— Не будь ты моей мамой, я бы решил, что ты ведьма, — сказал Цацики и подергал Мамашу за огненно-рыжую шевелюру.

— Откуда ты знаешь, может, я и есть ведьма… — Мамаша скорчила свою самую страшную гримасу и зловеще расхохоталась, а потом, склонившись над Цацики, стала щекотать его волосами, пока он не запросил пощады.

— Сдаюсь! — завопил Цацики. — Ты не ведьма! Нет, конечно, Мамаша никакая не ведьма, но, вообще, от нее можно ждать чего угодно. Она не похожа ни на какую другую маму в мире. Она — лучшая на свете — так, во всяком случае, считал Цацики.

Она умеет стоять на руках и одновременно шевелить пальцами ног. А еще стоять на цыпочках и одновременно шевелить ушами — это круче всего, но тогда ей приходится надевать розовые пуанты.

Когда Мамаша надевает розовые пуанты и старую «лебединую пачку», Цацики наряжается охотником, и они играют в «умирающего лебедя». Вообще-то, это такой балет, который танцуют в Оперном театре. Цацики видел его три раза, но считал, что у них с Мамашей выходит гораздо лучше.

Мамаша лебедем проплывала по квартире, вертясь и подпрыгивая. Цацики лежал, притаившись в засаде, и, когда Мамаша проплывала мимо, выскакивал из укрытия. Начиналась охота. Они проносились по столам и диванам, проползали под кроватями и перелетали через буфет, забегали в репетиционную комнату, по веревочной лестнице забирались в домик под потолком и съезжали вниз по лиане. Погоня длилась бесконечно. Не так-то просто взять на мушку лебедя, который прыгает, кружится и уворачивается.

В конце концов Цацики удавалось подстрелить лебедя, танец заканчивался и только лебединые уши печально подрагивали. Усталые и взмокшие, Цацики и Мамаша хохотали до слез. Оставалось только одно. Поцелуй.

Дело в том, что настоящий поцелуй может воскресить умирающего лебедя. И в их игре лебедь всегда воскресал, потому что Цацики и Мамаша очень любили друг друга. Цацики целовал Мамашу, и — о чудо! — она оживала и мчалась на кухню, чтобы приготовить холодный морс с кусочками льда. А с тех пор как у них поселился Йоран, к соку прибавились горячие булочки — любимое блюдо каждого уважающего себя охотника. Мамаша предпочитала сырое тесто, и поэтому Йоран пек булочки, когда ее не было дома.

Мамаша и Цацики начали сдавать комнату, потому что их квартира была слишком большая. Она досталась им по наследству, когда умерла прабабушка.

— Кто ее застрелил? — спросил тогда Цацики.

Давным-давно Цацики думал, что люди умирают только от рук ковбоев или убийц. Теперь-то он стал умнее. Как же ему повезло, что у него такая молодая мама! И как хорошо, что у него когда-то была прабабушка, благодаря которой они живут в такой большой квартире, где есть даже репетиционная комната и домик под потолком. И где нашлось место для Йорана.

Йоран — самый лучший квартирант из всех, какие у них были, думал Цацики. И не только потому, что он печет вкусные булки. Йоран — военный, поэтому он очень сильный. Как-то раз Цацики вместе с ним побывал в крепости Ваксхольм. Там ему разрешили пострелять из настоящей винтовки. Холостыми, конечно, но все равно гремело так, что уши закладывало. Потом Цацики катался на военном катере. А это совсем не то, что дедушкина плоскодонка.

Короче, Йоран — отличный парень, считал Цацики. Да и Мамаша думала так же, хотя вообще недолюбливала военных. А зря, не соглашался с ней Цацики, военные — крутые, у них суперская форма и оружие.

Иногда Цацики даже подумывал о том, не стать ли ему солдатом, хотя раньше он всегда хотел быть ловцом каракатиц, как его папа, который жил на острове в Греции. Цацики никогда не видел своего отца, только слышал о нем от матери.

Мамаша говорила, что Цацики — дитя любви. Дитя любви — это ребенок, который пришел в мир благодаря безумной, пьянящей любви. Когда мама рассказывала о том, как познакомилась с папой, Ловцом Каракатиц, и об их бурной любви (а мама очень любила об этом рассказывать), Цацики представлял себе шипучие витаминки со вкусом апельсина. Целый стакан бурлящей оранжевой жидкости. А вообще он не особенно часто думал об отце, ведь тот жил далеко в Греции.

Иногда приятели спрашивали его, не странно ли иметь отца, которого никогда не видел. Но Цацики так не считал. Он ведь привык. У него есть Мамаша, и бабушка, и прабабушка, которая умерла, и друзья Мамаши, и собственные товарищи, а еще Йоран. Мне хватает, думал Цацики-Цацики Юхансон.

Сегодня Мамаша и Цацики оделись как обычно. Мамаша натянула черные лосины, черную футболку и черную кожаную жилетку. Цацики надел свои лучшие джинсы — без дырок на коленках — и клетчатую рубашку.

Однако все остальное было необычно. Цацики нервно извивался на полу в прихожей. Раньше он никогда не нервничал. И слава богу, потому что нервничать оказалось ой как неприятно. К тому же, живот ужасно болел и урчал.

— О-о! — громко стонал Цацики. — A-а! О-о!

— Что, живот свело? — спросила Мамаша и села рядом с ним. Она приложила ухо к его животу и внимательно прислушалась.

— Слышишь что-нибудь? — спросил Цацики.

— Да, звук такой, будто ты проглотил целую кастрюлю горячего лопающегося попкорна. А может, это лев рычит? Только спрашивается, что он делает в твоем животе?

— Что ты выдумываешь! — возмутился Цацики. — Мне, между прочим, не до шуток.

— Извини, — сказала Мамаша. — Я знаю, это ужасное чувство.

— Хорошо тебе, ты никогда не нервничаешь, — захныкал Цацики.

— Я не нервничаю? Знаешь, как я волнуюсь каждый раз, когда устраиваюсь на новую работу или выхожу на сцену?

— Бедная ты, бедная, — пожалел ее Цацики.

Мамаша действительно очень часто меняла работу. Она работала и в школах, и в детских садах, и в больницах. Правда, будь ее воля, она бы все время посвятила своей музыкальной группе «Мамашины мятежники». Она играла на бас-гитаре и пела. Мамаша хотела стать лучшей бас-гитаристкой в мире.

Теперь ее мечта почти сбылась, потому что «Мамашины мятежники» заключили контракт на выпуск диска. Это значило, что как только у них наберется достаточно песен, они запишут диск, и тогда Мамаша станет богатой и известной на весь мир. Так, во всяком случае, она утверждала.

Цацики считал, что лучше бы мама вообще не работала. Когда они оставались вдвоем дома, они веселились вовсю. Но теперь об этом можно спокойно забыть, ведь Цацики уже никогда не будет свободным человеком. От детского сада еще можно было отлынивать. Но школу прогуливать нельзя, это он точно знал.

Цацики тяжело вздохнул.

— Выше нос, — сказала Мамаша и надела на него новые кроссовки «на воздушной подушке».

Кроссовки назывались так потому, что внутри подошв был воздух, чтобы они лучше пружинили при ходьбе. Подарила их бабушка, а уж выбирать подарки она умела лучше всех. Но на этот раз ее обманули. Цацики изучил кроссовки вдоль и поперек, даже немного надрезал подошвы, но никаких подушек там и в помине не было.

— Да какая разница, лучшие-то деньки позади. Теперь будут только школа и уроки, — сокрушался Цацики. — А еще придется рано ложиться спать. Самое позднее в восемь.

Рано ложиться — для Цацики это было самое страшное.

— И кто тебе все это сказал? — поинтересовалась Мамаша.

— Улле, — ответил Цацики. — А уж он-то знает наверняка, он уже два года ходит в школу.

— А Улле не забыл рассказать, что бывают выходные и каникулы — пасхальные, рождественские, летние, осенние, а еще Первое мая, и Вознесение, и…

— Спортивные каникулы! — закричал Цацики, и в его глазах появилась надежда. О каникулах он и правда забыл. — Найди, пожалуйста, календарь, — попросил он, — посчитаем, сколько еще дней до осенних каникул.

До осенних каникул осталось целых пятьдесят три дня, если не считать выходных. Пятьдесят три дня в школе!

Цацики вздохнул и большим крестом перечеркнул сегодняшний день.

— Теперь осталось пятьдесят два.

— Да, — сказала Мамаша и улыбнулась, — но прежде чем считать, мы должны сходить в школу.

— Ладно, пошли, — ответил Цацики, уже думая про завтрашний день, когда можно будет поставить в календаре еще один крестик. Тогда до осенних каникул останется всего пятьдесят один день.

Учительницу звали Ильва. Она сказала, что ее можно называть по имени или просто «фрёкен». Цацики решил для себя, что будет говорить «фрёкен». Ему не нужна была какая-то Ильва, он ждал встречи именно с фрёкен — ведь в шведских школах именно так называют учительниц. Да и на вид она была самая настоящая фрёкен. Кудрявая и в блузке.

— Мария Грюнваль?

— Я, — пропищала светловолосая девочка и подняла руку.

Надо же, какая симпатичная, подумал Цацики.

— Пер Хаммар?

Пер Хаммар оказался соседом Цацики по парте. Он был аккуратно причесан и при галстуке.

«Бумм», — ударился нос о парту. Пер Хаммар так нервничал, что забыл встать, прежде чем поклониться. Из носа потекла кровь — прямо на белую рубашку.

— О господи, Пер! — мама Пера густо покраснела.

Учительница схватила салфетки и, прежде чем возобновить перекличку, долго вытирала Перу лицо, а потом парту. Пер Хаммар с затычками в носу так и светился от удовольствия. Этот мальчик очень заинтересовал Цацики.

— Тобиас Фредриксон?

Но Цацики больше не слушал. Он завороженно глядел на полные ноги учительницы. Они были такие волосатые, что волосы торчали сквозь прозрачные нейлоновые чулки.

При виде нейлоновых чулок Цацики всегда передергивало от ужаса, и поэтому он запретил Мамаше носить их. Но такого жуткого зрелища, как волосатые чулки, Цацики еще никогда не видел. Он задрожал так, что весь покрылся мурашками.

Бедная фрёкен, неужели она не знает, что девушки бреют ноги (во всяком случае, так делает Мамаша)? А может, учительница не настоящая? Может, это переодетая женщина-обезьяна с другой планеты, где все ходят в волосатых нейлоновых чулках?

А вдруг волосатые чулки — это последний писк моды там, на ее планете?

А вдруг она прилетела в школу на космической ракете?!

Впрочем, возможно, что учительница — женщина-Тарзан и появилась из диких джунглей. Тогда она могла бы научить Цацики каким-нибудь новым трюкам на лиане.

Цацики незаметно сполз со стула. Пер Хаммар наблюдал за ним с нескрываемым любопытством, однако кроме него никто не видел, как Цацики подкрался к учительнице. Его так и тянуло потрогать ее за ногу. Когда Цацики был маленький, он не пропускал ни одной ноги в нейлоновых чулках. И хотя он давно уже перестал щипать незнакомых тетенек за ноги, сегодня он просто не мог удержаться — ему во что бы то ни стало надо было пощупать эти странные нейлоновые чулки.

Всматриваясь в лица первоклассников, фрёкен продолжала перекличку.

— Виктор Хенрик… Ай!

Она явно не ожидала, что кто-то будет хватать ее за ноги, иначе с чего бы ей так кричать?

— Успокойтесь, фрёкен. Это всего лишь я.

Учительница ошарашенно уставилась на него. Цацики подумал, что лучше ему вернуться на свое место. Его больше не трясло.

Дети в классе выли от смеха, да и родители тоже; правда, они прятались друг у друга за спинами, чтобы никто не увидел, как они хохочут. Не смеялась только учительница, да еще Цацики, ну и, конечно, Мамаша, ведь она и раньше наблюдала подобные сцены.

Успокоившись, учительница попыталась продолжить перекличку.

— Цацики-Цацики Юхансон?

— Это я, — сказал Цацики. — Хотя вполне достаточно одного Цацики.

— Я запомню, — учительница черкнула что-то в зеленой записной книжке. — Но цацики — это разве не греческое блюдо?

— Просто Мамаша любит это блюдо больше всего на свете, вот она меня так и назвала. А двойное имя потому, что меня она любит вдвое больше.

— Вот это да, — удивилась учительница. — Только знаешь, Цацики, в школе нельзя говорить «мамаша».

— Нельзя? — удивленно переспросил Цацики. — Почему?

— Это не очень хорошее слово. Так говорят дети, которые не любят своих мам.

— Вы, наверное, шутите, — ответил Цацики, — я очень люблю свою маму. К тому же, она сама себя так называет.

— Да, называю, — подтвердила Мамаша, которая стояла у стены поодаль вместе с другими родителями. — Я считаю, что «мамаша» — это самое прекрасное слово на свете.

Хорошо, что Мамаша нисколько не стеснялась говорить на публике, ведь теперь на нее уставились и взрослые, и дети.

— Что вы имеете в виду? — возмутилась одна остроносая мама, злобно поблескивая очками. — Я даже представить себе не могу, что Маркус будет называть меня мамашей. Это неуважительно по отношению к матери!

— Да ладно! — ответила Мамаша. — Все зависит от того, как это произносить. Когда родился Цацики, от счастья я чуть ли не потеряла дар речи и все повторяла: «Подумать только, я — мамаша!» Нет ничего прекраснее, чем быть мамашей, во всяком случае, мамашей Цацики.

— Мама, а можно я тоже буду говорить «мамаша»? — возбужденно воскликнул Пер Хаммар.

— Об этом мы поговорим дома, — выкрутилась его мама, и на верхней губе у нее выступили крупные капли пота.

— Ну хорошо, — сказала фрёкен, — продолжим нашу перекличку. — Фредрик Хенриксон, Ким Нильсон, Микаэла Сундберг, Юанна…

Но Цацики уже не слушал ее. Ему срочно надо было спросить у Пера Хаммара, не кажется ли ему, что учительница — женщина-обезьяна.

Пер Хаммар охотно с ним согласился. А подумав немного, полностью в этом уверился.

— А может, выдрессируем ее, — прошептал он, — и продадим в цирк?

— Можно, — ответил Цацики, — правда, тогда мы останемся без учительницы.

Цацики уже изменил свое мнение о школе. Тут оказалось гораздо лучше, чем рассказывал Улле. Но ведь у Улле не было такой необыкновенной учительницы и такого прекрасного соседа по парте.

— А давай не будем ее продавать, давай устроим за ней слежку, — предложил Цацики. — Вдруг нам удастся найти ее космический корабль?

— Точно! — радостно согласился Пер Хаммар.

Учительница вышла из школы. На ней было коричневое пальто, а в руке она держала большую сумку. Прищурившись, она взглянула на солнце и быстро пересекла школьный двор. Если бы она оглянулась, она бы увидела Цацики и Пера Хаммара, которые вылезли из кустов и, крадучись, последовали за ней.

Вообще-то, они должны были быть на продленке. Группа продленного дня почему-то называлась «Следопыты», и сегодня Цацики и Пер решили оправдать ее название: когда за ними пришли воспитатели, мальчики заявили, что сегодня на продленке не остаются и что их заберет Мамаша. Только она об этом, конечно, и не догадывалась!

Пер Хаммар надел «шпионские» темные очки, а Цацики прихватил с собой лазерную указку — кто знает, вдруг корабль, на котором прилетела фрёкен, строго охраняется или их ждут другие непредвиденные трудности.

Правда, как вскоре оказалось, труднее всего было не потерять фрёкен из виду, потому что передвигалась она очень быстро. Да еще переходила улицу на красный свет! Цацики и Пер Хаммар не могли поверить своим глазам. Они были так возмущены, что чуть не закричали ей вслед. Ведь только сегодня они в классе говорили о том, как важно соблюдать правила дорожного движения. Фрёкен сказала, что переходить улицу на красный свет — это все равно, что добровольно броситься под машину, а сама взяла и пошла на красный!

