Когда человек умирает, в его голове крутится множество мыслей. То, что говорят о жизни, проносящейся перед глазами — истинная правда. Вспоминаются детство и юность, и в мозгу, как бриллиантовые искры, вспыхивают отдельные яркие и живые образы.

В этот короткий миг каким-то образом становится возможным понять всю свою жизнь, словно увидев её на панорамном снимке. Нет иного выбора, кроме как смотреть со стороны на свои решения и достижения — или их недостаток — и решать для себя, сделали ли вы все, что могли.

И налетает легкий приступ паники, желания получить ещё один шанс испытать те прекрасные моменты, оставшиеся недооцененными, или прожить ещё один день с человеком, которого вы не любили так, как он того заслуживал.

Ещё в эти короткие убегающие секунды, когда дух летит по темному тоннелю, думаешь, есть ли там, с другой стороны, небеса, а если есть — что там ждёт. На что они будут похожи? Какого они цвета?

А потом впереди появляется свет, ослепительный свет, который убаюкивает и согревает так, как нельзя описать словами, и все наконец-то становится ясно. Больше не страшно, и становится понятно, что ждёт впереди.

Майкл совсем не походил на Керка или других знакомых парней из школы. Его родители владели кукурузной фермой в Айове, но он выглядел так, будто воспитывался аристократами в английском поместье и только что сошел с обложки журнала «GQ».

Хорошо одетый и потрясающе красивый — темные волнистые волосы, светло-голубые глаза, атлетическое телосложение, — рядом с ним люди чувствовали себя самыми привлекательными, остроумными и харизматичными на земле И боготворили его не только женщины. Он был своим и в кругу мужчин, близких и верных друзей. Его уважали профессора. Он учился на «отлично», а к выпуску стал старостой. А затем — к своему большому удивлению — получил стипендию юридического факультета Гарварда.

Майкл был голубой мечтой, и хотя время от времени он заговаривал со мной на кампусе, как и со всеми остальными, в основном я восхищалась им издалека.

Не прошло и четырех лет с выпускного, как я устроилась на практику в отделе общественных связей «С.В. Фрейзер», крупного издателя документальной литературы и биографий знаменитостей, и стала предметом зависти всех девушек Манхэттена и не только.

Это случилось шестнадцатого июня 1996 года. Мне было двадцать шесть, и я помогала с организацией книжной презентации, на которую пришёл и Майкл.

Мы увидели друг друга из разных концов комнаты и обменялись кивками. Позже этим же вечером мы поужинали вместе, и он проводил меня домой. Я пригласила его зайти.

Мы всю ночь не спали и просто болтали, сидя на диване и слушая музыку. Поцеловались мы лишь на рассвете.

Это была самая волшебная и романтичная ночь в моей жизни.

А год спустя мы поженились.

Во время медового месяца на Барбадосе Майкл признался мне в том, о чем ранее не решался рассказать никому.

Когда Майклу было двенадцать, его старший брат Дин погиб в результате несчастного случая. Трактор съехал со скользкой обочины, перевернулся и приземлился прямо на Дина, мгновенно задавив его насмерть. Тело обнаружил именно Майкл.

Его голос дрожал, пока он описывал безжизненное тело Дина, прижатое к земле тяжелой машиной.

Я не знала об этом случае, когда мы вместе учились в университете. И не думаю, что кто-нибудь знал. Майкл всегда казался таким сильным и энергичным, словно с ним никогда не случалось ничего плохого.

Как только я узнала об этом, то поняла, что нас объединяет нечто важное: общее переживание, которое надломило нас в невидимых окружающим местах, потому что я потеряла мать, когда мне было четырнадцать.

Я все ещё злилась на неё за то, что она ушла от нас.

Потому что именно так она и поступила. Сделала выбор не в нашу пользу.

Я тоже поделилась своей тайной с Майклом, и мы стали ещё ближе друг другу.

Упомянув ранее, что когда-то моя жизнь была чудом, я говорила именно о том отрезке времени, который начался в день моей свадьбы и продолжался десять волшебных лет.

Мы с Майклом безумно любили друг друга как новобрачные. Он быстро продвигался по службе в юридической фирме, и мы оба знали, что со временем он станет партнером.

У меня тоже всё шло хорошо. Спустя полгода с начала отношений с Майклом мне предложили постоянную работу в отделе общественных связей «С. В. Фрейзер», и при поддержке Майкла я вернулась к своей первой любви — литературе — и начала отправлять рассказы в журналы.

Мы часто ужинали в ресторанах и общались с правильными людьми. Вскоре я оставила работу в сфере общественных связей и начала писать статьи для «Нью-Йоркера».

Все казалось безупречным, и так оно и было. Мы занимались любовью почти каждую ночь. Иногда Майкл приходил с работы с коробкой из магазина «Виктория Сикрет», в которой лежало завернутое в розовую папиросную бумагу кружевное белье, и мы любили друг друга под звуки шоу Леттермана.

В другие дни он приносил ингредиенты для шоколадного мартини, и мы отправлялись на танцы до полуночи.

Мы были так близки, насколько это возможно, и как только я подумала, что лучше уже не будет, случилось потрясающее. Я обнаружила, что беременна.

Казалось, что всё получается без особого труда.

Оглядываясь назад, я иногда думаю, что все это было сном. Я так думаю, потому что однажды я проснулась. Точнее, подскочила в кровати, выплевывая лёгкие.

Но давайте пока не будем об этом. Впереди ещё несколько чудес, о которых нужно рассказать.

Поэтому давайте поговорим о ребенке.

 Материнство — это особенное состояние. Оно одновременно изматывает и восхищает. Пинает под зад, а в следующую секунду заставляет чувствовать себя суперзвездой. Но самое главное — оно учит самоотверженности.

Позвольте мне перефразировать. Материнство скорее не учит, а создает внутри некую беззаветность, овладевающую сердцем сразу же, как только берешь ребенка на руки в первый раз. В этот важный момент бесконечной любви и открытия собственные нужды и желания отходят на второй план. И ничто не кажется таким важным, как благополучие этого красивого ребенка. Ради него можно пожертвовать всем. Даже собственной жизнью. Не задумываясь ни на долю секунды. Два раза Господь не спросит.

Наша прелестная дочка Меган родилась семнадцатого июля 2000 года. Роды протекали сложно. Они длились девятнадцать часов и закончились экстренным кесаревым сечением, но я бы не стала менять ни единой секунды этого дня. Если это потребовалось, чтобы принести Меган в мир, я бы согласилась повторить десять раз подряд.

Следующие пять дней, выздоравливая после операции, я проводила бесчисленные часы в больнице, держа дочку на руках и наблюдая за её движениями и мимикой. Её милое круглое личико и крохотные розовые ножки очаровали меня. Меня сводили с ума её мягкие черные волосики и маленькие глазки, нежные коленки и пухлый животик, миниатюрные пальчики и ноготки. Она была самым совершенным существом из когда-либо мною виденных, и моё сердце сжималось от бесконечной любви с каждым её вскриком или движением ручки.

Я четко помню, как лежала на боку рядом с ней в больнице, положив щеку на сгиб локтя, и верила, что смогу лежать так вечно и мне никогда не наскучит смотреть на неё. В простоте этих минут была истина.

Майкл тоже был всецело пленен нашей дочуркой. Днем он ходил на работу, а ночи проводил с нами в палате на обитом материей стуле.

Когда мы наконец привезли Меган домой, я осознала, что Майкл не только идеальный муж, но и идеальный отец.

Он был совсем не похож на моего отца, всегда державшегося несколько отстраненно. Нет… Майкл менял подгузники и никак не мог насытиться нашей малышкой. Он носил Меган на руках по дому, читал ей книги и пел песенки. Несколько раз в неделю уходил с ней в парк и долго гулял там, чтобы я могла вздремнуть или немного побыть одна, принять душ или приготовить ужин. Я чувствовала себя счастливейшей из женщин.

Позже, когда в возрасте двух лет Меган перестали требоваться подгузники и бутылочка, я начала подумывать о том, чтобы снова начать писать.

Майкл, всегда великодушно оказывающий мне поддержку, предложил каждое воскресенье отвозить Меган в Коннектикут в гости к своей сестре Марджери. И все сложилось наилучшим образом. Марджери обожала проводить с ними время, и эти веселые поездки за город упрочили связь между Майклом и Меган.

Вскоре я уже писала статьи о семье и детях в ряд национальных журналов. В глубине души я всегда мечтала вернуться в «Нью-Йоркер», возможно, когда Меган подрастет.

Порой я задумываюсь, сделала бы я в те счастливые дни что-нибудь по-другому, если бы знала о бомбе, которая готовилась упасть и разрушить наш мир. Думаю, что никогда не перестану размышлять об этом, и мне вряд ли удастся избавиться от разумных или не очень сожалений.

 Когда Меган исполнилось три с половиной года, мой отец приехал в Нью-Йорк навестить нас. Тогда он впервые увидел наш дом (мы жили в особняке из коричневого камня на Вашингтон-сквер), и не раз повторил, как жалеет, что не приехал раньше. Назвал себя ужасным дедушкой.

— Не беспокойся об этом, папа, — ответила я, передавая ему миску с салатом. — Я тоже ужасная дочь, потому что не навещала тебя. Порой жизнь становится такой суматошной. Я тебя понимаю. Сложно отвлечься.

Это была произнесенная ровным тоном ложь, и мы оба это знали. Наши отношения всегда были непростыми. Существовало неловкое напряжение, которое чувствовали все, включая Майкла, ставшего единственным человеком в моей жизни, которого папа одобрил.

— Ты заполучила хорошего мужа, — ворчливо заметил он на нашей свадьбе, а затем похлопал Майкла по спине и ушел пораньше.

Конечно же, Майкл ему понравился. Он нравился всем. Ведь он был красивым, обаятельным, умным юристом с дипломом Гарварда. Хорошим кормильцем и преданным мужем. По мнению моего отца, воспитание на ферме в маленьком городке в случае с

Майклом стало вишенкой на торте. Думаю, папа всё ещё ошеломлен тем, что мне удалось выйти замуж за такого чудесного человека.

Мы закончили ужин и десерт, а вскоре после того, как в девять вечера мы уложили Меган, папа тоже отправился спать. Он собирался остаться у нас всего на двадцать четыре часа.

На следующий день я как могла старалась развлекать его и избегать неловкого молчания и разговоров о прошлом. Особенно о маме. О ней мы не говорили никогда.

Мы с Меган отвели его на вершину небоскреба «Эмпайр Стейт Билдинг», потом посетили Музей естественной истории, и, конечно же, место взрыва башен-близнецов.

Когда он отъезжал, махая рукой из окна автомобиля, Меган вложила свою крохотную ручку в мою ладонь, посмотрела на меня большими карими глазами и спросила:

— Дедушка ещё приедет?

Я секунду поколебалась, но затем облизнула губы и улыбнулась.

— Конечно, сладкая моя, но он очень занят. Не знаю, когда он сможет выкроить время.

Мы вошли в дом.

Майкл был на работе. Дом казался пустым и тихим.

— Хочешь, испечем печенья? — жизнерадостно спросила я.

Меган грустно посмотрела на меня, и я навсегда запомнила этот взгляд, потому что он был первым знаком надвигающегося на нашу семью кошмара.

Тогда я, конечно, не знала об этом. Тогда я не знала ни о чем.

— Хорошо, — ответила она.

Я взяла её на руки и отнесла на кухню.

Наутро Меган не проснулась до половины девятого, что удивило меня, потому что обычно она забиралась к нам в постель ровно в шесть утра. На неё можно было положиться больше, чем на будильник.

Когда часы пробили восемь, а она все ещё спала, я подумала, что она устала за время вчерашней экскурсии. Но я ошибалась. Дело было совсем в другом — в чем-то, что по моему мнению никогда не могло случиться с нашей семьей.

Это был последний нормальный день нашей жизни.

Следующие семь дней Меган ходила полусонной и после обеда долго спала. Кожа её была бледной, и она сидела перед телевизором, не улыбаясь, даже когда показывали Капитана Меч-перо[2].

К концу недели она стала раздражительной и не выносила моих прикосновений, поэтому я записалась на прием к нашему врачу, которая тут же сказала мне привести Меган на осмотр.

Когда я одевала дочку перед визитом к врачу, я заметила большой синяк на её левой икре и ещё один на спине. Я сказала об этом врачу, и она тут же отправила нас в больницу на анализ крови.

А потом все завертелось очень быстро. Результаты анализа были готовы через час, и нас с Майклом пригласили в кабинет педиатра.

— Мне жаль вам это говорить, — сказала доктор Дженкинс, — но Меган очень больна. Анализы показали, что у неё острый миелоидный лейкоз[3].

Она сделала паузу, чтобы дать мне и Майклу время понять сказанное, но я не могла взять этого в толк. Голова не работала. Внезапно я испугалась, что меня стошнит. Я хотела сказать, что это ошибка, но знала, что врач говорит правду. С Меган что-то не так, и я знала об этом еще до того, как пришли результаты анализов.

— С вами все в порядке, миссис Уитмен? — спросила врач.

Майкл сжал мою руку.

Я повернулась на стуле и сквозь открытую дверь посмотрела на своего милого ангелочка, который тихо лежал на виниловых сидениях в зале ожидания рядом с социальным работником. Меган смотрела телевизор и накручивала на палец прядь длинных каштановых волос.

Я мельком взглянула на Майкла, который побелел как простыня, а потом снова на доктора.

— Я бы хотела сделать ещё несколько анализов в онкологическом отделении, — сказала доктор Дженкинс, — и сразу же начать лечение.

«Нет. Это неправда. Это происходит не на самом деле. Не с Меган».

— Миссис Уитмен, с вами все хорошо? — Доктор Дженкинс перегнулась через стол.

— Все нормально, — ответила я, хотя все было совсем не так. Мою грудь сжимали тиски леденящего ужаса, когда я представляла, что будет твориться с Меган в следующие месяцы. Я знала о раке достаточно, чтобы понимать — лечение предстоит нелегкое. До того, как пойти на поправку, Меган почувствует себя намного хуже.

Она всего лишь ребенок. Как она с этим справится? А как справлюсь я?

— Вы говорите, что хотите сразу начать лечение, — наконец заговорил Майкл. — А если мы не согласны? Хотим сдать повторные анализы?

Я быстро посмотрела на него, удивившись зазвучавшим в его голосе обвинительным ноткам.

— Конечно, вы можете сдать повторные анализы и выслушать мнение другого врача, — спокойно ответила доктор Дженкинс. — Но я настоятельно рекомендую вам позволить нам положить Меган в больницу сегодня. Вам не стоит ждать.

Майкл встал и принялся ходить кругами по кабинету. Он выглядел так, будто хочет что-нибудь ударить.

— Все очень плохо? — спросила я. — Времени нет?

В глазах врача таилась уверенность, которая в какой-то степени меня успокоила.

— Конечно, время есть, — заверила она. — Но очень важно начать лечение немедленно. Также важно, чтобы вы были настроены положительно. Вам предстоит сложная битва, но вы не должны терять надежды. Процент излечившихся от лейкоза детей составляет более семидесяти пяти. Как только мы примем её на лечение, то разработаем самый эффективный план терапии. Она сильная девочка. Мы сделаем все, что сможем, чтобы вылечить её.

Когда я заговорила, мой голос невольно дрожал:

— Спасибо.

Я встала и словно в забытьи вышла из кабинета, оставив Майкла разговаривать с доктором. Я всё думала, как же объясню происходящее Меган.

 Никто не способен сказать или сделать что-либо, способное облегчить боль родителя, узнавшего, что у его ребенка рак.

Самое большое желание каждого родителя, его глубочайшая внутренняя нужда — защитить своего ребенка от любого вреда. Такая болезнь, как лейкоз, отбирает эту способность. Нет способа остановить недуг, когда он уже начался, и можно только лишь всецело довериться врачам и медсестрам, не покладая рук работающим над спасением жизни ребенка. Родитель чувствует себя беспомощным, испуганным, убитым горем и озлобленным. Иногда думает, что все это происходит не по-настоящему. Всё кажется дурным сном. Хотелось бы, чтобы так и было, но проснуться никак не получается.

Первые несколько дней в больнице превратились в бесконечную череду рентгенов, заборов крови, внутривенных инъекций и в конечном итоге болезненную пункцию[4] спинного мозга для выявления раковых клеток в спинномозговой жидкости.

Мы с Майклом не только следили за ходом всех анализов и процедур, но и узнавали многое о биопсии, химиотерапии и побочных эффектах, а также о радиолечении и трансплантации стволовых клеток. Вдобавок нам пришлось оповестить друзей и членов семьи. Все как могли поддерживали нас и приходили нам на помощь. Все, кроме моего отца, который, как всегда, предпочел держаться на расстоянии.

Он отправил открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, и этим ограничился.

Тем не менее, я постаралась задвинуть мысли о нем в угол своего сознания, потому что мне было необходимо оставаться сильной ради Меган.

Я пообещала себе, что никогда не расплачусь при ней. Вместо этого я плакала в больничном душе (домой я не уезжала), или когда приезжал Майкл и отправлял меня поесть на первый этаж. Во время этих кратких отлучек из онкологического отделения я на несколько минут закрывалась в туалете и изливала всю накопившуюся в сердце боль, прежде чем спуститься в кафетерий и постараться проглотить хоть что-нибудь.

Мне говорили, что есть очень важно. Медсестры ежедневно напоминали мне, что я должна оставаться здоровой ради Меган, потому что во время лечения её иммунитет будет очень слаб перед возможными инфекциями, и жар может привести к смертельному исходу.

Поэтому я ела.

Ела каждый день.

Майклу было тяжело справляться с болезнью Меган. Возможно, его поведение имело отношение к той самой потере брата в двенадцатилетнем возрасте. Иногда он допоздна не появлялся в больнице, а несколько раз я слышала исходивший от него запах виски.

Однажды ночью мы поспорили, что скажем Меган. Он не желал говорить дочери, что от химиотерапии её может начать тошнить. А я настаивала, что мы всегда должны быть с ней честны. Ей нужна уверенность в том, что мы всегда скажем ей правду и будем рядом вне зависимости от того, как плохо ей станет.

Мы так и не пришли к соглашению, но я все равно рассказала Меган правду.

После этого Майкл целые сутки не разговаривал со мной.

— Я не хочу, чтобы мои волосы выпадали, — однажды днем сказала мне Меган, когда мы ждали медсестру с уколом смеси цитарабина, рубомицина и этопозида[5]. — Я хочу домой.

Я собрала все силы, чтобы сохранить ровный тембр голоса.

— Я знаю, что будет тяжело, сладкая моя, — ответила я, — но выбора у нас нет. Если ты не будешь лечиться, тебе не станет лучше, а нам нужно, чтобы ты выздоровела. Обещаю, что всегда буду рядом с тобой и буду любить тебя. Ты смелая девочка, и мы сможем через это пройти. Мы преодолеем болезнь вместе. Ты и я.

Она поцеловала меня в щеку и сказала:

— Хорошо, мама.

Я как можно крепче обняла её, поцеловала в макушку и помолилась, чтобы лечение не было слишком болезненным.

Волосы Меган выпали, и ей было очень плохо от химиотерапии, но за четыре недели она вошла в ремиссию[6].

Я никогда не забуду тот день, когда пришли результаты анализов.

Лил проливной дождь, а небо по цвету сравнялось с пеплом.

Я стояла у окна в игровой комнате больницы и смотрела, как струйки дождя сбегают по стеклу, а Меган в одиночестве играла с куклой за столиком. Я убеждала себя: что бы ни произошло, мы сможем с этим справиться. Мы не прекратим бороться. И мы достигнем победы.

Потом в комнату зашла доктор Дженкинс с планшетом под мышкой и улыбнулась мне. По её взгляду я сразу поняла, что новости хорошие, и облегчение нахлынуло на меня с такой силой, что я не могла ни дышать, ни говорить.

Из груди вырвался всхлип. Я упала на колени и зарыдала, уткнувшись лицом в ладони.

В первый раз Меган увидела мои слезы. Она положила куклу и подошла, чтобы погладить меня по спине своей маленькой нежной ручкой.

— Не плачь, мамочка, — сказала она. — Все будешь хорошо, увидишь.

Я засмеялась, подняв глаза на неё, и заключила дочку в свои любящие объятия.

 После короткого периода восстановления Меган перешла в фазу постремиссионного лечения, которое заключалось в новом цикле химиотерапии, призванном помешать новому делению уцелевших раковых клеток. Хотелось бы мне сказать, что наша жизнь снова стала обычной, но после того, как мы лицом к лицу столкнулись с возможной смертью дочери, я знала, что прежняя жизнь никогда больше к нам не вернется. Она изменилась навсегда, и некоторые из этих перемен стали кардинальными.

С того дня я видела в окружающем мире больше красоты, чем до него. Я дорожила каждой секундой, обретала радость в малейших приятных мелочах, понимая, что в этом и заключается чудный дар под названием «жизнь».

Я ценила каждую минуту, проведенную вместе, поскольку знала, как драгоценно и эфемерно время. Порой я смотрела в небо и следила, как облака движутся по голубому небосводу, и хотела плакать от представавшего передо мной абсолютного величия.

Мы жили в прекрасном мире, и я чувствовала, что мне очень повезло иметь Меган рядом с собой. Я узнала, что и я, и Меган сильнее, чем мы когда-либо думали. Она победила в тяжелейшем бою и стала для меня героиней. Я уважала её и восхищалась ею больше, чем кем-либо другим в своей жизни. Она стала моим кумиром.

Вдобавок семья и друзья предлагали нам помощь и поддержку, и я понимала, как нам невероятно повезло принимать все это великодушие и сочувствие. Было чудесно ощущать эту любовь, и я чувствовала себя благословенной.

Возможно, это покажется странным, но иногда я думала, что болезнь Меган, хоть и очень страшная, привнесла в нашу жизнь что-то хорошее. Она научила нас любви и жизни. Я морально выросла, как и она, и знала, что с нами произошли основательные изменения, которые повлияют на будущее нас обеих.

Позже я узнаю, что была права.

Поскольку что-то одновременно восхитительное и пугающее всё ещё ждало нас впереди.

Следующие два года я помогала Меган во время постремиссионного лечения и дорожила каждой драгоценной минутой, проведенной рядом с ней, купаясь в радости нашего существования.

Майкл вел себя по-другому.

Конечно, он был вне себя от радости, когда Меган достигла ремиссии. Мы отпраздновали это событие, отправившись в «Диснейуорлд»[7] на выходные. Но постепенно, со временем, пока проходили недели бесконечных консультаций у врача, пилюль и анализов крови, он начал отстраняться.

Каждый вечер, приходя домой с работы, Майкл наливал себе бокал горячительного. Хотя он никогда не употреблял достаточно для заметного опьянения, этого хватало, чтобы превратить его совершенно не в того человека Он реже улыбался, и я скучала по его прежней улыбке. Переложил все медицинские заботы о Меган на меня. Не ходил с нами к врачу и не был в курсе распорядка домашнего лечения. Я всем занималась сама.

Воскресные поездки к сестре в Коннектикут также прекратились, как и моя писательская деятельность.

Не то чтобы я сильно об этом беспокоилась. Быть рядом с Меган — вот что волновало меня больше всего, но, возможно, это тоже вложило свою лепту в проблемы с Майклом.

В первые месяцы брака, когда мы были безумно влюблены друг в друга, муж был центром моего мира. Возможно, он не мог принять того, что теперь у меня была новая забота и жизненные ценности, которые стали для меня дороже его успехов в работе и ужинов в шикарных ресторанах.

Существовали вещи, которых он понять не мог.

— Это же всего лишь облака, — говорил он, когда я хотела лечь на траву и смотреть в небо. Он хмурился, когда я доставала покрывало. — Не будь столь эмоциональной. Это нелепо.

Возможно, именно в этом крылась суть проблемы. Может быть, он не мог справиться со сложностью собственного эмоционального состояния. Мы были близки к потере дочери, и порой казалось, что мы до сих пор стоим на тонком льду с глубокой трещиной посередине.

«Что если все начнется снова? Если Меган вновь заболеет? А вдруг у нас родится ещё один ребенок и с ним случится то же самое? Как мы с этим справимся?»

В первый раз это было так сложно. Я не могла себе представить, как прошла бы через этот ад заново.

И я понимала страх Майкла. Я тоже его чувствовала, но он не мешал мне любить Меган и проводить время с ней. Болезнь только укрепила связь между нами.

Я хотела быть ближе к Майклу, но он всегда был слишком усталым, не в настроении или занят.

Однажды я предложила вместе сходить к психологу, ведь больной раком ребенок определенно нуждается в нескольких психотерапевтических сеансах. Но Майкл волновался, что кто-то из его фирмы может об этом узнать, а он намеревался оставаться сильным. Теперь он стал партнером и не мог себе позволить демонстрировать слабость. Его поведение огорчало и злило меня, и мне жаль говорить, что этот раскол в наших отношениях со временем только углублялся. Я чувствовала, что все больше и больше теряю когда-то взаимную любовь.

Следовательно, когда в наш рай упала следующая бомба, его фундамент был уже непрочен. Как пара, мы были уязвимы, и с тех пор все покатилось под уклон.

 В один снежный ноябрьский день 2005 года я убирала посуду и внезапно услышала донёсшийся из ванной крик Меган. Услышав ужас в её голосе, я уронила тарелку на пол. Ударившись о плитки, она разбилась на сотню осколков, а моё сердце ушло в пятки.

«Пожалуйста, пусть это будет паук», — молилась я, устремляясь к Меган.

Когда я распахнула дверь, дочка сидела на полу, а из её носика текла кровь. Девочка скорчилась на полу, пытаясь поймать капли в ладони.

Я быстро схватила полотенце, прижала его к её носу и помогла Меган встать на ноги.

— Все хорошо, дорогая. Мама рядом. Все будет хорошо.

Но я знала, что все не так просто. С Меган что-то не так. Последнюю неделю она постоянно уставала и потеряла аппетит.

Не знаю, как я смогла сохранить ясность мыслей, пока вела её в прихожую. Мне хотелось лишь разрыдаться и закричать на кого-то, но я не могла этого сделать, потому что нужно было сосредоточиться на том, чтобы взять сумку, закрыть за собой дверь, посадить Меган в машину и отвезти ее в больницу.

После двух лет ремиссии с нормальными анализами крови и отличным прогнозом у Меган случился рецидив раковой опухоли в центральной нервной системе.

Доктор объяснила, что подобный рецидив случается менее чем в десяти процентах случаев лейкоза у детей, и Меган потребуется несколько пункций для введения химиотерапевтических препаратов напрямую в спинномозговую жидкость.

Я пыталась дозвониться до Майкла по мобильному телефону, но он не отвечал на звонки, а секретарь не могла сказать мне, где он находится.

Я была в ярости. Стоя у стола медсестер, я шваркнула трубкой по телефону и вспомнила, как думала о разводе. Почему Майкл сейчас не со мной? Почему я должна одна нести это бремя на своих плечах? Разве ему все равно? Он не любит нашу дочь? Не любит меня?

Я села на скамейку в больничном коридоре и попыталась успокоиться, чтобы вернуться в палату Меган в нормальном состоянии, но сердце отчаянно билось в груди, и я боялась, что в любую секунду могу начать орать как сумасшедшая.

Почему это происходит? Недавно я перестала сомневаться в том, что Меган выздоровела и сможет прожить долгую счастливую жизнь. Пойдет в школу, потом в колледж, выйдет замуж и обзаведется собственными детьми. В тот день я была уверена, что скоро рак станет незначительным воспоминанием, оставшимся в прошлом, потому что мы сражались и победили его.

Но он вернулся. Лечение не сработало. Раковые клетки вновь путешествовали в её крови.

Я встала и побежала в ближайшую уборную, где полностью опустошила желудок.

Около одиннадцати вечера Майкл прибыл в больницу. Я была без понятия, где он находился весь день и почему не отвечал на звонки. Я не спрашивала. Все, что я сделала — спокойно объяснила ему диагноз Меган, потому что к тому времени уже впала в ступор. Меган спала, а я, казалось, ничего не чувствовала. Я не могла плакать, не могла кричать. Не могла даже шагнуть в объятия Майкла и позволить ему успокоить меня.

Наверное, я так долго копила боль в себе, что он мне больше не требовался. Мне не был нужен никто, кроме Меган и докторов с медсестрами, способных спасти её жизнь.

Когда Майкл понял смысл моих слов о носовом кровотечении и усталости дочки в последнюю неделю, о пункциях и облучениях, которые ей потребуются, он оттолкнул меня, быстрым шагом подошел к медсестрам и хлопнул ладонью по стойке.

Медсестра сидела за компьютером, разговаривая с кем-то по телефону.

— Минутку, — сказала она, положила трубку на стол и посмотрела на моего мужа: — Могу ли я что-то сделать для вас, сэр?

— Где, черт возьми, доктор Дженкинс? — спросил Майкл. — Позовите её сюда. Сейчас же. Ей нужно ответить на множество вопросов.

Я устремилась вперед и схватила мужа за руку.

— Она не виновата, Майкл. Она делает для Меган всё возможное.

Он грубо стряхнул мою руку.

— Все возможное? Да что это за больница? Почему никто не предвидел, что такое случится?

— Говори тише, — попросила я. — Ты разбудишь Меган. Она услышит тебя.

Где-то дальше по коридору заплакал ребенок.

— Мне наплевать, услышит она меня или нет! Ей нужно знать, что хотя бы кто-то беспокоится о ней.

Мышцы моего живота сжались. Я почувствовала, как к голове прилила кровь и гулко застучала в ушах.

— Кто-то? — переспросила я. — Вроде кого? Тебя? Прости меня за эти слова, Майкл, но за последние два года ты не сделал для Меган ровным счетом ничего. Я была рядом с ней каждую минуту, а ты занимался делами, которые казались тебе важнее. Поэтому не смей строить из себя её спасителя. Я не позволю тебе выставлять врагами тех самых людей, которые сейчас пытаются спасти её жизнь.

Я указала на медсестру, имени которой даже не знала, и она медленно встала.

Это была высокая широкоплечая чернокожая женщина в очках в пластиковой оправе, которая сурово смотрела на нас.

— Какие-то проблемы, сэр? — спросила она. — Мне вызвать охрану?

Майкл быстро подумал, затем повернулся лицом ко мне. Когда он заговорил, его челюсть подергивалась.

— Я тебе говорил, что нужно проконсультироваться у другого врача.

Он залез в нагрудный карман, достал визитную карточку и положил её на стойку, погрозив пальцем медсестре:

— Видите это? Да. Вы ещё обо мне услышите.

Он ушел, оставив меня стоять с бешено колотящимся сердцем. Пот бисеринками выступил на лбу не потому что я боялась, а потому что прибегла ко всему имеющемуся самообладанию, чтобы не врезать ему по лицу.

Я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться.

— Это ваш бывший муж? — спросила медсестра.

Я посмотрела на её нагрудный бейдж.

— Нет… Джин. Мы ещё женаты.

Джин сняла очки, достала салфетку из коробки на столе и протерла линзы, выходя из-за стойки. Она подошла ко мне, снова надела очки и положила руку мне на плечо.

— Похоже, вам бы не помешало мороженое.

Не зная, что ещё сказать, я просто кивнула и поплелась за ней в столовую.

 Следующим утром Майкл вышел из лифта и увидел, что я читаю журнал в зоне отдыха рядом с дверью в палату Меган. Он объяснил, что вчера слишком много выпил за ужином с важным клиентом, и его чересчур поразила новость о том, что Меган снова больна. Он извинился за свое поведение.

Проводя рукой по волосам и вышагивая туда-сюда, он признал, что ему требовалось переложить вину на кого-то. Он чувствовал себя виноватым за постоянное отсутствие на протяжении этих двух лет. Затем он остановился, посмотрел мне в глаза и пообещал стараться чаще быть рядом с нами в следующие месяцы.

Я подошла к нему и взяла его руки в ладони. Мои глаза наполнились слезами, когда я вспомнила, как в двенадцатилетнем возрасте он пережил семейную трагедию, потеряв брата.

— Все хорошо, — ласково произнесла я. — Нам обоим сейчас сложно. Просто нужно держаться вместе. Быть командой.

Он обнял меня и долго не отпускал.

Когда он наконец шагнул назад, я сказала:

— Могу я кое-что предложить?

Он кивнул.

— Если ты сможешь сегодня утром провести время с Меган, это пойдет ей на пользу. Она скучает по тебе, а после обеда ей назначено облучение. Ты сможешь поднять ей настроение.

Плечи Майкла приподнялись и вновь опали, когда он сделал глубокий вдох, а потом выпустил воздух наружу.

— Конечно. Хорошо. Почему бы тебе не выпить чашечку кофе или что-то вроде того? Похоже, тебе нужен перерыв. Ты столько всего сделала. Ты потрясающая. Ты же это знаешь, да?

Ком размером с апельсин застрял в моем горле. Впервые муж признал мои заслуги и поблагодарил меня за неиссякаемую преданность нашей дочери.

— Спасибо.

Я пошла по коридору, но Майкл окликнул меня:

— Софи, подожди!

Я остановилась и оглянулась, ожидая, пока он подойдет.

— Ты когда-нибудь думала о втором ребенке? — спросил он, встав передо мной у дверей лифта.

Я поколебалась.

— Хм, на самом деле, нет. Но я точно не хочу забеременеть сейчас.

— Почему нет? — спросил он. — Я знаю, что сейчас не все так гладко, но, может быть, второй ребенок воодушевит нас и даст надежду на лучшее.

Во мне все перевернулось, и к горлу подступила тошнота.

— Я и так надеюсь. Каждый день только этим и занимаюсь. Меган тоже надеется, но дело не только в этом. Если я забеременею, Меган может подумать, что мы пытаемся заменить её кем-то. — Я помолчала. — Нет, Майкл. Не сейчас. Пока не время.

Он оглядел коридор.

— Наверное, ты права. Прости. Не стоило вообще заговаривать об этом. Может быть, мы вернемся к этой теме, когда Меган будет чувствовать себя лучше.

Я коснулась его руки.

— Так и будет, Майкл, обещаю. Ты просто застал меня врасплох, вот и все.

Я нажала на кнопку вызова лифта, глядя в спину удаляющемуся Майклу, затем проехала три этажа вниз в кафетерий, где села одна, в тишине прихлебывая кофе и наблюдая за приходящими и уходящими людьми.

Я подумала о словах Майкла и вновь почувствовала оцепенение, словно была не человеком, а холодной безжизненной аморфной массой. Я не могла двигаться и не хотела смотреть в глаза никому, кто мог бы внезапно попробовать завязать ни к чему не обязывающий разговор. Господи помоги, если мне придется что-то объяснять…

«Нет, я не навещаю… Моя пятилетняя дочь больна, и я буду спать здесь каждую ночь неизвестно сколько дней, пока она не поправится настолько, чтобы поехать домой. А мой муж хочет, чтобы я опять забеременела».

Я вздрогнула.

Почему он этого хочет?

На случай смерти Меган?

Спустя примерно двадцать минут зазвонил мой мобильный. На дисплее высветилось имя Майкла, и в животе взорвался тревожный комок. Что-то случилось? Меган нужна я?

Дрожащими неуклюжими руками я открыла телефон.

— Привет, все нормально? В больнице не разрешается пользоваться мобильными.

— Да, все хорошо, — ответил он. — Но я не могу оставаться надолго. Мне нужно ехать на работу. Сегодня состоится важное слушание в суде. Ты уже допила кофе?

Я почесала переносицу и почувствовала, как желудок наполняется кислотой.

— Да, я закончила. Сейчас буду.

— Отлично.

Я встала и подобрала сумку.

— Просто побудь с ней ещё несколько минут, ладно? Пожалуйста, не уходи, пока я не приду.

— Конечно, — ответил он. — Увидимся через пять минут.

Щелк.

И связь прервалась.

Следующие три недели Меган лечили усиленной химиотерапией и краниоспинальным облучением[8], а мы готовились к аллогенной трансплантации костного мозга[9], что, по мнению врача, было наилучшим вариантом в текущей ситуации.

Волосы Меган снова выпали, и она постоянно чувствовала себя очень плохо.

Однажды после обеда (хотя, возможно, это случилось и утром, поскольку для меня в те дни времени суток не существовало) мне пришлось бороться, чтобы окончательно не развалиться на куски, когда медсестры пришли взвесить Меган. Она была слишком слаба, чтобы встать, поэтому они взвесили меня, а потом попросили взять Меган на руки и вновь встать на весы.

Из одежды на ней были лишь розовые трусики с принцессами и желтые носки с Губкой Бобом[10]. Она была совершенно лысой, а из тела в разные стороны торчали трубки. Мне приходилось быть осторожной, чтобы не запутаться в них.

Медсестра записала наш общий вес, и Меган положила голову мне на плечо. Когда осмотр закончился, я аккуратно положила дочку на кровать и легла рядом с ней. Пока она спала, я долго гладила её теплую головку.

— Прости, мама, — сказала она, наконец открыв глаза.

Меган коснулась моей щеки, вытерла с неё слезы и сказала мне не беспокоиться. Она пообещала, что все будет хорошо.

 Спустя шесть недель у Меган началась интерстициальная пневмония[11] на фоне реакции «трансплантат против хозяина»[12].

Я знала, что РТПХ является возможным осложнением после пересадки, потому что иммунитет Меган из-за химиотерапии существенно снизился. Мне также говорили, что при нормальных обстоятельствах восстановление иммунитета заняло бы от шести до двенадцати месяцев, но теперь из-за РТПХ на это уйдут годы.

Я боролась, чтобы не падать духом, а Майкл угрожал больнице судом.

— Пожалуйста, Майкл, — снова и снова молила я его не обременять доктора Дженкинс явками в суд и юридическими проволочками. — Мы знали о рисках проведения трансплантации и все равно на это пошли. Кроме того, в нашей жизни и так хватает сражений за то, чтобы Меган оставалась сильной. Ей необходимо верить, что все мы — одна команда.

Но он не переставал обвинять всех вокруг. И не желал ни о чем говорить с доктором Дженкинс. Он отказывался находиться с нею в одном помещении, что означало, что он вообще держался подальше от больницы в дни её дежурств.

После этого все становилось только хуже. У Меган начался облитерирующий эндофлебит[13] печеночных вен , являющийся ещё одним из возможных осложнений после трансплантации, и из-за этого страдала её печень. Этим объяснялся постоянный жар, болезненная диарея и странная сыпь, покрывшая все её маленькое хрупкое тельце.

Группа врачей назначила ей пересадку тромбоцитов, диуретики[14] и антикоагулянты[15].

Когда однажды вечером у неё сильно заболел живот, я сразу же позвонила Майклу и сказала ему немедленно ехать в больницу, хотя на дежурстве была доктор Дженкинс.

Он сказал, что приедет через двадцать минут.

Два часа спустя он вышел из лифта — но было уже поздно.

Он слишком долго ждал.

19 февраля 2006 года.

Несмотря на героические попытки врачей и медсестер, которые делали все что могли, чтобы спасти Меган, она угасла за десять минут до приезда Майкла.

Смерть ребенка убила моё сердце. Та ночь в больнице стала чистой воды агонией. Я плакала часами и отказывалась покидать дочь. В конце концов им пришлось вывести меня из палаты, чтобы суметь забрать тело в морг.

Похороны четыре дня спустя превратились в глубокую черную дыру горя и отрицания. Я была полна отчаяния и жалела о своем решении дать согласие на трансплантацию костного мозга.

Возможно, если бы мы подождали, то удалось бы найти лучшего донора или продлить жизнь Меган на год или два.

Я была в смятении.

Все, чего я хотела — снова взять её на руки, вдохнуть сладкий аромат кожи, прижаться губами к макушке.

Я не могла поверить, что она покинула меня, что я больше никогда её не увижу, не обниму, не услышу её смеха. Я хотела заползти в гроб и отправиться с Меган туда, куда ушла она.

Я не знала, где она теперь, и это убивало меня. Мне было плохо от того, что я не знала, где мой ребенок и находится ли он в безопасности.

Кто заботится о ней? Не боится ли она?

Я больше ничего не могу об этом рассказать. Просто не существует слов, которыми можно описать подобное. Это непередаваемо.

Когда умерла Меган, мне повезло, что рядом была моя сестра Джен. Она немедленно приехала и помогла с организацией похорон, а потом взяла отпуск на месяц, чтобы побыть с нами.

Она обнимала меня, когда я плакала, и говорила со мной на разные темы, когда мне было необходимо отвлечься от давящего на плечи горя.

Некоторые дни стали особенно сложными, но Джен всегда умела сказать именно то, что нужно, и, что даже важнее, не говорить того, о чем упоминать не следовало, поскольку она, как и я, была близко знакома с болью утраты. Мы обе были слишком юны, когда попрощались с мамой.

