнца. Я осторожно ставлю рюкзак на землю и оглядываюсь по сторонам в поисках, куда бы сесть. Невдалеке стоит ржавое инвалидное кресло. Однако на нем висит объявление: «Это не для тебя, а для больных и их сиделок».

Прищурившись, вглядываюсь сквозь дымку в смутные контуры холмов, вздымающихся на противоположной стороне взлетной полосы. У их подножия замер вертолет. Его почерневшая согнутая хвостовая часть и покоробленные лопасти винта указывают на то, что он приземлился не совсем по плану. Я откашливаюсь и кидаю взгляд на часы. Десять сорок семь. Отлично. Самолет должен отправиться в одиннадцать.

Однако и по прошествии четырех часов мы продолжаем ждать. Голова у меня кружится, ноги дрожат, и я невольно начинаю сожалеть о том, что не страдаю каким-нибудь заболеванием и не имею квалификации медбрата. Устав от неопределенности, обращаюсь к стоящему рядом мужчине и спрашиваю его, не знает ли он, в чем причина задержки. Может, самолет сломался? Или на борту обнаружились какие-то технические проблемы? «Нет-нет, все хорошо», — заверяет он меня. «Тогда, может, вы знаете, чем объясняется четырехчасовая задержка?»

— A-а, это Соломоново время, — отвечает он.

Все вокруг разражаются смехом.

— Соломоново время?! — я присоединяюсь к остальным в некотором недоумении.

Тогда мне невозможно было представить, как это самое Соломоново время повлияет на дальнейшие события моей жизни. Оно оказалось совершенно не поддающимся переменам — вообще не колыхалось, обволакивая каждого, кто попадал под его воздействие. Абсолютно беспорядочное и асимметричное, Соломоново время не подчиняется никаким правилам; благодаря ему события происходят не только на несколько дней раньше или позже, чем должны, но и вовсе могут не случиться. Сроки и расписания теряют из-за этого свой смысл, а договоренности, графики и планы рассыпаются на глазах.

Соломоново время струится во всех лесных потоках и пульсирует в жилах всех обитателей островов. Будильники не звонят, наручные часы низведены до роли украшения. Время управляется лишь луной и солнцем, светом и тьмой. Скользящие цепочкой месяцы похожи друг на друга: в декабре точно так же жарко, как в мае, в ноябре так же сыро, как в июне. Каждодневность, если не считать утренней и вечерней молитвы, столь же беспорядочна, что и детская, заваленная игрушками. Часы трапез растягиваются в бесконечные пиршества. Работа, отдых и развлечения перемешаны, будто шарики мороженого, тающего на тропическом солнце.

Конечно же, дни, недели и годы сменяют здесь друг друга, как и в других частях света, однако островитяне почти не придают этому значения. Будучи одержимыми жизнью, они даже не задумываются о скоротечности. Соломоново время пропитано магией — растворяется, скручивается, растягивается или погружает вас в состояние блаженного покоя и безмятежности, а иногда доводит до полного исступления.

Я сижу на асфальте, прислонившись спиной к выгоревшим обшивочным доскам. И вдруг, словно по команде, на полосу выкатывает самолетик, и из него выскакивает пилот в черных с золотом солнечных очках, гармонирующих с его эполетами и придающих ему вид разъяренного насекомого.

— Мунда, Мунда!

Никогда в жизни не видел такого маленького самолета, походящего скорее на авиамодель, чем на действительно летающую машину. Я вскакиваю, отчасти готовясь к посадке, отчасти от изумления. Если та сотня ожидающих отправления пассажиров вместится в этот самолетик, мне предстоит стать очевидцем величайшего чуда со времен Христа, когда он накормил тремя хлебами и одной рыбой тысячи людей. Однако размышлять времени нет, так как неулыбчивый австралийский пилот явно спешит.

— Все на борт. Мы немного опаздываем, — заявляет он, открывая небольшой квадратный люк в хвосте самолета, и семеро из нас бросаются вперед, чтобы запихать свои рюкзаки и сумки в крошечный багажный отдел.

Под строгим руководством пилота мы залезаем внутрь. «Судя по всему, Мунда — не самое популярное направление», — думаю я, пробираясь по проходу длиной в два метра.

В результате мое место оказывается непосредственно за правым плечом пилота, остальные шесть пассажиров парами сидят у меня за спиной. Бросив взгляд на приборную доску, замечаю, что на ней явно не хватает рычагов управления. Пилот поворачивает несколько тумблеров, и после непродолжительного чихания двигатель, испуская клубы черного дыма, начинает работать. Целый ряд шкал на приборной доске не подает никаких признаков жизни. А остальные включаются лишь ненадолго, после чего вновь гаснут.

И тем не менее, перелистывая инструкцию по поведению пассажиров в аварийной ситуации, я прихожу к выводу, что все обойдется. Инструкция напечатана на потертом картоне и снабжена многочисленными иллюстрациями, на которых изображены белые мужчины в костюмах, курящие трубки, и женщины в шляпках и длинных перчатках, нервно комкающие свои сумочки. Мы минуем застекленный фасад терминала, и я, выглянув в иллюминатор, который ходит ходуном и грозит открыться (вероятно, в целях вентиляции), вижу пейзаж во всем его великолепии: цвета национального флага — зеленый и голубой — перемежаются желтыми полосами песка, отделяющего океан от джунглей. В иллюминаторе отражается мое бледное лицо.

Не исключено, Капитан сидел на том же самом месте и смотрел в этот же иллюминатор! По крайней мере, летающая железяка точно была создана в эпоху, когда о реактивных двигателях и не думали, как раз во времена Капитана. И теперь мне предстояло увидеть то же, что видел он бог знает с какой высоты. Кстати, у меня есть все основания полагать, что в данный момент я нахожусь к Господу гораздо ближе, чем когда-либо раньше.

А потом мы неожиданно отрываемся от земли. Пилот без всяких видимых усилий выжимает на себя рукоять управления и одновременно поворачивает тумблер на своих серых наушниках. Из-за приглушенного рева двигателей до меня начинают доноситься металлические звуки поп-музыки, и мы взмываем вверх, оставляя свою тень самостоятельно скользить по земле.

Удостоверившись в том, что обе половинки моего пристежного ремня плотно закреплены, я оглядываюсь, чтобы посмотреть, как остальные пассажиры пережили взлет. Однако все уже погрузились в сон.

Только что перед нами торчала высокая изгородь и маячил старый ангар, и вдруг за ветровым стеклом оказывается чистейшее синее небо такого насыщенного цвета, что, кажется, к нему можно прикоснуться. Совершив крутой подъем, самолет выравнивается. После того как мои уши привыкают к гулу, а глаза смиряются с тем, что дверца люка окружена щелями, я начинаю получать удовольствие от происходящего.

«Соломоновы, или Счастливые, острова являются поразительно красивой страной, состоящей из шести основных островов». Так сообщалось в глянцевом журнале, единственном подобном издании на архипелаге, как гордо извещалось на его страницах. На карте были изображены Гуадалканал, Малаита, Санта-Исабель, Шуазель, и после непродолжительных поисков я обнаруживаю Нью-Джорджию. До этого момента мне думалось, не стал ли я жертвой невероятно изощренного розыгрыша и места моего назначения просто-напросто не существует.

Вид из иллюминатора обнадеживающий, и это успокаивает. Крохотные островки, как брызги, располагаются вокруг более крупных, утопая в глубокой лазури Тихого океана. Внутренние острова защищают атоллы, обнимающие их своими длинными бледными руками, состоящими из переплетающихся коралловых рифов. За рифами располагаются лагуны — тайные водные пути, по которым островитяне перевозят свои сокровища. Только с воздуха можно заглянуть в этот потаенный мир, являвший собой воплощение всех детских грез: пустынные пятна земли, кокосовые пальмы всех оттенков зеленого и бирюзового, нависающие над водой, пляжи, речки, отвесные скалы, вздымающиеся из моря, словно стены древних крепостей, и горы, полого спускающиеся к выбеленному прибрежному песку или сумрачным зарослям мангровых лесов.

И лишь кое-где заметны следы человеческого присутствия. Квадратики и прямоугольники домов на сваях, сбившихся у самой кромки воды, и длинные узкие каноэ на берегу. Порой по струйкам дыма, поднимающегося над кострами, можно было определить местонахождение скрытых бушем деревень, расположенных на холмах вдали от моря.

Изогнувшись, я стараюсь заглянуть за край странно подрагивающей распорки крыла. Это приводит к необычным ощущениям в области шеи и глазных яблок, но мои усилия оказываются оправданными. Внизу виднеется бесконечный простор океана, поверхность которого мерцает, как подсыхающая на ветру краска.

И вдруг неподвижная гладь взрывается пенным фонтаном. Такое ощущение, будто кто-то повернул кран, чтобы выпустить со дна гигантский выхлоп. Огромные волны разбегаются от эпицентра, взметая вверх мириады брызг.

— Э-э… вы видели? — кричу я, обращаясь к затылку пилота.

— Подводный вулкан, — отвечает он.

— Да-да, конечно, подводный вулкан.

Через несколько недель это станет для меня привычной штукой. Я снова смотрю вниз. Из кипящего жерла вверх вылетают камни и целые валуны, затем вновь погружающиеся в глубины. Я уже готов к тому, что сейчас из океана появится морское чудище, которое вцепится своей когтистой лапой в надоедливо гудящий самолетик. Однако, к счастью, ничего такого не происходит.

Безбрежность водного пространства заставляет критически взглянуть на сушу планеты, а размеры материков и вовсе начинают казаться смехотворными. Соломоновы острова мерцают, словно созвездия, в великом океане, и я, следя за тем, как наша тень послушно скользит за нами, начинаю испытывать внутренний восторг при мысли о том, что со всем этим мне предстоит познакомиться. Естественно, воодушевление сопровождается легким волнением — ведь мы уже почти подлетаем.

— Впереди Мунда, приятель!

О Боже! Я снова заглядываю через плечо пилота и вижу, как самолет ныряет вниз, а затем накреняется вперед еще больше и больше. Судя по всему, мы почти вертикально падаем на грязно-коричневую взлетную полосу. Наше воздухоплавательное средство начинает визжать и выть, повторяя саундтреки к военным кинофильмам, и у меня проносится мысль, что пилот вот-вот исчезнет, повиснув на стропах парашюта. Я незаметно ощупываю пространство под сиденьем и вполоборота высматриваю, как на наше пике реагируют остальные пассажиры. Однако все продолжают спать; лишь у некоторых приоткрылся рот, а у других носы елозят по иллюминаторам, вибрируя в такт работе двигателя. Но в остальном царят мир и покой. Я снова поворачиваюсь вперед и смотрю вниз.

Когда дух замирает окончательно и я уже готов поделиться своими опасениями с пилотом, он вдруг беззаботно нажимает на рычаги, и мы начинаем скользить параллельно земле. Приземляемся с едва заметным ударом и, еще несколько раз мягко подскочив, останавливаемся.

Выходя из самолета, я искренне благодарю пилота и отдаю должное его мастерству. Однако даже мои комплименты не заставляют его улыбнуться. На трапе лениво появляются остальные пассажиры. Они так ничего и не поняли. Я забираю свои вещи, распрямляю позвоночник и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов.

Оказывается, самолет приземлился в самом центре небольшого городка. Слева от меня располагается крохотное почтовое отделение с проржавевшими решетками, справа — современное здание банка, однако он тоже закрыт в связи с завершением рабочего дня. К собственной радости вижу и пару супермаркетов; через открытую дверь того, что побольше, мне даже удается рассмотреть ряды банок и упаковок, а также стеллажи с аккуратно сложенной на полках одеждой, инструментами, кастрюлями и сковородками. Прямо передо мной располагается терминал аэропорта — низкое обветшавшее здание, напоминающее по своему виду сельскую управу. Кажется, оно подверглось бомбовому удару. Ободранные выцветшие занавески трепыхаются на ветру, задувающем через входное отверстие, лишенное двери. Мужчина в безукоризненно чистой голубой униформе вдохновенно болтает по радиосвязи, работающей от автомобильной батареи. Пространство между строениями заросло травой, среди которой виднеются оранжевые и белые цветы, и полностью исполосовано тропинками, соединяющими разные дома. В предвечернем свете все выглядит аккуратно и привлекательно.

Когда солнце начинает клониться к горизонту, я спускаюсь с холма в поисках гостиницы, где мне предстоит встретиться со своим провожатым. Со стороны берега поднимается сухопарый босоногий старик в шортах, направляющийся в сторону «центра города». За спиной у него болтается блестящая рыболовная сеть; в сочетании с длинной палкой, которая оказывается гарпуном, она придает ему вид Нептуна, вышедшего из глубин, чтобы сделать очередные закупки в супермаркете. Я останавливаюсь на безопасном расстоянии и спрашиваю у него, куда мне идти.

— Кромка недалеко. — Он указывает в сторону моря. — Кромка счур недалеко.

— Простите, вы не повторите еще раз?

Он повторяет.

— Можете еще?

— Ты не бум-бум пиджин? — смеется старик. — Значит, ты не знаешь пиджина? — тут же переводит он.

Пиджина?

— Боюсь, нет. Я никого здесь не знаю. Я только что прилетел и ищу Джерри.

— Это там, недалеко. За красными воротами. Просто иди вперед. Джерри там.

Я следую его указаниям, спускаюсь по коралловой тропе, обрамленной кустами ярко-пурпурных цветов, растущих на пнях срубленных кокосовых пальм, и оказываюсь на веранде, с которой ведут двери в три номера. В косых лучах заходящего солнца их сливочно-голубые фронтоны и желтые косяки и подоконники выглядят очень привлекательно. Через москитную сетку, которой затянуто одно из окон, виднеется вяло вращающийся вентилятор.

Засовываю голову в открытую дверь в конце веранды и обнаруживаю перед собой мужчину среднего возраста с черной шевелюрой и ирландскими глазами — он босиком сидит за рабочим столом, с недоумением глядя на лежащий перед ним калькулятор. При виде меня мужчина встает, улыбается и протягивает мне руку.

— Полагаю, вы — мистер Уилл?

Я киваю.

— Сегодня отправиться в Рандуву вам не удастся, так как на обратном пути перевозчика уже накроет тьма. Так что советую переночевать здесь. Пойдите и выпейте пива. Кстати, я Джерри, — добавляет он с изящным телодвижением.

Что ж, нет так нет. Спускаюсь за ним по узким сходням в просторное помещение, обшитое деревом, одна стена которого, обращенная к морю, отсутствует. В углах небольшого бара громоздятся две огромные резные деревянные фигуры — воинственный мужчина и не менее воинственная женщина со всеми присущими им половыми принадлежностями. Прислонившись к крепкому бедру воительницы, у барной стойки сидит еще один белый мужчина, приблизительно того же возраста, что и Джерри, со светлыми курчавыми волосами и большими голубыми глазами, которые радостно вспыхивают при виде нас.

— Привет, я Джефф. Как дела? Хорошо долетели?

— О да… прекрасно, замечательно… мне понравилось. Никаких проблем.

Я полагаю, что последнее заявление должно придать мне вид бывалого путешественника.

— У меня здесь магазин, торгующий принадлежностями для дайвинга. Вы занимаетесь дайвингом? — продолжает Джефф с уже более деловым оттенком в голосе.

— Нет, вообще-то нет. — Незачем перегибать палку. Я устал и чувствую себя неловко. Я ожидал несколько иного. А здесь все выглядит таким… ну… нормальным.

— Ничего, старик, на Рандуву все будет другое, — ухмыляется Джефф, явно владеющий телепатическими способностями; его голос изобилует мягкими обертонами жителей восточного побережья Англии.

Его жена Марлен, поразительная красотка, похожая на добрую амазонку, только что присоединившаяся к нам, согласно кивает.

— Но очень хорошо, — добавляет она, абсолютно точно поняв выражение легкой озабоченности на моем лице.

Я слежу за их взглядами, устремленными на лагуну, и, подойдя к одному из дверных проемов, прислоняюсь к округлому косяку. Вулкан, словно в задумчивости, выбрасывает вверх несколько протуберанцев, три или четыре из которых достигают неподвижного облака, зависшего над островом. Рандуву не вызывает у меня никаких чувств — ни радостных, ни горестных; мне еще не верится, что это место существует на самом деле.

Через пару минут возвращаюсь к своим новым знакомым. Они живут здесь уже десять лет, организуя «туризм» для тех немногих иностранцев, которые в этих краях приземляются. Джерри женат на островитянке, и никто из них не испытывает ни малейшего желания уезжать отсюда.

— Вы увидите, здесь все очень старорежимно. Тихо. И не возникает никакого желания снова возвращаться к этим крысиным бегам. Здесь нет никакой конкуренции. И это огромный плюс.

«Или просто привычка», — думаю я, окидывая взглядом пустую гостиницу.

Вечером мы вспоминаем о родине, о том, что нас сближает и что отличает. И, смеясь над старыми шутками и анекдотами, я забываю, что нахожусь на берегу Тихого океана, ощущая себя в дружелюбной компании, словно дома. Я рассказываю о последних новостях и сводках погоды из Великобритании; и сплетни, слухи, спортивные и политические новости почти затмевают яркость светлячков, порхающих над пристанью. А анекдот об англичанине, ирландце и шотландце, проводящих выходные с надувной куклой в Амстердаме, вызывает такой хохот, который даже заглушает шебуршание огромных мотыльков вокруг светильников, прикрытых раковинами, которые висят на стойках дома. На ужин я заказываю рыбу и жареный картофель.

Позднее вечером, когда, чуть пошатываясь, я направляюсь в одну из пустых, но чистых комнат, Джерри задает мне неожиданный вопрос:

— Так чем именно ты будешь заниматься на острове?

— Ну… Может, начну что-нибудь наугад, а потом посмотрю, как пойдет дело…

— То есть ты пока не знаешь?

— Нет.

— Это хорошо. Спокойной ночи. До завтра; утром попробуем что-нибудь устроить.

Соломоново время.

На следующее утро без двадцати одиннадцать я выхожу через те же красные ворота и залезаю в узкую лодку из фиброгласа с подвесным мотором и жизнерадостным мореплавателем по имени Ройбен. Перед отплытием прощаюсь с Джерри, Джеффом и Марлен и благодарю их за все, включая утреннюю головную боль.

И после этого мы отправляемся — у нас занимает минут сорок на то, чтобы преодолеть десять морских миль в плоскодонном каноэ. У меня складывается впечатление, что это самое длинное путешествие в моей жизни. По мере того как за кормой увеличивается пенный след, оставляемый лодкой, а перед нами вспархивают все новые группки летучих рыб, исполняющие обязанности особого эскорта, мое прошлое становится все менее опознаваемым. Обогнув первый остров, мы оказываемся в широкой протоке. Узкий риф неожиданно обрывается, и лодка, немыслимым образом перелетев через него, попадает в открытое синее море. Я заглядываю за борт и вижу смутные темные силуэты, которые колышутся и изгибаются на фоне коралловой стены. Впереди маячат горные вершины северного оконечника Рандуву, и то, что в течение длительного времени представлялось мне далеким будущим, внезапно и неопровержимо становится настоящим.

Лодку качают легкие волны, набегающие из открытого моря, и вдруг в яркой вспышке солнечного света я замечаю контуры фигуры, чопорно восседающей за моей спиной. Я успеваю разглядеть подбитую мехом зеленую шляпу и грязно-белые заломы пуленепробиваемого плаща, прежде чем свет снова меняется и Капитан исчезает. Наверное, он просто проверял, не собираюсь ли я смыться в последний момент.

Когда нос лодки вздымает вверх мельчайшие брызги, соль жжет губы. Какие еще могут быть сомнения: ты, брат, попал — на Соломоновы острова. Почему такое произошло, это другой вопрос.

Через двадцать минут Ройбен, который сидит, скрестив ноги, за румпелем, поднимает руку и указывает вперед.

— Мендали! — сообщает он, стараясь перекричать шум мотора.

Я вглядываюсь вперед и мало-помалу начинаю справа различать дома, прогалину и причал, выстроенный из кораллов. Когда мы вновь пересекаем границу рифа, вода приобретает узнаваемый бирюзовый оттенок, подернутый зелеными тенями, которые отбрасывают проплывающие над головой облака. Они явно с интересом взирают на лысеющего бледнолицего пришельца.

Картина незаметно становится все более отчетливой, и за несколько сотен ярдов до берега я получаю возможность рассмотреть деревню во всех подробностях: отсюда различимы все окна и двери, каждое дерево и каждый куст. Более того, мне удается даже пересчитать цыплят на прокорме. Однако, как ни странно, за исключением передвижения птиц, иные признаки жизни отсутствуют.

Ройбен дает задний ход, мы медленно входим в крохотную бухту, и он умело набрасывает несколько петель каната на деревянные сваи, которые служат защитой от острых кораллов. Неловко выбравшись на причал, я хватаю свои вещи, которые Ройбен выбрасывает мне из лодки, и начинаю нервно оглядываться по сторонам. По-прежнему вокруг никого не видно. И вдруг из тени низкого строения появляется голый малыш лет двух-трех, который осторожно направляется ко мне. Он приближается, не выпуская палец изо рта, и останавливается, устремив на меня свои круглые карие глаза.

— Привет, — улыбаюсь ему я.

Однако он продолжает молчать, не сводя с меня глаз.

И тут начинают выглядывать люди. Они выбираются из-за углов домов и стволов деревьев: в окнах и проемах дверей мелькают лица. Какая-то маленькая девочка вылезает прямо из куста, и я вижу, что ее курчавые волосы покрыты листьями. Похоже, все просто прятались, намереваясь сначала рассмотреть этого странного незнакомца, прежде чем представать перед ним. Я расплываюсь в улыбке, в основном потому, что совершенно растерян, и не схожу с места. Кровь отбивает в висках ритм регги, язык разбухает во рту. Не проходит и нескольких минут, как передо мной оказывается около ста — ста пятидесяти человек, которые не сводят с меня любопытных взглядов. Застывшая улыбка приводит к тому, что мышцы моего лица начинают нестерпимо болеть. Я осторожно вытираю пот, выступивший на лбу, и переминаюсь с ноги на ногу.

Толпа раздается по сторонам, следуя приглушенным указаниям, и вперед выходит довольно хрупкий, но жилистый мужчина. Он облачен в шорты и футболку. Курчавые волосы коротко пострижены, лицо покрыто изощренной татуировкой, так что кажется резным. Он протягивает мне руку и произносит на английском без всякого намека на иронию:

— Полагаю, вы — мистер Уилл?

Он пристально смотрит куда-то вниз, чуть правее моего правого ботинка. Первое, что приходит мне на ум: наверное, я что-то уронил, вылезая из лодки. Пожимая ему руку, слежу за его взглядом и понимаю: на меня он не смотрит всего лишь из скромности или следуя какой-то местной традиции. К несчастью, когда я нагибаюсь, собравшиеся бросаются вперед, полагая, что на земле действительно лежит какой-нибудь ценный предмет. Правда, порыв сдерживается словами моего собеседника:

— Меня зовут Лута. Ты один из английских друзей Капитана. И мы счастливы, что ты проделал такой длинный путь, чтобы приехать сюда. Но теперь, слава богу, Капитан умер.

Я с трудом сдерживаю смешок, который готов вырваться у меня при этой не слишком удачной формулировке, и тут же меня охватывает стыд за собственную глупость, когда я вижу искреннее выражение лица своего собеседника.

— Добро пожаловать в нашу деревню, — продолжает он. — А теперь все должны пожать руку мистеру Уиллу.

После того как он повторяет это указание на неизвестном мне языке, островитяне приступают к его выполнению. Радостные, крепкие, старческие и робкие рукопожатия и даже пухлые детские ручонки, обладателей которых подносят их матери, обрушиваются на меня со всех сторон. Правда, у младенцев мой вид почему-то вызывает ужас.

— Маленькие ребятишки белого человека раньше не смотреть, — буднично поясняет Лута. — А теперь ты пойдешь увидеть деревню, — через несколько мгновений предлагает он.

Лута разворачивается и босиком направляется прочь по острым кораллам причала. Я следую за ним, а за мной тянутся все остальные, и так мы молча обходим маленькое поселение.

Все дома построены на узком песчаном мысе шириной в сто ярдов и длиной ярдов в триста. Хижины расположены у самой кромки воды и, как две ее капли, неотличимы друг от друга. Все они сделаны из листьев и тростника и вздымаются на высоту четырех футов над землей, при этом передние сваи погружены в лагуну. Стены и крыши сплетены из обрезанных листьев, удерживаемых длинными плоскими планками и прикрепленных к ним с помощью коры и лыка. Подобные конструкции имеют в длину около десяти футов. Затем несколько таких панелей соединяются вместе с помощью коры, причем каждая следующая панель накладывается внахлест на предыдущую. Большая часть домов, судя по всему, разделена на ряд комнат. И если подсчитать количество бегающих вокруг детей, в одной хижине живет несколько многочисленных семейств. Рядом с каждым домом располагается кухня, выстроенная из тех же материалов: очаг, окруженный камнями, устроен прямо на земле.

В центре деревни находится прогалина — пустое пространство, используемое для собраний, пиршеств и торжественных дней. А по будням, как мне объясняют, молодежь играет здесь в футбол, если у них оказывается мяч. Если его нет, они просто отнимают маленький мячик у кого-нибудь из малышей.

Мы доходим до края мыса, где среди травы стоит церковь. Каждую пятницу женщины благоговейно постригают траву в церковном дворике. Согнувшись вдвое — одна рука за спиной, в другой нож, — они двигаются рядком от церкви до кладбища, пока всё не скосят.

Кладбище огорожено низкой бамбуковой изгородью. Маленькие круглые холмики в одном из углов свидетельствуют о тех, кто здесь родился и кому навеки было суждено остаться младенцами. Более свежие могилы отмечены следами скорби: рядом лежат плетеные коврики, горки ракушек и букеты завядших цветов, все могилы засыпаны кораллами.

Сама церковь была построена из досок и бревен и покрыта листовым железом, которое уже успело заржаветь и приобрести коричневый оттенок на соленом морском воздухе. Внутри стены выкрашены голубой краской, которая успела поблекнуть и местами облезть, и декорированы резными лодками и рыбами красных и белых цветов.

Мы с Лутой входим внутрь. Остальные остаются ждать нас на улице. Я начинаю ощущать себя неловко, так как ко мне относятся словно к путешествующей знаменитости. И тем не менее невольно начинаю исполнять эту роль: походка становится размеренной и торжественной, пальцы рук переплетаются и складываются на животе.

— Церковь для нас построил Капитан. Раньше у нас не было места для молитв, но в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году мы освятили ее и теперь каждый день приходим сюда утром и вечером. Здесь очень приятно молиться.

Дважды в день… Ну что ж, мне это будет полезно.

Внутри церкви прохладно и сумрачно. Проход покрыт чистейшим песком, а с обеих сторон от него стоят грубо отесанные скамейки, до блеска отшлифованные временем и многочисленными задницами. Я следую за своим провожатым и робко киваю, когда мы подходим к алтарю, представляющему собой скромный стол, покрытый белой скатертью, на которой вручную вышит красный крест. На столе стоят два деревянных подсвечника, а рядом с ними два высоких полированных сосуда, которые при ближайшем рассмотрении оказываются сделанными из раковин. В них видны длинные стрельчатые желтые и красные листья.

— Японцы забыли их забрать с собой, — ухмыляется Лута, поднимая листья так, чтобы на них упал свет.

Я предполагаю, что он намекает на Вторую мировую войну, однако, поскольку не совсем в этом уверен, просто улыбаюсь и киваю. Лишь позднее меня просветят о той роковой роли, которую сыграли Соломоновы острова в мировой истории.

И только когда мы поворачиваемся к выходу, я замечаю у дверей огромную ракушку размером около двух футов, высящуюся на высоком деревянном постаменте. Я заглядываю внутрь, вижу, что ракушка наполовину заполнена водой, явно служа купелью.

Мы снова выходим на улицу под палящее солнце. Обитатели деревни встречают нас улыбками.

— Теперь мы покажем тебе дом для отдыха, но сначала маленький домик — это номер раз, он самый важный.

Меня проводят сквозь изгородь цветущего кустарника, за которыми спрятан детских размеров домик, разместившийся на дереве. Это «клозет». Он предусмотрительно выстроен на нижних ветвях исполина, нависающих над океаном; снабжен зеленой брезентовой занавеской и скошенной крышей из жести. Подняться к нему можно лишь по извивающемуся корню, что даже при дневном свете требует акробатической ловкости. Поддаваясь настойчивым убеждениям, я неуверенно преодолеваю подъем и отодвигаю занавеску в сторону. За ней виднеется пол из деревянной щепы, в котором прорезано отверстие.

Я лишь раз писал в аквариум с тропическими рыбами — на вечеринке, когда все уже сильно надрались. Насколько мне помнится, это не вызвало особого энтузиазма у хозяина, а у рыб и подавно. Однако здесь меня явно побуждали заниматься именно этим. Я пячусь и снова встаю на корень дерева.

— А теперь мистер Уилл произнесет нам хорошую речь.

Речь?!

Смотрю вниз и вижу, что все глаза обращены на меня: толпа терпеливо и снисходительно ждет, когда я открою рот. К своему удивлению, замечаю несколько пар голубых глаз и светлых шевелюр, обрамляющих черные и смугло-красноватые лица. Позднее мне рассказывают, что это наследие заходивших сюда голландских мореплавателей или какая-то генетическая аномалия; как бы там ни было, эти люди поражают своей красотой. Мужчины и юноши облачены лишь в шорты, а на женщинах длинные юбки, дизайн которых можно назвать игривым. У молодых женщин и девушек юбки подняты вверх и прикрывают грудь, обнажая ноги.

— Э-э… ну да… очень хорошо… — с сомнением бормочу я. — Рад оказаться среди вас и хочу передать вам привет от ваших друзей из Англии.

Меня тошнит от собственной помпезности. И тем не менее, раскинув руки, будто канатоходец, продолжаю:

— Капитан был бы счастлив увидеть всех вас, но он не может это сделать, потому что он э-э… ну… умер.

Все внезапно замирают, и я вижу, что собравшиеся опускают головы.

Черт побери!

— Как бы там ни было, это прекрасный дом.

Я поворачиваю голову, указываю большим пальцем в сторону и, покачнувшись, падаю в куст. К моему облегчению, все разражаются добродушным смехом, и под вежливые аплодисменты меня извлекают наружу.

К деревянным воротцам, за которыми расположен «гостевой дом», ведут три деревянные ступеньки. Мне помогают затащить внутрь вещи и оставляют, чтобы я смог все распаковать и устроиться. Прекрасно. В каком-нибудь модном журнале мой дом анонсировали бы как «бунгало на берегу океана». Он действительно находился настолько близко от воды, что на передних сваях виднелись следы приливов. Гостиная выходила на лагуну, за которой виднелся остров Нью-Джорджия и конус вулкана Коломбангара, окутанный облаками. Сразу за окном, между моим домом и другими хижинами, под скошенным навесом поставлен стол с двумя скамейками.

В «доме для отдыха» за низким письменным столиком приткнуто хрупкое плетеное кресло, а на стене висит книжная полка. Я открываю рюкзак и достаю оттуда свой пакет, перевязанный бечевкой. Три аккуратно упакованные книжки в твердых обложках должны положить начало моей будущей библиотеке. Я внимательно рассматриваю их — несомненно, они выбраны не случайно. «В южных морях» Роберта Льюиса Стивенсона повествовалось о путешествиях писателя по островам Тихого океана, которые, как я с грустью прочел на обложке, стали «местом его упокоения». По крайней мере на первой же странице он справедливо предполагал, что «достиг последнего этапа своей жизни» и теперь может рассчитывать «лишь на сиделку и сотрудника похоронного бюро».

«Робинзон Крузо» обещал стать длительным чтением — даже очень: перелистывая страницы, я натыкался на бесконечные «доколе», «посему» и «год такой-то от Рождества нашего Господа». И это притом, что издание было снабжено многочисленными иллюстрациями.

Третья книга, которая к моему легкому изумлению имела подзаголовок «адаптирована для детей», называлась «Карта островов» и принадлежала перу человека, имевшего не слишком благозвучное имя — Артур Гримбл. Хотя оно звучало подобно псевдониму какого-нибудь викторианского комика, оказалось, что большую часть своей жизни он провел в качестве районного уполномоченного на островах Гилберта, которые еще глубже вдавались в Тихий океан, чем Соломоновы.

Я сажусь в шаткое кресло и, перелистывая книги, пытаюсь вызвать в себе те же чувства, которые обуревали авторов, когда они жили на островах. Робинзон Крузо, в чем мне довелось убедиться, обладал способностью отмечать самоочевидные вещи, а потом проявлял впечатляющее самомнение и беззаботность, извещая о них. Характерно его сообщение о том, как он оказывается на необитаемом острове: «…Я взирал на свое положение с исключительной скорбью. У меня не было собеседников, никто не мог оказать мне помощь, так что приходилось рассчитывать лишь на себя; но мне удалось вести человеческий образ жизни, хотя я и был заброшен на необитаемый остров».

К моему замешательству, Роберт Льюис Стивенсон и Гримбл также выражали свою озабоченность островной жизнью. Гримбл утверждал, что необходимо время, чтобы привыкнуть к ней. Вскоре после своего приезда он обнаружил, что его пятку, пока несчастный спал, объел гигантский таракан. А когда он проснулся, услышал утешения от своего более опытного друга: «Не волнуйся, сынок, — жизнь на острове кажется адом только первые десять лет».

А Стивенсон и вовсе полагал, что ситуация безвыходная: «Мало кто из поселившихся на островах потом уезжает с них — они доживают до седой старости, овеваемые пассатами, в тени пальм, лелея надежду вернуться на родину, что, впрочем, случается редко, и еще реже это возвращение доставляет им удовольствие».

Я решительно закрываю книгу и убираю ее вместе с остальными на полку. Ну и что? Мне-то какое дело до этого? Лучше оглядеться. Ведь эти авторы жили сто лет тому назад. Наверняка все изменилось, должно было измениться.

И я возвращаюсь к изучению своего нового дома. За проемом в стене расположена спальня с узкой деревянной кроватью и старинным столиком с эмалевой столешницей. Кровать покрыта тончайшим вафельным матрацем. Я даже представить себе не мог, что мне придется спать на таком. Впрочем, не сомневаюсь, что смогу привыкнуть. Предусмотрительно натягиваю москитную сетку, на коробке из-под которой значится «для эмигрантов». Видимо, это для меня. Я привязываю ее к стропилам не совсем так, как указано в инструкции, и пытаюсь испробовать. Ложусь на спину и оглядываюсь по сторонам. Окружающая белая пелена создает странное ощущение, будто меня уже погребли. Но меня это не слишком волнует, так как вскоре сон берет свое.

Просыпаюсь резко, разом, как это бывает, когда оказываешься в непривычной обстановке — больнице или полицейском участке; вылезаю из-под сетки и подхожу к окну. Я не могу поверить своим глазам: пухлое розовое солнце висит над самым горизонтом, отбрасывая длинные тени на деревенскую площадь.

— А теперь мистер Уилл идет купаться, — внезапно раздается детский голос.

Сейчас? Купаться? Собственно, я не собирался, но почему бы и нет? В любом случае заявление звучит не столько как вопрос, сколько как прямое указание. Я смотрю вниз и массирую свое опухшее лицо, пытаясь сориентироваться. У подножия лестницы стоит мальчик лет шести-семи, который держит в руках алюминиевую кастрюльку и кусочек мыла.

— Пошли, — говорит он.

Ошарашенно хватаю полотенце и, повинуясь, сползаю вниз, углубляясь затем в деревья. По дороге мы встречаем целую череду мокрых жителей с блестящими от воды волосами. На головах они величественно несут горы выстиранного белья, и каждый держит в руках алюминиевую кастрюльку и кусочек мыла. Я приветственно улыбаюсь, но они только опускают глаза и проходят мимо, не говоря ни слова.

— Ты белый, — лаконично сообщает мой провожатый.

Мы пробираемся минут десять среди высящихся деревьев, в которых тараторят попугаи, а потом выходим на прогалину, то есть скорее в узкую долину, обрамленную ухоженными садами с никогда не виданными мною растениями. У многих из них огромные блестящие листья. Я срываю один листок и растираю его между пальцами.

— Таро, — поясняет проводник, которого, как выясняется, зовут Стэнли.

Однако это мало чем может мне помочь. В глубине сада я вижу ручей, петляющий среди корней деревьев, который поблескивает в лучах заходящего солнца. По колено в воде стоит красивая девушка в парео — красно-синем квадрате ткани, обмотанной вокруг пояса. Глаза у нее закрыты, и она поливает себя водой из алюминиевой кастрюльки. К моему разочарованию, девушка замечает нас и медленно открывает глаза. При виде меня она выскакивает из ручья и взбегает вверх по тропинке. Стэнли хихикает и указывает на воду.

— Ты купаться.

Я послушно стягиваю с себя футболку и, не снимая шорты, залезаю в воду. Оказывается, она весьма прохладная. Некоторые любят восхищаться холодным купанием, твердя, как это освежает и бодрит. Но я не отношусь к их числу. Ловко мочу волосы и тру, быстро-быстро намыливаюсь. Смывая с себя пену, вижу рыбину, замершую у меня между ног. «Ну что ж, придется привыкать», — думаю я, вылезая на берег. Пока вытираюсь, над головой проносятся какие-то темные тени, и я вздрагиваю от неожиданности в лесных сумерках. Вода все-таки оказалась очень холодной.

Когда мы возвращаемся в деревню, сгущается уже настоящая тьма и на столе у моего дома ярко горит керосиновая лампа. Я благодарю Стэнли и поднимаюсь к себе, чтобы переодеться. Выйдя, обнаруживаю на столе миску, а рядом ложку. Нет ни души, и я осторожно приближаюсь к столу. В посудине нахожу рыбку, смахивающую на золотую, которую у нас держат в аквариуме, и картошку; точнее это добрая половина рыбины и огромная картофелина. Я не ел целый день, однако, как ни странно, есть мне не хочется. В темноте блестят чьи-то глаза, внимательно наблюдающие за мной. Рыба оказывается вполне приличной, если не рассматривать ее при свете, а картошка сладкая и по плотности напоминает цементный раствор.

Мужественно одолеваю половину блюда, когда в свете лампы из тьмы появляется группа женщин и детей, которые мгновенно окружают стол.

— Мы одна большая счастливая семья, — поют они. — И ты мой брат, — указывают они на меня.

Я улыбаюсь и благодарю их, после чего они безмолвно растворяются во мгле.

— Добрый вечер, мистер Уилл. Все хорошо? — спрашивает Лута, внезапно оказываясь на скамейке напротив.

— Очень хорошо, спасибо, и зовите меня просто Уилл.

— Я тебе кое-что принес.

Он достает из-под мышки большую картинную раму, ставит ее на стол и разворачивает ко мне. В раму заключена черно-белая фотография, сильно подпорченная водой, на которой изображена группа детей, очень похожих на тех, что я видел сегодня в течение дня. В центре стоит белый мужчина. Несмотря на отсутствие войлочной шляпы, макинтоша и волос, растущих из ноздрей, узнать Капитана несложно. Он улыбается, позируя фотографу.

— А вот и я, — указывает Лута в левый угол снимка, где выглядывает маленький мальчик, опершись на плечо приятеля. — Этот Капитан — он был лучше всех. С ним всегда мы жили хорошо, но потом он стал старым и уехал обратно в Англию.

Лута смотрит на фотографию, погружаясь в воспоминания.

— В этом году двадцать лет, как он оставил нас, а потом Чарлз прислал письмо о том, что он умер. Мы все расстроились, но теперь к нам приехал ты, и мы счастливы. Он был бы рад, что ты здесь.

С этими словами Лута соскальзывает со скамейки, словно сегодня сказано уже достаточно, и, пожелав мне доброй ночи, исчезает во тьме.

«Какое прекрасное место», — думаю я, направляясь в спальню с керосиновой лампой в руках. Лучше не пожелаешь. Конечно, мне еще предстояло выяснить, какой «полезной» деятельностью заниматься, но ведь прошло еще не более суток. Естественно, сначала надо освоиться, прежде чем что-либо решать.

Несмотря на свою сиесту, чувствую себя уставшим. Кладу фонарик «будь готов» под подушку, залезаю под сетку, задуваю лампу и закрываю глаза. Вокруг царит полная тишина, и до меня доносится лишь плеск волн, набегающих на берег. Легкий бриз задувает в окно, шевеля прозрачные занавески, которые отбрасывают пляшущие тени от яркой луны. Какое прекрасное место. И я, вздохнув, закрываю глаза.

И тут до меня доносится этот звук.

Снова и снова.

Что-то шевелится, и это «что-то» находится в комнате. Да, несомненно. Одна из шести известных разновидностей. Я вглядываюсь в темноту. Нет, наверное, мне показалось. Опять прислушиваюсь, однако до моего слуха не долетает ни единого звука. Ну надо же быть таким идиотом.

Кто-то, как на батут, прыгает на мою москитную сетку.

Это явно какое-то живое существо…

И что тут делать, когда на вашу москитную сетку в разгар ночи приземляется неопознанное живое существо? Лично у меня не было никаких идей на этот счет. Я никогда раньше не пользовался сетками от кровопийц. Осторожно засунув руку под подушку, достаю фонарь, нацеливаюсь и включаю. Усы, зубы и черная пуговица нервно шевелящегося носа — таков вид спереди самой огромной из когда-либо виденных мною крыс. Я вылетаю из кровати и падаю на четвереньки.

Да ладно, это ведь просто крыса! Всего лишь крыса?! Что значит «всего лишь»?!

Вскочив, начинаю метаться по комнате, перемещая луч фонарика из стороны в сторону, как умственно отсталый дуэлянт. Крыса не двигается с места и лишь смотрит на меня, угрожающе шевеля усами.

Я хватаю первое попавшееся мне под руку — бутылку лосьона от загара — и швыряю ее в чудовище. Но промахиваюсь — бутылка врезается в стену, крышка с нее соскакивает, и фонтан белой жидкости попадает мистеру Крысу в ухо. Это заставляет его прийти в себя, и незваный гость бросается к щели между стеной и крышей. На прощанье он виляет своим отвратительным розовым хвостом и окончательно исчезает.

По прошествии некоторого времени, когда уши у меня уже начинают болеть от напряжения, я снова залезаю под свою сетку. Аккуратно подоткнув ее под тончайший матрац, до подбородка натягиваю простыню и снова закрываю глаза.

Я совершил непростительную ошибку.

Ну как можно было сюда приезжать?!

Дневной свет восстанавливает мое равновесие и, бреясь над ведром, принесенным Стэнли, я взираю на нагревающееся небо с большим энтузиазмом.

Пытаясь вызвать в себе нарциссическое удовольствие, стараюсь рассмотреть свое отражение в воде, однако всякий раз, как мне удается это сделать, с моего подбородка в ведро слетает капля, которая тут же создает помехи в виде расходящихся кругов.

Я продолжаю соскребать с подбородка восковой белый осадок от своего крема для бритья, который отказывается пениться, и изумленно трясу головой при столкновении с новой реальностью, однако пронзительная боль в мочке уха и капля крови, растекающаяся по воде, убеждают меня, что это не сон. По привычке встряхиваю бритвенный станок, и несколько капель крема попадают на раздраженную ящерицу, которая с возмущенным видом спешит спрятаться под дом, чтобы привести себя в порядок. И то правда: я ведь на Соломоновых островах и, несомненно, как написал бы Гримбл, должен наилучшим образом использовать свое положение.

Церковный колокол звонит неожиданно рано. Я от внезапности вздрагиваю и, обернувшись, вижу, что на скамейке у дома сидит Лута. Одевшись с бешеной скоростью, какую я освоил за долгие годы пребывания в школе, когда пытался успеть к первому уроку, спешу мигом спуститься по лестнице и с максимальной бодростью его поприветствовать.

— Сейчас служба, если хочешь, в церкви.

— Да, здорово. Служба — это хорошо, — поддакиваю я и вяло плетусь за Лутой.

В церкви, к моему неимоверному смущению, перед рядом скамеек справа стоит один-единственный стул. Меня чуть ли не силком подводят к нему и кладут на колени влажную, подернувшуюся плесенью Библию. К открытой странице ржавой скрепкой приколот листок бумаги, на котором обозначено мое имя, — явный намек, что именно я и должен начать чтение. Естественно, предназначенное для озвучивания место состоит из целого ряда практически непроизносимых имен. Кто в здравом уме и трезвой памяти станет называть своих детей Косфовом, Елиасафом или Аминанадабом?

По кивку улыбающегося священника, который проводит службу с удивительной энергией для столь раннего часа, я начинаю продираться сквозь частокол имен. Возможно, мне не следует так волноваться, поскольку, когда я поднимаю голову и закрываю книгу, вижу, что паства находится в каком-то бессознательном состоянии. Бо́льшая часть женщин, сидящих слева от прохода, и мужчин, расположенных справа, прильнули лбами к спинкам впереди стоящих скамеек, словно погрузившись в глубокую задумчивость. Непродолжительная служба устроена по знакомому мне распорядку, и, хотя я мало что понимаю из произносимого, нетрудно догадаться, когда наступает завершение: священник, сочно сплюнув из окна, произносит несколько слов и осеняет всех крестом. Мы уже выходим на улицу, и я поворачиваю к дому, как в этот момент из церкви, путаясь в сутане, вдруг выбегает священник.

— Полагаю, мистер Уилл?

— Уилл. Да, просто Уилл. Привет.

— Меня зовут Дадли Смол Том. Очень рад с вами познакомиться, — с трудом переводя дыхание, произносит он.

Смол Том (то есть Маленький Том), как нетрудно догадаться, был хрупким, невысоким человеком, однако чуб, зачесанный назад в стиле звезд рок-н-ролла, существенно добавлял ему рост. Его бодрость, заразительная улыбка и непрерывный смех превращали самые обыденные дела в увлекательное занятие. Будучи самоутвержденным капелланом, он организовывал и проводил церковные службы в отсутствии викария, приезжавшего лишь раз в месяц для того, чтобы причастить прихожан и погладить детишек по голове. Светский проповедник, или катехист, по его же собственным словам, он осуществлял свои функции с такой энергией, что воскресные службы превращались в нечто большее, нежели обычная проповедь. Он разыгрывал яркое театральное представление. Его певучая речь, страстные призывы «помолимся» и бесконечное разнообразие церковного гардероба, который его жена усердно покрывала вышивкой, могли вдохнуть жизнь в любую церковь в самые трудные времена.

Мы идем по дорожке, и он спрашивает, понравилась ли мне служба. «Да-да», — заверяю его я.

— У нас меланезийская церковь, одна из разновидностей англиканской. Думаю, вы принадлежите именно к этой церкви, мистер Уилл?

Я заверяю его в своей лояльности.

— Нас познакомил с Господом епископ Паттесон в 1866 году, но какой-то житель Соломоновых островов убил его. И я очень сожалею об этом, — скорбно добавляет он. — Раньше очень многие любили есть людей. Очень плохо.

Смол Том окидывает меня быстрым взглядом. Конечно, я с ним согласен: просто ужас какой-то.

— Черный — плохой человек.

— О, нет-нет… Я хочу сказать…

У меня нет ни малейшего представления, как на это реагировать, однако многие мои прежние убеждения подвергаются испытанию. К счастью, Дадли Смол Том уже полностью погружается в историю меланезийской церкви.

Начиная с середины XIX века сюда регулярно приезжали миссионеры самых разнообразных христианских конфессий, стремившиеся обратить в свою веру язычников. Островитяне к тому времени раскусили уловки белых, появившихся здесь несколькими годами ранее, — это были работорговцы, которые цинично заманивали жителей на борт своих кораблей с помощью зеркал, безделушек и выпивки. Потом они запирали островитян в трюмах и отвозили их на плантации сахарного тростника в Северную Австралию. Поэтому островитяне стойко защищали свои дома и привычный образ жизни от всех приезжих, включая тех, кто носил на себе крест. Как правило, они просто убивали и съедали их. На протяжении многих лет этот способ противостояния доказывал свою действенность, и миссионеры самых разных конфессий сходились во мнении, что во всем Тихоокеанском бассейне самые твердолобые — именно обитатели Соломоновых островов.

Однако в конечном итоге им удалось наставить местных жителей на путь истинный, и в тот самый момент, когда епископ Паттесон укротил последнее дикое племя, его убили копьем. Съели ли его после этого, неизвестно, и мне показалось делом недипломатичным наводить справки. Однако его смерть оказалась не напрасной, ибо обитатели Соломоновых островов стали одними из самых убежденных христиан.