Пока Цацики и Пер, прыгая от нетерпения, дожидались зеленого сигнала светофора, учительница скрылась за углом.

— Наверное, она дальтоник, — предположил Пер Хаммар.

— А может, женщины-обезьяны — вроде Супермена, и им ничего не стоит остановить мчащиеся машины.

Скоро они снова ее увидели. Фрёкен любовалась дамским нижним бельем, выставленным в витрине магазина, а потом открыла дверь и скрылась внутри.

— Что будем делать? — спросил Пер Хаммар.

— Ждать, — ответил Цацики.

Они ждали и ждали, но учительница не появлялась.

— Входим, — решил Цацики. — Она могла улизнуть через черный ход.

Когда они зашли в магазин, на двери зазвенел колокольчик. Цацики никогда здесь раньше не был. Все вокруг было увешано трусами, лифчиками и нейлоновыми чулками! Цацики чуть не умер от ужаса. Чтобы не упасть, он вцепился в Пера Хаммара.

Пер Хаммар же почти ничего не видел в своих шпионских очках и тут же врезался в стойку с красными бюстгальтерами. Они попадали на пол и обвились вокруг него, будто красные змеи.

— Помогите! — закричал Пер Хаммар. — Лифчики нападают!

Он неистово замахал руками и чуть не опрокинул еще и стойку с трусами. Одна пара опустилась прямо ему на голову.

— Классная панамка! — Цацики захохотал так, что чуть не описался.

— Вам помочь, молодые люди? — спросила их какая-то тетенька с красными губами и натянутой улыбкой. Она сняла с Пера Хаммара «панамку» и повесила ее на место.

— Спасибо, — пропищал Цацики. — Мы просто хотели присмотреть что-нибудь элегантное.

— Вот как? — удивилась тетенька. — Сомневаюсь, юноши, что здесь найдется что-то для вас.

Цацики удивленно уставился на продавщицу.

Неужели она действительно думает, что они хотят купить себе женское белье? Подумать только, вдруг она заявится в школу и всем расскажет, что Цацики и Пер Хаммар наряжаются в женскую одежду? Позор какой. Тогда им придется эмигрировать в Австралию и провести остаток жизни среди кенгуру.

— Не для себя, конечно, — пояснил Цацики. — Для Мамаши.

— А, понимаю, — ответила продавщица. — Только будьте поосторожнее, пожалуйста.

Но тут из примерочной, которая находилась в глубине магазина, вышла учительница. Она остановилась у кассы, чтобы оплатить свою покупку. Цацики и Пер Хаммар подкрались поближе. Спрятавшись за стойкой с купальниками, они осторожно наблюдали за ней.

Вдруг учительница обернулась.

— Цацики, Пер! Что вы тут делаете?

— Мы-мы-мы… — заикаясь, пробормотал Пер Хаммар, и лицо его расплылось в глупейшей улыбке.

— Мы… мы… мы хотим купить колготки для Мамаши, — промямлил Цацики.

— Да? Неужели у нее день рождения? — полюбопытствовала фрёкен.

— Да, — соврал Цацики.

Фрёкен немедленно вызвалась помочь Цацики. Какой трогательный мальчик! Такого она еще никогда не видела — чтобы семилетний малыш покупал колготки для своей мамы!

— Что ж, тогда пойдем!

Цацики и Пер Хаммар осторожно подошли к прилавку, где красногубая продавщица уже приготовила для них несколько пар колготок.

— Какого цвета ты хочешь? Черного?

— Нет, такие у нее уже есть. Может, зеленого? — пропищал Цацики.

Продавщица выложила на прилавок пару скользких зеленых колготок.

— Что-то вроде этого?

Цацики вздрогнул и помотал головой.

— Немного позеленее, — пропищал он. — А ты как думаешь, Пер?

Пер ничего не думал, он только хихикал.

— Может быть, эти? — продавщица достала блестящие колготки ядовито-зеленого цвета и натянула их на руку. — Отличное качество. Пощупайте, — сказала она.

Дотронуться до них было все равно, что погладить ядовитую кобру.

— Они кусаются? — испугался Цацики.

— Кусаются? — недоуменно переспросила продавщица.

— Ну да, колготки в смысле.

— Но, Цацики, милый, колготки не кусаются, — сказала фрёкен. — Что за глупости?

Продавщица показывала им все новые и новые колготки: красные, голубые, в крапинку и пятнистые, как шкура леопарда. Со швом и без пяток. Плотные и прозрачные. Но Цацики только качал головой, а Пер Хаммар все хихикал.

Продавщица и учительница уже начали терять терпение. Они ведь не знали, что у Цацики нет денег. Он был обречен стоять здесь и мотать головой, пока магазин не закроется.

— А волосатых колготок у вас нет? — вдруг спросил Пер Хаммар.

Цацики радостно закивал.

— Волосатых? Таких не бывает, насколько я знаю.

— Бывают-бывают, в далеком космосе и у женщин-Тарзанов. У фрёкен такие.

— Да вы что! — удивилась фрёкен и посмотрела на свои ноги. Она даже приподняла подол своего платья.

Продавщица с ледяной улыбкой перегнулась через прилавок. Учительница уже не улыбалась. Она надрывалась от хохота.

— Волосатые колготки существуют, — заявила она. — Но они продаются в магазине для обезьян.

Учительница заплатила за свою покупку, и они вместе вышли на улицу.

— Но фрёкен, выходит, мы были правы, — довольно сказал Цацики. — Вы — женщина-Тарзан?

— Конечно, — ответила фрёкен и пристально посмотрела на свои ноги. — Может, мне их побрить?

— Нет, — сказал Цацики, — вам так идет.

— Значит, у вас нет космической ракеты? — разочарованно спросил Пер Хаммар.

— Нет, — ответила фрёкен. — Космической ракеты у меня нет.

Цацики все нравилось в школе — кроме мальчика по имени Мортен из пятого «Б». Мортен был второгодник, здоровенный и очень злобный. Он все время приставал к младшим, особенно к Вилле из четвертого «В». Вилле был совсем маленького роста, примерно как Цацики, но носил огромные ботинки и все время спотыкался, а еще — замотанные скотчем очки, которые всегда ломались, когда он падал. Ничего не стоило обидеть Вилле и довести его до слез. А из-за Мортена Вилле плакал на каждой перемене.

Для Мортена самым большим развлечением было заставлять Вилле говорить слова со звуком «р», вроде «морковь», но только гораздо более неблагозвучные и обидные.

— Скажи: я — грязная крыса!

— Я гъязная къиса, — повторял Вилле, слезы катились по его щекам, а Мортен с приятелями хохотали до колик в животе.

— Скажи: драная крыса.

— Дьяная къиса.

Если Вилле отказывался подчиняться, они били его в живот или дергали за волосы.

Все дети в школе старались держаться подальше от Мортена. Даже учителя, похоже, побаивались его — в противном случае он бы не посмел так себя вести.

За школу детям ходить не разрешали. Но ученики из пятых и шестых классов частенько там целовались. Например, Карин, старшая сестра Пера Хаммара. А самые отчаянные даже украдкой курили.

Однажды, когда Цацики и Пер Хаммар решили подсмотреть, как целуются старшеклассники, они увидели Мортена и его шайку.

Они отняли у Вилле очки и теперь перебрасывали их друг другу.

— Отдайте очки, — плакал Вилле.

— Скажи, что ты рожа, грязная картавая рожа, — приставал к нему Мортен.

— Я ёжа…

— Ежа! Ха-ха-ха, — ржал Мортен и бил Вилле по животу.

Цацики и Перу Хаммару было не до смеха. Большего придурка они в жизни не видывали.

— Прекрати! — возмутился Цацики. — Разве ты не видишь, он плачет?

— Хватит! — поддержал его Пер Хаммар. — Или мы позовем учительницу.

— Стучать на меня! Только попробуйте! — заорал Мортен.

Но Цацики и Пер Хаммар даже не обернулись — они мчались прямиком к дежурному учителю.

— Опять он за свое, — вздохнул учитель. — Бедный Мортен. Жалко его.

Цацики вовсе не думал, что Мортен бедный. Ему было жаль Вилле. Правда, тут прозвенел звонок, и Цацики уже не увидел, удалось ли учителю вразумить Мортена. Он еще не знал, чего можно ждать от этого негодяя.

Легко сказать — держитесь подальше от Мортена или скажите взрослым! Не успели Цацики и Пер Хаммар выйти на школьный двор, как их окружила мортеновская шайка. Цацики поискал глазами дежурного учителя, но, как назло, никого из взрослых не было. Видно, все пили кофе в учительской.

— Вот мы и встретились! — прошипел Мортен. — Сейчас я тебя так отделаю!

— Не посмеешь, — спокойно ответил Цацики.

— Почему это не посмею?

— Потому что я приведу Мамашу. Или Йорана, а он — военный.

— Мой папаша — убийца! — прошипел Мортен. — И я такой же!

Увидев глаза Мортена, Цацики похолодел от страха.

«Я сильный, я сильный!» — напомнил себе Цацики и бросился на Мортена.

— Ах ты гад! — взвыл Мортен и начал дубасить Цацики по животу, по груди, по спине и прямо по лицу. Цацики казалось, что на него с неба обрушился метеорит. В носу жгло, слезы подступали к горлу, в глазах двоилось. Еще удар, и еще… В довершение всего Мортен сел на него верхом.

Публика окружила дерущихся плотным кольцом и ревела от накала страстей.

— Трус! — вдруг закричал Пер Хаммар. Он бросился на Мортена с кулаками, но приятели Мортена быстро уложили его рядом с Цацики.

— Трусы, трусы, — всхлипывал Пер Хаммар. — Подло бить маленьких…

— Ну что, сдаешься? — пыхтел Мортен прямо в лицо Цацики. — Сдаешься, ты, греческая морда?

— Ни за что! — выговорил сквозь слезы Цацики. — Ни за что!

Из носа у него шла кровь, она текла в горло и заливала глаза.

Мортен дернул его за волосы.

— Скажи, что ты вонючая крыса.

— Ни за что!

Цацики твердо знал, что лучше умереть, чем сдаться, только вот слезы, как он ни старался их сдержать, предательски катились по его щекам.

И вдруг хватка Мортена ослабла. К нему подлетел дежурный учитель.

— Вы что, с ума сошли?! А ты, Мортен, как не стыдно бить маленького? — кричал он и тряс Мортена так, что у того клацали зубы.

— Это Цацики начал, — жалобно скулил Мортен.

— Неправда! — сказал Цацики и вытер с лица кровь и слезы. — Начал все ты!

Тут сквозь толпу любопытствующих протиснулась учительница. Ее позвали Микаэла и Мария Грюнваль.

— Господи, что случилось? — фрёкен обняла Цацики и Пера Хаммара, и на ее блузке остались пятна крови. — Вы же знаете, что драться нельзя. Людям дан язык, чтобы разговаривать. Все споры можно решить словами.

— С некоторыми людьми разговаривать невозможно, — возразил Цацики.

— Сейчас мы пойдем в кабинет директора, — сказал дежурный учитель.

Кабинет директора! Цацики ни разу там не был. Директор был в школе самым главным. И самым строгим. От него зависело все. А вдруг он решит исключить Цацики из школы или придумает какое-нибудь другое ужасное наказание? Посадить на хлеб и воду, например.

Цацики взглянул на Мортена — тот шел, опустив голову и яростно сжимая кулаки.

— Обещай, что больше не тронешь Вилле!

— Отвали, вонючая крыса, — ответил Мортен.

— Ты меня обманула! — кричал Цацики. — Ты меня обманула! От любви не становятся сильными!

— Неужели ты так и сказала? — простонал Йоран. — Что от любви становятся сильными? Господи! — Йоран вздохнул. — Бедный Цацики, я бы на твоем месте тоже разозлился.

— Я не имела в виду физическую силу, — защищалась Мамаша. — Накачать мышцы может каждый идиот. Военные, например, физически очень сильные люди. А сильным изнутри человека делает любовь!

Потом Мамаша долго восхищалась синяком Цацики, отливающим разными оттенками лилового, и его распухшим носом. Она послала Йорана купить сырой бифштекс, чтобы приложить его к подбитому глазу. Она где-то читала, что это помогает от синяков.

— Где ты это читала? — удивился Йоран.

— Не помню, может, я и не читала это, а видела в ковбойском фильме, — ответила Мамаша и положила бифштекс на глаз Цацики.

Цацики действительно почувствовал приятную прохлад)', и боль как будто уменьшилась. Потом он рассказал, что произошло, от начала до конца.

Мамаша пришла в такую ярость, что Цацики даже испугался. Она ругалась на чем свет стоит и носилась по квартире, стуча кулаками в стены и двери. И плакала при этом так, что по щекам черными ручьями стекала тушь для ресниц.

— Но, Мамаша, — сказал Цацики, — ведь ничего страшного не случилось. Мне уже почти не больно. Бифштекс очень помог.

— Милый, — проговорила Мамаша и крепко обняла Цацики, перепачкав своими черными слезами и бифштекс, и его самого.

— Похоже, мы остались без обеда, — съязвил Йоран.

— Ничего смешного, — рыдала Мамаша. — Я плачу не из-за Цацики, а из-за бедного Вилле. Куда только смотрят учителя?

— Да они никогда ничего не видят, — сказал Цацики.

— А разве их не было на школьном дворе?

— Неужели ты не понимаешь! — возмутился Цацики. — Думаешь, такое делают при учителях?

— Учителя должны видеть все. Это их долг, черт возьми! Дети не должны ходить в школу и бояться, что их там изобьют. Где школьный справочник?

— Что ты будешь делать? — встревожился Цацики.

Вдруг она решила отчитать учительницу? Но ведь фрёкен пи в чем не виновата. Или, еще хуже, позвонить Мортену? Тогда все подумают, что Цацики — маменькин сынок, и устроят ему еще одну взбучку!

— Не беспокойся, — сказала Мамаша. — Мы все уладим.

Мамаша считала, что может уладить абсолютно все. Только Цацики и Йоран в этом очень сомневались.

— В любом случае надо попробовать, — добавила она и села к телефону со справочником в руке.

Когда Цацики был маленький, он никогда не думал о Мамашином характере, но с тех пор, как стал школьником, он немного побаивался ее выходок. Он не представлял, чтобы мама Пера Хаммара, например, вздумала обзвонить всех родителей и учителей. А Мамаша сделала уже по меньшей мере тысячу звонков. Она все еще разговаривала но телефону, когда Цацики, не дождавшись ее, пошел к себе и лег спать, прикрыв подбитый глаз холодным бифштексом.

На следующий день Цацики не надо было вставать к первому уроку. Но Мамаша все равно разбудила его пораньше.

— Я пойду с тобой в школу, — заявила она.

— Ура! — закричал Цацики. — Тогда ты должна показать, что умеешь стоять на руках и шевелить пальцами ног. А то мне никто не верит.

— Конечно, — ответила Мамаша, — но сперва мы зайдем к директору.

— Зачем? — удивился Цацики. — Ведь я уже был у него вчера.

Он спросонья взглянул на себя в зеркало и остался чрезвычайно доволен. Со своим синяком он выглядел как профессиональный боксер. За ночь синяк приобрел новые, зеленовато-желтые, оттенки. Красота, да и только!

Мамаша постучалась в кабинет директора и вошла, не дожидаясь ответа.

— Я — мамаша Цацики, — представилась она.

— Приятно познакомиться, — вздохнув, ответил директор. — Доброе утро.

— Не очень-то оно доброе, — сказала Мамаша.

— А что случилось? — нервно спросил директор, поглядывая на роскошный синяк Цацики. — Ах, ну да, вчера у нас действительно произошла маленькая неприятность. Но ведь с этим мы уже разобрались, правда, малыш?

— За Цацики не беспокойтесь, — сказала Мамаша. — Он может только гордиться своим синяком. Лучше о себе подумайте. Потому что я пришла призвать вас к ответу за издевательства над Вилле.