Тем не менее, Майкл, который тоже понимал, что я сейчас чувствую, почему-то был не слишком омрачен горем, охватившим меня. Я никогда не видела на его глазах слез, а когда сама начинала рыдать, что в первый месяц после смерти дочери случалось довольно часто, он обычно выходил из комнаты.

Спасибо Господу за Джен. Я бы не смогла справиться с навалившимися на меня бедами без её помощи.

Мне приходило множество открыток с соболезнованиями от семьи и друзей, и в те тяжелые времена они были особенно ценны. Особенно одна, тронувшая моё сердце.

Она пришла с опозданием, спустя два месяца со дня смерти Меган, от Керка Дункана, моего парня времен старших классов школы. Прошло больше десяти лет с тех пор, как мы последний раз переписывались по электронной почте, и поэтому я удивилась, увидев обратный адрес на конверте.

Дорогая Софи,

Мне очень жаль, прими мои соболезнования. Не могу себе представить, через что ты сейчас проходишь, но, пожалуйста, знай, что я думаю о тебе и твоем муже. Я взял на себя смелость осуществить пожертвование в онкологическое отделение детской больницы в моем городе от вашего имени. Мне бы хотелось сделать намного больше, но я надеюсь, что этот маленький жест даст тебе знать, что я думаю о тебе и твоей семье.

Твой друг,

Керк.

Я плакала, в первый раз читая его послание, и в тот день несколько раз перечитала его.

Как благодарна я была за этот чуткий поступок старого и дорогого друга.

В ту ночь я заложила открытку в страницы иллюстрированной книги, сохранившейся у меня с детства. Именно её читала мне мама, и она стала одной из немногих вещей, напоминавших о ней. Прочие воспоминания были упакованы и оставлены в прошлом.

После отъезда Джен я обнаружила, какими великодушными и сердобольными могут быть люди. В частности, одна соседка, пожилая женщина по имени Лоис, заходила каждые несколько дней с тарелкой чего-нибудь вкусного, что стало поистине благословением, потому что у меня не было ни аппетита, ни желания готовить. Иногда она приносила запеканку, которую я разогревала к ужину, а порой — ещё теплое домашнее печенье прямо из духовки.

После обеда она сидела со мной за кухонным столом и говорила обо всем, от погоды до смерти своего мужа десять лет назад. Она превосходно умела слушать. Когда я говорила о Меган, она осторожно кивала и соглашалась со мной в том, что моя дочь была красивым и необыкновенным ребенком.

Лоис была очень добра, и если бы я не ожидала её послеполуденных визитов, то, наверное, не заботилась бы о своем внешнем виде.

Она хорошо относилась ко мне, и я всегда буду дорожить её дружбой в тот нелегкий год. Она не только помогла мне пережить горе, но и находилась рядом, когда я пыталась справиться со своим рушащимся браком.

Спустя полгода после похорон я вернулась домой с рынка и увидела перед домом «БМВ» Майкла, что было весьма странно, поскольку он никогда не приходил домой на обед.

Я старалась не уронить пакеты с продуктами, открывая входную дверь. Войдя в дом, я с любопытством заглянула в гостиную, затем в столовую.

В доме было тихо. Казалось, что никого нет.

Я пошла на кухню, поставила сумки на стол и позвала мужа:

— Майкл, ты дома?

Ответа не прозвучало.

Я подумала, что, возможно, он на заднем дворе. Вышла на террасу, но Майкла нигде не было видно, поэтому я вернулась в дом.

— Майкл?

Я взлетела по лестнице, думая, что он ушёл с работы из-за плохого самочувствия или же случилось что-то ужасное.

Сердце заухало, когда я сделала шаг, а живот скрутило от от тревоги. К этому я была уже привычна. После смерти Меган меня часто одолевали приступы паники, когда я боялась всего вокруг…

Поднявшись на второй этаж, я увидела, что наша спальня пуста, но дверь в комнату Меган распахнута настежь, что определенно было необычно, поскольку Майкл настаивал, чтобы она всегда была заперта.

Он не хотел заходить туда. Не хотел смотреть на вещи Меган или чувствовать её запах, ещё витавший в комнате. Ему не хотелось вспоминать.

Я одновременно понимала его и не понимала. Иногда, когда я скучала по Меган, и тоска становилась невыносимой, я шла в её комнату и садилась на кровать. Я листала её книги, проводила рукой по мягким игрушкам. Потом ложилась и представляла себе, что дочка лежит рядом со мной.

Я чувствовала вокруг её присутствие. Она бы коснулась маленькой теплой ручкой моей щеки, как делала много раз, и сказала мне, что все будет хорошо.

— Сейчас мне лучше, мамочка, — сказала бы она.

Эти сны наяву меня очень успокаивали.

Майкл этого не понимал. Он считал, что так я лишь растравляю свою боль. Он убеждал меня, что Меган покинула нас и нам стоит продолжать жить дальше. Думать о будущем.

Может быть, именно поэтому я так встревожилась, увидев дверь её комнаты открытой. Найду ли я своего непоколебимого супруга лежащим на кровати в той же позе, в которой часто лежала там я? Обнаружу ли, что он плачет?

Я взяла себя в руки и пошла вперед по узкому коридору.

Когда я вошла, Майкл обернулся и враждебно посмотрел на меня.

— Мне казалось, что я говорил тебе держать эту дверь закрытой.

Меня обескуражил его гнев. Я не этого ожидала.

— Прости, я, должно быть, забыла. Почему ты дома так рано?

— Пришел поменять галстук, — сказал он. — Пролил на него что-то за обедом.

Он закрыл дверь шкафа Меган и встал в центре комнаты.

Положив руки на бедра, он огляделся, обозревая доказательства существования Меган: белый комод с зеркалом, на котором стояла шкатулка с драгоценностями, плакаты с кроликами на стене, корзину, доверху наполненную мягкими игрушками.

— Нужно очистить эту комнату. — Он избегал моего взгляда. — Можно отдать игрушки и одежду в Армию Спасения. Меган бы хотела этого. Она всегда была щедрой.

Я тяжело сглотнула и приблизилась к нему на несколько шагов.

— Так и есть, но я пока не готова. Мне иногда нравится приходить сюда. Здесь я чувствую себя ближе к ней.

Он окинул меня взглядом, вызвавшим ощущение слабости и беспомощности.

— Она оставила нас, Софи. Рано или поздно тебе придется с этим смириться.

Гнев вспыхнул внутри меня.

— Прошло всего полгода.

— Да. Шесть мучительных месяцев. Ты не делаешь ничего, только сидишь и плачешь, а эта комната превратилась в гробницу. Меня угнетает возвращаться домой вечером. Думаю, что лучше всего будет, если кто-нибудь придет и заберет её вещи. И мебель. — Он сделал шаг ко мне и заговорил более мягким и ободряющим голосом: — Можно будет купить тебе новый стол и компьютер. Превратим комнату в кабинет. И ты сможешь снова начать писать.

Я нахмурилась.

— Я не могу писать. Не сейчас. Мне нужно время, чтобы оплакать дочь.

— Но ты не можешь полностью отдаться горю, Софи. Тебе нужно постараться преодолеть его. Нам обоим нужно продолжать жить.

Я покачала головой.

— Нет! Может быть, ты и готов жить дальше, а я нет. Я все ещё в агонии. Не могу просто забыть о Меган или притвориться, что её никогда не существовало.

— Я этого и не говорил.

— Тогда что ты говорил?

Он посмотрел в окно. Повисла напряженная пауза.

— Забудь, — бросил он и прошел мимо меня к двери. — Мне нужно вернуться на работу. Возможно, сегодня приду поздно. Почему бы тебе не посмотреть какой-нибудь фильм?

Смотря ему вслед, я чувствовала, как пол качается под ногами, словно я стояла в шаткой шлюпке, пытаясь удержать равновесие, пока волны бились о корпус.

В тот вечер позвонил отец. Это был первый его звонок со дня похорон.

Его постоянная отстраненность особенно задела меня после ссоры с Майклом. Мне начало казаться, что всю жизнь мужчины будут меня разочаровывать. Похоже было, что мой муж совсем не понимает, что я чувствую, и, честно говоря, я тоже его не понимала.

Как он может быть готовым жить дальше? Разве он не любил Меган так, как я? Или же окружил себя отрицанием? Если не думать о чем-то, оно не причинит боли. Думал ли он так?

— Привет, папа, — сказала я, садясь за кухонный стол и прикладывая ладонь ко лбу. — Как дела?

«И что тебе нужно? Что ты можешь сказать мне теперь, после того, как всю жизнь относился ко мне неодобрительно и равнодушно? Думаю, что как и Майкл, ты скажешь мне перестать плакать и продолжать жить».

— Все хорошо, — ответил он. — А у тебя?

Превосходно. Как раз то что нужно. Ни к чему не обязывающий разговор.

Я посмотрела на часы и задумалась, как долго он продлится.

— Бывало и лучше. — На последнем слове мой голос сорвался, и глаза залили горючие слезы. Я прикрыла рот рукой в отчаянной попытке предотвратить нервный срыв. Я не могла отдаться эмоциям перед своим отцом. Только не перед ним.

— Звучит так, будто у тебя был тяжелый день.

Я сглотнула, чтобы не издать душераздирающий всхлип.

— Ага.

Я вытерла слезы, встала и наполнила чайник водой из-под крана, зажав телефон между плечом и ухом.

— Мы все любили Меган, — мягко сказал он. — Она была особенной девочкой. Мне так жаль, Софи.

И всё. Я больше не могла сдерживаться. Я выключила воду, поставила чайник на каменную столешницу и зарыдала в трубку.

— Спасибо, папочка. Твоя поддержка для меня много значит. Мне сейчас очень тяжело.

— Конечно. Ведь она твоя дочь.

Я снова попыталась сдержаться, но безрезультатно. Из глаз потоком лились слезы.

Отец молчал на другом конце провода, а когда наконец заговорил, в его голосе слышалась дрожь:

— Всегда непросто терять человека, которого любишь.

Хотя он этого не озвучил, я поняла, что он говорит о маме. Все изменилось навсегда, когда она ушла от нас в тот день тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. Мне было четырнадцать, и я помню, как провожала взглядом её, проходящую контроль в аэропорту. Я махала ей на прощание, но ненавидела её за то, что она уходит от нас. Ненавидела.

Больше всего ненавидела за то, что она оставила меня с папой.

О, как же я хотела, чтобы она вернулась. «Если ты меня любишь, то не уйдешь» — беззвучно взывала тогда я. Глядя ей вслед, я закрыла глаза и вслух прошептала:

— Развернись, не уходи.

Но она всё равно ушла.

Два месяца спустя мы переехали. Папа не смог жить дальше в доме, в котором всё напоминало нам о ней…

В этом он походил на Майкла.

— Не знаю, как смогу пережить это, — сказала я в трубку, вытирая нос тыльной стороной ладони.

— У тебя получится, — ответил он. — Просто делай это постепенно, день за днем. Не торопись. Грусть — это нормально. Просто знай, что… — Он замолчал, но потом продолжил фразу: — Я хочу, чтобы ты знала, что я всегда рядом. Я не всегда был хорошим отцом. Не всегда принимал правильные решения, и прошу за это прощения, но если я могу чем-то тебе помочь, просто скажи.

Опомнившись от удивления, я поблагодарила его и повесила трубку. Внутри разливалось приглушенное тепло, от которого становилось немного спокойнее.

Возможно, и есть надежда на счастье когда-нибудь в будущем. Может быть, я не всегда буду испытывать разочарование.

Я поставила чайник на плиту и сняла целлофановую обертку с новой пачки чая.

 Через несколько дней после нашего спора в спальне Меган я приготовила для Майкла особенный ужин. Его любимые блюда: лосось в кленовом сиропе, картофельное пюре с чесноком и салат из свежих овощей.

Я приняла душ и надела юбку (он всегда говорил, что юбки мне идут), поставила на стол фарфор, полученный в подарок на свадьбу, и достала свечи.

Я хотела объяснить Майклу, что мне нужно время. И всё.

Наш разговор в больнице — тот самый, про второго ребенка — все ещё занимал мои мысли. Я хотела попросить мужа набраться терпения. Сейчас я не совсем в норме, но возможно когда-нибудь почувствую себя готовой к чему-то новому.

Просто не сейчас. Пока не время.

Он позвонил в шесть часов и сказал, что приедет к семи, поэтому я накрыла на стол, налила себе бокал вина, зажгла свечи и села.

Он пришёл в полночь.

Я уже перестала ждать, убрала еду в пластиковые контейнеры и поставила их в холодильник, переоделась в пижаму и отправилась в кровать смотреть телевизор.

Я слышала, как он возится на кухне. Слышала, как нажимает на кнопки микроволновой печи, разогревая рыбу. Немного позже он тяжело затопал по лестнице.

Я быстро выключила телевизор и накрылась одеялом. Не могла смотреть в лицо мужу. Не хотела говорить. И точно не хотела спрашивать, почему он явился так поздно и провоцировать новую ссору.

Через несколько минут он забрался в постель, а я притворилась спящей.

 Через девять месяцев после смерти нашего ребенка Майкл пришел домой с работы, усадил меня на кожаный диван в гостиной и сказал, что уходит от меня.

Он объяснил, что больше не может выносить моих слез, что я больше не та женщина, на которой он женился, и что он заслуживает более счастливого будущего.

Когда я сидела там и смотрела на его невозможно красивое лицо, с годами лишь становившееся краше, я ничего не поняла. Я не разрыдалась. Думаю, у меня просто не осталось ни капли слез.

Но я не могла вымолвить ни слова. Не то чтобы я удивилась, нет. Когда-то мы были родственными душами, до безумия влюбленными друг в друга, но эти времена теперь казались безвозвратно ушедшими. Они были словно где-то в другой жизни. Теперь мне тридцать шесть, и со дней ужинов в ресторанах и страстного секса на ковре в гостиной минуло много лет.

Он был прав. Я больше не та, на ком он женился. Я больше не восходящая звездой издательского мира Нью-Йорка. Не ношу юбок и обуви на каблуках. Я стала эмоционально опустошенной, пораженной горем матерью-домоседкой, которая и матерью-то больше не являлась, потому что лишь недавно зарыла дочь в сырую землю.

Мы оба знали, что связь между нами разорвана. Мы больше не чувствовали одного и того же, а наши мысли о будущем сильно разнились.

Мы больше не любили друг друга.

— Возможно, нам лишь требуется время, — покорно предложила я, предприняв последнюю попытку сохранить наш брак, поскольку никогда не пасовала перед трудностями, и, если честно, мысль о потере ещё одного близкого человека вызвала у меня тошноту. — Прошло всего девять месяцев.

Он покачал головой:

— Все было не в порядке и до этого, и тебе это известно так же, как и мне. Не думаю, что существует способ всё наладить.

— Но я не хочу просто сдаваться, — возразила я. — Ты правда веришь, что в одиночестве станешь счастливее? Когда-то мы были командой. Может быть, у нас снова получится ею стать.

Он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Посмотрел на свои руки и потер ладонь большим пальцем.

— Я не останусь один, — объяснил он. Затем надолго замолчал, а потом наконец посмотрел в мои ошарашенные глаза. — Я люблю другую, Софи, и она беременна.

На несколько секунд комната перед моими глазами подернулась дымкой, и мир потерял цвета, но затем всё вернулось в норму.

Откинувшись на кожаную спинку дивана, я сделала глубокий вдох и выдохнула, пытаясь принять тот факт, что я больше ничего не могу сказать или сделать, чтобы уберечь свой брак. Слишком поздно. Любовь умерла. У Майкла ребенок от другой женщины. Он пережил смерть Меган и продолжает жить, тогда как мое сердце всё ещё в трауре.

Я слишком долго боролась. Больше не могу. По меньшей мере за то, чтобы удержать мужа.

Но всё же развод был радикальной мерой. Я тоже наклонилась вперед, поставив локти на колени, и посмотрела Майклу прямо в глаза.

— Лучше не пытайся поиметь меня, Майкл. Если ты попытаешься это сделать, клянусь, я размажу тебя по стенке.

Он несколько секунд помолчал, обдумывая мои слова, а затем встал и кивнул мне.

— Не сомневаюсь. И мне жаль, Софи. Правда, жаль.

И не сказав больше ни слова, он вышел за дверь.

В конце концов при разводе Майкл повел себя очень великодушно и уступчиво. Он не только оставил мне дом на Вашингтон-сквер, но и перевел на мой счет крупную сумму, на которую я купила новую машину (потому что «БМВ» он оставил себе), а также обеспечил мне ежемесячные алименты до того дня, когда я вновь не выйду замуж.

Думаю, он чувствовал вину за то, что изменял мне, пока я заботилась об умирающей дочери.

Я не пыталась облегчить его положение, а позволила ему чувствовать себя виноватым.

Одним солнечным утром я ехала на новой машине за покупками, и увидела их вместе — Майкла и его симпатичную юную невесту, идущих по Седьмой авеню. Они держались за руки и выглядели безгранично счастливыми.

Её звали Люси Райт. Она работала стажером в его юридической фирме. Её волосы были светлыми и кудрявыми, а надела она сарафан по колено с желтыми подсолнухами на юбке и босоножки на платформе.

Она была изумительно хороша, и не имело смысла это отрицать. В ней была изюминка. Та самая, какой когда-то обладала и я, до утомительного и подрывающего силы коллапса моей жизни. Именно это в самом начале привлекло Майкла ко мне.

Проезжая мимо, я заметила её округлившийся живот, и внезапно меня пронзила вспышка ревности. Не за то, что Люси отняла у меня мужа и теперь делит с ним постель. Майкл не имел отношения к моим чувствам, и в ту секунду я поняла, что уже не жалею о расставании с ним.

Я завидовала её оптимизму. Она с нетерпением предвкушала радости материнства без какого-либо ужаса или страха, который испытывала бы на её месте я.

В тот момент я осознала, что никогда снова не буду чувствовать такого безмятежного оптимизма. Мне не хватит смелости родить ещё одного ребенка.

Я даже не была уверена, что осмелюсь полюбить кого-то ещё, и при этой мысли направила машину к обочине и долго-долго сидела в тишине.

12 февраля 2007 года

С приближением первой годовщины смерти Меган мне приснился ужасный сон. Я снова находилась в реанимации, и доктора с медсестрами в панике сновали вокруг кровати моей дочери, впрыскивая лекарства в трубки, подсоединенные к её венам, пытаясь восстановить сердечную деятельность — все в последней безнадежной попытке спасти её жизнь.

Затем внезапно Меган открыла глаза, протянула ко мне руки и сказала:

— Мамочка, не оставляй меня! Я боюсь!

Я тоже распахнула глаза и весь следующий час ворочалась в постели, погружаясь все глубже и глубже в бездонный колодец воспоминаний, раз за разом проигрывая кошмар перед глазами. Я знала, что должна перестать думать о её смерти, беспокоиться о том, где моё дитя теперь, если вообще где-то есть, и вместо этого сосредоточиться на радости, которую она привнесла в мою жизнь.

Я заставила себя вспомнить те особенные годы ремиссии, когда я увидела мир другими глазами. Какое-то время я понимала необычный дар собственного существования на планете и дорожила им, как и каждым новым днем, проведенным с дочерью.

Я задумалась: «А что бы сказала Меган, если бы сейчас видела меня здесь, упивающуюся горем в одиночестве?» — и представила, что она тоже расстроилась бы от этого зрелища.

От этой мысли я вскочила с кровати. Сварила яйцо на завтрак, долго мылась в душе, а потом позвонила сестре и спросила, могу ли приехать к ней на несколько дней. Я хотела обсудить возможность возвращения на работу. Мне не хотелось писать — по крайней мере, пока что — но я думала, что могла бы заняться редактированием на дому.

— Звучит потрясающе, — одобрила Джен. — Мы с Джо только вчера говорили о тебе. И о Меган, конечно. Мы соскучились. Пожалуйста, приезжай. Как скоро ты сможешь до нас добраться?

— Просто дай мне час на сборы.

Сдержав слово, в точности через час я застегивала пуговицы дублёнки и забрасывала чемодан в багажник своего небольшого внедорожника.

Выезжая из города в тот промозглый зимний день, я чувствовала присутствие Меган на заднем сидении. Время от времени я поглядывала в зеркало заднего вида и видела там её улыбающееся личико.

Заговорила она со мной, лишь когда напомнила повернуть на север на шестьсот восемьдесят четвертое шоссе.

Она оставалась со мной до тех пор, пока я не проехала Хартфорд, а потом тихо исчезла, оставив меня саму искать путь в дом сестры в Манчестере.

Вскоре после того, как я пересекла границу Нью-Гэмпшира, температура резко упала. Если бы я шла пешком, то почувствовала бы холодок на щеках. Прохлада добралась бы до моих глотки и легких, но я была плотно пристегнута ремнем внутри уютной машины, из печки которой дул теплый воздух, и, следовательно, защищена от непогоды.

Я всегда буду гадать, почему та олениха появилась на дороге как раз в тот момент, когда лужи тающего снега замерзли, превратившись в лёд. Я увидела, как животное несется по дорожному полотну, и превратилась в статую.

Вывернув руль влево, чтобы объехать олениху, я одновременно нажала на тормоз, чего совершенно точно делать не следовало.

Машину развернуло на сто восемьдесят градусов, и теперь я видела фары автомобилей, до этого двигавшихся за мной. Шины засвистели по асфальту, пока машину неизбежно заносило к обочине.

Я до мелочей помню все подробности, особенно шум в те секунды, когда моя машина, пять раз перевернувшись, скатывалась с крутого склона. Разбивались стекла, сминалась сталь, перед глазами плыли круги, поэтому я зажмурилась и крепче вцепилась в руль, скорчившись при резком неприятном звуке, с которым крыша над пассажирским сидением промялась, а окна разнеслись вдребезги.

Я летела вниз, стукаясь о камни, как прыгающий по воде голыш.

А затем всё неожиданно закончилось.

В ушах остался только звон, а затем начало отдаваться гулкое биение сердца.

Я открыла глаза и увидела, что вишу вверх ногами на ремне безопасности, изогнув шею так, что щека упирается в потолок машины.

Двигатель продолжал работать. Я начала различать и остальные звуки. По радио играла музыка — старая песня из числа моих любимых под названием «Время убивать», что могло бы показаться ироничным, но в ту минуту я была не совсем склонна размышлять об этом. Мне хотелось лишь выбраться оттуда.

Меня охватила паника. Я чувствовала себя в ловушке, отчаянно желала выбраться и принялась метаться из стороны в сторону. Попыталась нащупать красную кнопку, чтобы расстегнуть ремень, но руки так сильно тряслись, что я не смогла на неё нажать.

Я дышала всё тяжелее и тяжелее.

Кричала, но никто меня не слышал.

А затем внезапно раздался треск, и машина содрогнулась.

Я замерла и попыталась разглядеть обстановку за разбитым ветровым стеклом. Все вокруг машины казалось безупречно белым, покрытым снегом.

О, если бы я только знала, где очутилась! Если бы могла видеть происходящее за вылетевшим стеклом!

Но не имело значения, что я могла, а что не могла увидеть. Я знала, что происходит.

Машина лежала на крыше на поверхности замерзшего озера. И громкий треск был звуком ломающегося льда.

Хрусь… Хруп…

Мой внедорожник пошатнулся и начал медленно заваливаться набок.

Огромные куски льда и пробирающие до костей потоки воды хлынули в выбитые стекла, пока я погружалась в ледяную февральскую воду. От холода моё дыхание сбилось.

Я отчаянно боролась с кнопкой ремня безопасности, и, только когда к поверхности поплыли последние пузырьки воздуха, наконец смогла освободиться. Я полностью оказалась под водой.

Там было темно и непроглядно. Я не могла сказать, где дно, а где поверхность, не могла выбраться через окно, потому что там застрял кусок льда. Я попыталась вытолкнуть его плечом, но безрезультатно. Затем мне пришло в голову попробовать открыть дверь.

Я ухватилась за ручку и распахнула дверь в толщу воды. Моё тело уже онемело от низкой температуры.

Я поплыла к свету, но столкнулась с толстой коркой льда. Как бы сильно я ни билась об лед, проломить его не получалось, поэтому я снова поплыла в поисках проруби, в которую провалилась.

Наконец я проломила ледяную поверхность и глубоко вдохнула морозный воздух, продолжая безрассудно бултыхаться в воде.

Попытавшись взобраться на лёд, я почувствовала, что тело словно налилось свинцом. Зубы стучали, я дико дрожала, а затем, словно чудом, перестала чувствовать холод. Руки онемели, когда я в последний раз попыталась выбраться из воды на лёд.

Усталая и обессиленная, я больше не могла бороться. Мозг отказывался работать. Мне хотелось только спать.

Я держалась до последнего, пытаясь не закрывать глаза. А потом поняла, что падаю…

Вниз…Вниз…

Медленно погружаясь в воду к своей перевернутой машине. 

Я мягко приземлилась на стальную раму рядом с глушителем.

Вспоминать дальнейшее немного бессмысленно, потому что мои глаза были закрыты — я потеряла сознание, но видела происходящее из какой-то точки откуда-то извне своего тела»?

На подергивания и конвульсии ног смотреть было беспокойно. Эти судороги вызвало отсутствие притока кислорода к мозгу. Я совершенно четко осознала это, наблюдая, как моё тело содрогается в последний раз и наконец замирает.

Затем я минут двадцать держалась на воде думая, стоит ли мне остаться или отправиться за помощью.

В конце концов я решила остаться, потому что не могла заставить себя покинуть своё тело без присмотра в темной холодной воде.

Немного погодя я начала различать очертания предметов в мутной воде и несколько раз моргнула, увидев Меган, плывущую ко мне. Как это было возможно? По мере её приближения я поняла, что это не галлюцинация. Это на самом деле моя дочь, и я больше не одна.

Меня вернул к жизни громкий всплеск. Я подняла глаза и увидела струйки крошечных пузырьков, окружавших двигающуюся черную фигуру. Я только через несколько секунд поняла, что это водолаз в ластах и маске.

И метнулась в сторону с его пути.

Замерев в восхищении, я смотрела, как водолаз подхватил мое тело и вместе с ним поднялся на поверхность.

К тому времени Меган уже ушла. Она успела сказать всё, что хотела.

Поездка на «скорой» была странной. Лежа на каталке, я выглядела мертвой. Кожа посерела, а губы посинели, но никто не пытался оживить меня с помощью массажа сердца или чего-то подобного. Они только старались согреть меня.

Сотрудница бригады неотложной помощи каждую минуту прослушивала моё сердце стетоскопом и качала головой, но сказала своему напарнику, что пока я теплая и мертвая, я все же не мертва. Она также упомянула о своей собаке, которую случайно подстрелили в лесу, и она лежала на снегу около часа, но впоследствии полностью оклемалась.

Я удивилась этому. Хотела узнать больше, но знала, что женщина меня не слышит.

Вой сирены оглушал. Я желала, чтобы водитель её отключил.

Наконец мы приехали в больницу. Двери «скорой» распахнулись. Медики выкатили меня из машины на тротуар.

Внезапно меня окружили доктора и медсестры, деловито транспортировав меня внутрь.

Если верить «Википедии», клиническая смерть — это «обратимый этап умирания, переходный период между жизнью и смертью. На данном этапе прекращается деятельность сердца и дыхания, полностью исчезают все внешние признаки жизнедеятельности организма. При этом гипоксия (кислородное голодание) не вызывает необратимых изменений в наиболее чувствительных к ней органах и системах».

Именно это и случилось со мной спустя почти год после ухода Меган из нашего мира. Я перестала дышать, когда погрузилась на дно озера, и там умерла.

Обстоятельства, при которых я пережила клиническую смерть, тем не менее, были не совсем нормальными, поскольку пониженная температура воды вызвала резкий скачок кровяного давления вниз, и поэтому все системы организма замедлились. Все органы, кроме сердца и легких, продолжали функционировать, включая и нервную систему. Но это ни в коей мере не объясняло, как я смогла сидеть рядом с медработниками в «скорой» и быть свидетелем всему, что они говорили и делали.

Хотя я не ставила это под сомнение. По крайней мере тогда, когда оно происходило. Тогда мне казалось, что это вполне нормально.

Я не чувствовала боли, и паника испарилась. Она полностью прошла, когда я покинула своё тело. Я больше боялась смерти. Чувствовала лишь растущее желание вернуться обратно в озеро и разыскать там Меган. Я отчаянно хотела вновь увидеть её, но просто не могла отходить далеко от своей бедной безжизненной телесной оболочки, лежащей на каталке.

Как только меня ввезли в реанимацию, врачи и медсестры принялись восстанавливать нормальную температуру моего тела, а затем начали интенсивный массаж сердца. Я наблюдала за их действиями из верхнего угла комнаты, паря прямо под потолком.

Главный врач бригады положил мне на грудь дефибриллятор и сказал:

— Готово!

Все остановились и посмотрели на монитор.

Возможно, именно в ту секунду я вернулась в свое тело. Я не могу быть уверена, но помню, что на мгновение перехватило дыхание. Я, как пуля, рассекла воздух.

Здесь память меня подводит. Все, что могу сказать — я больше не была бестелесным зрителем, смотрящим на свое тело на каталке. Вокруг были лишь темнота и тишина, и я не могла думать ни о чем, кроме того, что сказала мне Меган на дне озера.

«Ты должна сделать кое-что, мамочка. Задать кое-какие вопросы. Твое время ещё не пришло. Необходимо простить одного человека».

А у кого не так, спрашивается?

Возможно, и вам стоит подумать об этом, пока вы здоровы достаточно, чтобы исполнить свой долг.

Послушайте меня. Не тяните до самой смерти.

В день, когда я выписалась из больницы, воздух был влажным, а небо затянули облака. Я прошла сквозь автоматические стеклянные двери и направилась в сторону стоянки, глядя на низко висящие облака.

Определенно, случилось в каком-то роде чудо. Как иначе можно объяснить то, что я умерла и видела в озере говорившую со мной Меган?

Майкл бы в это не поверил. Наверное, он назвал бы меня сумасшедшей. Поэтому я и не собиралась ему рассказывать. Кроме того, мне было чем заняться. Существовали дела, которым я должна уделить внимание, оказавшись дома.

Где-то поблизости раздался вой сирены «скорой», звоном отдавшийся у меня в ушах.

Я задумалась, стоит ли позвонить сестре и попросить отвезти меня в Кэмден. Определенно, мое состояние не позволяло мне заботиться о себе самостоятельно. Или же стоит позвонить отцу?

Нет. Сейчас я не готова к встрече с ним. По крайней мере, пока. Сначала мне нужно решить насущные проблемы. Задать вопросы. Меган настаивала на этом.

Ко мне подъехал синий седан, и я осознала, что стою посередине стоянки. Я предусмотрительно отошла в сторону, но водитель машины — пожилой седой мужчина в очках с толстыми стеклами — не обратил на меня внимания, поглощенный поиском свободного парковочного места. Заметив его, мужчина аккуратно припарковал машину.

Я смотрела, как он выбирается из машины, закрывает за собой дверь и идёт в сторону входа в больницу. Он исчез за стеклянными дверями, и я снова осталась одна.

Внезапно на меня нахлынула паника. Сердце екнуло. Стало трудно дышать.

Оглянувшись на больничное крыльцо, я почти решила вернуться и сказать медсестрам, что пока не готова уйти. Я прошла суровое испытание и, возможно, нуждалась в успокоительных средствах, но подавила желание пойти назад. Я могла и не знать, что ждет меня в будущем, и как я вообще буду жить, но знала одно: мне нужно вернуться туда, где когда-то я была счастлива, где была жизнерадостной и полной надежд до тех пор, пока земля не пошатнулась под ногами.

Мне нужно вернуться в дом в Кэмдене, где прошло моё детство. Там я найду свою мать, бросившую меня двадцать три года назад. Мне необходимо задать ей вопрос, который всегда хотела задать, но всю жизнь бежала от него как от чумы.

Я жила надеждой, что ответ на него спасет меня.

Меган сказала, что так оно и будет.

Кэмден, штат Мэн

Утро было угрожающе серым, а в воздухе витал душный запах, какой всегда бывает после весеннего дождя.

Опустив глаза, я шла к центру небольшой деревушки на побережье, где провела ранние годы детства. Я считала Кэмден домом до четырнадцати лет, но когда мама уехала из города, мы с папой и Джен поступили точно так же. Неудивительно, что теперь мама вернулась в наш опустевший дом. В конце концов, он принадлежал ей по праву. Она унаследовала дом от родителей вскоре после рождения Джен.

Глядя на трещинки на тротуаре, я осознала, что избегаю окружающих меня звуков и образов. Полагаю, что не хотела столкнуться с кем-то, кто мог бы меня вспомнить. Я была не в настроении объяснять, чем занималась двадцать лет, почему так долго не приезжала, не говоря уже о том, зачем приехала сейчас встретиться лицом к лицу с женщиной, много лет назад разбившей мне сердце.

Мимо промчался мотоцикл, и я на секунду подняла глаза. Из выхлопной трубы вырывался едкий черный дым. На другой стороне улицы коричневый лабрадор, привязанный к столбу, облаял несносного возмутителя порядка.

Засунув руки в карманы, мимо торопливо прошёл мужчина в бейсболке. Он выглядел напряженным и надломленным.

Дойдя до входа в кафе-мороженое, я подошла поближе к витрине и прижала ладони к стеклу. Когда я заглянула внутрь, меня внезапно охватила ностальгия, потому что внутри мало что изменилось.

Я живо вспомнила, как в детстве взбиралась на эти красные виниловые стулья. Отец всегда заказывал нам обеим любимый напиток моей сестры — газировку с ложкой пломбира — хотя я всегда предпочитала клубничное мороженое.

Я также отчетливо вспомнила владельца кафе. Его звали Макс. Он всегда носил синий полосатый фартук, а ещё у него были густые черные усы.

В эту секунду он появился из задней комнаты с коробкой в руках. Он тоже совсем не изменился. Он наклонился, чтобы поставить коробку на пол, а затем взял тряпку и протер стойку.

Я могла бы стоять там ещё долго, просто окунувшись в воспоминания, но я приехала сюда с определенной целью, и поэтому продолжила путь.

Немного погодя я дошла до дома, в котором выросла — белого особняка в викторианском стиле, стоящего на уходящем в море утесе. В глубине души заворошились непрошеные эмоции. Когда-то я была здесь счастлива. Когда мы все вместе были семьей, мой мир был полон радости и любви.

 И снова на меня накатила ностальгия вроде той, что я испытала у дверей кафе-мороженого, и это удивило меня, поскольку я не ожидала, что буду чувствовать ещё что-то помимо обиды. Но каким-то образом счастливые воспоминания, которых было не так уж много, отодвинули на второй план случившееся позже. Мне сильно захотелось броситься вверх по лестнице и ворваться в свою старую комнату.

Я отчаянно пыталась не поддаваться эмоциям, и поэтому пошла вдоль обвитого плющом забора, остановившись лишь перед воротами, чтобы послушать грохот прибоя, разбивающегося о скалы внизу.

С тех пор, как я в последний раз стояла здесь, многое изменилось. То, что когда-то было широким зеленым газоном с выложенной камнем дорожкой к крыльцу, теперь превратилось в английский сад[16]. По шпалере вились виноградные лозы, хотя листья ещё не проклюнулись. Стояла ранняя весна, и всё казалось безжизненным.

Большие прямоугольные клумбы, окруженные грубо обтесанными бревнами со снятой корой, казались пустыми. Вокруг не было ни единого пятнышка зелени, только темная влажная земля да редкие голые кусты, трепещущие в тумане.

Я никогда не любила садоводство. На это всегда уходит слишком много времени и сил, а если садом не заниматься, растения умирают или сад превращается в хаос. «Здесь тоже скоро начнется хаос», — подумала я.

По крайней мере, дом выглядел хорошо. Должно быть, мама недавно его покрасила.

«Чем она занята сейчас?» — гадала я.

Моя мама.

Что она скажет, когда я постучу в дверь? А что скажу я?

Потирая замерзшие руки, тем самым готовясь к предстоящей встрече, я открыла калитку. Петли заскрипели, когда я вошла во двор и направилась к крытой веранде.

Дойдя до двери, я постучала. Дверь открылась почти сразу, и на пороге я увидела свою мать, Кору, в старом знакомом розовом халате с маленькими помпонами на поясе. Я хорошо его помнила. Светлые волосы матери поседели, но глаза остались прежними.

— Софи. — Она на мгновение заколебалась, а затем положила руку на сердце.

Неужели она знала, что я приеду? Она не выглядела удивленной.

— Ты здесь. — Она вновь умолкла. — Рада тебя видеть. Я долго ждала.

Мне было сложно в это поверить. Волна гнева накатила на меня. Почему она бросила нас тогда, давно? Как она могла так с нами поступить?

И почему папа не боролся за то, чтобы она осталась? На короткий миг я захотела развернуться и уйти, прежде чем разражусь речью. Какой в этом смысл спустя столько лет? Неужели мне мало неурядиц в собственной жизни?

Но что-то держало меня в заложниках. Возможно, Меган. Она попросила меня прийти сюда, и я не могла её подвести.

Вдобавок мне было любопытно. Казалось, что моя пятилетняя дочь многое обо мне знала, когда плыла рядом в ледяной воде озера. Она казалась не по годам мудрой и вела себя по отношению ко мне не как дочь, а как мать.

Думаю, что умирая, она пережила что-то значимое — такое, чего я ни не! знала ни об этом свете, ни о том. Её не было уже год, а я побывала на той стороне лишь несколько минут.

— Почему? — дрожа, спросила я у матери, стоя на крыльце её дома. Я прошла долгий путь и теперь не могла не задать вопрос, мучавший меня всю жизнь. — Почему ты ушла от нас? Неужели ты не знала, как нам это навредит?

Её лицо потемнело от беспокойства, и она пристально посмотрела на меня.

— Почему? Это большой вопрос, Софи. Думаю, тебе лучше войти, и мы сможем об этом поговорить.

Отступив на шаг назад, она гостеприимно распахнула дверь.

Время пришло.

Пока мама закрывала за нами дверь, я беспокойно окинула взглядом знакомые обои в цветочек в прихожей, банкетку, вешалку с потускневшими крючками для пальто и резные перила широкой лестницы слева. Было почти больно смотреть на всю эту обстановку, потому что она вновь напомнила мне о счастливой жизни, которую я вела до того, как мой мир рухнул.

В доме было тихо. Не работали ни радио, ни телевизор. Из открытого окна гостиной доносился лишь шум прибоя.

Я задумалась, как мама может жить в этом огромном старом доме одна-одинешенька, но затем вспомнила, что она всегда предпочитала одиночество, иначе никогда бы не оставила нас.

— Проходи в кухню, — сказала она. — Я как раз собиралась заварить чай. Похоже, тебе не помешает чашечка.

Силясь вести себя воспитанно, я последовала за ней.

Стены кухни были выкрашены в солнечно-желтый цвет, шкафчики из вишневого дерева — отреставрированы, а стол украшала новая гранитная столешница. На окнах висели занавески в зеленую клетку. У задней двери располагался новый высокий встроенный книжный шкаф, в котором стояло мамино собрание кулинарных книг. Отличалось и кое-что ещё. Исчез стол пятидесятых годов с блестящей белой столешницей и сияющими хромированными ножками.

— Когда ты купила его? — спросила я, проводя рукой по заменившему его антикварному сосновому столу. — Очень красивый.

— Красивый, да? — ответила она. — Я всегда считала, что этому старинному дому недостает более традиционных вещей.

Она права. Дом выстроен в викторианском стиле, и алюминиевой мебели в нем не место.

— Присаживайся. — Мама повернула ручку плиты.

Я потерла руки и села, размышляя, долго ли ещё мы будем следовать светским ритуалам, прежде чем она ответит на мои вопросы и открыто поговорит со мной о прошлом.

Несколько минут я наблюдала, как она суетится у плиты. Она нашла чайные пакетики и ополоснула чайник.

— Возможно, тебя удивят мои слова, — произнесла она, — но я всегда знала, что происходит в твоей жизни. Твой отец держал меня в курсе всего, особенно во время болезни Меган.

Сердце дрогнуло от потрясения, вызванного такими новостями, не говоря уже об имени Меган в устах моей матери.

— Правда? Вы держали связь?

Он никогда об этом не упоминал.

— Да, — ответила она. — Я знаю, как сложно ему было это скрывать. Прости, Софи. Мне жаль, что я так и не повидалась с Меган, пока она была жива.

В горле образовался болезненный ком. Я не могла говорить. Говорить о Меган пока ещё было больно, а знание о том, что мать все эти годы отсутствовала, и даже не прислала открытку с соболезнованиями на похороны, будучи в курсе происходящего, никак не улучшало сложившегося положения. Я не чувствовала себя вправе снять с неё груз вины.