На этом интересном месте в историческом экскурсе перед нами возник Стэнли, который, как выясняется, является сыном Маленького Тома. Он несет ведро для бритья, и его отец, что-то бормоча себе под нос, удаляется.

Как раз в тот момент, когда я занимаюсь поисками пропущенной невыбритой щетины, Смол Том возвращается с женщиной — волосы у нее аккуратно заплетены, лицо и грудь покрыты спиральной татуировкой. В руках она держит тарелку и миску, которые ставит на стол передо мной.

— Май Эллен, — шепчет она, опустив глаза.

— Хорошая жена для меня! — с гордым видом восклицает Дадли Смол Том. — И прекрасная кухарка для мистера Уильяма!

Она была моей непосредственной соседкой и, поскольку у меня отсутствовала собственная кухня, предложила готовить мне в обмен на английские кулинарные рецепты, которые я помнил со времен курса «Приготовление пищи в экстремальных условиях», преподававшегося в университете.

К сожалению, тогда меня мало интересовало кулинарное искусство, куда больше привлекала соседка по студенческому общежитию, обладавшая видеоприставкой, а также судя по звукам, доносившимся через тонкую перегородку, секс-драйвом. И главным ингредиентом в нашей пище, приготовление которой, увы, не сопровождалось ничем необычным, оставались консервированные болонские спагетти.

И все же мне предстояло провести множество счастливых часов в закопченной от дыма кухне Эллен, где она хлопотала над огнем. После того как мы наносили последние штрихи, готовя «типично английское» жаркое из ямса (сладкой картошки) и скаровой рыбы или восхитительные оладьи из кальмаров, Эллен принималась отлавливать жителей деревни, проходивших мимо дома, и заставляла их попробовать блюдо, прямо как диккенсовская сиделка. Пока они жевали, она внимательно вглядывалась в выражения лиц, чтобы определить реакцию дегустаторов. Как правило, это было изумление.

Эллен — женщина весьма привлекательная, заботящаяся о своей внешности, несмотря на то ли восьмерых, то ли десятерых своих детей, которых она регулярно бранила за испачканную одежду, грязные руки, за принесенную в дом живую рыбу. Полагаю, таков удел всех матерей.

Однако за ее строгостью скрывалось прекрасное чувство юмора, и ей страшно нравилось подтрунивать надо мной и укорять за забывчивость и некомпетентность. Порой она вздымала руки и заявляла, что ужина не будет и горячей воды тоже. И только оказавшись на ступенях своего дома, она разражалась смехом, уткнувшись в колени и обхватив их руками, при виде моего наигранного отчаяния.

Эллен с интересом наблюдала за тем, как я ем, а Смол Том засыпал меня вопросами о жизни в Европе, которые варьировали от конкретных «Что такое поезд?» до самых фантастических «Как вы справляетесь с дикими львами в своих садах?». На этот счет я его быстро успокоил, хотя и вынужден был добавить, что погода редко позволяла мне прогуливаться по окрестностям.

— Мне как-то говорили, что в консервированном мясе содержится человечина. Это правда, мистер Уилл? — изнемогая от любопытства, спрашивал Смол Том.

Лично я не слышал о том, чтобы подобные сведения широко анонсировались, однако, живя в мире, управляемом гигантами пищевой промышленности, ничему нельзя было удивляться. Поэтому мне ничего не оставалось, как признаться в своей неосведомленности. На что Смол Том лишь кивнул с непроницаемым видом.

Однажды, когда Эллен убирала остатки очередной аквариумной рыбы и сладкого картофеля, из-за угла появилась фигура, которой предстояло сыграть существенную роль в моей новой жизни.

Это был огромный детина с потрясающими волосами. Завязанные на затылке, несколько аккуратных хвостиков двигались словно отдельно от него, создавая парящее над головой облако. Поэтому у меня не вызвало удивления, что его зовут Волосатик с Кисточками, а сокращенно — просто Кисточкой. (Лишь по прошествии нескольких месяцев я узнал, что на самом деле его имя Эдвард, однако он пользовался им лишь во время официальных мероприятий, которые в деревне почти никогда не проводились.)

Его нескладная походка враскачку, обильная татуировка на лице и тяжелые серьги из ракушек, оттягивавшие мочки ушей, производили устрашающее впечатление и делали его похожим на пирата. Когда он широко улыбался, обнаруживалось, что большая часть зубов у него отсутствует, а остальные, кривые и желтые, могли бы стать страшным сном стоматолога. И тем не менее, когда он разражался хриплым смехом, а глаза у него начинали блестеть, становилось понятно, почему он постоянно окружен целой стайкой детворы, которая следует за ним, куда бы он ни направлялся.

Как только Кисточка слышал свое имя, он тут же откликался: «Да, пожалуйста!», а если обсуждались планы на следующий день, он автоматически отвечал: «Конечно, почему бы нет?». В его жизни не было места тревогам и заботам, он не знал, что такое дилеммы и препятствия: фрукты и овощи росли в изобилии, а талант рыбака позволял ему добывать столько рыбы, что излишки он продавал в Мунде и покупал на вырученные деньги чай и табак, которые потреблял как истинный ценитель.

Во многих отношениях он являлся воплощением жизненной позиции всех островитян, считавших, что жить надо сегодняшним днем, и вполне уверенных в том, что земля, море и соседи не дадут им протянуть ноги. При отсутствии необходимости планировать будущее время утрачивало свое значение. Не считая западной одежды в виде тюков футболок и шорт, оставляемых белыми, а также тарелок и мисок, которые приобретались в Мунде, быт островитян по большей части оставался таким же, как за много веков до этого. И Кисточка, свободный от влияния общества потребления, как и остальные его соотечественники, продолжал жить в том же ритме, какому с доисторических времен следовали его предки.

Однажды, когда я с ним уже подружился, мы вместе отправились ловить рыбу, и через некоторое время, поболтав о том о сем, я спросил Кисточку, сколько ему лет. Он долго задумчиво молчал, глядя в воду и ожидая, когда кто-нибудь захватит его наживку, а затем бросил через плечо:

— Тридцать пять…

Он выдержал длинную паузу, вновь забросил леску и добавил:

— А может, сорок пять.

Это было сказано абсолютно серьезно, без всяких подмигиваний и дешевого кокетства — он на самом деле не видел в этом особой разницы. И я понял, что он не смог бы сказать точнее при всем своем желании. Соломоново время отбрасывало свою тень на человеческую память, путая годы и заставляя людей забывать о своем возрасте, если они вообще когда-нибудь о нем помнили.

— А тебе сколько лет? — поинтересовался Кисточка.

— Тридцать три. Шесть месяцев и три недели. То есть далеко не мальчик.

Неудачник Кисточка никогда не был женат, хотя, по слухам, у него имелось множество подружек на разных островах. Он любил играть на своей старой потертой гитаре или нырял за рыбой, но главное — никогда не торопился, полностью соответствуя своему тщательно созданному образу. Поэтому, когда Лута предложил ему свозить меня на экскурсию по близлежащим островам, он тут же нашел двух парней, согласившихся стать моими проводниками, а сам пообещал встречать на берегу, когда я вернусь.

Одним из отряженных мне в помощники оказался Стэнли, который потом превратился в моего постоянного, вечно улыбчивого компаньона, а другим — его приятель Дадли Смол Смол Том; не просто Дадли Смол Том, а Дадли Смол Смол Том.

У обитателей Соломоновых островов существует дурацкая привычка передавать не только имена и прозвища из поколения в поколение, как это присуще американцам, например Чак Лопата Третий, но и называть представителей совершенно разных семей одними и теми же именами. Так, в Мендали жили четыре Джорджа Луты разного возраста. Естественно, это приводило к страшной путанице, и, чтобы различать их, использовались определения: Длинный Джордж или Старый Джордж. Однако, поскольку в деревне один Дадли Маленький Том уже застолбил себе имя, то пацана, не имевшего других ярких отличий за исключением возраста, прозвали Дадли Маленький Маленький Том.

Сам он, к сожалению, даже не догадывался об этом, поскольку был глухонемым. Однако этот изъян нисколько не мешал ему наслаждаться жизнью. Его физиономия, украшенная образами восходящего солнца, которые еще в раннем детстве ему вытатуировали острыми шипами кокосовых пальм любящие родители, расплывается в улыбке при виде меня. Он вскакивает, чтобы пожать руку, и бормочет какое-то нечленораздельное приветствие.

Через пару часов «подготовки», заключающейся в том, что мы не двигаемся с места и, поглаживая деревянное каноэ, восхищаемся его изяществом, я и мои проводники забираемся в лодку, чтобы отправиться в путь. Стэнли при этом работает переводчиком и ответственным руководителем группы.

Я усаживаюсь посередине крохотного суденышка и задумчиво начинаю грести своим веслом, в то время как парни заставляют лодку двигаться с бешеной скоростью по тихим водам лагуны.

Мы пересекаем залив, огибаем мыс и, продравшись через камуфляж серых колких листьев, нависающих над прозрачной водой, незаметно углубляемся в русло потайной речки, которая кишмя кишит какими-то доисторическими рыбинами, огромные плоские рты которых украшены усами, свисающими с обеих сторон. У берегов снуют огромные ленивые раки, которые щелкают своими клешнями при виде нас и вновь погружают их в ил в поисках беспозвоночных.

Нос каноэ врезается в богатый коричневый гумус речного берега, и мы начинаем пробираться сквозь лианы, свисающие с неба, все больше углубляясь в буш. Меня обуревает непреодолимое желание вцепиться в одну из лохматых лиан, с диким криком перемахнуть через узкую речку и с треском грохнуться о землю, оглашая пространство нечеловеческими воплями. Однако я сдерживаю себя, и мы продолжаем двигаться дальше.

Постепенно передо мной открывается вся грандиозность событий, которые происходили в этих джунглях полвека тому назад, смысл которых становится мне понятным лишь со временем. Ведь этот тихий уголок когда-то оказался в эпицентре одного из величайших сражений Второй мировой войны. Сначала сюда вторглись японцы, а затем американцы, горевшие желанием уничтожить друг друга. Природа, жестоко растоптанная в 1940-х сапогами, производившимися на лучших обувных фабриках Арканзаса и Окинавы, только теперь восстанавливала свой нормальный цикл увядания и воспроизводства. Мы то и дело задерживались, чтобы рассмотреть останки старого танка, джипа или грузовика. Один из пацанов запрыгивал на водительское место металлического скелета и принимался беззаботно крутить руль, а другой, на мгновение исчезнув из виду, вновь появлялся на башне танка или за поросшим мхом и проржавевшим пулеметом. Побеги растений опутывали окошки, а из решеток радиаторов выглядывали изящные орхидеи. Сгнившая резина превратилась в черную пыль, проржавевшие маслосборники и двигатели успели изрыгнуть свое содержимое. В роще тиковых деревьев перпендикулярно стоит фюзеляж аэроплана как металлический тотемный столб. Гниющая листва усеяна хлопьями серой краски, однако определить, с кем здесь произошла катастрофа, практически невозможно. Неудивительно, что отличительные признаки полностью отсутствуют, как и передняя часть самолета.

Американцы, спешившие изгнать японцев из Мунды, оставили после себя кучи хлама. Джунгли усеяны жестяными банками (с рваными отверстиями от пуль), касками, пронизанными смертельными дырами, горами зеленой амуниции и пустыми бутылками из-под кока-колы, на донышке которых выбито название штата, где они были произведены. В какой бы части Соломоновых островов я ни оказывался, повсюду обнаруживал останки того сражения, вследствие которого война на Востоке начала клониться к своему окончательному завершению.

Вернувшись в каноэ под лучами палящего солнца, мы отправляемся в дальнейшее плавание вдоль рифа от одного крохотного островка к другому. Причаливаем к очередному из них, и мои спутники с гордым видом ведут меня между заржавленных нефтяных канистр к останкам древнего галеона. Его стены изъедены тропическими дождями и циклонами, та же участь явно ожидает и хрупкие проржавевшие прутья, и лишь зацементированным в кораллах отпечаткам ног суждено остаться навеки. Смол Смол Том принимает известную позу, и на мгновение меня охватывает ужас, что он собирается приступить к конкретной демонстрации.

— Большой мериканский человек Кинеди пользовался этой дыркой, — сообщает Стэнли, а сидящий на корточках Том энергично кивает головой.

Я тоже киваю в полном недоумении. Лишь позднее мне становится известно, что таковы были «военные удобства» Джона Ф. Кеннеди, и я знакомлюсь с историей его жизни на острове Лумбариа, где он мог распроститься с жизнью гораздо раньше, чем это произошло на самом деле.

Когда мы возвращаемся на Рандуву, Стэнли и Смол Смол Том отводят меня в джунгли, где они выстроили дамбы и тайные укрытия. Они показывают мне медовые соты, сооруженные термитами, и рассказывают, как можно полакомиться медом так, чтобы не съели тебя самого. Они вскрывают скорлупу орехов нгали и профессионально раскалывают ракушки. Обмотав лианы вокруг щиколоток, чтобы лучше держаться за ствол, ловко взбираются по кокосовым пальмам и обрубают плоды с помощью мачете или ножа, а спустившись вниз, одним ударом рассекают орехи на половинки. А потом мы сидим под самыми высокими деревьями в мире и, пользуясь ложечками, вырезанными из гладкой зеленой кожуры, выедаем сладкое студенистое содержимое.

И все это происходит тогда, когда мои провожатые точно должны быть в школе, — но это я осознаю лишь по возвращении домой.

Они выскальзывают из каноэ и исчезают за хижинами, оставив меня один на один с внушительной фигурой Этель, сестры Эллен, которая является учительницей начальных классов.

— Давай я покажу тебе плантацию, — приходит мне на помощь Лута. — Там мы работали раньше.

Мы отправляемся по тропе, петляющей рядом с ручьем, однако вскоре я понимаю, что для Луты этот путь становится путешествием в прошлое. Мы оказываемся среди ровных рядов кокосовых пальм, которые когда-то окружала по-английски идеально постриженная трава. Теперь она разрослась и превратилась в непроходимую чащу, окружающую нас со всех сторон и достигающую высоты человеческого роста. На земле среди переплетшейся растительности я замечаю полусгнившие коричневые кокосовые орехи, некоторые из которых уже проросли и пустили побеги, пробивающиеся к солнцу.

— Вот, — с грустным видом указывает Лута на тропу. — Здесь была главная дорога. И Капитан ездил по ней на тракторе.

Я окидываю взглядом гигантскую растительность и напрягаю все свое воображение, пытаясь представить себе транспортное средство, способное пробиться сквозь заросли. Ярдов через пятьсот мы выходим к небольшому мысу.

— Старик жил в этом доме.

Мы петляем между деревьями, растущими вдоль берега, и я замечаю рукотворное деревянное строение. Оно представляет собой жалкое зрелище: обшивка облезла, крыша провалилась. В воображении рисуется бунгало из выбеленных досок, выходящее к личному причалу и окруженное садом, в котором растут гибискусы и бугенвиллеи. Банановые и манговые деревья закрывают своими ветвями низкую крышу и отбрасывают тень на аккуратную лужайку, обсаженную цветами и кустарником, ухоженность которых резко контрастирует с необузданностью джунглей, которыми покрыт ближайший холм. Так вот каким было место, которое Капитан называл своим домом в течение почти тридцати лет.

Мы переступаем порог и оказываемся у окна, выходящего на море, где неподвижно стоит каноэ со стариком, ловящим рыбу. Лута тихо и с чувством принимается рассказывать о том, «как было раньше», о мире, полном приключений, в котором жил Капитан.

Он приобрел плантацию кокосовых пальм и какао-бобов в две тысячи акров у пивных магнатов братьев Левер. Те покинули остров, когда здесь начались военные действия, и не проявляли особого желания вернуться.

Плантация находилась в самом плачевном состоянии, когда сюда приехал Капитан. Он поселился в палатке на месте своего будущего бунгало, имея при себе лишь коробку книг и ящик джина, который помогал ему смиряться с действительностью.

Потом нанял рабочих с ближайших островов и к началу 1960-х создал собственную империю, которая процветала на протяжении последующих двадцати лет. Он установил непререкаемый распорядок жизни, показавший свою действенность. Каждая бригада выполняла те или иные обязанности: одни ухаживали за деревьями, другие собирали плоды, просушивали орехи и бобы, третьи складывали их в мешки и грузили на пароходик с низкой осадкой, который торчал на приколе. Раз в неделю пароходик доставлял свой груз в Гизо, главный город провинции. Там товар скупали белые торговцы, переправлявшие бобы и орехи в Европу, где из последних выжимали масло, а первые превращались в шоколад на радость детям и стоматологам.

Капитан руководил всеми этими процессами, сидя в офисе, располагавшемся рядом с домом, там же он выплачивал еженедельную зарплату рабочим. По пятницам, в конце рабочего дня, островитяне выстраивались в очередь за жалованьем, а для тех, кто не нуждался в деньгах, Капитан организовал «банк», выплачивавший небольшой процент по вкладам. Кроме того, определенный процент от доходов расходовался на пенсионное обеспечение, содержание церкви, медицинского поста неотложной помощи и вполне внушительного здания школы. Школу возглавлял мистер Томас, который чудесным образом одновременно преподавал в двух классах с сорока учащимися в каждом.

Капитан всячески охранял свой мир и препятствовал появлению неожиданных гостей. И вскоре все поняли, что, намереваясь посетить Мендали, о визите следует сообщить заранее, если нет желания получить в свое судно снаряд из мощной медной пушки, которая стояла у окна в спальне Капитана и которой тот пользовался без малейших колебаний. Лута со смехом рассказывает о паническом отступлении американского «литинанта», необдуманно зашедшего в залив для безопасной швартовки. Сигналы, передававшиеся с помощью азбуки Морзе и флажков, никоим образом не повлияли на точность выстрелов, и патрульной моторке ничего не оставалось, как поспешно ретироваться. Когда же позднее молодой офицер позволил себе появиться на берегу в грязной рубашке, ему был преподан краткий урок обращения со старшим по званию, после чего незадачливого гостя отправили за галстуком. Так что в результате «литинант» предпочел поискать другое место для стоянки.

— Капитан не очень любил американцев и австралийцев, — смеется Лута.

Похоже, более всего Капитана заботили собственный мир и те люди, которых он в силу своего характера начал воспринимать как родных. Живя в стороне от деревни — в нескольких сотнях ярдов, на другом берегу залива, он всегда посещал церковь по воскресеньям, а также во время свадеб, крещений и отпеваний; не спускал глаз с буйной молодежи и заботился о благоденствии стариков. Он был безжалостен и строг, когда речь шла о лени и безответственности, и в то же время щедр и великодушен, награждая тех, кто работал добросовестно. Лута очень гордился полученными от него часами, которые, хотя уже и не ходили, но по-прежнему висели на дверях его хижины.

Несомненно, Капитан был абсолютно счастлив в этом богом забытом месте. Однако оплот основных достижений цивилизации все-таки находился в Лондоне. Каждые три месяца в Гизо доставлялось несколько деревянных ящиков, которые затем переправлялись на Рандуву, где при крайнем возбуждении присутствующих распаковывались прямо на полу гостиной. Островитяне дивились блестящим штанам из свиной кожи от «Loake», бутылкам бренди из «Harrods», коробкам с сигарами из табачной лавки в Мейфэре и банкам с оксфордским апельсиновым мармеладом. Время от времени, хотя это и происходило очень редко, Капитан ездил в Англию, чтобы уладить свои финансовые дела. Я внезапно вспоминаю Стивенсона и его «мечту о возвращении на родину». Для Капитана эти поездки не столько доставляли удовольствие, сколько происходили по суровой необходимости. Однажды, вернувшись обратно в Гизо, он поверг всех островитян в смятение, сойдя на берег с молодой белой женщиной и галантно держа над ней зонтик. Это была мисс Элизабет, о которой следовало тщательно заботиться.

И пока ливерпульская четверка потрясала мир по восемь дней в неделю, а бывший обитатель соседнего острова готовился к чествованию в Овальном кабинете, мисс Элизабет ежедневно появлялась на лужайке перед домом Капитана. Устроившись за садовым столиком, она раскрывала свою сумку и безмолвно шила или вязала какую-нибудь одежку для очередного новорожденного. Потом из другой двери выходил Капитан, чтобы выкурить свою первую сигару. Она была очень хорошей.

— И сколько она здесь прожила? — спрашиваю я, потрясенный этим откровением.

— Ну… несколько недель… может, полгода… а может, год, — после длительных размышлений отвечает Лута. Истинные взаимоотношения между Капитаном и Элизабет остались скрытыми за москитной сеткой.

— Но потом она захотела вернуться домой в Англию. И сказала Капитану, что он должен сделать выбор между ней и Соломоновыми островами. Он остался здесь с нами… — Лута хмурится, и его голос начинает звенеть от противоречивых чувств.

После отъезда мисс Элизабет жизнь вернулась в прежнюю колею, и плантация продолжала процветать. Конечно же, порой бывали и тяжелые времена. Однажды торговое судно, выйдя из Мунды, попало на обратном пути в Рандуву в страшный шторм. Ветер выбросил его на рифы, оно получило пробоину и затонуло. Экипаж сумел вплавь добраться до острова, но судно пропало в бездне. К счастью, оно не везло посылки из Англии. Для того чтобы приобрести новое судно, потребовалось несколько месяцев.

— Очень медленно плыл, — поясняет Лута, которого вновь охватывают переживания при этих воспоминаниях.

Однажды ночью Капитана разбудил грохот барабанов, доносившийся из деревни; ритмичные удары чередовались с женским визгом и гневными криками обычно уравновешенных мужчин. Капитан поспешно оделся, схватил фонарик и револьвер, сохранившийся у него со времени службы, и кинулся к деревне, чтобы выяснить причину такого волнения. Однако не успел он преодолеть и половину пути, как столкнулся с бегущим ему навстречу Джеком, выполнявшим обязанности его ординарца, который толкал перед собой перепуганного, что-то бормочущего островитянина, залитого кровью. По словам Джека, на этого человека была наслана порча жителями другой деревни, и он вбил себе в голову, что, только убив человека, сможет избавиться от обуревавших его демонов. Решив побыстрее разделаться с этим неприятным делом, он схватил нож и выскочил на прогалину. А встретив там дочку своего соседа, быстро извинился перед ней, схватил ее за волосы и отрезал той голову, что и вызвало вполне объяснимое возмущение островитян.

В этот момент послышался деревянный стук каноэ, швартовавшихся у причала. С помощью револьвера Капитану удалось убедить отряд мстителей не выходить из своих лодок. В итоге достигли соглашения, что виновного передадут властям в Мунде. Три дня жители деревни стояли на причале, три дня Капитан мерил шагами свой дом, а проклятый дрожал в углу, ожидая, когда его убьют.

Наконец прибыла полиция, и виновного приговорили к двадцатилетнему заключению в тюрьме. Вполне понятно, в деревню он больше не вернулся.

Однако подобные события были редким исключением, и казалось, нормальное течение жизни продолжится до бесконечности. Однако в 1978 году Соломоновы острова вслед за большинством других бывших колоний и протекторатов обрели независимость. Капитан был не из тех, кто умел подчиняться чужим распоряжениям, а потому после длительных пререканий с новым правительством он решил, что ему пора уезжать.

И хотя он единолично управлял плантацией, обладая полноправной властью, решение покинуть острова далось ему нелегко. Чувствуя себя не в силах попрощаться со своим «народом», он встал на рассвете первого апреля 1981 года, приказал лодочнику довезти его до судна и уплыл, не позволяя себе оглянуться назад.

Лута долго и задумчиво смотрит на залив, словно провожая Капитана, и, следя за его взглядом, я внезапно понимаю, что в то же самое время Маргарет Тэтчер пробиралась в Великобритании к власти, «Секс Пистолз» только-только прекратили донимать моих родителей, а сам я, балуясь первыми сигаретами, гадал, сломается ли у меня когда-нибудь голос или же нет. (Мне повезло, и он сломался.)

— Да, каждый день нам приходилось выполнять свои обязанности, но это было счастливое время.

— Но что именно произошло, Лута? Почему плантация прекратила свое существование? Что случилось после отъезда Капитана? Неужто никто не смог перенять его дело?

— Плантацию выкупило правительство, но, когда Капитан уехал, вместо него так никто и не появился. И вот уже двадцать лет здесь ничего не происходит.

— Так, значит, вы вернулись к своей первозданной жизни, — весело констатирую я. (В Англии все поголовно стремились именно к этому.)

— Да, но теперь времена не те, что раньше. У людей появились другие потребности: керосин, бензин, масло… Да и церковь находится в плачевном состоянии. Иногда в засушливое время года в цистерне заканчивается вода, и нам приходится обходить остров на каноэ, чтобы почерпнуть ее из реки. Мы хотим кое-что усовершенствовать, однако это довольно трудно.

И действительно, хотя островитяне на первый взгляд вели идиллическую жизнь, внешний мир уже догадывался об их существовании. И сколь бы неприятной ни была для меня такая мысль, жители островов настойчиво хотели попробовать, каков же этот неизведанный материальный мир. И даже если они крайне неразумно расходовали свои деньги на всякую ерунду, таков был их выбор. Да и сколько денег у меня вылетело в трубу или было спущено на ветер (именно в этих двух направлениях).

Имперская навязчивая забота, несмотря на все ее недостатки, позволила создать определенные правовые и политические инфраструктуры, защищавшие островитян от внешней интервенции. Однако пришло время, когда западный мир должен был разомкнуть свои нежные объятия и, продолжая оказывать помощь, предоставить островитянам возможность самостоятельно решать свои проблемы; пусть даже найденные решения и окажутся, с точки зрения многоопытной цивилизации, нелепыми.

Позднее мне рассказали о вожде из соседней деревни, который на протяжении нескольких лет копил деньги, получаемые за продажу ракушек и резных сосудов, чтобы съездить в Хониару. Вернувшись, он привез с собой генератор, телевизор и видеоустановку с коллекцией кровавых фильмов, созданных, что характерно, в Америке и Японии. Он мгновенно превратился в самого известного человека на Рандуву, и перед его домом постоянно останавливались каноэ. Однако его слава длилась недолго. Генератор через несколько месяцев сломался, а видеокассеты во влажном тропическом климате покрылись густым зеленым налетом плесени. Когда генератор развалился окончательно, его разобрали на части и стали использовать их как якоря на каноэ. Телевизор превратили в столик, а видеопленку привязали к высоким шестам в саду, чтобы ее шорох отпугивал птиц.

Капитан, несомненно, пришел бы в ярость, узнай он об этом, но я не он и вовсе не собирался указывать окружающим, как следует жить. Однако и мне было ясно, что необходимо отремонтировать церковь и водопровод, расширить помещение школы, а возможно, и провести электричество для освещения тропической тьмы. Наконец я понял, что надо делать, причем незамедлительно.

— Попробуем организовать что-нибудь, приносящее доход. Надо попытаться. Только вот что было бы лучше всего?.. — осторожно спрашиваю я.

Но Лута лишь пожимает плечами. Мы молча направляемся обратно к Мендали, и я вдруг ощущаю весь груз ответственности, которую взвалил на свои плечи.

У школы стоит, вероятно наказанный, Стэнли, который тут же начинает махать нам рукой. Как выясняется, Смол Смол Том уже успел сбежать. Школа располагается между церковью и площадью, где много лет назад околдованный островитянин совершил свое чудовищное убийство; это низкое здание с отверстием в крыше для проветривания, обнесенное изгородью для предотвращения попыток побега. Доска, установленная на мольберте, служит одновременно местом для записей и способом установления порядка, для чего Этель стучит по ней указкой, которой никогда не пользуется для телесных наказаний.

Однако, несмотря на то, что Этель, как и мистер Томас до нее, одновременно преподает в двух классах, ее работу нельзя назвать неблагодарной. Старшие ученики сидят на песчаном полу спереди и переписывают цифры и буквы на свои дощечки кусочками мягких кораллов. Затем они зачитывают алфавит и таблицу умножения. Малыши тем временем резвятся сзади, бросая друг в друга и проходящих мимо грубо отесанные деревянные кубики. Не бывает и недели, чтобы кому-нибудь не раскроили скулу или не поставили красочный синяк. В одиннадцать занятия заканчиваются. Они завершаются общим исполнением жизнерадостной версии «Старого Макдональда» (ей островитян обучил какой-то проезжий менестрель), естественно, за исключением куплетов о коровах и овцах, которых никто здесь никогда не видел. А потом, как и повсюду в мире, ученики с криками свободы выбегают «за ворота» школы. В отсутствии парков, кондитерских, телевизоров, каруселей и электронных транквилизаторов, эти дети взлетают на деревья, сбрасывают с себя одежду и ныряют в теплые воды лагуны, где могут резвиться по нескольку часов.

Пока я наблюдаю за тем, как весело брызгается ребятня, из-под пальм, зевая, появляется Кисточка.

— А теперь идешь со мной рыбачить и ловить хорошую рыбу.

После этого безапелляционного заявления он отправляется за своей снастью, оставив меня любоваться его каноэ, выдолбленным из ствола дерева.

Каноэ, вырезавшиеся теслами вручную из цельных стволов, неизменно вызывали у меня благоговейный трепет. Лишь обладая высоким мастерством, можно было создать с помощью резака столь совершенную по своей форме и отделке лодку. В зависимости от размеров ствола такие каноэ вмещали от одного до сорока человек. Естественно, это не означало, что они не были шаткими и неустойчивыми, однако уже после первого выхода в море я перестал волноваться и начал испытывать к ним полное доверие. Почти не цеплялся за отполированные скошенные борта и лишь изредка тревожился, не опрокинемся ли мы. Поэтому предстоящая поездка меня совершенно не беспокоила.

Рыбная ловля была на Соломоновых островах таким же обычным делом, как дорожные пробки где-нибудь в другой стране. Дети учились ловить рыбу с малолетства и с годами не мыслили свою жизнь без этого. Море кишело от невиданного количества разнообразных видов — от восхитительных до чудовищных. И каждый островитянин мужского пола (от трехгодовалого ребенка до зрелого мужчины) делал все возможное, чтобы завлечь их.

Я был полон энтузиазма: мне не терпелось добавить рыбалку к длинному списку моих хобби. Однако в отличие от других занудных способов времяпрепровождения, которые я постепенно забрасывал вместе с почти новеньким, недавно приобретенным спортивным инвентарем, уныло отправлявшимся на чердак, карьера рыбака оборвалась для меня быстро и стремительно, едва успев начаться.

Мы отходим от мыса почти прямоугольного острова Пао, где за коралловым рифом начинается открытый океан, и я с восторгом неофита под руководством Кисточки начинаю вытравливать леску, пока она не растягивается чуть ли не на сто ярдов. Всматриваясь в слепящую голубизну воды, я размышляю, кого могут привлечь белые кусочки кальмара, закрепленные на большом, почти неразличимом крючке.

Нас овевает легкий ветерок, и мне так приятно рассматривать острова, рассеянные вдоль побережья Рандуву.

Жду. Снова жду. Ничего не происходит.

Мы лениво перебрасываемся фразами, подобно людям, направляющимся за покупками, убивая время, перед тем как наступит по-настоящему увлекательная часть нашего путешествия. Кисточка спрашивает меня о самочувствии королевы. И я вспоминаю, что, хотя острова обрели независимость, она по-прежнему является главой государства. Королева посещала острова, когда Кисточка был совсем маленьким. И Капитан отправил Старого Лаки с приветственным письмом в Гизо, где стоял на якоре ее корабль. Но в тот самый момент, когда Лаки передавал письмо одному из членов экипажа, спустившемуся по трапу, оно вылетело у него из рук и упало в воду. Старый Лаки тут же прыгнул за ним и достал его из воды, но, когда он вновь протянул письмо, с него голубыми каплями стекали расплывшиеся чернила. Никто так и не рискнул рассказать об этом Капитану, зато все гадали — удалось ли королеве все-таки прочитать письмо.

— Ты видел ее?

— Только по телевизору, — отвечаю я.

— Гм, телевизор — это, наверное, здорово?

— Ну…

— А вот теперь кое-что есть, — уверенно заявляет он, скручивая очередную самокрутку.

Не могу себе представить, откуда Кисточка это знает — лески у него нет, и он лежит на дне каноэ, закрыв глаза. Однако я нахожусь в состоянии полной готовности. Облизываюсь, предвкушая события, и набираю чуть ли ни полный рот крема для загара. К моей радости, мне удается не проглотить его; я перегибаюсь через борт, чтобы выплюнуть содержимое, и тут ощущаю мощный рывок лески, словно к ней привязали трактор. Изогнувшись как неопытный лыжник, я изо всех сил стараюсь остаться внутри каноэ.

— Кисточка, Кисточка, скорей, скорей! Там что-то огромное!

Под лодкой явно движется что-то неимоверно большое. Я хватаюсь за борт и готовлюсь к схватке.

Демонстрируя свое превосходство, левиафан, находящийся подо мной, снова дергается с силой дюжего молотобойца. И прозрачная леска врезается мне в пальцы. К счастью, откромсать их окончательно мешает кость, но, поскольку меня совершенно не радует мысль о том, что пальцы будут отваливаться точно свиные сардельки, я поспешно отпускаю леску. Страшно даже подумать, как они один за другим станут опускаться на дно, укоряюще указывая вверх, пока не будут сожраны разнообразными морскими тварями, как это бывает с закусью, выбрасываемой после многолюдных вечеринок. Вздрогнув при столь чудовищной мысли, я засовываю травмированные пальцы в рот. И совершенно забываю о снасти.

Но Кисточка не дремлет, он садится и хватает палку, на которую намотана леска, когда та уже готова сорваться. Затем, встав, начинает тянуть, наматывая леску на брусок и не обращая внимания, что каноэ сильно раскачивается. Я невозмутимо свешиваюсь с другого борта, чтобы Кисточка мог лучше рассмотреть леску, уже натянутую до предела. В столь узком пространстве лучше не поворачиваться, и я, обернувшись, просто смотрю на ухмыляющуюся физиономию Кисточки. На ярком солнце хорошо видна его щетина на подбородке, стоящая дыбом от возбуждения.

— Хорошая, мистер Уилл, очень большая и хорошая. — Он снова тянет, но тут дрожащая от напряжения леска обмякает, и лицо Кисточки вытягивается.

Он делает еще десять-пятнадцать оборотов, и, проскакав по воде, в каноэ шмякается огромная голова удивленного тунца. Я с неменьшим удивлением поднимаю глаза на Кисточку:

— А где все остальное? — спрашиваю я.

— О горе, горе, — вздыхает он, внезапно посерьезнев. — Его забрал дьявол. Дьявол.

— Дьявол? — Кажется, солнце опускается на несколько градусов. — Что это… э-э… за дьявол?

Кисточка садится в каноэ спиной ко мне.

— Акул. Думаю, большой.

— Акул? Где? Здесь водятся акулы? — Я наклоняюсь вперед и поспешно убираю локти с бортов.

— Паки.

— Паки? Пачки? То есть много?

И тут же под нами проскальзывает что-то огромное, и волны начинают биться о днище.

— Что это было?

Однако мой вопрос оказывается неуместным, потому что водная поверхность с шипением разверзается, и ответ становится самоочевидным. Настоящий акулий плавник, точно такой, как показывают в фильмах, почти на фут вздымается над водой и с невероятной скоростью проскальзывает вдоль каноэ. Наше суденышко настолько маленькое, что вода обливает мои плечи, и каноэ начинает яростно раскачиваться, прежде чем акула исчезает за кормой. Затем она вновь возникает с другой стороны, и я невольно различаю ее зловещие контуры, которые отчетливо видны в прозрачных водах. Длина ее тела составляет пятнадцать-двадцать футов, и она, несомненно, гораздо больше нашего каноэ. Потом акула внезапно отплывает и бесшумно скрывается из виду. На какое-то время.

Мы поспешно разворачиваемся обратно в сторону деревни. Когда добираемся до берега, я чувствую себя абсолютно измотанным и мне приходится несколько раз потопать ногами по земле, чтобы вернуть чувствительность своим затекшим конечностям.

— О горе, горе! — восклицает Смол Том при виде нашего улова, повергая меня в некоторое изумление. Я-то считал, что нам повезло.

Вряд ли стоит упоминать, что Гримбл также встречался с акулами. Всякий раз обращаясь к его книге, я убеждался в том, сколь опасна и увлекательна была жизнь Гримбла, какой она требовала отваги. Зачастую рассказанные им истории выглядели откровенно сфабрикованными. Впрочем, это никоим образом не распространялось на его неприязнь к акулам. Более того, ему удалось спастись от одной из них лишь благодаря сопровождавшему его островитянину, которому пришлось выпрыгнуть за борт, — бедняга!

«Островитянин соскользнул за борт и принялся плавать в ожидании, когда его заметят…» Когда его заметят?! Ну да, конечно! «И вскоре он был замечен. Акулий плавник, выводя круги, принялся кружить вокруг него, а потом, как стрела, метнулся вперед; затем чудовище выпрыгнуло вверх, разрезав водную поверхность. Мой друг метнулся в сторону в последний момент и вонзил нож в нависшее над ним брюхо. Акула рухнула в воду, и я увидел ее распоротое нутро, из которого вываливались внутренности и лилась кровь. Это была тигровая акула. На какое-то время она исчезла под водой, а затем всплыла уже мертвая в сотне ярдов от нас. Подобные столкновения случаются довольно часто. Убить здесь акулу — все равно что выиграть пятьдесят очков в крикет в Англии: жители аплодируют, но особым подвигом это не считается».

Гримблу явно довелось жить в деревне, где обитали придурки и преступники. Лично у меня эта история надолго отбила охоту плавать на каноэ, не говоря уж о купании.

Я угрюмо удаляюсь в свою хижину, чувствуя, что нуждаюсь в отдыхе и двух больших порциях виски (которого у меня нет). К несчастью, выясняется, что именно это время отведено под занятия. Очень серьезный, хотя и доброжелательный человек по имени Имп, когда-то отправленный Капитаном в римско-католический колледж, расположенный в нескольких милях к северу от Рандуву, не только считался местными обитателями знахарем и колдуном, но и слыл бесстрашным педагогом. Я все еще сижу, обливаясь холодным потом и обмахиваясь «Робинзоном Крузо», когда приходит Имп и сообщает, что отныне будет обучать меня, как «бум-бум на пиджине».

Каждый день в течение часа между молитвой и ужином мне надлежало, по его настоянию, овладевать этой странной, искаженной формой английского. Изначально она была почерпнута у торговцев сандаловым деревом и китобойцев, заплывавших сюда в 1700-е годы, получила название лингва франка и стала применяться сотней разнообразных племен, говоривших до этого на восьмидесяти разных наречиях.

Вскоре мне самому захотелось овладеть этим языком, поскольку даже Гримбл научился ему, хотя и добавлял в конце каждой фразы «старик» или «дружище». Р. Л. Стивенсон, будучи человеком более смышленым, также заговорил на одном из местных наречий, но я убедил себя, что пиджин полезнее, поскольку на нем можно разговаривать с представителями самых разных племен. Хорошо было Робинзону Крузо — ему не пришлось учить языки.

Вначале все представляется довольно простым. Я должен читать вслух на первый взгляд кажущиеся непроизносимыми сочетания звуков, которые Имп записывает своим идеальным почерком, а затем те же слова и фразы, словно по мановению волшебной палочки, превращались в исковерканный вариант английского. Однако, увы, как и со многими другими занятиями в этой жизни, овладеть основами труда не составило, а вот научиться пользоваться ими было гораздо труднее.

И тем не менее каждый вечер мы вели с Импом воображаемые беседы по составленным им сценариям.

— Добр утрен с ты. Ты хор? (Доброе утро. У тебя все в порядке?)

— Мой хор. (Все хорошо, спасибо.)

— Какая день в неделе сейчас сегодня? (Какой сегодня день недели?)

— Меня не знает. Станция полиции около здесь? (Не знаю. А где здесь ближайший полицейский участок?)

— Хочешь платить за этого пацана кокорако? (Не хочешь ли купить этого цыпленка?)

— Может, дай меня посмотреть. Меня не любит свин-свин. (Может, дашь мне взглянуть еще на что-нибудь? Я не очень люблю свинину.)

— Прости, но он счур стар. (Прости, но он слишком старый.)

(«Счур», как ни странно, обозначает не «чересчур», а «очень». Поэтому фразу «Капитан он едет назад в Англию. Ему стар счур» не следовало понимать как констатацию дряхлости Капитана, а всего лишь как указание на его возраст.)

— Ой, простите, у меня есть животное недержание. (Прошу прощения, но я страдаю от диареи.)

— Он хорошо. Предположим меня дать двигатель принадлежать ты. (О не извиняйся. Можно у тебя одолжить двигатель?)

— Ой, прости, он накрылся конец. (Боюсь, он непоправимо сломан.)

И вот так эта беседа, приобретая все больше сюрреалистических оттенков, затягивалась до ужина, захватывая, ко всеобщему замешательству, и время трапезы.

Первые несколько недель я совершенствовался довольно быстро, радуя своего учителя и сам наслаждаясь новизной ощущений. Поэтому решил отточить свои познания, взяв несколько уроков у Стэнли и его друзей. И они тут же ухватились за возможность раскрыть мне кое-какие секреты.

Сидя рядком в тени одного из перевернутых каноэ, мальчики и девочки делились со мной бесценными сведениями, полученными от «пи-пи человека в длинном плавательном боте» (француза, приплывшего на яхте). Так, они сообщили мне, что если не пользоваться «длинным пластиковым тык-тык» (презервативом), это почему-то неизбежно приводит «к толстой Мэри» (беременности). К несчастью, обстоятельства, при которых надо было ими пользоваться, оставались для детей покрытыми тайной, однако я все равно от души поблагодарил их. Нельзя было не согласиться, что это очень ценные сведения.

Я подумал, а знал ли Гримбл о «длинном пластиковом тык-тык», и решил, что вряд ли. Что же касается Роберта Льюиса, то он был слишком щепетилен, чтобы размышлять о подобных вещах, и поэтому Робинзон Крузо вряд ли продвинулся в этом вопросе дальше фазы размышлений.

Не успеваю поблагодарить Импа за первый урок, а он — объяснить мне всю важность практических занятий и своевременного выполнения домашнего задания, как появляется невероятно возбужденный Смол Том с мешком в руках.

— Хороший подарок для мистера Уилла! — восклицает он, прыгая с ноги на ногу и засовывая руку в мешок, откуда медленно и осторожно вытаскивает гладкую рыжую кошку, которая озирается со злобным видом. — Очень хорошо от крыс!

— Потрясающе, спасибо, — с чувством благодарю я. — А как его… ее зовут?

— Зовут?

— Ну, в Англии животным обычно дают имена.

— Зачем?

— Ну, мы просто… э-э…

— И какие? — с любопытством спрашивает Смол Том.

— Я… — Тут мне на глаза попадается пара штук манго, которые кто-то из детей оставил на моем столе. — Я буду звать ее Чатни.

— Сатни? — Смол Том с запинкой произносит новое слово, пожимает плечами и переключается на свою следующую гениальную идею: — У меня еще есть кое-что хорошее для тебя, мистер Уилл. Мы сегодня играем в карты, и я хочу, чтобы ты был в моей команде.

Чувствуя себя исключительно польщенным, с готовностью соглашаюсь, однако предупреждаю, что не отличаюсь особыми талантами по части карточной игры.

— Не волнуй-волнуйся, — успокаивает он с неисчерпаемым добродушием. — Ты следуй за мной.

К сожалению, я слишком поздно обнаруживаю, что мой новый партнер Дадли Смол Том абсолютно некомпетентен.

И все же с этого дня почти каждый вечер за моим столом рассаживалось шесть игроков в окружении зевак и целой толпы советчиков и болельщиков. Поддерживаемые пинтами горячего сладкого черного чая, непрерывно доставлявшегося с вечного огня Эллен, мы играли в своеобразную форму виста, загадочные правила которого зачастую ставили меня в тупик, а Смол Тома заставляли совершать ошибки. Нашими соперниками были Джордж Лута, Кисточка, деревенский плотник Имп и Толстый Генри, который ребенком явно отличался упитанностью, а теперь представлял собой огромного жизнерадостного детину.

Ходы делались с быстротой молнии. Карты со смехом бросали на стол с такой силой, что детвора, сидевшая внизу и игравшая со своими воображаемыми картами, взвизгивала от восторга и то и дело дребезжал медный чайник.

Имп вел записи и подсчеты на грязно-сером куске картона, Лута непрерывно сворачивал сигареты из маслянистых брусков черного табака и моей любимой почтовой бумаги. Мы играли глубоко за полночь, и, лишь когда слова сменялись зевотой, а мы со Смол Томом были уже как следует выпотрошены, Лута складывал потрепанную колоду и запихивал карты обратно в упаковку.

— Родо диана. (Спокойной ночи!)

Все расходятся, и я поднимаюсь в свой дом, чувствуя себя смущенным, растерянным и невероятно возбужденным после суток, проведенных в Мендали. Чатни с крыши устремляет на меня свои глаза-катафоты, и я улыбаюсь, когда до меня доносится голос моего партнера, беседующего с Эллен. Он искренне недоумевает, как это мы умудрились проиграть последнюю сдачу. А как мы продули предыдущие?

Еще шире расплываюсь в улыбке и забираюсь в постель вместе с Артуром Гримблом.

Я подходил к этой деревенской жизни с некоторым трепетом, как неуверенный пловец, спускающийся к бассейну и готовый в любой момент кинуться назад по лестнице. Однако метафорические воды, окружавшие Мендали, оказались теплыми и гостеприимными, и появление незнакомого «белого» даже не вызвало на них ряби.

Довольно скоро, гораздо раньше, чем думалось когда-то, я начинаю воспринимать свою жизнь на островах как нечто совершенно естественное. И не вижу ничего необычного в своих походах в «маленький домик», попытках уловить собственное отражение в ведре, в том, что руками поедаю жареную рыбу, завернутую в банановый лист, или моюсь в ручье с помощью алюминиевой кастрюли и кусочка мыла.

Настала счастливая жизнь; только следует признать, чтобы мир не казался слишком сказочным, — пища там была ужасная.

Острова лениво растянулись от тропика Козерога до широты несколькими градусами южнее экватора. Температура воздуха на протяжении всех месяцев остается здесь постоянной, дожди выпадают регулярно, и времена года не играют никакой роли в ведении сельского хозяйства. Едва посеешь что-нибудь, вскоре пора переходить к жатве. Однако, увы, ассортимент овощей поражал своей крайней скудостью, потому что пища воспринималась, и наверное — вполне справедливо, не как способ демонстрации финансового или интеллектуального превосходства («Невиданная изобретательность! Просто чудеса творит с фуа-гра!»), а как необходимое топливо для жизнедеятельности. Островитяне на протяжении многих сотен лет поддерживали свои силы благодаря известным им овощам и фруктам. И естественно, главным оказывалось не их качество, а количество. Разнообразие было не в чести, и постепенно диета островитян свелась к трем-четырем неотличимым по вкусу корнеплодам, варка которых требовала огромного количества воды и множества приправ, в противном случае они напоминали по вкусу кусок мыла, только без его ароматических и пенистых свойств.

И теперь мои вкусовые рецепторы бунтовали, поскольку я привык наслаждаться кухнями всех уголков мира или хотя бы их английской имитацией в промышленном графстве Мидлсекс. Пусть раньше наслаждение и ограничивалось лишь прогулками по пятнадцати рядам загородного супермаркета и рассмотрением деликатесов, сам запах уже был незабываем. Теперь же остатки пищи приходилось прятать и украдкой скармливать кошке или тропическим рыбам. Нередко мой организм наотрез отказывался принимать предлагаемую пищу, даже невзирая на грозившее ему бдение.

Судя по изучаемой мной литературе я был не единственным, кого повергала в ужас местная кухня. Гримбл также сталкивался с вездесущими клубнями, «вязкую консистенцию которых не могла разрушить никакая обработка». К своему удовольствию, он время от времени получал посылки, состоявшие из консервов. Впрочем, и они не обладали особыми вкусовыми достоинствами.

«За приятным исключением спаржи и свеклы, которые, похоже, всегда сохраняют намек на свою изначальную сущность, остальные овощи, обреченные на консервирование в 1916 году, входили в металлические темницы с очевидным намерением расстаться со своими ароматами. Когда они появлялись наружу, на их блеклый вид нельзя было смотреть без слез, а по вкусу все они — будь то сельдерей, лук, горошек, капуста, фасоль или картошка — походили на металлическую стружку, сваренную в мыльной воде».

