Мой отец после войны закончил Военную академию и стал инженером по радиолокаторам. В 1954 году его отправили служить в дивизию дальней авиации в поселок Воздвиженка-городок Приморского края — двадцать пять километров от Ворошилова-Уссурийского (ныне Уссурийск), сто тридцать от Владивостока и сорок от китайской границы. Делать нечего, собрались мы с мамой и поехали к папе, с пересадкой в Москве. Провожал нас дедушка и строго наказывал меня никуда не отпускать, беречь чемоданы и не класть мамину сумочку на вагонную полку или на столик в купе. Потому что на крыше каждого вагона едут выпущенные по амнистии воры и специальными длинными крючками через окно цепляют сумочки и утаскивают их.

Хотя я и до этого ездил в поезде, в «Красной стреле» мне все очень понравилось. Все железнодорожники были в красивой форме с погонами, а на кабине паровоза было написано в две строчки: «Ст. машинист — техник-лейтенант тяги орденоносец Кудрявцев». Усатый проводник в белых перчатках и с медалью «За доблестный труд» подавал вкусный чай в подстаканниках с рельефным паровозом и буквами ОЖД. Вагон был воинский, и веселые офицеры — в Москву едем! — дымили папиросами «Казбек», пили из чайных стаканов коньяк «Пять звездочек» и наперебой пытались ухаживать за мамой. А меня тихонько спрашивали, в каком звании папа, где служит и что за полковник провожал нас на вокзале (а это был дедушка).

Утром при подъезде к Москве из поездного радио раздалась песня «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». Я потом ее слышал еще много-много раз, подъезжая к столице с разных сторон, но чаще всего из Ленинграда.

Приехали мы на Ленинградский вокзал и пошли с него на соседний Северный (теперь Ярославский) компостировать воинскую плацкарту и получать комендантскую бронь. Мне ужасно нравились эти красивые слова, но еще больше понравился сам комендант — на нем была фуражка с красным верхом! А сам вокзал не понравился: он весь был заполнен сидящими и лежащими людьми в ватниках, замусоленных телогрейках и кепках-восьмиклинках с пуговкой посередине. Я по Ленинграду знал, что в них ходит шпана с Лиговки, и у нашего соседа Юрки-Трефа была такая. А тут они на каждом втором. Еще шныряли полуголые цыганята и какие-то замызганные пацанчики, недобро посматривавшие на приличного мальчика в вельветовой курточке и красивой тюбетейке. Тогда многие носили тюбетейки — и взрослые и дети. Мода пошла с тридцатых годов и продержалась по крайней мере до начала шестидесятых. Тюбетейки были двух типов: круглые вышитые и прямоугольные черно-белые складные. Они повсюду продавались и стоили какие-то смешные деньги. А были еще парадные бархатные тюбетейки, расшитые золотом и серебром. Но их покупали в основном интуристы в придачу к самовару и хохломе.

Я тюбетейку на всякий случай снял и сунул в карман. Через пять минут ее там уже не было — я даже и не заметил, как вытащили. Мама расстроилась, но не очень — ведь комендант нам закомпостировал плацкарту, выдал бронь, послал с нами солдата отнести два чемодана в камеру хранения и велел быть на вокзале строго в восемнадцать ноль-ноль для посадки на курьерский поезд Москва — Владивосток. И еще выдал талоны на питание по нормам старшего офицерского состава в вокзальном ресторане. Это дедушка расстарался из Ленинграда через тамошнего коменданта, потому что папа был еще только капитаном и его семье еды полагалось меньше и не такой вкусной. А потом мы вышли на привокзальную площадь и сразу увидели сказочное, волшебное метро.

Я был потрясен ездой на эскалаторе, да и мама ехала в метро впервые в жизни. Впрочем, с открытыми ртами озиралась по сторонам добрая половина пассажиров. Мы доехали до «Площади Революции» — и новый восторг: фигуры пограничника с собакой, красноармейца с наганом…

Вышли наружу и пошли, разумеется, на Красную площадь. Ходить по ней можно было только по огороженным дорожкам, милиционеры в белых перчатках и молодые люди в длинных серых плащах и велюровых шляпах пристально вглядывались в каждого прохожего. Посмотрели издали на мавзолей с надписью в две строчки «Ленин. Сталин» и повернули обратно, к улице Горького. Сразу наткнулись на загадочную вывеску «Коктейль-холл», а рядом стояли кучкой невиданные еще в Ленинграде молодые люди в узких коротких брюках и желтых полуботинках на рифленой подошве, которых потом стали называть стилягами. У одного даже был галстук-бабочка. Мы с мамой решили, что это, наверное, американцы, — тем более что у тротуара стоял длинный черный «бьюик» под охраной милиционера.