Она неодобрительно покосилась на меня.

— Я также знаю, что у тебя странные отношения с отцом. Что вы не близки, и ты никогда его не навещаешь.

Я закрыла глаза и потерла лоб.

— Не тебе говорить о нехватке встреч, мама. Пожалуйста, не говори со мной, как с дурно ведущим себя ребенком. Ты лишилась этого права, когда ушла от нас. Поэтому не твое дело, как мы с папой сейчас относимся друг к другу.

Хотя это было не совсем правдой. Я приехала сюда, чтобы разобраться в отношениях со всеми людьми в своей жизни. Хотела узнать, почему мама решила уйти. Почему ушли все: и она, и Майкл, и Меган. Мне нужно понять, что произошло между моими родителями.

Почему отец не любил меня так, как любил Джен?

Я беспокоилась о том, что мне уже известен ответ на этот вопрос. И был известен всегда.

Но правда ли я сейчас хочу его услышать?

Мама поставила на стол две чашки и посмотрела мне в глаза.

— Я не виню тебя за то, что ты злишься, но ты пришла искать ответы, поэтому, если хочешь узнать историю целиком, не говори, что это не мое дело, потому что только я знаю всю правду.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. Снаружи шептал и ревел океан, а волны разбивались о скалы.

— Ты знала, что он никогда не одобрял моих действий? — спросила я. — Ненавидел моих друзей. Говорил, что я слишком своевольна, и никогда не воспринимал всерьез мои слова о том, что я хочу стать писателем. Хотел, чтобы я выбрала иную карьеру. «Что-то менее творческое». — Я покачала головой. — Он никогда не вел себя со мной так, как с Джен. Ей бы он простил даже убийство. Ради неё он бросился бы в огонь, но ради меня не сделал бы ничего подобного. — Я посмотрела ей в глаза. — Но ты… Ты вела себя совсем по-другому, поэтому я никогда не понимала, почему ты ушла. Винила в этом папу. Это должна была быть его вина. Не моя.

Мама села.

— Твой отец хороший человек, Софи. Я знаю, что между вами есть разногласия, но он любит тебя.

Я усмехнулась:

— Ты правда так думаешь?

А затем я вспомнила наш последний телефонный разговор, когда отец удивил меня, выразив сочувствие. Впервые в жизни он говорил со мной так.

Но после того случая он не звонил. И я не звонила.

— Если он такой хороший, — сказала я, — то почему вы не женаты до сих пор? Почему ты оставила нас и больше не вернулась?

В её голубых глазах промелькнуло участие, и она поколебалась, прежде чем ответить.

— Это было неизбежно. Попробуй понять меня. Очень важно, чтобы ты это сделала.

— Мне жаль, но я не понимаю.

Она побледнела.

— Сейчас налью тебе чашечку чая. — Она встала и подошла к плите. — Потому что разговор нам предстоит долгий.

Я откинулась на спинку стула и морально приготовилась, поскольку прошло уже много времени с тех пор, когда я была точно уверена, откуда взялась. Необходимо узнать правду о моем отце.

И говоря так, я не имею в виду человека, который меня вырастил.

— Софи, я помню каждый драгоценный миг, проведенный с твоим отцом, словно это было вчера. Не уверена, с чего стоит начать. Мне столько нужно тебе рассказать. Наверное, я начну с лета 1960 года. Тогда мне едва исполнилось двенадцать, и с тех пор все вокруг стало постепенно меняться…

Шел последний день летних каникул, и именно тогда я впервые поняла, что начала относиться к твоему отцу немного по-другому.

Я закончила ужинать и встала из-за стола.

— Спасибо, мама, — сказала я. — Пойду к соседям.

Не обращая внимания на звон убираемой в раковину посуды, я схватила свитер и ринулась из дома. Солнце садилось, а ветерок приятно холодил щеки.

Я поспешила подняться на крыльцо дома Питера и постучала в дверь. Открыла его мама:

— О, привет, Кора.

— Питер пойдет гулять?

Она повернулась и крикнула, глядя наверх:

— Питер! Кора пришла!

Он сразу же торопливо спустился по лестнице, сорвал куртку с вешалки и распахнул москитную дверь, выходя. Та скрипнула, закрываясь за ним.

— Что у тебя было на ужин? — спросил он, закутываясь в куртку.

— Жаркое из свинины. А у тебя?

— Жареный цыпленок.

— Везет же!

Мы одновременно посмотрели в сторону дома Мэтта. Я подумала, закончил ли Мэтт уже ужинать. Отец всегда заставлял его мыть за собой посуду перед тем, как идти гулять.

— Хочешь гулять? — спросил Питер.

— Конечно!

Мы обежали дом, наперегонки стремясь к качелям из автомобильной покрышки, висевшим на старом дубе.

— Можешь покататься первой, — предложил Питер. — Я тебя подтолкну.

Я залезла в покрышку и крепко обхватила её руками. Старая веревка трещала, как и ветка, к которой были привязаны качели. Питер раскачивал качели, пока у меня не начала кружиться голова.

— Хватит! Перестань! — закричала я, смеясь и дергая ногами, зная, что через минуту после того, как спрыгну с качели, меня затошнит.

Питер ухватил меня за коленки.

— Вот и все. Видишь? Ты не двигаешься. — Он широко улыбнулся мне.

— Очень вовремя.

Я пыталась сосредоточиться на его лице. Голова кружилась, но я все равно видела золотистые искорки в его карих глазах. Он не убирал теплые ладони с моих коленей.

С Питером мне всегда было так хорошо.

В эту минуту я на что-то отвлеклась и посмотрела в сторону дома.

— Это Мэтт, — сказал Питер. В его голосе прозвучали нотки недовольства.

В моем животе, напротив, запорхали бабочки, хотя, возможно, это было лишь последствием катания на качелях. Я не была уверена. Знала лишь, что Мэтт пришёл, и сейчас мы здорово повеселимся.

Он побежал в нашу сторону, рассекая воздух, как самолет, и свистя, как торпеда.

Питер отошёл с дороги.

— Меня подстрелили! Я падаю! — Мэтт прижал ладонь к груди и рухнул на траву. Он несколько раз перекатился и замер, лежа навзничь, раскинув руки в стороны, прямо у моих ног. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами.

Питер тихо хихикнул и покачал головой, пока я смотрела на Мэтта и хохотала как сумасшедшая.

— Ты чокнутый.

Мэтт открыл глаза и улыбнулся мне. Его глаза не были похожи на глаза Питера. Они были глубокого синего цвета, совсем как октябрьское небо.

— Точно сойду с ума к завтрашнему вечеру, — согласился он. — Мистер Хьюберт доведет меня до безумия, я знаю.

Питер протянул ему руку и помог подняться.

— Ну, только не беси его. Просто делай, что он говорит.

— Ты же знаешь, я так не умею. — Мэтт убрал травинки со своей джинсовой куртки.

Ощутив внезапный прилив энергии, я вытянула ноги и отклонилась назад, пытаясь раскачаться. Мэтт слегка подтолкнул меня раз, потом ещё раз и ещё, до тех пор, пока я не начала взлетать очень высоко.

— Выше! — кричала я.

Мэтт начал толкать сильнее. Веревка скрипела по толстой ветке. Листья тряслись и дрожали.

— Спорим, я смогу раскачать тебя так, что ты достанешь до верхушки!

Питер окинул взглядом веревку.

— Лучше притормози, — предупредил он. — Ветка скоро сломается.

— Вовсе нет, — возразил Мэтт.

— Вовсе да.

Мэтт поймал покрышку и остановил меня.

— Тогда пойдем к озеру, — сказал он. Опустил глаза и заметил травяное пятно на колене. — Черт, отец меня убьет.

— Хочешь, принесу тряпку? — предложил Питер.

— Не-а. Всё равно. Как вы? Хотите пойти?

Питер ответил за нас обоих:

— Нам не разрешают ходить к озеру после ужина.

Туда нужно было идти десять минут через лес, и наши родители строго запрещали нам делать это вечером. Только днем.

— Да ладно, пойдем, — уговаривал Мэтт. — Родители Коры и мой папа знают, что мы здесь, а ты можешь сказать маме, что мы пойдем во двор к Коре. Они никогда не узнают, где мы были на самом деле.

Это было так. Наверное, они не узнали бы, и я очень хотела пойти. На улице было безветренно. Вода, должно быть, блестела как зеркало.

— Сегодня последний день каникул, — осторожно напомнила я.

Питер твердо заговорил:

— Нет. Это неправильно. Наживем себе неприятностей.

— Не наживем, если родители ни о чем не узнают, — возразил ему Мэтт.

— Но ведь могут и узнать, — ответил Питер.

Мэтт пожал плечами, а затем забросил ноги на ветку и повис вниз головой. Кончики его волнистых волос касались травы.

— Моему папе в любом случае все равно.

Я с ним не согласилась. Мы с Питером могли бы получить нагоняй, а Мэтту в такой ситуации точно быть битым.

Но об этом никто не говорил, потому что отец Мэтта воспитывал детей один. Он овдовел, когда Мэтту было семь. Мать Мэтта упала с лестницы и сломала шею. Об этом ходило много слухов. Говорили, что её лицо смотрело в обратную сторону.

Мой отец работал городским врачом, и именно ему пришлось осматривать её, когда скорая помощь привезла тело в больницу, но он об этом никогда не заговаривал. Долгие годы после той трагедии мне снились кошмары, потому что мать Мэтта была очень красивой, с длинными черными волосами, красной помадой и вечно улыбающимися огромными голубыми глазами, обрамленными длинными ресницами.

— Так мы идем или нет? — спросил Мэтт, все ещё цепляя волосами траву.

— Нет, — сказал Питер. — Завтра в школу.

Мэтт качнулся вперед и спрыгнул, встав на ноги.

— Жалко, потому что сегодня прекрасный вечер. Готов поспорить, что в озеро сейчас можно смотреть, как в зеркало.

— Вот так мы и жили, Софи. Мэтт и Питер были моими лучшими друзьями. Теперь я понимаю, что была связующим звеном нашего трио. Сомневаюсь, что без меня они бы дружили. Слишком разными людьми они были.

Спустя примерно два года я после ужина готовилась к экзамену по математике и через час корпения над задачами решила, что полностью готова.

Я закрыла учебник и потерла уставшие глаза, затем встала с постели и подошла к открытому окну подышать свежим соленым морским воздухом. Вдалеке солнце уходило в море и казалось, что на горизонте вода кипит. Я наблюдала, как по гавани курсировала парусная яхта, и желала сейчас оказаться на лодке отца вместо душной комнаты.

Внезапно мой взгляд привлекло знакомое красное пятно на пляже. Мэтт в осенней куртке и джинсах сидел там один. Без сомнения, писал рассказ.

Я вздохнула. Ему больше, чем остальным нужно было готовиться к экзамену. По этому предмету он катастрофически не успевал и ненавидел его.

Отвернувшись от окна, я потянулась к синему кашемировому свитеру и натянула его, уже спускаясь по лестнице. Минуту спустя я уже пересекала пляж и взбиралась на скалы.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, отмечая небольшой блокнот на его коленях и ручку в руке. — Тебе нужно заниматься. — Я поправила юбку и села рядом с ним.

— Я пробовал, — объяснил он. — Но через пятнадцать минут подумал, что голова готова взорваться.

— Настолько всё плохо?

— Ага.

Мы молча посмотрели на воду.

— И вместо учебы ты пришёл сюда. Вряд ли я могу тебя винить.

Из гавани подул легкий ветерок. На берег накатывали мягкие ленивые волны, пузырящиеся пеной, заливали темный песок и отбегали назад.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, вбирая в себя знакомые прибрежные запахи, ставшие частью моей жизни: соли и водорослей, мокрых камней и выброшенных на берег ракушек и медуз.

— Хорошо, что ты схватываешь всё на лету, — сказал Мэтт, опираясь запястьем на колено. — Ты всегда хорошо успеваешь в школе, получаешь отличные оценки. Хотел бы я тоже быть таким умным. Возможно, тогда папа относился бы ко мне лучше.

— Ты и есть умный, Мэтт, в тех сферах, в которых я ничего не понимаю.

— Например?

Я посмотрела на его блокнот. Мэтт тоже бросил на него взгляд, а затем закрыл его.

— О чем на этот раз?

Он откинулся назад, опершись на локти.

— О мальчике, который получает ужасные оценки.

Я рассмеялась.

— Следовало было бы догадаться! И каков финал?

— Он бросает учебу.

— О нет!

Мэтт фыркнул.

— Но потом он встречает роскошную женщину постарше, которая нанимает его сторожем на заброшенный склад, и он пишет о том, что там происходит.

— Например?

Он двусмысленно улыбнулся.

— Каждую ночь женщина втаскивает в свой кабинет деревянный ящик. Она волочет его по паркету из комнаты, которую весь день держит запертой.

— А что в ящике? — спросила я, но он выждал несколько секунд, прежде чем ответить:

— Кости её покойного мужа.

Я выпрямилась.

— Она убила его?

— Нет, он умер естественной смертью много лет назад, но она не смогла с этим смириться и поэтому выкопала кости, чтобы постоянно держать их поблизости.

— Это ужасно, но мне нравится. И что, её поймают?

Мэтт покосился на воду.

— Я пока не дошёл до этого места, но не думаю, что её поймают, и знаешь, почему?

Я приоткрыла рот, желая услышать конец истории.

— Потому что она тоже мертва, — прошептал он.

— Мертва?

— Да. Ушла в мир иной повидаться с Создателем, но сама этого не знает. Её призрак долгие годы обитает на складе, высматривая мужа, который при жизни был хозяином этого места.

Я сделала глубокий вдох.

— А мальчик, который стал ночным сторожем? Он знает, что его начальница — призрак? Он боится? Рассказал ли об этом кому-то?

Мэтт посмотрел на темнеющее небо, обдумывая сюжет. К этому времени солнце опустилось за горизонт, хотя небо все ещё оставалось слегка розоватым. Лицо Мэтта немного подсвечивалось этим тусклым светом.

Наконец друг посмотрел на меня:

— Нет, он даже не подозревает, что она призрак, но на то есть причина.

Я снова наклонилась вперед:

— Скажи.

— Потому что он тоже призрак.

Я приподняла брови и улыбнулась.

— Обещай, что дашь мне почитать рассказ, когда закончишь писать.

— Я всегда даю тебе почитать то, что пишу.

— Но, пожалуйста, не забудь.

— Не забуду, — пообещал он, снова открывая блокнот и бегло прочитывая последние написанные строки.

Вечерняя прохлада коснулась моей кожи, и я прижала колени к груди. Над поверхностью воды гордо пролетела чайка и крикнула что-то другой птице. Большая волна разбилась о скалы.

Мэтт снял с себя красную куртку.

— Держи. — Он накинул её мне на плечи и обнял меня одной рукой.

Я придвинулась ближе.

— Спасибо. Холодает.

Мы сидели там ещё долго, глядя на море, следя за парусной яхтой и любуясь закатом. Мэтт не в первый раз согревал меня, когда мы сидели вдвоем на скалах. Мы проводили так время уже много лет.

Питер, конечно, и не подозревал этого, и никому из нас никогда не приходила в голову мысль рассказать ему. Может быть, мы знали, что ему стало бы с нами скучно, если бы мы не швырялись камешками в волны. В его обществе мы бы не смогли спокойно сидеть, а для нас с Мэттом было настоящим наслаждением ничего не делать, а просто смотреть на море и слушать плеск волн, восхищаясь красотой природы. Только здесь мы могли забыть о шумном и беспокойном мире и всех трудностях жизни, с которыми Мэтт был знаком лучше, чем я.

Мы никогда не задавались вопросом, что значит наше сходство. Оно просто существовало. Нам никогда не приходило в голову, что эта близость и прирожденное знание друг друга могут привести к чему-то большему, когда мы станем старше, потому что в те минуты на скалах мы жили только настоящим.

Весна 1964 года

— Я волнуюсь за Мэтта, — однажды призналась я Питеру, когда мы вышли из школьного автобуса и начали взбираться на холм.

— Мы ничем не можем ему помочь, — ответил он. — Мэтт знает, что ему нужно сделать, чтобы закончить этот год. Ему просто не хочется этим заниматься.

— Но он может не сдать экзамены, а если это случится… Ну, я даже не знаю, что произойдет. Он никогда не пойдет в летнюю школу. Может вообще бросить учебу.

Мы медленно шли по обочине в тишине. Под подошвами ботинок шуршал гравий.

— Мне кажется, ему действительно нравится разочаровывать отца, — сказал Питер. — Это цель его жизни.

Я развернулась лицом к Питеру, прижимая к груди учебники.

— Куда он делся после школы? Его даже в автобусе не было.

— Наверное, прогулял урок, как делает каждый день на этой неделе. Дуг Джонс сегодня приехал на отцовском пикапе, и я слышал, что они собирались напиться в лесу у ручья.

— Невероятно.

В эту секунду из-за угла вынырнул красный пикап и поехал в нашу сторону, поднимая в воздух клубы пыли.

Когда он проезжал мимо, я заметила Мэтта, сидящего впереди между Дугом и ещё одним парнем, которого я не узнала. Мэтт пил пиво и курил сигарету.

— Он даже не помахал нам, — сказала я. — Как будто не знает нас.

— Он и не знает, — ответил Питер. — Теперь уже нет. У него новые друзья, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Я посмотрела на свои коричневые ботинки и крепче сжала книги.

— Но мы же были, как три мушкетера. Помнишь, когда мы поехали на велосипедах в горы? А как построили дом на дереве в лесу за домом старого Маккеуна?

— Ага.

— А когда ты сказал его отцу, что Мэтт был с нами у озера, а на самом деле он пил у реки? Не так давно.

— В тот день я спас его от взбучки.

— И он об этом знал. Тогда он ещё считал нас своими лучшими друзьями.

Внезапно моё сердце словно вырвали из груди.

Питер вздохнул.

— Люди меняются, наверное.

— Как? Я такая же, какой была всегда, и ты тоже.

— Но он-то нет. Он попал в плохую компанию.

Я покачала головой.

— Не верю. Он остается прежним, и думаю, нам нужно вмешаться.

— Ты всегда хотела спасти весь мир, — заметил Питер. — Но не все хотят быть спасенными.

— Да не в этом дело. — Ну почему Питер всегда ведет себя как осел? Почему не хочет меня услышать? — Мы просто дадим Мэтту знать, что готовы ему помочь и хотим этого. Он умный. И не хочет провалить математику и биологию. Может быть, мы попробуем позаниматься втроем или что-то вроде того.

Питер обдумал мои слова, а потом перевесил набитый учебниками кожаный портфель на другое плечо.

— Он не хочет пробовать, и у нас не выйдет его заставить. Ты же знаешь, какой он упрямый. Он не так озабочен успеваемостью как мы. Ему вообще на все наплевать. Думаю, его все равно отчислят до выпускного.

Дуг Джонс высадил Мэтта у дверей его дома, развернулся и поехал обратно к подножию холма. Мэтт стоял во дворе и докуривал сигарету. На нем были выцветшие синие джинсы и черная кожаная куртка, и он слегка пошатнулся, когда запрокинул голову, чтобы выпустить в воздух клуб дыма.

Учебников у него при себе не было. Что он будет делать, когда завтра придет на уроки без выполненного домашнего задания? Если вообще придет.

Наконец он отвернулся и поднялся на крыльцо. Москитная дверь захлопнулась за ним. Дальше по улице залаяла собака.

Я почувствовала, что Питер пристально рассматривает моё лицо.

— Хочешь поплавать? — спросила я, стараясь казаться более жизнерадостной.

— С ума сошла? Вода же ледяная. Всего месяц назад она была покрыта коркой льда.

Я закусила губу.

— Да ладно, на улице настолько жарко, что можно пожарить яичницу прямо на твоем крыльце. Давай же, почему нет? Этой весной мы станем первыми. — Я схватила его за рукав и поволокла за собой до конца улицы.

Я знала, что мне нужно забыть о Мэтте.

— Почему я с тобой дружу? — фыркнув, спросил Питер.

— Потому что я твоя соседка. — Он шёл слишком медленно, поэтому я развернулась и зашагала в обратную сторону. Отпустила его рукав и вместо этого взяла друга за руку. — Мне что, всю дорогу тебя тащить? — Я на самом деле хотела поплавать. Хотела, чтобы сердце замерло от погружения в ледяную воду.

— Вероятно.

Я улыбнулась ему. Рука Питера была теплой, и я помню, как тогда подумала о том, что это уже не рука мальчика. За последний год он сильно вырос.

Его ладонь покрывали шершавые мозоли. Я потрогала один из них подушечкой большого пальца и внезапно ощутила странную теплоту в животе.

Я немедленно опустила глаза и отняла руку, а он посмотрел в сторону своего дома. Внезапно застеснявшись, я снова повернулась и зашагала рядом с ним.

Пару минут мы молчали, а затем Питер подтолкнул меня локтем, от чего я дернулась в сторону.

— Давай наперегонки, — воскликнул он, и тепло ушло из живота.

— Я тебя обгоню!

И мы помчались на холм.

Я тяжело дышала, когда мы добежали до ворот моего дома.

— Встретимся через несколько минут?

— Да, на этом самом месте.

Я зашла в дом, чтобы переодеться в купальник.

Чуть позже мы снова встретились и пошли дальше по улице к тропинке, ведущей через лес к озеру.

Мы, смеясь, неслись по лесу, перепрыгивая через оголенные корни деревьев и нагибаясь, чтобы не удариться о низко висящие ветви. В лесу мы словно оказались в другом мире. Казалось, что море где-то далеко и, возможно, не существует. В воздухе висела звенящая тишина.

Вскоре мы вышли из-под прохладной сени сосен на залитый солнечным светом пляж. Я сбросила босоножки, а Питер запрыгал на одной ноге, стягивая ботинок.

— Не могу поверить, что ты меня на это уговорила, — сказал он. Бросил ботинок на песок, стянул другой и снял рубашку.

Внезапно поняв, что при взгляде на его обнаженную спину и плечи мое сердце забилось быстрее, я прекратила расстегивать пуговицы платья. За зиму в нем что-то неуловимо изменилось. Он не только вытянулся, но и стал плотнее и сильнее. Он больше не был мальчиком, которого я знала. Он изменился.

В следующую секунду он уже ринулся в воду с криком:

— Кто последний, тот тухлое яйцо!

Но я колебалась. Не могла продвинуться дальше третьей пуговицы…

— Ух! — Питер вынырнул на поверхность и отбросил волосы назад. Серебристые бисеринки воды разлетелись от него в разные стороны. Он рассмеялся и вытер капли с лица, а затем встал, слегка дрожа. Он несколько секунд молча смотрел на меня, и улыбка сходила с его лица. — Что не так?

Я прочистила горло и опустила глаза.

— Пуговица запуталась в нитке.

— Помощь нужна?

Внезапно я смутилась и не могла даже посмотреть на него. Могла лишь медленно расстегивать пуговицы одну за другой с низко опущенной головой.

— Справилась. Теперь все нормально.

Но я не чувствовала себя нормально. Казалось, что я — это не я. В последнее время всё было как-то не так.

Наконец я расстегнула последнюю пуговицу, сняла платье и положила его на песок рядом с одеждой Питера. Босиком дошла до кромки воды и коснулась её большим пальцем ноги.

— Вода ледяная! — с улыбкой закричала я. — Чья это вообще была идея?

— Твоя, и ты так просто не уйдешь! — Когда я не двинулась с места, он нахмурился. — Да что с тобой? Ты никогда так не копалась.

Это было правдой. Питер хорошо знал меня. Я всегда во всем была первой — и весьма этим гордилась, принимая во внимание то, что моими лучшими друзьями всегда были двое мальчишек.

Но в тот день все пошло иначе, и я не совсем понимала, почему. Может быть, дело в том, что Мэтт больше не с нами, и я об этом беспокоюсь? Или есть другая причина?

— Мне что, затащить тебя сюда? — спросил Питер.

— Придержи коней, я уже иду.

Сжимая кулаки и напрягая плечи, я двинулась вперед, в ледяную воду. Когда я по бедра зашла в озеро, то глубоко вдохнула и нырнула.

— Как лёд! — закричала я, выныривая обратно на поверхность.

Питер обрызгал меня.

— Сама всё это придумала, дурочка!

И все снова стало обычным, и я вздохнула с облегчением, чувствуя, что все опять пришло в норму.

— Ты когда-нибудь задумывался, есть ли рай на самом деле? — спросила я у Питера, располагаясь на полотенце рядом с ним и глядя на белые пушистые облака, медленно плывущие по небу.

Питер перекатился на бок.

— Нет, не задумывался.

Я прикрыла глаза ладонью и посмотрела на него.

— Ты не задумывался, потому что знаешь, что он существует? Или не существует?

— Знаю, что существует.

Я снова посмотрела в небо и переплела пальцы на животе.

— А откуда ты знаешь? Бывал там?

Он фыркнул.

— Нет, но каждое воскресенье хожу в церковь и верю в Бога. Поэтому должен верить в рай.

— Должен? — переспросила я. — Тебя кто-то заставляет в него верить?

— Нет. Я просто никогда не задавался этим вопросом. И не могу поверить, что ты сомневаешься. Ты же поешь в церковном хоре!

Я следила, как маленькая тучка наплывает на солнце, заслоняя его.

— Наверное.

Спустя секунду Питер вновь перекатился на спину.

— Зачем ты вообще задала этот вопрос? Боишься смерти?

— Все мы когда-нибудь умрем, — ответила я.

— Это угнетает.

— Но ведь правда же.

Он повернул голову ко мне.

— Да, но до этого еще далеко, Кора. У нас вся жизнь впереди, поэтому нет смысла сейчас беспокоиться о смерти.

— А кто сказал, что я беспокоюсь?

— Но ты же задала этот вопрос.

Я приподнялась на локте.

— Тебе станет легче, если я пообещаю начать думать о смерти попозже? Когда, по-твоему, можно начать? Когда мне будет пятьдесят? Или шестьдесят? А как насчет семидесяти пяти?

Я улыбнулась. А Питер покачал головой.

— Не думаю, что об этом вообще нужно думать. Какой смысл? Умрем и умрем.

Я бросила на него взгляд.

— А я-то думала, ты веришь в рай.

Он уставился на меня, обдумывая мои слова.

— Ты слишком много думаешь.

— А ты — недостаточно много. Ты всегда такой…

— Какой?

Я запнулась, не в силах выразить свои чувства вслух.

— Тебе всегда все кажется нормальным таким, каким оно есть. Тебя ничто не расстраивает и не бесит. Кажется, что ты вовсе не расположен что-то менять.

— А зачем? Жизнь хороша.

— Правда?

— Ну да. — Он на несколько секунд задумался, а затем сел и покрутил локон моих длинных светлых волос двумя пальцами. — Особенно сейчас.

Странная теплота вернулась в мой живот, и сердце вновь забилось быстрее. Мы смотрели друг на друга, согретые солнцем, и я все больше осознавала, что Питер лежит рядом со мной с голой грудью, а мокрые пряди волос падают на его лицо. Я увидела, как он облизнул губы кончиком языка, и поняла, что дышу тяжело, словно после марафонского забега.

Он придвинулся чуть ближе и наклонился.

Я закрыла глаза, когда его губы коснулись моих. Они были мягкими и теплыми, совсем не такими, как я ожидала. Его горячее влажное дыхание обожгло мне щеку, а кожа пахла природой и свежестью.

Поцелуй продлился всего несколько секунд — которые я никогда не забуду — а затем Питер отстранился и удивленно посмотрел на меня.

— Ты только что поцеловал меня, — заметила я.

— Ага. Ты сердишься?

— Нет.

Он тоже тяжело дышал. Мы продолжали смотреть друг на друга широко раскрытыми глазами, и я не могла вымолвить ни слова. Я смущенно сглотнула, но прежде чем поняла, что происходит, он снова наклонился ко мне и провел ладонью по моей щеке.

И снова поцеловал меня, только на этот раз приоткрыл рот и немного прикусил мою губу, чтобы мои губы тоже приоткрылись. Наши языки соприкоснулись. Я ахнула и удивилась, услышав этот звук, поскольку никогда прежде не издавала ничего подобного. Звук не выражал неприязни. По правде говоря, мне даже нравился вкус его языка и то, как Питер заставил мои внутренности дрожать, как желе.

Питер положил меня на спину и склонился сверху, продолжая целовать меня. Он провел рукой и по моему боку и положил ладонь на моё обнаженное бедро.

Я никогда прежде не чувствовала ничего подобного — такого дикого волнующего возбуждения. Я потянулась, чтобы обвить руками его шею и коснуться гладких четко очерченных бугорков мышц на его плечах.

Он полностью опустился на меня. Затем что-то прижалось к моему бедру. Я потрясенно вздохнула, и внезапно почувствовала, что он всем весом пригвоздил меня к земле. Я сразу же уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула его.

— Питер, прекрати.

Он сразу же скатился с меня.

— Прости. Я не собирался заходить так далеко.

Я села и прижала колени к груди.

— Все нормально.

Мы оба смотрели прямо перед собой на широкую гладь озера. Я слушала кряканье уток и плеск рыбы по воде. Пыталась восстановить ровное дыхание и поняла, что дрожу.

— Это было странно, — наконец выдавил из себя Питер.

— Ага. Меня никогда раньше не целовали.

— Знаю.

Конечно, он знал. Он мой лучший друг. Он знал обо мне всё.

Но теперь все стало совсем по-другому. Теперь я чувствовала себя неуютно и неловко, чего раньше никогда не было.

— Не говори никому, ладно? — попросила я.

— Ты же знаешь, что не скажу.

Я поверила ему, потому что из всех моих знакомых Питер был самым надежным человеком. Я бы доверила ему и свою жизнь.

— Наверное, пора уходить, — предложил он.

Он поднялся на ноги и протянул мне руку. Я позволила ему помочь мне встать, затем мы молча оделись. По пути домой через лес мы мало говорили. Полную тишину нарушали лишь изредка ломающиеся под ногами веточки и цоканье белок на верхушках деревьев.

Дойдя до подъездной дорожки моего дома, Питер сказал «До завтра!» и пошёл дальше.

— Ага, встретимся на остановке.

Вот и всё.

До конца учебного года и на протяжении лета ни Питер, ни я ни разу не упоминали о случае на озере. В июле нам обоим исполнилось по шестнадцать лет. Питер работал на отца на целлюлозно-бумажном комбинате, а я подрабатывала мороженщицей в «Лизни капельку» и добровольно помогала в больнице и местном приюте для животных.

Что касается Мэтта, то вскоре после окончания учебного года он уехал из города не попрощавшись. Он отправился жить к тетке в Чикаго, но к тому времени наше трио уже превратилось в дуэт. Мы с Питером постепенно привыкли к этому и забыли о Мэтте.

Так мы и жили: плавали и катались на велосипедах по тем же местам в выходные, ходили под парусом с моими родителями. Наша дружба продолжалась так, словно поцелуев на озере никогда не было. Ни один из нас никогда о них не заговаривал. Мы полностью вычеркнули их из памяти.

В тот год лед и снег таяли медленно, но вовремя, и солнце согревало землю своим теплом. Холодная земля становилась мягкой и теплой, а в садах, радуя глаз, расцветали крокусы и нарциссы. Природа просыпалась, оживая сотнями цветов и запахов. На высоких изгородях расцветала сирень, трава становилась сочной и ярко-зеленой, а свежие весенние дожди песней проливались на крыши домой.

 Мы с Питером тяжело трудились в последние школьные дни, осуществляя учебные проекты, готовясь к экзаменам и отчаянно ожидая первого дня каникул.

— Ты не поверишь, что случилось на четвертой перемене, — сказал он однажды после уроков, присаживаясь рядом со мной на скамейку на автобусной остановке.

Я жевала шоколадное печенье из коробки для завтраков и спросила с набитым ртом:

— И что же?

— Сьюзен Николс пригласила меня на выпускной.

Я с трудом проглотила печенье.

— Ты шутишь.

— Не-а. Можешь в это поверить?

— Неужели ты ей нравишься?

Он недоверчиво фыркнул.

— Не знаю, наверное. Я не знал, что и ответить.

Я положила наполовину съеденное печенье обратно в коробку и сказала себе не ревновать. Мы с Питером просто друзья. Но все равно мне вовсе не понравилось то, что я только что услышала.

— Ты должен был что-то сказать, — возразила я. — И ты сказал, что пойдешь с ней?

— Конечно, нет, — ответил он. — Я не хочу идти с ней на танцы.

Я коротко вздохнула.

— Я ей сказал, что иду с тобой, — продолжил он. — Просто как друзья. — На мгновение он замолчал и неловко посмотрел на меня. — Прости! Слова просто сорвались с языка. Мне нужно было как-то отвязаться от неё.

Наши глаза встретились, и я с удивлением почувствовала, как по телу пробегает волна удовольствия.

— Так ты в самом деле хочешь пойти? Серьезно?

Ни один из нас прежде не ходил на школьные танцы.

Он пожал плечами.

— Даже не знаю. А ты?

Я тоже пожала плечами.

— Люди наряжаются…

— Ага, и всех обсуждают.

Автобус подъехал к парковке, выпуская из выхлопной трубы облака дыма. Мы встали и медленно подошли к кромке тротуара.

— Все знают, что мы дружим, — объяснил Питер.

Дверь автобуса открылась. Мы зашли внутрь, поздоровались с водителем и направились к задним сиденьям. Я села первой. Питер примостился рядом.

— Что скажут наши родители? — спросила я.

— Твоя мама, наверное, захочет купить тебе новое платье. Она всегда пытается уговорить тебя пройтись по магазинам.

— Ну да, наверное. — Автобус отъехал от остановки. — У Мэтта случится инфаркт, если он узнает, — сказала я.

— Он и не узнает. Он же в Чикаго, да и какая, в общем-то, разница?

Я посмотрела в окно.

— Действительно, какая разница.

Мы случайно соприкоснулись плечами, когда автобус подпрыгнул на ухабе. Мы долго сидели молча, а затем заговорили о других вещах и болтали всю дорогу до дома.

Наконец мы подъехали к своей остановке.

— До завтра, ребята, — попрощался мистер Хановер, дергая за ручку, чтобы открыть дверь и выпустить нас.

— До свидания, — ответила я.

Мы спрыгнули с подножки и пошли по улице.

— Это не будет ничего значить, — сказал Питер, вновь возвращаясь к теме бала, как только автобус отъехал. — Ты просто спасешь меня от похода туда со Сьюзен Николс.

— Как любезно. Ты определенно знаешь, как завлечь девушку, — улыбнулась я.

Он ответил мне улыбкой, осветившей его глаза, и я задумалась, не вспоминает ли он о поцелуе на озере. Внезапно я четко осознала, насколько он мужественен, как ведет себя и какая у него молодцеватая походка.

— Ладно, я согласна, — сказала я. — Посмотрим, от чего все в таком восторге, посмеемся над украшением зала и понаблюдаем, кто с кем пришёл.

— С кем, — рассмеялся Питер. — Значит, свидание. Дружеское, ага.

— Конечно, — ответила я и ткнула его локтем. — Будто бы я согласилась, если бы было по-другому.

В следующие недели я полностью погрузилась в важные поиски идеального платья и туфель для бала и в раздумья о подходящей причёске.

Мама не жалела денег. Мы ходили по городским магазинам и листали десятки модных журналов, вырезая оттуда картинки и прикрепляя их к стенам моей комнаты. Мы говорили о серьгах, чулках и заколках со стразами, накидках, жемчуге и разных оттенках помады. В конце концов, это был мой первый бал. И все должно было пройти идеально.

Но иногда, лежа по ночам в постели одна, глядя на луну и слушая легкий шум моря за окном, я думала о том, как воспримет Мэтт мой поход на бал с Питером. Если бы он не уехал в Чикаго, то пошёл бы тоже или нет? Остались бы мы друзьями?

После короткой поездки по магазинам Портленда я выбрала открытое платье из желтого шифона с жестким корсетом и расшитой стеклярусом юбкой. Перед балом мама сделала мне изящную прическу во французском стиле. Длинные белые перчатки ласкали кожу шёлком, а мамин дорогой парфюм, которым я слегка надушилась за ушами, стал превосходным финальным аккордом.

Когда позвонили в дверь, я со второго этажа услышала, как Питера приглашают в дом.

— Какой ты элегантный, — восхитился им отец.

— Благодарю, сэр, — ответил Питер. — Сегодня важный день.

Я начала спускаться, но замерла на середине лестницы, положив затянутую в перчатку руку на перила. Как только я увидела Питера, моё сердце дрогнуло. Каким красивым он выглядел в черно-белом смокинге с галстуком-бабочкой! Чистые волосы аккуратно расчесаны, а черные туфли — начищены до блеска, и в них отражался льющийся с потолка свет. Я не смогла сдержать улыбки, зная, что щеки залились румянцем.

Все смотрели на меня, пока я спускалась. Всё казалось ненастоящим, похожим на сон.

— Ты прекрасна, — сказал Питер, и я была почти уверена, что он восхищен.

Когда я наконец подошла к нему, он протянул мне коробочку с бутоньеркой. Мама помогла мне пристегнуть её к платью, а затем папа сфотографировал нас рядом с камином и отвез на бал.

У дверей мы вручили свои пригласительные билеты, и пошли, держась за руки, по вестибюлю школы к спортивному залу. Музыка оркестра по мере приближения звучала все громче и громче.

— Готова? — спросил Питер, остановившись перед дверями.

Улыбаясь друг другу, мы распахнули двери и вошли внутрь, молча обозревая зал. Сотни крошечных белых огоньков плясали по стенам как звездный свет, потолок украшал разноцветный серпантин, скрывавшим баскетбольные кольца. Группа на сцене играла «Голубое на голубом». Все музыканты были одеты в чистые белые пиджаки и черные галстуки. На танцевальной площадке находилось лишь несколько пар, но было ещё слишком рано.

Мы с Питером заняли места за одним из дальних столов и немного понаблюдали за танцующими. Вскоре пришли остальные одноклассники и присоединились к нам, и когда мы заговорили, все стало казаться менее формальным.

Наконец мы тоже вышли на танцевальную площадку и до конца бала не покидали её. Когда заиграл последний вальс, я положила руку на плечо Питера и почувствовала влажное тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, поскольку чуть раньше он снял пиджак. Его тело почти горело.

Я тоже вспотела. Бальные туфельки жутко натерли ноги. Щеки горели румянцем и блестели.

Когда танец окончился, мы отошли друг от друга, но мою руку Питер не выпустил.

— Спасибо, что пригласил меня, — поблагодарила его я. — Я отлично провела время.

— И я.

После бала отец Питера ждал нас на стоянке, и мы забрались на заднее сиденье его «форда». Отец Питера высадил нас перед моим домом, и Питер пошёл провожать меня до дверей.

Я посмотрела на фасад и увидела маму сквозь окно гостиной, а затем снова повернулась к Питеру. Минуту мы стояли у ворот моего дома, остывая под вечерним ветерком. Мы запрокинули головы назад, чтобы посмотреть на звезды, слушая стрекот сверчков вокруг. Где-то в отдалении шепот моря породил во мне желание. Я ощутила странную, незнакомую доселе тоску.

— Потрясающий вечер, — промолвил Питер.

— Чудесный.

Он указал на входную дверь. Я отперла ворота и открыла их, а затем медленно пошла по дорожке. Стуча каблуками по плоским камням, я чувствовала, как ноют пальцы в тесных туфлях. Мы поднялись на ступеньки веранды и остановились под фонарем на крыльце.

— Думаю, увидимся завтра в церкви, — подытожил он.

— Как всегда, я буду там.

— А в среду последний день занятий.

Я улыбнулась.

— Слава богу.

Несколько секунд мы не говорили ничего, и я уставилась на свои туфли. Сердце гулко забилось в груди. Это было странным и ненормальным. Я сделала глубокий вдох и сглотнула, а затем Питер сделал то, чего я от него ожидала. Он шагнул вперед, склонил голову набок и прикоснулся своими губами к моим.

Этот раз был непохож на предыдущий. Поцелуй казался более умелым. Казалось, что Питер больше уверен в себе и своих действиях. Не думаю, что с того дня на озере он целовался с кем-то ещё (даже если и так, от меня он сей факт утаил), но полагаю, что у него было время поразмыслить об этом. Это больше не был первый поцелуй. Питер точно знал, что делает. Как и я — достаточно для того, чтобы слегка расслабиться и закрыть глаза.

Инстинктивно я обвила руками его шею. Моя грудь теснее прижалась к его, когда он обнял меня за талию.