Даже аскетичный Р. Л. Стивенсон замечал, что «лук, ирландский картофель и бифштексы давно утратили свой вкус и былой аромат».

Крузо, естественно, не испытывал проблем с созданием и обработкой небольшого огорода, урожай с которого он сам же собирал и потреблял. Его остров, «по счастью», оказался «плодоносным», и Робинзон, вызывая у меня неизменное раздражение, постоянно размышлял о «богатстве долины и выгоде своего положения». На Рандуву было не хуже, и, если он считал, что ему уж так повезло, я мог держать пари и показать, где на самом деле находится рай земной. И хотя мои навыки садоводства ограничивались проращиванием бобов на промокательной бумаге, чем мы занимались в школе, мне, подталкиваемому протестами собственного желудка, пришлось взяться за организацию «огорода Уильяма».

Еще раньше я обнаружил в магазинчике в Мунде несколько пыльных пакетов с семенами, которые из интереса посеял на маленькой грядке. Вскоре в теплом и влажном климате они дали побеги — помидоры, баклажаны, перец и капуста, и, всякий раз выходя из церкви, я с удовольствием наблюдал за тем, как разрастается мой огород.

Однажды, когда я возвращался после утренней инспекции домой со своим адъютантом Стэнли, он указал мне на дерево:

— Джем-фрут. Вкусно.

Я быстро сообразил, что из темно-красных сладких ягод, напоминающих вишню, но лишенных косточки, можно делать восхитительный джем. Ягоды росли гроздьями, и в футболку их уместилось немало. Вернувшись домой, я засыпал их в большую пластиковую бутылку для воды. Затем растолок ягоды ручкой своей зубной щетки, засыпал сахаром, взятым у Эллен, залил водой и завинтил крышку. К вечеру из бутылки донеслось отчетливое шипение. И хотя поднимавшийся оттуда запах не напоминал известные марки вин, было ясно, что внутри происходит именно тот процесс, который был предуготован природой. Через несколько недель я приобрел огромное пластиковое ведро с крышкой и организовал настоящий винный погреб.

Теперь изумляло лишь одно — насколько легко у меня получилось адаптироваться к этой новой жизни и сколь малого мне в ней не хватало. Я уже не пытался автоматически нащупать выключатель или кнопку спуска в клозете: невозможность смотреть новости почти ничего не меняла, поскольку все равно влиять на события в мире шанса мне не предоставлялось. И вообще, с момента своего приезда я не приобрел ничего нового. Если не считать ножа, который повсюду носил с собой не столько для дела, сколько из пижонства.

Робинзон Крузо практически без усилий преодолел свои цивилизованные замашки, когда задумался над тем, что приобрел благодаря вынужденной изоляции: «Только теперь я начал осознавать, какую счастливую жизнь веду вопреки всем прискорбным обстоятельствам и насколько она радостнее того порочного и отвратительного существования, которое я вел в последние годы».

И хотя подобное раскаяние меня не терзало, я точно так же ощущал всю привлекательность новой жизни, в которой не существовало определенного распорядка и законов, требовавших подчинения; никто от меня ничего не ожидал и ни за что не осуждал. Здесь было вполне естественно ничего не делать и просто наслаждаться красотой мира и искренней ненавязчивой дружбой добродушных островитян.

Я действительно не испытывал никаких потребностей, что еще больше осложняло задачу — решить, чем здесь нужно «помочь». Однако в моих ушах постоянно звучал голос Луты, и становилось понятно, что если мы используем имеющиеся у нас деньги для пользы всей деревне, то осуществим пожелания Капитана. Я был готов к действиям. Но вот в чем следовало бы проявить себя этому поставщику общенародного блага? У меня все еще не имелось ни малейшего представления.

— Созови собрание, — предложил Джефф.

Он и Джерри стали моими тайными советниками на противоположном берегу лагуны. Всякий раз, когда мне требуется информация или совет, я уплываю к ним под предлогом, что мне надо отправить почту.

— Обитатели Соломоновых островов очень любят собрания, — поддакивает Джерри.

И это оказывается истинной правдой. И вот однажды вечером, когда мы со Смол Томом терпим одно из самых сокрушительных поражений за карточным столом и Имп начинает объяснять ему одно из самых сложных правил этой игры, я предлагаю Луте собрать всех жителей деревни, чтобы вместе обсудить наши дальнейшие планы. Это предложение невероятно его вдохновляет, он принимается энергично кивать головой и обещает, что все организует. Лута заверяет меня, что все непременно придут.

И вот как-то воскресным утром после церковной службы мы все собираемся в тени старого орехового дерева на краю прогалины. Приходят все, хотя и в разное время. Примерно через час я встаю с мешков, на которых сидел, и прислоняюсь к стволу, чтобы открыть собрание. Пришедшие затихают, как публика в кинотеатре в ожидании последнего блокбастера, когда начинает меркнуть свет.

Мужчины скручивают сигареты и прикуривают их от уголька, находящегося в половинке кокосового ореха, и жуют слабо наркотический и немыслимо горький бетель, который они превращают во рту в красную пасту, а потом обильно сплевывают ее на землю. Третий ингредиент — измельченный лайм — передается в горшке по кругу.

В стороне с несколько отстраненным, однако с любопытным видом сидят женщины — некоторые кормят грудью младенцев, другие приглаживают волосы голым ребятишкам, которые, в свою очередь, ерошат шерсть тощих котов, крепко держа их за хвосты. Некоторые женщины сидят группами по четыре человека: дочери окружают мать — одна лежит, положив голову к ней колени, а две другие стоят рядом друг за другом. Слушая, они медленно и методично вылавливают в густых волосах друг друга маленьких черных жуков, которых тут же раскусывают зубами.

Хотя собравшиеся испытывают гораздо больший интерес к тому, что я намереваюсь сказать, и куда как более великодушны по сравнению с моими учениками, я чувствую себя неуверенно, потому что очень плохо подготовлен. Сначала мне показалось разумным составить план своего выступления, записать его на бумаге и даже размахивать ею, когда надо будет подчеркнуть наиболее значимые пункты. Однако затем я отверг это намерение, поскольку подчеркивать было нечего. Первые слова я произношу запинаясь, но Крузо мог бы гордиться мной, так как моя дальнейшая речь изобилует помпезностью.

— Ваши добрые друзья из Англии хотели бы помочь вам организовать какой-нибудь доходный, доступный бизнес. — Это звучит разумно и чуть ли не профессионально. — Поэтому мы собрались сегодня здесь, чтобы обсудить наши планы на будущее. — Судя по недоумевающим взглядам своих слушателей, я понимаю, что для них это заявление прозвучало совершенно неожиданно. — Под доступностью я имею в виду проект, не требующий серьезной механизации, поскольку механизмы могут нуждаться в дорогостоящем ремонте. А также такое дело, которое будет приносить высокий доход и приводить к быстрому обороту средств.

Я начинаю чувствовать себя в своей тарелке.

И тут в происходящее вмешивается мальчуган лет двух-трех. Его зовут Инносент (Невинность), и это имя как нельзя лучше ему подходит. Два огромных орехового цвета глаза взирают на мир из-под шапки выгоревших на кончиках волос, и он, приоткрыв рот, впитывает в себя чудеса каждодневной жизни. Это самый очаровательный ребенок, которого мне доводилось видеть, и я зачастую болтал с ним, стараясь вести себя доступно его пониманию. Однако в данный момент все было иначе — я вел собрание, решения которого предопределили бы будущее всех жителей деревни. И я не мог отвлекаться от этой серьезной задачи. Инносент же, судя по всему, абсолютно заворожен забавным видом двух тощих белых ног, покрытых светлыми волосами. Я ощущаю легкую щекотку в области голени, а затем поглаживание коленной чашечки.

— Мы надеемся, что нам удастся помочь вам приступить к производству, которое сможет надолго улучшить ваше благосостояние. — Я переминаюсь с ноги на ногу в надежде, что это движение остановит Инносента, но он не из тех, кто откажется от своей исследовательской страсти. — Мы будем работать вместе, чтобы добиться получения регулярного дохода, который в дальнейшем сможет принести всем вам пользу. — К моему облегчению, Инносент, сложив руки на голом животике, отходит в сторону. Краем глаза я вижу, как он наклоняется, опускается на колени, берет палку и умело бросает ее в одну из своих сестер. Когда ее плач стихает, я продолжаю: — Мы надеемся получить от вас предложения и приступить к их воплощению в ближайшем будущем.

Легкое поглаживание по колену свидетельствует о том, что Инносент вернулся. Я наклоняюсь и делаю легкое движение пальцами. Теперь все смотрят на мое колено.

— Есть ли у кого-нибудь предложения? — Освободиться от внимания Инносента мне не удается. Все сидят как зачарованные. — Может, у кого-нибудь есть какие-либо идеи? Не смущайтесь и говорите, что вы… о! о! ой-ой-ой!

Инносент захватывает в кулачок волосы, покрывающие мою ногу, и дергает их на себя изо всех сил. Похоже, он удивлен и разочарован тем, что ему удается выдернуть всего несколько штук. Инстинктивно отреагировав на острую боль, я делаю шаг назад, спотыкаюсь о корень и, раскинув руки в попытке сохранить равновесие, падаю навзничь, производя характерный звук, намекающий на наличие острого предмета в мешках, на которых я сидел.

Это оказывается слишком для моей аудитории, которая изо всех сил старалась сохранять серьезные выражения лиц. Теперь все разражаются хохотом при виде того, как я с горестным видом тру свою ногу. Ну разумеется, это смешно, но ведь не настолько же?!

Они продолжают смеяться даже тогда, когда я с небрежным видом закуриваю сигарету. Первым в себя приходит Смол Том, который произносит, сдерживая смех:

— Может, ты сам решишь, а мы тебе поможем?

Отлично.

Яхта стенает и трещит, пока ее дюйм за дюймом стаскивают с острого рифа. Вода бурлит и словно вскипает под двумя навесными моторами лодки Джеффа, а тросы звенят и скрежещут, и все же яхта медленно сползает с кораллового гребня, пока наконец не начинает покачиваться на открытой воде. Шкипер, обхватив голову руками, сидит у мачты, не решаясь спуститься и осмотреть размеры спа-ванны, образовавшейся в его каюте в носовой части судна.

Мы наблюдали с причала гостевого дома за тем, как «шхуна» (Джефф называл судно только этим словом) пыталась пройти по узкому проливу между Хопеем и Хомбупекой. Паруса цвета ржавчины над белоснежным корпусом, обитым тиковым деревом, — она выглядела восхитительно величественно на фоне зелено-голубых волн и шла от нас настолько близко, что мы видели отражение лучей утреннего солнца от полированных бронзовых иллюминаторов и с каким сосредоточенным видом стоит шкипер, склонившись над штурвалом.

Продвижению яхты препятствует несколько дюжин ребятишек, кружащих вокруг на своих каноэ и приветствующих судно ветками бананов.

— Он хорошо, он хорошо. Не волнуй-волнуйся! Не хочешь платить банан? Банан хороший счур!

Затем мы видим, как шкипер отчаянно начинает орудовать всеми средствами управления, поглядывая за борт и готовясь к тому, что его вот-вот выбросит на рифы. Трудно судить, сколь верными оказались его расчеты, однако не проходит и нескольких минут, как судно с гулким грохотом врезается в риф и останавливается, а изнутри доносятся звон и дребезжание, словно там находится магазин стекла и фарфора.

— Ой, прости, прости, прости, ой. Это камень, камень. Ты невезушник!

Однако Джефф успевает завести двигатель еще до столкновения, и мы тут же устремляемся вперед.

Сняв яхту с рифа, мы сматываем тросы и обходим ее по борту к носу, чтобы отбуксировать судно в Нью-Джорджию. Когда впереди появляется удобный берег, Джефф с поразительной сноровкой резко сворачивает влево и, сбросив тросы на палубу поврежденной яхты, оставляет ее самостоятельно дрейфовать к песчаной отмели.

— Ну вот и все, — бодро восклицает он, когда мы немного отходим от берега и заглушаем мотор. — Когда начнется отлив, сможешь осмотреть повреждения. У тебя боковой киль или плавниковый? А? Надо будет поставить подпорки. Ну, удачи! Идиот! Надо ж было сунуться сюда без штурмана, — бормочет Джефф себе под нос, разворачивая лодку.

Мы оставляем мореплавателя гадать, как ему выпутаться из сложившейся ситуации, и отбиваться от навязчивых торговцев бананами, а сами направляемся по легкой зыби в сторону Мунды.

— Как прошло твое собрание, Уилл?

Я чувствую, как меня обуревает жалость к себе по ходу рассказа, который я завершаю советом, данным мне Смол Томом.

— И что мне это дает? Я предложу какую-нибудь глупость, от которой никому не будет пользы.

Я вижу, что Джефф готов возразить, но вместо этого он вдруг заключает:

— Может, надо организовать производство чего-нибудь такого, чего здесь не хватает?

Джефф выключает двигатель, и мы мягко пристаем к понтону.

— Ну и что ты предлагаешь? — уныло спрашиваю я, привязывая лодку к причалу и направляясь в тень лиственной хижины.

— Ну не знаю. Думаю, есть масса таких вещей. — Джефф умолкает.

— Например? — не уступаю я.

Джефф издает стон и оглядывается по сторонам. Он чрезвычайно практичный человек, и я понимаю, что его раздражают мои наивные вопросы, однако Джефф великодушен и всегда готов прийти на помощь. И я по сей день страшно благодарен ему за это.

За гостевыми комнатами две цветастые, но несколько потрепанные бентамки направляются к кормушке. Прежде чем выйти, они отряхиваются, прихорашиваются и смущенно оглядываются по сторонам — не заметил ли кто поднятую ими пыль.

— Как насчет кур? Почему бы тебе не начать разводить кур? По-моему, прекрасная мысль. Здесь нет приличных кур. Только тощие и костлявые. Ты сможешь продавать их втридорога.

— Куры? Я ничего о них не знаю.

— Тогда расскажи, о чем ты знаешь, и будем исходить из этого, — расплывается в широкой улыбке Джефф.

— Ладно-ладно, понял… Ну так что с этими курами? Что ты имеешь в виду?

Джефф поднимает глаза к небу, делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух сквозь зубы.

— Ну смотри… тебе нужно что-нибудь простое, с быстрой отдачей, да еще чтобы заинтересовало тебя и твоих ребят, а это дело обеспечит хороший доход, и почти никакого риска. Ты ведь наверняка ищешь что-то такое, что не требует особых навыков. Так ведь?

— Да.

— Значит, лучше всего тебе поехать в Гизо и поговорить с моим приятелем Уорреном. У него там птицеферма, которая принесла ему целое состояние. Я сообщу ему о тебе. А сейчас мне надо пойти привести себя в порядок. — Он встает и удаляется по тропинке.

— А как мне его найти? — кричу я ему вслед, но Джефф уже скрылся из виду.

Куры! Как это я не подумал об этом?

Цветастая парочка возвращается обратно, склевывая по дороге семена, — петух через каждые несколько ярдов останавливается и поджидает свою супругу.

— Ну давай же, милая. Не отставай. Теперь уже недалеко.

— Да-да, прости, дорогой. — Ее красные щечки раздуваются от прилагаемых усилий. — Ах, мое бедное сердце. Иду-иду.

И она чуть ускоряет шаг, как толстушка в легинсах, пытающаяся догнать автобус; а затем оба исчезают за углом.

Но что именно надо делать, чтобы «заниматься» курами?

Через три дня я совершаю десятиминутный перелет в столицу провинции Гизо. К моему изумлению, аэропорт находится не там, а на соседнем острове. Рядом с посадочной полосой пришвартована скоростная алюминиевая моторка, и, как только пассажиры со своим ошеломляющим количеством багажа поднимаются на борт, она срывается с места и закладывает крутой вираж. Перевозчик дергает дроссели двух огромных подвесных моторов, спускает розовые солнечные очки со лба на переносицу, и мы устремляемся к городу. Я пробираюсь к носу судна, перешагивая через корзины с фруктами и овощами, громоздкий швейцарский набор для приготовления фондю и вездесущие мешки с ямсом. То и дело хватаясь за чужие колени, чтобы не потерять равновесие, добираюсь наконец до поручня, расположенного рядом со штурвалом, и спрашиваю перевозчика, не знает ли он Уоррена. Белых на островах живет настолько мало, что они всем известны по именам. Джеффа звали «Джефф, человек, у которого забегаловка», Джерри — «Джерри, человек, у которого лодка», а Уоррена должны были звать «Уоррен, человек, у которого кокорако».

В рот мне залетает целая пригоршня соленой воды, а перевозчик кивает:

— Время ты-я приедем, я покажу тебе офис, который его. — Отлично, это сэкономит мне время. Похоже, моего собеседника совершенно не волнует, что меня выворачивает за борт. — Он давно там.

После того как мы причаливаем, перевозчик великодушно машет рукой в сторону города:

— Он не счур далеко. Название офиса «Санто» — ему принадлежит.

Информация оказывается исключительно точной: офис «Санто» находится всего в трехстах ярдах от обшарпанной заасфальтированной центральной улицы. Однако на то, чтобы добраться до нужной мне лачуги, уходит полчаса, так как все норовят отправить меня в разных направлениях. Деревянный фасад строения крепится узкими медными пластинами, которые бессистемно прибиты к грубым доскам. На пронизанной щелями входной двери косо висит пыльная вывеска с названием предприятия и изображением болезненной птицы, которая явно приходится непосредственным потомком Додо. Я стучу, и в одной из щелей тут же появляется глаз.

— Да… э-э… я бы хотел… э-э… поговорить с Уорреном. Он… э-э… здесь?

Хозяин, мигнув, тянет дверь на себя, и с моей помощью она открывается, проскрежетав по неровному бетонированному полу. Я оказываюсь в затхлом помещении, а хозяин опять опускается на табуретку. На полу у его ног громоздится целая гора серых треугольников.

— Уорин, он пошел назад в длинный дом, который его.

— А где его дом? То есть… дом, который его.

Человек выходит на порог и указывает на дальний остров, расположенный за лагуной.

— Он останется долго там.

Я благодарю его и уже собираюсь отправиться на поиски средства передвижения.

— Эй, миста, — окликает меня мой собеседник. — Ты хочешь заплатить кому-нибудь за плавник, который акулы? Он счур хороший для супа.

Он принимается размахивать у меня перед носом плавником, от которого несет старой дохлой рыбой. Я вежливо отказываюсь.

У причала нахожу ловца крабов, который соглашается доставить меня на нужный остров и подождать, пока «Уорин» будет делиться со мной тайнами разведения кур. Мы проскальзываем по маслянистой воде порта и вновь оказываемся на покрытом зыбью открытом пространстве.

Когда не умолкавший ни на секунду на протяжении всего пути перевозчик заворачивает на подветренную сторону «острова Уорина», он хлопает меня по плечу и указывает на крохотный островок, практически отмель, расположенный в двухстах-трехстах ярдах слева от нас, посередине которого растет пара кривобоких кокосовых пальм:

— Остров этот ты ищешь? Видишь?

Я заверяю его, что прекрасно все вижу.

— Киниди, Киниди, большой человек из Мерики останавливался долго здесь.

«Именно здесь все происходило, — продолжает он со снисходительной интонацией туристического гида, — на этом самом рифе». Представьте: 2 августа 1943 года, вокруг бушует война, а «Киниди падает в море».

В половине третьего ночи лейтенант Джон Ф. Кеннеди стоял за штурвалом патрульной лодки ПТ-109, а большая часть экипажа спала в это время в своих кубриках. Лодка возвращалась после рекогносцировки северных островов: и ночь была темной.

После захода солнца лодка отстала от флотилии, но юный офицер, несмотря на плохую видимость, не сомневался в том, что ему удастся довести свое судно домой. Под его ногами ровно гудели мощные двигатели, а он нес свою первую вахту в восторге от того, что и ему довелось «поучаствовать в военных действиях».

Впрочем, весь его восторг, вероятно, тут же испарился, когда без всякого предупреждения из влажного мрака перед ним возникла гигантская тень японского эсминца «Амагири». Эсминец неумолимо врезался в судно военно-морского флота Соединенных Штатов, разрезав его точно пополам.

«Вот что ощущаешь, когда тебя убивают», — подумал Кеннеди; вероятно, та же мысль пронеслась и у членов его экипажа, которые погибли при столкновении.

Эсминец продолжил следовать своим курсом, а его штурман так и остался в неведении, что чуть было не изменил всю современную историю Америки; выжившие члены американского экипажа всю ночь продержались на обломках ПТ-109. На рассвете они увидели остров, вдоль которого мы теперь двигались. Дж. Ф. Кеннеди героически вытащил на сушу одного из раненых с помощью веревки, которую держал в зубах.

Через два дня проплывавшие мимо островитяне обнаружили терпящих бедствие. Определить — союзники это или неприятель — было сложно, но, после того как американцы исполнили свой гимн с невольной слезой в глазу и отдали честь, островитяне согласились сообщить о них на базу. Когда Кеннеди выдали половинку старого кокоса и острый коралл, он нацарапал историческую записку: «Абориген знает место 11 живых нужна лодка Кеннеди».

Островитяне торжественно отбыли, держа в руках скорлупу кокоса. Через четыре дня экипаж затонувшей лодки был спасен, и все вернулись в Лумбариа к заслуженному рок-н-роллу и удобствам туалета, который Смол Смол Том продемонстрировал мне еще во время первой экскурсии.

— Ты смотреть?

Да, это был остров Кеннеди.

Мы пришвартовываемся к аккуратному деревянному причалу следующего, более крупного острова, и я, оставив гида-самозванца что-то бормотать себе под нос, направляюсь вверх по узкой петляющей тропинке, которая ведет к вершине крутой меловой скалы. Оглянувшись, вижу просторную хижину с крышей из листьев. Открывается панорамный вид на Гизо и Коралловое море. Я подхожу к хижине и, поскольку вокруг царит полная тишина, осторожно зову хозяина:

— Эй, есть кто-нибудь? Эй! Я приехал посмотреть на ваших кур.

Конечно, это звучит смешно. Я выхожу на широкую веранду и снова кричу.

— Эй, приятель, заходи, устраивайся. Сейчас я штаны надену и приду. Прости, приятель. Мне звонил старина Джефф, сказал, что ты приедешь. Ты, верно, тот самый парень, который собирается разводить цыпок, — доносится до меня его явно антиподский ответ.

— Но только как это делается, вот вопрос, — говорю я, обращаясь в глубину коридора, идущего вдоль стены.

— Да, он сказал, что ты немного в этом смыслишь. Яйца выеденного не стоит, — сообщает Уоррен, появляясь из-за угла и застегивая ширинку. — Прости, что заставил ждать. Решил отдохнуть с женой на скорую руку.

В глубине хижины кто-то широко зевает.

— Ничего-ничего. Я мог бы подождать, пока вы… ну… э-э…

Он был крепким и кряжистым, и я еще никогда в жизни не видел такого волосатого мужчину — завитки черных волос топорщились во все стороны. Инносент получил бы истинное удовольствие. Густая шерсть, покрывающая все его тело, кроме гладкого, выбритого до синевы подбородка и узкой полоски между ковриком курчавых темных волос и невероятно длинными бровями, вытянутыми в одну линию, создает впечатление, что он уже одет.

— Ну и что именно ты хочешь узнать, приятель? — Он натягивает через голову рубашку, в которой, на мой взгляд, нет никакой необходимости. Стоит ему нагнуться, чтобы натянуть на себя гофрированные сапоги, как клочки шерсти вылезают из-за ворота и манжет.

— Боюсь, все.

— Ну тогда начнем по порядку. — Он подвигает к краю балкона два кресла, и мы садимся, прикрытые от палящего солнца нависающим козырьком. С этой высоты виден берег острова Кеннеди, далеко уходящий в глубь моря за линию прибоя. — Так, правило номер один. Что было раньше — яйцо или курица? Ни то ни другое, приятель. Сначала был куриный корм. Какой смысл заводить цыпок, если у тебя нет для них корма? Верно?

Я киваю, а Уоррен, нагнувшись, заглядывает в мою записную книжку, которую я тут же раскрываю, как усердный секретарь. Похоже, он доволен тем, что моя рука тянется конспектировать его первое наставление. И он продолжает свой урок, а мне остается лишь с бешеной скоростью переворачивать страницы.

— А теперь тебе надо пойти и взглянуть на этих маленьких стерв, — внезапно останавливается он.

Мы обходим дом и спускаемся к прогалине. Там стоят три хижины, обнесенные проволочной сеткой. Внутри под тенью навесов происходит пиршество, да настолько активное, что оттуда не доносится ни единого звука.

— В каждой хижине четыре сотни. Всего тысяча двести бандиток. — Слово «бандитки» произносится с явной любовью. — Домики построил здесь, чтобы не воняло. Но даже когда направление ветра меняется и до нас долетает запах куриного дерьма, я говорю себе: Уоррен, это запах денег, приятель.

Я хожу за ним целый день с ученической тетрадью в руках и узнаю обо всем процессе — «от высиживания яиц до сечки», как говорит он. Впрочем, согласно утверждению Уоррена, о высиживании можно было не беспокоиться, поскольку надо сразу покупать однодневных цыплят, привозимых из Австралии, — их самолетом доставляли в Хониару и Мунду. И пока все мне казалось достаточно простым.

Однако урок продолжается. Я узнаю, где надо строить курятник, чтобы там было прохладно; о том, что следует кормить птиц в определенное время и регулярно менять им воду. Уоррен сообщает мне о прелестях забоя птицы, а также ставит в известность о состоянии рынка. Его убедительные манеры внушают уверенность. И мне действительно начинает казаться, что все это «яйца выеденного не стоит». Мы останавливаемся у большого металлического барабана. Я заглядываю внутрь и вижу, что он полон розовых резиновых пальцев.

— Когда раскрутитесь, — дружески похлопывая меня по спине, сообщает Уоррен, — тоже купишь себе такую. — И он выкидывает руку в сторону с видом конферансье из варьете: — Машина для общипки перьев!

Это производит на меня сильное впечатление.

— К тому же это отличная эротическая игрушка.

Склонив голову набок, пытаюсь представить, что он имеет в виду.

Спускаясь обратно к морю, вижу открыточные оранжево-розовые оттенки лагуны, сгущающиеся по мере наступления сумерек. Это потрясающее зрелище наполняет меня силами и верой в успех будущего дела. Да, мне тоже предстояло войти в круг немногих. И вместе мы создадим Ассоциацию птицефермеров Соломоновых островов (АПСО). Будущее распускало перья.

Я крепко пожимаю Уоррену руку.

— Спасибо, Уоррен, за то, что показал мне все.

— Никаких проблем, приятель. Удачи, — добродушно подмигивает он.

Повертев большой палец ноги перевозчика, который успел заснуть на дне каноэ, он приводит его в чувство и помогает нам отчалить. Я машу Уоррену рукой, и мы направляемся в обратный путь.

— Ой! Я забыл тебе кое-что сказать, приятель!

— Да? Что? — спрашиваю я, направляясь к корме, чтобы вкусить последний лакомый кусочек.

— Теперь на Соломоны не доставляют однодневных цыплят.

— А что такое? — спрашиваю я, стараясь скрыть растерянность.

— В Брисбене разбился самолет, и представители компании говорят, что у них нет средств на его починку. Поэтому поставки прекращены.

Он разворачивается и удаляется по тропинке, бормоча себе под нос: «Все, больше ни одного перышка!»

И вдруг меня окатывает волна жгучего разочарования — я опускаюсь на скамеечку и закрываю глаза. Мне так живо представлялся остров, пробуждающийся под жизнерадостные «кукареку». Улыбающиеся островитяне в полосатых передниках и соломенных шляпах — поставщики домашней птицы. Доклад о полученных за первый год доходах под развесистым ореховым деревом нгали. Расширение деятельности, заморозка, экспорт, грузовые суда, названия брендов, рекламный девиз, премия «За заслуги в промышленности»… Я опускаю голову. Все это было очень-очень близко.

А гастрономические изыски! Боже! Я уже поедал блюда в своей воображаемой столовой: стол ломился от жареных цыплят, запеканок в горшочках, фрикасе, петушиного мяса в винном соусе, куриного ризотто и цыплят с чили, тропических пулярок, ну и что там еще… Возможный ассортимент не имел ограничений. И все это было похищено у меня какой-то призрачной фигурой в наряде убийцы. «Поставки прекращены»! И больше на островах не будет ни одной курицы. Даже ни единого перышка.

Когда на следующее утро я прихожу на службу, о чем ежедневно печется Стэнли, проявляющий особую заботу о моей душе, то замечаю, что уже многие обеспокоены обуревающими меня проблемами. Потом возвращаюсь домой и заканчиваю завтрак, состоящий из блинов, рецепт которых мне передала Марлен и который теперь усовершенствовала Эллен. (Увы, мы обходимся без масла, молока, яиц и дрожжей. А они, несомненно, существенно улучшили бы качество блюда.) Я запиваю их черным новогвинейским чаем и наблюдаю за тем, как Стэнли ловит рыбу на наживку.

Каждый день на краю сходней, расположенных рядом с кухней Эллен, плавают целые стаи рыб. Стэнли забрасывает свой тройной крючок на отмель и ждет несколько мгновений, прежде чем выдернуть его обратно. Если везет ему, а не рыбе, то на одном из крючков болтается улов. И Стэнли опускает извивающегося малька в помятый котел, расположенный в шаге за его спиной; живая наживка, корчащаяся на крючках, производит куда как менее аппетитное впечатление. Увы, всякий раз, когда Стэнли бросает рыбу в котел и поворачивается к воде в ожидании новой, из дома выскакивает Чатни, которая тут же вытаскивает лапой его улов. Зажав его в зубах, она бросается домой, чтобы съесть свою добычу под моим столом. Через час Стэнли разворачивается к котлу со своей наживкой и обнаруживает, что тот пуст, если не считать пары дюймов воды на дне. Он негодующе морщит лоб и оглядывается по сторонам, но видит лишь Чатни, которая нежится на солнце, — вид вполне невинный, а я, будучи невольным соучастником, сижу за столом и поедаю свои блины. Стэнли недоумевающе качает головой и вновь возвращается к своему занятию. Чатни приоткрывает один глаз.

Через плечо Стэнли я вижу неподражаемую фигуру Кисточки, который плывет к нам, а его волосы разлетаются в разные стороны, словно куст на ветру. Кисточка освоил или даже изобрел метод «самовычерпывания». Старые каноэ зачастую покрывались трещинами от долгого пребывания на солнце. Порой эти трещины затыкали старыми тряпками, но обычно вода просто просачивалась внутрь. Кисточка, скрестив ноги на корме, гребет к берегу, выплескивая скапливающуюся воду за борт при помощи ступни. Он причаливает к пристани и с поразительным проворством выскакивает на берег. Нагнувшись к своему каноэ, извлекает из него огромную рыбину в три фута длиной. Ловко запихивает ей под жабры свои окровавленные пальцы, и они странным образом высовываются из зубастой пасти рыбины.

— Королевская рыба для Уильяма. Он номер раз, и ему самая лучшая. — Кисточка бросает гладкую блестящую рыбину на стол рядом с моими блинами с такой силой, что расплескивает чай.

— Счур хорошая. — Действительно потрясающая, искренне соглашаюсь я, любуясь переливами бесконечных оттенков на ее серебристой чешуе.

В районе Соломоновых островов водилось несколько разновидностей рыб, восхитительных на вид, некоторые из них вполне съедобные, но подавляющее большинство представляло собой мешки с костями, а их мясо было столь же безвкусным, как если бы вы попробовали жевать собственную рубашку. С момента своего приезда я уже успел повидать довольно много морских обитателей. Королевская рыба, или испанская макрель, как ее иногда называли, обладала белым мясом, имела очень незначительное количество костей и была настолько крупной, что не разваливалась при готовке.

— Может, Эллен приготовит ее на ланч? — Она недавно стала пользоваться новым рецептом, предполагавшим применение лайма и имбиря, которые в изобилии росли в джунглях; и результат оказался замечательным. — Ты останешься на ланч, Кисточка?

— А почему бы и нет? Меня есть хорошая история, но меня отдыхать сначала.

Наступало время его обязательного послеполуденного сна, и мне ничего не оставалось, как ждать, когда он выложит свои новости.

Кисточка устраивается на одной из узких скамеек рядом с домом. Он вытягивается в полный рост, а подушкой ему служит его роскошная шевелюра. Вскоре он начинает похрапывать и не обращает внимание на внезапно появляющуюся толпу мальчишек. Они окружают его со всех сторон, некоторые даже забираются на стол, внимательно следя за тем, как я пишу письмо домой. Обхватив друг друга за плечи, мальчишки обмениваются взглядами, восхищенные этим зрелищем. То один, то другой принимается осторожно водить пальцем по столешнице, делая вид, что тоже пишет воображаемому другу.

И лишь когда мы приступаем к смакованию сочного филе королевской рыбы в отсутствии вкрадчивой Чатни, которая чувствует легкое недомогание и отдыхает на моей кровати, Кисточка рассказывает мне свою «хорошую историю», и она действительно оказывается очень хорошей.

Утром он рыбачил за мысом в Кукуране за Пао.

— Меня ловить немного, меня вытащить эту королевскую рыбу. Потом меня видеть один ванток, который мой.

— Ванток? Что такое ванток?

Кисточка вздыхает, явно недовольный тем, что я прерываю его рассказ, а Эллен снисходительно улыбается, когда он начинает объяснять суть этого одного из важнейших институтов Соломоновых островов. Время от времени Кисточка делает паузу, и на его лице отражается искреннее желание, чтобы я все правильно понял. Он не без оснований подозревает, что мне будет довольно трудно осмыслить это явление. «Ванток», или «один говорит», в переводе с искаженного английского означал человека, с которым вы говорите на одном языке. Поскольку население Соломоновых островов изъяснялось более чем на сотне языков и диалектов, только на Рандуву можно было услышать их чуть ли не дюжину, вантоки действительно считались почти родственниками, даже если жили на совершенно разных островах. Но в этом нет ничего удивительного: в Англии общий говор тоже зачастую становится поводом для дружеских отношений, что нередко оказывается ошибкой. Гораздо более удивительно то, к чему обязывало человека это «вантокство». Иными словами, ванток мог воспользоваться любой твоей собственностью, если испытывал в ней необходимость.

Естественно, этот закон предполагал довольно широкое толкование. Не одна деревенская лавка прогорела из-за нашествия вантоков, и у островитян терялась мотивация работать, так как в любой момент все заработанное потом и кровью могло быть у них отнято. Эта лицензия на поборы, возможно, послужила еще одной причиной того, что здесь никто не стремился работать и вполне удовлетворялся самым необходимым, предаваясь лишь выращиванию овощей, рыболовству и игре в карты. Как говорил Джефф, в каждый отдельно взятый момент лишь десять процентов населения Соломоновых островов занимались производительной деятельностью.

Однако в то же время ванток был лучшим другом, спасителем и защитником. Стоило, скажем, обрушиться циклону, и уже на следующий день к вам прибывала целая эскадрилья каноэ, чтобы помочь с восстановительными работами. А если огород не приносил урожай, то к дому голодающего семейства доставлялись десятки плетеных корзин с провизией.

Вантоки являлись самым достоверным источником информации. Отклоняясь от своего пути следования, они сообщали гордым родителям об успехах детей на экзаменах в столице или о дате возвращения супруги, отправившейся навещать родственников, безутешному мужу, — и эти сведения оказывались куда надежнее, чем те, что передавались с помощью дыма или барабанного боя, или те, что Старый Обадиа получал по своему антикварному радио на батарейках. Что касается Обадиа, то радиоприемник у него всегда был настроен на волну Нидерландов, но ее ведущие говорили на возмутительно хорошем английском языке.

Все это совершенно невероятно. И я чувствую себя абсолютно растерянным. Из пояснений Кисточки выясняется, что система «вантокства» — это давно устаревшая форма добрососедства.

Кисточка, довольный тем, что я ухватил суть этого института, возвращается к своему рассказу. Так, где он остановился? Ах, да-да. Ну вот, склонившись через борта своих каноэ, они принялись болтать, и Кисточка сообщил своему вантоку Иеремии, что у них в деревне живет «арайквао», как на своем общем языке они называли белого человека. И ему зачем-то нужны однодневные цыплята — «немного маленьких кокорако». Тут выясняется, что Иеремии совсем недавно рассказывали о человеке, который разводит цыплят на севере. И он предлагает его навестить. Тот живет в лагуне Марово, недалеко от места, где женился Зефания. Как бишь зовут его жену? Однако Кисточка знал, о ком идет речь и где они живут. А поэтому теперь неплохо бы поехать и посмотреть на этого человека, заодно и прогуляться.

— Ты должен посмотреть, миста Уилл. Имя, которое его, Вуни. Он хороший человек счур. А вдруг ему скажем помочь тебе?

Очень хороший человек по имени Вуни? Но если это сможет приблизить нас к намеченной цели, отчего бы не попытаться?

— Почему нет? — отвечаю я, и глаза у Кисточки загораются. — Но как мы туда доберемся?

— На каноэ с мотором, которое твое.

Я чувствую подвох.

Путешествия на Соломоновых островах требуют недюжинных физических усилий. Большинство островитян, особенно те, что жили на возвышенности, вдали от берега, не имели транспорта и полагались лишь на проходящие мимо транспортные средства. При этом они ничем не пренебрегали.

Один из деревенских вантоков, живший с женой на востоке острова Шуазель, был осужден за относительно незначительную провинность передвижным судом (островной эквивалент фургона с мороженым: судья и два адвоката переезжают в каноэ от деревни к деревне, раздавая шарики замороженного британского правосудия) и приговорен к шестимесячному заключению в тюрьме Гизо. Его адвокат, шотландский волонтер, кипел от ярости. Проведя всю ночь в обществе книг и керосиновой лампы, утром он с радостным видом прибежал к несчастному, восторженно возвестив:

— Я нашел лазейку в законе!

Он не сомневался в том, что сможет добиться пересмотра дела и заменить наказание на штраф.

— Ну, я тут подумал, — ответил его подзащитный. — Я столько лет мечтал оказаться в Гизо, и мне это никак не удавалось. А теперь меня туда доставит тюремная лодка. Я отсижу положенный срок, потом пройдусь по магазинам, и та же тюремная лодка привезет меня домой.

Адвокат решил, что это вполне разумно, и не стал требовать пересмотра дела. В конце концов речь шла всего о шести месяцах.

Поэтому считалось, что Мендали страшно повезло, так как в деревне был свой старенький двигатель «Evinrude». И несмотря на то, что его надежность постоянно ставилась под сомнение, количество желающих воспользоваться им не убывало. Поэтому на следующее утро я начинаю готовиться к нашему длинному путешествию с некоторым трепетом, тем паче, что точное местонахождение пункта нашего назначения неизвестно.

Кисточка, занимавшийся материально-техническим обеспечением, настоял на том, чтобы мы отправились утром, поскольку путь предстоял неблизкий. Когда я попросил уточнить, он ответил, что нам нужно проделать около тридцати миль. Хотя Том полагал, их будет не больше пяти. Проходящий мимо старик Обадиа еще больше запутывает проблему, заявляя, что если этот путь хоть на пять шагов меньше двухсот миль, то его можно считать белым. Как бы там ни было, нам предстояло переночевать в «каком-нибудь месте», прежде чем на следующее утро идти к Вуни. Возвращение планировалось к концу следующего дня, так что мои партнеры лишались лишь одного вечера за картами.

Я складываю вещи в водонепроницаемый мешок и пораньше укладываюсь в постель, чтобы встать на рассвете. У Чатни, однако, оказались иные планы. У нее была привычка патрулировать по ночам весь дом, изничтожая любую тварь, которая еще осталась в живых по недосмотру. До этого дня ее ретивость способствовала существенному улучшению моего ночного сна, так как о крысах я почти не думал — разве что порой до меня долетал хруст их костей. С момента появления Чатни я не видел ни одного живого грызуна, хотя и обнаруживал иногда их останки в собственной постели.

Однако эта ночь выдалась на редкость активной: в четыре часа утра Чатни внезапно приземлилась прямо на москитную сетку. И поскольку она все же несколько тяжелее крысы, а мои двойные узлы (я пробыл скаутом недостаточно долго, чтобы научиться вязать морские) не очень-то крепкие для такого веса, Чатни тяжело плюхается мне на грудь. Не знаю, кто из нас испытал большее потрясение, зато точно могу сказать, что кошка запустила свои когти мне в плечо, чтобы удержаться, а затем пулей вылетела за дверь. Через полчаса, терзаемый от нестерпимого жжения, вызванного дезинфицирующей жидкостью, я теряю всякую надежду вновь закрепить сетку и лечь спать. Поэтому одеваюсь и сажусь у окна ждать, когда над лагуной взойдет солнце.

Для того чтобы убить время, снимаю с полки томик Гримбла. У него тоже были проблемы со сном в тропиках, и он частенько проводил ночи, записывая свои впечатления. На основании одного из описаний восхода солнца я прихожу к выводу, что скорей всего он в это время в одной руке держал словарь, а в другой — бутылку скотча.

«В полдень лагуна полыхает кобальтом, голубоватой зеленью, агатом и изумрудом настолько ярких оттенков, что больно глазам. Однако в молочно-белом сиянии луны кобальт сменяется пурпуром, зеленоватая голубизна — коричневыми оттенками, а раскаленный добела песок начинает мерцать как аметист. Я был охвачен светом, цветовыми переливами и чувством безмятежного покоя…»

Ну-ну, думаю я, глядя в окно, — это сильно, особенно что касается пурпура.

И действительно, в предрассветный час деревня погружалась в полную тишину, даже воды залива, изогнутого в форме подковы, замирали, словно передыхая от постоянного движения. Многочисленные и разнообразные по своей яркости звезды делали небосвод похожим на твердь, усыпанную мерцающими точками, которые освещали сумрачную деревню, а луна бросала серебристые отблески на водную гладь.

Естественно, весь этот покой оказался тут же нарушен, когда прокричал проснувшийся петух, не сомневавшийся в том, что вместе с ним все должны открыть глаза. Вопиюще пренебрегая собственной безопасностью, он продолжал надрываться, пока его не услышали во всех концах деревни. Его напыщенность и самовлюбленность вызывали у меня такое раздражение, что, обладай я соответствующими навыками, быстро превратил бы его в каплуна. Он умудрился разбудить даже солнце, и гневное светило высунулось из-за деревьев, чтобы узнать, чем вызван такой переполох.

Затем, нацепив на нос очки толщиной с пресс-папье и закрепив расшатавшиеся дужки с помощью шнурка от ботинок, из своего дома появляется Старый Обадиа — самый древний житель деревни. Он движется в ризницу, расположенную за алтарем, опускается на землю перед круглым полым бревном и начинает отбивать витиеватый ритм утренней зорьки. И постепенно дома начинают оживать.

По чистой воде, еще не замутненной дневной деятельностью, туда и обратно плавает морской ангел, гадая, что ему ждать от наступающего дня. Позднее, разрезая морскую гладь, появляется макрель: эти кровожадные хищники в серебристой чешуе, напоминающей доспехи, в стремительном броске хватают свою жертву, расплескивая порозовевшую воду на камни причала, и столь же стремительно вновь исчезают в безопасной глубине.

Я наблюдаю из окна, как дневной свет начинает пронизывать лагуну, придавая кораллам их истинные цвета. Вместе со всем миром словно просыпаются оттенки желтого, пурпурного и зеленого, переливающиеся в пробуждающемся течении. Среди кораллов мечтательно поблескивают морские звезды, и тысячи крохотных рыбешек, каждая размером не больше лезвия перочинного ножа, шныряют туда и сюда по этому подводному ландшафту.

Мы выходим из крохотного залива Мендали и направляемся к каналу Бланш. Перед носом лодки с видом морских хранителей ныряют два дельфина, рядом с бортами плывет еще несколько, словно служба сопровождения, следящая за тем, чтобы мы не сбились с пути. Кажется, их больше, чем обычно. Может, они чувствуют, что мы отправляемся в настоящее путешествие? Лично я это прекрасно понимаю, а потому прихватываю с собой спасательный жилет.

Впереди выскакивает морская щука, прорезая поверхность воды своим острым, как меч, носом; сквозь прозрачное тело просвечивает ее странный зеленый скелет. С помощью неведомой мне силы она выбрасывает свое тело на пятнадцать футов в высоту, и за ней тут же из глубины вылетает гладкая стальная макрель. По огромной дуге она следует за щукой, но в тот самый момент, когда кажется, что последняя неминуемо должна оказаться в ее челюстях, щука умудряется изменить направление своего движения, и обе рыбины плюхаются в воду. Дельфины покидают нас, когда мы добираемся до рифа на противоположной стороне лагуны. Их скользкие серые тела в последний раз появляются на поверхности, а потом они разворачиваются и уходят в более прохладные воды. Кисточка с улыбкой смотрит им вслед.

— Время охоты скоро снова.

— Охоты? Надеюсь, не на дельфинов? — спрашиваю я с тревогой человека, выросшего на консервированном тунце и сериале о Флиппере.

— А почему бы и нет? — с искренним недоумением смотрит на меня Кисточка.

— Ну… — Надо будет об этом подумать.

Когда мы входим в лагуну Ровиана, я понимаю, что вид с моря был обманчивым. Лагуна усыпана островами. Одни довольно большие, покрыты лесом и обитаемы — вдоль их берегов беспорядочно разбросаны деревни. Другие — крохотные и безлюдные; на них высятся лишь несколько кокосовых пальм. Есть и настолько маленький остров, что тут растет всего одна пальма, а его можно целиком накрыть пляжным полотенцем. Неожиданно мне приходит в голову эгоистичная мысль: Соломоновы острова — это ведь последнее место на земле, еще не затоптанное шлепанцами и туристическими ботинками отдыхающих с их низкопробными продуктами питания. Только подумайте, с какой беспардонностью они вламываются в самые сокровенные уголки планеты, бездумно расширяя размах золотых арок «Макдоналдса»!

Было в здешних местах что-то волшебное, потаенное, вневременное, будто тут никогда ничего не менялось, словно этот мир был глубоко запрятан и найти его не представлялось возможным. Как и испортить. Однако я понимал, что занимаюсь самообманом.

Когда мы пробираемся по илистому каналу между двумя островами, Стэнли и Смол Смол Том, настоявшие на том, чтобы мы взяли их с собой и валявшиеся все время на носу, приподнимаются и начинают возбужденно указывать куда-то вправо.

— Они хотят, чтобы ты посмотрел этот остров, — ухмыляется Кисточка.

— Отлично, — хихикаю я с видом человека, догадывающегося, что его собираются разыграть.

Мы причаливаем к острову, и Кисточка вытаскивает из воды двигатель. Парни, перепрыгивая через ветви и стволы упавших деревьев, углубляются в буш, показывая дорогу. Я неуверенно следую за ними. Под навесом деревьев, почти не пропускающих солнечный свет, мы выходим на абсолютно круглую поляну. В самом ее центре из земли поднимается белая скала в форме зуба — странная геологическая аномалия для этих коралловых островов.

Направляясь к ней, замечаю, что остальные остаются на краю поляны. Я неловко улыбаюсь им, делаю еще несколько шагов вперед, и глаза вдруг начинают вылезать на лоб. На меня устремлены сотни взглядов из пустых глазниц — это пялятся черепа с разверстыми ртами. Нарядная оранжевая бабочка вылетает из отверстия, где когда-то находились обтянутые кожей хрящи носа, зубы рассеяны у подножия этой сложенной из черепов пирамиды, как орехи нгали. Я пытаюсь удержаться на ногах, а когда делаю шаг назад, меня ослепляет яркий луч солнца.

И тут же повсюду между деревьями начинают мелькать человеческие фигуры, которые то появляются, то исчезают. Когда они приближаются, слышится приглушенное улюлюканье охотников за головами. Я стою, повернувшись спиной к святилищу, жалостно натянув шляпу на уши, пока меня не окружают со всех сторон.

Чернокожий, почти полностью обнаженный воин с белой боевой раскраской грубо вытаскивает в центр поляны скулящего старика. Схватив его за волосы, он оттягивает назад голову, обнажает морщинистую шею старика и одним ударом ножа обезглавливает его. Все происходит практически беззвучно — лишь приглушенный всхлип, когда нож вспарывает дыхательное горло, и вздох удивления вырывается из искаженного рта жертвы.