Директор изумленно уставился на нее поверх очков. Он даже прочистил пальцами уши, словно хотел удостовериться, что не ослышался.

— Вы призываете меня к ответу? За издевательства над Вилле? В жизни не слышал ничего глупее.

— И вправду глупость, — как будто пожалела о своих словах Мамаша. — Пожалуй, я скажу иначе: я призываю вас к ответу за все издевательства, которые имеют место в этой школе.

Директор сделал самую строгую мину — ту самую, которой обычно пугал непослушных учеников.

— Какая наглость! Как вы смеете угрожать мне в моем собственном кабинете? Я вызову полицию!

Цацики весь съежился от страха, но Мамаше было плевать на угрозы директора.

— Не беспокойтесь, в полицию я уже позвонила, — соврала она.

— И что вы им сказали? — недовольно поинтересовался директор.

— Что вы нарушаете закон и Конвенцию ООН о правах ребенка. Вам как директору школы следовало бы знать, что все дети имеют право на образование. А как Вилле может учиться, если он боится ходить в школу?

Директор схватился за сердце, глядя на Мамашу так, будто перед ним — чудовище.

— Но ведь я не могу уследить за всеми, — голос директора звучал уже куда любезнее. — Это дело родителей и учителей.

Цацики показалось, что директор испугался.

— Конечно, уследить за всеми невозможно, однако вы отвечаете за каждого ученика в этой школе, а если вы не справляетесь со своей работой, то вам следует уволиться!

— Уволиться?! — заорал директор. — Да вы сами не знаете, что говорите!

— Нет, знаю, — сказала Мамаша. — Почему, например, в вашей школе нет специального совета по борьбе с моббингом, травлей учеников? Согласно новому учебному плану такой совет должен быть в каждой школе.

— В нашей школе нет моббинга, поэтому никакой совет нам не нужен!

— А как же Вилле?

— Ну, Вилле — другое дело. На мой взгляд, он сам виноват. Чудаковатый тип, не такой, как все…

— И поэтому можно травить его? Раз он не такой, как все?

— Что значит «травить»? Не понимаю я этого слова, — сказал директор. — Дети всегда дразнят друг друга. Не стоит придавать значение мелким неприятностям.

— Мелкие неприятности? Значит, вы сами им значения не придаете? — уточнила Мамаша.

— Иначе я бы тут не сидел, милая дама, — высокомерно заявил директор.

— Ах ты, жаба надутая! — сказала Мамаша и ткнула пальцем в толстый живот директора. — Сейчас ты узнаешь, что такое мелкие неприятности!

Не успел Цацики и глазом моргнуть, как Мамаша схватила директорские очки, покрутила ими у директора под носом и немного пожонглировала ими.

— Попробуй отними!

— Что за глупости! Сейчас же отдайте! — взревел директор. Пот градом катился по его лицу.

— Скажи, что ты ничтожество, а не директор, тогда отдам. Или мне сломать их, как Мортен сломал очки Вилле?

Директор встал и попытался отнять свои очки. Но Мамаша оказалась быстрее и ловко отпрыгнула в сторону. Цацики зажмурился.

— Повторяй за мной: я ничтожество. Ну же! — Мамаша зловеще улыбнулась.

— Это просто немыслимо! В директорском кабинете!

Цацики было даже немного жаль директора. Его лицо побагровело, задыхаясь, он грузно опустился на стул.

— Да что вы говорите? Странно, что такой большой и сильный директор, как вы, не может стерпеть такие мелкие неприятности, тогда как бедняге Вилле они должны пойти на пользу. Стыдитесь!

Мамаша положила очки директора на стол и печально покачала головой.

— Пойдем отсюда, Цацики! — В дверях она обернулась. — Если с Вилле еще хоть что-нибудь случится, я лично прослежу, чтобы все родители до единого забрали своих детей из этой школы! Так и знайте!

Дверь за ними захлопнулась.

— Что, теперь меня выгонят из школы? — спросил Цацики. Его подбородок дрожал.

— С чего бы это? — удивилась Мамаша.

— Ты так себя вела…

— Ерунда, — сказала Мамаша. — Кого надо выгнать, так это директора! Это он виноват, а не мы!

— Только не говори ничего учительнице, — попросил Цацики.

— Как раз ей-то и надо все рассказать, — ответила Мамаша. — Она ждет меня в учительской. Пойдешь со мной?

— Нет уж, спасибо, — ответил Цацики. — Я буду во дворе.

Только бы там не оказалось Мортена. Или директора. Теперь у Цацики в школе целых два врага. Теперь он, как грабитель, должен будет ходить в маске и в темных очках, чтобы его никто не узнал.

Цацики выглянул в окно. Но во дворе были только малыши из подготовительного класса. Они играли на детской площадке. Цацики вышел на улицу. До звонка на урок оставалось целых полчаса.

— У тебя действительно необычная мама, — шепнула Цацики учительница, проходя мимо его парты. — Пусть она вечно опаздывает, но зато у нее столько других достоинств!

— Это точно, — сказал Цацики. — Она умеет стоять на руках и шевелить пальцами ног. Можете сами убедиться, если выйдете на перемене во двор.

— С удовольствием, — улыбнулась фрёкен.

Во время занятий Мамаша ходила по классу и, делая вид, что помогает учительнице, исправляла ошибки в тетрадях и всем детям писала «Отлично!». Школа ей явно пришлась по душе.

На обед она съела две порции трески и холодной вареной картошки.

— Неужели тебе это нравится? — содрогнулся Цацики. Он взял малюсенький кусочек трески, а сверху навалил целую гору тертой моркови.

— Нет, но это напоминает мне детство.

Услышав это, учительница чуть не поперхнулась от смеха.

На первой перемене Мамаша развлекалась вовсю. Пожалуй, она была самой веселой мамой во всем Стокгольме. Она играла в вышибалы с пятиклассниками, в баскетбол с шестиклассниками, прыгала со скакалкой вместе с девчонками и выиграла у Андерса целых десять стеклянных шариков! Выигранные шарики она отдала Цацики и Перу Хаммару. Потом Фреддан потянул ее за рукав кожаной куртки.

— А вы правда умеете стоять на руках и шевелить пальцами ног?

— Конечно, — ответила Мамаша.

— Покажите! — попросил Маркус.

— Пожалуйста.

Мамаша встала на руки.

— Вот видите! — гордо сказал Цацики.

— Пальцев на ногах не видно, — посетовал Фреддан.

— Почему лее, отлично видно, — сказала учительница, которая тоже вышла посмотреть.

— Нет, не видно, — настаивал Фреддан.

Тогда Мамаша сняла ботинки с носками и прошлась по школьному двору на руках, элегантно помахивая пальцами ног.

— Вот видите! — торжествовал Цацики. — Видите, как она умеет!

— Да, — сказала учительница. — Потрясающе. Не хотите зайти в учительскую и выпить чашечку кофе? — предложила она Мамаше.

Но та отказалась.

— Нет, спасибо, — сказала она. — Здесь гораздо интереснее.

Вдруг из школы вышел Мортен со своей компанией и скрылся за углом. Пер Хаммар взял Мамашу за руку.

— Это Мортен Вонючая Крыса, — прошептал Цацики.

— Тогда пойдем, нам надо с ним поговорить, — сказала Мамаша и решительно двинулась вслед за Мортеном. Половина одноклассников Цацики последовали за ней.

Увидев их, Мортен отвернулся. Его приятели стали издевательски ухмыляться, когда Мамаша похлопала его по плечу.

— Так это ты Мортен?

— Отвали, карга, — сквозь зубы процедил Мортен и выкинул окурок.

Цацики похолодел. Такого Мамаше никто никогда не говорил.

— Если я карга, то ты вонючая крыса, — ответила Мамаша и зловеще улыбнулась. — Цацики говорит, что с тобой невозможно разговаривать. Это правда?

Мортен презрительно усмехнулся.

— А я бы поболтала с тобой, если ты не против.

— Против! — грубо оборвал ее Мортен.

— Тогда подеремся, — предложила Мамаша. — Я слышала, ты это любишь. Цацики, подержи мою куртку.

— Вот чокнутая, — пробормотал Мортен.

— Давай-давай. Не пожалеешь! — встав в стойку, Мамаша кружила вокруг него, как заправский боксер. Словно примеряясь к противнику, она сделала несколько ударов по воздуху.

— Или же проси прощения у Вилле и Цацики и обещай, что никогда их не тронешь. И заруби себе на носу: никто не смеет обзывать моего сына «греческой мордой». Ну?

— Да иди ты к черту! — развязно ответил Мортен и снова повернулся к Мамаше спиной.

— Ну ладно.

Мортен так и не понял, что произошло. Он ведь не знал, что Йоран научил Мамашу нескольким приемам карате. Опомнился он уже лежа на земле, сверху восседала Мамаша.

— Ну, — сказала она, — что ты надумал?

Приятели Мортена больше не улыбались.

Они не могли поверить своим глазам.

— Ура! — закричала Мария Грюнваль. — Ура!

— Скажи, что ты вонючая крыса, — потребовала Мамаша и пощекотала Мортена волосами.

— Пусти! — взвыл Мортен.

— Скажи, что ты вонючая крыса, тогда отпущу, — ответила Мамаша.

Прозвенел звонок на урок, но публика не расходилась.

— Идите в школу! — крикнула детям Мамаша. — И ты тоже, Цацики. Нам с Мортеном надо поговорить.

— Пусти меня, — ныл Мортен. — Мне тоже надо идти!

— Не пущу! — сказала Мамаша. — Мы с тобой еще не все выяснили. Не волнуйся, я напишу объяснительную твоему учителю.

— Ну что? — спросил Цацики, вернувшись домой вечером.

— Ничего, мы обо всем с ним договорились, — ответила Мамаша. — Думаю, Мортен тебя больше не тронет.

Мамаша оказалась права — Мортен больше не трогал Цацики.

Не то что бы Мортен вдруг как-то подобрел. Такие, как он, не могут стать добрыми, думал Цацики. Налить воду в чужие сапоги или забросить на крышу шапку какого-нибудь первоклашки — для них так же естественно, как дышать. Но именно Цацики, Пера Хаммара и Вилле Мортен больше не донимал. Они словно перестали для него существовать. Вилле и Пера Хаммара это очень даже устраивало. Но Цацики не знал, нравится ему это или нет. Он вдруг почувствовал себя полным ничтожеством. Пустым местом.

Зато он точно знал, что ему не нравится. С того самого дня, когда Мамаша уложила Мортена на обе лопатки, Мортен повадился ходить к ним в гости.

Мортен с Мамашей вдруг стали лучшими друзьями. Мортен брал у Мамаши уроки игры на гитаре и без конца названивал ей по телефону. Но при этом никогда не здоровался с Цацики. Обычно, когда он приходил, Цацики был на продленке, но сегодня Цацики заболел и остался дома.

Цацики решил, что на этот раз Мортен не отвертится и поздоровается с ним. Пусть знает, что Цацики не пустое место. И когда Мортен позвонил в дверь, Цацики сам вышел открыть.

— Привет, — сказал Цацики.

Не глядя на него, Мортен прошел в прихожую.

— Привет, — повторил Цацики, уже погромче.

Мортен разулся. Он словно не видел Цацики, хотя тот стоял рядом и мило улыбался.

— Привет!!! — крикнул Цацики и вплотную подошел к Мортену. Мортен же отвернулся от него, чтобы повесить на вешалку свою куртку.

— Я здесь! Э-эй! — кричал Цацики и прыгал на месте, размахивая руками, как безумный.

Мортен проскользнул мимо, зашел к Мамаше и закрыл за собой дверь.

Это было ужасно. Как будто Цацики не существовало. Словно он стал невидимкой. А вдруг и вправду от простуды можно стать невидимым?

Цацики осторожно подошел к зеркалу в передней. Он не осмеливался заглянуть в него. Вдруг он увидит не свое отражение, а лишь блестящую поверхность зеркала?

Цацики медленно открыл глаза и облегченно вздохнул. Слава богу, он существует! Вот он стоит, живей живого и таращится сам на себя, на свой сопливый нос, на полосатую пижаму.

Потом он подумал, что быть невидимым, как привидение, не так уж и плохо. Он мог бы, наконец, подсмотреть, чем занимаются Мамаша и Мортен.

Дело в том, что Мамаша не разрешала заходить к ней в комнату во время визитов Мортена. Цацики считал, что это наглость. Сидя на полу под дверью и пытаясь подслушать их разговор, он чувствовал себя забытым и никому не нужным.

— Почему он приходит так часто? — недовольно спросил Цацики, когда Мортен наконец ушел.

— Не говори глупости, — ответила Мамаша. — Неужели раз в неделю — это часто?

— Да, часто, — упрямился Цацики. — К тому же, если ты думаешь, что от твоих уроков он стал добрее, то ты ошибаешься. Его все равно постоянно вызывают на совет по борьбе с моббипгом.

— А ты не ябедничай, — сказала Мамаша.

— Я не ябедничаю, — ответил Цацики. — Я просто считаю, что он должен быть со своей мамой. Иногда мне кажется, что ты любишь его больше, чем меня.

— Не глупи, — сказала Мамаша. — К Мортену ревновать не надо.

И все же Цацики ревновал.

Цацики-Цацики Юхансон стал вдруг совсем взрослым. Он научился определять время по часам и знал, что такое минуты, секунды и часы, кроме того, теперь он мог сам возвращаться с продленки. Мамаша выдала ему отдельный ключ, который он прицеплял к карману брюк. С ключом он чувствовал себя очень важной персоной. Еще бы, Цацики единственный среди «следопытов» ходил домой сам. Правда, улицу он переходил только одну, да и ту совсем узенькую.

Первые десять раз Мамаша тайно сопровождала его. Это было очень круто. Цацики воображал себя секретным агентом. Как-то раз он спрятался в кустах. Правда, эта выдумка Мамаше не понравилась: она как безумная носилась по парку, решив, что его съел крокодил. Но вскоре, убедившись, что он ходит по нужной стороне улицы, вдоль парка, и по пять раз смотрит по сторонам, прежде чем перейти через дорогу, хотя движение там одностороннее, Мамаша сочла, что Цацики готов.

— И чтобы нигде не задерживался, — говорила она и засекала время. Выходя с продленки, Цацики звонил домой. Дорога до дома занимала ровно три минуты и тридцать семь секунд. В случае, если он задержится больше, чем на четыре с половиной минуты, Мамаша обещала звонить в полицию.

— Нельзя говорить с незнакомыми людьми, нельзя садиться в чужую машину, нельзя…

Цацики понимал, что она боится маньяков-убийц. О них писали в газетах, но Цацики сомневался, что они водятся на Кунгсхольмене. А если и водятся, то он легко их узнает. Они, без сомнения, все очень страшные, в черной маске, с выпученными глазами и слюнявым ртом. Нет, маньяки — это ерунда. Чего Цацики по-па-стоящему боялся, так это «пьяной лавочки».

«Пьяная лавочка» была обычной скамейкой в парке Крунуберг. Рядом с ней располагался вонючий уличный писсуар. На лавке сидели местные пьяницы, курили и выпивали. Иногда кто-то из них заходил в сортир, и тогда в отверстие между землей и дверцей можно было увидеть его ноги. Однажды туда зашла женщина, и Цацики с Пером Хаммаром видели ее голый зад. Пер Хаммар чуть не лопнул со смеху, но пьяные прогнали их. Видно, им самим хотелось посмотреть. В отместку Пер Хаммар и Цацики закидали их каштанами.

Взрослые ни капельки не боялись этих пьянчужек. Воспитатели с продленки часто останавливались поболтать с ними, а Мамаша их даже жалела. Но Цацики считал, что лучше бы это жалостное зрелище разворачивалось не на его пути домой, а где-нибудь подальше. Улле рассказывал, что эти пьяницы не раз нападали на детей. Они запирали их в сортире, резали ножами и писали им на раны. Детей этих никто не видел, потому что все они уже очень давно лежат в больнице.