Он крепко обнимал меня, а затем поцелуй начал меняться. Питер приоткрыл рот и более агрессивно захватил в плен мой язык. Я тихо ахнула, а в следующий миг он уже прижимал меня к стене, целуя в шею.

По коже побежали мурашки, и я едва могла дышать от восторга. Но поцелую должен был прийти конец. Мы оба это знали. Внутри ждут родители…

Питер осторожно отстранился. Он тяжело дышал, и это было видно, и смущенно смотрел на меня.

— Ух ты.

Я согласно кивнула.

— Увидимся завтра, — попрощался он.

— Хорошо.

Он спустился с крыльца и пошёл к воротам, затем развернулся и пошёл спиной вперед, махая мне на прощание, но споткнулся. Я тихо рассмеялась, и он засмеялся мне в ответ, пожал плечами, словно показывая, что ничего не мог поделать.

Не стану отрицать, что он мне сильно польстил. Внутри меня все словно светилось.

Отвернувшись от Питера, я вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней.

— Хорошо повеселилась? — спросила мама.

— Да.

Я ещё долго стояла у двери.

А затем внезапно почувствовала, будто меня смыло океанской волной. Я с трудом сглотнула, и не сказав ни слова родителям, начала подниматься по лестнице, напоминая себе, что меня больше не несут никакие волны. Это просто жизнь.

На следующий день в церкви во время проповеди мы с Питером постоянно переглядывались, пока я стояла за кафедрой проповедника с остальными хористами. Каждый раз, когда наши глаза встречались, мы обменивались молчаливыми улыбками, отчего моё сердце трепетало, но я собрала волю в кулак и старалась вести себя пристойно. Мы же, в конце концов, в церкви!

В следующий раз я посмотрела на Питера твердым угрожающим взглядом, потому что мы оба знали, что он не должен пялиться на меня так, словно желает поцеловать и на этом не останавливаться.

После обеда мы пошли купаться. На озере было полно народу, поэтому надежды на поцелуи тайком быстро улетучились, но по дороге домой знакомой тропинкой, по которой мы ходили тысячу раз, Питер взял меня за руку.

Мы почти не говорили, пробираясь сквозь лес. Прикосновение Питера выбило меня из колеи, как и приятное тепло, образовавшееся в наших сомкнутых ладонях. Когда он погладил костяшки моих пальцев, я почувствовала растущее возбуждение и поняла, что скоро все изменится.

И, конечно, на полпути домой Питер увел меня с тропинки в заросли можжевельника, где мы вновь предались греховным удовольствиям.

Когда начались летние каникулы, мы с Питером вернулись к той же работе, которой занимались прошлым летом. Питер снова работал на отца, а я продавала мороженое в «Лизни капельку» и добровольно помогала в приюте для животных. Я также стала больше заниматься благотворительной организацией при церкви, собиравшей пожертвования в пользу бедных.

Тем не менее в свободное время мы с Питером были неразлучны, как и в детстве, но сейчас по-другому. Мир казался нам новым и неизведанным, и каждый вечер мы прощались, целуясь на крыльце моего дома, и от этих поцелуев мои губы горели до самого времени отхода ко сну.

Вскоре мы целовались уже не только на крыльце, а делали это и в гостиной Питера, когда его родителей не было дома, на качелях, в кино, на папиной лодке и вообще везде, где могли хоть ненадолго остаться наедине.

Хотя я колебалась в отношении определенных изменений в наших отношениях, целоваться мне нравилось. Мне нравилось чувствовать губы Питера на своих, вкус его языка и то, как моё тело возбуждалось от его прикосновений. К концу лета я больше чувствовала себя женщиной, нежели девочкой, а Питер, казалось, возмужал.

 Мы начали последний учебный год парой, держались за руки на переменах и ходили на школьные танцы вместе. Теперь Питер стал мне не только лучшим другом, но и любовником, хотя не в полном смысле этого слова, поскольку я была намерена сохранить невинность до свадьбы.

Хотя это было сложно, ведь мне приходилось разочаровывать Питера. Мне не нравилось дразнить его, но я не могла отказаться и от его поцелуев, и иногда, на заднем сиденье отцовской машины или на озере с наступлением темноты, он хотел большего. Он постепенно заходил всё дальше и дальше, и часто я позволяла ему это делать, но только до определенного момента.

К счастью, Питер был джентльменом. Он всегда останавливался, когда я просила. Никогда не давил на меня, и за это я его любила. Я всегда буду его любить. Я знала: неважно, что случится в будущем и куда приведет нас судьба — Питер никогда не разочарует меня.

Он был воспитанным и добрым, с четкими убеждениями, которые порой пугали меня, поскольку я не была уверена, что являюсь такой же приземленной как он. Питер шел по жизни легко и знал, что ждет его впереди. Он точно знал, что будет делать и чего хочет: работать на целлюлозно-бумажном комбинате отца и со временем стать там управляющим. Когда-нибудь унаследовать предприятие. Жениться и обзавестись детьми. Никогда не уезжать из Мэна.

У меня же накопилось множество вопросов к жизни. Я часто задумывалась, ждет ли меня в будущем нечто непредсказуемое. Я мечтала о путешествиях, встречах с новыми людьми. Порой, лежа одна в постели, я желала полететь над освещенным луной морем и узнать, что находится там, за горизонтом.

У Питера подобных желаний не было, и иногда я беспокоилась, что однажды это отличие между нами заставит наши пути разойтись, а судьбы — стать совершенно разными.

Но это все случится только в будущем. Всегда есть уйма времени, прежде чем оно наконец наступит.

— Я все равно сейчас понимаю не больше, чем когда только приехала, — сказала я матери, откидываясь на спинку стула.

Мама перестала говорить и смотрела в окно на море.

Туман рассеялся, и теперь небо становилось светлее.

— Поймешь. — Она снова перевела взгляд на меня. — Когда я закончу свой рассказ, ты будешь лучше понимать отца. И даже, возможно, сумеешь простить его. Но что самое важное, Софи, ты поймешь, где твое место в этот сложный период твоей жизни. Увидишь, что тянет тебя назад, и, скорее всего, решишь с этим что-то сделать.

Я посмотрела на опустевшую чашку, думая, как её рассказ сможет облегчить невыносимое бремя горя, лежащее на моих плечах. Он не вернет Меган. Это я знала наверняка. И в ситуации с Майклом не изменит ничего.

Не то чтобы я этого хотела. Наш брак закончился, и я не желала его возвращать.

Но сможет ли эта история изменить наши с мамой отношения? Или помочь мне понять, почему отец всегда был таким отстраненным и нетерпеливым? Пока что рассказанное ею не стало для меня откровением. По правде говоря, папа был именно таким мальчиком, каким я всегда его себе представляла.

— Мне нужно глотнуть свежего воздуха, — произнесла я, почувствовав, что мамино настроение внезапно испортилось. — Мы можем ненадолго прерваться?

— Конечно. — Она взяла со стола чашки и отнесла их в раковину, а затем на минуту задержалась у столешницы. — Надо сказать, я еще не рассказала то, что тебе действительно нужно знать, и эти факты никак не связаны с твоим отцом. Но я не уверена, что ты готова их услышать.

Я тревожно сглотнула.

— Это о тебе, да? О том, почему ты ушла?

Внезапно меня накрыло головокружением и тошнотой. В голове промелькнуло воспоминание о дне, когда она покинула нас.

Я ехала по городу на велосипеде, держа в руке клубничное мороженое и изредка облизывая его. Под подошвами сандалий я ощущала металлические педали и слышала, как скрипят колеса и цепь, нуждающаяся в смазке. Я быстро завернула за угол, направляясь к дому, не зная, что моя жизнь больше никогда не будет прежней…

Мама коснулась моего плеча.

— Почему бы тебе не прогуляться, подышать воздухом? Кроме того, мне нужно время, чтобы одеться.

Я встала из-за стола.

— Позже ты расскажешь мне, что было дальше?

— Конечно.

Я отвернулась от неё и вышла из дома, но задержалась на крытой веранде. Бегло глянула на садовые качели справа, затем глубоко вдохнула четко различимые весенние ароматы: влажной земли, лишь недавно окончательно оттаявшей, и свежего воздуха, влажного и росистого после дождя.

День ещё только начинался, и в округе царила тишина. На улице не было никого, кроме единственной женщины в саду через дорогу в нескольких домах от меня. Она копалась в грязи небольшой лопатой. На её голове красовалась широкополая соломенная шляпа.

Садоводство. Когда у человека есть сад, ему положено пропалывать его, выгребать опавшие листья, собирать облетевшие лепестки после того, как цветы отцветут и погибнут. А какой женщине нужна дополнительная работа помимо домашней? И внутри дома достаточно грязи, которую нужно подметать и пылесосить, вовсе необязательно заниматься тем же самым снаружи.

Тем не менее я не могла отрицать красоты цветущего сада, и определенно обожала запахи роз и сирени.

Несколько минут я наблюдала за женщиной в шляпе. В её саду не было ни роз, ни сирени. Все выглядело мокрым и коричневым.

Женщина присела на корточки, изучая результаты своего труда, затем подняла глаза и увидела меня. Она помахала рукой, словно изо всех сил пытаясь привлечь моё внимание.

Я оглянулась через плечо, подумав, не машет ли она кому-то другому — ведь мы совсем не знали друг друга — но вокруг никого не было, и поэтому я помахала ей в ответ.

Её лицо озарила улыбка, и даже на расстоянии я почувствовала проблеск узнавания. Возможно, мы встречались раньше, много лет назад. Может быть, я помню её с детства. Или мы ходили вместе в школу? Она была примерно одного возраста со мной.

Зная, что маме потребуется время, чтобы одеться и накраситься, я решила подойти поближе и поздороваться. Спустилась с крыльца и перешла улицу.

— Доброе утро! — жизнерадостно поприветствовала меня незнакомка. Поднимаясь с колен, она прижала руку к верхушке шляпы и улыбнулась мне. Женщина была потрясающе красива: длинные черные волосы, кремовый цвет лица, полные губы и голубые глаза.

Я протянула руку.

— Привет. Я дочь Коры, Софи. Мы раньше встречались?

Все ещё улыбаясь, женщина сняла садовые перчатки. Она шагнула вперед, чтобы пожать мне руку, и я заметила два пятна грязи на коленях её джинсов.

— Нет, но мы с Корой очень близки.

Я кивнула и задумалась: «Какого мнения она обо мне?». Конечно, она знала, что я много лет не видела мать.

— Я Кэтрин, — представилась она без малейших признаков смущения. — Чудесно наконец-то встретиться с тобой.

— Я приехала только сегодня утром.

Она фыркнула:

— Знаю. Я копалась в саду, когда ты проходила мимо.

— О.

Я её даже не заметила. Была, наверное, слишком поглощена собственными заботами.

— У тебя глаза матери, — заметила она с теплотой в голосе, которая ослабила напряжение в моих плечах и шее.

— Расцениваю это как комплимент. — У моей матери красивые глаза.

Я указала на клумбу у наших ног.

— Я не специалист, но не рано ли вы начинаете?

— Ни в коем случае, — ответила она. — Земля мягкая, солнце светит. Как раз вовремя.

— Боюсь, что не слишком разбираюсь в садоводстве. Я живу в Нью-Йорке.

Она взяла меня под руку.

— Это не оправдание, дорогая. Хочешь, проведу экскурсию?

— Эээ… — Я оглянулась на дом матери. — Думаю, у меня есть время. — Я последовала за Кэтрин к клумбе у забора.

— Здесь я думаю посадить пятьдесят подсолнухов, — объяснила она. — Это мои любимые цветы, но они расцветают только ближе к концу лета, поэтому я ещё посадила здесь несколько луковиц ирисов. А вот здесь моя самая большая хоста[17]. К середине лета она станет поистине огромной.

Мы обошли дом полностью, и Кэтрин описывала каждую клумбу, украшая повествование яркими и красочными подробностями. Это была полноценная экскурсия по саду — хотя я не видела ничего, кроме мокрой земли.

Мы снова вернулись к фасаду дома, и я попыталась как можно живее выразить свой восторг:

— Сад будет очень красивым. Хотелось бы мне оказаться здесь, когда все расцветет, но к тому времени я, наверное, уже уеду.

— Домой?

Я кивнула, намереваясь скрыть тот факт, что как только в голову закрадывалась мысль о возвращении на Вашингтон-сквер, мои внутренности сжимались от ужаса.

Жизнь там была мучительной.

— Ну… — Кэтрин запнулась. — Когда у тебя есть жизнь, к которой необходимо возвращаться…

— У меня? — горько фыркнула я. — Боюсь, у меня и жизни-то особо нет, неважно, здесь или в другом месте.

О боже, неужели я и вправду произнесла это вслух? Как настоящая плакса.

— Твоя дочь… — сочувственно кивнула она. — И муж. Мне очень жаль, Софи.

Она знала обо всём.

Я глубоко вдохнула и выпустила воздух, и испытала благодарность хотя бы за то, что мне не придется объяснять, почему моя жизнь напоминает потерпевший крушение поезд.

И как приятно встретить человека, который говорит правду, а не притворяется, что всё хорошо, когда на самом деле это не так.

Я опустила глаза на влажную землю сада.

— Очевидно, мама рассказывала вам о постигших меня неудачах.

— Неудачах. Чертовски незначительное слово для описания того, что тебе пришлось пережить. — Она сняла шляпу. — И да, матери всегда следят за тем, что происходит в жизни их детей. Как и бабушки.

Я грустно улыбнулась:

— Об этом мне не известно. Я никогда не знала ни одной из своих бабушек. Обе умерли ещё до моего рождения.

— У тебя же есть сестра, верно?

— Да.

— И вы с ней близки?

— Да.

— Тогда это можно считать благословением.

Я просто кивнула.

Мы тихо постояли несколько секунд, греясь на солнышке, а затем пошли дальше по двору. Кэтрин показала мне грядку, которую собиралась засадить ревенем.

— Думаешь, ты когда-нибудь вернешься к работе? — спросила она. — Я раньше читала твои статьи в «Нью-Йоркере». Ты отлично пишешь.

Я удивилась, услышав эти слова. Прошли годы с тех пор, как кто-то упоминал мою работу.

— Спасибо. Лестно слышать такие слова. — Я замолчала. — Забавно… Иногда кажется, что я жила в чьей-то чужой сказке. — Потому что та жизнь была другой, и теперь ушла навсегда. — По правде говоря, — призналась я, — я не чувствовала себя готовой вернуться к работе или вообще чем-то заняться. С тех пор как Меган…

Кэтрин коснулась моей руки:

— Я прекрасно понимаю тебя, Софи.

— Правда? — Я вглядывалась в её глаза в поисках ответов. — Майкл был готов сразу же двинуться дальше. Он хотел ещё одного ребенка. Говорил об этом прямо перед смертью Меган. Я помню, как гадала, есть ли у него сердце. Спрашивала себя: «Кто этот мужчина, за которого я вышла замуж?», но теперь задумываюсь о том, что, может быть, именно у меня не было сердца? Что оно умерло вместе с Меган, потому что тогда я совсем замкнулась в себе. Я не виню Майкла за то, что он ушёл.

Слова лились слишком быстро. Они были похожи на мелкие шарики, разлетающиеся в разные стороны. Мне хотелось броситься за ними вдогонку.

В этот момент с другой стороны улицы раздался крик мамы:

— Привет!

— Доброе утро! — Кэтрин многозначительно посмотрела на меня, и я поняла, что она услышала всё, о чем я говорила, и считает это нормальным. И всё будет хорошо.

Она помахала маме.

— Я как раз показывала Софи мои цветы!

Пытаясь взять себя в руки, я посмотрела на землю. «Цветы, как же».

— Не думаю, что она поняла, какие из них какие, — усмехнувшись, добавила Кэтрин.

— Поняла? — рассмеялась я. — Неужели их так сложно различить?

Кэтрин обняла меня за талию и нежно прижала меня к себе.

— Цветы могут многому научить нас, особенно когда невидимы, как эти, которые прячутся в земле. — Она вывела меня со двора на улицу. — А теперь возвращайся к маме. Она давно тебя не видела, а я знаю, как она скучала по тебе. Но, пожалуйста, приходи повидаться со мной попозже. Мне бы хотелось ещё раз поговорить с тобой. Или, если хочешь, могу просто выслушать тебя. У меня это хорошо получается. На самом деле, если ты не возражаешь, мне бы не помешала помощь в пересадке кустов.

Я засмеялась и кивнула, а затем оглянулась на маму, которая стояла на веранде в голубом платье, которое я помнила с детства. Оно давно вышло из моды, но я оценила мамину попытку вернуть меня в прошлое с помощью таких мелочей как розовый купальный халат с помпонами и это платье.

«Надо сказать, я еще не рассказала то, что тебе действительно нужно знать, и эти факты никак не связаны с твоим отцом».

Внезапно мне захотелось поскорее дослушать историю до конца и узнать тайну, которую мама обещала раскрыть. Возможно, это знание поможет мне выбраться из темной пещеры, в которой я спряталась, обратно в тот мир, где когда-то я была счастливой и деятельной.

Сейчас сложно представить себе подобное, но было время, когда я наравне со всеми крутилась в колесе жизни. Точнее, я мчалась на нем как на американских горках в парке развлечений. Это не было сказкой.

А главное — я пережила самый худший кошмар. Я всё ещё была здесь. Меган продолжала верить в меня. Она знала, что я смогу всё исправить. Хотела, чтобы я так и сделала.

И поэтому я пошла вперед, ощущая обнадеживающую уверенность, какой давно не испытывала. Я перешла улицу и приблизилась к воротам, не сводя глаз с мамы, и мое сердце начало биться в воодушевленном любопытством ритме.

Кора.

Было начало октября 1968 года, когда гигантская волна обрушилась на прибрежную полосу моей жизни, навсегда изменив моё будущее.

Мне только что исполнилось двадцать, и я училась на втором курсе колледжа Уэллсли[18]. Мы с Питером до сих пор были вместе. Он работал на целлюлозно-бумажном комбинате отца в Огасте и постепенно готовился возглавить компанию, когда придет время.

В последний год учебы в старшей школе я подала заявления в несколько колледжей страны, и по результатам аттестата и волонтерской работы меня зачислили в Уэллсли на полную стипендию. Я была так счастлива, когда распечатала письмо из этой известной школы и прочла написанное. Верила, что поступление в колледж станет моим самым большим достижением в жизни.

Но все получилось не так. В будущем меня ждало нечто намного более важное, но я пока об этом не догадывалась. Мне было всего двадцать лет.

Два года я изучала мировую культуру и гуманитарные науки, уделяя особое внимание Африке, Латинской Америке и Азии. Прошла курсы по межкультурным связям в области семьи, пола, закона и экономики, и осенью шестьдесят восьмого полным ходом продвигалась к научной степени в области культурной антропологии.

Я совершенно не знала, куда заведет меня жизнь после получения диплома. Большинство девушек в Уэллсли вскоре после выпуска выходили замуж. Некоторые заключали весьма впечатляющие союзы, поскольку в то время первоочередным желанием любой девушки моего возраста было выйти замуж и создать семью.

Возможно, именно поэтому в последний год учебы я пребывала в смятении. Я была не совсем уверена, что готова встать на этот путь.

Помню, как одним дождливым вечером вторника я сидела за столом в своей комнате в общежитии и смотрела в раскрытый передо мной учебник. Но я не могла сосредоточиться на занятиях, а все мельком бросала взгляды на окно, где сверкающие капельки ударялись о стекло и стекали чистыми прозрачными ручейками на каменный карниз. От пронзительного ветра дребезжали стекла, а с деревьев срывались листья.

Сидя там при тусклом свете мигающей настольной лампы и наблюдая за разбушевавшейся стихией за окном, я погрузилась в задумчивость. Я думала о Питере. Конечно, я скучала по нему, но в то же время перед глазами, как на экране, мелькали тревожащие кадры традиционной семейной жизни.

Свадебное платье. Трехъярусный торт. Готовка, уборка, глажка, стирка, подгорелая курица на сковороде…

Сердце гулко забилось, пока я сидела, пытаясь сосредоточиться на учебе. Я ощущала нарастающую/растущую панику, которая быстро переросла в отчаяние.

В голове проносились ужасные мысли: «Я слишком молода, я не успела пожить для себя. Я не готова закрыть перед собой все двери и переступить порог семейной жизни».

Питер, с другой стороны, нисколько не сомневался в своем будущем. Он не задавался никакими вопросами, не сомневался ни в чем, и просто считал дни до моего выпускного, поскольку считал, что тогда я наконец-то буду готова пройти к алтарю с красивым букетом в руках.

Он бы женился на мне сразу после старшей школы, если бы я не мечтала об учебе в колледже. Он согласился подождать лишь потому, что ему было известно, как мне необходимо повидать мир и набраться опыта, прежде чем осесть на одном месте. Он это понимал, потому что знал меня как никто другой.

Но это вовсе не значило, что он разделял моё желание.

И поэтому в тот дождливый день я и дальше сидела за столом, грызя ноготь большого пальца и пытаясь бороться с тревогой.

Не то чтобы я не любила Питера. Любила. Очень любила. Но сколько помню себя, я всегда чувствовала неясную таинственную тоску, которая мешала мне, потому что даже я сама не знала, как её успокоить. Некоторое время я думала, что Уэллсли поможет мне выбросить из головы это неясное желание, но оно никуда не делось, и теперь моё сердце словно сковало обручем.

Слегка постукивая кончиком карандаша по губам, я рассеянно посмотрела на испещренные мелкими буквами белые страницы учебника…

А потом зазвонил телефон. Звонили из холла общежития.

— К вам пришёл джентльмен.

Джентльмен? Я нахмурилась, пытаясь понять, кто это. Точно не Питер. Ну, разве что он решил преподнести мне сюрприз. Но нет, это не в его привычках. Может быть, папа? Он не говорил, что будет неподалеку.

— Сейчас спущусь. — Я встала и быстро оглядела себя в зеркале, убедившись, что волосы аккуратно уложены, затем припудрила носик и разгладила складки юбки. Потом вышла из комнаты и спустилась вниз.

Там, в дальнем конце гостиной, стоял молодой человек в джинсах и черной кожаной куртке. Он держал руки в карманах и смотрел в окно. Я не узнала его до тех пор, пока он не повернулся, и по моим венам не пробежала радостная дрожь.

Мэтт.

Я глубоко вдохнула и положила руку на сердце. Прошло почти шесть лет. Он него не было ни слуху, ни духу, и уже довольно давно я считала, что мы больше никогда не увидимся. Я даже честно попыталась выбросить из головы все воспоминания о нем, поскольку иногда было больно думать о нашей близкой дружбе.

Но теперь Мэтт во плоти стоял передо мной в общежитии колледжа Уэллсли. Его влажные от дождя волосы остались по-прежнему густыми, черными и непослушными, а глаза — такими же бездонно-синими, как я помнила. Я больше не буду отталкивать этот образ. Никогда.

— Привет. — Вот и все, что он сказал.

Мэтт внимательно окинул меня взглядом и, прежде чем поднять глаза, долго смотрел на мои черные кожаные туфли.

Сумев несколько раз коротко вздохнуть, я пошла ему навстречу.

— Боже мой, — сказала я. — Вот уж кого не ожидала увидеть. Что ты здесь делаешь?

Внезапно я обрадовалась ему. Он так изменился. Казалось, что постарел на целую жизнь. Он больше не был шестнадцатилетним мальчишкой. Мэтт стал мужчиной.

Он пожал плечами и улыбнулся хитрой озорной улыбкой. Его глаза сияли, и я поняла, что он тоже рад меня видеть, хотя и стоял в расслабленной позе. Я это чувствовала где-то в сплетении моих сорвавшихся с цепи эмоций и живых отчетливых воспоминаний из детства, проведенного рядом с ним.

Щеки вспыхнули. Я в три шага пересекла разделявшее нас расстояние и наконец встала прямо перед Мэттом.

— Мэтт… Когда я в последний раз слышала о тебе, ты жил в Чикаго.

Он внимательно изучал моё лицо.

— Верно, и до сих пор там живу. Я просто приехал в гости, остановился у брата в Бостоне.

— Это чудесно. — Я не знала, что ещё сказать. Мозг превратился в кашу.

Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, и, хотя я чувствовала себя довольно бестолково, я не могла поверить, насколько счастлива видеть его.

— Отлично выглядишь, — тихо сказал он.

Я не смогла удержаться: шагнула вперед, обвила руками его плечи и заключила Мэтта в объятия. Он сразу уткнулся лицом мне в шею. Его кожаная куртка скрипела под моими руками, как рассохшийся старый корабль. От Мэтта пахло мускусом и дождем.

— Так здорово вновь встретиться, — прошептала я ему на ухо. — Мы по тебе скучали.

Вот оно. Мы. Я не была уверена, почему так сказала. Не собиралась ни о чем сообщать Мэтту. Короткое слово просто сорвалось с губ.

Мэтт медленно ослабил хватку на моей талии и посмотрел мне в глаза, сделав шаг назад и кивнув, словно говоря этим, что понимает, хотя я не имела в виду ничего такого.

— Так вы с Питером до сих пор близки?

— Да. — Внезапно я почувствовала себя неловко. Я жалела, что сказала «мы», но это слово уже просто вошло в привычку. — Я не была уверена, что ты знаешь, что мы… — Я запнулась. — Мы вместе уже какое-то время. Ты так давно уехал.

Мэтт небрежно засунул руки в карманы.

— Я знаю. Время от времени разговариваю с отцом. Он всегда рассказывает мне, что там происходит дома.

Я подошла к дивану и села. Мэтт устроился на стуле напротив меня и подался вперед.

— Как твои отношения с отцом? — спросила я, вспоминая, что именно по этой причине Мэтт уехал из Кэмдена ещё до окончания школы.

— С тех пор как мы живем не под одной крышей, да ещё и в разных городах — значительно лучше.

Я кивнула.

— Рада это слышать.

Мэтт откинулся назад и лениво потянулся.

— Знаю, раньше я всегда говорил, что ненавижу его, но… — Он оглядел комнату. — Ему просто сложно было самому воспитывать всех нас, вот и все. Теперь я это понимаю. Хотя без понятия, изменился ли он. Скорее всего, остался таким же.

— После смерти твой мамы ему пришлось нелегко, — отозвалась я. — Каждому из вас было несладко.

Я никогда прежде не говорила Мэтту ничего подобного. Дети обычно такие темы не затрагивают.

— У тебя есть работа в Чикаго? — спросила я, наклоняясь вперед и упираясь кулаком в подбородок.

— Да, сейчас работаю в строительной компании.

— Чем занимаешься?

— Строительством, — усмехнулся он.

Я улыбнулась в ответ:

— Вижу, ты не изменился.

— О, а я думаю, что напротив.

Меня подмывало спросить, почему или каким образом, но я сдержалась, потому что этот вопрос казался слишком личным после стольких лет разлуки.

— Расскажи мне о своей работе, — попросила я. — Ты водишь погрузчик? Выписываешь счета? Льешь цемент?

— Всего понемногу, за исключением счетов. В основном я машу молотком или возвожу стены.

Можно было догадаться.

— Тебе нравится твоя работа? — спросила я.

— Это жизнь.

Я откинулась назад и немного помолчала.

— Я всегда думала, что с тобой стало после того, как ты уехал.

Он посмотрел на свой указательный палец, которым постукивал по колену.

— Да ничего особенного, наверное. Кроме того, что я всё-таки закончил школу. Заключил сделку с тетей. Она сказала, что я должен получить аттестат, и если провалюсь хоть на одном экзамене, то она отошлет меня обратно к папе.

Я кивнула.

— И, полагаю, ты все сдал?

— На отлично.

— Потрясающе. — Я была рада это слышать.

Входная дверь в общежитие открылась, и в здание ворвались пять первокурсниц, стремящихся спрятаться от дождя и ветра. Взвизгивая и смеясь, они стряхивали воду с плащей.

— Привет, Кора, — поздоровалась одна из них, любопытным взглядом косясь на Мэтта.

Они, несомненно, гадали, откуда он взялся, поскольку Мэтт был до невозможности красив и напоминал Джеймса Дина. Он совершенно не походил на молодых людей, посещавших Уэллсли, с их короткими стрижками, галстуками и блейзерами с нашивками.

Да, в Мэтте чувствовалась опасность. Так было всегда. Он не относился к мальчикам, которых матери желали бы видеть вместе со своими юными дочерьми.

Первокурсницы поднялись по лестнице и вошли в комнату наверху. Я не огорчилась, услышав, как их голоса затихают за дверью.

И снова посмотрела в бездонные синие глаза Мэтта.

— Со многими здесь подружилась? — спросил он, оглядывая обстановку в классическом стиле: викторианскую мебель, ситцевые занавески, портреты в позолоченных рамах и обои на стенах.

— Нет, но я старше многих девочек в общежитии, поэтому у нас не так уж много общего. Я редко выхожу отсюда.

— Потому что у тебя есть молодой человек в родном городе, — добавил он, но его слова прозвучали скорее как вопрос, нежели как утверждение.

Я выпрямилась.

— Дело не только в этом. Я много занимаюсь. Возможно, в будущем году захочу съездить в какие-нибудь из стран, которые изучаю.

Я не знала, откуда взялась эта мысль. Раньше я никогда не строила никаких планов на будущее после окончания колледжа и никому даже не намекала на это. Даже представить себе не могла, что бы ответил на подобное Питер.

Мэтт слегка наклонился вперед:

— Да? И что за страны?

Я ответила так, словно основательно обдумывала свои планы:

— Хотелось бы увидеть Африку.

— Значит, Африку. — Он снова откинулся на спинку стула и постучал пальцем по колену. — Будет здорово. — Он замолчал. — Как поживает Питер? Должно быть, до сих пор работает вместе с отцом?

— Верно.

— Мы всегда говорили, что туда ему и дорога, помнишь?

Я улыбнулась, довольная его признанием — хоть и небольшим — нашей давнишней близости в детстве, когда мы понимали друг друга.

В дверях показалась ещё одна группа девочек, которые, хихикая, зашли в гостиную. Заметив Мэтта, девочки замолчали. В отличие от предыдущих, они быстро исчезли наверху без единого слова.

— Людное место, — отметил Мэтт.

— Хочешь пойти куда-нибудь? — немедленно предложила я. — Можно выпить по коктейлю или что-то в этом духе. Я так давно тебя не видела… И с удовольствием послушаю твои рассказы про Чикаго.

— Конечно, — согласился Мэтт. — Куда бы ты хотела пойти?

— Здесь в поселке есть кое-какие заведения. Я только схожу за плащом и вернусь через минуту.

Я поспешила по лестнице в свою комнату, мазнула по губам помадой и расчесала волосы. И внезапно с беспокойством осознала, что не помню, когда в последний раз так заводилась.

Я схватила сумочку и пальто и спустилась вниз.

Мэтт ждал у входной двери, вертя на пальце ключи.

— Готова?

— Ага.

Он придержал передо мной дверь. На улице ветер ревел в кронах деревьев, и лил косой дождь.

Я натянула пальто на голову.

— Как хорошо, что у тебя есть машина.

— Хотя нам может понадобиться лодка, если так будет продолжаться. — Он указал на серебристо-черный седан с сияющей хромированной отделкой. — Вон там бьюик моего брата. Пойдем.

Он взял меня за руку, и мы рванули по двору, шлепая по лужам.

Мэтт открыл пассажирскую дверь и придерживал её, пока я забиралась внутрь, затем захлопнул её, обежал машину спереди и скользнул на водительское сиденье.

— Ничего себе ливень. — Мэтт стряхнул капли с волос.

Я рассмеялась и попыталась стереть влагу со щек, но пальцы тоже были мокрыми, поэтому мне пришлось вытереть их о колени.

— Это идеальный день, — улыбаясь, сказала я. — Я бы не стала ничего в нем менять.

Я залезла в сумочку за компактной пудрой, и, пока проверяла макияж в круглом зеркальце, постоянно чувствовала, что Мэтт не сводит с меня глаз.

— Ты пялишься на меня, — наконец выпалила я, захлопывая пудру.

— Согласен.

Я встретилась с ним взглядом, но он не отвел глаза. Он продолжал смотреть на меня, и на несколько коротких наэлектризованных секунд я почувствовала ту знакомую связь, существовавшую между нами, когда мы были детьми, когда улыбались друг другу, словно способные прочитать мысли.

Многое в Мэтте осталось прежним: выражение в глазах, скрытое напряжение, то, как он без единого прикосновения заставлял меня чувствовать его объятия.

Но между нами всегда существовало понимание, которое невозможно описать словами. Мы словно плавали вдвоем в озере мыслей, желаний и идей. Будучи ребенком, я иногда думала, что Мэтт — половинка меня, хотя мы были разными людьми. И он всегда присутствовал в моих снах.

Мэтт отвернулся, вставил ключ в зажигание, и связь между нами разорвалась, как туго натянутый провод. В ту минуту я с большим сожалением поняла, что, хотя во многом он остался прежним, он также немало изменился.

В молодости он был сумасбродным бунтарем, сейчас же казался спокойнее. В его глазах появилось нечто новое. Был ли это взгляд потерпевшего поражение?

Или же в нем отражался покой? Чувство гармонии с окружающим миром и ощущение собственного места в нем?

Я посмотрела вперед, обдумывая странное ноющее ощущение в груди.

Думаю, мы слишком долго жили порознь. Когда-то я знала о нём все, теперь же многое было мне неизвестно. Годы казались глубокой пропастью между нами.

Он повернул ключ и завел машину. Взревел двигатель. Стеклоочистители шумно задвигались туда-сюда по лобовому стеклу, залитому дождем.

— Куда едем? — спросил Мэтт.

— Просто поехали в ту сторону, — указала я пальцем. — А потом повернем направо на Централ-стрит.

Мы молча поехали по кампусу. Я смотрела на ненастье за окном. Машина проезжала мимо зеленых холмов, усеянных первыми опавшими листьями, мимо хвойных рощиц и древних дубов. Сложенные из камня и кирпича университетские здания, покрытые плющом, листья которого трепетали на ветру, всегда напоминали мне о старых английских поместьях, словно сошедших со страниц сказки.

И эти минуты кажутся сказкой, трезво оценила я. Бурной, захватывающей сказкой, полной неуверенности и сожаления.

Или, возможно, они были больше похожи на галлюцинацию. А утром я проснусь и обнаружу, что это был всего лишь сон.

— Симпатичный кампус, — сказал Мэтт.

Мы остановились на перекрестке. Капли дождя барабанили по крыше машины, а стеклоочистители безостановочно елозили туда-сюда по лобовому стеклу.

— Ты надолго приехал к брату? — спросила я.

Я не отводила взгляда от рук Мэтта на руле. Они были крепкими, сильными и мозолистыми — руками строителя — но я помнила, что когда-то он держал в пальцах ручку…

— Ненадолго, — отозвался Мэтт.

Я повернулась к нему.

— На сколько?

— На неделю или около того. Гордон купил яхту пару лет назад и разрешил мне немного покататься до наступления холодов.

— У него есть яхта? Какая?

— Шлюп. Тридцать шесть футов в длину. Пришвартована в Марблхеде.

Я откинулась на подголовник.

— Звучит здорово. Я не ходила под парусом со школы. Ты можешь в это поверить?

Он удивленно посмотрел на меня.

— А почему нет?

— Папа избавился от яхты в прошлом году. Хочет купить новую. Так ты в отпуске только на эту неделю? — спросила я.

— Ага. Мой начальник по-настоящему классный. Дает выходные каждый раз, когда они мне нужны. Но не оплачивает их.

— Можешь припарковаться здесь, — указала я на пустое парковочное место на главной улице.

Вскоре мы вышли из машины и снова, пригибаясь под дождем, зашлепали по лужам в сторону паба.

Дверь захлопнулась за нами. Внутри было тепло и сухо, пахло прогорклым пивом и царило непривычное для субботнего вечера спокойствие. В круглых нишах вдоль боковой стены сидело лишь несколько человек. Один мужчина постарше грустил в одиночестве за барной стойкой, держа двумя руками стакан с виски. Бармен наливал из кранов разливное пиво.

Я сняла пальто и проследовала за Мэттом в заднюю часть помещения, где мы устроились в нише. Подошла официантка и приняла заказ. Как только она отошла, мы наклонились друг к другу и положили руки на стол.

— Так здорово снова встретиться с тобой, — сказала я.

— И с тобой.

— Ты ещё пишешь? — Я ждала этой минуты, чтобы задать волнующий меня вопрос.

Он равнодушно пожал плечами.

— Время от времени. Пару лет назад я продал рассказ в один журнал.

— Да ладно? Супер! Мне знакома эта история?

Глупый вопрос. Я долгие годы не читала ничего из его творчества. Наверное, речь идет о чем-то, что он написал после отъезда в Чикаго.

— Нет, — ответил он. — Я не знаю, куда подевались все старые рассказы. Наверное, лежат где-то в коробке, если мой папаша не сжег их. В любом случае, тогда я был всего-навсего ребенком. Вряд ли те истории чего-то стоили.

— Мне всегда казалось, что стоили. Значит, ты написал этот рассказ в Чикаго?

Он кивнул.

— Мне бы хотелось когда-нибудь его прочесть. У тебя сохранился экземпляр журнала?

— Есть парочка.

— Отправишь один мне?

— Конечно.

— Обещай, — твердо сказала я.

— Обещаю.

Нам принесли пиво, и мы чокнулись.

— За старых друзей, — произнесла я тост.

— За старых друзей.

Мы сделали по большому глотку, и я вытерла пену с верхней губы.

— А в последнее время писал что-нибудь? — спросила я.

Он поставил стакан на стол.

— Пару лет назад начал работать над романом, но не закончил его.

— Почему нет? Стоило бы.

— Посмотрим. — Он откинулся назад и потянулся, глядя на меня озорным взглядом. Во мне вспыхнуло то забытое ощущение невозможности предугадать, что он скажет или сделает в следующую секунду.

— Так вы с Питером… — шутя начал он, словно нам обоим было по двенадцать лет. — Ты всегда ему нравилась, даже когда мы были детьми. Он подглядывал за тобой из окна своей спальни, знаешь ли.

— Конечно же, он ничего подобного не делал! — Я достаточно убедительно изобразила праведный гнев, хотя изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Однажды я его застукал за этим занятием. — Мэтт взял свое пиво и отсалютовал мне, словно говоря «я не шучу».

Я все ещё улыбалась.

— Ну, между нами до твоего отъезда ничего не происходило.

Он сделал большой глоток.

— В любом случае, я всегда знал, что в итоге вы будете вместе. Это было неизбежно.

— Почему ты так говоришь?

— Ты не могла в конечном счете остаться со мной. Господи помоги, если бы так случилось.

Я наклонилась ближе к нему и поняла, что смотрю на его губы.

— Это вздор.

Он тоже взглянул на мои губы, и откровенно сказал:

— Это правда, и ты знаешь, что это так. Твое счастье, что Питер всегда был неподалеку и выручал тебя. Без него мы с тобой могли заиметь неприятности, потому что оба сейчас понимаем, что я был дурной компанией. — Он подмигнул мне. — А ты всегда балансировала на краю бездны.

Подошла официантка:

— У вас все хорошо?

— Отлично, спасибо, — ответил Мэтт, пока я вспоминала те давние дни.

Я приподняла бровь и заговорила низким хриплым голосом.

— Так ты все ещё дурная компания?

Группа людей в соседней нише захохотала, но мы с Мэттом не отвели друг от друга глаз.

— Может быть, в какой-то степени, — согласился он. — А в какой-то — нет. В конце концов мне пришлось вырасти.

Как и мне, потому что мы не могли всю жизнь кататься на велосипедах и делать качели из покрышек.

Я глотнула пива.

— Ты хорошо устроилась, Кора, — сказал Мэтт. — Тебе стоит гордиться.

— Наверное.

— Наверное? Нет никакого «наверное». Ты получила стипендию в одном из лучших колледжей страны.

Включился музыкальный автомат, и заиграла мелодия.

Когда я не ответила, Мэтт наклонился вперед.

— Говори.

— Это сложно, — попыталась объяснить я.

— Почему?

Я поняла, что снова смотрю на его губы, изучая влажные складки.

— На поверхности все кажется безупречным, — пояснила я. — Но иногда я чувствую, что не знаю, чем занимаюсь, где по-настоящему хочу быть, и у меня всегда было это необъяснимое желание сбежать от самой себя, потому что мне всего недостаточно и иногда я чувствую себя невообразимо несостоявшейся. Вроде как где-то там существует настоящая жизнь, но я не знаю, какая она и где точно находится. Ты когда-нибудь думал о подобном?

Я никогда не упоминала об этом при Питере. Просто не могла себе такого представить. Он бы ни за что меня не понял.