Так мы дошли до «Елисеевского» гастронома и единогласно постановили, что наш «Елисеевский» на Невском гораздо красивее. Внутри все было примерно как в «нашем»: чаны с черной икрой двух сортов, пирамиды крабовых консервов с надписью «Chatka», плакаты «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы» и «А я ем повидло и джем». Но, в отличие от ленинградского магазина, в московском плавал в аквариуме живой осетр! Мы купили в дорогу палку сухой колбасы «Советская», коробку бело-розового зефира, конфет «Мишка на Севере» и еще чего-то. Тут мама увидала соковый отдел и повела меня пить томатный сок. Я, давясь, допил стакан и сказал, что ничего, вкусно даже (это чтобы мама меня им больше не поила: она считала, что невкусное — значит, полезное). И напомнил ей, что доктор советовал закалять мне горло, что правильнее всего делать путем частого поедания мороженого. Но мама сказала, что мороженое я получу только на Выставке.

И мы поехали на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку, будущую ВДНХ. Ехали долго, на двух троллейбусах, и вовсю глазели в окна на Москву. Между вычурными, сверкающими позолотой и свежепокрашенной лепниной павильонами бродили группы экскурсантов непривычного для меня сельского вида — мужчины в сапогах, женщины в плюшевых кацавейках и платках на голове. Одиночных посетителей вроде нас было совсем мало, да и те большей частью озабоченные мужчины в шляпах с портфелями. Мама выполнила обещание, и я получил два шарика мороженого — фисташковое и земляничное.

Те немногие мои сверстники, кому посчастливилось побывать в Москве (в классе таких было двое), распространяли слухи о волшебном вкусе и удивительных сортах столичного мороженого. И известно было, что из всей этой вкуснятины самая вкусная — на Выставке. Мама, кстати, тоже от кого-то это слышала. На ВСХВ мороженым — эскимо, брикетами и стаканчиками — торговали тетки с тележками, но мы пошли в специальный павильон «Мороженое» в форме айсберга, на верхушке которого огромный морской лев (а может, это был морж?) держал на носу вазочку с мороженым. Сортов там было, наверное, двадцать. Мне очень хотелось попробовать коньячное или ромовое, но мама не разрешила, сказала: успеешь еще. И я заказал фисташковое из любопытства, что это за вкус такой, про который мы с мамой никогда и не слышали.

А потом случилось главное удовольствие этого дня: мы прокатились на тройке здоровенных лошадей с лентами в гривах и с колокольчиками. На облучке сидел вылитый персонаж фильма «Кубанские казаки» — в папахе, чубатый и усатый. Объехали всю выставку и один раз остановились по дороге, чтобы все могли полюбоваться на высаженный из цветов на огромной клумбе портрет Сталина. Около клумбы дежурили два милиционера, а над ней была растянута сетка. «Шобы птицы не безобразничалы», — объяснил возница. Потом мы отломали кусок от нашей колбасы, не наелись, и мама решила, что ребенка пора кормить, да и до восемнадцати ноль-ноль оставалось всего часа три.

Приехали мы снова на вокзал — ив ресторан. Нас не хотели пускать, но мама показала полученные от коменданта талоны, и мы очутились в огромном полупустом зале. Официантка сказала, что по этим талонам нам полагается по полному обеду из четырех блюд и что мы будем пить — коньяк, водку или крымский портвейн? Я сразу сказал: «Водку», но мама цыкнула и попросила лимонаду.

Официантка говорит:

— Принесу лимонад «Крем-сода», но если не отоварю талоны по полной, вы что, дама, хотите, чтоб меня уволили?

Договорились, что водку с коньяком на двух старших офицеров она нам заменит на шоколад. И мы стали обедать. Ели-ели, половины не съели, и одну баранью отбивную мама тихонько завернула в салфетку и сунула в авоську к колбасе и прочему. Но официантка заметила и говорит:

— Давайте я вам бисквитные пирожные в кулечек положу, дитё вечером за милую душу стрескает. — И принесла этот кулечек и штук пять больших белых шоколадин с выпуклым золотым якорем.

Мама подумала и говорит:

— Принесите вместо одной шоколадины пачку папирос получше.