Мамаша говорила, что все это неправда, только легче от этого не становилось. Особенно неприятно было теперь, когда дни стали короче, а ветер срывал с высоких каштанов листья. Поэтому Цацики как можно быстрее старался миновать это зловещее место.

Он мчался со всех ног от самой детской площадки. Когда он пробегал мимо пьяниц, его сердце бешено колотилось — Цацики боялся, что они начнут бросать в него бычки и банки из-под пива или схватят и до смерти накачают спиртным и наркотиками.

Лишь когда сортир остался позади, он остановился перевести дух.

— Эй, парень, что, опять горит? — захохотали пьяницы.

— Да, представьте себе! — Цацики обернулся, позабыв о своем страхе. — Да, горит, — повторил он, — горит во всем теле.

— Да ладно! Неужели горит? — гоготали выпивохи.

— Да, — ответил Цацики. — А с вами такого не случается?

— Только от денатурата, — сказал один из них и заржал над своей шуткой так, что закашлялся.

Это было отвратительно. Цацики попятился.

— А что такое денатурат? — спросил он.

— Есть такая дрянь, — ответил один из мужиков. — Берегись спиртного, пацан. Уж поверь мне на слово.

— Да-да, спасибо, — пробормотал Цацики. Ему показалось, что это необычайно дурацкий совет. — А теперь мне надо домой, к Мамаше.

И он припустил так, что только листья взлетали из-под ног. Только бы Мамаша была дома!

— Мамаша! — Цацики скинул ботинки, а рюкзак и куртку швырнул на пол. — Ты дома?

В квартире было тихо.

— Мамаша!

Конечно, он должен был позвонить с продленки. Но он сегодня гак спешил.

— Мамаша!

Дверь в репетиционную комнату была закрыта, а когда Цацики открыл ее, то, к своему неудовольствию, обнаружил там Шиповника. Этот Шиповник писал песни и играл на клавишных в Мамашиной группе. Цацики просто ненавидел его! Шиповник был влюблен в Мамашу и потому подлизывался к Цацики. Иногда он даже пытался подкупить Цацики, чтобы остаться с Мамашей наедине. Но Цацики из принципа никогда не брал у него денег.

Бабушка и дедушка считали, что Мамаша слишком влюбчива и меняет молодых людей как перчатки.

— Подумай о Цацики. Для маленького мальчика это очень вредно, — говорил дедушка.

— Ерунда, — отвечала Мамаша. — Твои представления безнадежно устарели. К тому же у Цацики отличный вкус, и у него тоже есть право голоса.

Конечно, Мамаша немного лукавила. Как раз с теми мужчинами, которые Цацики нравились, Мамаша рано или поздно расставалась, и он их никогда уже больше не видел. Цацики считал, что это несправедливо.

С тех пор как у них поселился Йоран, а у группы дела пошли в гору, гостей у них стало меньше. Цацики «Мятежники» нравились. Кроме мерзкого Шиповника, конечно! Мало того, что у него были потные руки, от него еще вечно разило каким-то гадким одеколоном.

— Ты уже дома? Почему ты не позвонил? — недовольно спросила Мамаша.

— Я не успел, — ответил Цацики и злобно взглянул на Шиповника. — Что вы делаете?

— Пишем новую песню для диска. Хочешь послушать?

— Нет, спасибо, — сказал Цацики. — Мне надо с тобой поговорить.

— Я слушаю, — сказала Мамаша.

— Я тоже, — ухмыльнулся Шиповник.

— С тобой я говорить не буду, — парировал Цацики. — Пойдем, Мамаша, это серьезно.

— Ладно, — Мамаша неохотно отложила бас-гитару. — Пошли на кухню. А ты оставайся здесь, — сказала она Шиповнику.

Достав сок и булочки, Мамаша села за стол и приготовилась слушать.

— Обещай, что никому не скажешь.

— Обещаю, — сказала Мамаша.

— Даже Йорану.

— Никому.

— И уж точно не Шиповнику!

— Ясное дело, за кого ты меня принимаешь?

— Я не могу…

— Цацики!

— Ну ладно. Так вот… Нет, не могу, — Цацики закрыл лицо руками.

— Ты что-то натворил? — обеспокоенно спросила Мамаша. — Что-нибудь стащил?

— Нет, — сказал Цацики.

— Тогда говори!

— Можно, я скажу тебе на ухо?

— Никто же не подслушивает.

— Это большая тайна, об этом можно говорить только шепотом, — сказал Цацики.

— Давай, — сказала Мамаша, откинув волосы.

Цацики перебрался к ней на колени. Он обнял ее за шею и прижался губами к ее уху. Мамаша прыснула со смеху.

— Щекотно! — хихикала она.

Цацики тоже захихикал. Им пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Я влюбился, — наконец прошептал Цацики.

— Да ты что! — воскликнула Мамаша. — В кого?

— В Марию Грюнваль, — вздохнул Цацики.

— Она симпатичная, — сказала Мамаша.

— Да уж, — снова вздохнул Цацики. — Она всегда веселая и смеется, и мне от этого тоже весело. А еще у нее такие красивые волосы.

— Ну ты попал, — сказала Мамаша.

— Попал? — переспросил Цацики. — В смысле?

— Так иногда говорят, когда кто-то по-настоящему влюбился, — засмеялась Мамаша и обняла Цацики. — Как же я тебя люблю!

— И я тебя, — сказал Цацики серьезно. — Но Марию Грюнваль я тоже люблю.

— Человек может любить многих. Чем больше, тем лучше.

— Отлично! Просто сегодня на продленке мы играли в покер, и всякий раз, когда она смотрела в мою сторону, у меня в животе все горело. Я совсем не мог думать и все время проигрывал. Атак играть почти нечестно. Поэтому я сбежал домой. Что надо делать?

— Что делать? — переспросила Мамаша.

— Не знаю, — сказал Цацики. — Я тебя спрашиваю. Что надо делать, когда влюблен?

— Радоваться, — ответила Мамаша. — Любовь — это самое прекрасное, что может быть. А она тебя любит?

— Не знаю.

— Так спроси ее.

— Ни за что! — воскликнул Цацики.

— Пригласи ее к нам.

— Я боюсь.

— Хотя бы спроси.

— Нет!

— Тогда напиши письмо.

— А что написать? — заинтересовался Цацики.

— Дорогая Мария Грюнваль, я так влюблен, что весь горю. Выходи за меня замуж.

— Издеваешься… — сказал Цацики.

— Прости. А как насчет старого доброго сердца?

— Нарисовать, ты имеешь в виду?

— Ну да!

— А внутри написать «Цацики и Мария»?

— Именно, — сказала Мамаша.

— Я не умею рисовать сердце.

— Я тебе помогу.

— О, спасибо! Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Долго тебя ждать? — Шиповник не выдержал и заглянул в кухню.

— Сорри, — ответила Мамаша. — У меня тут дела поважнее.

— Какого черта! — сказал Шиповник. — Что может быть важнее нашей песни?

— Цацики, — сказала Мамаша.

Обычно Цацики с трудом вставал по утрам, но сегодня он проснулся ровно в шесть. Сна как не бывало. Через пять секунд он уже стоял возле письменного стола, где лежало сердце, которое они с Мамашей нарисовали накануне!

Это было очень красивое сердце — красное, с темно-лиловым оттенком, потому что красный — это цвет любви, а лиловый был любимым цветом Цацики. На сердце красовались две большие золотые буквы: М и Ц, а под ними — слово «любовь». Это означало, что Цацики действительно любит Марию Грюнваль. Перед таким сердцем устоять невозможно, думал Цацики.

В четверть седьмого, уже одетый, он заглянул к Мамаше в комнату.

Мамаша спросонья уставилась на него, потом посмотрела на часы.

— Еще рано, Цацики, — сказала она. — Можно еще поспать.

— Я хочу в школу, — заявил Цацики.

— Там закрыто, — простонала Мамаша и повернулась на другой бок.

И тут лее захрапела.

Цацики пошел на кухню. Ему хотелось есть. Он нашел батон черствого белого хлеба, но ножа нигде не было. Цацики намазал весь батон вареньем и налил стакан сока.

За окном еще не рассвело. Цацики откусил кусочек от своего огромного бутерброда, но у него качалось сразу несколько молочных зубов, и жевать он не мог. Отложив хлеб в сторону, Цацики взял пакетик печенья. Печенье оказалось гораздо вкуснее.

В половине седьмого в кухню вошел Йоран.

— Ну и ну, Цацики, какой сюрприз! Ты уже встал?

— Да, — ответил Цацики. — Сегодня я должен прийти в школу первым, но я никак не могу разбудить Мамашу.

— Они с Шиповником работали всю ночь, — объяснил Йоран. — Она устала.

— Как мне надоел этот Шиповник. Видеть его не могу. Мерзкий тип, скажи?

— Да уж, — согласился Йоран, — но песни он пишет классные.

Йоран поставил на стол кефир, кукурузные хлопья и зажег свечку. Как в Рождество, подумал Цацики.

— Я могу подбросить тебя до школы, — предложил Йоран. — А Мамаша пусть поспит.

— На «харлее»? — спросил Цацики.

— На «харлее», — ответил Йоран. — Больше в этом году уже не покатаемся, пора ставить его в гараж.

Мотоциклы — почти как коровы, которых с приходом зимы загоняют в стойло. Цацики не особо любил коров, но обожал «харлей» Йорана.

— Длинным или коротким путем? — спросил Йоран.

Длинный путь в школу проходил по шоссе Эссингеледен, мимо магазина «ИКЕА» на окраине. Сделав такой круг, они поворачивали обратно в город. Все путешествие длилось минут двадцать. Короткий путь вел прямо к школе и занимал минуты две, не больше.

Цацики задумался.

— Лучше коротким, — сказал он наконец.

Сердце для Марии Грюнваль было важнее.

Они вымыли посуду, и перед уходом Йоран написал Мамаше записку. Бумажное сердце лежало в рюкзаке и жгло Цацики спину. Интересно, что скажет Мария Грюнваль, когда увидит его?

Цацики надел и застегнул шлем — подарок Йорана на день рождения. И рев «харлея» пронзил тишину Паркгатан. Только черный ньюфаундленд залаял им вслед.

Обхватив Йорана руками, Цацики прижался лицом к его черной кожаной куртке. От Ио-рана приятно пахло. Цацики думал, что такой же запах должен быть у его папы, Ловца Каракатиц. Немного резкий запах, от которого щекотало в носу, но который внушал спокойствие и уверенность. Какой-то мальчик из шестого класса с завистью посмотрел им вслед, когда они с ревом промчались мимо. Цацики махнул ему рукой. Как же он любил ездить с Йораном! Правда, сегодня было слишком холодно. Джинсы продувало ветром, и ноги у него совсем замерзли.

— Тебя проводить до класса? — спросил Йоран.

— Спасибо, тут уж я сам справлюсь, — ответил Цацики и обнял Йорана на прощанье.

Школьные часы показывали двадцать минут восьмого.

В школе было пусто и тихо. Это ненормально, подумал Цацики. По лестницам должны носиться дети, в коридорах должны висеть мокрые куртки и валяться разбросанные в беспорядке ботинки.

Поднимаясь по лестнице, он встретил сторожа. Цацики почувствовал себя вором.

— Доброе утро, — улыбнувшись, сказал сторож.

— Доброе утро, — поздоровался Цацики. — Я не вор, вы не подумайте.

— Ясное дело, — сказал сторож и потрепал Цацики по щеке.

Цацики повесил куртку и скинул ботинки. Дверь в класс, к счастью, была не заперта. Он нажал на ручку и вошел.

Достав из рюкзака бумажное сердце, Цацики открыл крышку парты, за которой сидела Мария Грюнваль. Внутри был образцовый порядок: книги сложены ровными стопками, карандаш и ластик аккуратно лежали в специальном углублении. Не то что у Цацики в парте, где никогда ничего не найдешь.

Цацики поцеловал сердце, знак своей любви, и положил его среди вещей Марии. Это будет первое, что она увидит, когда откроет парту. Потом Цацики вышел в коридор и присел на скамейку в ожидании одноклассников. Он чувствовал себя почти женатым. Только вот спать очень хочется… Он пытался представить себе, что скажет Мария Грюнваль. Может, она улыбнется ему своей милой улыбкой или возьмет его за руку, когда они пойдут на продленку. Надо спросить Мамашу, можно ли пригласить Марию в «Макдоналдс».

Прошло уже больше недели, а Мария Грюнваль не сказала Цацики ни слова. Она не брала его за руку, когда они шли на продленку. Не бегала за ним, когда играли в салочки. Не играла в настольные игры и вообще с ним не разговаривала. Только смотрела на него — очень странно!

— Наверное, она просто не получила твое распрекрасное сердце, — предположил Пер Хаммар. — Может, у нее в парте завелась крыса, которая поедает бумажные сердца. Хочешь, я спрошу ее?

Тут Цацики пришлось подраться с Пером Хаммаром. Уложив его на обе лопатки, Цацики взял с него слово, что он никогда ничего ей не скажет. Однако всякий раз, когда Мария Грюнваль проходила мимо, Пер Хаммар начинал истерически смеяться. Цацики готов был сквозь землю провалиться.

Похоже, любовь заразительна, потому что на продленке началась самая настоящая любовная лихорадка. Тяжелее всего болезнь переносили девчонки. Они носились за мальчишками и лезли к ним целоваться. Они составляли списки «самых привлекательных» и устраивали дискотеки в кромешной темноте. Только мальчики туда особо не рвались. Они прятались в парке или сидели на кухне «под прикрытием» персонала.

Цацики обожал танцевать. Когда «Мятежники» играли в рок-клубах, Мамаша часто брала его с собой.

Он уговорил Пера Хаммара вместе пойти на девчачью дискотеку, но там оказалось не очень-то весело.

Мария Грюнваль не обращала на Цацики никакого внимания и танцевала исключительно с Ким и Микаэлой. К тому же, девочки стали возмущаться, когда Цацики и Пер стали танцевать брейк-данс, прыгать, крутиться и кувыркаться.

Спустя еще неделю дела пошли совсем плохо. Пер Хаммар выкрал «любовный список» Марии Грюнваль. Чтобы как следует изучить его, они с Цацики закрылись в уборной, но Мария и Сара из второго «Б» все это время бешено колотили в дверь и орали, как истерички. Расшифровать все имена в таких условиях было непросто.

Любовный список Марии Грюнваль возглавлял Себбе X. из третьего «А», потом шел Себбе А. из второго «Б». О ужас! Марии Грюнваль нравились одни старички, причем исключительно по имени Себбе! Кто бы мог подумать! Цацики попал лишь на третье место, да к тому же с ошибкой в имени! Мария написала «Сатцики».

В списке Сары, который Пер Хаммар тоже выкрал, Цацики оказался вторым после Пера Хаммара. Это повергло Цацики в еще большее уныние — вреднее Сары не было никого на всей продленке, и Цацики совсем не хотел значиться в ее списке.

— Вот вычеркну тебя, будешь знать! — пригрозила Сара, когда Цацики и Пер вышли из туалета.

— И я тоже! — сказала Мария Грюнваль.

— Да пожалуйста, — мрачно ответил Цацики.

— И меня тоже вычеркните, — сказал Пер Хаммар. — Эти ваши списки — отстой.

— Вот-вот, полный отстой, — поддакнул Цацики.

На рождественских каникулах Цацики получил от Марии Грюнваль открытку с Канарских островов. В уголке она нарисовала малюсенькое сердечко. По мнению Цацики, это означало, что она немножко любит его. Однако Пер Хаммар так не считал. Он был уверен, что она изобразила жучка, чтобы познакомить Цацики с фауной Канарских островов.

Мария Грюнваль вернулась загорелая, и Цацики казалось, что она стала еще симпатичнее, чем прежде. Началось новое полугодие, а Цацики совсем не думал об уроках. Целыми днями он размышлял о том, зачем она нарисовала этого микроскопического жука.

— Как ты думаешь, у нас теперь любовь? — в сотый раз спрашивал он Мамашу.

— Я не знаю, — устало вздыхала Мамаша.

— Ну а как тебе кажется? — ныл Цацики.