— Ты и понятия не имеешь. — Мэтт широко раскинул руки. — Посмотри на меня. За свою жизнь я успел натворить множество глупостей и знаю, что думают обо мне все, включая тебя. Что я не смог осуществить многое из того, на что был способен, что мог бы достичь большего, если бы приложил усилия. Ты не знаешь, сколько раз за свою жизнь я это слышал, и теперь, сидя здесь в зрелом возрасте двадцати двух лет, я знаю, что все, наверное, были правы. Я мог бы сделать больше, достичь большего, но не сделал и не достиг. Теперь мне требуется признать, что я ничего не осуществил. Поэтому да, я тоже чувствую себя несостоявшимся, если ты ещё не поняла.

Люди за соседним столиком встали, оделись и, продолжая болтать, вышли из паба.

— Ты продал рассказ в журнал, — сказала я. — Этим стоит гордиться. И тебе же нравится твоя работа? Строительство домов?

— Она меня устраивает. Но есть масса прочих вещей, о которых я жалею, что не сделал по-другому. Возможно, мне стоило… — Он запнулся и покачал головой. — Не знаю. Нет смысла о чем-то жалеть, да? Это всего лишь самоедство.

Я удивилась тому, что мы успели сказать столь много друг другу ещё до того, как принесли еду, а перед тем не разговаривали шесть лет. Все, кто был в курсе нашей истории, сейчас считают нас чужими людьми, но одновременно никто, ни один человек в мире, по-настоящему не знает, что нас связывало.

В голове промелькнуло воспоминание о том, как здорово было сидеть с Мэттом на пляже, положив голову ему на плечо, когда он обнимал меня, пока мы слушали шум прибоя. Я вспомнила это так четко, словно в последний раз мы сидели так буквально вчера, и почти ощутила прикосновение его рук и те же эмоции: легкость и удовлетворенность. Меня подмывало подвинуться на изогнутом полумесяцем сидении и взять Мэтта под руку.

— Никогда не поздно изменить свою жизнь, Мэтт, — сказала я, пытаясь вспомнить, в каком положении сейчас нахожусь. — Тебе всего двадцать два. Ты все ещё можешь сделать нечто большее, как только поймешь, чем хочешь заняться, и неважно, будет это писательство или что-то другое. Это самое сложное, как мне кажется. Определиться. Не уверена, что у меня получилось.

Он вытянул руку на спинке сиденья.

— Ты сказала, что хочешь путешествовать.

— Да, — я подняла глаза. — И, возможно, так и сделаю.

— Не говори «возможно». Просто сделай. Жизнь коротка. Ты же не хочешь в один прекрасный день оглянуться назад и пожалеть обо всем, что не успела сделать. Сама же сказала, что чувствуешь себя несостоявшейся. Подумай, как это можно исправить.

Раздался стук столовых приборов и звон тарелок. Официантка убирала со стола в другом конце паба.

— Может быть, тебе тоже необходимо это сделать, — заметила я.

— А может быть, я занимаюсь этим прямо сейчас, — ответил он.

Моё сердце тревожно заколотилось.

— Как так?

— Вернувшись сюда. Встретившись с тобой.

Я сидела неподвижно, глядя в его чистые голубые глаза. Все, чего мне хотелось — вытянуть руку и коснуться его ладони, но я взяла бокал с пивом и медленно сделала глоток.

Официантка принесла наши блюда и поставила тарелки на стол. Как только она ушла, Мэтт потянулся к бутылке с кетчупом.

— Ты побледнела, — заметил он.

— Просто так странно сидеть здесь с тобой.

— Почему странно? Мы же старые друзья.

Я взяла вилку и поковырялась в тарелке с картофелем-фри.

Мы долго молчали, и я пыталась проглотить застрявший в горле ком.

— Наверное, мне не стоило приезжать, — сказал Мэтт, откидываясь назад.

Внезапно испугавшись, что сейчас он предложит отвезти меня назад в общежитие, а потом уедет, и уехать, я набралась смелости высказать то, что думала на самом деле.

— Нет. Я рада, что ты приехал. Я столько раз думала о тебе все эти годы, хотя и пыталась выбросить эти мысли из головы. Я гадала, как ты там, и надеялась, что ты счастлив. Так ли это? За исключением неустроенности, ну ты понимаешь.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Хочешь услышать правду?

Я кивнула.

— Тогда я скажу «нет». Я никогда не был по-настоящему счастлив.

Его ответ уязвил меня.

— Почему нет?

— Слишком о многом сожалел.

Я скованно сглотнула.

— Как и я.

Он окинул меня долгим взглядом, словно понимая, о чем я говорю, но это было бесполезно, потому что с этим ничего нельзя было поделать.

Было ли это правдой? Неужели с сожалениями никак нельзя справиться?

Мы сидели и в молчании доедали свои блюда, а на улице продолжался дождь.

— У тебя есть девушка? — спросила я, когда музыка затихла. Вопрос был откровенным, но мне хотелось узнать ответ.

— Было несколько за все эти годы, — сказал Мэтт. — Но ничего такого, о чем можно было написать домой. А вы с Питером вместе уже довольно долго.

— Да. — Я помолчала. — Он ждет, пока я окончу колледж и приеду домой, чтобы мы смогли пожениться.

Мэтт склонил голову набок.

— Вы помолвлены. Официально?

Ещё один смелый вопрос.

— Нет, неофициально. У меня нет кольца на пальце, по крайней мере, пока, и я ещё не уверена, что так будет правильно.

— Ты его любишь?

Я тяжело сглотнула.

— Конечно. Мы же говорим о Питере.

Мэтт кивнул, затем залез в карман за мелочью, встал и подошел к музыкальному автомату.

Я наблюдала, как он идет по пабу, а затем останавливается перед списком песен. Пока он стоял, я внимательно оглядела его сверху вниз, от широких плеч под черной кожаной курткой до узких бедер в свободных выцветших голубых джинсах. Он был, как всегда, красив. Я не могла отвести от него глаз.

Он кинул пару монет в прорезь, и они со звоном упали внутрь автомата. Я закрыла глаза и услышала звук меняющейся пластинки и прикосновение иглы проигрывателя и блестящему черному винилу. Заиграла песня «Дым застилает глаза» .

Когда я снова открыла глаза, Мэтт стоял передо мной и протягивал мне руку.

— Потанцуй со мной.

Вынужденная встать, я проследовала за ним на крохотную танцевальную площадку. В баре теперь никого не осталось, кроме того самого пожилого мужчины со стаканом виски.

Сердце гулко забилось, когда Мэтт обнял меня за талию и взял мою руку в свою, прижимая меня к груди. Он осторожно сделал шаг вперед, и я почувствовала, как по венам заструилась горячая кровь. Я старалась запомнить все свои ощущения — текстуру его мягкой кожаной куртки, которую ощущала под пальцами, лежащими на его плече, жесткость волос, щекотавших мои губы.

Мы медленно двигались в ритме музыки. Никто из нас не вымолвил ни слова, пока песня не кончилась, и автомат не щелкнул, меняя пластинку.

Мы разомкнули объятия.

— Правда в том, — сказала я, — что я даже не уверена, что хочу замуж. По крайней мере, пока что. Есть столько всего, что я хочу попробовать. Не думаю, что готова прямо сейчас стать женой.

— Кора. — Он внимательно изучал меня взглядом. — Выйдешь ли ты замуж завтра или через десять лет, ты никогда не будешь просто женой. Ты навсегда останешься собой.

Я улыбнулась ему:

— Спасибо.

Вернувшись за стол, мы заговорили о другом: о занятиях в колледже, работе Мэтта, наших семьях. Разделили кусок яблочного пирога и пили кофе, болтая обо всем подряд, пока официантка не принесла счет.

Мы посмотрели на часы и поняли, что сидим здесь уже четыре часа.

— О боже! — воскликнула я. — Мне нужно вернуться в общежитие, пока не закрыли двери.

— А если ты этого не сделаешь? — вызывающе улыбнулся он.

— Давай не будем об этом.

Взяв в руки пальто и сумочку, я попыталась вспомнить то время в моей жизни, когда минуты и часы пролетали так же быстро. Я вспомнила все ужины с Питером. Мы часто сидели молча, наблюдая за тем, как едят другие люди, или разговаривали о еде. Мы никогда не ужинали по четыре часа, даже когда только начали встречаться. Мы часто гуляли вместе или ходили куда-нибудь, но всегда по большей части молчали.

Мэтт оплатил счет, и мы вышли из паба. Снаружи дождь прекратился. Воздух был свежим и влажным. Уличные фонари отражались в темных лужах.

— Ты сейчас поедешь к брату? — спросила я, когда мы шли к машине.

— Ага. — Мэтт помог мне забраться в машину и подошёл к водительской двери. Сел и завел двигатель. Через несколько секунд мы уже ехали по дороге к кампусу.

Проезжая по тихим темным улицам города, я ощутила, как в животе растекается ужас. Сейчас Мэтт высадит меня, пожелает спокойной ночи, и мы не встретимся ещё шесть лет. А то и никогда.

Мэтт включил поворотник, и мое сердце панически забилось. Я ощутила прилив тошноты.

Положила ладонь ему на рукав.

— Не поворачивай. Почему бы нам ещё немного не покататься?

Он посмотрел на меня:

— А как же комендантский час?

Его лицо казалось напряженным, словно он тоже испытывал тот же самый глубинный страх.

Я подняла руку, чтобы посмотреть на циферблат часов в свете фонаря, под которым мы проезжали.

— У нас ещё есть немного времени. Немного, но есть.

Мэтт убрал ногу с педали тормоза и нажал на газ.

— Куда ты хочешь поехать? — спросил он тихим серьезным голосом. — Просто покажи, куда.

— Неважно, — сказала я. — Просто поехали.

Мы молча двинулись на запад по Централ-стрит. Время от времени Мэтт поглядывал на меня. В темном автомобиле я встретилась с ним глазами и подумала, что мы похожи на преступников, убегающих с места преступления куда глаза глядят.

Я застучала каблуком по полу машины — тук-тук-тук — и вцепилась в сумочку, которую держала на коленях. Я вертела её, гнула, сжимала.

— Что мы делаем, Кора? — наконец задал вопрос Мэтт, когда мы выехали на темный участок дороги, освещенный лишь фарами нашего автомобиля.

— Не знаю. — Определенной цели у нас не было, и от этого происходящее казалось неправильным. — Может быть, стоит просто остановиться.

Он свернул на обочину. Шины зашуршали по гравию, а затем Мэтт отключил свет и выключил двигатель.

Мир вокруг и хаотичные мысли в голове внезапно успокоились. Мэтт опустил стекло и положил руку на дверцу машины. Внутрь проникла ночная прохлада, и я глубоко вдохнула свежий воздух. В придорожной канаве стрекотали сверчки и квакали лягушки. Сквозь лобовое стекло лился лунный свет. Нас окружали деревья.

— Почему тогда, в школе, ты перестал общаться со мной и Питером? — спросила я, внезапно разозлившись. Убрала волосы от лица. — Что было такого особенного в Дуге Джонсе и его старом пикапе? Неужели с ним было интереснее, чем с нами? С нами ты скучал?

Этот вопрос я давно хотела прояснить. Много лет назад я засунула своё раздражение в бутылку, заткнула её пробкой и спрятала подальше. Но теперь пробка вылетела.

Мэтт снял руку с руля и повернулся ко мне.

— Не скучал. Я просто знал, что отличаюсь от вас. Я был сыт по горло, и хотел нажить проблем. Без меня вам было лучше.

— Мы в это не верили. По крайней мере, я. Мы дружили несмотря ни на что, и если бы ты остался с нами, то не влип бы в неприятности, и тебе не пришлось бы… — Я осеклась.

— Не пришлось бы что? Уезжать из города? — Он уставился в ночь. — Мне требовалось побыть одному, вот и всё. Уехать от отца, который получал какое-то извращенное наслаждение, пытаясь выбить из меня все дерьмо. — Мэтт замолчал. — Я просто не мог оставаться частью той компании, в какую мы превратились.

— Но присоединился к другой — компании Дуга и его идиота-дружка. Я даже не помню, как его звали.

Мэтт покачал головой, глядя перед собой невыразительным взглядом.

— Они оба были придурками. Я всегда так думал.

— Так почему дружил с ними, а не с нами?

Боже, я говорю как жалкая отвергнутая любовница. Как будто Мэтт изменил мне и бросил. Но я не была его любовницей. Между нами никогда не возникало ничего подобного.

Но что между нами вообще было? Такое невозможно описать словами. До сих пор.

Я прикрыла лоб рукой и закрыла глаза:

— Прости меня, Мэтт. Веду себя как дура. Неважно, что случилось тогда. Это было сто лет назад.

— Ты ошибаешься. Это важно. Именно поэтому я и приехал: сказать тебе, что вел себя как придурок, и причина крылась не в вас, а во мне. Я ненавидел свою жизнь, своего отца, и просто хотел вырваться оттуда. Проблема была в том, что вы вынуждали меня хотеть остаться в этом городе, который высасывал из меня жизнь.

Горечь в его голосе была почти осязаемой.

— Не знала, что всё было настолько плохо.

— Это всего лишь опрометчивый порыв. На самом деле, не настолько. Я был просто молодым и глупым. Мог бы и учиться лучше, если бы постарался. И с отцом обращаться иначе, но я только и делал, что бросал ему вызовы, тем самым только ещё больше провоцируя его, и потому вынужден был уехать. Я всегда был озлоблен. — Он потянулся ко мне и взял за руку, чем удивил меня. — Но мне не следовало уезжать не попрощавшись. Нужно было поддерживать связь. Не то чтобы я не думал о тебе. Думал. Постоянно.

— И я думала о тебе.

Мимо промчалась машина. Рев её двигателя заглушил стрекот сверчков, а затем красные габаритные огни скрылись за поворотом, и вновь воцарилась тишина.

— Иногда, — продолжил Мэтт, глядя на наши сомкнутые ладони, — мне снились сны о тебе, и они казались настолько реальными, что я был готов, проснувшись, увидеть тебя рядом. Дни напролет я не мог выбросить мысли о тебе из головы.

У меня закружилась голова, словно волна подняла нас и вновь швырнула в бездну.

Он скучал по мне. Я ему снилась.

И он жалеет, что уехал.

Поразительно, как два настолько простых слова — «прости меня» — излечивают такую сильную боль от чего-то столь незначительного. Мы же говорили о том, что происходило в школьные дни, когда в половине случаев никто даже не ведал, что творит.

Не то чтобы сейчас я знала, что делаю. По правде говоря, в двадцать один год я сомневалась в себе даже больше, чем в школьные годы, потому что была вынуждена выбирать путь, по которому буду следовать до конца жизни. Когда-то я чувствовала, что передо мной открыт весь мир, и есть сотни путей, которые можно выбирать, и я всегда буду свободна, чтобы познать так много, как захочу.

А позже все мои чувства превратились в одно — напряженность. Давление с целью выбрать один путь — самый очевидный, — встать на него и жить с ним всю жизнь.

Я сжала руку Мэтта.

— Хорошо. Имеет значение лишь то, что ты вернулся, чтобы сказать мне об этом. Я рада, что ты так поступил.

— Как и я.

Рука, крепко держащая мою, была сильной и теплой. Она напомнила мне о вечерах на берегу, когда мы были детьми.

— Так что происходит сейчас? — неуверенно спросила я, проглотив начавший формироваться в горле ком. — Ты нашел меня, и мы расставили точки над i. Теперь ты вернешься в Чикаго?

Я не хотела, чтобы он ответил утвердительно. Хотела, чтобы он остался здесь.

Мэтт перевернул мою руку и погладил ладошку подушечкой большого пальца. От этого в горле снова вырос упрямый ком.

— Наверное, — ответил он. — Теперь, когда я увидел тебя и извинился, я могу поставить галочку напротив этого пункта в списке своих раскаяний и двинуться дальше.

— Надеюсь, список не слишком длинный. — Я пыталась говорить непринужденным голосом, хотя на самом деле чувствовала себя далеко не беззаботно.

— Он становится все короче, — ответил Мэтт. — Я уже разобрался с некоторыми пунктами, например, с отцом. Мы поговорили, и наши отношения улучшились. Но то, что случилось между нами, то, как я уехал, не попрощавшись… Это нужно было исправить.

Я даже на миг не могла отрицать, что мне было приятно, что Мэтт считает меня важной частью своей жизни. В эту секунду казалось, что больше ничего вокруг не существует.

Мы ещё долго сидели в умиротворяющей ночной тишине.

— Мне следует отвезти тебя назад. — Мэтт потянулся за ключами и завел двигатель. — Не хочу, чтобы из-за меня у тебя начались неприятности.

Он улыбнулся мне, но его глаза остались грустными.

Через несколько минут Мэтт высадил меня у двери.

— И это всё? — спросила я, ещё не желая выходить из машины. — До твоего отъезда мы больше не увидимся?

Он смущенно заерзал.

— Наверное, нет.

Мне было невыносимо думать, что он приехал лишь затем, чтобы извиниться, и мы больше никогда не увидимся.

— Ты уверен? Если ты до конца недели будешь здесь, мы можем провести время вместе. Я могу доехать до Бостона на автобусе. Можем где-нибудь пересечься.

Он смотрел сквозь лобовое стекло.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Из-за Питера? — быстро спросила я.

В его глазах появилось странное и непонятное выражение. Хотелось бы мне разгадать его.

— Да.

— Он не станет возражать, — заверила Мэтта я. — Я скажу ему, что ты в городе. Он поймет.

— Дело не только в этом. — Мэтт разжал пальцы и снова вцепился в руль.

— Так а в чем? Ты должен встретиться с кем-то ещё?

— Нет, — ответил он. — Я просто не хочу усложнять твою жизнь.

— А как ты её усложнишь? Мы старые друзья, и ты приехал навестить меня. Мне кажется, всё очень просто.

Но Мэтт всё равно сомневался, и я поняла, что давлю на него, умоляя подарить мне ещё один совместный дружеский день, который ему совершенно точно не был нужен.

— О, забудь, — беспечно сказала я, желая провалиться сквозь виниловые сидения и исчезнуть с глаз долой. — Мне и так предстоит суматошная неделя. — Я потянулась к дверной ручке. — Но я рада, что ты вырвался повидаться, Мэтт. Я отлично провела время, и если ты как-нибудь заглянешь в Кэмден, прошу, не стесняйся зайти к нам.

Я уже собиралась выйти из машины, когда он схватил меня за запястье.

— Подожди.

Я замерла.

— Когда? — спросил он. — Когда ты хочешь встретиться?

Несколько безумных секунд я даже не могла пошевелить губами, но потом наконец заговорила.

— Послезавтра? По вторникам у меня только одна пара, и я могу её прогулять.

— Как насчет утра? Я заеду за тобой в десять.

Я подумала, не обидится ли на меня за это Питер, но поспешила выкинуть эту мысль из головы.

— Хорошо.

Мэтт отпустил мою руку, и я вышла из машины. Мэтт перегнулся через только что освобожденное мною сиденье и теперь выглядывал из окна темной машины, хмуро смотря на меня.

— Значит, до вторника?

Я кивнула и захлопнула дверь. Секунду спустя он отъехал, и я поняла, что даже после этой ночи он всё ещё держится на расстоянии.

И я хотела узнать, почему.

Следующим утром я сунула монетку в щель телефона-автомата. Она звякнула внутри аппарата, и я набрала номер комбината и присела на стул.

Раздалось три гудка, прежде чем миссис Уэзерби сняла трубку.

— «Вентворт Индастриз».

— Здравствуйте, миссис Уэзерби. Это Кора. Могу я поговорить с Питером?

Голос на другом конце провода сразу же потеплел.

— О, здравствуй, дорогая. Как ты? Как дела в колледже?

— Чудесно, спасибо. Как дела у вашей мамы?

— Ей уже намного лучше. Доктор выписал ей какие-то таблетки, и они помогли. Передай от меня привет маме, хорошо?

— Конечно.

— Сейчас соединю тебя.

Раздался громкий щелчок, и Питер снял трубку.

— Питер слушает.

— Привет, это я. — Я неуверенно поерзала на твердой поверхности стула.

Он задержался с ответом:

— Почему ты звонишь мне в середине дня? Что-то случилось?

Я пыталась говорить жизнерадостным и беззаботным голосом:

— Нет, ничего. Просто захотела позвонить и рассказать, кого я вчера видела.

— И кого же? — Его голос звучал рассеянно, и я услышала, как он нажимает на кнопки счетной машины.

— Мэтта.

Клавиши перестали щелкать.

— Ты шутишь?

Я не знала, чего ожидать, и с облегчением вздохнула, услышав, что он не разозлился и не озаботился, а просто удивился.

Я начала ковырять краешек уже наполовину оторванной желтой наклейки в форме солнца на телефоне-автомате.

— Нет, не шучу. Он явился ко мне в общежитие. Приехал в Бостон навестить брата и заехал поздороваться.

Клавиши счетной машины снова защелкали, и я услышала, как со стрекотом выползает кассовый чек.

— И что он сказал? Как у него дела?

Я рассказала Питеру о работе Мэтта на стройке, и о том, что он помирился с отцом.

— Никогда не думал, что когда-нибудь мы получим от него весточку, — сказал Питер.

— И я. Я правда удивилась, когда увидела его.

Я продолжала ковырять желтую наклейку, пытаясь засунуть ноготь большого пальца под слой клея и оторвать её сразу, но она не поддавалась, и мне пришлось продолжить скрести её ногтями.

— И когда он возвращается домой?

— Через неделю.

Секунду он помолчал.

— Ты собираешься снова встречаться с ним?

Я почесала переносицу, зная, что позвонила Питеру именно потому, что хотела сообщить о происходящем, чтобы не чувствовать, что обманываю его. Но слова, казалось, застряли у меня в горле.

— Думаю, да, — наконец сумела выдавить я.

На другом конце провода повисла тишина. Никаких щелчков по клавишам. Никакого стрекота кассовой ленты.

— Уверена, что это хорошая идея?

— Почему бы и нет?

Я словно воочию увидела перед собой его лицо. Скорее всего, он сейчас неодобрительно качает головой.

— Потому что это Мэтт. Ну же, ты сама знаешь, какой он.

Несколько секунд я не могла говорить, потому что не была уверена в том, что чувствую. Питер удерживал меня, пытался увещевать, словно я ребенок, которого необходимо беречь и защищать.

Иногда он вёл себя слишком благоразумно. И его предположение о том, что встреча с Мэттом не стоит моего времени, неизвестно почему вызвало во мне желание закричать.

Да, у Мэтта была репутация бесшабашного и сумасбродного парня, равно как и ненадежного товарища, но он оставался Мэттом, другом нашего детства, и он вырос и признал, что совершал ошибки. Я просто не могла отшить его.

Наверное, во мне всё еще гнездилась обида на Питера за то, что наша троица распалась много лет назад, когда я хотела попытаться собрать её воедино, а Питер удержал меня. Сказал мне, что это безнадежно.

Я посмотрела на остатки наклейки и заговорила твердым убедительным голосом:

— Это же не проблема, верно? Он приехал в город всего на неделю. И не собирается соблазнять меня.

Я не знала, почему так сказала.

Он коротко вздохнул.

— Я просто не думаю, что это хорошая идея. Я бы не стал доверять ему, Кора.

Я сжала зубы.

— Слушай, не стоит обо мне беспокоиться. Я уже большая девочка.

Он замолчал.

— И, возможно, он тоже изменился, — сказала я. — Может быть, он заслуживает второго шанса. Хочет сделать свою жизнь лучше, и если это так, то я считаю, что мы должны поддержать его. Не только я, Питер. И ты тоже. Попробуй вспомнить все то хорошее, что мы пережили вместе — снежные крепости и летние купания. И ты знаешь, как трудно ему было с отцом, без мамы. Не его вина в том, что все так запуталось.

Я не собиралась вываливать на Питера всё. Собиралась только сказать ему, что намереваюсь провести несколько часов с Мэттом.

Тем не менее, я продолжила более спокойным тоном:

— Я просто думаю, что нам следует забыть кое-какие моменты. Похоже, что Мэтт на самом деле кое о чем жалеет.

Я ждала ответа Питера.

— Жалеет, — повторил он. — Он так и сказал?

— Да. Он сказал, что всегда знал, что Дуг Джонс и его приятель — идиоты… И, как я уже говорила, он наладил отношения с отцом.

Я услышала вздох Питера.

— Почему он не вернулся в Кэмден? Что он делает в Уэллсли?

— Он навещает брата в Бостоне, — напомнила я.

После длительной паузы Питер сказал:

— Ну, думаю, будет нормально, если ты с ним встретишься. Передай ему привет от меня, ладно?

Я на самом деле вовсе не спрашивала у Питера разрешения, и от того, что он мне его дал, мышцы на моих плечах напряглись. Я потерла шею, чтобы немного их расслабить.

— И скажи ему, чтобы приехал домой зимой, когда озеро замерзнет, — добавил Питер. — Сможем достать коньки и нарезать пару кругов.

Я попыталась улыбнуться, но не смогла.

— Передам, и, возможно, он приедет.

Мы поговорили еще несколько минут на отвлеченные темы и попрощались.

Я повесила трубку с иссушающим чувством облегчения, потому что поступила правильно и ответственно. Я рассказал Питеру о своих планах, отстояла свои убеждения и не позволила ему отговорить меня сделать то, что я хочу.

Но почему же тогда, думала я, возвращаясь в комнату и запирая за собой дверь, я чувствую себя так, словно чуть было не шагнула с края отвесного утеса?

Когда в десять утра следующего вторника Мэтт приехал за мной, я даже не подозревала, что позже буду вспоминать этот день как определяющий смысл всей моей жизни, поскольку именно тогда я наконец начала верить в то, что рай существует.

То чудесное утро началось с рассвета цвета голубого топаза — чистого, прозрачного и сверкающего.

Я проснулась от пронзительных лучей солнца, пробивающихся сквозь оконное стекло. В ветвях деревьев чирикали птицы, на траве переливались капельки росы. Именно в такие дни случаются неожиданные радости и новые открытия.

Мэтт приехал вовремя, и я с любопытствующей улыбкой забралась в его машину.

— Так чем мы сегодня займемся? — Я поставила сумку на пол у своих ног. — Ты сказал мне надеть брюки и захватить с собой теплую куртку. Дай-ка угадаю. Мы выйдем в море?

Он бросил на меня взгляд, лишь на мгновение отвлекшись от дороги:

— Угадала.

— На яхте твоего брата?

— Снова верно.

Я ощутила прилив волнения:

— Он тоже поедет с нами?

— Нет, он сегодня работает. Мы будем только вдвоем.

Я посмотрела в открытое окно на сменяющие друг друга деревья и их ветви, дрожащие на ветру.

— Я уже давно не выходила в море. Надеюсь, мы не утонем.

— Ты помнишь, как завязывать булинь[19]?

— Думаю, да.

— Рифовый узел[20]?

— Угу.

— А с какой стороны левый борт?

— Слева, — засмеялась я. Мэтт прибавил газу, когда мы выехали на главную дорогу.

— А что будешь делать, если я закричу «Меняю курс!»?

— Отскочу с дороги, чтобы не получить гиком[21] по голове.

Он улыбнулся:

— Думаю, мы справимся.

Стояло не по сезону теплое осеннее утро, и первые несколько миль за окраиной Уэллсли мы ехали с опущенными стеклами. Говорили о наших семьях, в частности, о брате Мэтта, Гордоне, который работал биржевым брокером, и его жене Рите, школьной учительнице. Я слышала, что в прошлом году Гордон женился на девушке из Бостона, но, насколько я знала, он никогда не приезжал вместе с Ритой в Кэмден. Мэтт сказал, что в январе они ждут рождения первенца.

Чувствуя себя свободно и расслабленно, я высунула руку из окна и ощутила силу ветра, бьющего в раскрытую ладонь. Когда мы доехали до Марблхеда и вышли на финишную прямую, я посмотрела вперед, желая ощутить порывы ветра на лице.

Мы ехали быстро. Вскоре мы уже проехали по историческому центру, мимо церкви Богородицы Звезды морей, и повернули в гавань к Бостонскому яхтенному клубу.

Мы спустились на пирс и увидели судно, названное «Ритой» в честь второй половины Гордона, пришвартованное к причалу. Мэтт забрался на борт и протянул мне руку. Я перешагнула через борт и ступила на деревянную палубу.

— Она прекрасна. — Я оглядела кубрик, уделив особое внимание сверкающему латунному рулю и лакированной кленовой отделке. Смерила взглядом высокую деревянную мачту. Чайки кружили в голубом небе над головой, крича друг другу. Где-то неподалеку раздался звон корабельного колокола.

— Да, жаль, что она не моя, — ответил Мэтт, подходя к люку каюты за моей спиной.

Я ощутила его влажное дыхание на своем ухе, когда он заговорил, и покрылась гусиной кожей. Слегка взволнованная, я смотрела, как он открывает люк.

— Можешь положить сюда вещи. — Он сошёл по трапу в темную глубину. — Я принес сэндвичи.

Я спустилась за ним и положила сумку на кожаное сиденье рядом с иллюминатором уютной каюты, обшитой кленом и пахнущей лимонным маслом. Здесь стояли прочный стол, камбузная плита, а в алькове расположилось укромное спальное место для двоих.

— Очень красивая яхта. Ты много на ней ходил?

— В прошлом году мы были в Виргинии, — ответил Мэтт. — Вдвоем с Гордоном, за месяц до его свадьбы.

— Последний глоток свободы?

— Ну, можно сказать и так, хотя я думаю, что сейчас он счастливее, чем когда-либо. Рита — лучшее, что случалось в его жизни.

— Так приятно это слышать.

Он встал передо мной, темноволосый и красивый в тускло освещенной кабине, и я с болью поняла, что моё сердце колотится как барабан. Внезапно в голове промелькнул образ Питера, и меня накрыло чувством вины.

— Готова поднять парус? — спросил Мэтт.

Яхта качалась на волнах, плескавших по обшивке.

— Кажется, «Рита» готова.

Я напряглась и попыталась не усложнять ситуацию мыслями о Питере. Я всего лишь рассказала ему о своих намерениях. Я не делала ничего плохого.

— Давай поднимемся на палубу, — предложил Мэтт. — Как раз правильный ветер. Не упустить бы его.

Вслед за ним я забралась по лестнице на палубу, и мы начали готовить снаряжение: разворачивать парус, вставлять на места рейки, закреплять фал. Мэтт самостоятельно поднял тяжелый парус, изо всех сил подтягивая тяжелый трос, и мышцы его рук и плеч бугрились при каждом движении. Ветер раздул парус, как флаг, когда тяжелое полотнище взвилось в воздух.

Я встала рядом, чтобы закрепить его, а потом мы вместе подготовили и подняли кливер.

Наконец Мэтт встал у штурвала. Я отдала швартовы, и мы вышли в море.

— Куда мы сегодня плывем, шкипер? — спросила я, спрыгивая на кокпит[22].

Он указал на открытое море.

— Туда, в направлении блаженства.

Я запрокинула голову назад и рассмеялась:

— К западу от острова Неги?

— Значит, ты там бывала, — улыбнулся он в ответ.

— Нет, но много о нём слышала.

Я положила руку ему на плечо, чтобы удержать равновесие, когда яхта накренилась в наветренную сторону. Мы набирали скорость. Паруса туго надулись на ветру. Нос судна рассекал волны, плещущие по корпусу.

О, как мне нравилось ощущение ветра и водяных брызг на щеках! Я вдыхала свежий соленый аромат моря, слушала крики птиц, летящих за нами из гавани. Я пребывала в эйфории, в полнейшем восторге!

— Ты прав! — закричала я, силясь перекричать ветер. — Это и есть блаженство!

Мы легли на правый борт, идя в крутом бейдевинде[23], и Мэтт предложил пойти быстрее. Я прыгнула на переднюю палубу и переставила паруса. Мэтт повернул руль, выравнивая судно, и мы помчались вперед, подпрыгивая на белых гребнях волн, разделяя друг с другом восторг от движения, пока не настало время поворачивать.

— Готова менять курс? — крикнул Мэтт. — Помнишь, что делать?

Ветер беспорядочно трепал пряди моих волос.

— Да! Как только ты будешь готов!

Он кивнул мне, резко крутанул штурвал и пригнулся.

Гик качнулся от края до края. Я выпустила стаксель-шкот[24], чтобы подстроиться под новый курс.

Перебежав на другую сторону, я проверила парус и закрепила линь[25].

— Хочешь порулить? — спросил Мэтт.

Я снова спрыгнула на кокпит.

— А то!

Перехватив штурвал, я крепко вцепилась в него и проследила взглядом за Мэттом, который прошел к скамье и сел.

Он наклонился вперед, упершись локтями в колени, сложил руки в замок и опустил голову.

— С тобой всё нормально? — спросила я.

Он поднял голову:

— Да, я просто плохо спал.

Мы продолжили идти в бескрайнее синее море.

— Ты хороший матрос, — заметил Мэтт. — Не потеряла навык.

— Думаю, это как езда на велосипеде.

Остальной мир едва ли существовал для меня в те минуты, когда мы неслись по неспокойному морю. Я была способна выкинуть из головы учебу, будущее, и даже собственное имя и родной город. Сейчас имели значение только скорость, направление ветра и штурвал в моих руках.

И то, что Мэтт сидит рядом со мной.

— Это потрясающе, — сказала я.

Прикрыла глаза, чтобы посмотреть на горизонт, вздымающийся и опадающий вдалеке из-за покачивания яхты.

— Отличное судно. Слушается как нельзя лучше.

Мэтт продолжал сидеть на лавке, прислонившись к транцу[26]. Он приподнял колено и положил на него ладонь, тоже вглядываясь в горизонт.

— Я на седьмом небе! — крикнула я. — Спасибо, что вытащил меня сегодня! Просто дух захватывает! Честно, я будто в раю!

Мэтт встал, подошел ко мне и взялся за штурвал. Минуту мы держали его вместе, разделяя этот потрясающий миг.

Настала моя очередь сесть и отдохнуть, и я отпустила штурвал, плюхнулась на лавку и прижала колени к груди.

Мэтт посмотрел на меня невозмутимым взглядом.

— Значит, ты веришь в рай? — усмехнулся он. — Раз уж упомянула о нем?

Прядь волос плясала на ветру перед моим лицом. Я заправила её за ухо.

— Даже не знаю, — отозвалась я. — Не то чтобы я об этом не думала. Думала. Не так часто, на самом деле, в основном в одиночестве. Штука в том, что разум требует доказательств существования рая, но их, конечно, нет.

Яхта накренилась, рассекая прозрачную воду, как конькобежец.

— Но порой я думаю, что, может быть, вот это рай, — продолжила я, понимая, что Мэтт с любопытством смотрит на меня, хотя сама глядела в другую сторону.

— Как так?

— Ну, что он существует именно в моменты удовольствия, — попыталась объяснить я. — Когда человек чувствует себя счастливым. Ты сказал, что мы плывем к блаженству, и ты был прав. Именно так я и чувствую себя сейчас, окруженная водой и небом, вдыхая свежий соленый воздух. Словно все мои чувства ожили. А разве не в этом смысл рая? В исполнении всех желаний? Разве не в этом благодать?

Он покосился на меня:

— Значит, ты веришь в рай на земле.

Я не удивилась, что с ним так легко говорить на такие серьезные темы. В моем окружении никто не хотел обсуждать подобное. Никто не задавался такими вопросами, по крайней мере, не вслух, не в разговоре.

— Кто знает? — ответила я. — Возможно, это всего лишь часть того, что ждет нас после смерти. Потому что вся эта радость — она в наших душах, верно? Не в голове или в плоти наших тел. Даже не в сердцах. Думаешь, говоря о радости в сердце, люди разве не имеют в виду душу? Потому что сердце — это всего лишь орган, и когда мы умираем, оно останавливается. Умирает вместе с телом.

— Но продолжают ли души жить? — спросил он. — Вот уж вопрос так вопрос.

Я внимательно посмотрела на него:

— А ты в это веришь?

Ветер разметал его волосы. Мэтт отвел глаза от горизонта и снова посмотрел на меня.

— Думаю, я тоже ищу доказательств, — ответил он, — как и ты. Хотя кто-то может и возразить, что нам не хватает вовсе не доказательств, а веры.

Он слегка крутанул руль, чтобы выровнять курс, и я восхитилась его четким профилем.

— А у тебя она есть, Мэтт? Вера?

— Иногда, — ответил он, — в определенные дни. Но, наверное, недостаточно. По крайней мере, пока. Думаю, я чего-то жду — разверзшихся небес, горящего куста… Не знаю.

— М-да, — согласилась я, тихо фыркнув. — Возможно, чем мы старше, тем понятнее становится.

— Может быть. — Мэтт посмотрел на большой белый парус, натянувшийся на ветру. — Но я верю во все остальное, что ты сказала — что на земле может возникнуть рай в определенные моменты нашей жизни. И этот день — один из них. Не думаю, что бывает лучше.

— Я тоже, — с готовностью согласилась я. — Надеюсь, что в моей жизни таких мгновений будет много.

Мы улыбнулись друг другу, и внутри меня затрепетала безумная смесь страха и желания.

— Ты голодна? — спросил Мэтт, меняя тему, чтобы улучшить настроение — Можем перейти в более спокойные воды и встать на якорь.

— Звучит здорово.

Когда мы вошли в тихую бухту, было уже около трех часов дня.

Приложив усилия, мы опустили паруса, бросили якорь, а затем Мэтт спустился вниз и принес тарелку сэндвичей и бутылку прохладного белого вина.

— Должно быть, в Чикаго ты скучаешь по морю, — сказала я, прислоняясь к транцу и изучая лицо Мэтта, поднятое к небу.

Я тоже подняла голову и увидела пушистое белое облачко, медленно проплывающее над верхушкой мачты.

— Я иногда отправляюсь поплавать на озеро Мичиган, — сказал он, опуская голову и протягивая руку за сэндвичем. — Но там весьма странно.

— В каком смысле?

Он откусил кусочек и проглотил его.

— Потому что оно выглядит и звучит как океан. Глаза говорят, что оно и есть океан, но чего-то не хватает. Чего-то… — Мэтт запнулся, словно подыскивая правильное слово. — Чего-то необходимого. — Он пригубил вино. — И все чувства кажутся неудовлетворенными, потому что все пахнет совсем по-другому, не так, как должно. Огромный водный простор, но вода пресная и на губах и коже не остается соли. А когда заплываешь подальше, то отсутствие запаха начинает по-настоящему тревожить. — Он положил руку на спинку скамьи. — Там мило, но не так, как здесь.

— Я никогда об этом не думала, — сказала я, хотя полностью понимала чувственность этого дня.

— Наверное, когда ты растешь рядом с морем, — сказал Мэтт, — оно у тебя в крови. Ты никогда не можешь уйти от него. Оно — часть тебя.

— Это не вызывает в тебе желания вернуться домой и провести остаток жизни на побережье? — спросила я.

В последнее время мне было трудно представить себе, как я возвращаюсь в Кэмден после выпускного и навеки остаюсь в родном городе. Но если бы там жил и Мэтт, если бы я видела его каждый день, то ничего более чудесного я и желать не могла.

— Вызывает. Отчаянное.

Удивленная его ответом, я нахмурилась:

— Так что тебя держит? Просто соберись и возвращайся.

Сначала он не ответил, словно хотел проигнорировать вопрос. Но, помолчав, он приподнялся на локте и посмотрел на тарелку с сэндвичами.

— Все не так просто.

— Почему?

Он посмотрел на меня долгим взглядом и покачал головой, без слов давая мне понять, что не хочет об этом говорить.

Я не стала на него давить, несмотря на то, что сгорала от любопытства, желая узнать о его жизни в Чикаго. Что его там держит? Должно быть что-то. Или кто-то. Внезапно меня пронзила ревность, когда я представила, что в его жизни есть женщина, пусть он и сказал мне, что нет.

Я приказала себе набраться терпения. Время ещё есть. Мэтт всё расскажет, когда будет готов.

Мы доели сэндвичи и заговорили о книгах. Обсуждали романы, прочитанные за последние годы, и Мэтт рассказал немного о написанных им рассказах и начатом романе. Поведал, что книга будет о мальчике, который осиротел и нашёл отцу странную замену в виде старого нью-йоркского дворника.

И я снова попросила его закончить роман.

— Может быть, — ответил он. — Посмотрим.

Волны бились о корпус, а чайки кружили над яхтой. Я не помнила, когда в последний раз так наслаждалась волшебством подобного дня. Казалось, что весь мир поёт рапсодию, переливаясь особенной энергией.

О, как я скучала по Мэтту. До этой минуты я не до конца это понимала. За последние шесть лет я вычеркнула из памяти воспоминания о счастье, которое испытывала рядом с ним в детстве, потому что всегда оплакивала его потерю. Я чувствовала себя так, словно в день отъезда Мэтта из Кэмдена у меня отобрали половину сердца.