Я удивился: как же так, ведь у нас пол-чемодана напихано «Беломора» фабрики Урицкого, как папа наказывал. На что мне было велено отстать и лучше думать, как уберечь новую тюбетейку, купленную на Выставке в павильоне Таджикской ССР. Мы еще посидели до восемнадцати ноль-ноль и пошли к коменданту. Тот же солдат сбегал в камеру хранения и приволок наши чемоданы. Тут мама и дает ему красивую пачку папирос с тремя богатырями. Солдат покраснел, говорит:

— Я не курю…

Тогда мама отсыпала ему немножко конфет из пакета, а папиросы все равно сунула ему в карман. Он еще больше покраснел, схватил чемоданы, и мы пошли садиться в свой курьерский поезд.

Он состоял только из купейных и мягких вагонов, а посередине — два вагона-ресторана один за другим. Наш купейный, как и в «Стреле», был воинским, да и вообще две трети пассажиров-мужчин во всем поезде были в форме, и чаще всего в морской. Только солдат помог нам засунуть один чемодан под полку, а второй — на антресоли купе, пришли наши соседи: женщина постарше мамы и мальчик постарше меня года на два, звать Владиком. Наши мамы тут же разговорились, будто сто лет были знакомы, а Владик помалкивал, свысока поглядывая на мальца. Пользуясь тем, что мама увлечена разговором про московские моды, я достал свою новую тюбетейку и стал маминой шпилькой в ней проделывать дырочку, чтобы прицепить летную эмблему — звездочку с крыльями. Ее папа прислал в письме. А я тогда еще не знал, что авиаторы называют ее просто курицей. Владик увидел эмблему, и его холодность растаяла: «Твой батяня летчик?!» Я не стал его разочаровывать — конечно летчик! А у него оказался моряк, капитан третьего ранга. Правда, день на пятый пути выяснилось, что не совсем кап-3, а майор береговой службы — ну так и мой папа был не совсем летчиком, а радиоинженером.

Загудел паровоз, и мы поехали к Тихому океану. А пока что сидели и глазели на подмосковные станции. Мне очень понравилась станция Лось — я как раз недавно видел лося в зоопарке, а тут станция такая! Прошел проводник, приглашая товарищей пассажиров посетить вагон-ресторан. Наши мамы переглянулись и стали разворачивать кульки и свертки. У Владиковой мамы был большущий шмат сала, моя мама спросила — украинское? Оказалось, они на Камчатку к папе-почти-моряку едут из Конотопа, от Владиковой бабушки. Ой, говорит мама, а у меня в Конотопе мой дядя Гриша главным инженером депо работает. Как же мы с вами раньше не познакомились, говорит Владикова мама, тогда б ваш дядя моим угля на зиму подбросил, а то беда с этим углем. Так за разговорами совсем стало поздно, я забрался на верхнюю полку и тут же крепко уснул.

Утром проснулся, поезд стоит, выглядываю — станция Котельнич. И прямо напротив нашего вагона на перроне сложены доски, а на досках сидят странные люди, человек десять. Какие-то странно аккуратные, выбритые, подстриженные. Худые все, в серых кителях и штанах, на головах серые шапки — у кого пилотка с пуговками, у кого с козырьком. Рядом солдат сидит с карабином, и здоровенная собака положила морду на лапы. Тут Владик тоже проснулся, посмотрел: о, говорит, фрицы! Как фрицы, настоящие?! Мы с ним кое-как оделись, выскочили на перрон и смотрим. И несколько офицеров из нашего и соседних вагонов тоже вылезли в пижамных и спортивных штанах. Один фриц достал губную гармошку и стал тихонько наигрывать. А собака, не поднимая морды с лап, тихонько подвывать. Офицеры развеселились, а солдат встал, поправил карабин на плече и говорит: «Товарищи, близко подходить запрещено, и передавать ничего нельзя. Хотя, б…ь, курить вот так хочется!» И тут же получил от одного из офицеров пачку папирос. Тут три раза прозвенел колокол, проводники закричали: «По вагонам, поезд отправляется!», и мы забрались обратно. Смотрим в окно, а солдат открыл пачку и раздает фрицам по папиросе. И собака рядом стоит и виляет хвостом.