— Позвони в справочное бюро и спроси. Ты не видишь, что я работаю?

— Ты не работаешь, ты играешь на бас-гитаре.

Тут зазвонил телефон.

— Возьми трубку, — сказала Мамаша. — Если это соседи, то меня нет дома!

Мамаши никогда «не было дома», когда соседи звонили и жаловались на громкую музыку. А это случалось часто, хотя на стенах в репетиционной комнате была звукоизоляция.

— А учительница говорит, что врать нехорошо, а Мария Грюнваль…

— Возьми трубку! — крикнула Мамаша.

— Алло?

— Привет, это Мария.

Цацики так опешил, что даже выронил телефонную трубку. Мария Грюнваль со стуком грохнулась на пол.

— Ой, у меня трубка упала.

На том конце провода воцарилось молчание. Цацики слышал только дыхание Марии Грюнваль. У него даже ухо вспотело.

— А чего ты хотела? — спросил Цацики.

— У меня будет вечеринка в субботу. Придешь?

— Приду, — пропищал Цацики.

— В пять.

— Ладно, пока!

— Пока!

Цацики галопом помчался к Мамаше.

— Я пойду на вечеринку! Я пойду на вечеринку!

— Круто, — не особо вникая, ответила Мамаша. Сейчас она слышала только свою музыку. Цацики выключил усилитель.

— Я пойду на вечеринку! Ты понимаешь?

— К кому? — очнулась Мамаша.

— К Марии Грюнваль. В субботу.

— Вот это да! — воскликнула Мамаша, окончательно придя в себя. — У нее что, день рождения?

— Не знаю, забыл спросить. Но наверное все равно надо сделать ей какой-то подарок?

Цацики вдруг подумал, что он еще ни разу не был на вечеринке. На детских праздниках был, на взрослых тусовках вместе с Мамашей был, а вот на вечеринках…

— А что мне надеть?

— Рубашку и джинсы, — предложила Мамаша.

— Джинсы? На вечеринку? Ты с ума сошла! Мне нужен фрак!

— Фрак?! Это ты с ума сошел! Кто же ходит на вечеринки во фраке!

— Но я хочу выглядеть красиво! Фрак — это то, что надо, — упрямился Цацики.

— Фрак надевают на Нобелевскую церемонию. Ей что, вручают Нобелевскую премию? И вообще, фрак — это смешно! В нем ты будешь похож на пингвина.

— Это тебе так кажется! — закричал Цацики. — Думаешь, мне нравится, как ты одеваешься? Любое платье красивее, чем твои лосины! А еще бывают губная помада и туфли на каблуках!

Цацики прямо-таки шипел от злости. У Мамаши был такой вид, будто у нее в голове взорвалась бомба.

— Скажи, что ты шутишь. Ну!

— Не скажу, — ответил Цацики.

— Ты что, стесняешься меня?

— Не то чтобы стесняюсь… Только ты же не похожа на других мам.

— А ты хочешь, чтобы была похожа? На маму Маркуса, например? — Мамаша была в шоке.

Цацики внимательно посмотрел на нее и даже рассмеялся, представив ее в шубе и туфлях на каблуках.

Он пожал плечами.

— Не знаю, может быть…

— Цацики, я на все готова ради тебя, но этого я сделать не могу. Ведь это буду уже не я. Ты только подумай, «мятежница» — в шубе!

Мамаша поежилась.

Цацики на минуту задумался.

— Но я-то не «мятежник», — сказал он наконец. — Как ты не понимаешь? Купи мне хотя бы костюм.

— А почему ты не попросил его себе на Рождество?

— Я же не знал, что пойду на вечеринку!

— Цацики, у нас нет на это денег. Если хочешь, я куплю тебе красивую рубашку.

— Тогда я никуда не пойду, — упрямо заявил Цацики.

— Но поверь мне, никто не придет в костюме и уж тем более во фраке, — Мамаша умоляюще посмотрела на него.

— Но я хочу! — заплакал Цацики.

Мамаша сдалась. Так было всегда, когда Цацики плакал.

— Позвони бабушке, — предложила она.

— Спасибо, — сказал Цацики и вытер слезы. — Знаешь, не так уж и плохо ты одеваешься. Если у меня будет костюм, можешь ходить в лосинах.

— Спасибо, — ответила Мамаша. — Спасибо огромное!

Цацики примерил свой новый костюм. Костюм сидел отлично! Они с бабушкой побывали в большом магазине под названием «НК». Мамаша обычно просто покупала вещи, а бабушка «занималась шопингом». Разница, по мнению Цацики, заключалась в том, что бабушка обожала ходить по магазинам, а Мамаша — терпеть не могла.

— Ах, как замечательно, — щебетала бабушка, пока Цацики примерял костюм за костюмом. — Ты весь в меня! Твою Мамашу было невозможно уговорить надеть что-нибудь красивое. Она ходила только в джинсах.

Потом они купили куклу Барби в подарок Марии. Зачем откладывать, — решила бабушка, — раз уж они все равно сюда пришли. Вообще-то Цацики думал подарить «Лего» или водяной пистолет, но бабушка сомневалась, что Мария увлекается конструкторами или оружием. Цацики спорить не стал, ведь бабушке лучше знать — она же тоже когда-то была девочкой.

Барби лежала в красивой коробке, перевязанной витой ленточкой, и ждала завтрашнего дня. Цацики тоже ждал.

Он нервно вертелся перед зеркалом. Костюм сидел отлично, но Цацики себя не узнавал. Видимо, все дело в прическе. Волосы слишком отросли и вились на концах. Он выглядел как девчонка.

Короткая стрижка гораздо красивее, но круче всего, по мнению Цацики, было бы сделать петушиный гребень, ирокез. Как у индейцев. Вот Йоран знает все про индейцев, у него на полке полно книг про краснокожих. В одной из них рассказывалось про могикан. У них самые красивые гребни. Именно такую прическу хотел Цацики.

— С такой прической ты будешь похож на панка, — сказала Мамаша. — Ты еще слишком маленький.

— Ничего подобного, — ответил Цацики, — я буду похож на могиканина.

Но Мамаше было этого не понять.

Ну все, с меня хватит, решил Цацики. Мне уже почти восемь лет, и я вправе сам принимать решения.

И вот они с Йораном остались дома одни: Мамаша с «Мятежниками» уехала на гастроли в Норланд. До воскресенья она не вернется.

— Ты-то меня и подстрижешь, — заявил Цацики, когда Йоран стоял на кухне и мыл посуду.

Дело в том, что у Йорана была электрическая машинка для стрижки. Цацики знал, что все военные стригутся коротко. Все сослуживцы Йорана носили короткие стрижки.

— Ни за что, — ответил Йоран.

— Это почему? У тебя же есть машинка.

— Я боюсь. Мамаша меня убьет.

— Да ладно, — засмеялся Цацики. — Ты же гораздо сильнее! А может, ты трус?

— Нет, — ответил Йоран, — но я не хочу, чтобы Мамаша сердилась.

— Она не рассердится, когда увидит, какой я красивый. К тому же она женщина и ничего не смыслит в мужских прическах.

— В этом ты прав, — сказал Йоран.

— Вот видишь! Если бы ты был моим папой, ты бы разрешил мне подстричься?

— Конечно. Но ведь я не твой папа.

— Мне кажется, что мой папа тоже бы разрешил.

Цацики сжал руки на груди и умоляюще посмотрел на Йорана.

— Ну пожалуйста!

— Ладно, — сдался Йоран. — Только учти, это будет стоить мне жизни. Для начала сними костюм.

Он поставил стул перед высоким балетным зеркалом и накрыл плечи Цацики полотенцем.

— Как будем стричься? — спросил он.

— Коротко, — ответил Цацики. — Очень коротко, а посередине — ирокез.

— Будет исполнено, — вздохнул Йоран.

Машинка взвизгнула, и вихры Цацики посыпались на пол.

— Ух ты! — восхищенно приговаривал Цацики. — Ухты!

Цацики совершенно преобразился. Он едва узнавал себя в зеркале. Особенно преобразились уши. Они стали огромными, а голова — крошечной. Но выглядел он потрясающе!

— Сиди спокойно, — сказал Йоран, — а то гребень выйдет кривой.

— А еще он должен стоять, — сказал Цацики.

Йоран сходил в магазин и купил гель для волос.

Никогда еще Цацики не был так доволен. Он был потрясающе красив. Ему казалось, что красивее нет никого во всем мире. Йоран тоже остался доволен своей работой.

— Теперь ты выглядишь как настоящий парень.

— Настоящий могиканин! Давай поиграем?

Йоран тут лее превратился в ковбоя, а Цацики — в жестокого могиканина. Он бесшумно залез в свой домик под потолком и затаился. Когда Йоран проходил мимо, он натянул тетиву лука.

— Пи-у! Ты убит!

— О-о! — Йоран пошатнулся и попытался вытащить стрелу из груди.

Цацики скользнул по лиане вниз и кинулся на него.

— Я сниму твой скальп, бледнолицый!

— Пощади, пощади! — взмолился ковбой.

Могикане редко щадили бледнолицых. И этот не был исключением. Он крепко привязал ковбоя к тотемному столбу и стал исполнять вокруг него ритуальный танец.

— Слава могиканам! — пел Цацики, отплясывая так, что у него закружилась голова.

— Хорошо быть индейцем, только пить очень хочется, — пожаловался Цацики.

— Я избавлю тебя от жажды, если ты вернешь мне свободу, — молил бледнолицый.

— Смотря что у тебя есть, — сказал краснокожий.

— Огненная вода и малиновый мармелад, — отвечал Йоран.

— Идет, — сказал Цацики. — Гони сюда!

Йоран развел костер — с помощью красного полотенца и карманного фонаря.

— Это даже покруче «умирающего лебедя», — довольно заявил Цацики. На секунду он задумался. — Если бы у меня не было папы Ловца Каракатиц, я бы хотел иметь такого папу, как ты.

— А я бы хотел иметь такого сына, как ты, — ответил Йоран. — Ты часто думаешь про своего папу?

— Да, последнее время все чаще и чаще. Хотя раньше я о нем никогда не думал. Ты только Мамаше не говори. А то она расстроится.

— Ты взрослеешь, — сказал Йоран.

— Знаю, — ответил Цацики.

Чтобы выглядеть совсем круто, Цацики решил покрасить волосы. Краска в магазине была самых разных цветов, и Цацики выбрал ядовито-зеленую. Правда, потом, уже выходя из дома, Цацики засомневался — не слишком ли яркий вышел гребень?

— Давай быстрее, — крикнул Йоран из прихожей. — Опоздаешь!

Цацики надел кепку. Натянул ее на уши и из могиканина снова превратился в почти обычного мальчика.

В тесной прихожей Марии Грюнваль было полно народу. Она пригласила весь класс.

Мама именинницы, фру Грюнваль, по очереди знакомила детей со своим мужем. Он был похож на американского Санта-Клауса и, когда дети здоровались с ним, радостно хохотал в ответ.

— Познакомься, это Цацики, — сказала фру Грюнваль.

— Хо-хо-хо, — пробасил Санта-Клаус.

— Тот самый Цацики, который пишет такие красивые любовные письма, — пояснила фру Грюнваль. — Проходи, проходи, дружок.

Дети захихикали. Цацики покраснел и дал себе слово никогда больше не писать любовных писем.

— Мария, твой женишок пришел! — громко, во всеуслышание крикнула фру Грюнваль.

Цацики хотелось умереть на месте. Неужели она никогда не замолчит?

— О, какой стильный костюм! Я возьму твою кепку?

— Спасибо, не надо, — хмуро пробормотал Цацики. — Поздравляю! — сказал он, обращаясь к Марии, и протянул ей подарок.

— Спасибо, — ответила Мария. — Какой ты красивый! Самый красивый из мальчишек!

Цацики сразу полегчало.

— Здорово, Цацики! — крикнул Пер Хаммар из гостиной.

Там стояла миска попкорна, и Пер вместе с другими мальчишками так яростно поглощал его, что крошки летели во все стороны.

— Торта не будет, — просветил всех Фреддан. — Только чипсы и попкорн. На вечеринках так принято.

— Как глупо, — сказал Цацики, мечтавший о вкусном клубничном торте.

— Дико глупо, — согласился с ним Виктор.

— Очень пить хочется, — пожаловался Тоббе, когда в комнату вошла фру Грюнваль, чтобы подложить в миски чипсов и попкорна.

— Да-да, я принесу колу. Но сперва мы потанцуем!

— Я не люблю колу, — сказал Фреддан. — Я люблю только спрайт.

— А я не люблю танцевать. Может, лучше поиграем в хоккей с мячом?

— Ну уж нет! — сказала мама Марии. — Начинаем!

Она раздала всем бумажки с цифрами. Мальчикам — голубые, девочкам — розовые. Первый розовый номер должен был танцевать с первым голубым и так далее. Чтобы никто не остался без пары.

Как здорово, подумал Цацики. Он получил семерку и надеялся, что Мария тоже вытянет семерку. Перу Хаммару досталась двойка.

Для остроты ощущений цифры полагалось шептать друг другу на ухо. Только дети рассудили по-своему: чем громче, тем лучше. «Семь!» «Три!», «Девять!» — во весь голос вопили они.

Цацики выпало танцевать с Ким. Это было еще ничего. Ким хорошая. А вот Перу Хаммару досталась… фру Грюнваль! Пер жутко испугался.

— Спасите! — побледнев, взмолился он.

— Мальчиков было больше, чем девочек, — объяснила фру Грюнваль, — и я решила, что тоже могу поучаствовать. Не волнуйся, все будет хорошо.

Пер хотел было сбежать, но она схватила его и крепко прижала к себе. Цацики прыснул со смеху. Вот не повезло!

Микаэла осталась без партнера, так как не нашлось ни одного мальчика с девяткой. Она спряталась за шторой и горько заплакала.

Зато голубых шестерок почему-то оказалось целых две — у Тоббе и у Фреддана, и Марии Грюнваль, у которой была розовая шестерка, предстояло, по всей видимости, танцевать с ними обоими.

— Не может этого быть! Дайте посмотреть! — напряглась фру Грюнваль. Не выпуская Пера Хаммара из своих объятий, она взяла у мальчишек бумажки с номерами. — Но ведь это девятка, — сказала она Тоббе, — разве ты не видишь?

Однако Тоббе не сдавался.

— Ну хватит, хватит, — уговаривала фру Грюнваль Микаэлу, выманивая ее из-за шторы. — Выходи! Вот твой партнер.

— Я не хочу танцевать с Тоббе, — икая, всхлипывала Микаэла. — Я хочу домо-ой!

— Не обращайте на нее внимания, — сказала Ким. — Она всегда, чуть что, ревет.

— Все, танцуем! Прибавьте звук!

Довольный, что все обошлось, Тоббе уселся у миски с попкорном. Попкорн лучше танцев, считал он.

Цацики не любил Майкла Джексона, зато фру Грюнваль, похоже, его обожала. Схватив Пера в охапку, как безжизненную куклу, она закружилась с ним по комнате на глазах у изумленных гостей.

— You know I’m bad, I’m bad, — подпевала фру Грюнваль, отплясывая так лихо, что ее огромная грудь подпрыгивала прямо перед носом ее кавалера. Пер Хаммар побледнел и, казалось, вот-вот рухнет.

Цацики больше не мог сдерживаться. Повалившись на пол, он хохотал в полный голос. Хохотали все. Даже Микаэла нервно хихикала из-за шторы.

— Уф, — устало выдохнул Пер Хаммар и вытер пот со лба, когда музыка кончилась.

— Потанцуем еще? — спросила фру Грюнваль. — Мне очень понравилось!

Однако танцевать никто уже не хотел. Особенно Пер Хаммар. На всякий случай он скрылся в туалете.

— Что ж, тогда поиграем в «Море волнуется», — решила фру Грюнваль.