Он увез с собой ту часть меня, которая могла испытывать эйфорию, подобную сегодняшней.

И тут же я нестерпимо захотела оказаться ближе к нему. Подвинуться на лавке и свернуться в его объятиях. Мне всегда этого хотелось, даже когда мы были детьми, но тогда я не совсем понимала, на чем основывается это желание. Я не понимала, что мои чувства, даже тогда, имели отношение к сексу.

Теперь это отрицать не стоит. И я сидела, всецело ошеломленная только что открывшейся мне истиной. С одной стороны, на берегу была безопасность — Питер, а с другой, в море, — Мэтт, безмерно глубокий и неизвестный, со всеми его непредсказуемыми опасностями: цунами и айсбергами, штормами и прибоем.

Мэтт допил вино и поболтал пустым бокалом в воздухе, глядя на бурные воды Атлантики.

— Похоже, надвигается туман. — Мэтт встал. — Видишь его?

Я тоже поднялась на ноги.

— Да. Чувствую прохладу.

— Наверное, пора в обратный путь.

Он посмотрел на меня и протянул руку, чтобы забрать мой пустой бокал. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и меня словно пронзило током. Похоже, что он тоже это почувствовал, потому что надолго замер, глядя мне в глаза.

Я приоткрыла губы. Сердце забилось с пугающей частотой. Я хотела что-то сказать, но что? Не существовало слов, чтобы описать, что я чувствовала и чего хотела. Все, что я знала: что я охвачена настолько диким желанием, что его не сможет остановить никакое самообладание.

Яхта качнулась, и я дернулась навстречу Мэтту. Это ему и требовалось. Он шагнул вперед и прижал меня к себе. На короткую секунду он просто сжал меня в объятиях, пока моё сердце бешено колотилось, а затем его губы обрушились на мои.

На вкус он был как свобода и наслаждение. Моё тело вытянулось, когда его ладони коснулись моих бедер и прошлись по спине, а жар его губ как бальзам проливался на мои изголодавшиеся неистовые чувства. Сбитая с толку и дрожащая я обвила руками его широкие плечи и крепче прижалась к нему, цепляясь за его куртку, желая получить намного больше, чем любой из нас когда-либо намеревался взять или отдать.

Он наклонил голову и поцеловал меня в шею так, что я едва не расплакалась от радости и страдания, потому что хотела его с безумным отчаяньем.

— О, Мэтт, — вздохнула я.

Он попытался прервать поцелуй, отстраниться, но не смог. Вместо этого он крепко обнял меня и прижался лбом к моему лбу.

— Боже, Кора. — Яхта слегка покачивалась у нас под ногами. — Зря я приехал.

— Не говори так. Я этого хотела.

— Но я обещал себе, что не прикоснусь к тебе.

Меня захлестнуло разочарованием, потому что я хотела с головой нырнуть в эту авантюру, и это желание никуда не исчезло. Последствия теперь ничего для меня не значили.

— Почему? — спросила я. — Из-за Питера?

— Я уже говорил, что не хочу усложнять тебе жизнь. Я не тот, кто тебе нужен.

Я втянула в себя воздух, чтобы заговорить, но Мэтт перебил меня:

— Ты же знаешь, я не из тех, кто любит сидеть на одном месте. Я никогда нигде не работал дольше года. Не могу закончить книгу, которую начал писать пять лет назад. Мы оба знаем, какой я человек. Я ненадежный, а ты заслуживаешь лучшего. — Он опустил руки. — Пора плыть обратно.

Он отвернулся, чтобы убрать тарелки и пустую винную бутылку, и в этот миг связь между нами прервалась. Страсть исчезла из его взгляда, сменившись неизвестно чем. Возможно, страхом. Тревогой о моем благополучии. Или даже лояльностью старому другу, которого Мэтт шесть лет не видел.

Или все было так просто, как он сказал — естественная неспособность привязаться к кому-то или чему-то? Недостаток, который так и не получилось преодолеть? А может быть, он и не хотел с ним бороться. Предпочитал свою свободу. Может быть, ему всегда будет надоедать то, что станет слишком знакомым.

Возможно, именно поэтому он меня так привлекал. Потому что был недосягаем.

Я не могла говорить. Могла лишь методично двигаться по палубе, помогая снаряжать яхту.

Вместе мы молча подняли якорь и паруса, и почти не разговаривали, пока ветер нес яхту в более знакомые воды и наконец обратно на твердую землю.

Всю обратную дорогу в Уэллсли Мэтт держался настолько отстраненно, что почти не разговаривал со мной. Он пристально следил за дорогой, а когда мы остановились на светофоре, потянулся за пачкой сигарет к перчаточному ящику.

Он не смотрел на меня, когда нащупывал в кармане спички, как и не спросил, не возражаю ли я, если он закурит. Он прикурил сигарету и с облегчением затянулся, как будто ждал этого весь день, а затем потушил спичку и опустил огарок в пепельницу.

Он взялся одной рукой за руль, а другую высунул в окно.

— Давай же, давай, — нетерпеливо приговаривал он, обращаясь к светофору. Сигарета свисала из уголка его рта.

Я впервые увидела его курящим с той минуты, когда он снова вошёл в мою жизнь. Я уже и забыла, что у него имелась эта привычка.

Я опустила стекло со своей стороны.

— Так какие у тебя планы на оставшиеся дни? — спросила я.

— Не знаю.

Он включил радио. Загорелся зеленый, и Мэтт нажал на газ. Мы выехали из города подальше от моря, и я больше не слышала шума воды и не чувствовала соленого запаха в воздухе.

Я устроилась поудобнее на сиденье и ничего не ответила. Мэтт тоже не предпринял никаких попыток завязать разговор.

Пронизывающий ветер задувал в открытое окно. Алые отблески заката бросали необычные отсветы на деревья вдоль дороги. Мэтт повернул серебристую ручку радио, покрутил её, чтобы настроиться на что-то кроме помех, нашел музыкальную станцию и сделал погромче.

Несколько миль мы ехали молча. В конце концов я притворилась спящей.

Когда мы доехали до Уэллсли, на улице уже стемнело. Мэтт свернул к кампусу. Я без спроса выключила радио. Наконец воцарилась тишина.

— Почему бы тебе не остановиться прямо здесь? — резко сказала я, чувствуя непреодолимое желание что-нибудь стукнуть. — Я могу пройти остаток пути пешком.

Я не хотела, чтобы он высаживал меня у главного входа, потому что знала, что мне понадобится время, чтобы успокоиться перед встречей с кем-либо.

Мне также требовалось несколько минут, чтобы усовестить себя за то, что всего за два дня в обществе Мэтта я влюбилась в него до безумия. Разве я не знала, что он никогда не умел закончить начатое? Именно поэтому он покинул Кэмден. Он не способен выдержать тяжкий груз долгих отношений. Его настроение ежесекундно меняется. Он непостоянен. Когда что-то становится для него слишком привычным, он теряет интерес.

О чем я думала, когда воображала, что мои чувства к нему более наполнены смыслом, чем наши отношения с Питером? Питер хочет жениться на мне, посвятить мне всю свою жизнь. Он с детства был моим преданным другом. Никогда не отказывался от нашей дружбы, и моё счастье и благополучие было для него всем.

Он даже предупредил меня об опасности встреч с Мэттом. Как всегда, хотел защитить меня, потому что любит. Как обычно, Питер вел себя разумно и предусмотрительно.

Мэтт припарковался под дубом. Он не стал выключать мотор, что лишь добавило масла в огонь моей враждебности. Мэтт не сказал ни слова о том, что хочет снова встретиться, и не поблагодарил меня за проведенный с ним день. Он смотрел прямо перед собой, словно я чем-то его обидела.

Наверное, так оно и было, ведь я позволила себе обожать его.

Одинокий лист, как перышко, спланировал с дерева на лобовое стекло машины.

Я взялась за ручку двери и уже была готова выйти, бросив на прощание лишь «Увидимся», но не смогла так поступить. Я не такая. В отличие от Мэтта, я всегда озвучивала то, что чувствую, и сейчас собиралась говорить откровенно.

— Не знаю, что с тобой не так, — промолвила я, — но ты ни слова мне не сказал за всю дорогу от Марблхеда, а я хочу, чтобы ты знал, насколько я разочарована. Я считала, что мы хорошо провели время, но теперь ты всё испортил.

Он наконец перевел взгляд на меня.

— Ты думал, что я буду чего-то от тебя ждать? — спросила я. — Ты этого боишься, что я могу захотеть получить от тебя клятву или предложение руки и сердца? Ты пытался сказать мне в своей обычной грубой и трусливой манере, что тебе это не нужно? Не волнуйся, Мэтт, я хорошо тебя знаю. Знаю, как быстро тебе всё наскучивает, и как ты ненавидишь ограничения. Мне известно достаточно, чтобы не ожидать от тебя ничего.

Его адамово яблоко дернулось, когда он сглотнул. Несколько секунд он молчал, а когда заговорил, его голос прозвучал придушенно.

— Тебе, наверное, пора.

С тем же самым успехом он мог бы ударить меня в лицо бейсбольной битой.

Еле сдерживая слезы, я подхватила сумочку, открыла дверь и вышла из машины.

— Ты и в самом деле козел, Мэтт. Ты в курсе? Я никогда не хотела в это верить, даже когда Питер предупреждал меня, что тебе не стоит доверять, но, думаю, сейчас у меня не осталось выбора. Но я не позволю тебе уехать, пока ты не услышишь, что разбил мне сердце, потому что я никого так не любила в жизни, как тебя. Я думала, мы похожи, но теперь понимаю, что нет. Потому что я не такая как ты. Я не вычеркиваю из жизни людей, которых люблю.

Я захлопнула дверь и отвернулась, позволив слезам заструиться по лицу. Я быстро пересекла тёмную лужайку и направилась к двери общежития, не позволяя себе оглядываться посмотреть, уехал ли он. Хотя, к своей бесконечной досаде, каким-то уголком сознания я надеялась, что он догонит меня, извинится и будет умолять простить его.

Если бы Питер был здесь, он бы посоветовал мне не тешить себя глупыми надеждами, ведь мы не можем остаться друзьями, потому что Мэтту нельзя доверять, и лучше бы мне больше с ним не встречаться. Никогда в жизни.

Я резко остановилась и вытерла несносные слезы со щек. Нельзя заходить в общежитие в таком состоянии. Нужно прекратить реветь и восстановить дыхание.

За спиной хлопнула дверь машины.

Я обернулась.

Мэтт шёл по лужайке в мою сторону целеустремленным широким шагом.

О боже…

Сердце болезненно затрепетало в груди. Я не могла дышать из-за рвущихся наружу рыданий.

Разум командовал мне сорваться и побежать в противоположном направлении. Но внезапно Мэтт налетел на меня, впечатывая в дерево, заключил в объятия и накрыл мои губы своими.

Моя сумка со стуком упала на землю. Руки обвились вокруг его шеи. Меня словно унесло в море. Я не могла найти в себе силы бороться с течением, потому что несмотря ни на что я желала Мэтта со страстью, затмевающей разум.

Не знаю, сколько мы так простояли под деревом, целуясь в темноте. Его руки исследовали моё тело так, словно близился конец света.

Наконец он оторвался от моих губ.

— Мне так жаль.

Оглушенная и эмоционально опустошенная, я невидяще подняла глаза.

— Не нужно было приезжать и искать встречи с тобой, — сказал он. — Это эгоистично. И не следовало приглашать тебя на яхту. Надо было остановиться вовремя.

— Но почему?

Он закрыл глаза и покачал головой.

Что-то было не так, и я это чувствовала. Мы столь многое разделили за последние несколько дней. Должна быть причина, почему он отталкивает меня, и она кроется вовсе не в том, что он говорил ранее.

— Ты что-то недоговариваешь, — озвучила я.

Он скривился, словно испытывая физическую боль.

— Расскажи мне. — Я обхватила его лицо ладонями.

— Я болен, — наконец признался он. — Через пару недель мне предстоит операция, а если я не стану её делать, то все доктора пророчат мне одно и то же. Что я не доживу до весны.

Я неподвижно стояла и смотрела на него.

— Какая операция?

— У меня опухоль мозга, — объяснил Мэтт. — Её нужно вырезать.

Меня затошнило.

— Они могут это сделать? Вырезать опухоль и вылечить тебя?

— Говорят, шансы пятьдесят на пятьдесят.

— Пятьдесят процентов, — повторила я, словно в забытьи, цепляясь за надежду, что операция пройдет успешно. Конечно, так и будет. Так должно быть.

Он отступил на шаг, позволяя мне переварить услышанное. Я отошла от дерева, изо всех сил пытаясь осознать то, чем он со мной поделился. Я посмотрела в темное, усеянное звездами небо.

— Когда ты узнал? — спросила я.

— Месяц назад. Часто болела голова, поэтому я пошёл к врачу.

Я повернулась к нему лицом:

— И до сих пор случаются головные боли?

— Да. Например, прямо сейчас.

Я бы хотела облегчить его боль, но знала, что это не в моих силах. Я никак не могла изменить происходящее.

— Твой отец знает?

— Да, но он, как всегда, держится на расстоянии. Не звонил ни разу с тех пор, как я ему рассказал.

Я пыталась сдержать гнев на человека, который издевался над Мэттом в детстве, затем выставил его из Кэмдена, а теперь не мог поддержать именно тогда, когда это так необходимо.

— Мне этого не понять, — сказала я. — Ты ведь его сын.

Мэтт лишь пожал плечами.

— Я уже перестал ненавидеть его. Когда случается нечто подобное, всё прочее начинает казаться несущественным. Я простил его. Это все, что я могу. И сказал об этом Гордону. Хотел, чтобы папа знал.

— Не говори так, — быстро, почти грубо перебила я. — С тобой всё будет хорошо, и Гордону не придется ничего ему передавать.

— Надеюсь, ты права.

В ветвях над нашими головами зашелестел ветерок. Скоро начнется дождь. Я уже чувствовала его запах в воздухе.

— Где будет проходить операция?

— В Чикаго, — ответил Мэтт. — Вот почему мне нужно возвращаться туда на следующей неделе.

— Разреши мне поехать с тобой, — попросила я, думая, что скажет Питер, но понимая, что сейчас это не имеет значения.

— Нет, — твердо отказался Мэтт. — Ты не должна.

Я подошла ближе.

— Но я хочу. Хочу быть с тобой, пока ты в больнице. И мы сможем провести вместе ещё немного времени до операции.

Он резко оборвал меня:

— Я сказал «нет», Кора. Я не хочу, чтобы ты была там.

— Но почему? Я дам тебе время побыть в одиночестве, если оно тебе потребуется. Я дам тебе всё, что ты захочешь. А что будет потом, решим попозже. Я не жду от тебя предложения руки и сердца или чего-то подобного. Просто позволь мне провести несколько недель с тобой. И всё. Пожалуйста.

Он нежно коснулся моей щеки, пока я ждала ответа.

— Я боюсь, — промолвила я.

Выражение его лица стало ласковым, и Мэтт снова обнял меня. На глаза опять навернулись слезы, и я начала содрогаться от рыданий.

— Не плачь, — шептал он, гладя мои волосы. — Пожалуйста, не плачь.

— Просто разреши мне поехать. Позволь быть с тобой.

С неба полился дождь, холодя мою кожу серебристыми струйками. По земле стелился плотный туман.

Кора

После того как Мэтт ещё немного рассказал мне об операции, я вернулась в свою комнату в общежитии, хотя всей душой желала остаться с ним, сесть в машину и ехать вдаль долго-долго. Оторваться от него в ту минуту мне было сложнее всего, что я когда-либо делала в жизни.

Я не смогла сомкнуть глаз. Ворочалась, ерзала и плакала. В конце концов встала и села у окна. Когда наконец взошло солнце, я дождалась более-менее подходящего часа и позвонила Мэтту с просьбой приехать и забрать меня прямо сейчас.

Он ответил отказом. Сказал сначала пойти на занятия, а потом встретиться с ним там, где обычно. Таковы были его условия. Он не хотел нести ответственность за моё исключение из Уэллсли.

Тем вечером мы снова пошли ужинать вместе и гуляли по городу, держась за руки и болтая обо всем на свете. Не только о его болезни, но и о приятных вещах, например, о книге, над которой он работал.

Листья меняли цвет, но в воздухе разливалось тепло. Мы долго гуляли, немного посидели под деревом, и я никогда доселе не была так довольна или благодарна за то, что жива и нахожусь рядом с Мэттом. Несмотря на ужасные новости, рассказанные им прошлой ночью, я чувствовала, что мне невероятно повезло провести с ним эти несколько часов. Я ощущала волшебство во всем: в запахе осенних листьев, в звуке голоса Мэтта, в знакомом запахе его кожи.

Пока длилась ночь, я все больше осознавала, что Мэтт — моя подлинная родственная душа, и с этим не может сравниться ничто, что я когда-либо переживала с Питером.

Не пойми меня неправильно. Я очень любила Питера и чувствовала себя виноватой за то, что предала его, но наши отношения с Питером отличались от того, что связывало меня с Мэттом. Наши отношения были практичны и осмысленны. Я уважала его, и мы были лучшими друзьями. Он был порядочен, честен и воспитан в хорошей семье. Мои родители обожали его — а Мэтт им не очень нравился — но ничто не значило для меня больше той гармонии, что я испытывала рядом с Мэттом. Когда мы были вместе, все вокруг казалось правильным, и я знала, что мне придется признаться в этом Питеру и родителям.

О, как меня ужасала сама мысль об этом!

Я не стала выжидать и откладывать этот разговор. Чувствовала, что важно поступить правильно. Именно этого ждал бы от меня Питер, как и я от него, если бы мы поменялись местами.

Поэтому я снова бросила монетку в щель телефона-автомата, села на стул и с тяжестью в животе слушала, как монета, звеня, падает внутрь аппарата.

Секунду спустя Питер снял трубку.

— Привет, Кора, — поздоровался он. — Надеюсь, ты хочешь сообщить что-то важное, потому что я сейчас очень занят. Никак не могу свести баланс.

Я тревожно сглотнула и подумала, что стоит отложить разговор. Я молчала, секунды тикали как минуты, и Питер спросил:

— Все нормально?

Пытаясь не волноваться, я выпрямилась на стуле. В груди закололо.

— Не очень, — ответила я. — У меня плохие новости. О Мэтте.

Снова повисло молчание, наполнившее моё сердце страхом.

— В общем… — Я даже не знала, с чего начать. — У него проблемы со здоровьем. Он болен, Питер. У него… — Я запнулась — У него рак мозга.

Едва эти слова сорвались с моих уст, как я почувствовала, будто внутри меня взорвался огненный шар. Я сделала глубокий вдох и заставила себя продолжить. Нельзя было расстраиваться.

— Боже мой, — сказал он. Мы несколько секунд помолчали. — С ним все будет нормально? Его возможно вылечить?

— Ему будут делать операцию, попытаются вырезать опухоль, — объяснила я. — Он сказал, что вероятность того, что он переживет операцию, составляет пятьдесят процентов. Он молод и здоров, поэтому у него хорошие шансы.

— Пятьдесят процентов. Это не значительный перевес, Кора.

Сердце ушло в пятки, и я закрыла глаза.

— Не совсем то, что мне сейчас хотелось бы услышать, — сказала я. — Этим ты делу не поможешь. Плюс, я не согласна. Думаю, что шансы велики. Нужно оставаться оптимистами и надеяться на лучшее. Обещай, что так и будешь делать.

Питер на минуту замолчал.

— Я просто думаю, что нам стоит подготовиться к любому исходу, вот и все. Не заходи в своих надеждах слишком далеко, ладно?

О Боже! Я так разозлилась на него в ту секунду! Хотела закричать в трубку, потянуться по проводам и хорошенько встряхнуть его! Он всегда был таким предусмотрительным. Уверена, если бы что-то зависело от него, он бы посоветовал Мэтту лечь в больницу прямо сейчас, потому что заниматься чем-либо ещё нет смысла. А лежа в больнице, Мэтт мог бы заранее написать себе некролог, чтобы в случае чего после операции его можно было бы напечатать в утренней газете. Просто на всякий случай.

— Ну а я собираюсь зайти далеко, — сказала я, — и намереваюсь там остаться. Я буду говорить с Мэттом о будущем, о том, какой чудесной будет его жизнь, когда он выпишется из больницы. Я собираюсь провести с ним каждую оставшуюся минуту, строя планы на следующий год и на все последующие годы.

И снова пауза.

— Какие планы? — спросил Питер.

Я посмотрела на потолок, чувствуя, как на меня накатывает лавина грусти. Как я смогу сказать это по телефону? Как сказать Питеру, что я чувствую на самом деле? Он будет сломлен.

— Точно не знаю, — ответила я. Не то чтобы я пыталась пощадить его чувства, ведь я сказала правду. Мэтт никогда не был способен задержаться надолго на одном месте. Он был кочевником — по крайней мере, до этих пор. С операцией или без, я знала, что будущее точно неизвестно. Я не могла быть уверена, что Мэтт навсегда подарит мне своё сердце или встанет на одно колено, чтобы попросить моей руки.

Но хотела ли я этого на самом деле? Разве не это же было проблемой в моих отношениях с Питером? Он был готов сказать «Да», а я всё сомневалась и чувствовала, что мне не хватает воздуха.

Тем не менее, зная, что Питер заслуживает иного ответа, чем тот, что я только что дала, я кашлянула и продолжила:

— Не знаю, что случится в будущем, но не могу тебя обманывать. У меня есть чувства к Мэтту. Всегда были, и сейчас мне нужно находиться рядом с ним.

Я услышала, как заскрипел стул в кабинете Питера. Затем то, как Питер встал и закрыл дверь.

— Не понимаю. Что ты говоришь?

Я сделала ещё один глубокий вдох:

— Говорю, что мне нужна свобода, чтобы провести время с Мэттом.

Он фыркнул:

— Это то, что я думаю? Мы расстаемся? Вот зачем этот звонок нужен был на самом деле.

— Мне очень жаль.

— Жаль? — Я подскочила, испугавшись прозвучавшего в его голосе гнева. — Ты с ума сошла? Ты провела с этим парнем два дня и ни с того ни с сего хочешь одним махом разрушить всё, что мы с тобой строили с детства? Мы должны были пожениться. Мы встречались почти пять лет. Считаю, тебе стоит хорошо подумать, Кора. Он ненадежен и, кроме того, через месяц уже может быть мертв.

— Питер! — Я не могла этого слушать. Я понимала, что он обижен и зол, но этими словами он переходил все границы.

И я совершенно точно обдумала свое решение. Обдумывала его всю жизнь. Даже когда судьба разлучила нас, Мэтт всегда был со мной, в моём сердце. Я скучала по нему и тосковала, и неважно, сколько времени нам осталось. Даже если мало, мне оно нужно. 

Конечно, я надеялась, что всё сложится не так. Я хотела быть рядом с Мэттом до своего последнего вздоха.

Операция пройдет успешно. Я повторяла это себе снова и снова, а когда Мэтт выздоровеет, всё будет по-другому. Мы восполним всё потерянное время.

Питер ошибался насчет Мэтта. Во всём.

Телефонный разговор с Питером закончился плохо. Ему хотелось знать, сколько времени я провела с Мэттом, целовались ли мы и занимались ли «чем-то ещё».

Я сказала ему правду: да, мы целовались и держались за руки.

Питер ничего не сказал, но я услышала его стесненное дыхание. Потом он выпалил, что больше никогда не хочет видеть меня и слышать мой голос. И повесил трубку, не попрощавшись.

Я вернулась в комнату и немного поплакала, думая, прав ли Питер. Может быть, я сошла с ума. Я помню, как Мэтт вел себя со мной в машине по дороге из Марблхеда, когда он закрылся от меня стеной ледяного отчуждения.

Питер никогда так со мной не обращался. Мы никогда не причиняли друг другу боли, равно как и не вели никаких ожесточенных споров. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Немного погодя я встала с постели и вернулась к телефонной будке. Бросила ещё одну монету в прорезь. На этот раз я собиралась рассказать родителям о болезни Мэтта и объяснить, как только что разбила Питеру сердце и разорвала нашу неофициальную помолвку. Я подозревала, что они также не обрадуются новостям. Так и вышло. Им было очень жаль Мэтта, но они были ошеломлены и сбиты с толку моим решением порвать с Питером, поскольку он успел стать членом нашей семьи. Родители обожали его и беспокоились обо мне.

В следующие пять дней мы с Мэттом проводили вместе каждую свободную минуту. Он не позволял мне прогуливать уроки, поэтому высаживал меня из машины за пять минут до начала занятий и ждал снаружи по окончании учебного дня.

Если мне нужно было написать реферат или иное письменное задание, Мэтт отвозил меня в библиотеку, садился рядом и писал книгу, пока я занималась.

Не скажу, что это было легко. Меня совсем не интересовала антропология, когда Мэтт сидел напротив меня, более красивый и привлекательный, чем имел на то право любой мужчина. Он отвлекал меня, и если я не восхищалась его красотой, то беспокоилась об опухоли в его голове и боялась предстоящей операции и всего, что ему придется пережить до выздоровления.

«А что, если все кончится плохо? — печально думала я. — Что, если он не выживет, и это наши последние дни вместе?».

Боялся ли он? Я — да, но не могла позволить ему узнать об этом. Когда бы мои мысли ни вторгались на эту смутную территорию, я брала себя в руки и старалась думать о чем-то другом. Простой улыбки Мэтта обычно хватало, чтобы успокоить меня. Именно тогда я поняла, что ничего не могу от него утаить. Каким-то образом он всегда чувствовал мой страх и поднимал глаза от страниц блокнота. В такие мгновения он обычно целовал меня в щеку и ободрял, не говоря ни слова.

Мы были связаны друг с другом. И всегда будем. Неважно, что случится, я всегда знала, что наши отношения никак не мимолетны.

На пятую ночь мне приснилось, что я иду по лесу в сумерках. Где-то неподалеку ухала сова. Толстый слой янтарных сосновых иголок устилал землю, и, пробираясь сквозь чащу, я слышала, как они трещат и ломаются под ногами. Откуда-то издалека доносился шепот моря. Я чуяла запах соли и надвигающийся на берег туман…

Вокруг было тихо, и внезапно мне стало страшно. Я поняла, что нахожусь там в полном одиночестве.

А затем я услышала жуткий рев из-за спины и подумала, что это животное. Я подскочила как раз в тот миг, когда холодная океанская волна врезалась в меня, сбила с ног и поволокла за собой в чащу.

Не уверена, чем кончился этот сон, но думаю, что я утонула.

Я проснулась в панике, жадно хватая ртом воздух.

На следующий день Мэтт забрал меня из колледжа в обеденный перерыв, и я рассказала ему о своем сне.

Как только я упомянула унесшую меня волну, Мэтт проницательно посмотрел на меня и остановился на обочине.

Он смотрел прямо перед собой, вцепившись в руль, и стучал по пластику пальцем. Затем подвинулся на сидении и обнял меня.

Я всегда знала, что Мэтт весьма чувствителен, хотя внешне он казался грубым и мужественным. Из-за его манеры одеваться, курения и пьянства в школе его многие боялись. Но когда я рассказала ему о своем сне, он расчувствовался и заплакал в моих объятиях, как заблудившийся ребенок, которого только что нашли.

Не уверена, как долго мы сидели в машине его брата, но отчетливо помню, как обнимала Мэтта, целовала его в макушку и гладила по голове. Но как бы крепко я его не обнимала, казалось, что стать ближе у меня не получается. Я так горячо любила его, что не существует слов, способных описать это чувство. В ту ночь я бы умерла за него, если бы этим могла избавить его от боли.

В то же время я знала, что Мэтт не позволит мне это сделать, потому что также пожертвовал бы жизнью ради меня. Именно поэтому он и плакал. Он знал, что сон исходит из моих внутренних страхов. Мэтт стоял перед лицом смерти, а я стояла рядом с ним. И он оплакивал то, что мне пришлось разделить с ним эту боль.

— Мне так жаль, — сказал он. — Я не хотел впутывать тебя в свои проблемы. Мне бы следовало держаться подальше.

— Нет, — возразила я. — Если бы ты остался в стороне, всё было бы хуже, потому что мою жизнь отравило бы сожаление от того, что я не с тобой. Слава богу, ты приехал. Иначе я навсегда осталась бы в аду.

Тем вечером, когда стемнело, мы выехали на пустынную проселочную дорогу за пределами города и остановились там. Забрались на заднее сиденье, целовались и срывали друг с друга одежду, чтобы прикоснуться к обнаженной коже. Мэтт спросил, девственница ли я до сих пор, и я ответила, что да, но не хочу ею оставаться. Не с ним.

Он настоял, что мы должны подождать, потому что будущее неясно.

Я согласилась, но очень неохотно и только на время.

Порой жизнь может быть невыносимо жестокой. Теперь я это знаю. Я поняла это в те дни, оставшиеся до операции Мэтта, когда мы не знали, что переживаем: начало нашей совместной жизни или её конец.

Но такова жизнь, верно? Мы знали лишь, что каждый день может стать для нас последним. И больше значения имели благодарность и признательность, которые мы должны чувствовать за каждый отпущенный нам драгоценный день вместе.

В те пять дней с Мэттом я жила неистовее, чем когда-либо прежде. Его боль стала моей болью, но сопутствующая радость была безгранична. Мы стали одним целым, и эта близость и связь между нами приближали меня к раю.

Любовь — это наше главное достижение. Никогда не забывай об этом. Не трать её попусту. Ищи её. Переживай её. Наслаждайся ею каждый день, потому что никогда неизвестно, когда жестокая волна может унести тебя.

— А если я решу не ложиться на операцию? — однажды днем сказал мне Мэтт, когда мы сидели у озера на территории колледжа и наблюдали за гребцами.

— Что ты имеешь в виду? Она тебе необходима.

Он оперся на локти и посмотрел на воду.

— Нет. Доктор дал мне право выбора. Он сказал, что если я решусь на операцию, то есть пятьдесят процентов шансов, что я умру на операционном столе. А если нет, то смогу прожить целый год.

— От шести месяцев до года, — напомнила я, потому что ценна была каждая минута.

Он покосился на меня.

— Операция через неделю, поэтому шесть месяцев кажутся мне довольно привлекательным сроком, если я буду знать, что проведу их с тобой.

— Конечно, проведешь, — ответила я. — Я никуда не ухожу, и неважно, что случится, но я не думаю, что решив так, ты сделаешь правильный выбор. Операция может полностью излечить тебя. Нам стоит попытаться.

Он кивнул и бросил камешек в воду.

— Я знаю. Просто подумал, что стоит обсудить эту возможность.

Я подвинулась ближе и положила руку ему на бедро.

— Думаю, над этим стоит поразмыслить. Но не проси меня оставить надежду. Прямо сейчас есть неплохая возможность, что через месяц опухоли уже не будет, и ты сможешь строить планы на будущее.

Он на минуту задумался:

— Если мне удастся вернуть своё будущее, я сделаю все, чтобы ты вышла за меня замуж.

Я тихо хихикнула, чувствуя разливающееся по телу тепло.

— Тебе не придется прикладывать значительных усилий. Если попросишь, я выйду за тебя хоть завтра.

Он кинул на меня знойный взгляд:

— А я-то думал, что ты не готова стать мисс Домохозяйкой.

— Так было раньше. Теперь всё изменилось.

Он внимательно изучал моё лицо:

— Потому что я могу умереть?

— Нет, — твердо ответила я. — Потому что ты здесь. Все пошло не так, когда ты ушёл из моей жизни. А теперь всё встало на свои места.

Он лег на спину и смотрел на проплывающие в небе облака. Я тоже легла и уставилась в небо. 

— И я тоже чувствую, что всё идёт правильно, — сказал он. — Я никогда больше не хочу расставаться с тобой, Кора. Ты как… моя вторая половинка.

— И я не хочу расставаться с тобой. Вот почему и хочу, чтобы тебе сделали операцию.

Он взял мою руку и нежно сжал её.

— Хорошо.

Внезапно он сжал мою ладонь так сильно, что я вскрикнула от боли. Я подскочила как раз в ту секунду, когда всё его тело напряглось.

— Мэтт! С тобой всё нормально?

Но он не мог мне ответить. Его глаза закатились, и он начал биться в конвульсиях. Я закричала, призывая на помощь, и увидела бегущих ко мне людей.

Приступ прошёл до приезда «скорой помощи», но Мэтт не приходил в сознание, пока его не привезли в реанимацию.

Его госпитализировали и оставили в больнице на ночь, пока доктора связывались с его лечащими врачами в Чикаго, чтобы определись, отпускать его из больницы или нет. Шли какие-то разговоры о том, что нужно транспортировать его в Чикаго и сделать операцию прямо сейчас, но на следующее утро его состояние улучшилось и нам разрешили поехать домой, но Мэтту запретили садиться за руль, потому что вероятность повторных приступов, которые могут произойти в любой момент, оставалась велика.

Брат Мэтта Гордон, приезжавший тем утром в больницу, оставил мне ключи от машины и попросил сесть за руль самой.

В тот день я встретилась с преподавателями, объяснила сложившееся положение и сказала, что уеду на несколько недель. Он с готовностью пошли мне навстречу, дали домашних заданий на время моего отсутствия, чтобы я не отстала от остальных студентов и сказали вернуться тогда, когда я буду к этому готова.

На следующий день мы с Мэттом уехали в Чикаго.

Родителям я ничего не сказала.

Той ночью мы зарегистрировались в придорожном мотеле, и я размышляла, что подумали бы мои родители, если бы узнали, где я, и что собираюсь лечь в постель с Мэттом, расставшись с Питером всего неделю назад. А мне казалось, что прошла уже целая жизнь. Я знала, что в конце концов мне придется признаться. Я просто пока не была готова говорить об этом или защищать свое решение отложить все дела ради Мэтта. Родители просто не поймут. Никто не поймет.

Мэтт принес наши вещи и поставил их у изножья кровати.

— Все думаю, не испытание ли это. — Он снял кожаную куртку и бросил её на стул. — До сих пор я отчаянно старался вести себя как джентльмен, и, бога ради, ты этого заслуживаешь, но сегодня я не могу спать на полу, Кора. Я хочу быть рядом с тобой.

Я тут же обвила руками его шею.

— Я тоже этого хочу. Никто не знает, что мы здесь. Только мы. Ты и я. И, что касается меня, остальной мир вообще не существует, и мы можем жить по собственным правилам.

Он крепко прижал меня к себе и поцеловал. Я больше не чувствовала себя девочкой, я превратилась в женщину. Мэтт был моей половинкой, моей парой, большой любовью, и ничто в мире не казалось столь правильным и настоящим. Я ни в чем не сомневалась, и, расстегивая его рубашку и проводя руками по теплой широкой груди, хотела лишь отдаться ему и забрать всё, что смогу, в ответ.

Страсть накалялась. В считанные секунды я уже сбрасывала туфли и стягивала через голову свитер.

Мэтт сорвал с себя рубашку и уложил меня на постель. Его тело накрыло моё в жарком отчаянном исступлении. Он неистово целовал меня и прижимался ко мне бедрами, обхватив руками мою попку и почти грубо привлекая меня к себе, но не причиняя боли.

Мы все ещё оставались в джинсах, и только это мешало нам наконец заняться любовью. Мэтт расстегнул мой бюстгальтер и начал ласкать грудь, нежно целуя меня в шею и приговаривая, как любит меня.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала я. — Я буду любить тебя всегда.

Всё в нем возбуждало меня. Я вожделела его со страстью, затмевающей разум.

Я никогда не могла отдаться Питеру. И вот почему: Мэтт был моим единственным, и ничто не могло отобрать меня у него. А теперь больше ничего не имело значения. Меня не волновало, сколько времени мы провели вместе. Я думала лишь о том, что сейчас его руки касаются меня, а наши тела сплелись в жарких объятиях. Я хотела отдаться ему полностью.

Он расстегнул мои джинсы, просунул руку в трусики, и я почти сразу достигла оргазма.

Он заглушил мои вскрики поцелуями, пока я возилась с его ремнем и пыталась приспустить его джинсы.

— Нет, — прошептал он, качая головой и поднимаясь на колени. — Я не хочу этого делать, не сейчас. Я хочу жениться на тебе.

Я моргнула, глядя на него со смесью изумления и растерянности.

— Мне это неважно. Пожалуйста, я хочу быть к тебе так близко, насколько возможно. Сегодня.

Нахмурив брови, Мэтт посмотрел на меня сверху вниз.

— Я не могу. Нам нужно подождать. Я не знаю, что будет завтра.

Положив ладонь на его затылок, я привлекла Мэтта к себе и запечатлела на его губах ещё один жаркий поцелуй.

— Я тоже не знаю, и именно поэтому хочу использовать полностью каждую минуту. Пожалуйста, займись со мной любовью. Я хочу, чтобы моим первым мужчиной стал именно ты.

Моё сердце колотилось, как сумасшедшее. Все нервные окончания трепетали в лихорадочной жажде отдаться ему, но он не стал отдаваться в ответ.

Крупная слеза скатилась с его щеки на мою. Мэтт сел на постели, запустил пятерню в волосы и покачал головой.

— Я не могу. Не могу, пока не уверен, что смогу быть рядом с тобой всегда.

Я тоже села, обняла его и сказала, что люблю.

Но я хотела большего. Намного большего.

Я встала с постели, открыла чемодан и направилась в ванную, чтобы переодеться в ночную сорочку и почистить зубы.

Пока вода струилась из крана, я присела на краешек ванны и тихо всплакнула. Но это не были слезы страдания. Я испытывала странное сочетание эмоций, чего раньше никогда не переживала — одновременное ощущение восторга и печали.

С одной стороны, я беспокоилась о будущем. С другой — пребывала в эйфории. Я любила Мэтта каждой клеточкой своего тела, и знала, что он тоже любит меня. И это знание было лучшим, что происходило со мной в жизни.

Немного погодя я вернулась в постель и проводила Мэтта в ванную. Он закрыл за собой дверь.

Я тихо лежала, слушая шум льющейся из душа воды.

Незадолго до рассвета Мэтт навалился на меня и поцеловал в шею.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и я сразу же обвила ногами его бедра и прижала его теснее к себе.

Сквозь тонкую ткань сорочки, сбившейся у моих бедер, я чувствовала, как он возбужден.

Но Мэтт снова остановился, прижал свой лоб к моему, закрыл глаза и покачал головой:

— Это сложно.

— Но не должно быть, — ответила я. — Позволь мне спросить… Если бы я не была девственницей… Если бы мы с Питером занимались любовью… Ты бы сейчас стал спать со мной?

— Да.

Я жадно втянула воздух.

— Тогда, пожалуйста… Неважно, что я сделала, а чего не сделала в прошлом. Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной, и неважно, что случится. Я знаю, на что иду. Пожалуйста, не отказывай мне в этом. Если ты откажешь, я никогда тебя не прощу. И буду жалеть об этом до конца жизни.

— И я. 

Произнося эти слова, Мэтт уже скользил одной рукой по моему бедру, задирая сорочку выше.

Быстро, пока он не передумал, я стянула его пижамные штаны и дернулась навстречу.

После этого все пошло легко и естественно. Конечно, было немного больно, но я была рада. Той ночью я была так счастлива, что не могу выразить это ощущение словами. Он занимался со мной любовью медленно и нежно, и это лучшее, что я когда-либо испытывала в жизни. Секс с Мэттом стал для меня воплощением мечты.

Я так его любила.

И никогда об этом не пожалею.

Все три дня, оставшиеся до операции, мы с Мэттом провели в его чикагской квартире.

Я не стану описывать эти дни. Скажу лишь, что мы безгранично наслаждались друг другом и полностью использовали каждую минуту этого времени. Мы смеялись и плакали, смотрели телевизор и играли в карты. Ходили ужинать в кафе и заказывали еду с доставкой.

Он показал мне коробку с рукописями, которую прятал в кладовке. Я прочитала его рассказы и роман, который он наконец-то дописал. Я заставила Мэтта пообещать, что после выздоровления он отправит рукопись издателю, потому что я была уверена, что это величайший роман в мире, хотя признаю, что могла судить предвзято. Всё, что имело отношение к Мэтту, в моих глазах выглядело идеально. Для меня он сам был произведением искусства, и, я думаю, что именно это и есть любовь.

Я также позвонила родителям и обо всём им рассказала.

Ну, почти обо всем. Есть вещи, о которых с матерью лучше не говорить.

Я сообщила им, что операция назначена на шесть часов вечера семнадцатого ноября.

А мама рассказала, что заходил Питер и спрашивал обо мне. Он был очень зол. Родители не могли винить его и сделали всё, чтобы облегчить его боль.