Как отъехали мы от Котельнича, мама проснулась и пошла умываться, вернулась — чуть не плачет. Какая же, говорит, я дура, забыла дать бабушке с дедушкой телеграмму, что мы благополучно приехали в Москву и закомпостировали плацкарту до Ворошилова. Они там уже с ума сходят от волнения, а у бабушки снова начнутся приливы к голове. Я говорю: «А из поезда нельзя дать телеграмму?» Мама меня сначала обозвала балбесом, а потом задумалась и пошла проводника спрашивать. Проводник говорит: «Письмо можно из поезда отправить, сдать на остановке в почтовый вагон, а телеграмму пока что нет, еще наука такого не придумала. Вы, — говорит, — как в Киров прибудем, сбегайте и сами свою телеграмму отправьте. Прибываем на первую путь, стоим аж тридцать две минуты, потому что паровоз меняем. И в вокзал не ходите, они в телеграфной, пока не холодно, окошко открытое на перрон держат». Мама очень обрадовалась и тут же на бумажке сочинила телеграмму. Когда приехали в Киров, так все и вышло: выскочили мы на перрон, побежали искать открытое окошко — а чего его искать, над ним даже надпись была: «Прием телеграмм». Наверное, Москва так всем головы задуривает, что многие забывают про телеграммы, а в Кирове это знают и о них заботятся. Про это я сам догадался и маме сказал, а она чего-то испугалась. Ты, говорит, Владику не рассказывал, что столица нашей Родины Москва всем головы задуривает? Смотри не повторяй эту глупость. Я пообещал, и поехали мы дальше.

Всю дорогу, как отъехали от Кирова, Владикова мама рассказывала моей маме про замечательные фигуры, которые будут продаваться в Кунгуре. Она на Восток и обратно уже несколько раз ездила и все знала, что надо покупать на разных станциях. Я же тем временем учил Владика играть в «морской бой» — он о такой игре даже не слышал, а еще сын моряка. И вот совсем уже было темно, когда проводник прошел по вагону, объявляя: «Станция Кунгур, стоянка двадцать минут!» И как остановились, все быстренько соскочили и побежали к киоску с фигурами. Когда мы подошли, стояла уже внушительная очередь. Мама меня оставила стоять, а сама пошла разглядывать, что за знаменитые фигуры такие. Когда вернулась, я пошел смотреть. Самой главной гипсовой фигурой, которая продавалась в нескольких размерах и расцветках, была «Хозяйка Медной горы», вся в узорах и самоцветах. Рядом с киоском стоял щит с объяснениями, кто это такая и как в сказах Бажова отразилась борьба уральского трудового люда против векового угнетения. Про Конька-горбунка там было такое наворочено, что даже я, не по годам начитанный мальчик, ни фига не понял.

Фигуры — особенно Хозяйка — выглядели очень красиво и стоили недорого, судя по обмену мнениями между стоявшими в очереди. Еще там были «Пионер с собакой», «Девочка с котенком», «Ворошилов с Буденным» и много другого, но мне больше всего понравился «Кот в сапогах». Кроме сапог, на коте был широкий ремень со шпагой, а в лапе он держал шляпу с пером. Время шло, очередь двигалась медленно, и мама и люди вокруг нас стали волноваться, не опоздать бы на поезд — а то уйдет, и сиди тут в этом Кунгуре в обнимку с «Хозяйкой». Тут к маме подошел мужик в пиджаке с одним пустым рукавом, засунутым в карман, и с орденскими планками.

— Вы, — говорит, — хозяйка, что брать-то надумали?

Мама отвечает:

– «Хозяйку» такую зелененькую за тридцать рублей.

— И «Кота в сапогах» за семнадцать, — тут же добавил я.

Мужик говорит:

— Вы идите к поезду, я вам их туда принесу, а то вы не успеете взять, какой номер вагона-то?

Мама засомневалась, но мужик сказал, что он инвалид из этой самой артели, которая фигуры делает, и принесет самого первого сорта, без щербиночки.

Так и получилось: мужик принес «Хозяйку» с «Котом», мама их со всех сторон рассмотрела и спрашивает:

— Сколько я вам должна?

Он говорит:

— Согласно прейскуранту — сорок семь, а накинете трешечку на папиросы — бузить не стану.

Мама ему накинула трешечку, а я тем временем разглядел его планки и спрашиваю:

— Эта, — говорю, — «Слава», эта «За боевые заслуги», эта «За победу над Германией», а эта какая, я такой не видал никогда?

— Надо ж, как разбираешься, — говорит инвалид, — вырастешь, в Военторге сможешь работать. Которую ты не видал — это «За оборону Советского Заполярья».

Тут дали третий звонок, и мы с фигурами еле успели залезть в вагон. Зашли в купе, а Владикова мама говорит:

— Я вся аж испереживалась, что вы «Хозяйку» приобрести не успеете, а теперь и у вас будет чем дом украсить.

Судьба «Хозяйки» поначалу оказалась печальной: года через два во время встречи Нового года у нас дома она была сброшена с этажерки на пол подполковником медицинской службы Шапиро, демонстрировавшим со своей супругой какое-то изощренное па вальса-бостона. А он к тому времени уже утратил способность даже к обычному строевому шагу, не то что к вальсу-бостону. Мама была очень расстроена и безуспешно пробовала склеить гипсовые осколки.