Расписанный воин поднимает голову и издает крик радости, а из джунглей уже доносится торжественный грохот барабанов. Со лба у меня сочится пот, заливая глаза. Я утираю его, и, когда поднимаю глаза, передо мной уже раскачивается отрезанная голова Роберта, истекающая красными чернилами. При этом он умудряется сохранять свой самодовольный чопорный вид.

— Сэр, моя мама хочет знать…

И все начинает вращаться вокруг меня.

— Все хорошо, мистер Уилл? — с заботливой улыбкой интересуется Стэнли.

— Э-э… да, конечно, все прекрасно, спасибо. Все это очень интересно. Да. Потрясающе. Может, пойдем обратно? — добавляю я, направляясь совершенно не в ту сторону.

— Кисточка, а откуда эти… откуда они?

— Малыш говорить мне ты испугаться чуть-чуть!

— Да. Понимаю, ха-ха! Жаль, не сработало, а?

Черепа оказываются останками почитаемых предков, сохраненными для воздания им почестей. И хотя по большей части подобные усыпальницы уже были заменены христианскими погостами, эту оставили в знак почтения к усопшим. Впрочем, вероятно, когда-то черепа валялись в буше повсюду, как кокосовые орехи, поскольку считалось, что если отрезанную у человека голову принести домой, то можно приобрести всю силу убитого. Зачастую головы врагов держались живыми — то есть враг не обезглавливался, а содержался в темнице до тех пор, пока жителям деревни не требовалась дополнительная сила или пока не истощались их запасы продовольствия. Таким образом решалась проблема сохранения свежего мяса в отсутствии холодильников.

Лишь в 1892 году был убит кровожадный вождь племени охотников за головами Ингава, не ленившийся проплыть более сотни миль, чтобы получить товар желаемого качества, а его крепость на берегу лагуны Ровиана, где мы теперь находились, сожгли. Охота за головами и сопутствующий ей каннибализм сдерживались миссионерами и колониальными властями в 1920-х годах, а после Второй мировой войны и вовсе сошли на нет.

Однако Роберт Льюис Стивенсон еще с увлечением рассказывал о «длинной свинье», как каннибалы называли человеческую плоть. Он был потрясен, когда столкнулся с человеком, невозмутимо обгрызавшим жареную руку ребенка — наверное, лучший кусок, — и гадал, чем именно руководствуется принимавший его гостеприимный вождь и добродушная супруга того: «Он неисправимый каннибал. Его любимым лакомством была человеческая рука, о чем он по сей день говорит с отвратительным сладострастием. Прощаясь с миссис Стивенсон, он держал ее за руку, и глаза его наполнились слезами, что произвело на нее сильное впечатление, которое, увы, я не мог с ней разделить…»

Думаю, тут он заблуждался. На фронтисписе моего экземпляра «Южных морей» располагалась фотография доброй миссис Стивенсон, и, несмотря на некоторую нечеткость изображения, я мог с уверенностью утверждать: она не выглядела аппетитно при жизни.

С другой стороны, Р. Л. Стивенсон полагал, что каннибалы руководствуются определенными принципами: «Они не были жестокими; если не считать этого обычая, они исключительно добрые люди; и говоря по справедливости, съедать человека после смерти гораздо достойнее, чем попирать и унижать его во время жизни; и даже к своим жертвам они относились с нежностью, а затем быстро и безболезненно лишали их жизни».

Однако мне недоставало оптимизма для адекватного восприятия подобных вещей, да и Стивенсон, недооцененный за свои просветительские взгляды, «содрогался от ужаса и отвращения при одной мысли» об этом. И когда он наткнулся «на три черепа, пять рук, кости трех или четырех ног и обилие других частей тела», то принял кардинальное решение расстреливать любого, заподозренного в каннибализме. В конце концов он имел дело всего лишь с «бедными невежественными тварями».

На обратном пути к нашему каноэ я взвешиваю все «за» и «против» подобного решения и уповаю на то, что мне не представится случая самому решать эту нравственную дилемму. Естественно, мы обнаруживаем, что мотор в очередной раз сломался и отказывается заводиться, несмотря на все усилия Кисточки, хотя тот и обращается с ним не слишком деликатно. Если не считать жужжания трансмиссии и периодического чихания, двигатель не проявляет никакого желания выполнять предписанные ему функции. Исчезнувший ненадолго Смол Смол Том возвращается со связкой бананов и зрелыми плодами папайи. Мы садимся на ствол стелющейся над водой пальмы и, болтая ногами, поедаем фрукты, пока Кисточка время от времени дергает за веревку, пытаясь завести двигатель. Он по пояс стоит в воде и истекает потом. Когда тот уже начинает затекать в глаза, Кисточка просто погружается с головой в воду, а затем, всплыв, встряхивает головой и вновь принимается за дело.

— Никаких проблем, — смеется Кисточка, и Стэнли хихикает ему в ответ.

Смол Смол Том, ощущая комичность момента, также присоединяется к общему веселью. И лишь я не могу понять, как это им удается сохранять беззаботность: нам пора ехать дальше, у нас серьезное дело, а мы еще так далеки от цели.

И все же нельзя отрицать, что одним из главных развлечений на Соломоновых островах было морское путешествие. И ни одно путешествие не обходилось без происшествий — мелких или поистине губительных. Как ни парадоксально, виной тому оказалось изобретение навесного мотора. Образ дешевого, простого и быстрого вида транспорта — один рывок стартера, и вы несетесь по волнам: брызги в лицо, солнце в спину, ветер раздувает волосы, — к несчастью, ограничивался страницами рекламных брошюр. В действительности приходилось часами возиться с двигателем, а потом держать зубами и руками его разваливающиеся части, чтобы они не затонули в чистом море. Думаю, потребовался не один месяц кропотливой работы в исследовательских лабораториях всего мира, чтобы изобрести такой двигатель, который прекрасно работает на берегу и тут же отказывает, как только за бортом исчезает береговая линия или погода стремительно портится.

Я бы чувствовал себя спокойнее, если бы за нами шел корабль сопровождения с запчастями и квалифицированными механиками. Однако в стране, где отвертка считалась предметом роскоши, а подходящий гаечный ключ слыл такой же редкостью, как утренний заморозок, нам оставалось только сидеть и болтать ногами. Делать знаки проплывавшим мимо лодкам тоже не имело смысла, поскольку размахивание рук вызывало лишь сочувственные улыбки и ответные приветствия.

И если разнообразные дребезжания, скрежет и зловещие затишья составляли звуковую дорожку к моим ночным кошмарам, то основным топливом для них являлся бензин. Он был дорогим, и его постоянно не хватало — то полгаллона сопрут там, то полгаллона прольется здесь. К тому же он обладал поразительной способностью смешиваться с морской водой, которая таинственным образом просачивалась сквозь днище любой цистерны.

Однако в плавание никто не пускался в одиночку. Мне еще ни разу не доводилось плыть в каноэ — а так назывались все лодки вне зависимости от их размеров и конструкции, — которое не было бы перегруженным. Поэтому наше плавание считалось исключительно комфортабельным.

Все знали, когда женщины возвращаются из Мунды, где они продавали ямс и маниоку, поскольку в одну лодку требовалось уместить до двадцати пяти человек плюс детей разных возрастов, горы ананасов, связки бананов и мешки с рисом. Как-то Кисточке, являвшемуся официальным перевозчиком, чуть было не пришлось поневоле стать первоиспытателем в области вождения каноэ под водой: борта лодки опустились вровень с ней, но подвесной мотор при этом продолжал прекрасно работать. Груз вплавь отправился обратно на рынок, и, если не считать пары мешков намокшего риса, все остальные остались целы.

Я лишь изредка вспоминал о надувном спасательном жилете, подаренном мне в Англии. Поэтому, когда мотор глох, или заканчивался бензин, или волны, подгоняемые зловещими дождевыми тучами, начинали громыхать о борт, я зачастую задумывался, сколько мне еще осталось.

Мотор продолжал упорствовать. И по прошествии некоторого времени я тоже попытался найти смешную сторону в нашем положении, и в тот момент, когда я уже окончательно отчаялся сделать это, мотор чихнул, астматически откашлялся и заработал.

Мы спешно залезаем в каноэ, пока он не передумал, и, набирая скорость, устремляемся к островам Вангуну и Нгатоке, находящимся к востоку от нас. Сзади я вижу далекие части суши, исчезающие в густой пелене тумана.

И тут начинают падать первые капли дождя. Море, гладкое как голубое стекло, быстро теряет свою яркость, словно по нему провели огромной грязной тряпкой. Дождь становится сильнее, вода приобретает мутно-молочный цвет, а капли отскакивают от нее, точно бусины от асфальта. Когда разражается настоящий тропический ливень, вода начинает дымиться, и у меня возникает странное ощущение, будто я нахожусь внутри перевернутого магического шара в самом центре искусственного снегопада. Мы тут же вымокаем, подобно мышам, моя спина подвергается такому штурму, какой бывает, когда находишься под душем Шарко в спа-салоне. Помощники сворачиваются клубочками и замирают. Кисточка на корме продолжает упрямо грести, прикрывая глаза верхней частью весла, так как теперь дождь лупит с силой выпущенной из ствола дроби. Когда хлестать сильнее уже некуда, видимость сокращается до размеров каноэ.

А затем потоп внезапно прекращается. Тучи устремляются дальше, поливая все на своем пути. Вскоре под ветром и солнечными лучами мы высыхаем, распухшие пальцы сморщиваются, и Кисточка возвращается к своей обычной жизнерадостности.

Мы выбрасываем за борт приманку в форме рыбы, которую я приобрел у Джеффа, и она очень жизнеподобно мелькает в воде, двигаясь за лодкой.

— Эта не подведет, — обещал Джефф. — Ты же отымеешь весь океан.

Я не намеревался совершать что-нибудь столь кардинальное, однако до этого дня мне не удавалось поймать ничего существенного. И я с готовностью хватаюсь за леску, не забывая при этом о морских дьяволах, таящихся в глубине.

— Ты плохо удачливый рыболов, — заявляет Стэнли, забирая у меня леску.

Не проходит и нескольких минут, как он начинает что-то вытягивать. Кисточка приглушает мотор и принимается помогать Стэнли, заполняя днище каноэ витками спутанной лески. Сверкая красными и пурпурными пятнами, из воды выскакивает коралловая форель, и Стэнли, умело осуществив подсечку, забрасывает ее в лодку. Он поднимает голову и улыбается, вытаскивая крючок изо рта задыхающейся рыбины.

— Стэнли — хорошо удачливый рыболов.

— Знаешь, у меня на родине тоже очень многие ходят на рыбалку, но иногда они выпускают рыбу обратно.

— А зачем вы ребята рыбачите, если потом снова отпускаете рыбу в море? — спрашивает Стэнли, переглянувшись со Смол Смол Томом.

Несомненно, это хороший вопрос.

Солнце неохотно опускается за горизонт, и мы не спеша тарахтим вдоль берега одного из крупных островов, пока не добираемся до пляжа размером с волейбольную площадку, ограниченного крутым склоном холма и защищенного от ветра каменистыми пластами.

— Ты отдыхать здесь. Хорошая вода пить и плавать.

Обитатели Соломоновых островов отличались удивительной чистоплотностью и даже представить себе не могли, что можно лечь в постель, не смыв с себя дневную грязь. Я бы с удовольствием что-нибудь перекусил, свернулся калачиком и заснул, но вместо этого мы отправляемся вверх по течению ручья через буш к заводи, похожей на ванну. По очереди моемся в студеной воде, сбегающей со склона холма, а затем возвращаемся к берегу, чтобы обсохнуть в последних лучах заходящего солнца.

Кисточка срубает несколько молодых деревьев и выстраивает из них каркас спальни, который с помощью Стэнли покрывает пальмовыми листьями, а я чищу рыбу, чтобы внести свой посильный вклад в общее дело. Мы готовим ее на открытом огне, заедаем сладким картофелем, который нам дала с собой Эллен, и запиваем все кокосовым молоком.

Стэнли и Смол Смол Том тут же погружаются в глубокий сон. А мы с Кисточкой тихо беседуем о планах на следующий день и курим сигарету, изготовленную из куска его липкого черного табака, завернутого в страницу из учебника, который ему каким-то образом удалось спасти от ливня. Я смотрю на океан, и вся нервозность постепенно меня оставляет. Я был неправ. Никогда никуда не следует спешить.

Когда последние угли в костре начинают гаснуть один за другим, я пристраиваю спасательный жилет себе под голову, ложусь и закрываю глаза.

Однако не проходит и десяти минут, как меня атакуют тысячи москитов — волна за волной они, как МиГи, летят низко над водой, оповещая о своем нападении пронзительным визгом. Их инструментарий по поиску теплокровных идеально настроен, и они безошибочно находят свою цель. С чувством глубокого удовлетворения я приканчиваю первого, который вонзает свой хобот мне в ногу. В лунном свете видно темное пятно крови — вероятно, моей, однако вскоре налет становится массированным. В их появлении нет чего-то необычного, но без москитной сетки я абсолютно беззащитен.

Отказавшись от мысли надуть спасательный жилет (поскольку ситуация становится катастрофической) и проплавать всю ночь, я принимаю решение прикрыть все обнаженные части тела теми немногими деталями одежды, которые имеются у меня в наличии. Бродя в темноте, размышляю о том, сколь это несправедливо и даже преступно, что весь массированный блицкриг ведется исключительно против меня. Мои спутники чудесным образом продолжают безмятежно спать.

И все же, напялив на голову запасные шорты и обернув руки и ноги анораком, я умудряюсь урвать несколько часов сна. Чувствуя, как меня смаривает дрема, блаженно улыбаюсь: все детали головоломки, приведшей меня сюда, начинают складываться воедино, все обрывки выхолощенной информации, полученной мной до приезда, обретают плоть и кровь.

Я вспоминаю встречу с Чарлзом и Джульеттой незадолго до моего отъезда. Тогда у меня не было ни малейшего представления о том, как осуществить пожелания Капитана, зато теперь появился прекрасный план, и на следующий день нам предстояло совершить первые шаги по его осуществлению. Я ощущаю прилив возбуждения и болезненный укус в мочку правого уха. Приходится поправлять шорты.

Издали нагромождение камней, высящееся над нами, напоминает голову и сутулые плечи какого-то чудовища, перебирающегося через гору. Его гигантские руки засунуты в карманы стеганой куртки, и он, шаркая огромными зашнурованными ботинками, движется по направлению к нам, снося по нескольку сотен акров леса то там, то здесь; еще немного, и он окажется в лагуне, втоптав в землю группу прибрежных домиков.

— Горный человек, он — страшный человек, — сообщает Стэнли, устремляя испуганный взгляд на приближающуюся каменную фигуру.

— Ням-ням-ням! — соглашаюсь я.

У самых его ног, на золотистой полоске, разделяющей зелень леса и синеву моря, расположена пригоршня ничем не примечательных хижин, отбрасывающих свои жалкие тени между растущими вдоль берега пальмами; зато сама водная гладь прямо-таки кипит от оживленной деятельности. Вход в мелкий залив перегорожен каноэ, стоящими в ряд друг за другом, и мужчины всех возрастов молотят веслами по воде, так что даже шум нашего мотора не заглушает звуков глухих ударов.

Потом внезапно один из мужчин вскакивает и, балансируя в каноэ, всматривается в чье-то передвижение под водой. Затем он отводит руку далеко назад и, издав сдавленный вопль, с кровожадным видом бросает в море копье. Оно явно попадает в цель, так как, вместо того чтобы утонуть, древко начинает бешено дергаться из стороны в сторону. Оно ударяется о борта каноэ и грозит размозжить голову напарнику охотника, пока тот пытается его захватить.

Следуя его примеру, остальные тоже вскакивают и принимаются с криками швырять свои копья, пока в бурлящей пене не оказывается около сорока мечущихся деревянных рукояток. Оставшись без оружия, многие бросаются в воду и начинают сражаться с невидимыми противниками, а пустые каноэ расплываются в разные стороны, разрушая плотное кольцо, мешавшее жертвам скрыться в открытом море. Теперь видно, чем вызван весь этот переполох.

Когда мы подходим ближе к берегу, из вспененного, окрашенного кровью залива выходит дородный мужчина в обнимку с дельфином. Парочка исполняет несколько па чарльстона на песке, а потом охотник теряет равновесие и падает на свою добычу, из которой фонтаном поднимается густая струя крови. Она образует на песке целую лужицу, однако быстро просачивается внутрь, оставляя на песчинках лишь темное пятно, вокруг которого, возбужденно жужжа, тут же начинают скапливаться мухи.

Ничуть не смущенный своей неуклюжестью, двуногий танцор снова бросается к воде, оставив умирающее существо на берегу в окружении целой компании ребятишек, которые принимаются рассматривать дельфина, рассевшись вокруг него на корточках. По мере того как сердце у него все больше замедляет скорость своих сокращений, потоки крови слабеют, а обычно гладкая светло-серая кожа тускнеет и темнеет.

Мы обходим сцену побоища и причаливаем к песчаному берегу. Мои спутники выскакивают из лодки и бросаются к охотникам, и я следую за ними на подгибающихся ногах. Весь берег уже выглядит как чудовищная бойня: женщины, мужчины и дети разделывают тела животных, руки у них по локоть в крови, на песке остаются кровавые отпечатки от ног. Чувствуя, как во рту у меня собирается соленая слюна, я отворачиваюсь и вижу женщину, которая, радостно улыбаясь, вытаскивает зубы из отрезанной головы дельфина, лежащей прямо у нее на коленях. Изъяв очередной, она бросает его в металлическую тарелку, стоящую рядом.

Пытаясь справиться с восстающими чувствами и внутренностями, я возвращаюсь к каноэ и сажусь в тень лодки, жадно хватая ртом морской воздух. По крайней мере я не первый белый, чувства которого оскорблены варварством туземцев. Крузо тоже был потрясен, столкнувшись с частично съеденными человеческими останками: «Я невольно отвернулся при виде этого чудовищного зрелища; внутри у меня все сжалось, и я чуть не лишился сознания, когда природа опорожнила мой желудок; и лишь после обильной рвоты ощутил некоторое облегчение».

И даже несгибаемый Гримбл пережил нечто сходное, когда гигантский осьминог вцепился ему в физиономию, что, как выяснилось, происходит довольно часто. Он «поспешно бросился за причал», и его вытошнило. И теперь, сидя в тени каноэ, я чувствую, что мне так же придется последовать примеру этих достойных джентльменов.

— Счур хорошие зубы, — лучится улыбкой Стэнли, когда все возвращаются.

Я уже видел маленькие острые окровавленные осколки, и особого восторга они у меня не вызвали, сообщаю я.

— Не есть, ты… нет! — Стэнли отчаянно трясет головой, точно так же делали мои ученики, когда я не понимал смысла «круто».

Он объясняет, что в соответствии с обычаями Соломоновых островов юноша может купить себе невесту, расплатившись с ее родителями твердой валютой — не чеками, а «ритуальными» деньгами. На разных островах и в разных деревнях они могли принимать свою форму. Однако зубы дельфина оставались наиболее популярной валютой.

Впрочем, в провинции Малаита предпочитали рассчитываться ракушками. Из тысяч и тысяч крохотных ракушек размером с половину пуговицы, которые когда-то и изготавливались из них, делались связки толщиной в руку и длиной в несколько ярдов. Несколькими такими связками, каждая из которых весит от десяти до пятнадцати фунтов, украшают невесту во время свадьбы. Когда замуж выходила младшая сестра Смол Тома Рут, по дороге в церковь ее поддерживали две подруги, а после церемонии, которую она провела сидя на полу, жених был вынужден выносить ее на руках.

У дам провинции Темоту гораздо большей популярностью пользовалась намного более легкая валюта в виде красных перьев. Длинные гирлянды перьев, добываемых из редкой птицы, пурпурной медовушки, переплетались, скреплялись и использовались для выкупа невесты. Радует лишь то, что медовушка при этом не страдала — ее ловили в силки, ощипывали и выпускали, и если она и оказывалась несколько лысоватой, то по крайней мере оставалась живой. Может, и с дельфинами следовало поступать так же? Просто выбивать пару зубов и выпускать на волю. Но вряд ли это было возможно.

Я чешу лоб, изуродованный после бомбардировки, которой подвергся ночью, и пытаюсь натянуть на него шляпу; теперь мне кажется, что если не малярия, то уж солнечный удар мне точно обеспечен. Пока я размышляю об этом, Кисточка резким свистом пытается привлечь внимание какой-то девушки, которая сгибается под весом огромного куска сочащегося мяса. Может, она знает, где живет Вуни? Она что-то невнятно произносит, кивает головой и удаляется вдоль берега. Мы все поворачиваемся к холму и смотрим на голиафа, который теперь, будучи освещенным сзади, выглядит еще свирепее, чем прежде.

— Ну, все готовы? Тогда пойдем, — говорю я, стараясь продемонстрировать абсолютную уверенность.

Стэнли и Смол Смол Том рисуют пальцами ног кресты на песке, и мое предложение их явно не увлекает. Мне на помощь приходит врожденный энтузиазм Кисточки.

— Почему бы и нет? — вставая, спрашивает он.

И мы, вздохнув, отправляемся в путь.

— Горный человек счур злобный, — стонет Стэнли, одновременно сжимая кулаки и оскаливая зубы, изображая великана.

Вынужден с ним согласиться, что каменная фигура выглядит действительно неприятно.

Я делаю последнюю попытку натянуть на себя головной убор, и все равно он сползает на бок. Чем дальше мы отходим от берега, тем гуще становится растительность, и тропинку окутывает благодатная тень. Однако, несмотря на это, все пропитано такой влажностью, что уже через десять минут пот начинает струиться по моей спине, а ноги хлюпать в ботинках. Я вскидываю голову, устремляя взгляд на крутой склон, и чувствую, как с носа у меня начинает падать капля за каплей соленая влага. И через некоторое время уже с трудом плетусь за моими спутниками, бодро двигающимися вперед с жизнерадостным видом гуляющих в парке, а Кисточка при этом еще и размахивает перед собой ножом. Он то срубает ветку, пересекающую тропинку, то рассекает паутину, которую пауки опрометчиво натянули на нашем пути. Будучи выше других, я в какой-то момент вляпываюсь в такую сетку, и она пристает к моему лицу, словно чулок грабителя, — именно такими и должны быть, по-моему, ощущения грабителя с чулком на голове. Мне приходится отдирать паутину от лица как клей, и я уповаю лишь на то, что на ней нет ее хозяина.

Когда мы подходим к подножию холма, у меня возникает странное ощущение, будто кто-то прикасается к моей шляпе. Я останавливаюсь и осторожно поднимаю глаза вверх. Мне ужасно не хочется снимать шляпу, учитывая все трудности, с которыми сопряжено ее водружение на голову, однако ничего другого не остается, и приходится опустить ее вниз. На шляпе сидит паук таких огромных размеров, что, если бы его встретили в Европе, это стало бы поводом для эвакуации всех жителей из города. «Привет! Отличная шляпа!» — саркастически ухмыляется он.

Я рефлекторно встряхиваю свой головной убор. Раскачиваясь, как альпинист на веревке, тварь соскальзывает по нити паутины и приземляется на мою голень. Лапы у нее не менее волосатые, чем у меня, и почти такие же толстые. Я начинаю бешено прыгать, исполняя канкан и пытаясь сбросить с себя это чудовище, пока, обливаясь потом, не замечаю, что паук отцепился и взлетел на своей паутине вверх.

И когда Смол Смол Том, почувствовав что-то неладное, оборачивается, могу с максимально убедительным видом показать, что все в порядке.

Наконец мы добираемся до небольшого плато, с которого видны деревня и море. Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание — дух захватывает и от открывающегося вида, и от усилий, потраченных на подъем. Отсюда можно рассмотреть весь лабиринт островов, перемежающихся лазурной водой. Справа, на фоне туманного горизонта, различимы даже смазанные контуры вершин Рандуву.

Разыгравшийся ветер поднимает волны, и весь залив покрывается белыми барашками. Из деревни, жители которой готовятся к пиршеству, поднимается дым от многочисленных костров. К счастью, никаких запахов до нас не долетает — мои чувства за последнее время и так подверглись слишком большим потрясениям.

Слева мы замечаем стальной блеск гальванизированной медной крыши.

— Наверное, туда, — киваю я головой.

И уже через несколько минут мы подходим к симпатичному деревянному домику, выкрашенному в ярко-желтый и красный цвета. Изнутри доносятся прерывистые звуки портативного радиоприемника.

«Если ты хочешь меня и считаешь меня сексуальной…» — хрипит певица, то и дело прерываемая статическими шумами.

— Эй, — кричу я, — эй! Есть кто-нибудь дома? Мне нужен мистер Вуни. — Я смущаюсь, вспоминая, что то же самое говорил у дома мистера Уоррена.

Из окна высовывается женщина.

— Если ты хочешь меня и считаешь меня сексуальной… — подпевает она, вздымая руки вверх, как боксер, одержавший победу. — Если ты хочешь меня и считаешь меня сексуальной… — Она продолжает, не обращая внимания, что из радиоприемника доносится уже другая песня.

Может, это прозвучит невежливо, но лично я так не считал и ничего не хотел. Однако на улице было очень жарко, и я ей улыбнулся.

Лицо женщины покрыто изощренной татуировкой, рисунок которой повторялся на ее темно-коричневых руках и даже пальцах. В отличие от других виденных мною татуировок, представлявших собой не более чем контуры рисунка, эта покрывает тело целиком, подобно прозрачной ткани. Позднее Кисточка сообщит мне, что эта женщина родом с крохотного атолла Лорд-Хау, в провинции Луаниуа, который находится настолько далеко, что его жителям совершенно нечем себя занять, и они развлекаются тем, что наносят на тела друг друга татуировки. Женщина отворачивается и что-то кричит, обращаясь в глубь дома, на своем, неведомом мне языке.

— Дорогой, здесь какие-то странные люди, которые хотят тебя видеть; один из них белый. Постарайся не задерживаться, потому что я хочу, чтобы ты сходил за парочкой этих восхитительных антрекотов из дельфинов. У нас сегодня ничего нет к ужину. — Мне кажется, что она произносит приблизительно это.

Сверху, медленно ковыляя по ступенькам, спускается карлик. Может, его и не назовешь карликом с физиологической точки зрения, но он вполне поспорил бы с любым из них. Ростом чуть выше Стэнли, этот старик едва достигал мне до пояса. Его седые волосы были завязаны в пучок на макушке, смуглое лицо покрыто тысячью пересекающихся морщин. При виде нас он расплывается в широкой улыбке и машет рукой, приглашая в дом.

Он облачен в одну набедренную повязку, крепко завязанную у него на животе, через плечо на кожаном ремешке болтается кошель, из которого торчит сильно изгрызенный черенок трубки. Сутулость и кривые ноги не мешают карлику выглядеть довольно воинственно — он стоит, крепко расставив свои босые ноги, в тени нависающей крыши и опирается на длинную резную палку, превосходящую его по размерам, и это также лишь добавляет ему величественности. Однако наибольшее впечатление, несомненно, производило то, что у него был всего один глаз. Моргая, он устремляет его на меня, в то время как другой закрыт черной повязкой.

— Боже милостивый! Кто это здесь у нас? Уж не англичанин ли вы паче чаяния? — Я сдержанно киваю. Он говорит с идеальным произношением, свидетельствующим об окончании средней школы и посещении клубов джентльменов. — Какая неожиданность! Какой сюрприз! Милая, к нам в гости приехал англичанин. Ну разве это не прекрасно?

Вновь появляется его жена, временно исчезавшая в доме, чтобы выключить радио.

— Это замечательно, — откликается она, вырастая среди зарослей роз с секатором в руках.

У меня язык прилипает к небу от изумления.

— Мистер… мистер Вуннер? Вуни? — заикаясь, произношу я.

— Точно, старик. «Одноглазый» к вашим услугам, — шутливо салютуя, отвечает он.

Остальные выглядят столь же изумленными, как, вероятно, и я, а Стэнли и вовсе изо всех сил сдерживается, чтобы не расхохотаться. Я стараюсь держать себя в руках.

— Нас интересуют цыплята.

— Цыплята! Так вам нужны цыплята?! Но все в свое время, друзья, все в свое время. А вначале выпьем по чашечке доброго старого чая. В тени этого прекрасного дерева нам будет вполне удобно.

Он прислоняется к стволу высящегося красного дерева и обращается к жене на местном наречии. Она тут же исчезает, и из дома доносится звон фарфора. А Вуни указывает жестом на перевернутый автомобильный двигатель.

— Конечно, не очень удобно, но лучше, чем на земле. Не можем же мы позволить, чтобы наши гости сидели на земле. — Вуни устраивается у моих ног и устремляет на меня взгляд своего единственного глаза. — Вы незнакомы с лордом Рейвенскрофтом? Он как-то приезжал на плантацию. Дружил с Боссом.

— С Боссом?

— Ну да, вы же знаете, что после войны плантация принадлежала полковнику. Купил его у «Lever Brothers». А я был у него управляющим. В течение тридцати пяти лет.

Полковники… Капитаны…

— Это у них вы научились так хорошо говорить по-английски?

— О, сейчас я уже многое позабыл, — непринужденно отвечает он. — Теперь мне совсем не с кем практиковаться. — Однако он явно собирается наверстать упущенное время, а потому продолжает без колебаний: — Так откуда ты, парень? Только не говори, что из Доркинга. Старик был оттуда родом, или, по крайней мере, там жили его родители. Правда будет забавно, если ты тоже окажешься из Доркинга? — Я не успеваю его разочаровать, как он продолжает. И я чувствую, что чаепитие будет долгим: — Так что же тебя привело сюда из старой доброй Англии?

— Это прекрасный вопрос…

— У полковника рабочий день обычно начинался ровно в половине седьмого утра. Армейская дисциплина, знаешь ли. Он утверждал, что только так можно заниматься делами.

Вуни улыбается, и все зачарованно кивают головами. Очевидно, Кисточка не сомневается в том, что наш хозяин слегка ку-ку-му-му. Судя по знакам, которые Стэнли тайком делает Смол Смол Тому, я понимаю, что он придерживается того же мнения.

Официальные представления к этому моменту уже закончены, и я каким-то странным образом превращаюсь в Уилфа. Жена Вуни Мюриэль приносит поднос и протягивает нам руку. На подносе стоят несколько побитые чашки с блюдцами, чайник, тарелка с печеньем и серебряная сахарница. Я замечаю, с какой жадностью Стэнли пожирает глазами печенье. Мюриэль выходит на кухню и возвращается с кипящим почерневшим чайником, обхватив его ручку листьями.

— Ты будешь мамой, — говорит он, и я, предполагая, что старик обращается к своей жене, улыбаюсь ей, но выясняется, что он, склонив голову набок, хитро посматривает на меня.

— Да-да, конечно, — откликаюсь я, стараясь вспомнить, как надо себя вести, и надеясь на то, что мне удастся ничего не разбить и не уронить.

— Подарок полковника. Тончайший королевский фарфор из Дерби, но ты и сам, наверное, это знаешь, Уилф, — добавляет он, словно читая мои мысли.

— Да, старый добрый королевский фарфор, — бодро откликаюсь я, хотя мало что в этом понимаю.

Кисточка выглядит все более и более растерянным. Моя команда же, напротив, успевает преодолеть свою стеснительность и набрасывается на печенье.

— Естественно, я жил здесь во время войны, Уилф. — И после этого зловещего предисловия он переходит к своему послужному списку со всей страстью подвыпившего собутыльника: — Японцы захватили нас в сорок втором.

Мюриэль, несомненно знакомая с этой частью рассказа, предусмотрительно уходит в дом.

Японцы появились здесь в огромных количествах со всеми необходимыми приспособлениями для ведения войны. И именно тогда Вуни, которого в то время звали Джеймсом, впервые увидел японцев, не говоря уж о таком количестве самолетов, пулеметов, грузовиков и прочем вооружении.

— Мы даже не знали, что идет война. Кое-кто из островитян решил, что они спустились с Луны или их послал дьявол. Представляешь?

Вначале японцы почти не обращали внимания на местное население — они занимались организацией своих лагерей, однако, когда им стало не хватать места, начали уничтожать близлежащие деревни. Островитяне бежали в буш, в глубь островов, пока японцы вели военные действия с американцами на берегу.

Когда дым военных действий рассеялся, и они спустились обратно, то застали совершенно иную картину. Исчезли флаги с изображением солнца, а истребители «Зеро» сменились самолетами с изображением звездно-полосатого флага. Американцы вели себя вполне дружественно и горели желанием познакомить аборигенов с достижениями собственной великой культуры. И Вуни со своим семейством впервые испытал прелесть курения сигарет «Мальборо» и вкушения теплой колы.

— Отрава — говорил полковник, но мне нравилось, — смеется Вуни.

Жители деревни выполняли роль проводников и показывали американцам короткий и быстрый путь через буш. Юный Джеймс, или Джимми, как его звали тогда, как и другие мальчуганы, стремился познакомиться с иностранцами. У них имелись говорящие коробочки и журналы с иллюстрациями. Джимми, который слышал ранее о холодных странах, где жили белые люди, был поражен тем, что их женщины носили еще меньше одежды, чем обитательницы Соломоновых островов. Вместе с друзьями он участвовал в странном времяпрепровождении, предполагавшем запихивание в рот плоских белых пластинок или розовых кубиков. Подражая приезжим, они жевали их, пытаясь одновременно издавать членораздельные звуки. Все это изумляло тихих и зачастую робких островитян, которые с удивлением взирали на этих странных белых, столь отличавшихся от английских колониалистов.

— А кое-кто из американцев был чернокожим, как ты и я. Черные ребята, — поясняет он Кисточке.

Однако, увы, закуски уже свалили моих спутников, и все трое крепко спят, повернувшись спинами к дереву и раскинув ноги. Впрочем, это не производит никакого впечатления на нашего хозяина, и он невозмутимо продолжает свой рассказ.

Однажды Джимми и молодого американского капрала («Зелень из сержантского состава; похоже, ничего не понимал») отправили на поиски японского летчика, разбившегося у ног каменного великана, чуть выше по склону холма. Как ни странно, им удалось найти его довольно быстро. Летчик был еще жив и висел на стропах своего парашюта, зацепившегося за ветви деревьев. Американец приказал японцу немедленно спуститься вниз, но бедняга при всем своем желании не мог это сделать.

«Черт побери!» — выругался американец и за отсутствием каких бы то ни было идей приказал Джимми стрелять. Тот отказался и после некоторого препирательства — «Сам стреляй» — «Нет, ты стреляй» — признался, что в его винтовке нет пуль. Ему никто не показывал, как надо ее заряжать. Наконец, преодолев смятение, юный американец решил сделать предупредительный выстрел в воздух. Он достал свой пистолет и выстрелил, ни во что конкретно не целясь. Лес вздрогнул от гулкого звука, и целая колония гигантских летучих мышей, сорвавшись с места, устремилась с шумом на поиски более безопасного места для своей сиесты.

Когда американец и Джимми открыли глаза, японец продолжал висеть, с несчастным видом глядя вниз. Зажав одно ухо, американец вновь нажал на курок. Пытаясь уклониться от пуль, которые, по мнению японца, были направлены именно в него, он начал с бешеной скоростью вращать ногами, как велосипедист на Тур-де-Франс.

Вследствие этих телодвижений пленник отцепился от ветки и, будто какаду, спиралью слетел вниз, приземлившись непосредственно на Джимми и капрала, которые, пытаясь избежать этого, бросились друг к другу и столкнулись лбами. Все трое потеряли сознание, а Вуни еще и глаз. И несмотря на все усилия хирурга в американском военно-полевом госпитале, спасти его не удалось.

— Они оба приезжали навестить меня в прошлом году. Всё это время мы не теряли связи друг с другом. Конечно, они уже постарели… наверное, виделись в последний раз, — добавляет он, вытирая слезящийся глаз, и умолкает.

— Да… спасибо за рассказ. Потрясающая история. Очень интересно. — Я действительно настолько захвачен его повествованием, что позабыл о времени. Солнце уже поднялось в зените, и надо переходить к делу: — А нельзя ли теперь поговорить о цыплятах?

— Конечно. А что именно тебя интересует?

— Ну, мы с друзьями… — Я украдкой смотрю на тихо похрапывающего Кисточку. Парни тоже спят, растянувшись на земле. — Мы бы хотели приобрести куриный корм и несколько однодневных цыплят.

— Никаких проблем, — задумчиво отвечает Вуни, — никаких проблем.

Он встает, берет поднос и медленно поднимается по лестнице в дом.

Замечательно. Все оказывается проще, чем я предполагал. Вероятно, нам даже сегодня удастся забрать их, вот только держать их пока негде. Но я не сомневался, что эту проблему мы как-нибудь разрешим. Скажем, на пару дней можно выдать по дюжине каждому семейству. Хотя нет, это не слишком практично. Мысли мои метались. Но что-нибудь мы наверняка придумаем.

Вскоре Вуни возвращается с карточкой в руках.

— Вот — это место, куда вы должны отправиться, — протягивает он карточку.

— Простите… я не… Вы не повторите… Я думал вы… вы…

— Нет, я уже пять лет как не занимаюсь курами. Это довольно хлопотливое занятие. Знаете?

Нет, я этого еще не знал.

— Мне показалось, вы сказали «никаких проблем».

Чувство разочарования заставляет меня позабыть о вежливости.

— Так и есть — никаких проблем. Вы просто пойдите и повидайтесь с этим парнем. — Он снова протягивает мне карточку.

Я беру ее и читаю надпись «Мистер Ву. Хониара».

Вуни стоит, опираясь на палку и крепко зажав в зубах трубку, и смотрит на меня.

— Мистер Ву. Он вам поможет, но, знаешь, своих цыплят просто так он никому не отдаст. Ты скажи ему, что это я тебя послал, и тогда он продаст их подешевле.

— Понятно. Прекрасно. А где мне найти этого мистера… Ву? У вас есть номер его телефона, адрес или что-нибудь такое?

— Нет. Но вы поезжайте в Чайна-таун и спросите там. И вас непременно проводят к нему.

— Понятно. Значит, я еду в столицу, ищу мистера Ву, кто-нибудь показывает мне, где он живет, и я покупаю у него цыплят.

Боюсь, в этот момент в моем голосе начинают звучать нотки сарказма.

— А как иначе, старик? Другого выхода у тебя нет.

— Да-да, понимаю.

Я бужу своих спутников, и они благодарят хозяина за чай.

— Заходите в любое время; с тобой так интересно разговаривать, Уилф.

Я оборачиваюсь и машу рукой Вуни и Мюриэль. Рядом с ней он выглядит коротышкой. Они тоже поднимают руки в прощальном приветствии. Мы спускаемся обратно к морю, и я недоуменно трясу головой. Все это походит на какой-то фарс. Неужто он всерьез считал, что мы отправимся в Хониару на поиски какого-то китайца, который, если захочет, согласится продать мне цыплят? Это было попросту смешно. Не иначе как он счел меня сумасшедшим.

— Давай, пошевеливайся! — смеется Стэнли уже снизу.

Иду-иду!

— Ну а как я выгляжу с этой стороны? Лучше? Значит, пусть будет так. Подвинь этот фонарь, приятель. А то он светит прямо мне в глаза.

В дальнем конце бара гостевого дома происходит немыслимая суета. Я сижу в противоположном конце помещения, сочиняя письмо на родину в надежде получить оттуда ответ, и наблюдаю за тем, как вокруг какой-то корпулентной фигуры, восседающей на табурете у стойки, устанавливается электрооборудование и скручиваются бухты электропроводов.

— Кто это? — спрашиваю я у Джерри, который подходит ко мне.

— Какой-то парень с австралийского телевидения, не помню его имени. Они тут снимают программу о рыбной ловле. Как твоя поездка?

— Ну…

Я приехал в город, чтобы купить мешок муки для блинов и зайти на почту поболтать с Сайлесом, занимавшим одну из величайших синекур со времен изобретения политики. Кисточка, прибывший вместе со мной, отправился доставить больных в госпиталь, поэтому я, дожидаясь их, рассказываю Джерри о Вуни и показываю ему полученную от него карточку.

— Похоже, он возомнил, что я поеду в Хониару и начну разыскивать этого мистера Ву.

Мы оба разражаемся хохотом, чем вызываем ухмылку у сидящего на корточках оператора.

— Ну и что ты будешь делать?

— А?

— Где ты собираешься брать цыплят? Думаю, теперь все зависит от того, насколько они тебе нужны. Если они жизненно необходимы, тогда у тебя нет выбора — надо ехать и искать этого Ву.

— Но я же никогда его не найду!

— Хониара мало чем напоминает Мехико, — замечает Джерри. — Там все друг друга знают. Особенно в Чайна-тауне. Поезжай. Ты ничем не рискуешь.

Он рассмеялся, глядя на то, как я с беспомощным видом взираю на Рандуву, придавленный своей нерешительностью. Ирландское легкомыслие Джерри подходит к жизни на островах гораздо больше, чем моя нервная озабоченность. И я решаю про себя, что мне необходимо усвоить его манеру поведения.

— Ты бы уже мог заметить, что организовать здесь что-нибудь не так уж просто, — добавляет он.

Я киваю, глубоко вздыхая. Ну что ж, мне придется ехать в Хониару. Или все же не стоит? Да и как туда добраться?

— А как же я?..

Но Джерри и след простыл.

Проще всего было туда долететь, но, к несчастью, самолеты относились к наименее доступному виду транспорта. Мои сбережения оставались целыми и невредимыми, но не настолько крупными, чтобы я мог позволить себе вертолет напрокат. Путешествие в Гизо из разряда довольно дорогих удовольствий. А запускать руку в «фонд» Капитана мне не хотелось, так как перспективы весьма туманные. Так что единственный выход — воспользоваться грузовой самоходной баржей «Юминао», которая регулярно курсирует между островами, провести на ней сутки и пренебречь удобствами, пока она будет идти из Мунды в Хониару.

Может, некоторые и сочтут морское путешествие крайне романтичным, однако «Юминао» давно уже достигла «пожилого» возраста как с точки зрения внешнего вида, так и надежности. Однако, несмотря на это, она всегда была переполнена как грузом, так и пассажирами, и это приводило к тому, что имеющиеся «удобства» мгновенно исчерпывали установленный лимит и их содержимое выливалось на палубу, где вы пытались урвать немного сна. Кроме этих зловонных течей меня тревожило и заявление Джерри, утверждавшего, что «эта посудина должна потонуть со дня на день». А учитывая мою невезучесть, я бы не удивился, если бы этот день наступил как раз тогда, когда моя нога ступила бы на нее.

Яснее ясного, что ситуация опять осложняется. Ничего, надо просто снова все обдумать. И тут, к моему изумлению, все само собой разрешается самым неожиданным образом. Мой спаситель сидит в дальнем углу с холодным пивом в руках.

— Ну все, Барри. Годится. Думаю, остальное можно доснять в студии. Ты как считаешь?

Бородатая «звезда» подмигивает Рейчел, скромной девушке, которая выполняет в гостевом доме все функции — от барменши до кухарки.

— Ну и чем необычным ты будешь нас сегодня кормить? Что-нибудь вкусненькое и сладенькое, как ты сама. Налей нам пива, милочка.

Низкорослый, но жилистый оператор закатывает глаза. Судя по всему, он уже привык к распущенному поведению «звезды» и продолжает спокойно упаковывать оборудование в ящики, защелкивая на них застежки.

— Эй, как дела? — окликает меня «звезда».

— Спасибо, нормально, — осторожно отвечаю я, выглядывая наружу, чтобы посмотреть, не появился ли Кисточка.

— И как тебя занесло в эту тьмутаракань? — Он почесывает свой круглый животик в ожидании трапезы.

— Ну, я живу вон на том острове. — Мой палец показывает в открытую дверь.

Он бросает беглый взгляд в указанном направлении и делает глоток из бутылки.

— Так что ты там делаешь? — повторяет он, подмигивая заливающейся краской Рейчел.

— Э-э… — Глубокий вздох позволяет выдержать паузу. — Мы пытаемся организовать там птицеферму.

— Да ты что? И сколько там у вас птиц?

Я не сомневался в том, что он задаст мне этот вопрос.

— Да пока ни одной.

Впрочем, волноваться не стоило. Скажи я ему, что у нас их три с половиной миллиона, он бы отреагировал так же.

— Правда? А мы здесь снимаем документальный фильм о рыбной ловле. Я в этом вообще-то неплохо разбираюсь. Всю жизнь ловлю рыбу. Повсюду. Да?

Я напрягаюсь, пытаясь сообразить, не задавал ли ему какого-нибудь вопроса. Но нет, уверен, что не издавал ни звука.

— Да, вот так-то, ловил ее во всех концах света. Здесь мы тоже кое-что поймали. Сопротивлялись как бешеные, но мы с ними справились. Какую рыбу? Ну, обычную — люциана, форель, ваху, махи-махи, — классика, которая здесь водится. Да, точно, я привез всю команду, оплатил расходы. Плюс оборудование. У них же здесь ничего нет. Хотя чему удивляться — они же отсталые.

— Я в этом не очень разбираюсь…

— У меня самая лучшая команда. Послушай, мне пора. Приятно было познакомиться. Так как, ты говоришь, тебя зовут?

— Уилл.

— Ага, Билл. Хорошо, Билл. Ну, я уже сказал, мне пора собираться. Мы завтра возвращаемся в Хониару. Чартерный самолет для всей команды. Понимаешь, очень много оборудования. Да, именно так. Кинобригада.

— В Хониару? Вы сказали, в Хониару?

— Да. Это столица, старичок. Завтра вылетаем в десять утра. Так что пора собираться. — И он делает шаг по направлению к двери.

У меня нет времени на поиски интеллигентного подхода, но я решаю, что обойдусь и без него.

— Послушайте… а нельзя ли… Видите ли, я тоже собирался в Хониару. Не подбросите меня туда?

На лице «звезды» отражается легкое удивление, затем оно сменяется задумчивостью и наконец выражением величественного благородства.

— Почему бы и нет, старичок? Думаю, это вполне возможно, только не бери с собой много груза. Тут все зависит от веса, а мы ведь киносъемочная бригада, и у нас и так более чем…

Да-да, я все понимаю.

— Спасибо огромное. Это потрясающе. В десять я буду на взлетной полосе. Вы удивительно добры. До завтра.

— Да никаких проблем. Увидимся завтра.

Он подтягивает джинсы и направляется к двери. Навстречу ему входит Кисточка, который уже успел привязать каноэ к причалу и теперь расплывается в своей беззубой улыбке. Телезвезда слегка вздрагивает и ускоряет шаг, а мой друг устраивается рядом со мной и сообщает хорошие новости — лишь у троих из десятерых обитателей деревни, которых он возил в больницу, была диагностирована малярия.

Думаю, следующая очередь моя.

Хониара, о чем я быстро догадываюсь, — отвратительный нарыв на прекрасном и соблазнительном теле Соломоновых островов. К счастью, она не слишком отравляет впечатление от них, ибо, как было указано Джерри, одурманенная жарой острова Гуадалканал, она ничем не напоминает Мехико. В действительности скорее смахивает на картонные декорации низкобюджетного вестерна.

Свернувшись подобно пьяному бродяге, у подножия гребня Тандачехе, Хониара взирает мутным взглядом через единственную главную улицу на море и морской порт, представляющий собой усеянный обломками пролив между Гуадалканалом и Флоридскими островами. В 1942-м здесь происходило крупнейшее в истории морское сражение.

Местная служба разведки сообщила американцам, что японцы строят взлетную полосу на поле Хендерсона на Гуадалканале, чтобы совершать с нее налеты на другие острова Тихого океана, включая Новую Зеландию и Австралию. И военно-морской флот Соединенных Штатов решил, что пора действовать. Последующая битва при Саво, состоявшаяся 9 августа 1942 года, стала одним из крупнейших поражений в истории военно-морского флота США. Последующие контратаки здесь и в Западной провинции, на островах, окружающих Рандуву, заставили японцев отступить, и чудовищное кровопролитие в этом забытом уголке мира стало поворотным пунктом во всей Тихоокеанской кампании. Здесь было уничтожено семьдесят военных кораблей и более тысячи самолетов, а количество павших было настолько велико, что называть точную цифру просто бессмысленно. Достаточно сказать, что теперь этот тихий участок океана называется Железным дном. По иронии судьбы, а может, вполне закономерно строительство современного международного аэропорта здесь начало финансироваться в 1996 году японским правительством.