Я извинилась перед ними, но сказала, что по-другому быть не могло, потому что Мэтт — единственная любовь всей моей жизни.

В конце концов они пожелали мне всего наилучшего и пообещали молиться за Мэтта.

Вечером воскресенья Мэтта госпитализировали, чтобы сделать анализы и подготовить его к операции, которая продлится около шести часов.

Утром понедельника медсестра побрила ему голову. Ему весь день нельзя было есть и пить. В тот же день он сдал анализы крови и прошёл рентген.

Около полудня прибыл Гордон и сказал нам, что останется в Чикаго настолько, насколько будет нужно Мэтту.

Вскоре после приезда Гордона позвонил их отец и несколько минут поговорил с Мэттом. Он пожелал ему удачи и пообещал завтра навестить.

Я втайне подумала о матери Мэтта и пожалела, что её давно нет в живых, чтобы быть сейчас с нами у кровати сына.

Мэтт тоже вспомнил о ней, когда повесил телефонную трубку. Он посмотрел на Гордона и сказал:

— Я действительно скучаю по маме.

Гордон кивнул и сказал:

— Уверен, что она здесь.

Мы все замолчали.

Позже я листала журнал, пока медсестры хлопотали вокруг Мэтта. Конечно, я притворялась, сидя столь спокойно. Меня не интересовал журнал. Мозг работал бесперебойно, слушая и замечая всё вокруг. Сердце горело от ужаса. Я тоже не могла ни есть, ни пить.

«Почему так происходит?» — ожесточенно думала я. Я хотела лишь здоровья для Мэтта, положительного прогноза. Хотела провести рядом с ним остаток жизни. Я бы пожертвовала всем — семьей, образованием — в обмен на благополучный исход операции.

Тем не менее, от меня ничего не зависело. И я это знала даже тогда.

У судьбы свои планы, и их частью было несказанно меня удивить. За час до предполагаемого начала операции случилось самое неожиданное.

Теперь я с благодарностью вспоминаю об этом событии. Но в тот момент, однако, я встревожилась.

Чувствуя, что Гордону нужно некоторое время побыть с Мэттом наедине, я встала и предложила сходить за кофе.

Минуту спустя я с сумочкой в руке подошла к лифту и вызвала его. Когда двери открылись передо мной, я отступила на шаг, потому что поняла, что смотрю в глаза мужчине, которого только что бросила.

Питер нахмурился, глядя на меня. Полагаю, что он удивился, увидев меня именно здесь, словно я знала, что он поднимается.

«Что он здесь делает? — думала я. — Неужели приехал отговорить меня от решения разорвать наши отношения? Вернуть меня? Или станет бороться с Мэттом?»

Во мне забурлил гнев. У меня остался всего один час с Мэттом до операции, и я не собиралась тратить это драгоценное время на Питера. Чего бы он ни хотел, ему придется подождать.

Двери начали закрываться, и мы оба поняли, что ни один из нас не пошевелился и ничего не сказал. Питер быстро вышел и засунул руки в карманы, слегка раздраженно оглянувшись через плечо.

— Питер, если ты приехал сюда ссориться со мной или с Мэттом, то сейчас не время, — сказала я. — Через час его везут в операционную.

— Я знаю, — он опустил глаза и покачал головой. — Я приехал не за этим.

Мой гнев утих, пока я смотрела, как Питер неловко переминается с одной ноги на другую.

— Тогда зачем ты здесь?

Он поднял глаза, и я поняла, что ошибочно приняла за гнев обеспокоенность.

— Я подумал, что сегодня тебе понадобится друг, — сказал он.

И весь мир на секунду исчез, а потом я не смогла придумать ничего другого, кроме как шагнуть в его объятия и тесно прижаться к нему.

— Я не хочу причинять никаких неприятностей, — сказал Питер, когда я вытерла слезы. — Но мне бы хотелось сегодня повидаться с Мэттом, если это возможно. Мы долго не виделись.

— Конечно, — ответила я. — Его палата чуть дальше по коридору. — Все мысли о кофе улетучились из головы, пока мы вместе шли к палате Мэтта. — Не удивляйся, когда увидишь его. Он немного похудел, а сегодня утром медсестры обрили ему голову. Он не похож на того Мэтта, каким ты его помнишь.

— Неважно. Я просто хочу пожелать ему удачи. — Мы остановились у дверей, и Питер повернулся ко мне. — Может, попозже мы с тобой сможем поговорить.

— Конечно.

Я постучала в открытую дверь палаты и вошла, затем указала на Питера, идущего следом за мной.

— Смотри, кто пришёл, — сказала я, пытаясь говорить бодрым тоном.

Мэтт бросил взгляд на Питера, и его глаза заблестели от слез. Он попытался сесть.

— О боже! Ничего себе! Давай же, входи.

Питер подошёл к кровати и наклонился, чтобы обнять Мэтта. Мне пришлось напрячься, чтобы сдержать слёзы.

— Ты же не собираешься вышибить из меня дух? — пошутил Мэтт. — В сложившихся обстоятельствах сделать это не так сложно.

Мы все неловко рассмеялись. Ситуация была непростой.

— Нет, я приехал пожелать тебе удачи. Слышал, что операция будет долгой.

Мэтт заполнил неловкое молчание рассказом о том, как ему пробурят череп, вырежут опухоль и снова соберут всё как было. Он описал некоторые риски, а потом спросил о семье Питера и его работе на целлюлозно-бумажном комбинате.

Когда вновь повисла напряженная пауза, Мэтт посмотрел на меня:

— Кора, можешь дать мне пару минут наедине с Питером? Я должен ему кое-что сказать.

— Конечно. — Но мои ноги словно приросли к полу.

Гордон сразу же оказался рядом со мной.

— Пойдем сходим за кофе, — сказал он, выводя меня из палаты.

Но мы не покинули этаж. Я не собиралась тратить десять минут на очередь в кафе, и Гордон считал так же. Поэтому мы ходили по коридору, убивая время, чтобы потом вернуться.

 Я гадала, что же Мэтт хотел сказать Питеру, и предполагала, что он извиняется за то, что увёл меня и бросил нас в школе, когда подружился с Дугом Джонсом.

Я не забыла о списке раскаяний, о котором Мэтт рассказал, когда в первый раз приехал ко мне в Уэллсли, и теперь была уверена, что сейчас он тоже ставит галочку.

Приводит всё в порядок.

Через несколько минут Питер вышел из палаты Мэтта и нашёл нас у стойки медсестер.

— Спасибо, — сказал он, — что позволили мне повидаться с ним. Я бы хотел остаться здесь, если не возражаете. Пойду куплю кофе и вернусь к вам в зал ожидания. Мэтт сказал, на каком этаже состоится операция. Посижу с вами, ладно?

Я коснулась его руки.

— Конечно.

Я проследила, как Питер заходит в лифт, и поспешила в палату Мэтта.

Гордон не пошел за мной.

Когда я вошла в комнату, медсестра измеряла давление Мэтта, поэтому я тихо подождала, стоя рядом с кроватью и держа его за руку.

Он смотрел на меня дразнящим игривым взглядом, и мы придушенно хихикали над странностью ситуации. Мы были молодыми страстными влюбленными, но занимались тем, что проходили через череду анализов, рентгеновских снимков и мыслей о ранней смерти во время сложной и опасной операции, до которой осталось всего несколько минут.

Как только медсестра ушла, я опустила бортик кровати и легла на матрас рядом с Мэттом. Он обнял меня, а я положила голову ему на плечо.

— Все будет хорошо, — сказал он. — Замечательно.

Я приложила палец к его губам и заверила:

— Конечно, так и будет, и я буду рядом с тобой, когда ты проснешься.

Приподнявшись на локте, он поцеловал меня и напомнил, насколько он смел, несмотря на эти невероятные обстоятельства. «Если бы не медсестра, которая могла зайти в любую минуту, мы бы уже занялись любовью, поскольку оба уже были возбуждены. Но мы понимали, что необходимо воздерживаться, и смеялись над неудобной капельницей, мешающей осуществить задуманное, и постоянным шумом за дверью.

Наконец мы оставили затею перепихнуться как подростки, и просто лежали, держа друг друга в объятиях.

— Я рада, что ты нашёл меня, — сказала я. — Последние несколько недель были самыми счастливыми в моей жизни. — Я положила подбородок на грудь Мэтта и подняла глаза.

— И все эти годы в Кэмдене… Мы были просто детьми, но я всегда чувствовала, что между нами что-то есть. А теперь ты снова со мной, и я больше никогда не хочу расставаться.

— Мы и не расстанемся. Ты дала мне то, за что стоит бороться, Кора. Я хочу быть с тобой, поэтому собираюсь пережить операцию, и уже завтра мы начнем строить планы.

Я вымученно улыбнулась и постаралась поверить ему. Я просто должна была. Альтернатива немыслима.

— Я люблю тебя, — прошептал он, поцеловал меня в лоб и крепко прижал к себе. — Я уже это говорил, но хочу сказать снова. Я хочу провести остаток жизни с тобой. Я хочу жениться на тебе, Кора, и надеюсь, что ты скажешь «да».

Мои глаза наполнились слезами:

— Конечно, скажу. Скажу прямо сейчас. Да!

На этом слове в палату вошли три медсестры. Одна начала хлопать в ладоши.

— Всё, всё, голубки, довольно. Здесь вам не отель.

Я засмеялась, стерла слезу с лица, а затем соскользнула с кровати и встала на ноги.

— Время пришло, — сообщила вторая медсестра. — Мы отвезем вас в операционную и хорошо о вас позаботимся. Обещаем.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Можете пойти с нами и держать его за руку, пока не доедем до операционной. Потом вам придется подождать за дверью.

Я взяла Мэтта за руку и крепко сжала её.

— Я буду там, пока всё не закончится.

Питер сидел в зоне ожидания неподалеку от операционной и дул на свой горячий кофе. Я на секунду замерла, чтобы разглядеть его, пока он меня не заметил, и задумалась, что я сделала, чтобы заслужить такое доброе отношение.

Мысленно я всегда отказывала Питеру в том, чего он больше всего хотел — моей полной и беззаветной преданности. Даже свою девственность я без колебаний подарила Мэтту после всего лишь недели, проведенной вместе, и я задумалась, догадывается ли об этом Питер. Мог ли он почувствовать это или прочесть в моих глазах?

В ту же секунду он посмотрел на меня и улыбнулся, и все мои страхи исчезли. Нет, он не знал, как далеко мы с Мэттом зашли. Совершенно не знал.

— Как дела? — спросил он, когда я села рядом.

— Так, как и ожидалось. — Я посмотрела на часы и отсчитала шесть часов. — Но, думаю, что ночь будет долгой.

Я удивилась, когда он коснулся моей руки.

— Да, но ты переживешь её, Кора. С ним все будет хорошо, увидишь.

Я надеялась, что так оно и будет. Отчаянно надеялась.

Питер, Гордон и я долгое время сидели молча. Питер читал газету, а я безуспешно пыталась листать журнал, но в конце концов отложила его, потому что не могла сосредоточиться на картинках и словах. Я могла только смотреть на стену и бороться со своими страхами или вспоминать особенные минуты, проведенные вместе с Мэттом.

Я думала, какие же у него синие глаза, и как я терялась в них даже будучи малышкой. Я помню, как в первый раз поцеловала его на яхте Гордона, и как наяву услышала его голос. «Я хочу жениться на тебе, Кора. Надеюсь, ты скажешь ”да”».

Спустя какое-то время я встала, чтобы размять ноги, и описала круг по комнате, прошлась по коридору, стараясь не наступать на стыки плиток пола. Знаю, ребячество, но мне нужно было отвлечься.

В этом крыле больницы было тихо, и я чувствовала себя безмерно одинокой. Мне хотелось, чтобы Мэтт распахнул двери в конце коридора, подошёл ко мне с улыбкой и сказал, что операция закончилась и теперь всё будет хорошо.

Я прислонилась к стене и посмотрела себе под ноги.

— С тобой всё хорошо? Может, что-то принести?

Я подняла глаза и поняла, что передо мной стоит Питер.

— Нет, спасибо. Всё нормально.

Из динамика раздался голос:

— Прошу внимания. Часы посещений окончены. Посетители могут вернуться завтра в десять утра.

— Не думаю, что к нам это относится, — заметил Питер, прислоняясь плечом к стене. — Нам и здесь хорошо.

Я кивнула.

Ещё одна минута прошла в молчании. Я откинула голову назад и уставилась в потолок, а Питер устало потёр шею.

— Знаешь, — сказал он, — я всегда знал, что между вами есть что-то, чего я никак не мог понять.

Я перевела взгляд на него:

— Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами:

— Когда мы были детьми, вы как-то по-особенному смотрели друг на друга. На меня ты никогда так не смотрела, — он запнулся. — Иногда я видел, как вы вдвоем сидите на пляже, и не осмеливался помешать вам. Я понимал, что не могу вторгаться в ваш разговор, о чем бы вы не беседовали. Иногда я ревновал и злился, а порой…

Он снова замолчал, и я повернулась к нему лицом:

— Порой ты — что?

— Восхищался. Мне хотелось знать, как это — быть с тобой вот так. Мне хотелось стать ближе к тебе, таким как он, но я не знал как. Я радовался, когда он уехал, потому что знал, что пока он рядом, ты всегда будешь с ним, а не со мной.

Я проглотила начавший образовываться в горле ком отчаяния.

— Прости, Питер. Я очень ценила тебя, и до сих пор ценю. Я никогда не хотела причинить тебе боль.

Он опустил глаза.

— Знаю. Частично это и моя вина. Я всегда знал, что если попытаюсь забрать тебя у него, то в итоге проиграю. Я знал, что ты любишь его. Это было ясно как день. И мне правда жаль, что сейчас это всё происходит.

Я на минуту замолчала, пытаясь переварить сказанное.

— Спасибо, Питер.

Из-за угла появился уборщик, подметающий пол широкого коридора. Несколько секунд я наблюдала за ним, а затем снова обратила внимание на Питера.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Конечно.

— О чем вы с Мэттом говорили, когда сегодня остались одни?

Питер набрал в легкие воздуха:

— Ну… Сначала он извинился за то, как поступил с нами в школе, когда переметнулся к другим ребятам.

— Когда он в первый раз приехал в Уэллсли, то сказал мне то же самое.

И я знала, что ему потребуется сказать это и Питеру.

— Потом он сказал, что ему жаль быть причиной, по которой ты со мной порвала, и ни он, ни в особенности ты не хотели причинить мне боль. Потом он сказал, что… — Питер заколебался. — Что собирается жениться на тебе.

Я оттолкнулась от стены и удивленно посмотрела на него:

— Он тебе это сказал?

— Да, и я захотел ему врезать. Если бы он не лежал под капельницей, то так бы я и сделал.

Я выдавила из себя улыбку, когда Питер склонил голову и виновато передернул плечами.

Он откашлялся и продолжил.

— Я понял, что именно это он и хотел мне сказать, когда попросил тебя выйти. Я ему сказал, что не удивлен, потому что всегда знал: ты любишь его больше, чем меня.

— Питер… — Я коснулась его плеча, но он поднял руку, показывая, что не хочет моей жалости.

— Я сказал Мэтту, что он должен хорошо к тебе относиться, и если он когда-нибудь причинит тебе боль, то пожалеет об этом. И он согласился.

— Питер… — снова сказала я.

— Нет, Кора. Не надо. Правда. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И всё.

Я обняла его.

— Я тоже хочу, чтобы ты был счастлив. И знаю, что так и будет. Просто я не думаю, что я — та единственная.

— Это неправда, — прошептал он мне на ухо. — Я могу не быть твоим единственным, но ты всегда была единственной для меня и навсегда ею останешься.

Я закрыла глаза, чтобы сдержать слезы, и поцеловала его в щеку.

— Значит, только об этом вы говорили? — спросила я, когда мы направились обратно в зал ожидания.

— Нет, — ответил Питер. — Было кое-что ещё.

Я остановилась и взяла его за руку.

— Расскажи мне.

Он снова уставился в пол.

— Мэтт сказал, что если с ним что-то случится, если он не перенесет операцию, то он хочет, чтобы я позаботился о тебе. И вот я здесь. — Он посмотрел мне в глаза. — Я здесь, с тобой, Кора, что бы ни случилось. Но я хочу, чтобы ты знала: я действительно надеюсь, что с Мэттом всё будет в порядке.

Когда двери в операционную наконец открылись, я вся сжалась от страха.

Я быстро встала и следила за каждым шагом хирурга, преодолевающего долгий путь по коридору к нам. Он шел с опущенными глазами, и в тот миг я поняла, что у него нет для нас хороших новостей.

Вся кровь из тела прилила к моей голове. Казалось, я не могла дышать.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Мы сделали все, что смогли…

Гордон склонил голову и заплакал, а Питер обнял меня и прошептал:

— Мне так жаль, Кора. Мне так жаль.

Софи

Я сидела за столом напротив матери и полностью понимала, что она тогда чувствовала. Я сама пережила это год назад в нью-йоркской больнице. В тот день произошел мой личный конец света. Та боль превышала любую, какую только может испытать человек.

— Мне жаль, мама. Я ничего об этом не знала. Почему ты не рассказывала мне?

— Потому что я твоя мать, и не могла так говорить о мужчине, который не был твоим отцом.

Я разглядывала маму в вечерних сумерках, и на меня внезапно снизошло чувство покоя.

— Потому что Мэтт и был моим настоящим отцом?

Мама вытащила из коробки салфетку и высморкалась.

— Да.

Мы долго сидели, не говоря ни слова, пока я ждала, что мама справится с вновь ожившим горем.

Я встала, прошла к буфету и осматривала полки, пока не нашла бутылку бренди. Налила нам обеим по рюмке и снова села.

— Значит, ты вышла замуж за папу, когда… — я замялась, — когда умер мой настоящий отец.

Она поднесла хрустальную рюмку к губам, поболтала янтарную жидкость и медленно пригубила.

— После операции, — пояснила она, — Питер постоянно находился рядом со мной. Он не вынуждал меня вернуться к нему, а просто успокаивал, подставлял дружеское плечо. Он знал, как я относилась к Мэтту. Мог не совсем понимать глубину моих чувств, но знал, насколько они искренны. Было нелегко, но после Рождества я вернулась в Уэллсли: намеревалась окончить год и получить диплом. Но когда в январе начались занятия, меня стало тошнить по утрам, и я сразу же поняла, что беременна.

Она сделала ещё один глоток и подняла на меня грустные глаза.

— На дворе были шестидесятые, — напомнила она. — Нравы были не те, что сейчас, и я училась в Уэллсли. Я не знала, что скажут учителя и родители. Я чувствовала себя сломленной и так скучала по Мэтту, что порой мне хотелось свернуться клубочком и умереть, — она помолчала. — В то же время меня переполняла радость, что я ношу его ребенка. Тебя. Ты была всем, что осталось мне от него, и собиралась сделать всё, что в моих силах, чтобы сохранить тебе жизнь.

Я нахмурилась.

— Всё, что в твоих силах… Папа вообще в курсе? Знал ли он, во что ввязывался? Что ты уже носила ребенка Мэтта? Меня?

Мне было тяжело понять это до конца.

— Конечно, знал, — подтвердила она. — Именно он предложил пожениться. Я сначала не хотела. Просто не могла думать о том, что выйду замуж не за Мэтта. В моем сердце он уже был моим мужем, а я — его женой. Я продолжала любить его, но также знала, что не смогу заботиться о тебе самостоятельно. Родители заставили бы меня сохранить всё в тайне и после родов отдать тебя на удочерение, чтобы я смогла закончить колледж. Питер понимал, что я чувствую. Он знал, что я никогда тебя не брошу. Он долго уговаривал, почти умолял меня выйти за него, и обещал, что будет любить тебя как собственную дочь. И он сдержал свое обещание, Софи. Он был хорошим мужем и отцом. Любил тебя, потому что ты была частичкой меня, и, Бог свидетель, он любил меня больше, чем я того заслуживала. Он остался мне лучшим другом, и я не знаю, как бы выжила, не будь его рядом.

Она подняла рюмку и допила бренди.

— Тогда почему ты его оставила? — спросила я, ощутив вспышку гнева в груди. — Он не хотел, чтобы ты уходила. Я слышала, как вы спорили перед твоим отъездом, но ты села на самолет и больше никогда не вернулась. Ты бросила нас. Бросила меня. Как ты могла? После всего, что ты мне только что поведала, как ты смогла уйти от меня? И от папы? Он дал тебе всё!

Она откинулась на спинку стула и кивнула.

— Да, это так. И я рада, что ты теперь понимаешь это, знаешь, каким был и до сих пор остался твой отец. Вы никогда не были близки, и я об этом знала, но ты не знала всей истории. Если твой отец и вел себя по отношению к тебе отстраненно, то лишь потому, что ты служила ему живым напоминанием о том, что для меня он никогда не был тем, кем хотел бы быть. Он всегда знал, что больше всего я люблю Мэтта, а затем — тебя. Когда родилась Джен, он изменился. Она была нашим общим ребенком, и к тому времени мы начали жить полноценной семейной жизнью. — Она наклонилась вперед. — Это часть того, что тебе нужно сегодня здесь понять. В конце концов, время лечит раны. Могут остаться шрамы, но жизнь продолжается. Я любила Джен и твоего отца. И всегда буду любить. Он был моим героем, никогда не позволял мне падать духом, никогда меня не разочаровывал, ни разу, и я всегда буду ему благодарна.

Я сузила глаза:

— Но ты не ответила на мой вопрос. Скорее я ещё больше запуталась. Так почему ты бросила нас?

Она встала:

— Думаю, ты уже знаешь ответ на свой вопрос, Софи. Ты всегда его знала, но была в замешательстве, придя сюда. Не понимала, где ты, и что с тобой происходит.

Зрение затуманилось. Я не могла отчетливо видеть ни её, ни обстановку.

Я услышала скрип лестницы и почувствовала невыносимое желание расплакаться.

— Здесь есть кто-то ещё?

Мама кивнула:

— Да.

Я медленно повернулась и поняла, что смотрю на свою дочь Меган, неподвижно стоящую в дверях. Она встревожено нахмурила брови и заговорила с оттенком злости:

— Мне здесь хорошо, мамочка. Я же тебе говорила. Бабушка хорошо заботится обо мне. А тебе нужно возвращаться. Иди. Иди. — Она направилась ко мне, словно собираясь толкнуть. Она злилась на меня.

Я развернулась лицом к маме:

— Я мертва?

— Пока нет, — ответила она. — Ещё есть время, но ты должна захотеть жить.

Внезапно я полетела по узкому темному тоннелю. Стены были расписаны неясными граффити, а скорость и незнакомое место пугали меня.

Неужели это тоннель метро?

Где я?

Глаза распахнулись, и я заморгала, увидев яркое голубое безоблачное небо. Стоял чудесный день.

Неужели это рай? Как долго я летела? Мертва ли я сейчас?

Я приложила руку к груди и помассировала больное место. Прошлась пальцами по ребрам, пытаясь определить, где болит, а потом осторожно села.

Оглядываясь вокруг, я поняла, что сижу на кладбище. На надгробии рядом со мной было написано:

Кора Макинтош

Любимая жена и мать.

12 сентября 1948 — 17 ноября 1984

Образы с похорон мамы как вспышки света пронеслись в моей голове, а вместе с ними волнующие кадры авиакатастрофы, которые мы смотрели по телевизору.

Моя мама мертва. Она не принимала решения оставить нас. Я ошибалась, обвиняя её. Она не собиралась умирать.

Я поднялась на колени и провела пальцами по выбитым в камне буквам и цифрам.

«12 сентября 1948 — 17 ноября 1984».

Почему я никогда не думала о ней, не говорила о ней? Почему отодвинула эти воспоминания?

— Прости, мама, — прошептала я, касаясь её имени. А потом мне на плечо легла рука, и я поняла, что нахожусь здесь не одна.

Ошеломленная и обескураженная, я повернулась. Подняла руку, чтобы прикрыть глаза от яркого солнца.

— Привет, Софи, — поздоровался мужчина. Он был очень красив. — Думаю, ты потерялась. Позволь тебе помочь.

Он взял меня под руки и помог встать.

Стоя у могилы матери, я смотрела в глаза цвета океана в ясный день. В них было нечто знакомое. Меня словно околдовали.

— Кто вы? — спросила я, но откуда-то уже знала ответ на свой вопрос. Этот человек — мой отец.

Он улыбнулся, и я сразу же поняла, почему мама влюбилась в него, и почему им было суждено стать парой. Я осознала это больше, чем любое чувство в собственной жизни, кроме любви к Меган в день её рождения. Та любовь возникла точно так же мгновенно.

— Вы Мэтт, — констатировала я, протягивая ему руку.

Он пожал её.

— А ты — Софи.

Я рассмеялась сквозь слезы радости, гадая, как же такое возможно. На меня словно снизошло благословение.

— Рад встрече, — признался он. — Я долго ждал этого момента.

— Думаю, я тоже. — Я не очень понимала, что следует говорить.

Он был спокоен и невозмутим. И дьявольски красив.

— Я мертва? — спросила я.

— Нет. Ты сейчас в больнице. Твоя грудь болит, потому что они пытаются восстановить ритм твоего сердца.

Я снова потерла грудь основанием ладони и огляделась вокруг.

— Значит, я здесь не по-настоящему?

— Нет, ты тут.

Окончательно запутавшись, я вопросительно взглянула на него:

— Так где же я? В раю?

Он покачал головой.

— Нет. Рай в той стороне. — Он указал на небо. — Ближе к синеве.

Я подняла глаза.

— Вижу…

И я на самом деле видела. Перед глазами в небе плыли волшебные облака, и от этого захватывало дух.

Во мне медленно поднималась ласковая волна понимания, смывающая панику и отчаяние, и я с любовью посмотрела на отца, стоящего в ярком солнечном свете.

— Пройдись со мной, — предложил он, и я пошла за ним.

Внезапно мы оказались на песчаном пляже, с восхищением глядя на прибой и чаек. Солёный бриз охладил мне щеки.

— Меган сказала мне вернуться, — поделилась я, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. — Но я не уверена, что хочу. Быть с ней для меня сейчас ценнее всего. Думаю, что мне лучше остаться здесь с ней и поближе узнать тебя.

— Поверь мне, — с обаятельной улыбкой произнес он, — на это будет ещё много времени. Как твой отец, я обязан тебе сказать, что у тебя остались незаконченные дела. Твоё время ещё не пришло.

— Нет? — Я окинула взглядом морскую гладь, затем отпрыгнула от набежавшей на берег волны, едва не окатившей мои ноги.

Отец остановился и посмотрел мне в глаза.

— Тебе нужно кое-что доделать, Софи. Есть люди, которым все еще нужна твоя любовь.

— Мой папа, — сказала я и ощутила всплеск эмоций. — Питер.

Он кивнул, и мы пошли дальше.

— Есть и другие, — продолжил он. — Не переставай надеяться. Ты даже не знаешь, какое блестящее будущее тебя ждёт.

Я подтолкнула его локтем.

— А ты-то знаешь?

Он усмехнулся.

— Кое-какие возможности мне известны, потому что я наблюдал за твоей жизнью, но осуществить их можешь только ты. Тебе нужно научиться узнавать вдохновение, когда оно приходит. И быть храброй. Не терять веры в хорошее, даже когда жизнь преподносит одни неприятности. Черные и белые полосы всегда чередуются.

Я снова посмотрела на море и обдумала совет отца.

— Ну, после всего, что на меня навалилось: смерть дочери, уход мужа, автокатастрофа и смерть, я теперь не могу представить, что может быть хуже. Определенно, все может стать только лучше.

— Видишь? — с улыбкой откликнулся он. — Если ты сумела пройти через такое, то сможешь пережить что угодно. Ты сильнее, чем думаешь.

Я просунула руку под его локоть.

 — Я начинаю тебе верить. История о вас, которую рассказала мне мама… Она такая красивая. Услышав её, я вспомнила, что такое влюбленность и вдохновение.

В одно мгновение мы перенеслись в пространстве и теперь стояли у входа в больницу.

— Почему я не знала, что со мной происходит? — спросила я. — Почему не знала, что мама мертва и всё это происходит не по-настоящему?

— А ты сама как думаешь?

Я поразмыслила.

— Я так злилась на неё все эти годы. Мне было необходимо винить её за то, что она нас бросила, потому что злиться было легче, чем скучать по ней. Но я всегда хотела вновь увидеть её и задать ей вопросы, оставшиеся без ответа — вопросы, которые не давали мне спокойно жить. И я хотела оказаться рядом с Меган.

— И ты пришла сюда, — продолжил он, — но не знала, где ты. Слишком много всего произошло, чтобы ты могла с этим справиться, вот и всё. Твоей вины в этом нет. Смерть… странная.

Я сделала глубокий вдох.

— Я не хотела возвращаться к своему телу, это я точно помню. Увидев Меган там, в озере, я убедилась, что за гранью нашего знания есть иной мир. И мне так хотелось повидаться с мамой…

— Горевать сложно. Когда она умерла, тебе было всего четырнадцать, и твой папа тяжело воспринял эту трагедию. Он собрал вещи и переехал вместе с вами в Огасту. Помнишь?

Я кивнула.

— Потому что он очень любил твою маму, и ему было тяжело смириться с её потерей. Поговори с ним об этом. — Мэтт посмотрел сквозь стеклянные двери. –Будь с ним добрее, ладно? Он тоже немало пережил. Ты теперь знаешь, каково это — потерять любимого человека.

Я еле сдержала слёзы и кивнула:

— Спасибо.

Приподнявшись на носочки, я поцеловала его в щеку. Раздвижные стеклянные двери открылись, и я вошла внутрь.

Я обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на него, и он помахал мне. Его глаза были в точности такими же, как описывала мама, голубыми, как море.

— Увидимся, — сказала я, поднимая руку на прощание.

В его глазах засверкали искорки.

— Непременно.

За его спиной возник свет, ослепительный свет, более умиротворяющий и любящий, чем можно описать словами, и мне всё стало ясно, пока я наблюдала, как Мэтт уходит в него.

 Я больше не боялась и знала, что всё получится.

Сильный ветер пронес меня сквозь открытые двери, и в следующую секунду я уже лежала на спине, слушая мерное попискивание кардиомонитора и моргая в белый потолок.

Когда я открыла рот, чтобы заговорить, пересохшие губы потрескались. Меня словно переехали грузовиком, и слова не шли с языка.

Чуть повернув голову на подушке, я бросила взгляд на две капельницы — одну прозрачную, другую желтоватую — из которых капало в трубку, ведущую к моей руке.

Внезапно передо мной возникло папино лицо. Не призрак биологического отца, а лицо Питера — человека, который вырастил меня с любовью как свою дочь.

Хотя я ещё не могла пошевелиться, я ощутила, как по венам заструился жар радости. Я жива, и мой отец здесь, рядом со мной.

Он прижался лбом к моему плечу и всхлипнул.

Я поняла, что никогда раньше не видела его плачущим, даже когда умерла мама. Он всегда старался быть сильным ради нас.

Я терпеливо ждала, пока он возьмет себя в руки. Он поднял голову, вытер лицо рукавом и крикнул в раскрытую дверь:

— Медсестра! Кто-нибудь! Моя дочь пришла в себя!

В палату вбежали две медсестры. Одна проверила показатели сердцебиения и дыхания, а другая склонилась надо мной.

— Привет, Софи, — сказала она. — Добро пожаловать. Ты меня слышишь?

Я сумела кивнуть.

— Отлично. Можешь поморгать?

Я послушалась.

— Отлично! — воскликнула она. — А теперь сожми мою руку. Очень хорошо. А пальцы? Ты можешь ими пошевелить?

Я смогла сделать всё, о чем она просила.

Но у неё остался ещё один вопрос.

— Ты знаешь, кто я?

Я покачала головой. Нет. Я никогда прежде её не видела.

— Я твоя сиделка, Элис. А кто этот человек? — Она указала на папу, который стоял у изножья кровати.

Я отчаянно пыталась заставить язык и губы шевелиться, набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы вытолкнуть из себя слова, которые я так жаждала произнести вслух. Когда я наконец смогла заговорить, то уверенно сказала:

— Он мой отец.

Все в палате с облегчением вздохнули.

— Похоже, всё нормально, — радостно пропела Элис, похлопав папу по плечу. — И это чудесно.

Он тихо всхлипнул, и усмехнулся:

— Да.

— Она ещё некоторое время будет неуверенно держаться на ногах, но это нормально. Я пошлю за доктором и вернусь через несколько минут.

— Спасибо.

Папа сел рядом со мной и взял меня за руку.

— Как ты добрался сюда так быстро? — слабым голосом произнесла я. — Ты всю дорогу из Огасты провел за рулем?

— Да, я приехал сразу же, как Джен позвонила мне и рассказала, что случилось. Но ты неделю была в коме, Софи.

Я удивленно моргнула:

— Неделю?

— Да. Ты что-то помнишь? Знаешь, что с тобой случилось?

Я неуверенно посмотрела в его обеспокоенные глаза:

— Авария.

Но ведь этим всё не ограничилось…

— Водитель, который ехал позади тебя, сказал, что ты свернула с дороги, чтобы не сбить оленя. Ты это помнишь?

Я кивнула:

— Машина скатилась с обрыва в замерзшее озеро.

— Верно. И тот водитель вызвал спасателей.

Я начала думать, не было ли всё произошедшее сном. Неделя в коме — это более чем достаточно времени, чтобы придумать детальную историю о моей умершей маме и её трагической любви до моего рождения.

— Я умерла? — резко спросила я.

Папа заколебался, но ответил на мой вопрос:

— Да, Софи, и им чудом удалось вернуть тебя. Чудом.

Сердце бешено заколотилось. Я вновь вспомнила несчастный случай и то, как я наблюдала за происходящим, находясь вне своего тела. И отчаянно захотела узнать, что в действительности произошло.

— Я утонула, да?

— Да, но, слава Богу, у тебя понизилась температура тела. Только поэтому им и удалось спасти тебя. Тебя привезли на скорой и почти сорок минут пытались вернуть к жизни. Ты можешь в это поверить, Софи? Сорок минут. И вот ты здесь.

Я попыталась это вспомнить, поскольку слова отца казались странными и непостижимыми.

— Думаю, за сорок минут много чего может случиться. — Я не была уверена, что смогу рассказать ему, я пережила на той стороне — или что, я считаю пережитым. Я пока сомневалась. — Можно мне воды? — попросила я. Во рту всё ещё было сухо, а голова раскалывалась.

Папа зашёл в ванную и открыл кран, а потом вернулся с бумажным стаканчиком и соломинкой, которую поднес к моему рту. Я приподняла голову, чтобы сделать глоток, и вновь откинулась на подушки.

— Спасибо. — Я закрыла глаза, внезапно ощутив навалившуюся на меня усталость.

В голове возник образ Меган, стоящей в дверях маминого дома. «Мне здесь хорошо, — сказала она тогда. — Бабушка хорошо заботится обо мне».

На меня нахлынуло неожиданное ощущение покоя, и я начала верить, что на самом деле совершила путешествие на небеса или в какое-то место между небом и землей.

Открыв глаза, я посмотрела на отца.

— Я рада, что ты здесь. Для меня это много значит.

— Конечно, я здесь, — отозвался он, почти рассмеявшись. — Знаю, что я не был лучшим в мире отцом, Софи, но я не переживу, если потеряю тебя. Ты и Джен… Вы всё, что у меня есть.

Я сжала его ладонь.

— Но ты был самым лучшим отцом, — заверила его я. — И моя вина тоже есть, потому что я вовсе не лучшая в мире дочь. Я всегда была непослушной и упрямой, и, думаю… после маминой смерти… мы с тобой отдалились друг от друга.

Он склонил голову и кивнул.

— Почему мы никогда о ней не говорили? — спросила я.

Он отвернулся и несколько секунд обдумывал вопрос.

— Наверное, было слишком больно, поэтому я посчитал, что лучше не стоит. — Он посмотрел на меня. — И в том, что с ней случилось, я винил себя. Думал, что сам виноват во всём, и не хотел признаваться в этом тебе и Джен. Я боялся, что вы возненавидите меня.

— А в чем твоя вина? Случилась авиакатастрофа.

Он тяжело вздохнул:

— Мы спорили, стоит ли ей ехать. Она хотела отправиться в Чикаго на машине, но тогда отсутствовала бы неделю. Я не хотел, чтобы она ехала — как и всегда — поэтому мы договорились, что она полетит на самолете и вернется на следующий день.

Я неловко сглотнула. Неудивительно, что после трагедии он отдалился от нас. Он долгое время мучился чувством вины.

— Расскажи мне больше, — попросила я. — Я никогда не понимала, почему она все время ездит в Чикаго одна. Долгие годы я полагала, что у неё там роман — я слышала, как вы ссорились. Я знаю, что эти поездки отдаляли вас друг от друга. — Я замолчала. — Но никакого романа у неё не было, да?

— Не было.

Он упорно отводил глаза, поэтому я коснулась его щеки и тихо произнесла:

— Все нормально, папа. Ты можешь рассказать мне правду. Я уже взрослая и могу принять её.

Но он по-прежнему не отвечал. Продолжал смотреть в пол, и поэтому я сказала правду вместо него.

— Я не твоя дочь, да?

Он тяжело сглотнул и кивнул. И я сразу же почувствовала облегчение.

— Я всегда знала, что мама была беременной, когда вы женились, — сказала я. — Но она носила ребенка от кого-то другого?

Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня с раскаянием:

— Я знаю, как это выглядит с твоей точки зрения, Софи, но всё было не так. Твоя мать очень любила этого человека, и вышла бы замуж за него, но он умер, милая. Именно поэтому каждый год в ноябре твоя мама ездила в Чикаго. Навестить его могилу. Мне так жаль. Следовало давно тебе об этом рассказать.

— Все нормально, папа. — Я пожала его руку. — Я рада, что наконец узнала правду. То, что ты делал для мамы, как любил её все эти годы и заботился о нас… Ты был для неё героем, как и для меня. Ты навсегда останешься для меня героем.

Он встал, чтобы обнять меня и сказать, что любит.

Отчуждение, существовавшее между нами в прошлом, начало исчезать. В глубине души я знала, что сейчас понимаю отца. И чувствую себя близким ему человеком.

— А Джен знает, что мы наполовину сестры? — осторожно спросила я, когда папа снова сел.

— Нет. Я никогда никому не рассказывал.

— Думаю, стоит ей сказать. Я знаю, что она поймет, когда услышит историю целиком.

Он не отпускал мою руку, но внезапно нахмурился.

— Что не так? — спросила я. — Ты не хочешь, чтобы я ей говорила?

— Дело не в этом. Я просто немного запутался. Кое-чего не понимаю. — Он всматривался в моё лицо.

— Что?

— Как ты поняла, что умерла? Ты ни разу не приходила в сознание. Или приходила?

Я облизнула губы, размышляя, как бы ответить на вопрос.

— Я не уверена, что ты мне поверишь, если я расскажу. Я сама ещё не до конца в это верю.

— А ты попытайся.

Несколько секунд я сверлила его взглядом и пыталась придумать, как уйти от ответа. Можно было сказать ему, что я очнулась на короткий промежуток времени, и одна из медсестер рассказала мне, что случилось.

А вдруг он спросит, откуда я знаю о маме и Мэтте? Отчасти я нестерпимо желала рассказать отцу правду. Задать ему интересующие меня вопросы о том отрезке его жизни, и поведать, что я пережила на дне озера, наблюдая за тем, как моё тело содрогается в конвульсиях, а затем замирает, и в толще воды появляется моя дочь, умершая год назад.

А поездка в скорой? Я намеревалась разыскать фельдшера, пёс которой умер и вновь вернулся к жизни. Задать ей кое-какие вопросы и сверить мои воспоминания о дороге в больницу с тем, что помнила она.

Мне нужны были ответы. Доказательства.

А потом я поняла, что есть более легкий способ определить, действительно ли я посещала свою покойную мать в иной, параллельной реальности.

— Папа, — позвала я. — Скажи мне кое-что.

— Ладно.

Я приподнялась на локте.

— Когда вы с мамой впервые поцеловались… Где это было?

Выражение его лица смягчилось, и он посмотрел в окно, вспоминая.

— Мы были на озере около нашего старого дома в Кэмдене. Стоял первый теплый весенний день, и мы только вылезли из воды. Мне было пятнадцать.

Радостная дрожь пробежала по спине, и тело покрылось мурашками.

— Да, верно, — с улыбкой сказала я, кивая ему.

Он с опаской посмотрел на меня, и в этот миг я поняла, что собираюсь рассказать ему всё.

Потому что мы больше не были чужими людьми.