Но прошло более полувека, и «Хозяйка», к моему величайшему изумлению и неописуемой радости, воскресла из небытия: я получил точно такую же кунгурскую фигуру, которую некий знакомый с этой историей москвич случайно обнаружил в антикварном магазине и тут же купил мне в подарок.

«Хозяйкин» же земляк «Кот в сапогах» через пять лет проделал с нами обратный путь через родной Кунгур в Ленинград и еще какое-то время простоял в серванте, пока мы не переехали на другую квартиру. Мама перед этим спросила соседку Стешу, что ей подарить на память, и та попросила «Кота» — если, конечно, Мишенька не возражает… А я не возражал, потому что к тому времени подрос и больше интересовался математическими головоломками и древнескандинавскими мечами и шлемами, чем какими-то там игрушечными котами.

После Кунгура проехали мы ночь, целый день и еще ночь и утром приехали в Новосибирск. Мама, как проснулись, сильно разволновалась. Она уже бывала в Новосибирске — они с бабушкой эвакуировались туда из блокадного Ленинграда в январе 1942-го и вернулись домой только через два года. Мама работала чертежницей в управлении железной дороги и вечерами училась рисованию и лепке на курсах при каком-то эвакуированном с Украины институте — готовилась поступать в архитектурный. Бабушка на дому занималась навивкой пружинок для какой-то артели. Жили они, сравнительно с другими эвакуированными ленинградцами, довольно безбедно: имели комнату на троих еще с одной родственницей не в бараке, а в кирпичном доме возле Красного проспекта. От дедушки из Ленинграда аккуратно приходил продовольственный аттестат, по которому кормились все трое. А мама еще получала усиленные карточки как работник транспорта — так что не шиковали, но и не голодали.

А вот другая моя бабушка, с папиной стороны, осталась в Ленинграде и в марте сорок второго умерла, как написано в сохранившемся у меня свидетельстве о смерти, от «безбелковых отеков». Иначе это называется алиментарная дистрофия, а по-простому — голод. Папа, ее сын, служил в автомобильной части, всю зиму возившей горючее по ледяной трассе через Ладогу. Он рвался в Ленинград, чтобы передать бабушке хоть какие-то продукты, но был тогда простым сержантом, и никаких шансов попасть в осажденный город у него не было. Весной 42-го он получил заветный кубик на петлицы — стал младшим лейтенантом. В тот же день выпросил у благоволившего к нему командира батальона командировку в Ленинград и на попутных поехал с рюкзаком продуктов — взял авансом командирский паек на полмесяца вперед, больше не дали.

Добрался, а полуживые соседи говорят: пару недель как свезли на Пискаревское. Папа, сам голодный, потерял сознание на несколько минут, очнулся — видит, соседка оттаскивает дочку подальше от его рюкзака, а ту аж трясет… Он половину содержимого рюкзака — сухари, сгущенку, американскую тушенку — выгрузил им на стол. Взял кое-какие книжки, бабушкины документы, фотографии — часть из них теперь у меня. Уходя, попросил беречь опустевшую комнату и передать в ЖАКТ, что хозяин теперь командир Красной армии и часто наведывается с фронта. Со второй половиной продуктов пошел к родственникам, застал их тоже чуть живыми и там опустошил рюкзак. Благодаря этим продуктам они дотянули до лета, когда и с продовольствием полегчало, и папа сумел им еще кое-чего передать через ездившего в Ленинград сослуживца.

После войны уже выяснилось, что дедушка с маминой стороны все это время находился буквально в двух шагах и, получая паек старшего командира (он служил замначальника отдела в инженерном управлении Ленинградского фронта), мог спасти бабушку от голодной смерти. Но он не подозревал о ее существовании — ведь папа с мамой тогда еще не были знакомы.

И вот мама снова — на этот раз со мной — подъезжала к Новосибирску и возбужденно рассказывала, какой это красивый город и какой в нем великолепный вокзал. Так оно и оказалось: огромное здание с крытыми переходами над путями, несколько составов у платформ, а напротив нашего — поезд Пекин — Москва. И у вагонов стояли и из окон выглядывали настоящие китайцы и даже китайские дети! Я быстренько вышел на платформу и уставился на двух китайских девочек. Они мне показались очень хорошенькими, все время улыбались, и на них были стеганые шелковистые курточки с цветами и — о чудо невиданное! — брючки. Меня это зрелище поразило до глубины души. Вернувшись в вагон, я объявил маме, что, если когда-нибудь женюсь, так только на китайке. «На китаянке», — с тяжелым вздохом поправила мама, а Владик с его мамашей разразились диким хохотом.