Главная дорога — Мендана-авеню — теперь использовалась как полоса препятствий для рядов помятых импортных легковушек и пикапов, которые подскакивали и тряслись в пыли, постоянно окутывавшей город, словно изображение извергающихся газов в комиксах.

Изогнувшись как матадор, я успешно увиливаю от фонтана серой жижи, вылетающей из-под колес микроавтобуса. Он издает хриплый рев и, астматически кашляя, исчезает в толпах людей, выбравших грязную метрополию в качестве места жительства в надежде на процветание и горы пластиковых упаковок, служащих символом столь любимого всеми западного образа жизни.

— Зайди в яхт-клуб, — советовал мне Джерри. — Там в баре всегда толпится масса людей. Наверняка окажется кто-нибудь, кто сможет дать тебе совет.

Я выхожу из тени гостиничного навеса и, успешно миновав главную улицу, направляюсь вниз в сторону доков. Впереди виднеются открытые металлические ворота, из-за которых доносится шум голосов членов клуба, собирающихся на ланч. Вписываю свое имя в гостевую книгу и захожу внутрь. Помещение клуба явно проектировалось специалистом по аэронавигационной архитектуре, так как с одной стороны оно выходит на море, а с другой — на бетонную стену. Вяло вращающиеся вентиляторы перемешивают дух ушедшей истории, перегоняя застоявшийся запах табака и ограниченности над седыми головами присутствующих.

Вдоль одной из стен расположена длинная барная стойка, у которой сидит около дюжины посетителей. Поскольку перед каждым красуется по стакану, а то и по два, я тоже заказываю себе пиво, чтобы не выглядеть здесь чужаком. В ожидании заказа улыбаюсь и здороваюсь с джентльменом, облаченным в шорты и носки, который расположился рядом. Он оборачивается с таким видом, словно я спросил у него, нельзя ли приобрести его дочь по сниженным тарифам. Хрюкнув, он соскальзывает со своего сиденья и неуверенно направляется в противоположную часть зала.

— Эта собака подошла ко мне и начала разговаривать. Я состою членом этого клуба уже почти семнадцать лет. Семнадцать лет! А он позволяет себе обращаться ко мне! Да что ж это такое? — с горестным видом обращается он к официанту.

Я смущенно расплачиваюсь за пиво и робко улыбаюсь соседу, сидящему с другой стороны от меня.

— Не надо слушать его. Несчастный старик. Всегда был несчастным, — добродушно, хотя и несколько неуверенно добавляет он. — Недавно приехал?

— Ну да, утром.

— Дон, меня зовут Дон. — Он вытирает свою влажную ладонь о рубаху и протягивает мне руку. Его лысый череп с редкими зачесанными поперек черными волосами сияет от уха до уха. Мой собеседник икает и, чуть повременив, прикладывает руку ко рту. — А ты спроси, что тебе надо, и я тебе скажу.

— На самом деле мне надо попасть в Чайна-таун.

Я понимаю, что ошибся, лишь тогда, когда он пододвигает к себе стопку подставок для пивных кружек и начинает их раскладывать на стойке.

— Чайна-таун… понял… Так что ты делаешь в яхт-клубе?! — рявкает он, ударяя по одной из подставок, которая тут же падает на пол.

— Хорошо, Чайна-таун, хорошо. Но это яхт-клуб! — Снова ударяет по еще одному картонному квадратику, и тот тоже падает на пол.

— Не будет вам никаких китайцев! — Сосед с силой сворачивает на пол еще один. — Куда ты собрался? В Чайна-таун? Тебе надо в Чайна-таун?

Это уже попахивало катастрофой.

— Простите, вы — Уилл?

Я отрываю голову от пола, где изображаю человека, активно пытающегося найти упавшие подставки, и вижу перед собой дружелюбно улыбающуюся женщину и выбритого наголо мужчину.

— Вы нас не помните?

— О, привет! — восклицаю я, судорожно копаясь в памяти. — Я… м-м-м… — И тут меня осеняет. — Да-да. Джейн и Ник. Мы встречались в гостевом доме. Как дела? — с несколько фальшивым энтузиазмом спрашиваю я.

— Все хорошо, спасибо.

Джейн — консультант по сельскому хозяйству — работала на одну из крупных фирм. Ее муж Ник был шкипером на траулере, однако в настоящее время находился в отпуске. Они жили в Новой Зеландии, и я был очень рад знакомству с ними в Мунде, где Джейн проводила консультации по выращиванию овощей, сидя на лестнице аэропорта. (Я пристраивался в заднем ряду слушателей.)

В отличие от большинства филантропов, путешествовавших по островам, Джейн излучала уверенность и профессионализм. И ее больше интересовало дело, чем покупки в маленькой сувенирной лавке, всегда битком набитой молодыми людьми в сандалиях и с волосами, завязанными в хвостик, и девицами в длинных цветастых платьях, которые напыщенно произносили «Мамочке это обязательно понравится» или: «Ты представляешь, солнышко, они не принимают доллары США. Уму непостижимо!».

Я пытаюсь отвязаться от Дона, который с непонимающим видом пялится на свою карту, и заверяю его, что уже все понял. Дон кивает и переключается на более серьезное занятие, а именно — пытается дотянуться до своего стакана, стоящего на стойке, и влить хотя бы часть его содержимого себе в рот. Мы удаляемся к незанятой стойке, окружающей колонну, возведенную в центре зала.

Джейн спрашивает, что привело меня в Хониару, и терпеливо выслушивает мои пространные объяснения.

— К тому же я не хочу присутствовать при охоте на дельфинов, — добавляю я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота при одном воспоминании о виденном.

Джейн хихикает.

— Я пыталась организовать ферму по разведению коров в Макире, но жители настолько привыкали к коровам, что потом не могли забить их. Они даже не позволяли никому подойти к ним. Дело закончилось тем, что они сломали ограждения загона темной ночью и всех выпустили на волю.

Вот и я говорю.

— Ну, нам пора, — добавляет она, снимая с планки ключи. — А ты где остановился, Уилл?

— Ну, я еще не знаю, — признаюсь я, и они тут же с великодушным гостеприимством, которое многие англичане находят назойливым, требуют, чтобы я поселился у них.

— Мы все устроим. Пошли. — Джейн даже подпрыгивает от энтузиазма.

— Завтра поедем в хозяйственный магазин, — загадочно сообщает Ник, когда я залезаю на заднее сиденье большого белого полноприводного пикапа, на боку которого розовыми буквами выведено «Сельскохозяйственная помощь женщинам Соломоновых островов».

Я подпрыгиваю на ухабах и вымоинах, которыми покрыты холмы, окружающие город. За очередным поворотом передо мной открывается вид на внутреннюю часть острова с его лугами и деревнями.

— Видишь, это территория Республиканской армии Гуадалканала, — указывает Ник большим пальцем через окошко.

И если дневное блуждание по городу было утомительным и гнетущим, то сутки, проведенные вне городских стен, превратились в напряженное, рискованное и даже опасное времяпрепровождение. За пределами города всем управляла Республиканская армия Гуадалканала в одном из своих обличий: эти юные хулиганы меняли название своей организации всякий раз после просмотра очередного голливудского боевика, которые они крутили на краденых видеоплеерах.

Изначально они объединились для того, чтобы бороться с наплывом «иммигрантов» с разных Соломоновых островов, стремившихся оказаться в Хониаре. Чтобы воспрепятствовать их дальнейшему продвижению на территорию острова, они организовали блокпосты на выезде из города. «Иммигранты», в свою очередь, для самозащиты от этих хулиганов создали собственные блокпосты, что привело к долгому противостоянию. Как бы там ни было, Хониара оказалась заблокированной, и все поставки в нее могли осуществляться лишь по морю. В настоящее время Республиканская армия Гуадалканала отошла на заранее подготовленные позиции и затаилась в ожидании, когда что-нибудь произойдет. Пока ничего не успело случиться, и бандиты удовлетворялись тем, что грабили и поджигали заброшенные дома.

Вооруженные самодельным оружием, изготовленным из ржавых останков Второй мировой войны, которое было заряжено самодельными пулями, члены группировки внушали ужас не столько своей огневой силой, сколько отсутствием организации и дисциплины.

Ситуация по-прежнему оставалась довольно напряженной, и двойные блокпосты сохранялись с обеих сторон города. Следует ли говорить, что мне предлагалось жить в пределах этих границ.

И все же, несмотря на это, с точки зрения личной безопасности Хониара представляла собой гораздо более спокойное место, нежели большинство европейских городов, а уж по сравнению с американскими она вообще казалась детской площадкой, хотя и заваленной мусором.

Мы сворачиваем на круговую подъездную дорожку и останавливаемся перед кирпичной виллой, которая довольно непредусмотрительно высится над крутым склоном. Познакомившись со сторожевой собакой, страдающей обильным слюнотечением и склонной к запихиванию своего бесстыжего носа в неподобающие места, я вхожу вслед за своими знакомыми в дом. И только в этот момент понимаю, как давно не видел нормальных домов. Пол здесь выложен плиткой, окна застеклены, а в нише гостиной стоит телевизор. Я замер в благоговении.

— Ну вот, устраивайся, — говорит Джейн, открывая одну из дверей, выходящих в коридор.

Огромная комната, залитая светом, заставлена шкафами, у окна, занимающего всю стену, расположен туалетный столик с зеркалом, большая кровать с четырьмя колоннами, занавешенная москитной сеткой, напоминает средневековую повозку. Я сажусь на кровать, и водяной матрац начинает колыхаться как гигантская медуза. За дверью в дальнем конце комнаты есть ванная с двумя раковинами, биде, ванной и душем. Я считаю — десять кранов. На девять штук больше, чем во всем Мендали.

Я задумчиво обхожу комнату, прикасаясь рукой к деревянным и пластиковым поверхностям. Затем останавливаюсь у окна и смотрю на море, при этом большая часть города оказывается скрытой деревьями, а то, что остается видимым, внезапно приобретает невероятную притягательность.

— Потрясающее место! — восклицаю я, пока Джейн достает из шкафа сложенные полотенца и складывает их стопкой на кресле, стоящем рядом с гладильной доской, которой я уже планирую воспользоваться в ближайшем будущем.

— Да, только это не наш дом. Он принадлежит заместителю специального уполномоченного. Он сейчас уехал в отпуск с женой и дал всей прислуге выходные. Так что дом сторожим мы. Кстати, нас сегодня пригласили на прием к одному из крупных боссов сельского хозяйства. Не хочешь пойти с нами?

Естественно, я хотел.

— Однако, к сожалению, у меня нет подходящего костюма.

— Так возьми у Ника. Думаю, его одежда должна подойти тебе.

Через час, смыв с себя под душем дорожную пыль и наигравшись с биде, струя из которого почти достигала потолка, я натягиваю узковатые и короткие бежевые хлопчатобумажные брюки Ника. Разница в четыре дюйма в росте особенно сильно проявлялась в длине штанов. Сидеть в них было сложно, а наклоняться и вовсе не получалось. Однако, похоже, мое стремление соответствовать моде, которое никогда не было особенно сильным, свалилось на самое дно списка приоритетов, так как я с большим удовольствием примериваю серые ботинки, доходящие мне до щиколоток. Стоило немного согнуть колени, и они почти достигают края брюк. В шкафчике ванной я обнаруживаю какой-то индонезийский одеколон (или мне кажется, что он индонезийский и что это — одеколон), простирываю свою рубашку и натягиваю ее снова на себя. Проходя мимо зеркала, исполняю несколько танцевальных па и без дальнейших проволочек отправляюсь на прием.

Под шорох безукоризненно чистого гравия мы подъезжаем на машине Сельскохозяйственной помощи женщинам к резиденции. Ник звонит в дверь, и нам открывает житель Соломоновых островов, который чувствует себя крайне неловко в униформе дворецкого. Прошло совсем немного лет с тех пор, как я заявлялся на подобные мероприятия незваным гостем, поэтому сейчас немного нервничаю и слегка присаживаюсь, чтобы брючины доходили до ботинок.

— Мои дорогие! — восклицает дама в блекло-зеленом бархатном платье и жемчугах. В одной руке она держит бокал с шампанским и смятую салфетку, а в другой — сигарету с длинным столбиком пепла, который явно не поддается силе земного притяжения. Ее грудь и густо напомаженные губы усыпаны крошками песочного печенья.

— Паула, мы привезли с собой нашего друга Уилла. Он живет неподалеку от Мунды.

— В провинции? Как замечательно. — И она целует меня в щеку, а я ощущаю ее влажные и липкие губы. — Я бы тоже хотела поехать туда… ну, мне все равно куда.

Я выпрямляюсь, опасаясь, что у меня сведет ноги.

— Надеюсь, вы не возражаете против моего появления…

— Возражаю? С чего бы мне возражать? Чем больше народу, тем веселее. — Она криво улыбается и начинает игриво перебирать свой жемчуг. — Надеюсь, это вы не будете возражать против всех этих чудовищных зануд, которые окажутся здесь сегодня вечером. А куда я поставила этот несчастный джин?

И она устремляется по направлению к клозету, оставляя за собой след из пепла и сигаретного дыма.

— Это жена, — хихикает Ник. — Подожди, когда познакомишься с его превосходительством! Мы называем его Венценосным Ронни.

Мы проходим через почти пустую комнату, спускаемся по широкой лестнице и оказываемся в большом саду. Воздух насыщен запахами парфюма, купленного в бутиках аэропорта, и атмосферой значительности.

Точно так же, как некоторые вступают в специальные общества, чтобы воссоздать события английской гражданской войны, или напяливают на себя костюмы 1940-х годов, чтобы исполнить джиттербаг, я вдруг оказываюсь в колониальном обществе поклонников дебоша, цель членов которого заключалась в том, чтобы пространно разглагольствовать, а потом напиваться до беспамятства. Все шло хорошо.

Точно так же, как и светское общество Гримбла на островах Гилберта и Эллис, группа экспатриантов на Соломоновых островах была незначительна, поскольку они жили на удалении двух месяцев пути от друзей и родственников и не входили в верхнюю десятку аванпостов Британской империи. И действительно, на протяжении многих лет ими почти единолично управлял первый британский уполномоченный Чарлз Моррис Вудфорд, назначенный главой протектората в 1896 году. В течение почти двадцати лет он с помощью пары дюжин сотрудников отвечал за сто тысяч островитян, большинство из которых энергично занималось охотой за головами. Получая лишь гражданское жалованье и ведя исключительно скромный образ жизни, он правил Соломоновыми островами вплоть до своей отставки в 1915 году. И все эти годы принципиально ходил безоружным, пытаясь убедить воинственных островитян в достоинствах мирного сосуществования. Он создал систему управления и судопроизводства, которая действует по сей день.

Он несомненно пришел бы в восторг от образа жизни сотрудников благотворительных фондов, наводнивших острова после обретения ими независимости: регулярные рейсы на родину, дома, машины, занятия по дайвингу, страховки, пенсии и, конечно же, целые связки нулей в необлагаемых налогами зарплатах. И все это воспринималось как само собой разумеющееся. Однако, если бы в его обязанности входило регулярное посещение подобных мероприятий, возможно, это слегка остудило бы его пыл.

Сцена, увитая ветвями деревьев, была подготовлена для выступления местного ансамбля, члены которого предстали облаченными в традиционные костюмы, состоявшие из листьев и ракушек. Их вид резко контрастировал с мягкими костюмами и нарядными платьями гостей. Казалось, вечеринка длится уже не первый час, и проходящие мимо незнакомцы так и норовили поздороваться со мной. Многие уже беседовали на повышенных тонах. Африканец с бледным оттенком кожи принес нам выпивку: держа все три стакана в одной руке, он наполнил их до отказа.

— Отличная вечеринка. Да, отличная вечеринка. На старину Ронни всегда можно рассчитывать. Вы англичанин? — спрашивает он меня, совершая круговое движение рукой и подавая мне стакан.

— Да.

— Ну, будь здоров, старик, — смеется африканец и, задрав голову, делает глоток из бутылки, которую держит в руке.

Ник и Джейн быстро исчезают, захваченные какими-то знакомыми американцами, и я остаюсь в одиночестве среди все усиливающего шума. То и дело до меня долетают обрывки разговоров:

— А почему бы тебе не позволить собаке пользоваться парадной дверью, а прислуга пусть ходит через черный ход, — спрашивает дама с выщипанными бровями и налившимися кровью глазами.

— Пусть ходят где хотят, главное, чтобы никто из них не пользовался бассейном, — отвечает мужчина с чернильно-черными волосами и седыми корнями, которые отблескивают в лучах праздничного освещения.

— В этом новом магазине рядом с рынком можно даже купить настоящую итальянскую моцареллу. Ее делают в Новой Зеландии из молока яков. Там теперь очень хороший ассортимент.

— Маргарет хочет сделать подтяжку лица, когда у нас будет отпуск.

— Самое время!

— Да, но отвратительнее всего, что платить за это придется мне. Боюсь, я не осилю эти заморские расценки. Ха-ха!

Из занавешанной веранды доносится взрыв смеха и грохот разбитой бутылки.

— Естественно, наша благотворительная программа самая лучшая на островах — чертовски крутая, как вы говорите. Когда Дитер через год уйдет на пенсию, ее возглавлю я — правда, здорово?

— Послушай, старик, а почему ты считаешь, что ваша программа такая…

— А это кто еще? — раздается голос за моей спиной. — Тебя кто пригласил, приятель?

— Э-э… ну, я вообще-то… — Я оглядываюсь и вижу перед собой сгорбленного худого мужчину лет пятидесяти.

Его жидкие волосы цвета сигаретного дыма зачесаны назад, что подчеркивает размеры носа. Этот чрезвычайно длинный мясистый отросток обладает цветом кларета, который он нюхает, побалтывая в своем стакане. Он моргает своими водянистыми глазами и прерывает мой лепет:

— Как вас зовут, молодой человек?

Я сообщаю.

— Ну а я — Ронни, очень рад, что вы вместе с нами на борту. Давайте я вам покажу дом и кое с кем познакомлю.

Он обхватывает меня за плечи и, как покупатель, проталкивающий свою тележку по переполненному супермаркету, начинает лавировать между гостями.

— Сьюзен, это новый парень в городе. Пригляди за ним и постарайся не жаловаться ему на свою жизнь.

— Хорошо, Ронни, — покорно отвечает Сьюзен. Ее муж занимается нефтью, а трое детей-подростков учатся в пансионе в Англии. — Конечно, я бы предпочла, чтобы они были здесь, но думаю, там им лучше. Ну и к тому же компания оплачивает все расходы.

Я допускаю огромную ошибку, сообщая ей, что тоже когда-то занимался преподавательской деятельностью. Это заставляет ее вытащить фотографии своих отпрысков и начать шаг за шагом рассказывать мне об их академических успехах, или скорее о полном отсутствии таковых.

— Понимаете, у Фредди всегда было плохо с учебой. Зато у него получается масса других вещей… он здорово отгадывает загадки в отличие от меня… то есть он не тугодум… — Она задумчиво всматривается в фотографию. — Я тоже плохо успевала в школе, но я же не идиотка, хотя Джеральд считает иначе. Я вам кажусь глуповатой? Простите, как вас?…

В это время ансамбль начинает играть на своих бамбуковых инструментах и петь бог знает о чем. Никто даже не удосуживается обратить на них внимание, и лишь в конце каждой песни раздаются механические аплодисменты. Я вижу, как через толпу гостей проталкивается Ник.

— Когда будешь готов ехать, кивни. Ладно?

Я киваю.

Джейн, похоже, уже окончательно доведена беседой с толстым финном, повествующим ей об участии европейцев в развитии Соломоновых островов. По крайней мере, он хотя бы трезв. Но ей уже не терпится избавиться от него. Однако, только мы делаем несколько шагов по направлению к двери, как нас останавливают.

— И куда это вы собрались, молодежь? — спрашивает «его превосходительство».

Мы бормочем о том, что завтра у нас тяжелый день и надо рано вставать. Ронни высказывает несколько совершенно неприличных предположений относительно истинной причины нашего отъезда и предлагает нас проводить. Забравшись в машину, мы уже собираемся попрощаться, когда Ронни вдруг резко бледнеет, икает, сворачивает в сторону, прислоняется к стволу пальмы, и его начинает рвать. Мы замираем в некотором смущении. Наконец он приходит в себя, вытирает рот носовым платком и возвращается.

— Простите, — произносит он со слабой улыбкой. — Просто надо было прочистить горло.

Всю ночь мне снилось, что бушующее море швыряет мой плот, окруженный целой стаей акул в безукоризненно белых полотняных костюмах, а мимо проплывает Капитан, укоризненно глядя на меня. Под утро этот сон сменился другим кошмаром, в котором я тонул в жидком тесте для блинов, смешанном с дельфиньей кровью, и надо всем этим восседал его превосходительство Ронни, прихлебывавший из бутылки, в которой сидела плачущая Сьюзен. Конечно, выспаться мне не удалось, и с первыми лучами солнца я скатываюсь на край кровати и падаю на прохладные плитки пола.

Мы с Ником отправляемся в город. Припарковавшись у одного из новомодных магазинов, рассчитанных на тех, кому было что тратить, спускаемся к хозяйственному магазину.

Солнечные лучи отражаются от бетонной крыши центрального рынка, над входом в который гордо сияют двенадцать звезд Евросоюза. Торговый зал переполнен людьми, а прилавки призывно полнятся товарами. Темными пыльными пирамидами высятся плетеные корзины с ямсом и маниокой; на подвявших листьях, как бильярдные шары, продающиеся по доллару за набор, сложены пирамидки помидоров черри. В дальнем углу перед горой кокосовых орехов сидит скромный мужчина с ножом в руках. Не глядя в глаза покупателю, что принято среди островитян, он отрезает верхушку ореха, вручает его желающему; не проронив ни слова, получает деньги и вновь садится на место. Дети, рассевшиеся на ступенях, грызут желто-зеленые стебли сахарного тростника, пока их родители торгуют ночным уловом. Они вытаскивают из ящиков со льдом странных тварей, мало напоминающих нормальную рыбу, и бросают их покупателям, получая от тех деньги своими посиневшими, сморщенными руками.

Пробравшись сквозь толпу у книжного магазина, на котором висит вывеска «Книжный магазин номер один на Соломоновых островах» и который торгует всем чем угодно, кроме книг (насколько об этом можно было судить, глядя через двойные стеклянные двери), мы оказываемся на ступенях хозяйственной лавки. Она еще закрыта, но и на часах всего половина десятого, поэтому придется ждать. Дверь распахивается лишь через час. Мы входим как раз в тот момент, когда менеджер исчезает через заднюю дверь. Напевая себе под нос, я осматриваю ассортимент в ожидании его возвращения.

Лавка забита скороварками, лампами, грилями и холодильниками, котелками, кастрюлями, плитами и всевозможными газовыми приспособлениями, естественно, за исключением обогревателей. Я бросаю взгляд на один из ценников — все очень дешево, и потому у меня закрадывается мысль, а не купить ли газовую плиту для Эллен.

— О, привет, я ищу мистера Ву, — произношу я, когда менеджер возвращается — похоже, страсть задавать глупые вопросы становится моей второй натурой.

— Мистера Ву здесь нет, — глядя на меня с подозрительным видом, отвечает менеджер. — Он больше не бывает у нас. Наверное, он на ферме.

— На ферме? На какой ферме?

— На ферме, которая на Красном пляже, где он разводит цыплят.

— Цыплят! Ты слышишь: цыплят! — кричу я Нику, на которого новость не производит никакого впечатления. — Это именно то, что мне надо! Пожалуйста, скажите, как туда добраться?

— Около десяти километров вдоль по берегу.

— Потрясающе. Спасибо, до свидания.

Я выбегаю, Ник — за мной, и менеджеру остается лишь изумленно смотреть нам вслед.

— Послушай, Ник, может, ты…? Или ты занят? То есть, если это слишком далеко… — поворачиваюсь я к Нику.

— Ну, если ты не боишься блокпостов, я готов.

— Что ж…

В качестве провизии мы берем с собой хлеб, банку тушенки и пару бутылок воды, хотя зачем нам понадобилась консервированная говядина, я не очень понимаю, — это отвратительное на вкус месиво: розовое желе с хрящами. И после этого мы отправляемся к блокпосту, расположенному в месте со зловещим названием — Ручей аллигаторов.

Когда мы выезжаем из города, я ощущаю себя вполне органично в широких шортах, ботинках, а также темных очках и шляпе первопроходца. Где-то в глубине моей души просыпается дух искателя приключений.

По мосту, сложенному из железнодорожных шпал, мы пересекаем пересохшее русло реки. Далеко внизу видны берега, заросшие мангровыми деревьями, и слабо сочащийся ручеек. Это и есть Ручей аллигаторов, где должен находиться блокпост. Однако, к счастью, он никем не охраняется, и мы благополучно отправляемся дальше.

На кипарисе слева от нас самец птицы фрегат впечатляюще раздувается в приливе любовной страсти. Хотя я плохо понимаю, чем мы могли заслужить такое внимание с его стороны. Он широко расправляет свои блестящие черные крылья и раздувает розовый зоб, который, стыдно сказать, больше всего напоминает пару огромных яичек. Ник указывает на редко встречающегося морского орла, который по нисходящей спирали кружится над самой дорогой. На мой взгляд, у него угрожающий вид хищника. На фоне солнца виден лишь его туманный силуэт. Вдоль стремительного потока, петляющего между корней вековых деревьев, летает дятел с белым воротничком.

Слева за деревьями мелькает указатель «Красный пляж 5 км». Подъехав ближе, мы замечаем, что ее медная поверхность изрешечена отверстиями, похожими на пулевые. Хотя, можно допустить, что это плоды деятельности дятла.

Мы минуем японский военный мемориал, минималистский дизайн которого дополнен серым гравием, пересекаем заброшенные рисовые поля и въезжаем в рощу пометий, блестящие стволы которых призрачно мерцают в приглушенном свете.

— Ну, теперь уже недалеко. Смотри в оба.

Ник сбавляет скорость и склоняется над рулем, вглядываясь вперед через ветровое стекло, уже покрытое пылью, разбившимися насекомыми и последними каплями воды, поступающими из омывателя. Впереди белеет здание в стиле американской фермы. За разбитыми воротами располагается сильно заросший сад. Я замечаю: здесь что-то не так, только не сразу понимаю, в чем, собственно, дело. А оно в том, что у здания нет крыши. Мы останавливаемся, выходим из машины и неторопливо направляемся к дому. Поскольку стучать явно не имеет смысла, мы сразу дергаем дверную ручку. Дверь оказывается запертой. Мы обходим здание, заглядывая в разбитые окна, через которые видны темные опаленные стены. Все пахнет мокрым пеплом и дымом.

— Думаю, это то самое место, где раньше жил старина Тед Берч.

Йоркширец Тед Берч, обладавший острым языком и отточенным чувством юмора, переехал со свой женой Энн на острова сразу после войны. Говорят, они плавали на старом деревянном торговом судне «Голубой дельфин» между островами Центральной провинции, доставляя товары разбросанным там и сям колонизаторам, полковникам, Капитану, а также в сельские лавки. Они привозили керосин, масло и мыло, в которых нуждались островитяне, и, чтобы не возвращаться пустыми, вывозили в Хониару какао и копру — сушеные зерна кокосов, которые использовались на маслобойных фабриках Яндины. Кроме того, они закупали утварь и резьбу у мастеров, обитавших глубоко в буше. Завернутые в коленкор роскошные эбонитовые вазы и фигурки, вырезанные из розового дерева, целыми и невредимыми достигали берега. Однажды, возвращаясь в Хониару, Тед и Энн продали свой груз уезжавшим экспатриантам, прихватившим вещицы на родину в качестве сувениров на память и подарков друзьям и близким. И я не сомневаюсь, что они до сих пор украшают передние и коридоры тщательно ухоженных домов в Кройдоне и Кроули.

Во время одной из таких поездок на Большой риф и острова Санта-Крус Энн подхватила малярию. Однако беспокоиться было не о чем, так как до Хониары, где найти необходимое лекарство не составляло труда, оставалось всего два дня пути. Но за Тинакулой у них отказал двигатель. И хотя у них имелось достаточно запасов воды и пищи, Теду потребовалось три дня для того, чтобы решить проблему с двигателем, и все это время Энн пролежала в каюте в лихорадке. К тому моменту, когда судно смогло двинуться дальше, у Энн уже начался бред. А когда «Голубой дельфин» достиг Хониары, она была мертва.

Тед, не мысливший себе плавания без своей спутницы, с которой он прожил более тридцати лет, продал корабль и обосновался на Красном пляже. Он отошел от дел и, несмотря на любовь, которую к нему испытывали как островитяне, так и поселенцы, практически стал отшельником. Когда на острове начались волнения, большая часть его соседей сбежала в Хониару. Однако он отказался уезжать.

Крутой парень.

Ну а дальше произошло неизбежное. Вернувшись однажды из города, он застал банду юнцов, которые грабили и уничтожали его дом. Они были вооружены самодельными ружьями, копьями и мачете. Возмущенный англичанин вошел в свой замок и не говоря ни слова обезоружил изумленного подростка, схватив его за ухо. Соучастники преступления бросили своего товарища и растворились во тьме. Не отпуская ухо злоумышленника, Тед набрал номер полиции и попросил, чтобы они приехали как можно быстрее. Когда стражи порядка наконец появились, Тед передал им юного правонарушителя и был взбешен тем, что сержант не обратил внимание на конфискованное оружие.

— Из этого нельзя стрелять, — заявил он, грубо отшвыривая его ногой в угол, после чего тут же раздался оглушительный взрыв — сдетонировал самодельный патрон. Пуля скользнула по правой ягодице сержанта, но, что еще хуже, проделала огромное отверстие в любимом граммофоне Теда.

Тед сложил уцелевшее имущество в кузов грузовика и уехал в город. А на следующую ночь его дом подожгли.

— Похоже, здесь никого нет, — нервно принюхиваясь, замечаю я. — Может, поедем?

— Куда?

У меня нет внятного ответа на этот вопрос.

Мы снова забираемся в джип. И сейчас я чувствую себя уже не так уверенно. Кроме того, езда в розовой машине женского благотворительного общества никоим образом не могла поддержать мое мнение о себе как о мачо. А главное, эта заброшенная пустошь среди деревьев излучала какую-то зловещую призрачность хищника, и хищник тут же не замедлил показаться в небесах.

Ник заводит двигатель, и мы задним ходом пятимся с подъездной дорожки. Преодолеваем совсем небольшое расстояние, и я уже готов предложить повернуть назад, как вдруг Ник останавливается.

— Смотри, вон там!

Я вглядываюсь через плечо моего спутника в буш. Сквозь переплетения ветвей и лиан виднеется продолговатое строение, к которому ведет заросшая, но вполне проходимая дорожка. Мы тормозим на обочине. Я сдуру бросаюсь вперед и уже не могу остановиться, поскольку Ник следует за мной. Мы оказываемся перед двойными дверями пакгауза. Справа виднеется кухня, однако над ее крышей не поднимается дым. Вокруг царит полная тишина. И сколько не прислушиваюсь, не могу различить ни единого звука.

— Крикни, — предлагает Ник. — Мы же не хотим, чтобы в нас начали стрелять.

Это уж точно.

Поскольку я плохо понимаю, что надо кричать в подобных обстоятельствах, то мне ничего не остается, как откашляться.

— Эй, вы здесь не продаете цыплят? Мы не вооружены и приехали с дружественным визитом. — Я мог бы говорить и громче, но голос почему-то мне отказывает. — Есть кто-нибудь? — снова взываю я, и тут «мои ноги каменеют», как писал Гримбл.

Когда одна из дверей со скрипом открывается, мы с Ником резко разворачиваемся друг к другу. Я оборачиваюсь и вижу в проеме двери китайскую физиономию.

— Вам сто? — вполне миролюбиво спрашивает он.

— Мистер Ву?

— Да.

Это он! Это настоящий мистер Ву! И я тут же бросаюсь вперед.

— Как вы меня насли? — Хороший вопрос, ничего не скажешь.

— Меня прислал Вуни. Он сказал, что у вас могут быть однодневные цыплята, которых вы согласитесь продать.

— Ах, мой старый друг Вуни, ай-ай. Заходи. — И с этими словами он распахивает дверь, исчезая внутри. Последовав за ним, мы оказываемся в помещении, открытом сверху до самых стропил. Внутри сумрачно, и пространство пронизывает лишь несколько солнечных лучей, в которых крутится пыль. В одном из углов сложены мешки с копрой, вероятно, служащие спальным местом, в дальнем конце расположена газовая плитка, баллон с газом и несколько пакетов с продовольствием. На грязном полу стоит деревянный стол, заваленный бумагами и канцелярскими принадлежностями. Сверху на длинной цепочке медленно вращаются бронзовые чашки идеально сбалансированных старомодных весов.

Мистер Ву, человек неопределенного возраста, облачен в военно-морскую форму. На нем мундир из хлопка, застегнутый на все пуговицы, бриджи и тапочки. Блестящие волосы аккуратно расчесаны на прямой пробор, глаза поблескивают в сумраке. Он говорит невероятно быстро и невнятно, так что по большей части мне остается лишь догадываться, что он имеет в виду.

— Нет сыплят.

Тут ошибиться невозможно, хотя мне совсем не хочется верить собственным ушам. Неужто я рисковал жизнью и здоровьем лишь для того, чтобы мне сообщили «нет сыплят»? Я готов врезать мистеру Ву, или разрыдаться, или расхохотаться, или все вместе сразу.

— На этой неделя нет сыплят, — поспешно добавляет Ву, вероятно почувствовав угрозу собственной безопасности. — Следуйсий неделя. Вылупляйся следуйсий неделя. Эта неделя пользуемся инь ю баттер. Готовы следуйсий неделя.

— Баттер? Инь ю баттер? О чем он, черт побери?

— Инкубатор, — шепотом переводит мне Ник.

— Ах да, инкубатор. Ну конечно же. Инь ю баттер — хорошо, очень хорошо. — Хотя я плохо понимаю, о чем именно идет речь.

— Идем, я покасю. — Он указывает нам на дверь.

В следующем помещении, точно таком же, как то, из которого мы вышли, на полу расставлено множество коробок, прикрытых чистыми пластиковыми крышками. Под крышками видны решетки с многочисленными выемками, в каждой из которых лежит по яйцу. Над коробками висят сильные лампы под алюминиевыми колпаками.

— Наружи Дженни Рейя, — поясняет мистер Ву, замечая мой любопытный взгляд.

— Снаружи у него генератор, — шипит Ник.

— Я понял, — свистящим шепотом отвечаю я.

Наконец-то наша цель достигнута. И мы оба улыбаемся мистеру Ву. Мы возвращаемся в предыдущее помещение, и он садится за стол.

— И сколько вы хосисе? — Ву пристраивает на носу очки со стеклами в форме полумесяца в золотой оправе и достает из стопки бумаг журнал.

— Двести, пожалуйста.

— Доставить куда?

— Э-э… в Мунду.

— Девятьсот пятьдесят долларов, — совершенно отчетливо произносит мистер Ву.

Все происходит именно так, как предсказывал Уоррен. Я достаю зелененькие пятидесятидолларовые купюры Соломоновых островов, украшенные изображениями акул и крокодилов. Он тщательно пересчитывает их, время от времени поворачивая обратной стороной, чтобы убедиться, что и с обратной картинки они такие же, а потом слюнявит палец и вновь пересчитывает их в обратном порядке. После чего дает мне расписку, ставя внизу изысканную подпись по-китайски.

— Прибудут следуйсий пятниса. — (То есть через десять дней.) — Утренний рейс. — (То есть на первом самолете. Отлично.)

Когда я объясняю мистеру Ву, что буду заказывать по двести штук каждые две недели, он расплывается от удовольствия и объясняет, как вносить деньги на его банковский счет в Мунде. По получении денег он будет тут же отправлять цыплят. Он указывает номер своего банковского счета на расписке и, взяв ее обеими руками, передает мне.

— А корм вы продаете?

— Хониала, — отвечает Ву.

И меня это вполне устраивает. Для одного дня мы сделали вполне достаточно. Мы благодарим мистера Ву и направляемся к двери. И только выходя, я замечаю револьвер, висящий на стене.

— У вас здесь бывают беспорядки?

— Нет беполядков. А когда есть — пух-пух! — И он со знанием дела изображает стрельбу.

Мы залезаем обратно в машину и разворачиваемся к городу. Шлагбаум по-прежнему указывает на небеса, блокпосты никем не охраняются, и я, бросив прощальный взгляд на владения повстанцев, прощаюсь с ними навсегда.

Слава богу, по крайней мере нам не пришлось есть консервированную говядину.

— Мы уже два дня ждем этот корм, два дня! — бормочу я, сидя на пристани в Мунде.

На следующий день после нашей встречи с мистером Ву мне удается найти несколько мешков вонючих коричневых гранул, которые цыплята считают крайне аппетитными. Прежде чем позволить себе сесть на самолет, я отправляюсь в офис грузоперевозок и договариваюсь об отправке корма. Клерк с величественным видом сверяется с расписанием.

— Пароход выйдет отсюда в субботу.

— Прекрасно. И когда он прибудет в Мунду? — спрашиваю я, стоя в открытых дверях.

Клерк изучает какие-то бумаги, лежащие перед ним на столе, а потом смущенно переходит к стопке, расположенной на полу.

— В понедельник, — наконец изрекает он, после занесения каких-то таинственных записей в свой блокнот. — Или… в четверг.

Соломоново время!

Я уже привык к тому, что ожидание здесь — это нормальное времяпрепровождение. Никогда не относился к поклонникам жестких сроков и всегда считал, что ничего страшного, если особенно не спешить с делом. И мир по-прежнему будет вращаться вокруг собственной оси, если таковая действительно существует.

Мы уже обсуждали это со Смол Томом.

— Откуда ты знаешь, что она существует? — спрашивает он.

— Существует. Это все знают.

— А я не знаю! — торжествующе заявляет Смол Том.

И я заливаюсь густой краской.

Жизнь показала не раз, что предпринимаемое мною никоим образом не влияло на развитие событий, поэтому я позволял себе расслабиться и наслаждаться бесцельной надеждой.

Лишь за несколько недель до этого, в четверг, мы приплыли на футбольный матч в лагуну Вонавона. Я был назначен менеджером и тренером команды, хотя и не слишком годился для этих обязанностей, несмотря на свои успехи, достигнутые с четвертым великолепным классом. В первом матче мяч планировалось ввести в игру в одиннадцать утра. К этому моменту на поле не было никого, зато к четырем часам дня на игру вышли уже все команды за исключением одной.

Команда Хутуны появилась лишь на следующее утро, поскольку один из вантоков забрал у них каноэ для рыбалки. А поскольку он набрел на целый косяк тунца, то вполне разумно решил вернуть лодку чуть позднее, чем обещал. Когда команда сумела пришвартоваться в ближайшем от поля удобном месте — в протоке Куру-Куру — ее члены бросились наперегонки через соседние огороды, на ходу переодеваясь в спортивную форму. Однако это привело лишь к общему измождению игроков и одной индивидуальной травме. Они могли бы и не торопиться, поскольку организаторы и судьи к этому времени лишь покидали другое соревнование. И в тот момент, когда они рассаживались на своих скамейках и произносили официальное приветствие, им сообщили, что игра откладывается до следующего утра. К несчастью, члены некоторых команд являлись адвентистами седьмого дня и не могли играть в субботу, в то время как для других священным днем оставалось воскресенье. В итоге игры пришлось перенести на понедельник. Однако в результате последующих задержек, вызванных утерянными судейскими свистками и необходимостью надувать мячи между играми с помощью велосипедных насосов, финал происходил в сумерках в среду. Впрочем, нашу команду выбили уже во втором туре.

Членам других команд и их болельщикам пришлось провести целую неделю на площадке, но никто не слышал от них ни единой жалобы. Стояла прекрасная погода, воды и пищи хватало, и люди в окружении друзей и родственников готовы были до бесконечности лежать в тени деревьев в ожидании прекрасной игры.

Эта способность спокойно и непритязательно относиться к потокам времени, омывающим окружающее пространство, приводила к тому, что островитяне никак не могли понять моего беспокойства, которое порой мне не удавалось сдерживать.

Однако мы аж сорок восемь часов ждем появления этого чертова судна. И вот уже новое утро встает. Но я по-прежнему сижу со своими вантоками — Джеффом и Марлен, а Смол Том с Хапи и Луки — сыновьями Толстяка — стерегут его у Кокенголо.

— Пойду пошлю радиограмму и попробую определить, где они находятся, — заявляю я, вставая.

Мы могли бы вернуться обратно в деревню, если судно по-прежнему пребывает на значительном расстоянии от берега. Я разворачиваюсь и направляюсь к дороге.

— Не волнуйся, Уилл. Может, он скоро появится. Так что мы подождем и посмотрим.

Смол Том машет рукой в сторону Кунду-Кунду — пары островов, расположенных на краю рифа, мимо которых должно пройти судно. Он сидит рядом с Хапи и Луки под гибискусом, колеблемым бризом и бросает камушки стайкам рыб, плавающих у их ног.

И то правда, спешить некуда. Судно приплывает в свое, удобное ему время, и я подтолкнуть его не могу. Поэтому растягиваюсь на песке у причала и смотрю на кокосовую пальму, которую Стивенсон называл «жирафой растительного мира, непривычной и чуждой глазу англичанина». Он явно никогда не бывал в Торки.

На самой верхушке два попугая выясняют семейные отношения. Трудно сказать, являются ли причиной конфликта давние противоречия или стычка вызвана сиюминутным недопониманием. В любом случае, они усаживаются на разные ветки и поворачиваются друг к другу спинами. И все же, несмотря на это увлекательное зрелище, через пять минут я вновь начинаю ерзать на месте и снова вскакиваю.

— Так, я иду к радио.

Смол Том сочувственно улыбается. Он явно сомневается в разумности этого, но и препятствовать моему порыву не будет.

— Не волнуйся, Уилл. Иди к радио.

— Ну, я пошел.

Муниципальная радиосвязь находится в помещении местного управления, которое расположено за банком. Я поднимаюсь по белоснежной лестнице вдоль веранды и открываю дверь с табличкой «Приемная». Там дама внушительных объемов с угрожающей яростью колотит по клавишам огромной пишущей машинки. Дойдя до конца строки, она свирепо отталкивает каретку влево и поднимает голову.

— Доброе утро! — резким голосом произносит она.

— Да, привет, доброе утро, не могу ли я воспользоваться радиопередатчиком? Мне надо связаться с «Маоаоа».

Название судна практически непроизносимо. Всякий раз пытаясь это сделать, я выгляжу как человек с выпадающими вставными челюстями.

Дама приподнимается и поспешно выходит из-за стола. Я выдыхаю и вжимаюсь в стену, когда она проплывает мимо меня в своем желто-оранжевом платье и открывает дверцы деревянного шкафа. На дверце висит зеркало, а на полке стоит древний тюбик с губной помадой и чистенький новенький радиопередатчик. Дама включает его, настраивает, извлекая из передатчика визги, напоминающие камеру пыток, и слегка поворачивает центральный диск. И мы тут же оказываемся в самом центре холостяцкой пирушки. Крики и смех переплетаются с разгульным пением и музыкой, с треском прорывающейся в эфир. Дама берет микрофон, уперев вторую руку в бок, и лающим голосом начинает отдавать распоряжения на пиджине.

И как по волшебству, юг Тихого океана окутывает гробовая тишина. Дама успокаивается, приглаживает перед зеркалом волосы и сладчайшим голосом начинает вызывать интересующее меня судно.

— Маоаоа, Маоаоа, Маоаоа, вызывает местное управление. Откликнитесь.

Тишина.

Я беззвучно повторяю за ней название судна, пока она не замечает это в зеркале. На ее лице появляется хмурое выражение, и я поспешно раздвигаю губы в нейтральной улыбке.

— Маоаоа, Маоаоа, Маоаоа, вызывает местное управление. Откликнитесь.

Тишина.

Оскорбленная отсутствием ответа, дама теряет самообладание и разражается целым потоком обвинений. Я вздрагиваю, когда она, совершая хватательные движения рукой, сообщает, что сделает со шкипером, если тот не ответит сию минуту.

Гнетущая тишина.

Дама закидывает микрофон обратно в шкаф и захлопывает дверцу.

— На судне никого.

Я ныряю в сторону, когда она вновь проходит мимо. Дама молча начинает колотить по клавишам, а я бормочу слова благодарности и исчезаю за дверью.

Вернувшись на пристань, вижу, что Смол Том и все спят. «Хороши наблюдатели», — сварливо думаю я и, устроившись под деревом, наблюдаю за «Марией Челестой». Однако выясняется, что эпизод с радиосвязью потребовал от меня гораздо больше эмоциональных сил, чем показалось, и вскоре глаза у меня начинают слипаться. А еще через несколько минут, несмотря на титаническую борьбу со сном, я уже крепко сплю.

По прошествии некоторого времени меня будят птицы, которые, похоже, достигли какого-то компромисса и теперь болтают без умолку. Далеко вдали я различаю грузовое деревянное судно зеленого цвета, называется оно «Моувоу» или «Моуервоуер» — я видел, как его грузили на причале в Хониаре. На синей глади моря оно выглядит потрясающе. Я поворачиваюсь на бок и вновь соскальзываю в объятия Леты — по крайней мере, мне кажется, что ее зовут именно так.

— Том! Луки! Хапи! Вот он! Просыпайтесь! Корабль! Он подплывает! — кричу я, резко просыпаясь и испытывая чувство тошнотворной дезориентации, которая всегда меня посещает, когда я понимаю, что не должен был спать. Я уже не раз переживал подобное ощущение, сидя за рулем собственной машины или в экзаменационной аудитории.

— А? — Все трое одновременно садятся и открывают глаза.

Но я уже лечу к пристани. Троица догоняет меня уже на самом краю причала, и мы все вчетвером замираем, глядя на то, как судно, неторопливо пыхтя, движется по спокойным водам. Наша собственная лодка, застеленная пластикатом, чтобы уберечь мешки с кормом от протечек, уже готова.

Однако что-то идет не так. Для того чтобы причалить и не сесть на мель, судно должно пройти по узкому каналу, обозначенному белыми шестами, воткнутыми в риф. Однако оно почему-то разворачивается носом к следующему мысу, словно намереваясь обойти остров. Мы замираем в нерешительности, уповая на то, что капитан одумается. Однако он и не думает поворачивать.

И мы быстро запрыгиваем в каноэ. Я так спешу, что умудряюсь поскользнуться на пластике и плашмя падаю на дно лодки, а Луки лихорадочно пытается завести мотор. Он берется за дело с таким энтузиазмом и такой энергией, что отрывает от стартера шнур и тоже падает на дно лодки. Я выкарабкиваюсь из-под Луки и с тоской смотрю вслед удаляющемуся «Маоаоа».

— Ну давай, Смол Том, вдруг нам удастся завести этот мотор.

Однако обычно невозмутимый Смол Том смотрит на меня с каким-то туманным видом.

К несчастью, веревка, которую Луки продолжает сжимать в руках, оказывается слишком короткой, чтобы ее можно было использовать. Смол Том сходит на берег и через некоторое время возвращается с куском лианы.

— Думаешь, получится? — спрашиваю я. Лиана выглядит слишком хилой и тонкой, чтобы из нее мог выйти какой-нибудь толк.

— Не волнуй-волнуйся, — отвечает Смол Том, зевая.

Он снимает с мотора крышку и обматывает лиану вокруг его верхней части. Интересующее нас судно уже исчезло за мысом. Смол Том обматывает другой конец лианы вокруг запястья и несколько раз дергает. Лиана рвется, но лишь после того, как мотор чихает и начинает тарахтеть. Смол Том крутит рычаг управления, и мы отплываем от причала. Потом он разворачивает длинное каноэ, и мы устремляемся за «Маоаоа». Каботажное судно движется гораздо медленнее, чем мы, и вскоре впереди возникает его туманный абрис, напоминающий мираж.

Когда мы обходим маркерный шест, поднимается ветер, и волны начинают бить нам в борт, поднимая тысячи брызг. Уже через несколько минут мы оказываемся вымокшими до нитки, однако расстояние между нами и судном начинает сокращаться. Я снова различаю цвет корпуса и черные хлопья дизельного дыма, вылетающие из ржавой трубы. Мы даже видим фигуры людей, стоящих на палубе.

А затем, естественно, двигатель заедает, и лодка резко сбавляет скорость. Я обеспокоенно оглядываюсь. Мотор пропускает еще один такт. Смол Том наклоняется и сжимает резиновую грушу топливного насоса. Лодка делает скачок вперед, и Смол Том, выпрямившись, удовлетворенно улыбается.