Микаэла заплакала. Она не хотела играть. Пер Хаммар тоже не хотел и наотрез отказался выходить из туалета. Потом заплакали Тоббе и Фреддан, потому что выбыли из игры первыми. Фреддан заявил, что это нечестно, и собрался звонить домой. И тут с Цацики упала кепка. Ярко-зеленый ирокез озарил всю комнату. «Море» успокоилось. Все восхищенно разглядывали волосы Цацики.

Цацики был очень доволен и разрешил всем потрогать свой гребень.

— Дети, дети! — взывала мама Марии. — Давайте же играть!

— Нет! — закричали дети. — Мы уже наигрались!

Тогда родители ушли на кухню готовить гамбургеры. И правильно сделали, потому что все уже успели проголодаться.

Девочки отправились к Марии в комнату рассматривать подарки. Особенно им понравилась Барби, довольно отметил про себя Цацики.

Он стоял под дверью и подглядывал за ними. Но вдруг из комнаты вышла Мария.

— Пойдем, я должна сказать тебе одну вещь.

Она взяла Цацики за руку и затащила его в темную кладовку.

— Я тебе нравлюсь? — прошептала она.

— Да, — прошептал Цацики.

Вот и все. Так начинается любовь.

Потом Тоббе включил телевизор. У Марии было много разных каналов. Тоббе нашел увлекательный фильм про убийц, и мальчишки тут же уселись его смотреть.

Пер Хаммар осмелился выйти из туалета, только когда принесли гамбургеры. Справедливости ради надо сказать, что гамбургеры фру Грюнваль готовила превосходные.

Вечеринка удалась, думал Цацики-Цацики Юхансон, засыпая в своей кровати.

Мамаша приехала домой ночью и, прежде чем лечь, заглянула к Цацики. Перед сном она всегда заходила к нему поправить одеяло.

Мамаша наклонилась и поцеловала Цацики в лоб.

— Ай! — Мамаша ткнулась носом в ирокез. Она не поняла, что это, и включила ночник.

Цацики проснулся от ее крика.

— Господи! — кричала она. — Что ты натворил!

— А? Что? Потанцуем? — Цацики сел и спросонья уставился на Мамашу. Она в ужасе смотрела на него.

— Мамаша! — Цацики бросился в ее объятия. — Ты вернулась!

— Какой же ты колючий! — недовольно заметила Мамаша. — Где мой милый, мягкий Цацики?

— Его больше нет, — радостно ответил Цацики.

Если бы со стыда можно было провалиться сквозь землю и исчезнуть, Цацики бы исчез. Он чувствовал себя полным ничтожеством. Он лежал в своем домике под потолком и стонал. Нет, он никогда больше не спустится. Это он точно решил. Пусть Мамаша приносит ему еду сюда, до тех пор, пока он не эмигрирует в Австралию.

Если бы не мама Пера Хаммара, его старшая сестра и Мортен Вонючая Крыса, все бы закончилось благополучно. Но теперь весь мир узнает, что они натворили…

О нет! Цацики закрыл лицо руками.

Сегодня Цацики побывал в гостях у Пера Хаммара. Вообще это случалось не часто, потому что Перу Хаммару больше нравилось самому ходить в гости к Цацики. У Цацики ведь не было сестер. Другое дело — Пер Хаммар. У него их было целых три, и они никогда не оставляли его в покое. И сегодня не было исключением.

Пер Хаммар жил в одной комнате с Хеленой, которая ходила во второй класс. Цацики и Пер спокойненько играли в «плеймобиль», а Хелена и ее подруга Лувиса возились с Барби. Потом плеймобилевские человечки стали играть с Барби. И тут Барби, похоже, спятили! Когда человечки украли их золотые туфельки, куклы влюбились в них и захотели замуж. Барби зацеловали их так, что те растеряли все свое оружие.

Потом девчонки захотели играть в дочки-матери по-настоящему, без кукол. Лувиса была мамой, Пер Хаммар — папой, Хелена — старшей сестрой, а Цацики — грудным младенцем!

Хелена утащила один подгузник у Бэббен, самой младшей сестренки.

Мама Лувиса помогла старшей сестре Хелене пеленать Цацики.

— Ах ты, наш ненаглядный, — ворковали они над малюткой. Цацики бросило в жар, когда девочки вдруг раздели его и натянули на него подгузник.

— Агу-агу, — лепетал Цацики. Он знал, что так разговаривают младенцы.

— Теперь ребенку пора спать, — сказала старшая сестра Хелена, и они стали запихивать его в кукольную кровать.

Тесновато, подумал Цацики. В кроватке помещались только голова и плечи.

Когда папа Пер вернулся с работы, с ним случилась истерика. Он нагнулся, чтобы поцеловать малютку перед сном, и так расхохотался, что перевернул кровать. Поэтому дальше младенец спал на полу под розовым кукольным одеяльцем, которое едва закрывало ему пупок.

Однако скоро папе Перу пришлось угомониться — мама Лувиса опустила жалюзи, заявив, что настала ночь. Они должны были голыми лечь в кровать, потому что так делают настоящие папы и мамы.

Ну и ну! Цацики понял, что со старшими сестрами шутки плохи. Хелена насупилась и сказала, что тоже хочет мужа, и Цацики пришлось срочно вырасти и на ней жениться. Хелена очень спешила, поэтому Цацики венчался прямо в подгузнике. Цацики в таком наряде было немного не по себе.

Вспомнив весь этот бред, Цацики застонал.

Все, уезжаю в Австралию! Сегодня же ночью! — решил он, потому что после свадьбы произошло самое страшное.

Девчонки разделись догола! Они стояли перед ними в чем мать родила и хихикали.

Цацики повидал много голых девчонок на своем веку, но ему еще никогда не приходилось на них жениться. Это казалось ему очень опасной затеей.

Но Пер Хаммар уже залез в постель к своей жене, которая нежно целовала его.

— Помогите! — хихикал Пер Хаммар. — Помогите!

Судя по голосу, он был вполне доволен.

Цацики же сомневался. Все-таки он не привык общаться со старшими сестрами. Хелена попыталась даже применить силу, но Цацики вырвался.

Вдруг дверь распахнулась и зажегся свет. И кто бы вы думали, стоял на пороге? Карин, самая старшая сестра Пера, и Мортен Вонючая Крыса! Они удивленно глазели на Цацики в памперсе и голую Хелену.

— Мама, мама, они сошли с ума! — закричала Карин.

Мортен хохотал, как безумный. Согнувшись пополам, он бил себя руками по коленям. Цацики же было совсем не смешно. В комнату, как ошпаренная, влетела фру Хаммар.

— О, господи! — проговорила она и подняла жалюзи. — Господи!

В детскую хлынул солнечный свет. Пер Хаммар спрятался под одеялом. Только это не помогло. Фру Хаммар бесцеремонно сдернула одеяло и увидела Пера и Лувису — совершенно голых.

— Господи! — снова повторила она. — Что здесь происходит?!

— Они трахаются! — завыл Мортен. — Трахаются!

— Ничего подобного! — сердито заявила Хелена. — Мы играем в дочки-матери.

— Немедленно одевайтесь! — приказала мама Пера. Ее лицо становилось то пунцовым, то темно-лиловым — так она разозлилась. А тут еще притопала младшенькая сестренка Пера — Бэббен.

— Мой пампейс, — заявила она. — Сики зяй мой пампейс.

Она потянула за подгузник, так что он едва не расстегнулся.

— Одевайтесь! — прорычала мама Пера Хаммара, подхватив Бэббен на руки. — А вы двое, — она посмотрела на Мортена и Карин, — марш отсюда!

Цацики никогда в жизни так быстро не одевался. Пер Хаммар тоже. Он даже трусы надевать не стал.

Когда Мамаша пришла за Цацики, Карин наябедничала ей, едва та вошла в дверь.

— Замолчи, — страдальчески мямлил Цацики. — Замолчи!

— Да уж, не знаю, что и сказать, — проговорила мама Пера Хаммара. Она еще очень сердилась. Правда, Цацики толком не понимал, в чем они провинились.

— Да чего тут говорить! — засмеялась Мамаша. — Пусть дети играют, как хотят. — Она взяла Цацики за руку. — Спасибо, что пригласили в гости!

— Пока, Цацики, — сказал Пер Хаммар. — Завтра увидимся.

Цацики не был в этом уверен. Если только Пер не захочет навестить его в домике под потолком.

— Пора спать, — крикнула Мамаша.

— Я не слезу, — ответил Цацики. — Ни за что не спущусь отсюда, и вообще я уезжаю в Австралию.

— Милый мой, — сказала Мамаша. — Я ведь говорила тебе, что мама Пера Хаммара не совсем права. Все дети играют в такие игры. И я тоже играла, когда была маленькой. И твоя учительница, и даже мама Пера Хаммара.

Цацики в это как-то не верилось. Он не мог представить себе, что мама Пера Хаммара когда-то была маленькой. Наверняка она гак и родилась с пылесосом в руках и младенцем под мышкой.

— Да, но неужели ты не понимаешь, что Мортен и Карин всем все расскажут. Я теперь не смогу прийти в школу. Вдруг Мария Грюнваль узнает, что я женился на Хелене? Она перестанет мне звонить! Кто захочет иметь дело с мальчишкой в подгузнике, который женился на другой?

Цацики чуть не заплакал, когда подумал о том, как он будет обходиться без тайных телефонных разговоров с Марией Грюнваль. Беседы по телефону — это главный признак того, что у тебя с девочкой любовь. По крайней мере, если эта девочка — Мария Грюнваль. Она действительно умела беседовать по телефону. Иногда по нескольку часов подряд. Они рассказывали друг другу все секреты. Самый главный секрет, разумеется, заключался в том, что они рассказывали друг другу секреты. Об этом никто не должен был знать. Даже Пер Хаммар. Еще один сверхсекретный секрет состоял в том, что во втором классе они решили впервые поцеловаться. Правда, теперь, после всего случившегося, Цацики никогда не узнает, что чувствуешь, когда целуешь Марию Грюнваль. Теперь ему придется целовать только кенгуру.

— Вся жизнь поломана, — заплакал Цацики.

— Хочешь, я позвоню Мортену? — спросила Мамаша.

Цацики кивнул.

— Все улажено, — вернувшись, сказала Мамаша. — Можешь оставаться в Швеции, а Мария Грюнваль никогда не узнает, что ее парень женится на ком попало. Мортен поклялся, что никому ничего не скажет, и с Карин он тоже поговорит.

— Слава богу, — сказал Цацики-Цацики Юхансон, довольный, что ему не пришлось бежать в Австралию из-за какого-то подгузника.

Цацики все больше думал о своем папе, Ловце Каракатиц. У всех, кого он знал, был папа, у некоторых далее два — родной и отчим. Далеко не все жили со своими родными отцами — кто-то жил с отчимом. Тоббе, например, не видел отца много лет, но он, по крайней мере, знал, что тот существует. И мог это доказать. Он сам показывал Цацики фотографии, где был запечатлен вместе с отцом.

Единственным доказательством существования Ловца Каракатиц был старый помятый снимок. В лодке сидит Мамаша, а рядом — какой-то мужчина. Видно только половину его лица, да и то нечетко. Мамаша говорила, что снимок сделан как раз в тот момент, когда они собирались отправиться за каракатицами. Цацики не особо ей верил, полагая, что Ловец Каракатиц — еще одна ее сказка.

Перед Рождеством учительница рассказывала об Иисусе, у которого тоже не было настоящего папы, и Цацики подумал, что, может, и он произошел от ангела. В конце концов, ангел ничем не хуже Ловца Каракатиц. Цацики спросил об этом дедушку, но дедушка был уверен, что Ловец Каракатиц существует, и Цацики пришлось поверить ему, так как дедушка обычно говорил правду.

Мамаша впала в депрессию.

— Я ни на что не гожусь, — говорила она. — А самое главное то, что я — никудышная мать. А когда-то я мечтала стать лучшей мамашей в мире!

— Ты и есть лучшая, — утешал ее Цацики.

— Нет, — вздыхала она. — Лучшая мамаша в мире позаботилась бы о том, чтобы у ее ребенка был отец. Который водил бы его на хоккей. Играл в футбол и колол дрова.

Цацики давно уничтожил свой «список желаний», но это уже было неважно.

— Я полная неудачница, — сокрушалась Мамаша.

— Неправда, — говорил Цацики, обнимая ее. Мамаша брала Цацики на руки, как маленького детеныша. И заливала горючими слезами.

— Я не умею ни убирать дом, ни готовить. Даже тефтельки пожарить не могу.

— Да, на вкус твои тефтельки больше похожи на каучуковые мячики, — засмеялся Цацики. — Зато с тобой классно играть.

— Это не считается, — буркнула Мамаша. — Когда вырастешь, ты будешь помнить только мои тефтельки и то, что у тебя не было папы.

— Да не нужен мне никакой папа, говорю же тебе! — сказал Цацики, который порядком устал от Мамашиных стенаний. — Сколько раз повторять?

— Да уж, — поддержал его Йоран. — Ты ведешь себя глупо.

— Не твое дело! Не смей указывать мне в моем собственном доме, — огрызнулась Мамаша. — Не нравится — переезжай!

— Ах вот как? Тогда я тоже перееду! — закричал Цацики. — Злюка!

Ничего хуже того, что Йоран от них уедет, Цацики и представить себе не мог.

— Простите меня, я не хотела, — сквозь слезы выговорила Мамаша. — Что-то я совсем расклеилась.

— Это уж точно, — засмеялся Йоран и присел на диван рядом с ней.

— Йоран, что бы мы без тебя делали…

— Вот и я тоже думаю, — сказал Йоран и обнял Мамашу. Та перебралась к нему на колени.

— Может, нам с тобой… — пробормотала Мамаша. — Ты мог бы стать отличным отцом для Цацики.

Она обнимала Йорана так, как обнимают друг друга взрослые люди, когда влюблены. И не обращала никакого внимания на Цацики.

Цацики смущенно смотрел на них. Значит, Йоран не лучше других. Он поцеловал Мамашу в макушку. Мамаша запрокинула голову, и они поцеловались в губы. Прямо как в кино! Расстроенный и сердитый, Цацики убежал в свою комнату.

Все ясно, теперь он потеряет и Йорана. Ух, как же он возненавидел Мамашу! Вечно она думает только о себе.

Цацики кинулся обратно в гостиную.

— Если из-за твоих поцелуев Йоран от нас уедет, я тебе этого никогда не прощу! Слышишь?! — крикнул он, и слезы ручьями полились у него из глаз.

Йоран и Мамаша отпрянули друг от друга.

— А теперь ты несправедлив ко мне, — сказала Мамаша. — Мне тоже иногда хочется, чтобы меня пожалели и приласкали.

— А Йоран тут при чем? Попроси об этом свою маму, — сказал Цацики. — А мне, к тому же, не нужен никакой другой папа, кроме Ловца Каракатиц. Неужели так трудно понять? От него, по крайней мере, нет никаких проблем.

— А от меня разве есть? — попытался возразить Йоран.

— Будут, и еще какие! — закричал Цацики. — Если ты не перестанешь целовать мою Мамашу! Только ты же, наверное, ничего не понимаешь, потому что ты — полный дурак!

Йоран действительно ничего не понимал, но целовать Мамашу, насколько мог судить Цацики, перестал.

Правда, после этого случая Йоран тоже захандрил. Нет, вслух он этого не говорил, но по нему было видно. Цацики старался оставаться на продленке как можно дольше. До самого закрытия. Потому что дома стало совсем невесело.

— Как там Мамашин диск? — спросил его как-то Роббан, воспитатель с продленки. Он тоже мечтал стать великим музыкантом и поэтому очень интересовался «Мятежниками».

— Плохо, — вздохнул Цацики. — Шиповник свалил.

— Вот идиот, — посочувствовал Роббан.

— А по-моему, оно и к лучшему, — ответил Цацики.

Но Мамаша так не думала. И другие «Мятежники» тоже. Они-то считали, что ради них Мамаша вполне могла бы выйти за Шиповника замуж.

Мамаша ходила мрачнее тучи. Она отключила телефон и перестала подводить глаза черным карандашом. Даже Мортен перестал заходить к ним. Цацики и Йоран чувствовали, что дело плохо.