После Новосибирска сидение целыми днями в вагоне с редкими выходами на станциях стало порядком прискучивать. Я большей частью лежал на своей верхней полке и попеременно читал две книжки: «Страна Большого Хапи» про приключения древнего египетского мальчика и «Васёк Трубачёв и его товарищи». Владик канючил и просил ему пересказывать прочитанное, но предложения почитать самому отвергал: «В школе еще начитаюсь».

Взятая с собой провизия закончилась и у нас и у соседей. Денек попитались горячей картошкой, которую на станциях продавали бегавшие вдоль поезда тетки. Они ее держали в обвернутых одеялами чугунках и вываливали в газетные кульки. К каждой порции картошки давался в придачу соленый огурец и ломоть черного хлеба. Мне это казалось безумно вкусным и тогда, и во время последующих поездок по Транссибу. Но и картошка приелась, и решили мы вчетвером сходить в вагон-ресторан. Попросили офицера с женой из соседнего купе присмотреть за нашим и отправились через вагоны. Последним перед рестораном был мягкий вагон, отличавшийся от нашего купейного пухлыми бархатными диванами, зеркалами и всякими бронзовыми штуками. В коридоре стояли и курили два солидных дядьки в теннисках (так назывались сетчатые майки — хотя никогда не видел, чтобы в них кто-то играл в теннис), галифе с лампасами на подтяжках и тапочках. Владик шел первым и как заорет на весь вагон: «Товарищ генерал, рразррешите пройти!» Хотя необходимости никакой не было, мы и так прошли бы, а он просто давил фасон.

В вагоне-ресторане мне все очень понравилось, а маме почти все — кроме цен в меню. Мы взяли на двоих порцию солянки и бифштекс с яйцом и двойным гарниром. Владикова мамаша презрительно смотрела, как моя мама разливает солянку из металлической мисочки по тарелкам — думала, что скупердяйничает. А мы с трудом осилили и эти половинные порции. Из солянки я выловил зеленые и черные продолговатые ягодки, попробовал одну — а она соленая! Пока официант нес второе, я их потихоньку сжевал, к удивлению соседей — как это я могу есть такую гадость? Официант это услышал и говорит: «В старое время оливки и каперсы из солянки только дворяне и купцы ели, мальчик-то разбирается!» Владикова мамаша ухмыльнулась: «Да уж, дворяне», — и явно хотела что-то добавить, но удержалась. А я с тех пор полюбил маслины и до сих пор ем их каждый день.

Проехали мы станции со странными названиями Тайга и Зима, рано утром постояли полчаса в Иркутске, и по карте, которую периодически разглядывали в соседнем купе при моем участии, стало видно, что скоро озеро Байкал. Соседи-офицеры наперебой заговорили о копченом омуле, и проводник их успокаивал: на станции Байкал обязательно его принесут к поезду. Так там остановка-то в расписании не обозначена, переживали офицеры. А проводник уверял, что по красному остановимся как миленькие, не впервой.

От Иркутска поезд шел по берегу Ангары и дальше по Кругобайкальской дороге. В Википедии написано, что главный ход Транссиба перевели с Кругобайкалки на «перевальную» линию в 1949 году, но это неверно. В 1955-м на Восток и через полгода обратно мы точно ехали по Кругобайкалке, а вот последующие разы уже выезжали прямо на станцию Слюдянка. Итак, при подъезде к станции Байкал поезд замедлил ход и, вопреки расписанию, остановился. Проводник торжествующе посмотрел на сгрудившихся в тамбуре офицеров и откинул крышку лесенки: «Товарищи, никуда от вагона не отходить, отправимся без предупреждения!» А никуда отходить и не надо было: местные тетки торговали копченым омулем в связках тут же, приговаривая, что в Слюдянке «заплотите удвое». По маминой просьбе один из соседей взял связку и на нашу долю. Рыбки были среднего размера, с селедку или крупного окуня, желто-янтарного цвета. Одну мы сразу съели все вчетвером. Владикова мама аж закатывала глаза, но спохватывалась и говорила, что вот у них на Камчатке лосось — вот это да, но и омуль ничего, жалко только, что без пива едим. Стала она поглядывать и на вторую рыбину, но мама сказала, что вообще-то это мы для папы купили, и запрятала связку подальше. Папа и на самом деле очень обрадовался этому омулю, его все сослуживцы расхваливали — а он-то летел на Восток самолетом и не видал еще ни Байкала, ни омуля.