— Думаю, мало бензина! — заявляет он, жизнерадостно помахивая оранжевой канистрой. И все разражаются смехом.

К счастью, от «Маоаоа» нас отделяет уже всего несколько сотен ярдов, Смол Том выжимает последние капли топлива, и мы оказываемся в попутной струе сухогруза. Когда мы обходим судно, Луки хватается за край бортового иллюминатора, и свесившиеся сверху чернокожие матросы смотрят на нас с явным изумлением.

«Что надо этим болванам?» — написано на их лицах.

Однако мне уже все равно. Мы мокрые насквозь, и бензина у нас почти не осталось. Каноэ начинает угрожающе биться о борт более крупного судна, и меня охватывает чувство позорной тошноты.

К экипажу присоединяется еще один человек в черной фуражке с вышитым золотым якорем посередине, который тоже перевешивается через борт и начинает с интересом нас рассматривать.

Он что-то кричит, но ветер относит звук его голоса, чему я несказанно рад, так как, судя по его лицу, он пользуется не самыми изысканными выражениями. Я приподнимаюсь и цепляюсь за борт. И Смол Том, сидящий у мотора, который окончательно глохнет, вероятно, удостоверившись в том, что мы достигли своей цели, хлопает меня по колену.

— Иди. Наверх, — кричит он.

— Как? — откликаюсь я, склонив голову к подмышке.

И в этот момент, словно отвечая на мой вопрос, сверху спускается веревочная лестница. Я хватаюсь за веревки и медленно и неуклюже поднимаюсь на палубу. Две пары рук протягиваются ко мне, чтобы перетащить меня через деревянное ограждение, и я смущенно улыбаюсь. Смотрю вниз и вижу, как довольный Смол Том демонстрирует мне большие пальцы рук и, прихватив канистру, начинает карабкаться вслед за мной.

— Ну и что вы смотрим? — с изумленным видом спрашивает шкипер.

— Я просто хотел узнать, не вы ли везете корм для моих цыплят. Вы имеете ням-ням кокорако, который мой?

— А какой имя твой? — дернув подбородком, осведомляется шкипер.

— Уилл, Уилл Рэндалл из Мендали.

Один из членов экипажа исчезает в трюме. Через несколько минут оттуда появляется мешок, за которым немедленно следуют остальные, передаваемые из рук в руки всеми членами экипажа к планширу. Когда мне вручают первый, я чуть не падаю вместе с ним за борт и в последний момент вцепляюсь в поручень, так что мешок остается болтаться снаружи, перевешивая меня. Но Луки уже протягивает руки.

— Давай бросай!

Он призывно сгибает пальцы, и я отпускаю мешок. Луки с легкостью ловит его и ставит на дно. Слегка раздосадованный этим обстоятельством, я выхожу из цепочки, передающей мешки, и делаю вид, что мне в туфлю попала канцелярская кнопка. Затем оглядываюсь в поисках исчезнувшего Смол Тома и вижу, как он появляется из-за рубки, вероятно, с полной канистрой. Он пожимает руку матросу в рваном комбинезоне, испачканном маслом.

— Отлично, Том. Ты где это добыл?

— Там, у человека, — он указывает на корму. — Он ванток, который мой.

Похоже, в этой крохотной стране все безошибочно знают, кому что принадлежит.

Мы спускаемся по лестнице обратно в каноэ — сначала Смол Том, а затем я преодолеваем этот короткий, но опасный путь. Добравшись до последней ступеньки, я оборачиваюсь, чтобы спрыгнуть в лодку, поскальзываюсь и, потеряв опору, плашмя падаю вниз, оказываясь на мешках с кормом под изумленные восклицания команды, наблюдающей за мной сверху. По дороге умудряюсь раскроить себе голень о деревянный борт каноэ, и когда хватаюсь за ногу, то вижу порез дюйма в три длиной, края которого расходятся в стороны как у переваренной франкфуртской сосиски. Кровь из него хлещет фонтаном. Я не кричу и меня не начинает тошнить за борт, хотя именно этого мне хочется больше всего.

— Спасибо счур. Поехали, Том, — бормочу я, сжав зубы и чувствуя, что в глазах у меня темнеет.

Дома начинается страшная суета, когда мешки с кормом пытаются разместить в ризнице. Я, хромая, добираюсь до скамеек рядом со своим домом в сопровождении Маленького Джона и его старшего брата Маленького Джорджа, которые назначены присматривать за цыплятами.

— А когда кокорако прибудут?

Джордж выносит из дома мою аптечку «Первой помощи путешественнику» и ставит ее передо мной на стол. Пренебрегая рекламным листком, в котором мне рекомендовали не принимать экстази и ограничивать количество спиртосодержащих напитков, я наконец достаю бинт.

— Когда кокорако будут? Сколько приедет? — снова возбужденно спрашивает меня Джордж.

— Двести в пятницу.

Меня отделяет от гангрены лишь пластырь и пара экзотических презервативов. Может, из них сделать носок? Только вот какой выбрать — «Мандариновое эскимо» или «Пупырчатый возбудитель»?

— Двести штуков! — глаза Маленького Джона загораются, особенно когда я сообщаю, что куплю ему и Маленькому Джорджу факелы, чтобы они сторожили их по вечерам.

— Будут батарей?

— С батарейками, — клянусь я.

— Ты, длуг, делаешь коколако? — спрашивает владелец китайского магазинчика в Мунде Гарольд на своей неповторимой разновидности пиджина, пока мы с Толстяком осматриваем мотки мелкой сетки для цыплят. — Меня хочет за них платить сотню! — Он выдерживает паузу, потом вопросительно смотрит вверх и поднимает два пальца. — Две сотня.

Он энергично кивает, широко улыбается и что-то говорит своей жене по-китайски. Та слегка сдвигает нарисованные брови, поскольку натуральные для удобства выщипаны, и произносит:

— Да, хоросе, хоросе, три сотни.

И на лицах обоих появляется крайне удовлетворенное выражение.

Я не уверен, что имею право ставить на карту будущее цыплят на столь ранней стадии, а потому отвечаю максимально деловым тоном, на какой только способен, что еще зайду. Когда мы выходим на улицу, Генри, который тащит по мотку сетки под каждой рукой, не может сдержать восторга.

— Он хотел платить ему больше! Больше! — восклицает он.

«Болтай ногой», — думаю я, волоча свой моток за собой, все равно у нас «больше» пока нет.

Однако меня вновь обуревают сомнения. Моя дражайшая тетушка прислала мне письмо, в котором интересовалась моими успехами и прогрессом в чтении подаренных ею книг. И мне ничего не оставалось, как сообщить в ответ, какое злобное отвращение вызывает у меня чопорный, самодовольный и исключительно удачливый Робинзон Крузо. Уж он бы запросто организовал птицеферму. И конечно же, не ограничился бы парой сотен, у него бы на вольных кормах расхаживали бы тысячи цыплят. А что касается Гримбла, то он, окажись в моей ситуации, все еще ходил бы вокруг да около, играл в крикет и называл бы всех «старина» вне зависимости от пола и возраста. Да и Стивенсон лишь дремал под одной из «жираф растительного мира», сетовал на жару и тревожился о том, как бы миссис Стивенсон не закончила свою жизнь в чьей-нибудь кастрюле. Правда, на последних страницах он начал беспокоиться о том, что «миссис Стивенсон в одиночестве гуляла по берегу и собирала ракушки», и ничуть не сомневался, что это «небезопасно». Впрочем, он знал, что «ей присуще эксцентричное поведение», и ее снимки вполне подтверждают его догадки.

В конце своего письма тетушка добавила постскриптум: «Конечно же, мы держали цыплят во время войны, дорогой. Но у них была отвратительная привычка дохнуть».

И это вновь лишило меня всякой веры в наш проект.

Когда мы возвращаемся домой, нога у меня болит уже нестерпимо, хотя я до полного изнеможения втирал в нее антисептик, а потом заклеивал рану лейкопластырями.

Но меня мучил запах, отдаленно напоминающий тот, который я ощутил, когда случайно наступил на труп разлагающегося кролика, совершая кросс по пересеченной местности. Подняв ногу на скамейку, сдираю с раны пластырь. Рана распухла, и из нее сочится светло-зеленый гной. Когда я осторожно нажимаю на края, вытекает целая лужа, испускающая отвратительную вонь. Однако мое мнение оказывается достаточно субъективным, так как вокруг тут же собирается целая куча мух, которая с восторгом принимается в ней купаться.

Мать Эллен, старая Элиза, застает меня в позе гимнаста, когда я сижу, обхватив голень, пытаясь умерить ее боль и пульсацию.

— О-о-о, плохо. Нужно буш-лекарство.

Она чешет в затылке и глубоко затягивается сигаретой длиной в фут. Потом поднимает связки бананов и бобов и направляется обратно к своему дому. Через несколько мгновений Элиза возвращается с пестиком, ступкой и какими-то зелеными листьями. Под любопытными взглядами малышни она усаживается на скамейку, ставит ступку между ног и начинает толочь листья, превращая их в однородную густую коричневатую кашицу. Затем своими хрупкими тонкими пальцами накладывает все это на мою рану и перевязывает ее лоскутом выцветшей гавайской рубашки.

Должен сказать, что это народное средство совершило чудеса, и рана затянулась за одну ночь. Увы, все это произошло слишком поздно, и часть тканей уже успела разложиться, так что теперь мою ногу покрывают красные шрамы. Позднее Джефф вколол в меня еще дозу антибиотика, настолько сильного, что он мог бы и мертвеца поднять.

Затем появляется Имп, который, небрежно скользнув взглядом по моей ноге, робко интересуется, не смогу ли я сам организовать курятник, поскольку его жена велела ему отправляться на рыбалку.

Поэтому я вместе с Кисточкой и сопровождающей нас малышней отправляюсь в сторону огородов, чтобы подыскать подходящее место. Заглянув в свою записную книжку, по ходу уточняю, что Уоррен рекомендовал разместить курятник в прохладном и хорошо проветриваемом месте недалеко от воды. И мы выбираем участок, расположенный в тени кокосовых пальм. Он находится недалеко от деревни на небольшом мысе в излучине глубокого ручья, спускающегося с холма. Не проходит и часа, как мы расчищаем необходимое пространство.

Единственным и наиболее полезным орудием, которым владеет каждый островитянин, оказывается нож — плоское мачете длиной около трех футов. Это многофункциональное орудие, пользоваться которым дети начинают учиться с младенчества. Мальчишки и девчонки ростом не выше самого ножа таскали его повсюду, срубая на своем пути все, что попадется. Поэтому лет в десять-двенадцать могли свалить дерево толщиной в восемь дюймов тремя-четырьмя ударами. От точности этих ударов дух захватывало, ибо они безошибочно попадали в одно и то же место. Впрочем, это не означало, что применение мачете было абсолютно безопасным, о чем свидетельствовало отсутствие пальцев и красочные шрамы на телах некоторых островитян.

Эти ножи использовались не только для обрубания ветвей и повала деревьев, ими пололи огороды, выкапывали коренья, расщепляли скорлупу кокосовых орехов, вырезали весла и трости и, что немаловажно, рубили вездесущий, черный как смоль табак.

Нам оставалось лишь отмерить необходимые размеры и расставить по углам шесты.

Я безуспешно пытаюсь высвободить лезвие ножа, взятого у старшего брата Стэнли Варнавы, из ствола, где оно крепко застряло. При этом смущенно улыбаюсь, похлопываю по деревянной рукоятке ножа, чтобы Варнава знал, где его нож, и отправляюсь размерять шагами участок. С помощью мотка проволоки, случайно оказавшегося в моем рюкзаке, и пары полузабытых формул, которые вполне годятся для вычисления площади сферы, мы пытаемся разметить квадрат на плоскости. Однако нам это никак не удается. У нас получаются все виды параллелограммов, но только не прямоугольник, а учитывая довольно большую группу наблюдателей, у меня появляется чувство, что нас омывают волны нестерпимого жара.

И все же после того, как мы снова вытаскиваем все маркеры, я сажусь на корточки, прищуриваю глаз, высовываю язык и поднимаю вверх большой палец, — всё, к моему невероятному облегчению, встает на место.

Генри и его напарники, способные поспорить ростом с Гаргантюа, снова втыкают в землю шесты и закрепляют на них стропила. Женщины, болтая и пересмеиваясь, сшивают секции лиственного покрытия, которые по мере готовности передаются наверх. Дети разворачивают рулоны сетки, а Смол Том прибивает ее U-образными креплениями, которые были приобретены у Гарольда. Потом мы поднимаем и закрепляем на кровле панели. И тут нам доставляют деревянную дверь на петлях.

Это впечатляющая крепкая конструкция, и я с удовлетворенным видом отступаю назад, сложив руки на груди.

Однако времени на самодовольство у меня нет, поскольку надо готовиться к прибытию новых обитателей. После долгого периода ожидания время внезапно начинает бежать с невероятной скоростью. Впрочем, такие перемены меня уже не удивляют.

Толстые, оливкового цвета бамбуковые стволы расколоты надвое и наполнены водой. Земля подметена. Невинный установил расколотые половинки кокосовых орехов, наполненные кормом, на маленьких горках песка, так что они стали походить на разрезанные пополам мячи для регби. Итак, всё и вся готово. Почти.

На рассвете мы сели в каноэ и отправились к аэропорту. Многие хотели поприветствовать пришельцев, однако мест оказалось меньше, чем претендентов на них. Лута как глава селения выбирает себя, Маленького Джона и Маленького Джорджа, которые должны выполнять функции моих телохранителей, ну и меня — инициатора всего этого переполоха и человека, которому предстоит теперь возглавить комитет по встрече.

Со стороны Мунды в полосе рифа располагалась глубокая выемка, которой мы пользовались, когда требовалось сократить путь. Этот узкий фарватер, тянувшийся вдоль выступа ромбовидного острова, был настолько мелким, что лишь с помощью весел или длинного шеста удавалось протолкнуть каноэ между мертвых кораллов, в которых обитали лишь безопасные слизняки и личинки, похожие на склизкую, полуразложившуюся люфу. Небезынтересно, что, получив французское название êche de mer (морской огурец), они тут же резко поднялись в цене на рыбных рынках Востока.

Лута хорошо знал все особенности фарватера, что нам было на руку, так как в бурную погоду лодку могло выбросить на камни прибрежными волнами или вынести на гребень рифа. Однако в это утро подобных угроз нет — поверхность воды ровная как стекло, отлив настолько сильный, что, едва пересекая открытое пространство и достигая рифа, мы садимся на мель. Пытаясь продвинуть лодку вперед и снять ее таким образом с рифа, мы начинаем ерзать на своих сиденьях. Однако это ни к чему не приводит. И все вылезают из лодки, оказываясь по щиколотку в теплой, словно кипяченой воде. Я стаскиваю с себя кожаные туфли и тоже выбираюсь наружу, однако мои нежные ступни не приспособлены для перемещения по острым кораллам, к тому же я то и дело наступаю на этих отвратительных слизняков. Я охаю и ахаю при каждом шаге, и Лута предлагает мне — как руководителю операции — забраться обратно в каноэ. Что ж, вынужден стыдливо согласиться на его предложение. Хотя в один из моментов моим спутникам приходится поднять каноэ со всем его содержимым и пронести его несколько шагов на собственных плечах.

Наконец мы пересекаем пролив и прибываем на взлетную полосу. Устраиваемся в тени навеса и начинаем предаваться любимому времяпрепровождению местного населения — болтовне и ожиданию. Не проходит и нескольких минут, как до нас доносится гул самолета. Мы вскакиваем, когда он проскальзывает мимо слева направо, на мгновенье исчезает за деревьями и, развернувшись, вновь подкатывает к нам. Пропеллеры останавливаются, и выскочивший из кабины пилот открывает дверцу для пассажиров. Затем он обходит самолет сзади, поворачивает треугольную ручку багажного отделения и поднимает дверцу. Я не могу поверить в то, что там находятся цыплята, и мы все замираем от ужаса.

По выгруженному контейнеру, испуганно пища, мечутся несколько десятков маленьких желтых очаровательных шариков. А посередине восседает пойманный на месте преступления черный кот с прилипшими к пасти желтыми перышками.

Выясняется, что эксцентричному немцу Георгу, который жил в обществе транзисторов на Ирири, надоело еженощно слушать кошачьи концерты, когда он ждал передачу «В обеденный час» на радио Дортмунда. Потому в поисках тишины Георг отправил своего кота в картонной коробке в Хониару, чтобы его там кастрировали. На обратном пути, изголодавшийся на больничном корме кот, которому больше нечем было занять свое воображение, обнаружил к своему вящему удовольствию, что его поместили над огромным ящиком с куриными деликатесами. Несмотря на свои швы, он принялся энергично скрести коробку, и в конечном итоге ему удалось выбраться наружу. Сдвинув крышку контейнера с деликатесами, он занырнул внутрь.

Первый цыпленок выпадает из контейнера и врезается головой в гудроновое покрытие. С несколько ошарашенным видом он поднимается и ковыляет прочь. Прооперированный бедняга, сообразив, что в этом году ему не удастся получить ежегодный приз «Лучшего кота Мунды», бежит в противоположном направлении, преследуемый своим хозяином.

— Komm zurück, Schatzi! Пожалуйста! Котик, вернись!

Мы бросаемся к контейнеру. К счастью, внизу он не поврежден. Я вручаю его Луте, а сам в сопровождении пары пацанов начинаю собирать разбегающихся цыплят и как можно осторожнее водворять их на место. Всякий раз, когда мы приподнимаем крышку, изнутри выскакивает еще несколько штук, улепетывающих в разных направлениях и болтающих головами из стороны в сторону, как персонажи мультфильма. Наконец нам удается собрать их всех, и мы, плотно закрыв крышку, проталкиваемся через собравшуюся толпу. Смех и улюлюканье преследуют нас, когда мы поспешно ретируемся к своему каноэ.

К счастью, начинается прилив, так что мы благополучно минуем риф. Когда мы входим в залив, на берегу уже стоят все жители деревни. Мальчуганы подхватывают драгоценные ящики и несут их в курятник.

— Так, — обращаюсь я на пиджине к собравшимся и, памятуя о своем преподавательском опыте, выдерживаю паузу, привлекая внимание. — Я не хочу, чтобы малышня бегала по курятнику. Они перепугают всех кокорако. (Которые и без того уже перепуганы до смерти.) Поэтому в ближайшие дни вы не должны…

Договорить мне не дают; до меня доносится топот босых пяток, удаляющихся по направлению к курятнику. И вскоре я остаюсь один-одинешенек, а потом присоединяюсь к большинству.

Вечером за карточным столом утренняя история обрастает новыми подробностями. Всем не терпится услышать, как было дело. Кормящие матери, не отрывая младенцев от груди, закидывают головы и хохочут, слушая, как от нас улепетывал кот и как мы ловили разбегающихся цыплят.

Позднее появляются Маленькие Джон и Джордж со своими факелами. Оба несут под мышками матрацы, набросив на плечи простыни. Я спрашиваю, куда они направляются.

— Мы идем спать в длинный дом, который кокорако. Нехорошо, когда кто-нибудь украдет.

— Да уж, в этом ничего хорошего не будет, — соглашаюсь я.

Думаю, Капитан был бы счур рад, — улыбается Лута, когда все расходятся. — Теперь мы можем начать улучшать деревню.

— Надеюсь, надеюсь, — откликаюсь я, ощущая невероятное счастье оттого, что, несмотря на многочисленные препятствия, нам удалось-таки добиться своего. И хотя до процветания, которое переживала деревня при Капитане, было еще далеко, он наверняка одобрил бы наше начинание. Без сомнения, впереди нас ждет еще долгий путь. И я поднимаюсь в свой дом, чувствуя, как в моих ушах звучит зловещее предостережение тетушки.

Цыплята, благополучно водворенные в новый дом, процветали, и теперь после длительных метаний жизнь деревни могла вернуться в обычное русло. Время замедлило свой бег и вновь не спеша начало обтекать острова, и я, удовлетворившись, спокойно дрейфовал вместе с ним сквозь дни и недели. По своему опыту мне стало понятно, что попытки повлиять на ход событий или ускорить их ни к чему не приводят, а потому я снял с руки часы и убрал их в ящик деревянного шкафа. И вскоре белая полоска, оставленная браслетом, поблекла и окончательно исчезла под загаром.

В обыденность жизни вносили разнообразие лишь восходы, закаты, смены утра и вечера, изредка она нарушалась также возникающими чувствами голода и жажды. Порой, удовлетворив их, я с готовностью откликался на мольбы налившихся свинцом век и на пару часов ложился соснуть. Приучившись каждое утро брать низкий старт от колодок амбиций и успеха и нестись по направлению к зачастую невидимой финишной прямой, не мог отучить себя от самодисциплины и навязчивой идеи, что все должно быть сделано в срок. Однако по прошествии некоторого времени мне удавалось сдерживать рефлекс собачки Павлова при звуке стартера.

Случались длинные периоды, когда вообще ничего не происходило, однако эта бездеятельность лишь усиливала удовольствие от ожидания особых событий в жизни деревни — ежегодных праздников, к которым готовились и которые заблаговременно обсуждали. Один из таких праздников наступал через несколько дней после прибытия цыплят, и поскольку у меня теперь выдался особый повод для празднования, я ждал его с особым нетерпением.

Самым крупным праздником в Мендали, не считая Рождества и Пасхи, был день Святого Андрея. Как выяснилось позднее, это никакого отношения к шотландской традиции не имело. Мысленно я уже приготовился к поеданию бараньего рубца с ямсом и к танцам вокруг ножей в килтах из пальмовых листьев под звуки бамбуковых волынок. Однако, как выясняется, Святой Андрей, рыбак по профессии, — это покровитель деревенской церкви, и именно в его честь устраивается религиозное празднество.

Христианская религия на Соломоновых островах воспринимается не как модный аксессуар, а с глубокой серьезностью, что производит еще более сильное впечатление, когда живешь в мире, в котором серьезно не относятся ни к чему. С двумя ежедневными молебнами по будням и тремя по воскресеньям она структурирует дни и, насколько я мог заметить, заставляет своих последователей жить в соответствии с заповедями, по крайней мере, насколько это возможно для людей, постоянно подвергающихся искушениям. Каждый островитянин являлся прихожанином одной из многочисленных церквей, расположенных на островах, и я впервые ощутил пользу от крещения. Нежелание принимать тот или иной бренд, хотя бы внешне, влекло за собой порицание.

Недостаток религиозности островитян заключался в том, что они с готовностью принимали любых миссионеров, которые в огромном количестве курсировали между островами. А разношерстная компания проповедников состояла из самых бессовестных лицемеров и недоразвитых придурков. Это были ярые горлопаны, щедро раздаривавшие буклеты и листовки и беспрестанно оравшие: «Да, найдите путь в этой жизни, и вы обеспечите себе вход в следующую!»

Почти каждый день на рынке в Мунде можно было встретить исключительно сомнительного типа — Тредфелла, как его называли собратья. Однако остальные его именовали Чудовище Тредфелл. Седой и чернобровый, он обличал своих слушателей во всех мыслимых и немыслимых грехах, с которыми явно был знаком не понаслышке. По крайней мере, о его пристрастии к молоденьким островитянкам знали все. Однажды, проходя мимо него, вещавшего среди рассевшихся на земле женщин, я отказался взять его листовку. Чувствуя, что он упускает возможность спасти очевидного грешника, Чудовище Тредфелл склонился к моему уху и прошептал своими влажными бесцветными губами:

— Это не навредит, а помочь поможет.

Но я лишь передернул плечами и двинулся дальше.

Зато отец Джошуа был исключительно симпатичным. Служа викарием Западной провинции и не имея собственного транспортного средства, он был вынужден путешествовать от острова к острову на попутных лодках, прихватив с собой бутылку вина и несколько облаток для причастия. Он недавно женился, и теперь его обременяла целая орава плачущих младенцев. Однако его простодушие и искренняя заинтересованность в благополучии прихожан делали его любимым гостем в Мендали.

Навещая деревню, он обычно останавливался на ночь в моем, то есть в своем, доме. Ибо официально мое жилище звалось «Маленький дом падре», «маленький» относится к дому, поскольку отец Джошуа был мужчиной весьма внушительных пропорций. Он всегда настаивал на том, что будет спать в прихожей на полу на коврике, который повсюду возил с собой. Когда по утрам я с виноватым видом выползал из своей комнаты, то обнаруживал его еще спящим — он лежал на мешке с рисом под головой, накрывшись сутаной до самого подбородка.

В день Святого Андрея отец Джошуа прибыл на каноэ в сопровождении только что получившего сан дьякона Хилари — пожилого веселого толстяка, который сиял от радости в предвкушении своей первой службы в новом статусе.

Все было готово к празднеству, о котором, за исключением цыплят, только и говорили в последние недели. И нам предстояло насладиться и самой службой, и пиршеством.

Местные политики, пытаясь снискать расположение своих будущих избирателей, прибыли на каноэ, загруженных до самого планшира бесчисленными мешками с рисом, мукой и избирательными обещаниями. Тут же находились картонные ящики с галетами, завернутыми в пластик, чтобы уберечь их от долгоносиков, служивших столь важным дополнением к диете моряков прошлых лет, бумажные пакетики с чаем и несколько мешков с сахаром. Перед праздником две ночи подряд мужчины стояли в каноэ с пиками в руках, зорко высматривая косяки рыбы. Ленивая скаровая рыба всплывала на поверхность, привлеченная светом керосиновых ламп, и тут же оказывалась на дне лодки.

Я в каком-то смысле отвечал за главное блюдо, хотя и против собственной воли. Утром накануне даже пытался прополоть свой крохотный огород, выдергивая бессовестные побеги, которые плотным ковром покрывали всё вокруг, норовя задушить мои посадки и не дать им достичь зрелости.

Мирная пасторальная сцена — я один в джунглях, не считая пары болтливых пожилых какаду, которые, сидя на суку красного дерева, охают и комментируют мои неловкие действия. А я, глядя на них, прикидываю, каково на вкус может быть их мясо и не похоже ли оно на курятину.

Высоко в небе со скучающим видом парит морской орел, как мальчишка на велосипеде в ожидании своих друзей. Затем зевнув, он делает несколько медленных движений коричневатыми крыльями и спускается на верхушки деревьев. Вдруг начинают падать крупные капли, и когда дождь усиливается, я прячусь под широкие листья бананового дерева. С противоположной стороны долины в арке едва видимой радуги появляются две девушки — они бегут через огород Старой Эдит, с виноватым видом прижимая к груди одной рукой папайю. Другой рукой девушки держат над головой пальмовые листья, которые, свисая, прикрывают их тела почти целиком. На таком расстоянии они напоминают двух зеленых жуков, пробирающихся сквозь траву.

Когда тучи, спускающиеся с горного гребня, удаляются в сторону моря, и на небе вновь появляется солнце, я возвращаюсь к своему занятию. От земли поднимаются первобытные испарения. Окружающий меня пейзаж намекает на то, что здесь могут водиться самые фантастические животные — огромные ящеры, передвигающиеся на задних лапах, и дикие звери — полулюди-полуакулы. Я смеюсь при этой мысли, а какаду надо мной горестно вздыхают.

И вдруг без всяких предупреждений где-то в пятидесяти метрах надо мной начинается какое-то шебуршание. Я выпрямляюсь и всматриваюсь вверх, однако мало что могу разглядеть сквозь блестящие кусты чили. С жутким хрустом и треском оттуда вылетает огромный вепрь, который, не раздумывая, бросается на меня и, что еще хуже, на мой огород. Его густая черная шерсть стоит дыбом, по бокам нахмуренной морды завиваются курчавые усы, и вся его внушительная фигура на тонких изящных ножках напоминает пожилого джентльмена, спасающегося бегством от уличных грабителей.

Не стану утверждать, что его вид не произвел на меня впечатления, однако времени на бегство уже не оставалось, даже если бы мне и удалось сдвинуться с места. Поэтому в отсутствии других вариантов я просто опускаюсь на грядку с помидорами. Свинья, пыхтя как паровой каток на сельской ярмарке, продолжает приближаться.

— Отличненько! — скворчит она, несясь по склону по направлению ко мне. — Только этого мне и не хватало. А ну прочь с дороги!

Следом за ней сквозь кусты продираются две худые деревенские собаки — мокрые языки болтаются между оскаленными зубами, а за ними, подскакивая, несутся Хапи и Луки. Одна из собак прыгает на вепря, тот резко сворачивает влево и бросается в сторону ручья. Однако Хапи и Луки не отстают. Я устремляюсь следом, ориентируясь по примятой растительности, и вскоре замечаю впереди охотников и преследуемую ими тварь. Луки уже сидит на спине вепря и размахивает ножом с видом всадника на родео. Собаки, схватив вепря за уши, прижали его к земле, и Луки одним движением вскрывает ему горло. Хапи отгоняет псов от хлынувшего фонтана жаркой крови.

Преследователи срезают лиану с ближайшего дерева и связывают ноги зверю; лишь после этого он устало сдается. Хапи и Луки пропихивают шест между связанных копыт чудовища и с легкостью поднимают его себе на плечи. Они машут мне руками и с торжествующим видом направляются в сторону деревни.

— Счур хороший, мистер Уилл! — хором кричат они, обращаясь ко мне.

Я в этом не сомневаюсь.

Мне было поручено составить подробную программу проведения праздника, однако, поскольку никто не имел ни малейшего намерения следовать указанному мною расписанию мероприятий, она вышла совершено бесполезной. Предполагаемые мероприятия включали традиционные танцы, пение и драматические представления, однако обязательными были лишь два — служба и пиршество.

Именно начала службы я и дожидался, сидя в церковном дворе под тенистыми ветвями дождевого дерева, прозванного так за резные широкие листья, под которыми было удобно спасаться от частых проливных дождей. Во дворе под руководством Этель установили железный котел, чтобы варить переслащенный, черный-пречерный чай, который пили потом в часы празднества.

Несмотря на раннее утро, духота и жара брали свое, — наступал один из тех дней, когда скандинавы предпочитают не выходить из дома. Я пожалел о том, что надел длинные штаны и носки. Однако, посмотрев в сторону деревни и увидев первых прихожан, приближающихся к церкви, я с облегчением понял, что поступил правильно. Исчезли рваные шорты и футболки, запачканные бетелем, которые обычно носили мужчины, не осталось и следа от занавесок со следами младенческих слюней, в которые обычно заворачивались женщины. Вместо этого мужчины облачились в аккуратные черные шорты и белые рубашки, а женщины — в цветастые платья и соломенные шляпки. Я улыбаюсь, здороваясь со всеми, снимаю туфли и вхожу под своды церкви, где царит относительная прохлада.

Купель, наполненная свежей водой, пододвинута к алтарю. Отец Джошуа в своем белом одеянии все еще стоит на улице, наслаждаясь бетелем и длиннющей сигаретой, явно намереваясь совершить за этот приезд целый ряд своих обязанностей.

Неф украшен цветами, а зелень, спускающаяся со стропил до боков скамей, создает поистине библейскую пальмовую дорогу. Над алтарем на двух лесках висит огромный венок в форме сердца, сплетенный из гибискуса и красного жасмина.

В ризнице непрерывно звонит корабельный колокол, спасенный с судна Капитана, когда оно затонуло во время шторма. И как только над водой раздается звук последнего удара, начинается служба.

Наш хормейстер Селвин Флай исполняет первые строчки начального гимна себе в бороду, глядя сквозь свои старческие очки в рукописный текст, размытый водой. Я стою за его спиной и вижу, что дужка прикреплена к его правому уху с помощью обрывка проволоки. Но, когда к нему присоединяется хор, он сдергивает очки с носа и поднимает голову. Хор исполняет свои партии а капелла — мужчины стоят за мной, женщины — напротив меня слева. И сложное соединение и напластование слов и звуков превращают все здание церкви в неповторимую и бесконечно прекрасную гармонику. Синяя ровная гладь моря, виднеющаяся сквозь увитые зеленью колонны, и маячащий вдали остров Кукурана словно дополняют силу хора, становящегося все более согласованным, и я вдруг неожиданно чувствую, что по щекам у меня текут слезы.

Сквозь их мерцающую пелену замечаю, как прихожане во главе с непоколебимым Смол Томом, облаченным в свою самую роскошную сутану, направляются к алтарю. С каждым шагом он раскачивает кадило, наполненное горящим маслом орехов нгали, походя при этом на средневекового рыцаря, размахивающего металлическим шаром на цепочке, или японца, демонстрирующего боевое искусство. Когда он делает шаг другой ногой, кадило замирает, свисая вдоль его тела, а со следующим шагом взлетает вновь. Медленно и сосредоточенно Смол Том движется к трем пологим ступеням, ведущим к алтарю.

За ним следует Брайан — пацан, которому поручено исключительно трудное дело: ровно держать сосуд с маслом, следуя нога в ногу со Смол Томом и не сталкиваясь с опасным металлическим предметом, раскачивающимся перед ним. И если не считать незначительных пауз и наклонов, он безукоризненно справляется со своими обязанностями в полном соответствии с торжественностью момента.

Далее появляется отец Джошуа, облаченный в роскошный стихарь, расшитый золотом и пурпуром, а за ним дьякон Хилари с крепко затянутым пояском на своей необъятной талии. Его круглое, жизнерадостное лицо сияет, и это сияние нарушают лишь капли пота, сбегающие ручейками из-под его седой шевелюры и соединяющиеся, как лемминги, на подбородке.

За ними идут двенадцать мальчиков лет девяти-десяти в чистеньких рубашечках и штанишках. У каждого в руках палка, заостренная на конце, на острие которой насажена свеча. Все свечи наклонены в разные стороны, и те, у кого они отклонились слишком сильно, пытаются выпрямить их, обжигаясь горячим воском. К тому же все члены процессии обладают своим чувством ритма и разной степенью сосредоточенности, но чудесным образом достигают алтаря практически без происшествий. Мальчики расходятся в разные стороны, Смол Том совершает фантастический оборот вокруг собственной оси на семьсот двадцать градусов, и последние звуки песнопения затихают.

Служба представляет собой несколько упрощенный вариант классического англиканского молебна, слегка видоизмененного, чтобы соответствовать образу жизни островитян. Первая строка «Отче наш» звучала «Еду насущную дай нам днесь», поскольку хлеб не играл существенной роли в местной диете, а притчи изобиловали образами рыб и пальмовых деревьев, и из них почти полностью были изгнаны ослицы и агнцы. Отец Джошуа ловко руководил службой.

Затем наступает звездный час дьякона Хилари, и он читает проповедь на пиджине, в которой фигурируют великан, игуана и сотни людей, которых те чуть было не съели.

К несчастью, слова отца Хилари падают на каменистую почву, ибо никто из малышни, которой адресован его пафос, не понимает пиджина, а в результате вся проповедь становиться столь же бессмысленной, как демонстрация слайдов слепым. Однако отец Хилари невозмутимо хохочет в конце своей истории, хлопает себя несколько раз по бедрам и бесцеремонно шлепается на ближайшую скамью, сметая на пол несколько светловолосых девчушек, которые с испугом поднимают к нему свои татуированные личики.

Не успевают прихожане исполнить первые стихи «Слава Тебе, Господи», когда снаружи доносится страшное дребезжание. Малыши, уже успевшие разоблачиться и теперь играющие в куличики в проходе, бросаются обратно по своим местам. В дверном проеме, освещаемые сзади слепящим утренним солнцем, появляются силуэты каких-то людей. Шесть мужчин и юношей, возглавляемые Кисточкой, облачены в набедренные повязки, головные уборы из дельфиньих зубов и бусы. Их лица и тела разрисованы известью, а на груди болтаются ожерелья из ракушек, блистающих как перламутр. В руках они держат пальмовые листья, олицетворяющие весла, а к их щиколоткам привязаны целые связки сушеных орехов, которые и создают громкое дребезжание при каждом шаге. Скользящими движениями участники процессии пробираются сквозь паству в такт вновь возобновившемуся пению. Они окружают алтарь и замирают, опустив головы, пока последнее «аминь» не звучит в благоухающем пространстве.

Отец Джошуа, не обращая никакого внимания на четырех воинов, вплывших в церковь на невидимом каноэ, преломляет хлеб, разливает вино и раздает облатки. Глаза у меня вновь начинает щипать, и я уже думаю, не придется ли мне насыпать песок в контактные линзы, чтобы объяснить их красноту.

Однако, как только мы выходим из церкви, напряжение спадает и ребятня, освободившись от ограничений, накладываемых пребыванием в храме, бросается врассыпную, останавливаясь лишь для того, чтобы пнуть зазевавшегося кота или шелудивую собаку, которые во множестве бродили у подножия «погребального» холма. Там, под кучей банановых листьев и раскаленных камней, целый день нагреваемых огнем, лежит свинья. Когда листья снимают, передо мной предстает самое невероятное зрелище. Такое ощущение, будто животное, которое еще утром выглядело вполне упитанным, растаяло и усохло под воздействием огня. И теперь оно лежало, раскинув по сторонам все четыре ноги, напоминая тигровую шкуру, украшавшую пол в замке какого-нибудь средневекового барона. На спине зверя застыли лужицы жира, капли которого свисали и с морды вепря. Как выясняется, его даже не освежевали, и щетина топорщится во все стороны, словно вепрь выражает свое негодование подобным обращением с собой. К счастью, он хотя бы не смотрит на нас осуждающим взглядом, поскольку глаза у него уже вытекли. Это блюдо все ждут, пуская слюнки. Но я решаю ограничиться ямсом и, развернувшись, направляюсь к прогалине, где собираются жители деревни. По дороге спотыкаюсь об окровавленную грудную клетку, и только тут до меня доходит, каким образом свинья приобрела подобный вид.

Подойдя к мужчинам, стоящим вокруг котла, я делаю глоток чая из старой эмалированной кружки и наблюдаю за женщинами, «накрывающими на стол». Прямо на земле расстилаются банановые листья, на которых раскладывается ямс, рис, рыба и куски пудинга из маниоки.

Меж тем свинью уже успевают разделать, и дамы, облизывая пальцы, вносят куски мяса, разложенные на листьях. Все выглядит так аппетитно, что не знаешь, какой кусок и ухватить. Но, как мне объясняют, фокус заключается в том, чтобы вежливо выждать, пока все выберут понравившийся кусок, а потом взять оставшийся. Поскольку местные вкусы отдавали должное жиру и бородавчатой шкуре, не говоря уж о густой черной шерсти, застревающей в зубах, все это считалось изысканным лакомством, которое смаковалось в течение длительного времени. И пока все наслаждаются трапезой, мне удается тайком стянуть самый сочный и вкусный кусок мяса. Помимо других блюд подан жир, порезанный кубиками толщиной в дюйм. И я вижу, что Толстяк, не сводя с них жадного взгляда, пытается переместиться поближе.

Дьякон Хилари, воспрявший духом при виде разложенных деликатесов, бодро благословляет трапезу. VIP-персоны садятся с одной стороны «стола», а все остальные — около сотни человек — опускаются на корточки вокруг. (Я усаживаюсь в позе лотоса, так как из-за неприятного инцидента, произошедшего в начале моей преподавательской карьеры, у меня часто немеет колено. И хотя я не принимал непосредственного участия в игре, все равно умудрился оказаться на пути «голевой атаки», которая, потеряв направление, вылетела за пределы площадки… Так что вскоре после прибытия на остров я обнаружил, что, сев на корточки, по обыкновению островитян, рискую не подняться. И тогда мне оставалось либо двигаться вприсядку, как вышедший на пенсию казак, либо перекатываться на бок и разминать пальцы ног. И то и другое выглядело не очень элегантно.)

На прогалине царит полная тишина, нарушаемая лишь треском разрываемых волокон мяса. Так продолжается почти пять минут. Затем листья скатываются, объедки отдаются собакам, а костер в конце прогалины заливается водой. Наступает время «мероприятий».

Первым на сцену выходит Союз матерей, представительницы которого повествуют об избрании Давида царем и пересказывают довольно мрачную историю кончины Иоанна Крестителя. Эллен, держащая в руках большой кокосовый орех, символизирующий голову несчастного, исполняет роль Саломеи. Матери заканчивают свое выступление предостережением девушкам, чтобы те не беременели до замужества, сопровождая наставление демонстрацией того же кокосового ореха, только на сей раз завернутого в пеленки, из-под платья Маленькой Маргарет. Действие выглядит настолько таинственным и устрашающим, что может разубедить заводить детей кого угодно.

Затем на сцене появляются танцоры и певцы, которые неторопливо переступают с ноги на ногу и совершают плавные движения руками, исполняя песни на местном языке о колышущихся волнах и бесконечной любви. Слушатели не аплодируют, а лишь издают время от времени одобрительные звуки и хихикают, указывая пальцами на самого застенчивого исполнителя. Из тенистого сумрака появляется Смол Том с бутылкой изготовленного мною темно-красного фруктового вина и несколькими стаканами. Он незаметно наполняет два стакана и показывает мне знаками, что я должен предложить их представителям духовенства, расположившимся с обеих сторон от меня. Я отрицательно качаю головой, не желая в это ввязываться, но он продолжает настаивать. Так что мне приходится поставить один из стаканов перед отцом Джошуа, который поднимает его, нюхает содержимое с подозрительным видом и вновь отодвигает ко мне с улыбкой. Я передаю стакан дьякону Хилари, тот тоже нюхает содержимое, и его лицо расплывается в улыбке.

— Похоже, крепкое! — радостно восклицает он после первого глотка.

К сожалению, на этом Хилари не останавливается; и чем дальше, тем более оживленным становится: он кричит в самые неподходящие моменты, громко хохочет и хлопает окружающих по спине. Его разгоряченное лицо блестит во всполохах костра. Смол Том одобрительно взирает на происходящее, явно довольный своим поступком.

Когда костер уже затухает и на небе появляется огромная луна, из буша доносятся звуки ударного оркестра Кисточки. Они все приближаются и приближаются, пока на поляну не выходят мальчики и девочки разных возрастов, распевающие песни во славу Иисуса. У каждого в руках две тонкие палочки длиной в фут, а на груди висит плоская дощечка, барабаня по которой, они отбивают ритм. Четыре колонны детей расступаются в разные стороны, и из-за их спин появляется Кисточка собственной персоной в облегающих брюках клеш и белой рубашке. Дети начинают совершать замысловатые построения за его спиной, а Кисточка отбивает свой собственный ритм кожаными ковбойскими ботинками с металлическими носками, которые отблескивают оранжевым светом в сгустившейся тьме. Соединяя в одном лице шамана вуду, танцора и акробата, он танцует с такой энергией, словно от этих движений зависит жизнь всех собравшихся, и зрители восхищены увиденным. Ахая и издавая одобрительные возгласы, они с благоговением наблюдают за тем, как Кисточка вытягивает губы и бросает хитрые взгляды на довольного отца Джошуа. Перепивший дьякон Хилари может уже только икать.

Оркестр выступает более двух часов без остановки, затем Кисточка кланяется и все исчезают во тьме.

И когда я, едва передвигая ноги, плетусь по тропинке мимо церкви, из темноты до меня долетают голоса «Родо диана» — «Спокойной ночи».

— Родо диана, мистер Уилл.

— Родо диана, — с чувством удовлетворения повторяю я, беззастенчиво переступая через дьякона Хилари, храпящего как мотоцикл с двухтактным двигателем. Затем вместе с Чатни обхожу спящего отца Джошуа, который лежит, сложив на груди руки, напоминая надгробие, и бесшумно проскальзываю в свою комнату.

— Убивать их совсем несложно. Просто хватаешь этих мелких негодяев и сворачиваешь им шею. Хватаешь и сворачиваешь.

Он делает резкое движение рукой и издает странный хлюпающий звук. Хорошо, что передо мной стоит зеленая бутылка, содержимое которой приходится так кстати.

Я совершенно случайно сталкиваюсь с Уорреном в Мунде, и он за пару бутылок пива, которое служит здесь популярной валютой, соглашается преподать мне начальный курс по убийству цыплят.

— Потом ты их подвешиваешь, повыше. На веревку для сушки белья или еще на что-нибудь такое.

Вешать цыплят? Но после сворачивания им шеи это уже представляется не слишком уместным.

— Да не за шею, болван! За ноги. Тогда кровь стекает к голове, и мясо остается белым.

Оказывается, все не так-то просто, как я предполагал. Я прошу принести еще две бутылки.

— Потом надо вскипятить много воды.

Воды?

— Воды-воды. По-моему, я внятно сказал: вода.

Я вынужден согласиться с тем, что слово было произнесено отчетливо.

— Так вот. Их надо опустить в кипяток, тогда ощипывать будет легче. Только не оставляй надолго, иначе они сварятся.

Ну естественно.

— А потом их надо вытянуть.

На дыбе, что ли? Однако я решаю, что мое остроумие не произведет должного впечатления на моего австралийского друга, который теперь погружается в подробное описание процесса потрошения и придания цыплятам товарного вида. Может, думаю я, нам следует подержать цыплят подольше, чтобы они успели набрать вес.

— Правильно! Да все это яйца выеденного не стоит, старик! Чего уж легче!

И то правда: чего уж!.. Все это звучит как чудовищный кошмар, на который я старался не обращать внимание в силу своих довольно абстрактных представлений о процессе разведения птицы. И теперь в преддверии неизбежного не был уверен в том, что гожусь для этого грязного дела.

Как раз в тот самый момент, когда в этой истории стало недоставать злодея, он выступил из тени и подошел ко мне с широкой улыбкой. На нем изящный европейский костюм, который плохо сочетается с местным сельским антуражем. Синяя рубашка, расшитая блестками, заправлена в клетчатые брюки из тех, которые любят носить полные игроки в гольф. На ногах — мультяшные носки и белые туфли из мягкой кожи. Глаза прикрыты темными очками, которые он не снимает, даже протягивая руку. Пожимая ее, ощущаю его вялое рукопожатие.

— Я слышал, что у нас общий интерес к пернатым, — со сдавленным смешком произносит он на идеальном, практически без акцента, английском языке. — Позвольте представиться, мистер Уильям. Меня зовут Банни. Я сын Старого Иезекииля. Для меня большая честь познакомиться с вами. Мы страшно рады вашему приезду. Мы, бедные островитяне, сможем многое у вас почерпнуть.

Казалось, он купается в своем притворстве, хорошо сдобренном сарказмом. Несмотря на легкое веселье, которое вызывает у меня его имя — так обычно называют кроликов, — я тут же ощущаю жгучую неприязнь по отношению к этому человеку. А когда он начинает щелкать пальцами, мне удается прочитать надпись на его перстне из фальшивого золота, который он горделиво демонстрирует, — «Жри дерьмо».

— Идемте же, побеседуем. Нам есть что обсудить.

Он берет меня за руку, что было присуще островитянам, когда они пытались вступить в доверительные отношения. Бок о бок мы идем к скамейке, стоящей в тени огромного сумаха, и я с трудом сдерживаю желание вырвать у него свою руку и ускорить шаг. Он отталкивает в сторону мальчугана, оказавшегося у нас на пути, и вытирает предполагающееся мне место.

— Пожалуйста, — облизывая губы, произносит он. — Позвольте я вам расскажу о себе.

В действительности мне известно о Банни гораздо больше, чем ему кажется, так как в округе тот личность довольно известная. Самый младший из одиннадцати детей в семье, Банни родился в Мендали, однако затем отец отправил его обучаться в пансион на Нью-Джорджии. Он проявил недюжинные способности, и по окончании школы ему предложили место в только что организованном Национальном банке Соломоновых островов. А по прошествии нескольких лет упорного труда он уже стал управляющим филиала в Гураве. Это была фантастическая карьера для молодого человека с отдаленного острова.

Поэтому было особенно прискорбно, когда вследствие стрессов и напряжения, вызванных работой, он вдруг начал путать банковские счета клиентов со своим собственным. Сбережения местных жителей, которые они откладывали в пенсионный фонд, перестали поступать на их счета, а стали служить удовлетворению все возрастающих потребностей юного Банни. Теперь он любил появляться, благоухая достатком и дешевым одеколоном, и щедро раздавать своим вантокам грошовые пластмассовые безделушки, приобретенные на китайских рынках Хониары. Пожилые люди были потрясены успехами Банни и поздравляли Старого Иезекииля с тем, что у него такой сын. А старик лишь пожимал плечами, считая, что успехи отпрыска — это естественное следствие его происхождения.