Цацики включил телефон и позвонил дедушке. Но дедушка сказал, что немного похандрить иногда полезно. Зато потом, когда все позади, человек становится еще веселее, чем прежде, и к тому же Мамаше не мешало бы немного поразмыслить о своей жизни.

— Вот увидишь, все наладится, — заверил Цацики дедушка.

Легко ему говорить, он-то не видит, как Мамаша с утра до вечера слоняется по дому, как привидение. Цацики начал даже всерьез подумывать о том, не уехать ли ему из дому.

— Цацики, мы должны как-то помочь Мамаше, — однажды вечером сказал Йоран. — Я больше так не могу.

Они сидели на кухне. Мамаша смотрела телевизор в гостиной. Какое-то скучнейшее ток-шоу. Похоже, теперь она руководствовалась принципом: чем скучнее, тем лучше.

— Я тоже так больше не могу, — вздохнул Цацики. — А что ты думаешь делать? Снова начнешь ее целовать?..

Цацики так и не смог простить Йорану того случая. Он уже не доверял ему, как раньше.

— Не волнуйся, — сказал Йоран. — Я лее тебе обещал.

— Значит, ты ее больше не любишь?

— Увы, — ответил Йоран. — Люблю.

— А она тебя? — спросил Цацики.

— Не знаю. Мамаша любит только тебя. Но любовь нам никак не поможет. Тут требуется средство посильнее.

— Да ты что? Думаешь, она серьезно больна? Может, позвать доктора?

— Думаю, мы должны позвать Шиповника. Ей плохо оттого, что она не может играть с «Мятежниками». Нужно во что бы то ни стало его вернуть, — сказал Йоран.

— Ты уверен? — вздохнул Цацики.

— Уверен.

Цацики снова вздохнул.

Он знал, что Йоран прав. Кроме того, это Цацики был виноват в том, что Шиповник исчез. Да еще как виноват. Ведь Мамаша всегда считалась с его мнением. Если кто-то не нравился Цацики, то этот человек довольно быстро исчезал из их жизни. Но с Шиповником все обстояло иначе. Мамаша сказала как-то, что Цацики должен терпеть его ради нее.

А он не мог терпеть и всегда обижал его…

— Хорошо, — сказал наконец Цацики. — Тогда мы вернем Шиповника.

Мамаша и «Мятежники» работали сутки напролет. Через несколько недель им назначили запись в студии. Но Цацики не переживал, что совсем не видит Мамашу. Его больше занимали Томагавки.

Так называлось индейское племя, которое он сам и возглавил, так как настоящий ирокез был у него одного. Пер Хаммар получил имя Храбрейшего Воина. Цацики взял у Йорана машинку и сделал ирокез и Перу Хаммару. Гребень шел ото лба к левому уху и заканчивался хвостиком на затылке.

Цацики считал, что это ужасно красиво. Пер Хаммар — тоже, но мама Пера была иного мнения. Она очень рассердилась и отвела его в парикмахерскую.

Но как только парикмахер взялся за ножницы, Пер Хаммар неистово замотал головой и заорал как резаный. Он кричал так, что два проходивших мимо полицейских зашли посмотреть, что происходит. Пер Хаммар не сдался даже тогда, когда вспотевшая от напряжения мама попыталась подкупить его сотней крон и билетом в кино. Пер Хаммар твердо стоял на своем, и в конце концов парикмахер не выдержал и выставил их за дверь.

Именно за этот подвиг Пер и получил почетное имя Храбрейшего Воина племени.

Фреддан, Виктор и Тоббе стали просто Храбрыми Воинами. Ирокезов у них не было, но Оса сделала им накладные косы, а Роббан — боевую раскраску. Луки и копья они смастерили себе сами.

Сегодня Томагавки выходили на тропу войны. Они сидели на самом высоком холме в парке Крунуберг и наблюдали за своими врагами, Любителями Петанка.

Это племя состояло из исключительно наглых бледнолицых, отпетых дето ненавистников, которые с утра до вечера играли в петанк. Игра заключалась в том, чтобы подкатить серебряные шары как можно ближе к маленькому белому шарику. Как только пришла весна, Любители Петанка захватили земли Томагавков, заняв половину футбольного поля! Дети в парке теперь не могли играть даже в лапту. Что уж говорить о футболе! Это стало просто опасно для жизни. Если футбольный мяч летел в сторону и слегка задевал один из их драгоценных шаров, Любители Петанка приходили в ярость. А если дети подходили слишком близко, они иногда даже кидались в них мелкими камнями.

Воспитатели с продленки не раз пытались объяснить Любителям Петанка, что площадка — детская, но все впустую. Поэтому Томагавки решили вернуть свою землю сами.

— Сегодня бледнолицые умрут, — провозгласил вождь Цацики, — и поле снова станет нашим!

— Уга-уга! — крикнули в ответ Томагавки, ударив себя в грудь.

Цацики с гордостью оглядел своих воинов. Они были так прекрасны, что дух захватывало. Боевая раскраска красиво блестела на солнце, а перья подрагивали на ветру.

— Вы готовы? — спросил вождь.

— Да, даже если это будет стоить мне жизни, — ответил Виктор Оленье Копыто и нервно поправил очки.

— Серебряные шары будут наши, — пообещал Фреддан Гроза Медведей.

— К вечеру мы вернем свою землю, — сказал Тоббе Огненная Стрела, натягивая тетиву.

— Мы сварим бледнолицых в котле! — пригрозила Мария Грюнваль, которая пока не придумала себе подходящего индейского имени.

— Мы снимем их скальпы! — объявила Микаэла Длинное Ухо.

Ким прыснула со смеху.

Приникнув к земле, Томагавки незаметно спустились с холма. Только перья мелькали кое-где между деревьями. Даже если бы Любители Петанка хоть что-нибудь и заметили, они бы не придали этому никакого значения. Настоящий Любитель Петанка думает только о своих шарах.

— О-о-о-о-о-о-о! — разнесся боевой клич Томагавков, и в животе Цацики приятно похолодело.

— Вперед! — крикнул он, подняв над головой свое перевязанное лентой копье.

Стрелы взмыли в воздух, и в следующую секунду Томагавки выбежали на площадку. Они носились вокруг серебряных шаров, прыгали и плясали. Бледнолицые были застигнуты врасплох. Наверное, они решили, что оказались в фильме про индейцев.

— О-о-о-о-о! — кричали краснокожие, потрясая своими луками и копьями в опасной близости от их ягодиц.

— Теперь взяли! — скомандовал вождь. Индейцы нагнулись, схватили каждый по шару и со всех ног кинулись обратно на холм.

— Эй, вы…

— Отдайте шары!

— Чертова мелюзга!

— Немедленно верните шары! Детоненавистники пустились в погоню. Но было поздно — быстроногих Томагавков уже и след простыл.

Воспитателей на продленке звали Оса, Клас и Роббан. Это были очень хорошие взрослые. Надежные товарищи. С ними можно было говорить обо всем. Они всегда готовы были прийти на помощь. Так и на этот раз. Вместо того чтобы разозлиться, они просто рассмеялись. А потом помогли переделать комнату для настольного тенниса в индейский лагерь. Здесь должны были пройти переговоры Томагавков с бледнолицыми.

«Дз-з-зыннь! Дз-з-з-зыннь!» — кто-то настойчиво и сердито звонил в дверь.

Клас не спеша подошел и открыл.

— Чем могу помочь? — он вопросительно посмотрел на Любителей Петанка.

— Верните наши шары!

— Прошу вас, проходите, — любезно пригласил их Клас.

Томагавки и другие дети с серьезным видом сидели на полу. Цацики держал в руках трубку мира.

— Пожалуйста, садитесь в круг, — сказала Оса. В волосах у нее красовалось несколько перьев.

— Вот еще не хватало, — недовольно заворчали бледнолицые. — Отдавайте шары. Пошутили и будет.

— Вы — вести переговоры, мы — отдавать шары, — заявил Роббан. Его длинные волосы были заплетены в косички. Он сидел в кругу вместе с детьми, скрестив ноги.

— Отдавайте шары! — прорычал какой-то бледнолицый. — Знаете, сколько стоит один такой шар?

— Курить трубка мира — потом говорить. Уга! — заявил вождь.

— Уга! Уга! Уга! — хором закричали Томагавки.

У бледнолицых не оставалось выбора. Волей-неволей им пришлось сесть на пол вместе со всеми. Трубка мира пошла по кругу. Все, даже бледнолицые, сделали по затяжке.

— Теперь мы говорить, — сказал вождь, когда трубка вернулась к нему. — Вы хотеть шары. Мы хотеть земля. Мы меняться! — заключил Цацики и широко улыбнулся.

Бледнолицые раздраженно закатили глаза.

— Чем меняться? Шары-то наши!

— Вы не понимать, — вступила Оса. — Эта земля принадлежать детям с тех пор, как родиться Мать Солнце и впервые цвести каштаны.

— Это она про футбольное поле, — перевела Микаэла Любителям Петанка, которые, похоже, совсем ошалели от происходящего.

— Ущипните меня, я, кажется, сплю, — сказал один из них и ущипнул себя за локоть.

— Молчать! — приказал Цацики. — Мой шаман говорить.

— Теперь вы прийти на нашу землю с блестящими шарами и пытаться прогнать нас. Поэтому Томагавки выходить на тропу войны. Вы понимать?

— Мы понимать! — хором ответили бледнолицые.

Цацики довольно улыбнулся. Все же эти типы были не столь безнадежны.

— Этой земли хватать на всех, вы просто немного уходить на юг. Если вы это делать, мы оставлять вас в покое.

— Если лее нет… — начал Пер Хаммар и взялся за свой лук. — Мы снимать ваши скальпы! Уга!

Бледнолицые побледнели.

— Сколько на юг мы уходить, чтобы вы быть довольны? — Бледнолицые быстро освоили индейский язык, и, похоже, почувствовали себя немного увереннее.

— Вы получать землю в начале площадки, от мусорного бака до скамеек, — сказал Клас. — Я сам там играть в петанк.

— Эту землю Томагавки даровать вам, если вы не трогать нас и наших бизонов, — провозгласил вождь.

— Что еще за бизоны? — удивился один из бледнолицых. — В жизни не видел в нашем парке бизонов.

— Это собаки на площадке для выгула, — перевела Микаэла.

— Вы есть согласны? — спросил вождь.

— Уга! — ответили бледнолицые.

— Тогда блестящие шары снова возвращаться к вам.

Прежде чем бледнолицые, которых вообще-то звали Торстен, Калле, Мате, Эрьян и Пекка, ушли, их угостили кофе со свежими булочками. Томагавки и другие дети с продленки побежали в парк играть в лапту. Весна была в самом разгаре, и их земля снова принадлежала им.

Восемь лет назад, девятого мая, Цацики научился ходить. Тогда ему было девять месяцев. Они с дедушкой гуляли в парке Кунгстрэдгорден, и, увидев, что Цацики пошел, дедушка так обрадовался, что немедленно отправился с ним в знаменитый ресторан «Опера» позади Оперного театра. С тех пор они с дедушкой всегда приходили сюда девятого мая — отметить это памятное событие.

Нынешнее девятое мая не могло начаться лучше, — думал Цацики, тайком наблюдая за Марией Грюнваль, на которой было новое красивое платье. Она подняла взгляд от учебника математики и улыбнулась ему. Никто в целом мире не улыбался так красиво, как она.

Утром Йоран отвез Цацики в школу на «харлее». Они выбрали длинный путь. В воздухе уже пахло летом. Возле школы, откуда ни возьмись, появился Мортен со своими друзьями. Они восхитились мощным мотоциклом, и Цацики показалось, что их восхищение немножко распространяется и на него. Потом, на большой перемене, он выиграл очень красивый стеклянный шарик, а теперь, в придачу ко всему, за ним должен был прийти дедушка. Цацики посмотрел на часы. Осталось десять минут…

В прошлом году в ресторане «Опера» Цацики заказал мороженое на первое, второе и третье. Сегодня будет не так. Он стал старше, умнее и полюбил говяжью вырезку.

— Дедушка! — Цацики бросился в объятия деда и спрятал лицо в его всклокоченной бороде.

Дети с продленки с завистью смотрели, как Цацики и дедушка покидают школу, держась за руки.

— Давай пройдемся, — предложил дед. — Чтобы нагулять аппетит.

Они едва дошли до Ратуши, но Цацики уже так проголодался, что им пришлось купить мороженое.

— Я сегодня ничего не ел, только один бутерброд, — объяснил Цацики, с аппетитом уплетая рожок.

Они постояли на набережной залива Стрём-мен, глядя, как рыбаки ловят лосося.

— А можно мне тоже попробовать? — сказал Цацики.

Дедушка спросил одного из рыбаков, нельзя ли его внуку немного порыбачить. Рыбак охотно передал спиннинг Цацики. Пока Цацики удил, дедушка крепко держал его, чтобы он не свалился в темную воду. И хотя добрый рыбак подробно объяснил, что надо делать, Цацики ничего не поймал. Зато к ним подошли туристы из Японии, которые хотели сфотографировать Цацики.

— Подумать только, — удивлялся потом Цацики, когда они сидели в ресторане и ждали свой заказ. — Неужели я буду на фотокарточке в Японии?

— А вдруг ты станешь знаменитым? — предположил дедушка. — В один прекрасный день тебе позвонят из Японии и предложат стать кинозвездой.

— Нет, — ответил Цацики, — я не хочу быть знаменитым. Я хочу быть как ты и жить в свое удовольствие.

— Твое здоровье, — сказал дедушка, поднимая бокал с пивом.

— И твое, — ответил Цацики и чокнулся так сильно, что кусочки льда в его стакане с лимонадом зазвенели.

По дороге домой они решили зайти в «Культурхюсет» — огромный культурный центр в центре Стокгольма. Там проходила фотовыставка, которую дедушка во что бы то ни стало хотел показать Цацики. На площади у входа Цацики увидел потрясающую девушку. Таких он еще никогда не видел. Мало того, что в пупке у нее сиял алмаз, — в придачу она могла извергать огонь, как настоящий дракон, да еще глотать шпагу, и ей от этого вообще ничего не делалось.

Цацики смотрел и не мог насмотреться. Дедушка тянул его дальше, но Цацики уперся.

— Я должен досмотреть, — твердил он.

После выступления девушка ходила по кругу с шляпой и собирала деньги. Цацики положил ей двадцать крон, которые дал ему дедушка.

— Спасибо, — сиплым голосом произнесла фокусница и мило улыбнулась.

— Тебе спасибо, — восхищенно проговорил Цацики. — Ты здесь каждый день?

— Если погода хорошая, — ответила она и, достав из уха Цацики монетку, протянула ему. Монетка казалась волшебной на ощупь.

— Это будет мой талисман, — сказал Цацики дедушке, который тащил его на выставку в «Культурхюсет», хотя Цацики очень хотелось остаться на следующее представление.

— Час посмотрел, и достаточно, — сказал дедушка. — У меня ноги болят.

— Прости, я не подумал, что тебе тяжело, ты же старенький.

Фотографии, которые дедушка хотел показать Цацики, были тоже старые и черно-белые. Они были даже по-своему красивые, но не шли ни в какое сравнение с огненным шоу!

Цацики не спалось. Наконец-то он понял, как спасти Мамашу и себя самого от Шиповника, который почти уже поселился у них. Если этого не сделать, Мамаша может поддаться уговорам Шиповника, и тогда в один прекрасный день у Цацики появится отчим с потными руками.

На самом деле избавиться от Шиповника было проще простого. И как это раньше не приходило ему в голову! Следовало лишь найти Шиповнику девушку, в которую он бы влюбился вместо Мамаши. Цацики решил, что девушка-факир как нельзя лучше подходит на эту роль. Перед ней Шиповник точно не устоит! Будь Цацики постарше, он бы и сам на ней женился. А так придется уступить ее Шиповнику.