У папы не было другого выбора, кроме как поверить мне, когда я описала его отношения с мамой до мельчайших подробностей, включая их расставание и то, что случилось в больнице перед операцией Мэтта. Я не могла узнать эти детали ни от кого, кроме мамы, а папа знал, что она не рассказывала их мне, по крайней мере, пока была жива.

Позже, когда я полностью выздоровела, меня опрашивала бесконечная череда врачей и экспертов по клинической смерти, даже ученый из Германии, который писал монографию и хотел включить мой рассказ в своё исследование. Также я выступила на нескольких ток-шоу. Но я забегаю вперед.

Когда я закончила рассказывать папе о том, что пережила «на другой стороне», он сразу же позвонил Джен и попросил её приехать в больницу.

Она вскоре приехала и разразилась слезами, увидев, что я сижу и ем.

Папа оставил нас наедине и отправился к Джен домой принять душ.

Я решила пока повременить и не рассказывать ей историю целиком, как и тот факт, что мы сестры лишь наполовину, потому что давным-давно наша мама любила другого мужчину. Я просто хотела немного побыть рядом с сестрой.

И так вышло, что я не зря решила подождать, потому что Джен хотела сообщить мне нечто столь же важное и едва сдерживалась.

— Ты должна кое о чем узнать, — сказала она, откатывая обеденный столик от моей постели.

— Похоже на интересную сплетню.

Она прикусила губу и кивнула.

— Ну, давай же, колись.

Она тянула время, словно подбирала слова.

— Эй, — окликнула её я. — На прошлой неделе я умерла, помнишь? Что бы ты ни хотела мне рассказать, это вряд ли хуже того, что я уже испытала. Серьезно, прямо сейчас я готова услышать всё, что угодно, поэтому говори уже.

Она хихикнула:

— Это вовсе не плохие новости. На самом деле лично я думаю, что это очень мило, но ты можешь испугаться, вот и всё.

— Джен, обещаю, после всего, через что я прошла, меня уже ничто не может напугать.

Она села на стул рядом с кроватью; её щеки разрумянились.

— Помнишь, папа говорил, что мы с ним по очереди дежурили у твоей постели с тех пор, как тебя привезли сюда?

Я кивнула.

— Ну, мы дежурили не только вдвоём. Приходил ещё один посетитель. Кое-кто приходил сюда каждый вечер после ужина.

Я обвела взглядом букеты на подоконнике и дальнем столике. Я ещё даже не прочитала ни единой открытки.

— Майкл? — Но мне было сложно представить его здесь. Он ненавидит больницы, а его жизнерадостная невеста должна скоро родить.

— Нет, не Майкл. Это Керк Дункан.

Она могла с тем же успехом выплеснуть мне в лицо стакан воды. Это известие меня потрясло. Я выпрямилась.

— Правда?

Я не видела Керка с тех пор, как он уехал в колледж. Мы, конечно, несколько раз обменялись электронными письмами, но на этом всё и закончилось.

— Керк был здесь? В этой палате?

— Ага. Всю неделю, каждую ночь. Подозреваю, что сегодня он тоже придет, если я его не успокою новостью о том, что ты пришла в себя. Тогда он, возможно, придет пораньше. Или вообще не придет. Кто знает?

Её слова тронули меня, и мне весьма польстило, что мой школьный возлюбленный приходил к моему вроде как смертному одру.

— Ух ты, — сказала я. — Наверное, я ошибалась, когда говорила, что меня ничем невозможно удивить. Я просто дар речи потеряла.

— Вижу, — улыбнулась Джен. — Я догадывалась, что так и будет.

Откинув голову на подушку, я задумалась, как Керк сейчас выглядит. Не полысел ли он? Изменилась ли его улыбка?

— Мне нужно почистить зубы, — немного рассеянно произнесла я. — И принять душ. — Я огляделась в поисках кнопки вызова медсестры. — Мы можем позвать медсестру? Мне понадобится помощь.

Джен встала.

— Сейчас всё будет. Медсестра! — закричала она. — Нужна помощь!

В комнату вбежала пожилая крепко сбитая медсестра.

— Что случилось? — Она переводила взгляд с меня на мониторы.

— Не беспокойтесь, — сказала Джен. — Она все ещё жива, но её надо помыть. И, возможно, нанести макияж.

Медсестра сложила руки на груди.

— Здесь вам не салон красоты, леди. Вы в больнице, и у нас сегодня рук не хватает. По мере поступления доберемся и до вас.

Джен смело подошла к ней.

— Не думаю, что вы поняли. — Она указала на меня. — Школьная любовь этой женщины может прийти сюда в любую минуту, а они не виделись долгие годы. А неделю назад моя сестра была мертва!

Медсестра посмотрела через плечо Джен на меня.

— Она говорит о парне, который всю прошлую неделю приходил? С гитарой?

Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Он приходил с гитарой?

Джен отозвалась:

— Ага, и играл тебе.

— Так похоже на Керка.

Медсестра обошла Джен и встала в изножье кровати.

— Сколько лет вы не видели этого мужчину?

— Около двадцати.

Она пожала плечами, демонстрируя поражение, обошла кровать и откинула одеяла.

— Вставай тогда, принцесса. Нельзя, чтобы от тебя пахло как от коматозницы, когда придёт Ромео. — Она взглянула на Джен. — У вас есть помада? И немного румян? Она всё ещё бледная.

— О, да, — отозвалась Джен, доставая из сумки огромную косметичку. — У меня есть всё.

Днем Джен позвонила Керку, чтобы поделиться хорошими новостями: я вышла из комы и прекрасно себя чувствую.

Он был рад это слышать и пообещал зайти после работы.

И, конечно, вскоре после того как я закончила ужинать, в дверь легонько постучали.

Джен подмигнула мне и крикнула:

— Заходите!

И он внезапно возник на пороге: Керк, моя первая любовь, в мягкой коричневой кожаной куртке и джинсах, с гитарным чехлом на плече.

Моё сердце замерло при виде его. Он совсем не изменился. Не постарел ни на день, разве что в волнистых каштановых волосах появилась парочка седых прядей.

По моему телу разлилась приятная теплота, а глаза Керка загорелись радостью.

— Ух ты. — Он покачал головой, словно не веря своим глазам, и указал на меня. — Никогда не думал, что буду так счастлив, увидев, что кто-то проснулся.

Я улыбнулась.

— Привет, Керк.

Он поставил гитарный чехол на пол и подошел к кровати. Присел на край.

— Слава богу, ты в порядке.

— Теперь да. — Я вытянула руки вперед. — Но объятия мне не помешают. — Он наклонился ближе, и мы обнялись.

— Я так рада тебя видеть, — прошептала я. — Не могу поверить, что ты здесь.

— Я молился каждый день.

Краем глаза я заметила Джен, на цыпочках выходящую из палаты.

Сев поудобнее, Керк не выпустил мою руку.

— Замечательно выглядишь.

— Ты тоже. Джен рассказала, что ты всю неделю приходил и играл мне на гитаре. Жаль, что я этого не помню. Обидно, что я такое пропустила.

— Не волнуйся, я могу сыграть тебе в любое время и подозреваю, что сейчас ты — более благодарная аудитория.

Минуту мы посидели молча.

— Тяжелый год у тебя выдался, да? — спросил Керк.

Я посмотрела на наши сомкнутые руки.

— О да.

— Ну… Как мне видится, сейчас всё должно наладиться.

Я вспомнила, что говорил мне Мэтт там, на другой стороне, и улыбнулась:

— Уверена, ты прав.

Внезапно я почувствовала, как внутри меня поднимается волна эмоций, а моё сердце быстро бьется в предвкушении. Я была так рада, что осталась жива. Что мне дана ещё одна возможность обрести счастье.

— По крайней мере, я всё ещё здесь, — сказала я. — Правда, не знаю, чем заслужила такое чудо.

— И не говори, охрененное чудо, — отозвался он. — Сорок минут, Софи. Ты осталась жива, проведя сорок минут под водой. За это премию должны давать!

Я рассмеялась.

— Безумие, а?

— Полный вынос мозга. Но ты всегда была бойцом.

— Наверное.

— Так на что это было похоже? — спросил Керк. — Ты что-нибудь помнишь? Видела ли белый свет? Тебе, вероятно, не хочется об этом говорить…

Глядя в его родные зеленые глаза, я поняла, что в отношении души время имеет очень малое значение. Я почти двадцать лет не видела этого человека, но чувствовала себя так, словно все эти годы мы провели вместе, не расставаясь ни на день. Рядом с ним мне было так же уютно сейчас, как и в те дни, когда мы были влюбленной парой. Я всецело доверяла ему и знала, что он никогда меня не предаст.

— Я хочу обсудить это с тобой, — сказала я. — Но, пожалуй, в другой раз, если позволишь. Когда я выберусь отсюда. А прямо сейчас мне хочется послушать о тебе. — Внезапно почувствовав усталость, я положила голову на подушку. — Расскажи мне о своей жизни. Ты ещё преподаешь музыку? Я хочу узнать обо всём. Ничего не упускай.

Он долгим взглядом посмотрел мне в глаза, а потом наклонился поближе и поцеловал меня в щеку.

— Я так скучал по тебе, Софи. Рад, что ты вернулась.

Я обвила руками его шею и прошептала ему на ухо:

— И я.

Ради этого особенного мгновения стоило вернуться.

А потом я вспомнила, что сказал мне на пляже Мэтт, и подумала, что теперь я уверена: дальше таких мгновений будет больше. Хороших и плохих — полосы чередуются.

Я провела в больнице ещё неделю, поправляясь после несчастного случая и постепенно набираясь сил.

Керк навещал меня каждый вечер, и между нами почти мгновенно возникло безмолвное понимание, что мы входим в новые длительные и преданные отношения, которые на этот раз не окончатся никогда.

Как я уже говорила, казалось, что не прошло ни дня со времен старшей школы, когда мы были по уши влюблены друг в друга и всецело разделяли одни и те же ценности и стремления. На этот раз мы собирались полностью отдаться любви. У меня не было ни страхов, ни сомнений. Я просто чувствовала, что все идет правильно, и когда меня наконец-то выписали, именно Керк забрал меня и отвез в дом Джен.

Тем не менее, очень скоро мы решили, что жизнь слишком коротка, и поэтому спустя неделю съехались.

Но здесь моя история не заканчивается. Есть ещё много вещей, о которых я должна вам рассказать.

Я упоминала, что люди интересовались моей смертью и опытом жизни вне тела, и какое-то время я с готовностью давала интервью и участвовала в медицинских экспериментах. Но вскоре это меня утомило, и я захотела просто жить своей жизнью. Я была писательницей, и если вы когда-нибудь близко дружили с писателем, то должны знать, что мы из другого теста. Писательство – это занятие для отшельника, и нам это нравится.

Все, что мне хотелось сделать после выздоровления – это рассказать свою историю, но не перед камерами или толпами людей. Чтобы подобрать правильные слова, мне необходимы тишина и покой.

И вот я здесь. Как вы можете видеть – и доказательство перед вами — я вернулась к работе и вспомнила, как складывать в предложения даже самые трудные слова.

Но я снова бегу впереди паровоза.

Прежде чем написать эту книгу, я работала над кое-чем другим, совершенно иным, высоко оцененным критиками.

Та история всегда будет занимать особое место в моем сердце, поскольку именно она стала компасом, вернувшим меня к истинному смыслу моей жизни.

В тот год весна наступила рано. Когда снег и лед растаяли, а одним теплым воскресным днем на веранду загородного дома Керка повеял душистый ветерок, мы решили съездить на три дня на Кейп-Код, снять номер в небольшой уютной гостинице, выпить вина и погулять по пляжу.

Именно это мне и требовалось, чтобы подвести итог выздоровлению. Время наедине с Керком, моей первой любовью, которая никогда не покидала моего сердца. Время восхищаться красотой нерастраченной жизни, понимать волшебство моря, земли и неба.

Мы нежно и страстно любили друг друга каждую ночь, а за окном грохотал прибой.

Вот она – настоящая любовь, расцветающая в моей душе. Наконец мы были вместе, в объятиях друг друга, спустя годы, проведенные порознь.

Но на этот раз мы повзрослели, и теперь ничто не разлучит нас.

В нашу последнюю ночь в отеле Керк взял меня за руку и повел на последнюю ночную прогулку по пляжу. Ярко светила полная луна, отражаясь от темной воды, а волны тихим шепотом свободы накатывались на песок.

— Софи, — прошептал мне на ухо Керк.

Один лишь звук моего имени, сорвавшийся с его губ, вызвал во всем теле дрожь желания.

Он обнял меня за талию и привлек к себе.

— Ты знаешь, что я люблю тебя. Всегда любил и буду любить. Пожалуйста… — Он опустился на одно колено, взял мои руки в свои и поцеловал мои ладони. – Будь моей женой, Софи. Выходи за меня. Оставайся со мной навсегда, потому что я не хочу больше жить без тебя.

Вся радость вселенной снизошла на меня в этот невероятный миг, и я счастливо рассмеялась сквозь слезы.

— Конечно, я выйду за тебя. — Я тоже рухнула на колени на прохладный рыхлый песок. — Ты — любовь всей моей жизни. Теперь я это знаю.

Через две недели мы поженились, сыграв скромную свадьбу на заднем дворе нашего загородного дома, и, как только начались школьные каникулы, уехали на медовый месяц в Грецию на остров Санторини.

В одно сентябрьское утро того года я проснулась с мыслью, а точнее, с ярким воспоминанием об одном эпизоде в маминой кухне, когда она поделилась со мной одной немаловажной подробностью:

«В следующие пять дней мы с Мэттом проводили вместе каждую свободную минуту. Он не позволял мне прогуливать уроки, поэтому высаживал меня из машины за пять минут до начала занятий и ждал снаружи по окончании учебного дня.

Если мне нужно было написать реферат или иное письменное задание, Мэтт отвозил меня в библиотеку, садился рядом и писал книгу, пока я занималась».

Я вспомнила слова отца на пляже: «Тебе просто нужно узнать вдохновение, когда оно нагрянет».

Я долго ждала подобного удара молнии, повода вернуться к писательству, и он внезапно случился — не как удар молнии, а как звезда, упавшая с неба прямо мне на колени.

Отбросив одеяло, я выпрыгнула из кровати. Спустя несколько секунд я уже набирала номер отца в Огасте.

— Папа, когда мы переехали из дома в Кэмдене, что случилось со всем тем, что хранилось на чердаке? Коробками и сундуками с бумагами? Это же в основном были мамины вещи — работы из колледжа и памятные вещи. Мы избавились от них?

— Конечно, нет, — ответил он. — Я все сохранил. Не мог с ними расстаться.

Сердце отчаянно забилось.

— Значит, все бумаги у тебя?

— Да. Прямо сейчас я смотрю на потолок. Они там, прямо у меня над головой.

Я улыбнулась:

— Могу я приехать повидаться с тобой и порыться в них?

Он замялся:

— Ты будто переволновалась. Ищешь что-то особенное?

— Да. — Я рассказала, что именно ищу, и он присвистнул в трубку. — Скоро приеду.

— Буду ждать.

На папин чердак ведет не обычная лестница, а квадратная дверь в потолке второго этажа, к которой ржавыми болтами приделана складная лесенка.

Я не поднималась на чердак с четырнадцати лет. После того, как мы перенесли мамины вещи по шатким ступеням, мы закрыли за собой дверь, и на этом всё закончилось. Мы заставили себя забыть, что её вещи там, притворились, что их никогда не существовало.

Но они никуда не исчезли. И лежали там, над нашими головами, все эти годы.

Я осторожно залезла наверх и заглянула в небольшое пространство под отцовской остроконечной крышей. Сквозь маленькое овальное окошко с улицы проникало немного света. На чердаке пахло затхлостью и старостью.

— Подай фонарик, — попросила я отца. Он не доверял лестнице и крепко держал её одной рукой, пока наклонялся, чтобы поднять фонарь другой. Он протянул его мне, и я нажала на кнопку включения.

Луч белого света пробежал по деревянным балкам островерхой крыши, пока я забиралась на чердак и вставала на ноги.

Я окинула взглядом её коробки с книгами и чемоданы, полные одежды.

Внезапно она оказалась повсюду. Я чувствовала её присутствие, близость и любовь. Каким-то образом я знала, что она рада моему приходу.

Папа засунул голову на чердак:

 — Ух ты, сколько же здесь всего. Я уж и позабыл…

— Ты не шутил. Ты и впрямь всё сохранил.

Он продолжал разглядывать ящики и сундуки.

— Я просто не смог себя заставить всё выбросить.

Я улыбнулась ему с высоты своего роста:

— Я рада.

Весь следующий час мы копались в маминых вещах. Я нашла там много собственных вещей: тетрадки из начальной школы, табели, костюмы, оставшиеся после четырех лет занятий балетом и чечеткой.

Я добралась до коробки, доверху забитой старыми фотоальбомами, и окунулась в прошлое, заново отправившись в семейный поход. Я забыла почти обо всем. О рождественских утрах. О поисках пасхальных яиц на заднем дворе.

Мы так хорошо жили вместе — мама, папа, Джен и я. Жаль, что мы никогда об этом не говорили, никогда не радовались.

Последний альбом, до которого я добралась, отличался от других.

Это был не альбом моего детства, а детские фотографии мамы.

Медленно я открыла первую страницу и провела пальцами по черно-белой фотографии мамы в младенческом возрасте, ярким летним днем сидящей в круглой железной бочке на улице. За её спиной на веревке сушилась одежда, развеваясь на ветру. Дальше было море.

На следующих страницах красовались фотографии мамы в детстве и её семьи. Наконец я долистала до её фотографии с двумя моими отцами — Питером и Мэттом. Они втроем сидели на велосипедах и улыбались в объектив.

Я мысленно порадовалась, что теперь знаю правду о маминой жизни. Что понимаю, откуда я взялась.

А затем я увидела кое-что, отчего волоски на затылке встали дыбом.

Фотография мамы и Мэтта, сидящих рядом на качелях на детской площадке. Им, наверное, не больше пяти или шести лет. Бабушка стоит позади мамы и раскачивает её. А за спиной Мэтта стоит привлекательная темноволосая женщина, которая смеется и придерживает шляпу. Широкополую соломенную шляпу, которую я уже видела.

— Папа, а это кто? — протянула я ему альбом. — Женщина в шляпе.

Он прищурил глаза за стеклами очков.

— Это мама Мэтта. — Он поднял глаза на меня. — Умерла, когда он был ещё ребенком семи-восьми лет. Упала с лестницы.

Я забрала у него альбом и изумленно посмотрела на фотографию.

— Значит, это моя бабушка.

Он снял очки.

— Так и есть.

«Кэтрин».

— Она работала в саду, да? — Внутри меня начало разливаться тепло.

— Точно. При её жизни у них был самый красивый двор на улице. А откуда ты знаешь?

Я медленно перевернула страницу.

— Она — часть того, что случилось со мной. Я раньше о ней не упоминала. Слишком многое хотелось тебе рассказать. Но она была там, когда я навещала маму. Она жила по соседству и как раз высаживала растения в саду. В этой самой шляпе.

Папа лишь кивнул, и мы продолжили поиски.

Наконец я нашла то, что искала. Рукопись отца, похороненную в кипе курсовых работ и рефератов, написанных мамой за годы учебы в Уэллсли.

Листки скреплялись веревочкой — сотни разлинованных листков, исписанных карандашом рукой моего отца.

            — Нашла!

Сев на крышку сундука, я развязала веревочку и вытащила первую страницу.

— Подожди секунду… Пожалуйста, остановись. — Отец поднялся на ноги. Я с любопытством посмотрела на него, думая, что он хочет меня о чем-то предупредить.

— Не начинай читать здесь, — сказал он. — Испортишь зрение. Возьми рукопись с собой вниз. Можешь сесть за мой стол, а я принесу тебе кофейник с кофе.

Несколько секунд я, моргая, смотрела на него, а затем улыбнулась:

— Ты прав, папочка. Пойдем отсюда.

Я прижала найденное сокровище к груди и спустилась за отцом по лестнице.

Я не спала всю ночь, читая написанную моим настоящим отцом рукопись, которую он успел закончить всего за неделю до смерти.  

Собравшись с духом и вытерев последние капли слез со щек, я откинулась на спинку стула и задумалась, что могу сделать с книгой. Несомненно, я держала в руках истинный шедевр, но рукопись была на двести страниц объемнее средней книги и написана автором, которого больше нет в живых, соответственно, он не сможет её отредактировать или разослать по литературным агентам и издателям.

Это казалось непосильной задачей. А вдруг я ошиблась? Вдруг роман не настолько хорош, как мне кажется? Вдруг я испорчу его своими правками?

Хотя во мне говорила всего лишь неуверенность в себе. Глубоко внутри я точно знала, что должна сделать, чтобы улучшить текст, и в эту секунду почувствовала, как по моим жилам заструилась отцовская кровь и поняла, что совершенно точно сумею довести дело до конца.

Внезапно отец оказался рядом со мной в комнате. Он сказал мне отправляться в постель и поберечь глаза. Переспать с этой мыслью.

Я услышала его голос как наяву: «Подумай об этой истории, Софи. Над ней нужно много работать. Жаль, что мне не хватило времени внести исправления, но это было попросту невозможно. Возьми книгу с собой и обсуди её с мужем, а затем принимайся за дело. Ты поймешь, как её доработать, Софи. Уверен, ты не ошибешься».

Два месяца спустя я отправила полностью переработанную рукопись — уже набранную шрифтом «Courier» с двойным интервалом — пяти ведущим литературным агентам Нью-Йорка, которые, получив от меня письмо с предложением и синопсисом, запросили ее для прочтения.

Я чувствовала себя уверенно. Раньше я работала в издательском деле, поэтому знала положение вещей. Я отобрала агентов, которые ранее представляли похожие проекты и продали их за значительные авансы.

Книга моего отца потрясающая. Она просто не может не обрести успех.

Единственное, о чем я беспокоилась — что отец ведь не мог представлять себя сам, ввиду того, что его не было в живых, а нынешние издатели ищут активных авторов, которые могут сами общаться с читателями посредством интернета, социальных сетей, интервью и ток-шоу.

То, что собиралась сделать я, было слегка необычным. Я надеялась вызвать всплеск дискуссий об авторе-дебютанте, скончавшемся сорок лет назад.

Конечно, я была бы рада представлять его интересы сама, а со своей недавней скандальной известностью в связи с несчастным случаем и путешествием в иной мир, могла бы предложить уникальные рекламные возможности. Но пока что я могла только скрестить пальцы на удачу.

             И ждать, что агент клюнет.

Через три недели после того, как я разослала информацию о папиной книге, я получила первый ответ. Письмо прибыло обычной почтой, что было неожиданно, поскольку основная масса переписки с издателями в наши дни производится в сети. Я восприняла это как доброе предзнаменование.

Керк протянул мне конверт, когда я вышла из душа после вечерней пробежки.

Обратный адрес сообщал, что письмо пришло от агента, возглавляющего мой список: настоящего тяжеловеса в том, что касалось экранизаций.

Я стояла посреди кухни, завернувшись в белый махровый халат, с голубым полотенцем на голове поверх мокрых волос.

— Что если им не понравилось? — спросила я, глядя через стол на Керка, который болтал пакетиком с травяным чаем в только что налитом кипятке.

— Значит, попытаешься ещё раз. И на этот раз выберешь кого-то со вкусом получше.

Керк читал рукопись и помог мне решить, как редактировать некоторые места. И он тоже понял, что перед ним шедевр.

Но все равно, в моём желудке поселился ком размером с Айдахо.

— Открой его. — Я обошла стол и протянула Керку конверт.

Он поднял руки, словно я прицелилась в него из пистолета.

— Нет-нет, не я. Я здесь, чтобы поздравить тебя или подставить плечо, чтобы дать выплакаться. Не хочу быть посланником.

— Пожалуйста? — Я пыталась заставить Керка взять письмо, почти совала конверт ему в руки, и, благослови бог его сердце, он не смог мне отказать.

— Уверена, что не хочешь прочитать это первой?

Я несколько секунд подумала и медленно забрала у него письмо.

— Думаю, да.

Отвернувшись, я направилась к окну и аккуратно разорвала конверт.

Сердце застучало, когда я развернула ответ, напечатанный на дорогой фирменной бумаге агентства.

Я повернулась к мужу и медленно покачала головой.

— Он сказал «нет».

Прежде чем я поняла, что происходит, Керк обнял меня и начал гладить по спине.

— Все нормально?

— Да, я лишь слегка разочарована.

— Это же только первый из них. Этот парень не единственный агент в Нью-Йорке. Книга хороша, Софи. Кто-то захочет представить её.

— Надеюсь.

— А я знаю, что так и будет.

Я сняла с головы полотенце и начала промокать влажные кончики волос.

— Могу я что-то для тебя сделать? — спросил Керк. — Чашечку чая?

Я посмотрела в его глубокие зеленые глаза и поняла, что разочарование куда-то уходит, сменяясь любовью.

           — Бокал вина, если выпьешь со мной.

           Он смерил меня взглядом.

— Под твоим халатом ничего нет?

— Я кивнула.

— Нет, и я ещё немного влажная после душа.

Керк фыркнул:

— Тогда я точно выдерну пробку.

Немного погодя он присоединился ко мне в нашей огромной кровати, и все мысли об отказе агента испарились, когда муж развязал пояс моего халата и провел руками по животу.

Три дня спустя я вошла в магазин и внезапно замерла, как вкопанная, учуяв некий странный отвратительный запах, который не смогла распознать.

Я даже не могла как следует описать его, поскольку он был тошнотворным сочетанием ароматов вонючих мужских носков и теплого гниющего мяса.

Борясь с рвотным рефлексом, я прикрыла рукой рот и нос, развернулась и поспешила прочь.

Долго я стояла на тротуаре, глядя по сторонам, а затем прошла два дома до аптеки, где внимательно оглядела полки.

Через пять минут я вышла оттуда с тестом на беременность и сильным желанием сходить в туалет.

— Поздравляю, — сказал врач, кладя руки на стол и переводя взгляд с Керка на меня и обратно. — У вас будет ребенок.

Керк накрыл мою руку своей и нежно сжал её, пока я с трудом преодолевала нахлынувшую на меня волну эмоций.

Конечно, первым делом я подумала о Меган. С одной стороны, я не хотела ещё одного ребенка, малыша, который заполнит пустое место в моем сердце, все ещё принадлежащее ей.

С другой же стороны, я была напугана. Что, если все пойдет не так? Вдруг этот ребенок заболеет или с ним случится несчастье? Я не была уверена, что смогу пережить потерю ребенка снова.

Но эти мысли и ощущения на удивление быстро прошли. Теплая рука Керка лежала на моей, а его любовь, на которую я отвечала взаимностью, застилала все старые страхи, ещё теплившиеся на окраине моего сознания.

Ребенок…

Общий ребенок с Керком, который будет радовать нас обоих. Всегда. И в счастливые, и в тяжелые времена.

Я подумала о маме, и о том, чего она натерпелась, потеряв любимого человека, но нашла в себе силы продолжать жить, воспитывать меня и Джен, любить и уважать мужчину, преданно оставшегося рядом с ней. Старые фотоальбомы служили этому доказательством, как и вновь вспыхнувшие отношения между мной и отцом, которым я теперь дорожила больше, чем когда-либо.

Несомненно, реально начать новую жизнь и обрести радость даже тогда, когда она кажется утерянной навечно.

Когда я повернулась к Керку, на глазах выступили слезы счастья и потекли по щекам.

— Ребенок, — смеясь, произнесла я. — У нас будет ребенок.

Его лицо озарила улыбка, совершенно меня очаровавшая. Я будто плыла по волнам счастья.

Доктор улыбнулся, когда мы обнялись, и я поняла, что все будет хорошо. Больше, чем просто «хорошо», потому что мы были друг у друга.

— Ты думаешь, родится мальчик или девочка? — спросил Керк той ночью, когда лег в постель рядом со мной.

— Определенно, мальчик, — ответила я.

— Ты настолько уверена? У тебя что, есть хрустальный шар?

— Вроде того. — Я перекатилась на бок и повернулась лицом к нему. — Помнишь, как я рассказывала тебе, что на дне озера видела Меган, и она говорила со мной?

— Да. Она сказала, что тебе необходимо что-то сделать.

— Верно, но она сказала ещё кое-что. Я не говорила тебе, потому что боялась сглазить или просто не была уверена, что правильно поняла её.

— И что же она сказала?

Я приподнялась на локте.

— Она сказала, что я пока что не могу последовать за ней в рай, потому что мне нужно позаботиться о её брате.

Керк сел и восхищенно посмотрел на меня.

— Да ладно?

— Я ей, конечно, сказала, что у неё нет никакого брата, но она объяснила, что он ждет своей очереди. Поэтому… Думаю, у нас будет сын.

Керк, не веря своим ушам, глядел на меня. А затем придвинулся ближе и поцеловал меня в губы.

Если счастье приходит волнами, то моя жизнь словно плескалась в бурном море.

На следующий день после того, как подтвердилась моя беременность, зазвонил телефон. Керк был на работе, и я осталась дома одна.

На дисплее высветился код города 212, означавший, что звонили из Нью-Йорка.

Внезапно каждый нерв моего тела напрягся. А что если это один из агентов, прочитавший книгу Мэтта? Вдруг этот человек звонит, чтобы предложить свои услуги? Обычно они не звонят с отказом.

После третьего гудка я собралась с духом и сняла трубку.

— Алло?

— Это Софи Дункан? — Голос был мужским.

— Да, чем я могу помочь?

Последовала короткая пауза, а затем раздался щелчок, известивший меня о том, что на другом конце провода включили громкую связь.

— Здравствуйте, — жизнерадостным тоном поздоровался звонящий. — Я Деннис Велкофф из литературного агентства «Феникс». Несколько недель назад вы предложили нам на рассмотрение рукопись книги вашего отца.

Я села.

— Да, верно. Приятно слышать вас, мистер Велкофф. Что я могу для вас сделать?

Он снова замолчал.

— Полагаю, что сейчас вас больше волнует, что я могу сделать для вас, мисс Дункан, потому что мне очень понравилась книга. Это лучшее произведение из попадавших мне на стол за долгие годы. Мне бы хотелось обсудить наше возможное сотрудничество. Есть минутка?

Я начала тихо постукивать ногой по полу, пытаясь говорить спокойно:

           — Конечно.

Он начал подробно расписывать все, что ему понравилось в книге: трагические элементы сюжета, сильные персонажи, лиричность языка. Он почувствовал, что книга не просто шедевр литературы, но и обладает коммерческим потенциалом, что само по себе является редким сочетанием, и мистер Велкофф был уверен, что в руках хорошего сценариста сюжет заиграет новыми красками. Как раз нечто подобное сейчас ищет Брэд Питт. Мистер Велкофф рассказал мне, что на прошлой неделе обедал с ним. И агент хотел получить от меня разрешение показать рукопись мистеру Питту.

А пока «Брэд» знакомится с текстом, мистер Велкофф также желает показать рукопись нужным людям в Нью-Йорке и заключить договор на издание. Он был совершенно уверен, что сможет получить за неё по меньшей мере шестизначный аванс, а то и семизначный, если все сложится удачно.

Он спросил, заинтересована ли я в этом. Мне пришлось встать с пола, чтобы ответить да.

Три недели спустя после напряженного аукциона между тремя крупными издательствами, сделка была заключена. Мы получили полмиллиона долларов за права на американское издание, и мистер Велкофф начал предлагать книгу на зарубежные рынки. Он намеревался начать продажи, когда будет получено предложение на экранизацию.

Брэд Питт и вправду захотел экранизировать роман, и они с Деннисом все ещё обсуждали условия.

На следующий день мне предложили миллион долларов за предоставление прав на экранизацию, и я с радостью приняла чек. Сумму я в равных долях пожертвовала на онкологическое отделение больницы, где лечилась Меган, и на исследование рака нервной системы.

С огромным удовольствием я осуществила эти пожертвования от имени Меган и своего отца.

Если вы читаете эту книгу, то, наверное, уже догадались, что Деннис представлял также и этот проект, за который мне тоже заплатили внушительный аванс. Вы можете поискать точную сумму в интернете, если вам интересно.

Но позвольте мне напомнить вам, что это не имеет никакого значения. Я бы написала эту книгу и бесплатно, поскольку эту историю мне просто необходимо было рассказать.

Я рада сообщить, что у меня родился здоровый сын, которого мы назвали Питер Мэтью Дункан.

Спустя полтора года у нас с Керком родился второй ребенок, дочка, которую мы назвали Корой.

Теперь мы жили спокойно и счастливо в домике в пригороде Нью-Гэмпшира. Керк продолжает преподавать музыку и иногда играет в городском джазовом клубе.

Весь рабочий день я мама и часть дня – писатель, научившийся ценить особенные мелочи, от которых всегда захватывает дух.

Я все ещё скучаю по Меган. Иногда мне до боли хочется взять её на руки, посмотреть, как она спит, вдохнуть сладкий аромат её кожи. Жаль, что её здесь нет, и я не смогу увидеть, как она вырастает в красивую девушку и отправляется на поиски своей судьбы. Если бы она была жива, то сейчас ходила бы в среднюю школу, но жизнь сложилась не так, и я знаю, что мне следует с этим смириться.

Так я и сделала. Я смотрю на фотографию Меган на столе и чувствую присутствие дочери. Я ценю любовь, которую которой она меня научила.

И этого мне хватит по крайней мере до нашей следующей встречи.

Так и живем. Это моя история, но я не собираюсь писать здесь КОНЕЦ, потому что больше не верю в него. Надежда живет вечно.

Спасибо вам за то, что разделили со мной это путешествие.

Я желаю вам счастья и радости. 

Очевидна аллюзия на американского поэта Уолта Уитмена. Уолт Уитмен (англ. Walt Whitman, 31 мая 1819, Уэст-Хиллс, Хантингтон, Нью-Йорк, США — 26 марта 1892, Камден, Нью-Джерси, США) — американский поэт, публицист. Реформатор американской поэзии. В сборнике стихов «Листья травы» (1855—1891) идеи об очищающей человека близости к природе приняли космический характер; любой человек и любая вещь восприняты священными на фоне бесконечной во времени и пространстве эволюции Вселенной. Чувство родства со всеми людьми и всеми явлениями мира выражено посредством преображения лирического героя в других людей и неодушевлённые предметы. Уитмен — певец «мировой демократии», всемирного братства людей труда, позитивных наук, любви и товарищества, не знающих социальных границ. Новатор свободного стиха.

Капитан Меч-Перо — член австралийской детской группы The Wiggles, добрый пират.

Острый миелоидный лейкоз (ОМЛ, острый нелимфобластный лейкоз, острый миелогенный лейкоз) — это злокачественная опухоль миелоидного ростка крови, при которой быстро размножаются изменённые белые кровяные клетки. Накапливаясь в костном мозге, они подавляют рост нормальных клеток крови.

Люмба́льная пу́нкция — введение иглы в субарахноидальное пространство спинного мозга на поясничном уровне. Проводится с целью диагностики состава спинно-мозговой жидкости

Цитарабин, рубомицин и этопозид – препараты, применимые при лечении лейкозов.

Ремиссия (от лат. remissio — уменьшение, ослабление), период течения хронической болезни человека или животного, характеризующийся ослаблением или исчезновением её признаков. Р. могут возникать вследствие цикличности течения заболевания (например, малярия, маниакально-депрессивный психоз, периодическая болезнь); спонтанно (например, при почечно-каменной болезни); в результате лечения (например, шизофрении, хронической дизентерии).

Диснейуорлд (англ. Disney World) официальное название — «Всемирный центр отдыха Уолта Диснея» (англ. Walt Disney World Resort) — самый большой по площади и самый посещаемый центр развлечений в мире, покрывающий площадь в 100 км². В его составе: четыре тематических парка, два аквапарка, 24 тематических отеля, многочисленные магазины, кафе, рестораны и места развлечений. Принадлежит компании Walt Disney Parks and Resorts — подразделению компании The Walt Disney Company. Расположен к юго-западу от города Орландо в штате Флорида, США.

Краниоспинальное облучение – облучение головного и спинного мозга с целью уменьшения количества раковых клеток.

Аллогенная трансплантация — это замена дефектного костного мозга здоровым донорским. В случае, если донором является родной брат или сестра, существует 25% вероятности, что костный мозг по набору антигенов подойдет больному, и это лучшая возможность для данного вида трансплантации. В мировой практике существует и неродственная трансплантация. В регистрах банков крови хранятся донорские данные, полученные методом типирования, который определяет набор антигенов, нужных для пересадки.

Губка Боб Квадратные Штаны (англ. SpongeBob SquarePants) — главный герой американского одноимённого мультипликационного сериала. Губка Боб — морская губка, хотя выглядит, как кухонная. Вот некоторые из признаков, по которым его можно узнать: большие голубые глаза, много дырочек по всему телу и рот с выступающими вперед резцами, ямочками на щеках и веснушками. Он может по желанию изменять форму своего тела, а также длину и форму рук, втягивать их в себя. Обычно носит белую рубашку с коротким рукавом, красный галстук и коричневые квадратные штаны, отсюда и его фамилия

Интерстициальная пневмония — воспаление, гл.обр. межуточной ткани легкого. Основными возбудителями интерстициальной пневмонии являются вирусы, микоплазмы, пневмоцисты.

Реакция «трансплантат против хозяина» (РТПХ) или «вторичная болезнь» развивается у большинства больных после трансплантации костного мозга как осложнение при пересадке костного мозга больным апластической анемией и лейкозами.

Облитерирующий эндофлебит печеночных вен поражает преимущественно терминальные венулы и вены печени. Заболевание характеризуется развитием гепатомегалии, асцита, периферических отеков, желтухи, повышением массы тела и появлением болей в правом подреберье, вызванных растяжением капсулы печени. Для постановки диагноза часто требуется выполнение биопсии печени. При гистологическом исследовании выявляются склеротические изменения вокруг венул и вен, расширенные переполненные кровью синусы и геморрагические некрозы.

Диуретики – мочегонные средства.

Антикоагулянты (от анти… и лат. coagulans, род. падеж coagulantis — вызывающий свёртывание) — химические вещеcтва и лекарственные средства, угнетающие активность свёртывающей системы крови и препятствующие образованию тромбов.

Английский сад – это опрятный и организованный сад, скомпонованный в тщательно запланированных геометрических и симметричных линиях. Лужайки и перегородки в английском саду должны быть всегда аккуратно подстриженными. Деревья, кусты, полукусты и другая листва тщательно высажены, сформированы и постоянно подстрижены.

Хоста — декоративное корневищное растение, которое быстро разрастается в обширные плантации. Крупные листья хосты – ее главное украшение – различаются по форме, размеру и окрасу в зависимости от вида и сорта растения. Садоводы любят хосту за неприхотливость и универсальность: хоста красива, холодостойка, охотно мирится как с тенью, так и с ярким солнцем и отлично сочетается с другими растениями

Колледж Уэллсли — это женский колледж свободных искусств, который был открыт в 1875 году. Его миссией в настоящее время является «предоставить отличное образование в сфере свободных искусств женщинам, которые будут иметь влияние в мире». Девиз колледжа «Non Ministrari sed Ministrare» (Не принимать служение, а служить) отражает эту миссию. Расположен в городе Уэллсли, штат Массачусетс (12 миль к западу от Бостона).

Бесе́дочный узел, или були́нь (англ. bowline — носовая веревка) — один из основных и наиболее древних узлов общего применения. Незатягивающаяся концевая петля. Иногда именуется «королём узлов» за простоту, универсальность применения и отсутствие явных недостатков. 

Рифовый узел — верёвочный узел для соединения (связывания) верёвок и тросов, разновидность прямого узла. Название получил из-за использования при рифлении на парусных судах, когда данным узлом вяжутся риф-штерты. Достоинством узла является хорошая держащая способность и возможность быстро развязать узел под нагрузкой в случае необходимости. 

Гик. Горизонтальное рангоутное "дерево", к которому крепится нижняя шкаторина грота.

Кокпит — открытое помещение на палубе для рулевого и пассажиров на яхтах, катерах.

Бейдевинд (нидерл. bij de wind) — курс, при котором угол между направлением ветра и направлением движения судна составляет менее 90°. Тяга паруса при бейдевинде целиком определяется его подъёмной силой, при увеличении давления ветра сила тяги уменьшается, зато возрастает сила дрейфа. Таким образом, на этом курсе парус, устанавливаемый с минимальным углом атаки к вымпельному ветру (5—10°), работает полностью как аэродинамическое крыло.

Стаксель-шкот – один из тросов, управляющих парусами.

Линь – тонкий корабельный трос.

Транец — часть корпуса, соединяющая борта сзади. Транец, как правило, изготавливают таким, что бы он выполнял несколько функций. Например, часто на нем устанавливают трап, площадки для купания, рундуки, и пр.