К счастью или к несчастью (в зависимости от точки зрения), младший сотрудник банка, случайно обнаружив нецелевое расходование средств, безрассудно захлопнул ящик кассы, сильно прищемив пальцы Банни. Преисполненный юношеского негодования, клерк, вместо того чтобы попросить свою долю, как поступил бы зрелый человек, отправился к региональному управляющему, который, хотя и зарезервировал себе место в раю, не мог не отказаться от дальнейших услуг шустрого малого.

Смущенный, но не слишком пристыженный, Банни решил не возвращаться домой и осел в Хониаре. После непродолжительного периода ночевок на полу на складах разных вантоков он приступил к ознакомлению с новомодной теорией бизнеса. И вскоре ему тоже захотелось купить что-нибудь по одной цене, а продать по неизмеримо более высокой. Прошло совсем немного времени, и он приобрел дом и обзавелся семьей, что оказалось исключительно обременительным с материальной точки зрения. И по мере того как количество проблем на Гуадалканале увеличивалось, а возможности заработка таяли, он задумывался о возвращении в родную деревню.

Он вернулся на Рождество и был встречен с распростертыми объятиями друзьями и родственниками, поскольку эти доверчивые люди никогда всерьез не верили, что Банни мог совершить какое-то преступление. Мало-помалу он убедил родственников в прибыльности своей новой авантюры. По его указке они выкапывали в лагуне ямы и собирали оттуда гигантских лангустов, за которых в Хониаре давали огромные деньги. После получения независимости в 1978 году на островах как грибы стали расти гостиницы, в которых размещались полчища работников соцобеспечения, стремившихся удовлетворить свою страсть к морским продуктам и свое чувство превосходства.

После того как лангусты перекладывались льдом, он лично отправлялся с ними на «Юминао» и следил за продажей. Получив деньги, что происходило весьма быстро, Банни отсылал их своей семье в качестве вознаграждения за проделанную работу. Сумма получалась очень даже приличная.

Воодушевленные Бани, многие юноши и девушки горели желанием сесть в каноэ и заняться этой довольно тяжелой и опасной работой. С лангустами в тот год было хорошо, и за два дня ловцы заполняли несколько больших контейнеров, которые стояли на причале. Все шло согласно плану, и Банни продавал свой товар по максимально возможной цене.

— Банни — он дает! — гордо соглашались все, провожая его с грузом в море.

А затем, столкнувшись с целым рядом впечатляющих препятствий, мешавших ему вернуться в Мендали, Банни застрял в центре на несколько дней, а потом на несколько месяцев. Затем прошел год, но от него по-прежнему не было ни слуху ни духу, а главное — никто не получил за свои труды ни цента.

В это время в Мендали появился я. И стоило мне начать осваиваться и знакомиться с местными торговцами и бизнесменами, как я был удивлен тем, что каждый из них интересовался местонахождением Банни и тем, когда тот вернется. Похоже, о нем хотели знать все.

— Так, может, мы вместе займемся каким-нибудь бизнесом?

Банни по-прежнему держит меня за руку.

— Ну… не знаю… дело в том, что… возможно… — произношу я, заикаясь.

— Ты купишь цыплят, я куплю цыплят… — И он сам указывает мне на путь отступления.

— Но я не имею никакого отношения к цыплятам. Они принадлежат жителям деревни, и все доходы будут направлены на повышение ее благосостояния.

— Да, но мы с тобой… Может, ты купишь несколько цыплят, сколько-нибудь куплю я…

За отсутствием других аргументов я повторяю только что сказанное.

— Да, конечно, я понимаю, — вздыхает он.

— Правда?

— С белыми так всегда. Думаю, ты приехал сюда для того, чтобы обобрать жителей, — бормочет он, кивая в сторону моря и оглядываясь по сторонам, словно убеждаясь, что нас никто не слышит.

— Что?! Вы э-э… я нет.. ха-ха… что?!

— Да-да. Теперь я все понимаю. Ты считаешь, что можешь приехать сюда и начать обирать бедных людей. Ты, наверное, считаешь их идиотами? Но тебе это не удастся.

Уж кому, как не ему, было это знать.

Широким жестом он снимает с глаз очки, встает с видом защитника народа, к которому себя причисляет, и смачно сплевывает. И только тут я замечаю, что Банни страдает несомненным косоглазием. Сначала мне кажется, это обычный трюк второсортного актера, желающего напугать детей и в то же время заставить их смеяться. Да и сам я уже готов спасаться бегством.

— Теперь я все понял! — торжествующе восклицает он с видом обличающего следователя в финальной сцене детектива.

— Да нет же. Возможно, вы правы, и у нас получится заняться каким-нибудь общим бизнесом. Это прекрасная мысль… — весело, но без особой убежденности добавляю я.

Не зная, как с ним справиться, я решаю, что дальнейшая полемика бессмысленна, и пытаюсь его утихомирить.

— Ну посмотрим, — с мрачным видом заявляет он и удаляется, топая своими белыми туфлями.

Я остаюсь потрясенным этой размолвкой. Впервые за все время пребывания на Соломоновых островах мне пришлось столкнуться с неприязнью со стороны местного жителя. Отправляюсь на поиски своего друга Кисточки и спрашиваю его, что он думает по этому поводу.

— Не волнуйся, — расплывается он в уже знакомой мне улыбке.

Кисточка откидывает голову назад и, собрав волосы на макушке, разражается смехом, однако я чувствую, что он ведет себя более напряженно, чем обычно. Смол Том более жизнеутверждающ:

— Он очень завистливый. Он хочет получить наших цыплят. — (Для меня это звучит как гром среди ясного неба — мне и в голову не приходило, что кто-то может пожелать наших цыплят.) — Он хочет растить цыплят для себя, но ты и я начали это раньше. И теперь он счур завидует.

— И как ты думаешь, что он может сделать? — с тревогой спрашиваю я.

Вид у Смол Тома становится непривычно серьезным. И впервые с момента нашего знакомства его вечно жизнерадостное лицо мрачнеет. (Второй раз такое выражение лица появилось у него, когда он случайно выдернул один из побегов фасоли, которые выращивала Эллен, и я предупредил, что она этого так не оставит.)

— Простите мистер Уилл, но он неправильный человек. Проблема — у него сильное образование, но у него нет здравого смысла. Может, его остановить? Ты да я?

Но, на мой взгляд, пока следовало подождать и осмотреться. К тому же Банни жил не в самой деревне, а где-то дальше на берегу, в доме одного из вантоков своей жены, так что его постоянное присутствие нам не грозило.

Однако оказалось, Банни после разговора исчез надолго, и происшедшая неприятная сцена вскоре исчезла в потоке прекрасных дней, которые безмятежно протекали, как облака над вершинами горы Рив на Рандуву. Прибывавших и отбывавших цыплят становилось все больше, и постепенно деревня начала процветать.

Вскоре денег хватило на то, чтобы начать ремонт церкви, и Имп с Гордоном взялись за крышу, с которой содрали старое ржавое железо и на которой начали менять сгнившие стропила. Вдоль новой обшивки проложили сточную трубу, откуда дождевая вода стекала в стальной резервуар, и по прошествии нескольких гроз он уже был до краев полон чистейшей влагой прямо с неба.

Из Хониары доставили банки с краской, и жители деревни заново покрасили церковный фасад в ярко-голубой и зеленые тона, отражавшие мир, в котором мы жили. Заезжий ванток расписал стену за алтарем пасторальными сценами. Он изобразил пастухов с овцами, которые щиплют траву рядом с Богоматерью, держащей на руках Младенца, и довольно устрашающего распятого Христа в полный рост.

На крыше двое рабочих, изо ртов которых торчали гвозди, приветственно размахивали молотками, балансируя на шатких самодельных лестницах. Стэнли и Смол Смол Том подносили им инструменты и освежающие напитки. Смол Смол Том выкрикивал приветствия своим странным придушенным голосом, а Стэнли каждое утро, когда я шел посмотреть на свой огород, напоминал, чтобы я не забыл посетить вечернюю службу.

Ибо по мере улучшения дел в деревне начало процветать и садоводство. И несмотря на то, что меня уже постигла неудача, когда весь мой огород смыл страшный ливень, я по-прежнему был полон энтузиазма. Периодические шпионские вылазки привели к существенному расширению моих познаний в области ведения сельского хозяйства — теперь, как и остальные жители деревни, я прикрывал хрупкие побеги банановыми листьями, спасая их не только от палящего солнца, но и от дождя, крупные капли которого прибивали их к земле. Во время моего пребывания в столице Джейн объяснила мне, что почва здесь выщелочена обильными дождями, поэтому я начал экспериментировать с разными натуральными удобрениями. Смесь № 1 по Рэндаллу состояла из водорослей, лиственного компоста и рыбьих костей, в которых недостатка здесь не ощущалось. Все это я соединял с куриным пометом в мятом поддоне.

По прошествии нескольких недель я обильно распределил это по грядкам и закопал в землю новой лопатой, которую купил себе в качестве подарка на день рождения. Растения ожили, но запах в первую неделю стоял чудовищный. Женщины, проходившие мимо моего участка, брезгливо морщились и косо на него поглядывали. «И что это здесь вытворял этот белолицый?!» Но вскоре мой огород расцвел, и я смог принести на кухню Эллен вполне весомый урожай, который заставил бы и Робинзона Крузо вырвать свои немытые волосы от зависти.

Помидоры, перец, баклажаны и капуста всех видов начали расти в таких изобилиях, что жители деревни смогли продавать излишки на рынках, причем овощи покупали у них сразу у каноэ, стоило им причалить.

Именно с этими овощами, уложенными в плетеную корзинку, я и отправился в один прекрасный день к своим друзьям по фамилии Кинг. Уроженцы Мельбурна, они и трое их цветущих детей были учителями-волонтерами, преподававшими в средней школе на берегу Нью-Джорджии. Мне уже несколько раз доводилось наслаждаться их обществом в гостевом доме, а в последний раз они пригласили меня провести выходные в их школе.

Я провел на Соломоновых островах много времени, и длительные путешествия на каноэ утратили для меня свою новизну. Теперь мне надо было справиться с одной задачей — добраться до места назначения и не оказаться сожженным солнцем, не вымокнуть до нитки и не потонуть в силу собственной неопытности. То есть теперь я чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы самостоятельно доплыть до Мунды, расположенной на расстоянии часа пути, и посетить там магазины, банк или почту, что было абсолютно бессмысленно.

И вот настал час, когда я запихиваю в каноэ необходимый набор — спасательный жилет, бутылки с водой, длинный шест, крем от загара и цистерну с бензином, которого мне должно хватить на дорогу туда и обратно. Толстяк Генри закрепляет привесной мотор, и мне остается лишь уповать, что с ним ничего не случится. На причале, как всегда, меня провожают помощники: Стэнли сурово напоминает мне, что я должен посетить службу, когда вернусь, а Эллен стоит с таким видом, словно не сомневается в том, что на самом деле мне хочется попасть в злачные места Мунды.

Я дергаю за трос стартера, который любезно починил Джефф; двигатель, к моему изумлению, тут же заводится, и под аккомпанемент его многообещающего жужжания каноэ отчаливает от берега.

Впереди виднеется несколько кучевых облаков, которые поливают дождем тех, кто уже давно в море. Зато дальше небо чистое, а скорость лодки уменьшает жар солнечных лучей, отражающихся от поверхности воды. Я с уверенным видом водворяю себе на нос темные очки, но из-за защитного крема они вскоре соскальзывают вниз.

Машу рукой Импу, который ловит рыбу у мыса Те Ана Лази, а затем откидываюсь назад на сиденье и расслабляюсь. Впереди виднеется что-то, напоминающее огромную нефтяную пленку, однако, когда я подплываю ближе, выясняется, что это целая куча красноватых медуз, каждая размером с печеное яблоко. Посередине колышется гигантская черепаха, наслаждающаяся послеполуденным ланчем. Заслышав тарахтенье мотора, она поднимает голову с недовольным видом и ныряет. Проплывая сверху, я вижу, как она уходит вглубь подобно большой коричневой тарелке.

Чуть позднее наблюдаю, как воду разрезает взмывающий вверх водяной орел. Он совершает точно выверенный разворот в воздухе и вновь шлепается в воду, так что брызги окатывают меня с головы до ног. «Это и есть прекрасная, простая и ничем не обремененная жизнь», — думаю я. Мысль не слишком оригинальная.

Здесь можно жить так, как тебе нравится, и не подлаживаться под других. Вероятно, эта жизнь и не изобилует роскошью, зато она одаривает самыми потрясающими впечатлениями — такими, которые только что были мне преподнесены. Хорошая все-таки штука — это Соломоново время!

Чем дальше я углубляюсь в открытое море, тем сильнее становится волнение. Это даже не волны, а какое-то непрерывное колебание, поднимающее и опускающее лодку. Это приятное убаюкивающее движение, и я устраиваюсь на корме, опустив ноги в воду. Болтая ногами в пенящейся струе, смотрю, как вдали исчезает деревня, и острова, опоясывающие риф, отступают на пятьсот и более ярдов. Впереди только море и никаких намеков на сушу. И я мчусь дальше, качаясь на воде, дышащей мощной силой.

Внезапно днище лодки обо что-то ударяется, и двигатель глохнет. Я выпрямляюсь, — в белой вспененной воде появляется кокосовый орех. Даю задний ход, переключаю двигатель в нейтральное положение и снова его завожу. Воду заволакивает выхлопной дым, и двигатель издает раздраженное чихание. Винт забит зелеными лентами водорослей.

Я осторожно перегибаюсь через борт и начинаю освобождать лопасти винта. Ничего серьезного, но впредь мне следовало внимательнее следить за мусором и обломками, которые приносило течениями и приливами. Я осторожно опускаю двигатель в воду и снова его включаю. Похоже, с ним все в порядке, и все же предпочитаю более медленные обороты. Вглядываясь вперед, я замечаю еще несколько кокосовых орехов и черенки сумаха. Осторожно маневрирую между ними, и передо мной вновь открывается свободное пространство. Когда солнце начинает томно клониться горизонту, я замечаю по левому борту острова Кири-Кири. Между ними есть проход, по которому сразу можно попасть в лагуну и пройти к Беле, и я выравниваю румпель, чтобы лодка ровно вошла в пролив.

Однако осуществляя этот маневр, замечаю нечто, напоминающее рога гигантского канадского лося, вздымающиеся из-под воды. Я уже представляю себе его лупоглазую физиономию, прикидывая, что он мог потеряться и теперь плывет по-собачьи (если только лоси плавают именно этим стилем), пытаясь отыскать свой дом. Торможу и, приблизившись, понимаю, что это не рога, а ветви огромного затопленного дерева, большая часть которого находится под водой. Не убирая руки с дросселя, я совершаю роковую ошибку — поднимаюсь на ноги.

И тут же коварные волны, воспользовавшись моей оплошностью, накатывают сзади и опрокидывают меня за борт.

Сквозь кристально голубую воду, пронизанную кружевом крохотных переливающихся пузырьков, я вижу, как ко мне устремляются два странных морских создания, протягивающие к моему лицу свои щупальца. Однако после секундной паники понимаю, что это мои собственные руки, и облегченно вздыхаю, что, естественно, крайне неосмотрительно в такой ситуации.

К счастью, все же выныриваю на поверхность и, отчаянно кашляя, зажимаю себе нос. Мои ноги лихорадочно молотят воду, пытаясь нащупать ступени, которые вывели бы меня к теплому полотенцу и уютному шезлонгу, однако это совсем иной вид плавания. Оттуда, где я оказался, не было видно ни береговых спасателей, ни, что еще прискорбнее, каноэ.

Современные навесные моторы оборудованы приспособлением, называемым стопором. Вы соединены с двигателем тросом и если вдруг расстаетесь со своим средством передвижения, пластмассовый ключ вылетает из своего паза — и лодка останавливается. Однако на моем каноэ стоял мотор совсем другого типа. Более того, Кисточка для большей эффективности усовершенствовал дроссельную рукоятку, так что она застревала в том положении, в каком ее установили. Оказавшись за бортом, я скрестил пальцы и мысленно прочитал молитву, чтобы мотор заглох по какой-нибудь иной причине. Однако моя мольба не была услышана.

Очки свалились с носа и балансировали на верхней губе, поэтому за отсутствием лучшего я протираю линзы и начинаю оглядываться по сторонам, разыскивая свое каноэ, которое, потеряв седока, пасется где-нибудь поблизости, подобно лошади, сбросившей наездника. Однако вместо этого вижу, как лодка уверенно удаляется в сторону узкого пролива между островами Кири-Кири. А вместе с ней выращенные мною овощи, питьевая вода и, что самое главное, надувной спасательный жилет.

Наступает время подведения итогов.

Я нахожусь в море, глубина которого составляет, судя по картам, которые я видел в кабинете Джерри, примерно пятьсот сорок три метра. Вода здесь чистая, абсолютно прозрачная — несколько глубоких вдохов и выдохов, и у меня есть только две возможности. Первая — плыть к берегу, далекому-далекому. И вторая: оставаться на месте, что в данный момент казалось мне более уместным. Море настолько теплое и приятное, что я могу лежать на воде, раскинув руки, делая минимальные движения ногами.

Значит, мне подходит второй вариант. Буду оставаться здесь и ждать, когда меня спасут.

В этом есть свой смысл, так как в последний раз я плавал в пригороде Лондона — в бассейне. Мне тогда было восемь лет, и я получил значок за то, что проплыл двадцать пять ярдов на спине. И, как уверяла память, далось это непросто. Так что нет, лучше уж я подожду, когда мимо будет кто-нибудь проплывать. Кто-то ведь должен заглянуть сюда.

Покачиваясь на волнах, я принялся осматриваться. Вокруг меня виднелись только безграничные пространства открытой воды, никаких кораблей и лодок, кроме моря ничего. А сколько вообще лодок повстречалось мне за время путешествия? Как ни стараюсь, сказать точно не могу.

Однако бесцельное пребывание в море все же небезопасно, поскольку оно кишит акулами, а те твари непредсказуемые. Они способны вселить ужас в кого угодно, и я прекрасно подходил под эту категорию лиц. А потому решил не смотреть вниз.

Одной из неоднократно задокументированных достопримечательностей Соломоновых островов было то, что в омывавших их водах водилось великое множество разнообразных акул. Акула-молот, акула-мако, тигровая акула, белая, черная, бронзовая и серая, акулы большие и маленькие, толстенькие и худенькие, медлительные и быстрые — все они тут чувствовали себя в своей стихии, и все обладали кроме крохотных черных глазок полной неразборчивостью вкусов и изобилием острых как бритва зубов. Размышляя об этом, я тру одну ногу о другую и с радостью констатирую, что обе они еще на месте.

Конечно же, статистическая вероятность быть съеденным акулой чрезвычайно мала. Однако мне вдруг приходит в голову, что все известные статистические выкладки основаны на очень большой выборке, вероятно, включающей в себя лиц, которые в данный момент гуляли по городским улицам, сидели в офисах и своих машинах, застрявших в пробках, смотрели телевизор или лежали в ванне, и, конечно же, у них шанс пойти на корм рыбе был чрезвычайно мал. Поэтому пришлось признать, что, несмотря на все научные выводы, мой риск несопоставимо выше. А потому руки сами начинают грести.

Кстати, небезынтересно отметить, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, что кроль, предпочитаемый большинством пловцов, изобретен именно на Соломоновых островах. Белые торговцы обратили внимание на этот эффективный способ передвижения в воде и позаимствовали его у островитян. Впрочем, мне он мало чем мог помочь, поскольку дальше плавания на спине я не продвинулся. Да и в этом стиле вчетверо улучшил свои личные показатели сегодня. Когда же мне надоело смотреть на небо, я перевернулся на живот и начал передвигаться самостоятельно изобретенным стилем — отчасти по-лягушачьи, отчасти как утопающий щенок.

Вначале все получается довольно легко — я попеременно пользуюсь комбинацией двух стилей, давая передышку доселе неизвестным мне группам мышц, которые потрясены осознанием своей жизнеспособности.

К сожалению, шорты из плотного хлопка, купленные в армейском магазине в Брисбене и снабженные многочисленными карманами для бутылок с водой, сигарет, швейцарских военных ножей и того подобного, в которых было так удобно на суше, намокнув в воде, начали тянуть меня ко дну с силой пары мешков с продуктами из супермаркета. И несмотря на свою любовь к ним, мне приходится с ними расстаться вместе с прекрасным кожаным ремнем, подаренным мне на день рождения.

Гримбла однажды попросили снять штаны, правда я не помнил при каких обстоятельствах, и он отказался: «Внутренний голос говорил мне, что чиновник, живой или мертвый, без штанов являет собой нелепое зрелище, а потому я решил, что не могу подвергнуться подобному ужасу».

Я, однако, не был чиновником и оказался в той самой ситуации, которую Робинзон Крузо описывал как «превратности жизни». Поэтому перестал грести, расстегнул пряжку и пуговицы, а затем, подпихнув пальцы под пояс, стянул с себя шорты. Любой, кто когда-либо пытался осуществить этот маневр, знает, что выполнить его, продолжая держать голову над водой, очень сложно. Практически столь же трудно, как выполнить сальто назад. После непродолжительной и весьма неуклюжей борьбы с шортами мне удалось спустить их до щиколоток. А потом я перебираю ногами, и они окончательно сползают и погружаются на дно.

Я слишком поздно осознаю, что совершил ошибку. Вместе с шортами и мои трусы начинают полукилометровое погружение к ужасу встречающихся им на пути акул. Судорожно шарю вокруг себя руками, пытаясь поймать удаляющийся лоскут, но у меня ничего не получается. Вероятно, они камнем уходят на дно. Зато теперь, когда я оказался в одной футболке и темных очках, плыть оказалось гораздо легче. А какое это удовольствие!

Однако, что неприятнее, я начинаю ощущать, как у меня устали руки. Конечно, можно перевернуться на спину и работать одними ногами, но тогда скорость продвижения резко снизится. А я понимал, что чем быстрее выберусь на сушу, тем будет лучше. Меня по-прежнему тревожили подводные хищники, да и моя нагота уверенности явно не придавала. Впрочем, волнение проходит, и я отчетливее различаю острова Кири-Кири. То кажется, что до них рукой подать, то они представляются столь же далекими, как альфа Центавра. Зато от каноэ не осталось и следа.

Я снова переворачиваюсь на спину и гребу к берегу, и вдруг моя голова сталкивается с чем-то жестким. С языка у меня срываются не самые благонравные выражения, причем неоднократно, и я судорожно устремляюсь в сторону. К счастью, объект, кем или чем бы он ни был, не пытается меня преследовать. Я замираю и чувствую, что, если б не крепко сжатые зубы, сердце выскочило бы у меня из груди. И вот ведь странно: вплоть до этого момента я не испытывал ужаса, а лишь легкую неловкость, не сомневаясь в том, что рано или поздно мои ноги вновь коснутся суши.

И вдруг мне становится по-настоящему страшно; более того: ужас заливает меня все новыми и новыми волнами. Совсем недавно мысль о том, что я могу утонуть или оказаться съеденным, выглядела всего лишь как телевизионная картинка, — так случается с другими, да и то в новостях. И вдруг это стало самой что ни на есть реальностью. Я, полуголый, бултыхался в середине моря, и меня только что атаковал невидимый хищник.

Замечательно.

Все отдал бы за то, чтобы снова оказаться в своем классе и обучать Роберта и ему подобных. На худой конец даже весь класс, состоящий из одних Робертов. Там только нужно дождаться звонка, после чего все исчезают за дверью, пожелав мне хорошего дня. После этого можно погасить свет и выйти на улицу, надев на себя что-нибудь теплое. Любуясь мерцающей повсюду изморозью, которая тонким слоем покрывает землю, я пересекал гулкий двор и забирался в машину. Заезжал в местный паб, чтобы выпить пива и поболтать со знакомыми, потом возвращался домой, где ужинал перед разожженным камином, смотрел какой-нибудь фильм и устало брел в постель. О милый, милый дом!

И вот вместо всего этого я беспомощно дрейфую в Тихом океане, рискуя быть сожранным или в лучшем случае оказаться сильно покусанным, но сдаваться без боя не собираюсь. «Правь, Британия, м-м-м-м…» Мое пение образует пузыри на поверхности воды. Я оборачиваюсь в поисках своего противника… И вижу его…

Выясняется, что это кокосовый орех, из макушки которого уже пробивается зеленый побег. Рядом плавает еще один и еще. Я подплываю и протягиваю к ним руки. Они обладают поразительной плавучестью. И теперь, используя их как буйки, могу немного передохнуть, отталкиваясь лишь ногами. Перспектива добраться до островов становится вполне реальной, мое лицо озаряет улыбка. Однако солнечный диск к этому моменту уже касается края воды, и вскоре светило окончательно исчезнет. Тогда наступит самый темный период между заходом солнца и восходом луны, длящийся около часа с небольшим. И я не смогу различить акулий плавник, даже если он появится прямо у меня перед носом. Поэтому начинаю грести изо всех сил.

Мне было все равно, к какому острову плыть, так как, насколько я знал, люди там не жили. Эти округлые острова с белыми песчаными пляжами, отороченными пальмами, представляли собой идеальное место для бегства от мира.

И скорее всего, никто не станет здесь меня искать. Жители деревни не хватятся пару дней, поскольку знали о моем отъезде, а Кинги, если я не появлюсь в Бьюле, решат, что мне просто не удалось найти лодку, или волнение оказалось слишком сильным, чтобы выходить в море, или я вообще передумал. А выяснить наверняка им не удалось бы, потому что в деревне нет ни радио, ни телефона. Однако я не особенно волнуюсь: по узкому проливу между островами проходило довольно много лодок, и, несомненно, мне удастся либо вернуться в деревню, либо добраться до школы — в зависимости от того, в каком направлении будет двигаться первая встреченная мною лодка.

Мои силы почти иссякли, и все же меня поддерживала гордость от того, что у меня получилось продержаться гораздо дольше, чем я предполагал. Остается всего несколько сотен ярдов до песка, которому последние лучи солнца придают оранжевый оттенок, и впереди тепло и сухость. И тут неожиданно в щиколотке ощущается резкая боль. Сначала мне кажется, будто я обо что-то укололся, потом нога начинает неметь, а затем ее колют сотни невидимых иголочек. Меня немедленно посещают мысли о возможных последствиях подобного развивающегося паралича, но уже через пять минут симптомы отступают, оставляя после себя лишь жгучую боль, какую, верно, испытывают жеребцы после клеймения. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю кучку мелких пузырьков на поверхности — медузы. Все мое тело начинает чесаться от воображаемых ожогов, и ноги двигаются с удвоенной силой. Да, это плавание нельзя было назвать безопасным.

Наконец я ощущаю восхитительное прикосновение к своим локтям и коленям шероховатого песка. Тщательно высматриваю на себе следы от укусов, но обнаруживаю лишь розоватый отек на щиколотке и вздутие на левой ягодице, где медуза умудрилась меня обжечь в последний момент. Во всем остальном я цел и невредим.

Зато меня мучает страшная жажда. Поддав ногой один из кокосовых орехов, которые я бросил бултыхаться в прибое, тут же плюхаюсь в воду, потирая ушибленный палец. Язык у меня пересох и стал похож на наждачную бумагу. И тут один из орехов, покачиваясь на воде, начинает осторожно тереться о мою ногу: «Эй, ты!»

Я беру его и встряхиваю.

«Подъем! Подъем!» — покровительственно хлюпает он.

Здесь надо прерваться и написать несколько слов во славу кокосовых орехов, которые, хотя временами и казались мне высокомерными, а то и вовсе никчемными плодами, несомненно, скрасили мое существование на пустынном острове.

Кокосовые пальмы производят такое впечатляющее количество полезных продуктов и играют такую важную роль в ежедневной жизни, что трудно себе представить, как обитатели Соломоновых островов выжили бы без них. Роль их настолько велика, что аренда земли здесь ограничивается семьюдесятью пятью годами — временем жизни пальмы. Зрелые плоды падают на землю, и их можно собирать. Орехи, непременные участники деревенских праздников, обладают плотной волокнистой оболочкой, защищающей их от проникновения насекомых и способствующей повышенной плавучести. После удаления оболочки орех раскалывают пополам, получая две полусферы с белой сердцевиной. Мякоть выскребают изнутри острым инструментом, напоминающим по своему виду ножи, которыми укладывают масло в дорогих ресторанах, и применяют для сдабривания риса или обойного клейстера, который здесь называют пудингом из тапиоки.

Кроме того, мякоть сушат на огне и плотно упаковывают в мешки, которые затем отправляют на маслобойные заводы, где из нее изготавливают масло. Из него получаются маргарин и мыло. Из листьев кокосовых пальм плетут крепкие корзины для переноски овощей, одежды и детей, ими же накрываются «столы» при организации общих пиршеств. Прочная кора используется для плетения веревок, а из самих стволов строят мосты, дома и каноэ. Но самое главное в этих орехах — молочко, которое можно пить, если вам, конечно, удастся расколоть скорлупу.

Я бесчисленное количество раз видел, с какой легкостью малышня раскрывала орехи. Для этого предписывалось взять плод пальмы обеими руками и резко насадить его на острый деревянный кол, врытый глубоко в землю. И где б взять такой?! Я отламываю от дерева ветку, стараюсь поглубже вогнать ее в землю. Однако стоит мне отойти в сторону, как она тут же падает, словно подкошенный стражник. Я пытаюсь снова ее установить, прикладывая уже более значительные усилия, и на этот раз она ломается.

Раскачиваясь, как неуклюжий Тарзан на более толстом суку, чтобы его сломать, замечаю, что у обломка предыдущей ветки образовался довольно острый край. Я выбираю самый большой, самый аппетитный орех и изо всех сил ударяю им по торчащему острию. Он отскакивает в сторону. Предпринимаю еще одну попытку — с уже большим успехом: орех крепко застревает на торчащем обломке ветки. Принимаюсь вращать его в разные стороны, и скорлупа с резким треском рвущейся материи начинает поддаваться. Продолжаю вращать орех, и от него отскакивает еще кусок оболочки. Через полчаса мне удается удалить большую ее часть, и хотя сделано это не слишком профессионально, здесь не присуждают баллов за технику исполнения.

Теперь мне лишь остается расколоть плотную сердцевину. Я швыряю ее на землю, но она лишь издает глухие звуки, падая на мягкую песчаную почву. Несколько раз ударяю орех о ствол, но мои распухшие от воды руки начинают болеть от сотрясений. Лучше уж метать его, однако точностью бросков я не отличаюсь и в четырех случаях из пяти умудряюсь промазать. В итоге орех отскакивает в кусты, и мне приходится искать его как потерянный мячик на сельском турнире по крикету. От отчаяния, обшаривая кусты, теряю веру в надобность своих безуспешных попыток.

Я отказываюсь от древесного метода и отправляюсь вокруг острова в надежде найти какой-нибудь камень. Минут через пять, сделав круг, снова стою там, откуда начал. И нахожу прекрасный камень, который просто создан для того, чтобы им вскрывали кокосовые орехи. Я ударяю по своему десерту пару раз, — из него начинает сочиться молочко. Подношу орех ко рту, жидкость льется по моему пересохшему горлу. Вкус настолько восхитительный, что я уже начинаю подумывать, не открыть ли еще один орех, но тут мой не слишком большой запас сил окончательно исчерпывается.

Смяв футболку, кладу ее под голову вместо подушки и пытаюсь поудобнее устроиться на песке. Теплый бриз овевает мое обнаженное тело; становится достаточно темно, так что я не испытываю смущения.

Закрыв глаза, впервые получаю возможность обдумать все происшедшее, невольно соглашаясь с самоочевидными выводами, сделанными Крузо:

«Минус: я выкинут на ужасный пустынный остров без какой-либо надежды на спасение.

Плюс: но я жив…»

И хотя мне стоило подумать о моем нынешнем положении, усталость взяла свое, и я быстро заснул, убаюканный ночной песнью индийской кукушки.

Всегда думал, что нудизм — занятие, которое больше всего подходит немцам среднего возраста, практикующим его на берегах Балтики. Будучи по своей природе человеком застенчивым, я лишь несколько раз предавался этому занятию. Однако в теплой атмосфере тихоокеанских островов подобное существование обладало своими привлекательными сторонами.

Возможно, лишь теперь, оказавшись в затруднительном положении, я в полной мере оценил всю прелесть местного климата — здесь никогда не бывало холодно, иногда очень жарко, но вот чтобы холодно — никогда. Спать в дуновениях охлаждающего бриза было чрезвычайно приятно, а по прошествии нескольких дней я покрылся здоровым загаром, если подобная вещь существует. Толстяк Генри с интересом следил за тем, как темнеет моя кожа, а однажды попросил меня положить свою руку на стол рядом с его и принялся их сравнивать.

— Ты теперь скоро чернокожий, — удовлетворенно заметил он.

Тогда, сравнивая его черную мускулистую руку со своей бледной макарониной, я подумал, что мне еще далеко до него, и теперь отсутствие одежды позволило рассмотреть демаркационные линии, где заканчивался загар и начиналась чуть ли не шокирующая белизна.

Когда я открыл глаза и, согнувшись едва ли ни в три погибели, побрел к берегу, чтобы умыться, меня еще тревожили соображения приличия, однако чем дальше шло время, тем меньше смущения оставалось. А когда солнце поднялось над горизонтом, я и вовсе стал получать удовольствие. Конечно, некоторые проблемы создавал песок.

Все же мне было понято, что, прежде чем рассчитывать на какое-нибудь спасение, следует заняться собственным внешним видом. Поэтому я решительно направляюсь в буш на поиски каких-нибудь материалов, из которых смогу смастерить себе временный костюм. Надеюсь, это будет не слишком сложно сделать, копаясь в клочке джунглей, напоминающем по своим размерам пригородный садик. В конце концов, люди на протяжении многих веков пользовались естественными материалами. Теперь мы облачаемся в хлопок, нейлон, шелк, но в стародавние времена человеку приходилось пользоваться лишь тем, что могла предложить ему природа. Вот и мне надо воспользоваться этим.

Адам и Ева просто прикрывали свой срам фиговыми листьями. И хотя я не очень-то разбирался в том, как должно выглядеть фиговое дерево, несомненно, здесь найдется что-нибудь похожее. Главное, избегать кустов налато, оставлявших на коже болезненные ожоги. Стэнли красочно живописал, какие мучения переживали американские и японские солдаты, когда пользовались листьями налато вместо туалетной бумаги.

Не менее красочно Смол Смол Том описывал специальный «чехольчик» для пениса — поразительно длинные деревянные трубки, которые носили бушмены, их племена жили в джунглях на нескольких тихоокеанских островах. К несчастью, я не слишком хорошо разобрался, каким образом прикрепляется эта деталь одежды, не говоря уж о том, как она удерживается в вертикальном положении. После непродолжительных размышлений я прихожу к выводу, что для моих целей подойдет что-нибудь попроще, и приступаю к его поискам. И хотя мне не нужна излишняя броскость — так, для повседневной носки, портняжное дело оказывается гораздо более сложным, чем я предполагал.

Первая попытка заканчивается полным провалом. Прикрепив к себе разнообразную растительность, я выхожу на берег, но стоит мне сделать пару экспериментальных движений бедрами, и весь костюм разваливается на части, падая на песок. Да уж, видно, требуется искать наряд понадежнее.

Зато мое следующее творение — настоящая травяная юбочка, если и имеет несколько вызывающий вид, сидит вполне прочно. Я успешно дохожу в ней до берега и даже пытаюсь исполнить несколько показательных прыжков. Юбочка продолжает держаться.

Для того чтобы окончательно убедиться в ее прочности, я решаю сделать пробежку по песку до поваленного дерева, лежащего в сорока ярдах от меня. Первые пять метров все прекрасно, по прошествии десяти мой крепеж начинает разбалтываться, а на двадцатом метре пояс оказывается ближе к коленям. Я возвращаюсь к чертежной доске и наконец создаю новый вариант — пусть и менее удобный, но зато вполне надежный. Для проверки ношусь будто помешанный по берегу, — прикид вполне надежно держится, хотя и щекочет.

Утро на безлюдном острове выдалось прекрасным. Огромные стрекозы размером с карандаш парят над кустами, мерцая крыльями в поисках нектара, а по земле без какой-либо очевидной цели шныряют гекконы длиной в фут. Целые косяки почти овальной по форме серебристой рыбы выскакивают из воды, создавая впечатление единого тела огромной морской рептилии, которая, изгибаясь, перебирается через отмели. Я сажусь на песок, наблюдая за этим фантастическим зрелищем, и начинаю ждать, когда появятся мои спасатели.

Учитывая свои стесненные обстоятельства, мне приходится возлежать, опираясь на локоть, как неопытная модель для не более опытного художника. К счастью, никто не может это видеть. Ибо вокруг ни души.

Проходит довольно много времени, а я все еще продолжаю ждать. Хожу взад и вперед по берегу, развлекаясь тем, что придумываю и записываю на песке остроумные послания, начинающиеся словами «здесь был». Потом расправляюсь с еще одним кокосовым орехом, который утоляет мою жажду и успокаивает уже бунтующий желудок.

Солнце достигает зенита и начинает шпарить вовсю, поэтому я перебираюсь в тень деревьев и мастерю себе шляпу из банановых листьев. Хотелось бы описать ее поподробнее, только как можно передать вид человека с двумя банановыми листьями на голове?

Лодок по-прежнему не видно. Интересно, почему?

Обычно здесь царило оживленное движение, поскольку обитатели соседних островов пользовались этим проливом для перевозки товаров в Мунду и из Мунды. Я бросаю взгляд на часы и понимаю, что они остались в шкафу дома.

Воскресенье!

Ведь наступило воскресенье — день посещения церкви и день отдыха, день пребывания дома с семьей и день ничегонеделанья (хотя в этом смысле он мало чем отличался от всех остальных в неделе). Впрочем, одно совершенно очевидно — он не не тот, когда люди запрыгивают в каноэ и отправляются на поиски бледнолицего, который оказался настолько глупым, что выпал за борт и теперь бродит по одному из отдаленных островов.

А может, по неизвестным мне причинам все вдруг решили отказаться от этого маршрута? Может, кто-нибудь заговорил треклятый пролив и теперь ни одна живая душа не осмеливается бросить вызов обитающим здесь злым духам?

Заговорил?

Злые духи?

Наверное, я схожу с ума.

А тогда почему обезлюдел Тетепаре? Этот большой остров более тридцати километров длиной к юго-западу от Рандуву был совершенно необитаем. Почему все его обитатели умерли от чумы, а те, что выжили, поспешно погрузились в каноэ и бросились наутек? Конечно же потому, что кто-то заговорил его. По крайней мере Имп в этом нисколько не сомневался.

Островитяне, хотя и стали убежденными христианами, по-прежнему верили в сверхъестественные силы и постоянно рассказывали истории о духах и мифических тварях, обитавших в джунглях. Например, Гримбл имел дело с целой бандой под названием Тааниканимомои — мертвые свистуны, которые появлялись и раскалывали черепа окружающим. И банда всегда нападала внезапно. Поэтому Гримбла научили специальному заговору, который он должен был произносить в тот момент, когда полагал, что рядом находятся Тааниканимомои.

Однако неизвестно, насколько многофункциональным является этот заговор. Да и все равно вокруг не было слушателей.

Я помнил, что сначала следует сделать духам подношение, потому с торжественным видом поднимаю перед собой наполовину выгрызенный кокосовый орех. Так.

Этот дар включает в себя подношение предков.

Это — твоя пища, Ауриариа; я никогда не совершал инцестов.

Это — твоя пища, Титуаабине; я ничем не навредил твоим созданиям.

Я хороши-и-ий! Я прикасаюсь к Солнцу, я обнимаю Луну.

Обрати вспять духов смерти, ибо я, Гримбл (тут я естественно заменяю имя на Рэндалл), молю тебя об этом.

Я не погиб. Со мной пребывают мир и милость. Мир и милость.

Все это походит на абсолютную белиберду, и я совершенно не понимаю, какое отношение к этому имеет инцест. Мало того, что имена тех, к кому обращены слова, произнести правильно никак не получается, мне совершенно невдомек, кто они такие. Но что хуже всего, я совсем не чувствовал себя хорошим.

Однако никто не мешает попробовать. Наверняка в этих предрассудках есть какое-то здравое зерно. Я знал, что ни один житель Мендали не решился бы выйти из деревни после захода солнца, опасаясь демонов, которые прятались за каждым деревом и кустом. При этом их совершенно не пугало вечернее плавание.

Впрочем, не сомневаюсь, что рано или поздно кто-нибудь здесь должен появиться.

Для того чтобы отвлечься от мысли о длительном вынужденном пребывании на острове, я отправляюсь на поиски чего-нибудь съестного, что не было бы упаковано в трехдюймовую оболочку и не требовало бы получасовой борьбы с ней.

В глубине острова я нахожу лиану, обвившуюся вокруг ствола засохшего дерева, с которой свисает несколько десятков маленьких пурпурного цвета плодов. И хотя их кожура плотная и сморщенная, мякоть весьма соблазнительна на вид. Я отрываю шкурку, и наружу выступает желтоватое желе, пронизанное мелкими зернышками. Осторожно принюхиваюсь к нему, словно это старые нестиранные носки. Плод источает запах классического напитка из тропических фруктов, однако я, еще не зная, что это маракуйя, решаю не добавлять себе проблем и отправляюсь дальше.

Вскоре натыкаюсь на папайю, на верхних ветвях которой висят зеленовато-оранжевые плоды. Они совершенно безвкусны, и их ценность, на мой взгляд, излишне преувеличена, однако (это мне было известно наверняка) безвредны. Единственное, я не знал, что стволы папайи совершенно не приспособлены для противодействия напору пришельцев. Я продвигаюсь по волокнистому стволу, стараясь подражать тому, как это делают деревенские ребятишки. Однако не успеваю подняться и на полметра, как ствол с треском ломается, и я оказываюсь на четвереньках на земле, а мой наряд превращается в лохмотья. Зато у меня теперь масса фруктов, два из которых я съедаю на месте, а еще пару забираю с собой на берег.

Обходя остров, я осматриваю берег и водное пространство. Выйдя на песчаную косу, оглядываю пролив и часть лагуны. Однако, куда ни повернись, нигде не видно ни малейшего признака жизни.

И хотя я прекрасно понимаю, что чуть не утонул и почти нагишом оказался на необитаемом острове, все это почему-то не кажется мне экстраординарным. Прочти подобную историю в Англии, я не поверил бы ни единому слову. С присущим мне скепсисом счел бы рассказ очередной журналистской «уткой», написанной специально для воскресных выпусков, историей, которую приятно почитать за поздним завтраком. И уж конечно, ничего подобного не могло произойти с таким человеком, как я.

Однако теперь, приспособившись к этому новому миру, я относил подобные события к незначительным превратностям судьбы. В каком-то смысле все произошедшее не более существенно, чем опоздание на последний автобус или отсутствие в ближайшем магазине вашего любимого средства для мытья посуды, — иными словами, это лишь та из неприятностей, которые переживаешь вздохнув и слегка пожав плечами.

А потому я начинаю размышлять, как мне поймать какую-нибудь рыбу, которые в изобилии мелькали в голубой воде. Мне доводилось слышать, что на востоке Соломоновых островов рыбаки обдирали кору с определенного дерева, делали из нее небольшой кулек, а затем ныряли и помещали его под камень или вырост коралла. Не проходило и нескольких минут, как рыба, оглушенная легким ядом, растворявшимся в воде, всплывала на поверхность вверх брюхом. После чего ее легко собирали сетью. К несчастью, я не знал, с какого именно дерева надо обдирать кору, и спросить мне было не у кого.

Я решаю прибегнуть к более традиционному способу, отыскивая что-нибудь похожее на рыболовную снасть. И догадываюсь даже, где мне раздобыть крючок. Однажды, налюбовавшись своими овощами, я возвращался в деревню с огорода и умудрился поскользнуться, полетев вниз с крутого берега. Стараясь задержать свое падение, я ухватился за ближайший куст, и меня тут же пронзило ощущение, будто надо мной колдует неопытный иглорефлексотерапевт. Когда мне удалось подняться на ноги, я обнаружил, что все мои ладони покрыты крохотными капельками крови, выступившей от уколов кривых колючек, обрамлявших листья этого растения. Как позднее мне объяснил Лута, бодро выковыривая перочинным ножом из моей нежной кожи эти колючки, мне попался тростник лойя.

Отыскав куст этого зловредного растения, я осторожно отламываю от него несколько колючек и кладу их на бревно. С леской проблем оказывается гораздо больше, однако наконец мне удается найти дерево, кору которого можно отрывать тонкими волокнами. Поскольку остров окружает мелководье, то особенно длинная леска не нужна. После нескольких неудачных попыток мне удается оторвать волокно длиной в пару метров, к которому я привязываю один из крючков и забрасываю его в воду. Моя конструкция плавает на поверхности и не тонет. Я привязываю к ней небольшой кусочек коралла и забрасываю леску еще раз. Теперь она тонет, и крючок повисает в относительно вертикальном положении среди снующей вокруг него рыбы, которая не обращает на него никакого внимания. Теперь мне нужна наживка. И я снова вытаскиваю леску.

После весьма экзотической пляски с закатыванием глаз и шлепанья себя по различным частям тела мне удается прихлопнуть муху на ноге. Я насаживаю ее останки на крючок и снова забрасываю его в воду. На сей раз рыба проявляет гораздо больше интереса и, подплыв ближе, начинает обкусывать мою наживку. Откуда ни возьмись появляется огромный серебряный карась, который, распугав всю мелочь, тут же заглатывает и муху, и крючок. Я возбужденно тяну леску на себя, готовясь к предстоящей схватке. Крючок отрывается от лески, и мой завтрак, кашляя и тряся головой, уплывает прочь.

Я сдаюсь и возвращаюсь под тень деревьев. Только тут до меня доходит, что, даже если мне удастся что-нибудь поймать, у меня все равно не будет возможности приготовить свой улов. Меня угощали в деревне сырой семгой, отмоченной в соке лайма и кокосовом молочке, но сырой серебряный карась не обладал такой же привлекательностью.

Поэтому я понимаю, что мне необходимо разжечь костер. Сделать это непросто, но мне надо доказать, что человек способен одержать верх над обстоятельствами.

Что ж, чем горделивее порывы, тем сокрушительнее поражение.

Однажды в буше на Рандуву я видел, как это делается. В затруднительном положении оказался Старый Зебедиа — брат Старого Иезекииля и дед Смол Смол Тома, — у него погасла сигарета, с которой он никогда не расставался. Начинался дождь, и одна из крупных капель плюхнулась прямо на тлеющий кончик его сигареты, после чего тот сразу почернел с легким шипением. Старый Зебедиа выругался, или мне так показалось, и начал спрашивать, у кого есть спички. Но спичек ни у кого из нас не было. Зебедиа, пожав плечами, исчез в буше и через некоторое время появился с двумя кусочками дерева. Скрестив ноги, он принялся делать то, что, на мой взгляд, уже давно отошло в прошлое. Уперев конец одной палочки в землю под небольшим углом, он прижал к ней другую и начал медленно и целенаправленно тереть их друг о друга. Сначала казалось, что ничего не происходит, но потом на палочке появилась ложбинка, а в углублении скопилась мелкая, как пыль, стружка. Зебедиа продолжал упорно тереть, затем склонился над кусочками дерева и принялся дуть, не прерывая своих движений. Я смотрел не отрываясь, словно он совершал священнодействие или вот-вот должно было произойти какое-то чудо, и сразу увидел первый поднимающийся дымок. Зебедиа подул еще раз, и в середине опилок замерцал крохотный огонек.

Все обступили Зебедиа, сообща переживая этот волшебный момент. Поднося свои дары новорожденному язычку пламени — листья и веточки, — они смотрели, как он разрастается, пока с электрическим треском вверх не взвились языки пламени и дым не рванул сквозь заросли к самому небу. Тогда Зебедиа вновь прикурил свою сигарету, и мы двинулись дальше.

И вот я нахожу две палочки, практически идентичные тем, что использовал Зебедиа, и тру их друг о друга почти в течение часа. Однако ничего не происходит. Даже ложбинка не появляется. Я в отчаянии зашвыриваю палочки в море и безропотно ложусь, и тут же моя самодельная юбка разваливается.

Настроение у меня внезапно портится. Каким бы прекрасным ни был этот остров, находиться на нем одному все-таки скучно. Робинзон Крузо, когда его наконец спасли, обнаружил, что пробыл на своем острове «восемь и двадцать лет, два месяца и девятнадцать дней». Остается лишь допустить, что он человек непритязательный. Конечно, можно погрузиться в самолюбование, но лично мне заниматься этим было нестерпимо скучно, хотя я и провел на острове всего один день. К тому же вынужденное одиночное заключение дурно влияет на мое душевное равновесие. Краем ракушки я делаю зарубку на стволе дерева и задумываюсь над тем, как выглядели деревья на острове Крузо к моменту его отъезда.