Цацики нервно ворочался в постели и мечтал, чтобы поскорее уже наступило завтра. Тогда он поедет в город и поговорит с ней. Спросит, как она относится к молодым людям с потными руками. Еще с вечера он сунул в рюкзак афишу с «Мятежниками». На ней Шиповник казался даже симпатичным.

Подушка нагрелась и намокла, Цацики перевернул ее. Оставалась лишь одна проблема. Ему не разрешали одному ездить в город. Детям нельзя ездить одним. Ведь они могут потеряться. К тому же Цацики не знал, какой автобус идет до культурного центра, и не знал, кого об этом спросить. Уж точно не взрослых. Цацики понимал, что они не одобрят его план.

Однако, проснувшись утром, Цацики уже знал, как он поступит. Он попросит о помощи Мортена. Мортен обожает Мамашу почти так же, как Цацики, и наверняка захочет спасти ее.

В школу Мортен в тот день не пришел, но у Карин был его адрес. Он жил на Арбетаргатан, совсем неподалеку от школы. Цацики наврал, что Мамаша заберет его пораньше, и учителя продленки ничего не заподозрили. Вообще-то он обещал учительнице никогда не врать, но делать было нечего. В такой экстренной ситуации приходилось пожертвовать своим честным словом.

Поднимаясь по темной лестнице, Цацики жалел, что с ним нет Пера Хаммара. Пер заболел, и Цацики пришлось звонить в дверь Мортена самому.

Дзынь-дзынь!

Цацики чуть не упал в обморок, когда дверь открылась и на пороге показался один из завсегдатаев «пьяной лавочки». В руке он держал бутылку пива и слегка покачивался на нетвердых ногах.

— 3-здравствуйте, а Мортен дома? — испуганно пролепетал Цацики, сжав в кармане свой талисман. Он не сразу понял, что здесь делает этот человек.

— О, кого я вижу! Старый знакомый! Проходи-проходи, — ответил пьянчужка, отшвырнув ногой несколько банок из-под пива, которые валялись на пути. — Расчистим дорогу, — ухмыльнулся он. — Гости к нам нечасто заходят.

Цацики шагнул в темную прокуренную квартиру. Пахло старым прокисшим пивом. Цацики очень хотелось зажать нос, но он не посмел. Это было бы невежливо.

— Мортен! Мортен, к тебе пришли.

Увидев Цацики, Мортен сам чуть не грохнулся в обморок.

— Че пришел? — любезно спросил он.

— Мне нужна помощь, — пропищал Цацики. — Для Мамаши.

— Пошли! — сказал Мортен, сняв с вешалки свою кожаную куртку.

— Может, купишь пиццу на обратном пути? — попросил Мортена пьянчужка.

— А деньги у тебя есть?

Тот достал из кармана несколько смятых купюр. Мортен взял деньги и подтолкнул Цацики к выходу.

— И пива, светлого! — раздалось сверху, когда они уже сбегали по лестнице.

— Ну, рассказывай! — сказал Мортен, закуривая помятый бычок. — Что с Мамашей? Она больна?

Цацики рассказал о Шиповнике и о девушке, которую видел вчера.

— Она потрясающая, — добавил он.

— Ты с ума сошел, — сказал Мортен и сплюнул под ноги. — Так не делают.

— Ерунда, — ответил Цацики. — Попробовать-то можно. Мамаша так всегда говорит.

— А ты уверен, что Мамаше не нужен Шиповник? — Мортен недоверчиво посмотрел на Цацики.

— Еще как уверен! — клятвенно заверил его Цацики. — Мамаша больше всех будет рада, если он найдет себе девушку. Все, что от тебя требуется, это помочь мне добраться до «Культурхюсет». Остальное я беру на себя.

— Только ради Мамаши, — сказал Мортен и решительно двинулся в путь. — И помни, говорить будешь ты.

В метро Мортен не стал обременять себя покупкой билета. Он перескочил через турникет и скрылся в толпе. За такое можно и в тюрьму сесть, подумал Цацики. Мортен стоял у эскалатора и махал ему рукой. Отважится ли он на такое? Нет.

Цацики встал в очередь к билетной кассе. Впереди него стояла какая-то женщина, и он, согнув ноги в коленях, пристроился рядом, будто он — ее ребенок. Кассир не обратил на него никакого внимания, и Цацики скорее побежал к Мортену.

— Послушай, Мортен. А что делает этот мужик у тебя дома? — спросил Цацики. Этот вопрос никак не давал ему покоя.

— Какой мужик? — не понял Мортен.

— Ну тот, из парка…

— Ты про отца, что ли? Живет там, что же еще, — ответил Мортен и отвернулся к окну, глядя в темноту туннеля.

Отец! Цацики не верил своим ушам. Он никогда не думал, что пьянчужки могут быть отцами. Он всегда считал, что пьянчужки — это пьянчужки. Точно так же, как дети — это дети, а собаки — это собаки. Теперь-то он понимал, как ему повезло с его папой, Ловцом Каракатиц.

— Бедняга, — сказал Цацики и похлопал Мортена по руке.

— Да ладно! — фыркнул Мортен. — Он вообще-то ничего, когда много не пьет.

— А где твоя мама?

— Она сбежала, когда я был совсем маленький.

— Если надо, можешь всегда обращаться к Мамаше, — разрешил Цацики. Никогда больше не буду ревновать Мортена, подумал он и положил голову ему на плечо.

— Отвали, — сказал Мортен и смущенно поежился.

— Смотри, не потеряйся, — предупредил он Цацики, когда, спустя некоторое время, они вышли на станции «Центральный вокзал». Кругом было полно народу, и Цацики для верности взял Мортена за руку.

Они поднялись на Плитку. Так в простонародье называлась площадь перед культурным центром. Наверное, это потому, что она вся покрыта плиткой, думал Цацики. Теперь уже он вел Мортена.

Фокусница стояла на своем обычном месте и глотала огонь. Увидев Цацики, который пробирался сквозь толпу зрителей, она улыбнулась ему как старому знакомому.

— И как ей не холодно! — восхитился Мортен. Фокусница ему тоже очень понравилась.

— Понимаешь, огонь согревает ее изнутри, — со знанием дела объяснил ему Цацики.

— Сегодня у меня нет денег, — сказал Цацики, когда фокусница подошла к нему со шляпой. — Но мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно!

Девушка удивленно посмотрела на него.

— Пожалуйста! Это вопрос жизни и смерти!

— Раз так, придется мне тебя выслушать, — сказала она. — Увидимся в кафе наверху.

В кафе она пришла уже в обычной одежде. Цацики немного расстроился, что не сможет изучить, как держится бриллиант в ее пупке. Придется подождать до следующего раза.

Фокусница, которую вообще-то звали Элин, была не только красивая, но и добрая. Она угостила Цацики и Мортена лимонадом с пирожными, а себе взяла кофе.

— Ну, рассказывай.

Цацики вдруг разом забыл, что хотел сказать. Дома все казалось легко. На Мортена же рассчитывать не приходилось — он сидел, уставившись в огромное окно. Отсюда можно было увидеть полгорода. От тишины заложило уши.

— Классный вид, — нарушил затянувшееся молчание Мортен. Казалось, он жалел, что ввязался в это дело, и нетерпеливо толкнул под столом Цацики.

— Тебе нравятся длинноволосые рок-музыканты? — спросил Цацики фокусницу.

— Да, — отвечала она. — Рокеры — это лучшее, что есть на свете. Особенно длинноволосые.

— Здорово! — воспрял духом Цацики. — А ты ничего не имеешь против потных рук?

— Да нет, — засмеялась она. — А что?

— Ничего, — сказал Цацики. — Это очень даже хорошо. Просто у Шиповника, парня, за которого ты выйдешь замуж, довольно потные руки.

Мортен подавился своим пирожным и зашелся в приступе кашля.

— Вот как? — спросила Элин. — У Шиповника, значит, потные руки?

— Да-а, — вздохнул Цацики. — Очень потные. Хочешь посмотреть?

Цацики стал открывать рюкзак.

— Стоп! — захохотала фокусница. — Ты что, принес его потные руки в рюкзаке?

— Нет, — ответил Цацики. — У него они растут где положено. Иначе как бы он тогда играл на клавишных?

Цацики развернул афишу и показал на Шиповника. Элин внимательно рассмотрела его. Затем Цацики рассказал о Мамаше и обо всех остальных из рок-группы.

— Понимаешь, — подытожил Цацики, — нам с Мамашей просто не до Шиповника. У нас и так уже есть Йоран и Ловец Каракатиц.

— А почему ты думаешь, что Шиповник захочет на мне жениться? — спросила Элин. — Мы же с ним даже не знакомы.

— У нас с ним одинаковый вкус, мы оба любим Мамашу. А я, будь я постарше, сразу бы на тебе женился.

Теперь Мортен чуть не захлебнулся лимонадом.

— Спасибо, — сказала Элин, не обращая внимания на Мортена. — Мне такого еще никто не говорил. Но как ты себе это представляешь? Не могу же я позвонить ему и пригласить на обед.

— Нет, ясное дело, — ответил Цацики. — Мамаша устраивает в субботу вечеринку и разрешила мне тоже кого-нибудь пригласить.

— Отлично, — сказала Элин. — Обожаю вечеринки. Как мне одеться?

— Надень свой бриллиант, — серьезно ответил Цацики. — Шиповнику понравится.

В квартире стоял приятный гам. Мамаша сияла как солнце. Шиповник и остальные «Мятежники» — тоже. Диск наконец-то записали, и продюсер звукозаписывающей компании угощал всех шампанским. Цацики и Перу Хаммару тоже дали пригубить и чокнуться за успех «Мамашиных мятежников».

— Теперь мы сможем поехать в Грецию! — сказала Мамаша и закружила Цацики в воздухе.

— В Грецию? — задыхаясь, переспросил Цацики. — К Ловцу Каракатиц?

Мамаша улыбнулась и снова обняла его.

— Вот именно. К Ловцу Каракатиц! Ты же мне все уши прожужжал. А тут мы получили аванс за диск.

Поехать в Грецию! Встретиться с папой — Ловцом Каракатиц! Об этом Цацики мог только мечтать. Греция и папа были для него далекими, как сказка.

Было уже одиннадцать часов вечера. Пер Хаммар спал, свернувшись под журнальным столиком, а Цацики ждал Элин, которая все еще не объявилась.

И Мортен тоже ждал. Он специально пришел на праздник, чтобы посмотреть, чем все закончится. И был огорчен не меньше Цацики, что Элин до сих пор не пришла.

— Теперь-то ты меня понимаешь? — спросил Цацики Мортена. Они стояли в дверном проеме, глядя, как Мамаша пытается вывернуться из объятий Шиповника.

— Так бы и врезал ему, — сказал Мортен, снимая куртку.

Цацики на секунду показалось, что Мортен сейчас побьет Шиповника, ведь с ним никогда не знаешь наверняка. Но вместо этого он пригласил Мамашу танцевать. Это был ловкий ход, ведь даже Шиповник не посмеет к ней приставать, пока она танцует с другим. Потом, стоило Шиповнику приблизиться, как Мамашу приглашал Цацики, потом — снова Мортен.

Шиповник совсем скис.

В двенадцать пришла Элин. К счастью, Цацики был в прихожей, когда раздался звонок в дверь, иначе он запросто мог и не услышать.

— Извини, что опоздала, — сказала Элин, улыбнувшись своими ярко-красными губами. — Я работала.

— Это ничего, — ответил Цацики. — Главное, что ты пришла.

Как она и обещала, на ней была та самая одежда, в которой она выступала на площади. Цацики был очень рад.

— Потанцуем? — предложил он.

— С удовольствием, — ответила она и взяла Цацики за руку.

Цацики сиял от гордости. От нее приятно пахло духами и бензином, а бриллиант завораживающе сверкал.

Разговоры прекратились, все перестали танцевать и только смотрели на Цацики и фокусницу. У Цацики немного закружилась голова, и он был даже рад, когда музыка наконец смолкла и к ним подошла Мамаша.

— Может, познакомишь нас? — спросила она.

— Это Мамаша, — сказал Цацики, — а это — фокусница Элин.

— Привет, — сказала Мамаша, — и добро пожаловать!

— Спасибо, — ответила Элин.

— Это Йоран, — продолжил Цацики, — это продюсер, это Пер Хаммар, — он указал на посапывающего Пера, — а это Шиповник.

Пробравшись сквозь толпу, Шиповник изумленно уставился на Элин, особенно на бриллиант в пупке. Он ему явно понравился.

— Привет, фокусница Элин, — сказал Шиповник своим самым идиотским голосом. Цацики смутился.

— Привет, Шиповник, — сипло ответила Элин. — Я о тебе наслышана.

— Да ладно? — глуповато спросил Шиповник.

— Элин умеет глотать огонь и шпаги, — гордо заявил Цацики. — Поэтому голос у нее немножко хриплый. А еще у нее полная шляпа денег.

— Ничего себе! — сказал Шиповник.

— А где вы познакомились? — спросила Мамаша, с некоторым подозрением глядя на Цацики и Мортена. — Ты работаешь в школе?

— Нет, мы встретились у «Культурхюсет», — улыбнулась Элин. — Цацики, Мортен и я.

Теперь Мамаша смотрела на мальчиков очень подозрительно.

— Это Цацики придумал! — занервничал Мортен.

— Что придумал? — спросила Мамаша и отвела Мортена и Цацики в сторонку.

— Найти для Шиповника девушку, конечно, — ответил Цацики. — Чтобы избавить тебя от его потных рук.

— Безумец! Давай рассказывай.

И Цацики рассказал о том, как они с дедушкой в первый раз увидели фокусницу Элин и как он потом отправился за помощью к Мортену.

— Ведь ты бы мне не помогла, правда?

— Нет, конечно! — Мамаша хохотала до слез, но потом она стала сердиться, что Цацики поехал в центр без разрешения. Правда, Цацики понимал, что она сердится потому, что мамам просто положено сердиться в таких случаях.

Потом подошел продюсер, он хотел поговорить с Мамашей. Цацики и Мортен сели на диван. Они смотрели на танцующих взрослых. Шиповник не оставлял Элин ни на секунду, и было видно, что она чувствует себя прекрасно в его потных руках.

— Отличное мы дельце провернули, — сонно пробормотал Цацики.

— Это точно, — ответил Мортен.

Не только пятьдесят три дня до осенних каникул прошли быстро — весь учебный год промчался как один день. Цацики-Цацики Юхансон закончил первый класс. Он даже получил свидетельство об окончании, на случай, если кто усомнится.

Ему было достаточно лишь взглянуть на этот документ, чтобы знать, что он может сложить 154 и 13 и получить 167. Большего он пока не достиг. Почти все дети в классе уже научились считать до тысячи, но у Цацики были дела поважнее.

— О чем задумался? — спросила учительница.

— О Ловце Каракатиц, — отвечал Цацики. — Как мы вместе будем охотиться на каракатиц с гарпуном.

— Лучше решай задачи, — посоветовала фрёкен. — Тогда успеешь пройти весь учебник за год.

Но Цацики продолжал мечтать, и поэтому год он закончил как раз на примере 154 + 13 = 167. Он научился читать и писать. У него появился лучший в мире друг и много приятелей. А кроме того, он стал лучшим в мире ныряльщиком в ванной.

После того как Мамаша рассказала ему о предстоящем путешествии в Грецию, Цацики стал тренироваться, чтобы не было стыдно перед папой, когда они будут охотиться на каракатиц. Он мог подолгу лежать на дне ванны и дышать через трубку.

— Всплывай! Не то превратишься в сморщенный изюм.

— Вот папа удивится, да? — сказал Цацики, когда вынырнул на поверхность.

— Еще бы, — ответила Мамаша.

— А вдруг он не обрадуется?

— Ну что ты, конечно обрадуется, — сказала Мамаша, заворачивая его в полотенце.

— А вдруг нет?

— Тогда ему не поздоровится, — Мамаша задумчиво растирала Цацики волосы. — Но ты не думай, что все будет просто. Он же тоже должен привыкнуть к тебе.

— Конечно, — ответил Цацики.