Постояв минут пять, поезд тронулся, и проводник велел закрыть все окна, а то сейчас начнутся туннели и все постельное белье будет в саже. Я ничего не понял, при чем здесь туннели и сажа. Только бывалый Владик начал объяснять, как паровоз дал два длинных гудка, поезд сбавил ход, в вагоне среди бела дня зажегся свет — и мы въехали в туннель. Я успел заметить у въезда часового с винтовкой. И пошли эти туннели один за другим — всего около сорока. В перерыве между ними я подумал, что туннели уже кончились, открыл в коридоре форточку (она в тех старых вагонах откидывалась внутрь) и встал у окна на приступочку. А тут новый туннель — и прямо мне в лицо влетел клок сажи от паровоза и глаза засыпало угольной пылью. Владик чуть не уписался от восторга, но и у него рожа изрядно почернела. Мама потащила меня отмывать в туалет, а туда уже стоят двое чумазых офицеров — они тоже у себя в купе форточку открыли.

Проехали мы все эти туннели и остановились на станции Слюдянка. Подбежали к вагону тетки с омулем — а никто не выходит. Как они стали этих байкальских ругать — браконьеры они все каторжные, совесть совсем растеряли, а мы все хоть бы постыдились у таких покупать. И говорили, что машиниста нужно стащить с паровоза, и я не понял, что-то такое с ним сделать, чтобы больше там не останавливался.

Но тут поезд тронулся, и началась долгая езда сначала вдоль берега Байкала, а потом вдоль не помню какой речки. Час за часом едем, а речка все тут. Неинтересно. Так целый день прошел, легли спать, а утром проснулись на станции Чита. Я как прочел в окно название, так своим юным смехом пол-вагона разбудил. Потому что очень хорошо помнил фильм «Тарзан», где действовала геройская обезьяна Чита. И я сразу сообразил, что станцию назвали в ее честь — как станцию Ворошилов, куда мы едем, в честь Ворошилова, который «первый красный офицер». Я это маме довольно громко объяснил — и тут же схлопотал за длинный язык, который когда-нибудь меня доведет до дальних краев. Оглядываясь назад, могу сказать, что мама как в воду глядела.

После Читы опять ехали целый день вдоль речки, ее название я запомнил то ли с этого первого, то ли с последующих транссибирских путешествий, — Шилка. Вечером стали укладываться, проводник разнес чай и говорит: «Вы очень-то не рассыпайтесь, все равно ночью всех разбудят». Как, почему? А вот увидите. И в самом деле среди ночи вдруг ожило радио и торжественным голосом проговорило: «Товарищи пассажиры курьерского поезда номер четыре Москва — Владивосток! Через десять минут наш поезд проследует мимо величественного бюста великого вождя советского народа и трудящихся всех стран товарища Иосифа Виссарионовича Сталина. Бюст будет виден с правой стороны по ходу поезда». И заиграли песню «О Сталине мудром, родном и любимом, прекрасную песню слагает народ». Потом снова объявление: через пять минут будет бюст. Народ в вагоне проснулся, повыходил в коридор, но проводник стал всех загонять в купе, из которых окна смотрели как раз на правую сторону. И вот поезд пошел медленнее, опять заиграли про родного и любимого, и все закричали: «Вот, вот бюст!» Бюст оказался в самом деле величественный — высеченный высоко в скале, ростом с дом, весь белый в свете прожекторов. Виден он был с минуту, а потом паровоз дал длинный гудок, мы поехали быстрее и снова уснули.

Бюст взорвали в 1956 году. По слухам, взрывал один из зэков, вырубавших его в тридцатые годы. Об этом написана повесть «Барельеф на скале» А. Алдан-Семенова, тоже бывшего зэка.

Меня могут спросить: а чего это вы так покорно слушались этого проводника, будившего пассажиров ради како-го-то дурацкого бюста? Людям, не жившим в то время, трудно себе представить постоянный, в жилы въевшийся страх, служивший фоном для всех остальных событий жизни, от больших до мельчайших. Например: о существовании туалетной бумаги в то время советскому человеку известно не было, пользовались газетами. В каждой семье приятная обязанность рвать газетные листы на удобные для употребления куски лежала на детях. Но ее доверяли только школьникам — или грамотным дошкольникам вроде меня. Потому что перед изорванием газеты нужно было проверить, не напечатан ли в ней портрет какого-нибудь вождя, и прочитать каждую статью — вдруг в ней упоминаются имена Ленина и Сталина. Такой лист откладывался в сторону, и даже мусор заворачивать в него было нельзя. Ведь на каждой доставленной по подписке газете был написан номер квартиры, по которому в случае чего легко было найти осквернителей.