Я ложусь, закрываю глаза и слушаю непрерывный шум волн, разбивающихся о рифы. День изо дня мне предстоит слушать этот гул, похожий на звуки городского транспорта, только еще более монотонный, поскольку его не разнообразит гудение машин, звон бьющихся фар и обличающие крики водителей. Я бы очень удивился, если бы услышал здесь что-либо подобное.

И тут до меня доносится тарахтение мотора. Нет-нет, это слуховая галлюцинация — первый признак приближающегося безумия. И все же невольно я снова прислушиваюсь. Нет, звук совершенно реален. Никаких сомнений, это рокот навесного мотора.

Я вскакиваю и бегу по песку. Кивая носом, как загнанная скаковая лошадь, каноэ подскакивает на мелких волнах, прокатывающихся по проливу. Я начинаю подпрыгивать, размахивая руками, подобно юной болельщице, и тут человек в каноэ поднимает руку в ответ, давая мне понять, что меня заметили, и лодка меняет курс.

Спасение!

От радости я боксирую и двигаю бедрами. И только тогда вспоминаю, что гол как сокол. Даже не успеваю обдумать, почему именно сокол, и прячусь за ближайший куст. В порыве изобретательности, подгоняемый критическим положением, хватаю свою футболку, запихиваю ее между ног и обвязываю вокруг пояса короткие рукава. Снова помчавшись к берегу навстречу своему спасителю, понимаю, что выгляжу так, словно на меня натянули старомодный подгузник.

Но чего только не отдашь за свободу!

Все прекрасно — думаю я, — когда впереди появляется Мендали. Я был цел и невредим точно так же, как и мое каноэ, которое флегматичный спаситель Бенджамин нашел застрявшим в мангровых зарослях в нескольких сотнях ярдов от своей деревни. Поскольку лодки с навесными моторами были столь же важным видом транспорта для сообщения между островами, как пригородные автобусы в Англии, я испытываю огромное облегчение, когда он рассказывает мне о своей находке. Он вручает мне шорты огромного размера, и я по забывчивости чуть было не натягиваю их прямо на футболку. Бенджамин помогает мне завести мотор и, убедившись в моем благополучном удалении, возвращается к своей рыбалке.

Когда я появляюсь в Мендали, к глубочайшему разочарованию, это не вызывает должного ажиотажа. И хотя я пытаюсь намекнуть, что мое путешествие прошло не так гладко, как хотелось бы, похоже, история счастливого спасения никого не интересует. И лишь Инносент, стремящийся подергать шнур на моем спасательном жилете, и Старый Обадиа, желавший получить недоставленные овощи, проявили какой-то интерес к моей судьбе и моему кораблекрушению. Все остальные занимались куда как более серьезной проблемой.

Вопреки первоначальному энтузиазму, который вызывала у мальчишек перспектива ночевать вместе со своими подопечными, по прошествии нескольких недель, когда птицы подросли и стали более энергичными, они поняли, что курятник отнюдь не похож на пуховую перину, о которой они мечтали. Мальчишки осознали, что, когда по тебе ходят десятки когтистых лап, это плохо способствует ночному отдыху. Добавьте к этому удушающий запах аммиака и непрерывное квохтанье и вы поймете, почему мои помощники быстренько свернули свои матрацы и отправились по домам.

Оба, впрочем, оказались чрезвычайно добросовестными и постоянно приходили к курятнику, размахивая своими фонариками и безостановочно обсуждая проблемы птичьей жизни. И вот в тот самый момент, когда я открывал глаза, чтобы встретить свой первый день на безлюдном острове, Маленький Джон и Маленький Джордж направлялись к курятнику с ведрами воды и корма. Подойдя ближе, они увидели, что дверь распахнута, а внутри никого нет. Оба набросились друг на друга с обвинениями.

К счастью, в этот момент из относительной прохлады курятника на улицу выглянуло несколько толстых ленивых цыплят, привлеченные закуской и прохладительными напитками, поэтому загнать остальных, разбредшихся по округе, обратно не составило большого труда. А потом оба пацана клялись и божились, что накануне вечером запирали дверь.

Однако на следующий день дверь снова оказалась открытой. Заверив мальчишек в их невиновности, антикризисный комитет собрался за карточным столом и пришел к выводу, что инцидент не случаен. Впрочем, мы не исключили и того, что в странной истории нет ничего зловещего, и это всего лишь проделки какого-нибудь любопытного малыша. По крайней мере, все цыплята по-прежнему на месте, и ничего ужасного с ними не произошло.

И все же мы решаем не рисковать, и Смол Тому, собирающемуся в Мунду продавать овощи, поручено купить маленький медный замок и к нему три ключа. Два я отдаю мальчикам, они вешают их себе на тесемках на шею, а один оставляю у себя. Две последующие ночи проходят без происшествий, и нам кажется, что новая система безопасности остановила нарушителя спокойствия. Жизнь возвращается в свое нормальное русло.

Однако нормальная жизнь на Соломоновых островах включала в себя и малярию.

Однажды ночью я просыпаюсь от того, что дождь барабанит по крыше церкви. Впервые со дня своего приезда чувствую, что замерз, то есть не просто дрожу, а весь покрыт мурашками, как будто холод поднимается из самого нутра моего организма. А затем мне становится невероятно жарко, словно меня вытащили из холодильника и запихали в раскаленную плиту. Я сажусь, обливаясь потом, и Чатни, усевшись на покрытом эмалью столе, мяучит, выражая мне сочувствие.

Вскоре после своего прибытия на Соломоновы острова я не без интереса ознакомился с листовкой, в которой описывались симптомы малярии, — ее Джефф держал у себя в кабинете для воодушевления приезжих. Среди главных симптомов — лихорадка, озноб и гриппозные явления; кроме того, следовало обращать внимание на мышечные боли и желтуху («пожелтение кожи и белков глаз»). Я в темноте рассматриваю руки, а зеркала у меня нет.

Больной, как указывалось в листовке, ощущает усталость и измождение. Я и вправду устал, однако не уверен, вызвано ли это заболеванием или всего-навсего тем, что в разгар ночи меня разбудил дождь. Последним признаком приближающейся смерти была боль в нижней части живота, сопровождаемая диареей.

Ну, в этой части, похоже, все в порядке, и я облегченно улыбаюсь. И в тот же момент живот у меня, словно возражая, начинает возмущенно бурчать.

Прыгая через лужи и взбираясь по стволу к «маленькому домику», я едва успеваю заметить, что бак на улице переполнился и вода хлещет через край на жестяную обшивку, еще больше усиливая грохот ливня.

— Как дела, дружище? Рад, что смог все-таки вырваться?

В вопросе явно содержится какой-то неприятный намек, но мне удается выдавить из себя приличный, ни к чему не обязывающий ответ.

В пятницу рано я прибываю в гостевой дом. Но скотоводы уже сидят в баре и, судя по всему, уже давно. Дуэйн разворачивается спиной к стойке и опирается на локти.

— Что будешь пить?

Я прошу стакан красного вина, так как не помню, когда в последний раз его пригублял, и платить за него явно мне не придется. Оно здесь стоит фантастически дорого.

— Прекрасная мысль. Я тоже буду вино. Две бутылки лучшего красного вина.

Бесстрастный бармен Тит достает две пыльные бутылки единственного имеющегося сорта.

— Ну давай, Уилл. Вид дерьмовый, но ничего другого здесь все равно не найти.

До этого момента спутники Дуэйна помалкивают. Клинтон раскачивается на носках своих ковбойских сапог и с отсутствующим видом оглядывает помещение. А Пат Догерти рассматривает меня с таким любопытством, как Мистер Крыс.

— Ну, ты думаешь, они согласятся? — Он подмигивает и потирает кончик носа.

Дуэйн бросает на него взгляд, красноречиво призывающий к тому, чтобы тот держал рот на замке и предоставил другим вести дело. Пат улавливает смысл этого взгляда. Он смотрит на меня своими круглыми, как бусины, глазами и возвращается к теплому пиву.

— Почему бы нам не выйти на улицу? Кажется, закат будет великолепным, — перехватывает инициативу Дуэйн.

Закат и вправду красив. Мы садимся за деревянный стол на берегу. Я устраиваюсь на одной скамейке, а Дуэйн и Пат напротив. Клинтон стоит за ними, сложив руки на груди, словно в ожидании просмотра на роль тупого, но крепкого парня в дешевом вестерне. Он ведет себя настолько органично, что я не сомневаюсь: роль свою получит.

Затихшее море мерцает темно-синим и оранжевым цветами, и огромное солнце, садящееся за горизонт, бросает последний взгляд на эту мирную сцену. Справа от нас кто-то ныряет с причала — взмывшая в воздух фигура силуэтом скользит на фоне заходящего светила. Тихий всплеск рождает золотые расходящиеся круги от пенистого центра, а через некоторое время я вижу возникшую из-под воды голову девушки, которая разбрызгивает яркие капли со своих курчавых волос. Она улыбается и машет кому-то на берегу, а затем вновь ныряет, так что над водой остается видна лишь ее рука.

Пара фрегатов, раскинув крылья, проплывает над нашими головами, отбрасывая последнюю тень этого дня.

— Ну так давай я тебе кое-что расскажу о нашем предприятии, — возвращает меня Дуэйн к делу. — Компания называется «Островное золото».

— Усек? Усек? Островное золото, — хихикает Пат.

Клинтон явно не просекает. Похоже, он хочет что-то сказать, но вовремя затыкается, когда Дуэйн вновь награждает их суровым многозначительным взглядом.

— Мы хотим создать скотоводческие ранчо на ряде островов. В Вануату у нас получилось. Так что есть все основания полагать, что и здесь получится. У нас шестьдесят миллионов соломоновых долларов, которые мы готовы потратить, если хозяева земли согласятся.

Пат молча кивает с гордым видом.

— Вы собираетесь инвестировать такую крупную сумму? Почему?

— Люблю острова, дружище. Они мне всегда нравились.

— Продолжайте, — замечаю я.

К концу этого длинного алкогольного вечера становится совершенно понятно, что они жулики. Им удалось собрать крупную сумму денег в ближневосточных банках, и теперь шайка планировала ссудить доллары местным землевладельцам, после чего продать им скот, который они разводили на ранчо в Техасе. Довольно простая схема, настолько простая, что изобрести ее мог даже Клинтон.

— И под какой процент вы планируете давать ссуды? — спрашиваю я после двух стаканов вина, чувствуя себя полным профаном. Но волноваться мне не о чем — похоже, остальные уже существенно обошли меня. Лишь Дуэйн сохраняет неколебимость.

— В данный момент я не могу тебе сказать. Не помню точно. Мне надо свериться с записями, — без малейшего намека на юмор отвечает он. — Но ты можешь не волноваться — им хватит.

— А как островитяне будут справляться со скотом? — интересуюсь я.

Как мне известно, никто из них не только никогда не ухаживал за коровами, но даже и не видел их.

— Вот и хорошо. Мы предоставим им управляющего, типа тебя. Ну и, естественно, будем оплачивать его услуги. Десять процентов. — Пат больше не в силах сдерживаться, и Дуэйн, махнув стаканом, позволяет ему удалиться. — Да, десять процентов от оборота за первый год. Десять процентов от шестидесяти миллионов долларов.

Он произносит последнюю фразу и торжествующе делает глоток из бутылки с пивом, причмокивая своими узкими мокрыми губами.

Мы устремляемся в уютную столовую — Дуэйн подталкивает меня вперед — и устраиваемся за аккуратно накрытым столом, украшенным букетами белых и розовых гибискусов и ткаными салфетками в виде листьев пандануса.

— Четыре омара и много голландского соуса, крошка, — кричит Дуэйн, обращаясь к Рейчел, которая с несчастным видом заливается краской. — Годится, Уилл?

Я киваю и смущенно опускаю голову.

— А что будет потом… по окончании первого года?

Дуэйн выжимает из себя смешок.

— Надеюсь, дальше они смогут справиться самостоятельно. Эти черножопые не так уж глупы, как можно было бы подумать, — и он расплывается в широкой улыбке.

У меня нет слов.

— Да и какая разница? Лично мы вернемся в Штаты. Неужто ты считаешь, что мы будем торчать в этой дыре после того, как срубим капусту? Здесь слишком жарко, дружище, и из выпивки только эта моча.

Я чувствую, что чем больше они пьют, тем откровеннее становятся.

Что они собирались сделать с деревьями, которыми были густо покрыты все острова? Неужто они их вырубят для организации пастбищ?

— Ну конечно: их надо будет убрать. Но у нас есть разрешение на вырубку, так что продажа леса принесет еще небольшой дополнительный доход, — смеется Дуэйн, отдирая хвост от своего омара и хрустя его панцирем.

— А что, если собственники земли не согласятся?

— Согласятся, согласятся, можешь не беспокоиться, — хихикает Пат, делая вид, что пересчитывает купюры, и вытирая рот рукой.

— Вот тут все зависит от тебя, парень. Ты должен их уговорить.

— Но… я не уверен…

— Так ты что, влюбился в этих черножопых? Души в них не чаешь? Ну место-то было бы отличное, если бы их было поменьше. Ха-ха-ха.

Они самодовольно хихикают над этой шуткой, посматривая друг на друга и на меня в надежде найти во мне сообщника. Алкоголь превращает этих людей в карикатуры на самих себя. Разливая вино по стаканам, они становятся все менее и менее рассудительными, и самое поразительное то, с какой готовностью стремятся мне довериться.

— Девчонки, наверное, ничего… для трах-трах, а? — хохочет Дуэйн, одним глотком допивая остатки вина. — Смотри не заразись чем-нибудь от этих грязных девок! Послушай моего совета, Уилл, — уж лучше с какой-нибудь чистенькой американкой.

Клинтон пытается схватить Рейчел, когда она проходит мимо. Та шарахается в сторону и поспешно исчезает на кухне.

— Люблю острова. Да, класс… — с отсутствующим видом бормочет он, поворачиваясь обратно к нам.

Приносят несколько банок с пивом, которые тут же открываются с профессиональной ловкостью. Я отказываюсь присоединяться — мне уже хватит.

— Ну а теперь давай поговорим о деньгах, дружище, о капусте, ты ж понимаешь. Мы тебе доверяем, ты белый, хоть и англичанин. Ха-ха! Ты же сможешь их уговорить? Если ты это сделаешь, то получишь большой кусок сладкого пирога.

Дуэйн обхватывает меня за плечи и вперивает свой взгляд в пол.

— Надо будет еще поговорить… может, завтра. А сейчас мне пора. — Я выскальзываю из его теплых объятий и извиняюсь.

— Мы рассчитываем на тебя, не вздумай нас бросить, — улыбается Дуэйн, а Пат подмигивает мне, пока я пячусь к бару и обещаю дать им знать, если у меня появятся какие-нибудь новости.

— Увидимся, партнер, — выжимает из себя Клинтон, отрывая от груди банку с пивом.

Вырвавшись на улицу, я несусь к дому Марлен и Джеффа, которые обещали приютить меня на ночь. Марлен не было, но Джефф все еще бодрствовал. И я рассказываю ему о том, что услышал за этот вечер, почти не веря произошедшему. Он внимательно слушает. Вид у него встревоженный, но не слишком удивленный.

— Эти барыги постоянно здесь появляются. Раньше они привозили зеркала и бусы, чтобы заморочить голову островитянам, теперь — видеоигры и CD. Иногда они приезжают за рыбой, иногда за золотом, но, как правило, их интересует лес. Могу поспорить, они хотят наложить лапу на него. А коровы — только прикрытие.

— На лес?

— Да, если его будут вырубать с такой скоростью, то через десять лет деревьев не останется. Пара-тройка взяток, и Рандуву опустеет на твоих глазах. И будешь сидеть на большой голой скале.

— Но хоть кто-нибудь пытается их остановить?

— Никто. Ни правительство, ни англичане, ни ООН — никто палец о палец не ударяет.

Прекрасно.

— Ну и что мне делать?

— Не обращай на них внимания. Занимайся своими цыплятами, и рано или поздно они от тебя отстанут. Следи только, чтобы они кого-нибудь не уговорили в деревне, ведь те из кожи вон будут лезть, чтобы добиться желаемого.

Меня очень тревожило, что проходимцы атакуют Луту и остальных. И я решил сразу же всех предупредить, как только вернусь в Мендали.

Встреча с Кингами на следующее утро приносит мне настоящее облегчение. Когда я рассказываю им о своем неудачном путешествии, на их лицах отражается искренняя тревога, и они от души хохочут, узнав, как я превращал в подгузник свою футболку.

— Мой школьный приятель рассказывал о белом парне, потерявшем свои штаны, — ухмыляется их старший сын Сэм. — Не знал, что это ты. Тебя нашел как раз его отец. Теперь эту историю знает вся школа!

Прекрасно, слава обо мне распространилась по всем Соломоновым островам. Мне ничего не остается, как скромно улыбнуться.

Второй завтрак мы собираемся устроить в доме отдыха, но в полном соответствии с Соломоновым временем ресторан оказывается закрытым, а идти нам больше некуда.

— Меня бы вполне устроила рыба с чипсами, — задумчиво вздыхаю я.

— Или жареная курятина с картошкой, — смеется Сэм.

— Вот-вот, — откликается его отец Дон.

Мы направляемся к травянистому берегу, спускающемуся к морю, а остальные Кинги заворачивают к больнице, чтобы выяснить, нельзя ли там приобрести какие-нибудь фрукты у медсестер.

— Знаешь, что ты должен организовать? — спрашивает Дон, внезапно опускаясь на землю.

— Кто? Я? Организовать?

— Закусочную фастфуда.

— Фастфуд на Соломоновых островах? — Я разражаюсь хохотом и откидываюсь навзничь, глядя в прозрачное голубое небо.

— А почему бы и нет? В городе работает масса народа, которая наверняка с удовольствием перекусила бы во время ланча. Курятина и чипсы из ямса. Арендуй где-нибудь помещение и пару грилей. Что еще надо? Красный соус, соль и перец. Пара официанток, газетная бумага, и вперед!

Мне нравится Дон. Он считает, что все всегда очень просто.

— Ну что ж, я подумаю.

— И как ты назовешь ее? — с ухмылкой спрашивает Сэм, и я погружаюсь в раздумья.

— Цыплята Уилли! Закусочная будет называться «Цыплята Уилли»! — смеется Дон.

— Вот-вот! Классно получится! — восклицает Сэм с юношеским энтузиазмом.

— Ладно, — смеюсь я, отряхивая с рубашки мелкие веточки. — Если когда-нибудь соберусь открыть ресторан, то непременно назову его «Цыплята Уилли».

— Ты ж его не откроешь! — с разочарованным видом заявляет Сэм.

— Спорю, открою!

И вот что удивительно, все именно так и получилось.

Я возвращаюсь в Мендали, и Лута с философским спокойствием выслушивает о Дуэйне и его друзьях.

— Значит, плохо, мистер Уилл?

— Да, прости, ничего хорошего.

Он широко улыбается, вытаскивает поджарившуюся рыбину из костра, около которого мы сидим, отрывает от нее кусок своими железными пальцами и протягивает его мне.

— Капитан всегда говорил, что честных американцев не бывает, — с задумчивым видом кивает он.

Как ни странно, на следующий день, к моему крайнему неудовольствию, к нам приплывает Банни. Улыбаясь, он вылезает из своей короткой легкой лодочки, держа мокасины в одной руке и подняв темные очки вверх, и хлюпает по мелководью в сторону моего дома.

— Доброе утро! Все в порядке?

— Доброе утро, — осторожно откликаюсь я. — Все отлично, спасибо.

После нашей первой встречи я, естественно, держусь настороже.

— Ну как ваши цыплята? — беззаботно осведомляется он, натягивая на себя свои мягкие мокасины.

— Спасибо, все прекрасно…

— А я слышал, что у вас с ними какие-то проблемы… — с отсутствующим видом улыбается Банни.

— Да так, ничего особенного. На самом деле все в порядке.

Я пытаюсь пристально взглянуть в его глаза, но темные очки, которые он успевает спустить на нос, скрывают какой бы то ни было виноватый взгляд. А задать ему вопрос напрямую не осмеливаюсь. К тому же не сомневаюсь, что он будет все отрицать.

— Боюсь, ситуация изменится, если Лута решит завести дела с этими американцами.

И я отчетливо различаю торжествующие нотки в его голосе.

— А вы откуда знаете о них?

— Это мои друзья. Мы вместе занимаемся бизнесом. Вот увидишь, скоро у нас здесь начнут бродить коровы, и тогда всем будет наплевать на твоих цыплят. И все окажутся счастливы, что я помог благосостоянию здешних обитателей.

Он с уверенным видом направляется в сторону деревни, а я, бессильный что-либо изменить, с унынием обращаюсь к другим проблемам. Но мне не дает покоя разговор с Кингами и их предложение об организации ресторана фастфуда.

Ресторан? А почему бы и нет? Почему бы не попробовать, тем паче, что мы ничего не теряем. К тому же это станет неплохим вспомоществованием нашему бизнесу.

И, когда мы усаживаемся за карточный стол, я предлагаю заняться рестораном.

— Ты хочешь попробовать это, значит попробуй, мистер Уилл, — смеются все, и я понимаю, что они относятся к моему предложению вполне положительно.

А с другой стороны, не попробуешь — не обожжешься. И мы решаем, что начнем с небольшого киоска на рынке. Ничего сложного.

Я звоню в Хониару Нику из нового телефона-автомата на почте и спрашиваю, не сможет ли он купить пару газовых плит, которые мы видели, когда посещали мистера Ву. И он отсылает их на «Маоаоа» с двумя баллонами газа и канистрой растительного масла. Судно, вопреки обыкновению, прибывает уже на следующий день.

Имп конструирует складной киоск с двумя стенками по бокам, окошком и выдвижным прилавком. После того как он несколько раз все проверяет и гарантирует, что размеры киоска позволяют транспортировать его на каноэ, мы красим его ярко-красной краской, которую использовали для изображения крови на распятии Христа в церкви. Смол Том, обладающий наилучшим почерком из всех нас, выводит синей краской над окошком «Цыплята Уилли», и когда краска высыхает, мы устанавливаем киоск на поляне и расступаемся в стороны, чтобы полюбоваться им. Выглядит изумительно.

Воспитательница нашего детского сада Этель запрыгивает за прилавок и изображает продавщицу, предлагая цыплят проходящим мимо покупателям. Стэнли раздвигает пальцы, вытягивает руки и делает вид, что несет тарелку. С видом современного Оливера Твиста, он останавливается перед окошком, и миссис Бамбл накладывает ему ложкой воображаемую пищу.

А вечером картежники, отказавшись от своего ежевечернего развлечения, пишут карандашами рекламные объявления на страницах единственной тетради, которую еще не извели на папиросную бумагу. Смол Смол Том, распространявший объявления, берется за дело с таким пылом, что в Мунде не остается ни одной двери, рекламного щита или стены, на которых не трепетали бы разлинованные листочки. С такими напористыми призывами, как «Цыплята Уилли они хороши счур», «Заходите за цыплятами Уилли — счур хорошая еда» и «Вам понравятся цыплята Уилли», если мы и не достигали высот рекламного бизнеса, то по крайней мере вызывали необходимый интерес.

Мы приплываем утром вместе с другими торговцами, разгружающими каноэ и выкладывающими привезенный товар вдоль берега, и устанавливаем свой киоск в самом центре. Рядом с прилавком ставим стол. Две алюминиевые газовые горелки, на которых стоят котелки с выпуклыми днищами, вызывают огромный интерес. Пока мы достаем морозильную сумку, битком набитую цыплятами, мужчины, сложив на груди руки, обсуждают преимущества газовых горелок перед традиционными кострами. В другом контейнере у нас находится мука, смешанная с секретными травами и приправами, которые должны обеспечить «ЦУ» неповторимый и незабываемый вкус. Сладкий картофель уже нарезан тонкими ломтиками и замочен в соленой воде в большом пластмассовом ведре, которое мы ставим под стол.

Когда над крышей гостевого дома поднимается солнце, появляются первые покупатели, желающие получить самые лучшие и свежие продукты. Желто-зеленый бетель выложен ровными рядами, из которых торчит обрывок картона с предполагаемой ценой для любителей поторговаться. Венчают все прилавки ананасы, источавшие неповторимый аромат, смешивающийся с запахом пота и табачного дыма. Старухи со сморщенными лицами, напоминающими кокосовые орехи, которые они продают, раскладывают всевозможные виды зелени, папоротников, капусты и съедобных листьев самого разного вида, разменивая деньги у соседей и покупателей.

Здесь же играют дети, канючащие у своих родителей леденцы на палочках, которые продают в конце торговых рядов. За прилавком стоит юный худенький продавец, торгующий предметами роскоши — сладостями, штучными сигаретами и шариками, которые он надувает с таким усердием, что его впалые щеки увеличиваются и начинают достигать оправы его дешевых темных очков. Затем он выпускает шарик, и тот, вращаясь в воздухе, падает на землю, чтобы стать добычей самого ловкого из ребятишек. Он улыбается, наблюдая за их восторгом, и начинает показывать карточный фокус группе изумленных стариков, которые тут же упрашивают показать его еще раз.

Я отхожу за гору ямса и из этого укрытия слежу за тем, что будет происходить дальше. Руфь обваливает куски курятины в муке и опускает их в кипящее масло, где они, шипя и булькая, покрываются золотистой корочкой. Эллен в это время погружает чипсы в масло, кипящее в другом котелке. По мере того как запах жареной курятины начинает распространяться по рынку, все покупатели и продавцы поворачиваются в нашу сторону. «5 долларов и ни центом больше» — гласит надпись над нашим прилавком. Ротозеи то и дело останавливаются рядом полюбопытствовать, что еще новенького появилось на рынке. Наше предприятие у всех вызывает интерес, но пока никто не спешит расстаться со своими деньгами. Может, просто никто еще не проголодался?

И тут из ворот гостевого дома появляется неподражаемый механик Джеффа Ноб. Он сразу же направляется к прилавку и обращается к Этель. Она расцветает в улыбке и начинает складывать чипсы в кулек, свернутый из газеты. Затем осторожно укладывает сверху хрустящую куриную грудку и вручает все это Нобу. Тот отдает ей пятидолларовую купюру, берет кулек и направляется к дереву, растущему у причала.

Все сосредоточенно следят за тем, как он откусывает первый кусок. Однако Ноб, истинный игрок в покер, не позволяет отразиться на своем лице ни единому чувству, так что его зрители даже не могут догадаться, нравится ему или нет. Он откусывает второй кусок и медленно его пережевывает. К нему подходят три любопытных малыша, которые усаживаются рядом, не спуская с него глаз. По прошествии десяти минут Ноб доедает последний кусок, аккуратно сворачивает бумагу, кладет ее на землю и смотрит на женщин за прилавком. Эллен с отсутствующим видом держит цыплячью голень, Этель стоит, уперев свои пухлые руки в бока, и обе не сводят глаз со своего первого покупателя.

— Вкусно, — кричит Ноб. — Вкусно счур.

Женщины расплываются в улыбках и бросаются к котелкам. Через несколько минут появляется покупательница в цветастом платье и белых туфлях на высоких каблуках. Она осторожно извлекает пятидолларовую купюру из сумочки и вручает ее Эллен.

— Цыпленок и чипсы от «Цыплят Уилли», — просит она, оглядывается и смущенно хихикает.

Потом удаляется, покачивая бедрами и держа свою добычу высоко над головой, под свист и пронзительные выкрики.

В результате все оказывается настолько успешным, чего я не мог предполагать даже в самых смелых своих мечтах. Перед «Цыплятами Уилли» выстраивается целая очередь. Когда цыплята заканчиваются, люди начинают покупать просто чипсы, пока и те не подходят к концу. Этель и Эллен лучатся от счастья. Сжимая в руках пачки синих пятидолларовых купюр, они качают головами и хохочут до тех пор, пока раскаленное масло не начинает угрожающе выплескиваться из котелков.

Когда мы с Кисточкой распахиваем дверь на заржавленных петлях, перед нами предстает довольно непрезентабельный вид.

Здание, находящееся непосредственно за банком, слишком велико для наших целей. Когда-то в нем размещался крупный универмаг, однако теперь это всего лишь просторный пустой зал с расположенным в глубине грязным офисом. Несмотря на непрезентабельный вид этого ветхого деревянного здания, мы знаем, что ему суждено стать флагманом движения, которому предстоит потрясти мир.

В то утро, несясь по невозмутимой лазурной глади лагуны, я размышляю об огромном пути, пройденном мною со времени приезда. Мы создали свой бизнес, организовали рентабельный проект, который даже в нынешнем состоянии приносил островитянам приличный доход. И теперь они сами должны были решать, расширять ли птицеферму, заниматься ли продажей фастфуда и куда вкладывать прибыль. И даже если после моего отбытия они предпочтут прекратить какую бы то ни было деятельность, это тоже будет их добровольным решением. И если педагог во мне стремился добиться наилучших результатов, то остальная часть, которая играла теперь куда как более значительную роль, ликовала и радовалась тому, что ей удалось погрузиться в это Соломоново время.

— Может, я загляну туда?

— Почему нет? — откликается Кисточка, и мы, улыбаясь, входим внутрь.

Прилавок рухнул и вместо него из стены торчал ржавый кривой гвоздь. Работать за стойкой явно опасно, так как ряд досок на полу отсутствует, а стекла в окнах разбиты или их не было вовсе. Краска со стен почти полностью облезла, а крыша прогнила, так что в некоторых местах образовались прорехи; впрочем, ничего непреодолимого нет.

За строением мы обнаруживаем латунную водонапорную трубу, плотно обвитую лианой. Мы отдираем ее, Кисточка поворачивает кран, и после чихания и астматических хрипов она выплевывает несколько ржавых сгустков, а затем из нее начинает течь кристально чистая вода, которая размывает коричневую землю и образует лужу.

Через несколько дней мы договариваемся с владельцем об арендной плате, составляющей пятнадцать цыплят в месяц, и в здание прибывает ремонтная бригада. Имп работает с фантастическим энтузиазмом, периодически интересуясь моим мнением относительно того, не надо ли что-то сделать повыше, пониже, чуть правее или чуть левее. Иногда он просит подержать что-нибудь, отбегает в сторону и сам прикидывает, насколько все правильно. То и дело прищуривается, что-то напевая себе под нос, и вытягивает руку с карандашом. Если ему что-то не нравится, он морщит свой татуированный лоб и начинает дергать себя за жемчужину, вставленную в мочку уха.

Изредка он консультируется со своим подмастерьем Гордоном, и тогда оба, встав на четвереньки, рисуют палочками схемы на земле перед зданием. Доски и все остальные материалы, необходимые для конструирования прилавков и столов, привозятся с острова. Джефф одалживает нам свои инструменты, и мы тратим часть сбережений на приобретение нескольких мешков с гвоздями разных размеров.

Несмотря на то, что работа довольно простая, она обладает определенной привлекательностью. Столы мы делаем из круглых спилов стволов деревьев, которые устанавливаем на относительно ровных сучьях, а вокруг них расставляем табуретки на трех ножках, выполненные по тому же дизайну. Широкий прилавок вырезан из одного куска древесины и до блеска промазан кокосовым маслом. Передняя сторона прилавка украшена бамбуком, к которому приколоты рыбы, вырезанные из дерева воспитанниками нашего детского сада. В центре располагается живописный силуэт крупного цыпленка. С другой стороны расположены два длинных стола для приготовления еды. Здесь Эллен, Этель и их команда постараются сделать все, чтобы доставить удовольствие нашей клиентуре. А в глубине, в небольшом помещении, будут работать две бригады — одна чистить и нарезать картофель, а другая ощипывать и разрезать на порции цыплят. Цыплята будут доставляться каждый день и помещаться в загон, огороженный проволокой, за рестораном. Нашим коньком была свежесть.

Разбитые стекла в окнах мы заменили проволочкой сеткой, а на дверь навесили замок. Смол Том, стоя на шаткой самодельной лестнице, написал над дверью название нашей фирмы. Делал он это медленно и методично, высунув кончик языка. Время от времени спускался вниз, отходил в сторону, игриво помахивая кистью, и оценивающе осматривал свою работу. Он пользовался той же синей и красной краской, которой был покрашен киоск, однако теперь хитро подчеркивал каждую букву белилами, чтобы надпись была видна издали, как взлетно-посадочная полоса на аэродроме. Теми же красками он выкрасил в полоски фронтон здания и перила маленькой веранды. И наконец, когда закончил, мы собрались, чтобы полюбоваться его работой, — это точь-в-точь домик, обнаруженный героями сказки «Ганзель и Гретель» в лесу.

Пока мы готовимся к открытию, постоянно останавливаются прохожие, интересующиеся, что это тут затевается. Смол Том оглядывается, не сходя с лестницы, улыбается и делает неопределенный жест кистью в мою сторону. Некоторые проходят мимо, качая головами, но у большинства наша деятельность вызывает определенный интерес.

Смол Смол Тома снова выбирают ответственным за распространение рекламы, однако теперь он должен развесить объявления о грандиозном открытии нашего ресторана. Его простодушные, но крайне выразительные изображения того, как люди едят, танцуют и веселятся, произвели нужный эффект: вскоре все жители городка только и говорили, что о предстоящем событии.

Даже три американских ковбоя, продолжавших обследовать острова, поинтересовались у меня, можно ли им будет прийти. Они проявили редкое добродушие, поскольку своим молчанием я выказал сполна, что не собираюсь им помогать. Впрочем, шайка-лейка продолжала вести себя нагло и самоуверенно, словно всем довольна. В процессе наших приготовлений я замечаю, как они о чем-то совещаются в одной из хижин. На лице Дуэйна при виде меня отражается странное сочетание злобы и благожелательности. Я машу рукой и, лишь отходя в сторону, замечаю Банни, который оживленно беседует с Патом и Клинтоном и подмигивает мне самым неприятным образом.

Однако американцы больше не совершают никаких поползновений ни в мою сторону, ни в сторону кого бы то ни было другого из жителей деревни, и я начинаю предполагать, что они тоже погружаются в трясину Соломонова времени. По крайней мере в Мендали все трудятся не покладая рук, готовясь к великому открытию ресторана. Я вновь звоню по телефону с почты, который, к счастью, все еще работает, и прошу Ника помочь. Теперь мне надо, чтобы он нашел бумажные тарелки, стаканчики и салфетки. Он с радостью откликается на мою просьбу и обещает, что прилетит вместе с Джейн специально на открытие.

— Кстати, Ник, это планы дальние, но нельзя ли где-нибудь в Хониаре заказать футболки с особым рисунком?

Ник разражается хохотом и долго смеется.

— Ты имеешь в виду футболки с надписью «Цыплята Уилли»? — наконец изумленно спрашивает он.

— Ну да. Мне кажется, это могло бы добавить блеска нашему предприятию.

— Посмотрю, что можно сделать.

Он перезванивает позднее тем же утром. К сожалению, ему удается найти лишь простые футболки и специальный материал, из которого можно сделать аппликацию любой формы, прогладив ее утюгом.

— И где я возьму утюг?

— Воспользуйся своим воображением. Придумай что-нибудь. Тебе какие нужны цвета?

С бухты-барахты я прошу красные футболки и синюю ткань для аппликации — они будут идеально сочетаться с фирменными цветами нашего ресторана.

— Ладно, пришлю тебе их со следующим самолетом.

И футболки прибывают на другой день в полном соответствии с его обещанием. Я отвожу их в деревню и объясняю всем, что поскольку мы работаем вместе, то должны одеваться одинаково. Это заявление вызывает некоторое оцепенение. С какого перепугу?

— Ну понимаете, так обычно делают, потому что… — продолжаю я.

— Это как футбольная команда? — догадывается Лута.

Да, именно так. И все всё сразу же понимают.

Эллен собирает Союз матерей, и ножницами, которыми я пользовался для разрезания пластыря и бинта, они вырезают нужные буквы. Затем их аккуратно раскладывают на футболках — «Цыплята» полукругом сверху, а «Уилли» — как улыбающийся рот снизу. Посередине изображен кукарекающий петух или очень похожая на него птица. Все выглядит весьма впечатляющим, но опасаюсь, нам не удастся приклеить эти детали. Однако женщины решительно разводят огромный костер, а когда он прогорает, кладут на угли серые куски лавы, завернутые в банановые листья, чтобы те не слишком раскалились и не почернели. Потом вынимают их бамбуковыми щипцами и прикладывают к буквам, и те, как по волшебству, прилипают к ткани. Наконец, все буквы приклеены, и Эллен под восхищенные восклицания присутствующих натягивает на себя одну из футболок. Затем она осторожно снимает ее, складывает и отправляет к остальным, уже подготовленным для Великого дня.

Утром Великого дня малышня помогает Старой Эдит перенести подготовленные украшения, какие они мастерили, сидя на ступеньках ее дома. Это фестоны, которые должны быть повешены вдоль стен и на потолке ресторана. В результате желтые, красные и ярко-зеленые гирлянды свисают у нас с пыльных балок, напоминая разноцветные якобинские гребни. И когда я смотрю, как Маленький Джон, стоя на плечах своего старшего брата, закрепляет их наверху, вдруг понимаю, что все это сделано из старых чайных пакетиков и оберток от сладостей и печенья, собранных в мусорных контейнерах, стоящих за гостевым домом. Из тщательно вымытой фольги вырезаны звезды, чередовавшиеся с кружками, сделанными из полиэтиленовых мешков. Любуясь украшениями, я замечаю, что одна из гирлянд собрана из цветных рекламных объявлений, вырезанных из китайских газет. И когда все оказывается развешанным и закрепленным на своих местах, помещение действительно приобретает праздничный вид, полностью соответствующий торжественности события.

Мы не знали, сколько людей нам ожидать, но решили, что откроем двери, когда начнет смеркаться. Керосиновые лампы, привезенные из деревни, наполнены. Мы вешаем их над столами. Хор воскресной школы и Союз матерей готовятся начать музыкальную программу. Причесанные и по большей части умытые дети, облаченные в свои лучшие костюмы, репетируют в углу. Кисточка дирижирует со страстью, достойной величайших маэстро мира, и детские голоса разносятся по всей округе через открытые двери.

Пока я борюсь с бамбуковой клеткой для цыплят, у меня над головой заходит на посадку вечерний самолет из Хониары. Он несколько раз подскакивает на полосе и подкатывает к маленькому терминалу. Когда двигатели замедляют свое движение и останавливаются, я с изумлением замечаю Банни, который появляется из зала ожидания со всей своей семьей и довольно внушительным багажом. «Что он еще задумал?» — гадаю я, вытягиваясь от любопытства. Ведь нетрудно было понять, что ко всем его действиям следует относиться с подозрением. И все же, когда его последний ребенок исчезает в салоне белого самолета, мне кажется, что он улетает навсегда. И это меня несказанно радует.

А через несколько минут краем глаза я замечаю троицу американцев, которые оживленно беседуют с Лутой, спускаясь по склону, ведущему от гостевого дома. Судя по всему, Лута находится в полном замешательстве. Когда они подходят ближе, Дуэйн пронзает меня свирепым взглядом.

— Где он, негодяй?!

Этот вопрос явно не отличается дружелюбием.

— Говори! Где он? — снова кричит Дуэйн.

— Да! И где наши деньги? — добавляет Пат.

Даже на лице Клинтона появляется смущенное выражение.

— Эй-эй, постойте! — ошарашенно кричу я. — Какие деньги, и кто вам нужен?

— Деньги, которые мы дали этому болвану! Он обещал, что поговорит с вами, и уверял, что сначала ему надо будет показать вам деньги!

Шея Дуэйна раздувается, а его глаза начинают вылезать из орбит.

— Шестьдесят тысяч долларов, — едва переводя дыхание, произносит он.

— Кому вы их отдали?

— Банни, — с деланным изумлением качает головой Лута. — Ушам своим не поверю.

И глаза его вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Вы отдали деньги Банни? — изумленно спрашиваю я. — Шестьдесят тысяч долларов?

Теперь я понимаю, что означал его поспешный отъезд, и я расплываюсь в улыбке.

— И где он? — визжит Пат.

— Попробуйте заглянуть в тот самолет. — Я не могу удержаться от смеха, видя, как самолет неуверенно разбегается по взлетной полосе и исчезает за деревьями.

Американцы срывают с голов свои шляпы и бросаются за ним. Вскоре они тоже исчезают из виду, а еще через некоторое время самолет с комариным визгом взмывает над морем. Это был последний раз, когда мы их видели.

Постепенно перед рестораном начинает собираться публика, и атмосфера благорасположенного любопытства достигает пика после нашего с Лутой появления. Солнце согревает своим последним дыханием свежий ветерок и неторопливо садится за горные вершины Рандуву. В окнах зажигаются керосиновые лампы и становится видно, как внутри снуют фигуры людей.

И тут в дверях, лучась гостеприимной улыбкой, появляется Эллен в своей роскошной футболке. Она переступает через порог и картинно разводит руки в разные стороны.

— Кокорако номер раз готовы! — объявляет она. — Теперь вы, ребята, хотите зайти попробовать?

Самые бесстрашные делают несколько неуверенных шагов. Как только они поднимаются по пологим ступеням и выстраиваются в очередь, хор Кисточки принимается исполнять легкую и ритмичную песню. Постепенно подходят наши друзья. Со стороны берега вместе с Джеффом, Марлен и Джерри идут Ник и Джейн, прилетевшие на самолете. И Стэнли, облаченный в футболку, которая на несколько размеров больше, так как свисает у него ниже колен, подносит им пластиковые стаканчики с соком лайма.

— Глазам своим не верю, — доносится у меня из-за спины, когда я направляюсь поприветствовать своих друзей.

В тусклом свете из дверного проема появляется как всегда тощий и волосатый Уоррен.

— Даже не думал, ребята, что вы это сделаете, — молодцы! — И он подмигивает Смол Тому, который тоже отвечает ему улыбкой.

Гарольду удается найти кетчуп у одного из своих поставщиков в Хониаре, и он привозит нам в подарок огромную бутылку. Мы разливам его в скорлупу кокосовых орехов и расставляем на столы, и потом я вижу, как почтмейстер Сайлес, окуная чипсы в кетчуп, оживленно беседует с дамой из банка. В качестве подарка он привозит мне несколько писем от моих бывших учеников. Но я с трудом представляю, какое место нашлось бы им в происходящем.

Я запихиваю письма в карман и оглядываюсь по сторонам. По мере прибытия посетителей, желающих поздравить нас, в ресторане становится все более шумно. Собаки, обычно блуждающие по помойкам в надежде найти какие-нибудь отбросы, не могут поверить своей удаче, когда им выкидывают кость за костью. Они благодушно разваливаются под столами и, зажав куриные ноги в передних лапах, обгладывают сухожилия. Я заглядываю на кухню и вижу, как Эллен трудится не покладая рук.

— Все голодные счур, — еле переводя дух замечает она, окруженная клубами белого пуха, опускающегося на ее голову, как снег.

Уоррен оживленно убеждает всех присутствующих, что лично будет следить за тем, чтобы «Цыплята Уилли» находили спрос, и обещает снабдить меня дешевой газовой заморозкой. Так что волноваться мне не о чем. А я, собственно говоря, и не волнуюсь.

Затем появляются Кинги в своем каноэ, и Сэм взбегает, чтобы пожать мне руку.

— Поверить не могу, что все это сделал ты, Уилл! — восторженно кричит он, прежде чем занырнуть в ресторан со своей сестрой и младшим братом.

Дон и Эллис смеются и качают головами.

Празднество затягивается далеко за полночь. После закрытия ресторана мы прощаемся с последними посетителями, устраиваемся перед стойкой бара и выпиваем «счур» много пива, обсуждая «Цыплят Уилли». И наконец Кисточка, Смол Том, Эллен, Этель, Лута и я спускаемся к причалу, садимся в каноэ и плывем по морю, усеянному звездами. Стоит теплая прекрасная ночь, и из-под наших весел поднимаются зеленые фосфоресцирующие брызги. Справа по борту я замечаю два ломтя Кири-Кири, которые я теперь считаю своими родными. И вдруг, обуреваемый внезапно накатившими чувствами, ощущаю, как я соскучился по ним.

— Кисточка, мне бы хотелось остаться здесь на ночь, — кричу я, стараясь заглушить шум мотора. — Ты не заберешь меня завтра утром?

— Почему бы и нет? Не волнуй-волнуйся.

И я понимаю, что могу на него рассчитывать. Мы причаливаем к белому песчаному берегу, и я вылезаю из лодки. В прибрежных волнах плещутся скорлупки кокосовых орехов.

— Ты уверен, что хочешь остаться здесь на ночь? — с удивленным видом спрашивает Лута.

— Да.

— О’кей. Не волнуйся. Родо диана.

Я вижу, как из темноты вылетает маленький желтый сверток, который бесшумно плюхается на песок рядом со мной — это мой спасательный жилет. Я подбираю его и двигаюсь вверх по берегу, потом спотыкаюсь и падаю.

«Спокойной ночи», — доносится до меня из удаляющегося каноэ.

— Родо диана, цыплята Уилли!

В шуме прибоя затихает смех, я ложусь на спину, распаковываю спасательный жилет и выдергиваю из него затычку. Он мне больше не нужен. Пластик с шипением выпускает из себя воздух. Укладываю его себе под голову и закрываю глаза.

Родо диана. Спокойной ночи.

Вчера мне снилось, что я вновь вернулся в Мендали, к лазурному морю и небу. Вернулся на остров, обитатели которого свободно скользили по размытому пространству времени. Я видел Смол Тома, стоящего в своей самой нарядной рясе на крыльце церкви в лучах восходящего солнца. Он, улыбаясь, наблюдает за ребятишками, которые мчатся из школы к теплым водам лагуны.

Вдали, за небольшим мысом, стоит каноэ с неподвижной фигурой. Дуновения ветерка ерошат волосы мореплавателя и колеблют ленты, свисающие вниз по его спине.

От одной из маленьких кухонь поднимается столбик дыма, который затем склоняется над головой Эллен, сидящей в тени и раскалывающей кокосовые орехи блестящим ножом. А Стэнли и Смол Смол Том забрасывают лески с крючками с причала.

По тропинке, вьющейся вдоль вырубки под ветвями огромного дерева нгали, движутся два мальчика с корзинами, полными водой и провизией. За ними топочет чернокожий малыш, являющий собой образец невинности, — он поднимает кусок коралла и запускает его в рыжего кота, крадущегося вдоль зарослей гибискуса. Кот шипит и в три прыжка достигает дома из листьев, выходящего на залив.

Время продолжает неизбежно идти вперед, хотя в Мендали его движение практически незаметно. Приход нового тысячелетия празднуется на узкой полоске песка перед деревней. Никакого шампанского, никаких фейерверков, никаких обещаний улучшить этот мир и даже клятв сесть на диету. Вместо этого мы располагаемся вокруг костра, едим печеную рыбу, пьем кокосовое молочко из расколотой скорлупы орехов и поем песни, слова которых я теперь уже знаю наизусть.

«Мы одна большая счастливая семья…»

За время своей жизни на Соломоновых островах я не раз ощущал, что это именно так, но теперь какая-то часть моей души стремилась увидеть своих друзей и членов семьи, и мне хотелось понять, как воспринимать страну, откуда я был родом.

Однажды Гримбл, выпив несколько лишних рюмок, написал, что «никогда не хотел вновь вернуться к цивилизации… ко всем этим фальшивым ценностям, вполне удовлетворяясь нынешней простотой бытия».

Однако это все же не так. Я и рад был бы удовлетворяться ею, но у меня не получалось. Или по крайней мере не всегда.

Стоя на причале и наблюдая за бешеной гонкой на каноэ, посмотреть на которую собралась вся деревня, я объясняю Луте, Кисточке и Смол Тому, что собираюсь домой.

— Не волнуй-волнуйся, — говорит Лута, поворачиваясь ко мне с разочарованным видом и робко улыбаясь. — Ты ведь приедешь опять посмотреть меня?

Я обещаю, что непременно приеду, ибо Гримбл совершенно справедливо писал перед своим отъездом, что «острова — это как наркотик; они завораживают и убаюкивают. Они постоянно влекут к себе, и человек оказывается связанным по рукам и ногам. Ему постоянно хочется туда вернуться».

И это правда.