Газет без Ленина и Сталина не было вообще. Но, по счастью, не на каждой странице были их портреты, и попадались значительные куски, где их имена прямо не упоминались. Я, будучи облечен сей важной миссией, быстро надумал вырезать ножницами передовую статью и разные высокоидейные материалы и бережно откладывать их в сторону, а уже оставшуюся газетную бумагу смело кромсать на аккуратные квадраты. Между прочим, очень развивающее упражнение…

Утром просыпаюсь — снова смешная станция: Ерофей Павлович. Позавтракали мы, поговорили о ночном бюсте и приезжаем на станцию Сковородино. Только остановились — идет по коридору тетка в форме и кричит:

— Телеграмма для Черейской!

Мама вся побледнела и говорит:

— Ой, это я…

Тетка потребовала паспорт, проверила и дала телеграмму. А на ней красными буквами «Служебная воинская. Молния». Мама трясущимися пальцами ее распечатала и стала читать вслух:

– «Капитан Черейский телеграфно приказал выходить Манзовке. Полковник Симин».

Сидит мама с открытым ртом, ничего не понимает, а тетка требует:

— Гражданка, расписывайтесь побыстрее, а то поезд тронется.

Мама расписалась, и стали мы гадать, что бы это значило. А проводник все время стоял в дверях и говорит:

— Кто это полковник Симин, что от него молнии прямо в поезд доставляют, с сорок шестого езжу, первый раз такое вижу.

Мама говорит:

— Это мой папа.

— А капитан этот кто, который телеграфно приказал?

Тут я встрял:

— А это мой папа!

— Ну, все понятно, — говорит проводник, — наверное, он решил вас в Манзовке встретить, это одна остановка перед Ворошиловым.

— Нет, — говорит мама, — я боюсь там сходить, а вдруг он нас не встретит, что мы будем в этой Манзовке делать?

Проводник почесал в затылке.

— Пойду, — говорит, — узнаю, может, в соседних вагонах кто в Манзовке сходит.

И скоро вернулся с мужиком в пижамной куртке и брюках с голубым кантом.

— Я, — говорит, — майор Петров (или вроде этого), служу в Манзовке, только капитана — как его, Черейского? — не знаю, нет у нас такого.

Мама говорит:

— Да от него все письма из Воздвиженки приходили, я про эту Манзовку вообще впервые слышу.

Майор обрадовался.

— Я, — говорит, — вам не имею права про дислокацию частей рассказывать, но из Воздвиженки к нам часто в командировку ездиют и даже подолгу остаются, только я их по фамилиям не знаю. Сходите смело с мальцом в Манзовке, в случае чего я вас к коменданту отведу.

Тут мама повеселела, а Владик с мамашей стали на нас уважительно посматривать, раз наш дедушка может прямо в поезд «молнию» послать.

Полдня после получения телеграммы Владикова мама выпытывала у моей, кем служит дедушка. Слух о «молнии» уже прошел по всему поезду, и на нас с мамой приходили посмотреть из других вагонов. Приходил и начальник поезда, интересовался, удобно ли нам ехать, и сказал, что освободилось отдельное купе в мягком вагоне и он может нас туда перевести без всякой доплаты. Я стал маму просить — давай переведемся (уж очень мне к тому времени надоел Владик), но мама отказалась: мой отец полковник Симин этого не одобрит. И начальник тут же отстал.

Из оставшейся части пути запомнились две станции: Михайло-Чесноковский — потому что смешное название, да еще как бы мой тезка, — и Биробиджан. Я про Биробиджан знал оттого, что именно туда мне не раз предлагали отправляться ребята из школы и с нашего Аптекарского переулка, когда приходилось драться и вообще ссориться. Так что мне было интересно посмотреть, что за Биробиджан такой. Я уже представлял себе, как вернусь в Ленинград и на очередное предложение мотать в Биробиджан отвечу: а я там был, только меня не пустили, сказали, что для Витьки/Сашки/Вовки место берегут! И вот поздно вечером поезд остановился на станции Биробиджан. Мама уже спала, а я натянул штаны и вышел на платформу. Проводник попросил двух сошедших покурить офицеров присмотреть за мной, чтоб не остался. Первое, что бросилось в глаза, — надпись на здании вокзала невиданными витиеватыми буквами. Я огляделся: все немногочисленные обитатели платформы выглядели совершенно обыкновенно, непохоже было, чтобы кто-то из них писал или читал на этом загадочном языке. Подошел я — а офицеры за мной — к газетному щиту, какие были на каждой станции. И там под стеклом висела газета, напечатанная такими же нерусскими буквами! Только два слова были как бы по-русски, но все равно непонятно: «Биробиджанер штерн». Офицеры тоже стали разглядывать газету, и из их разговора я понял, что это газета на еврейском языке. Тут один офицер рассказал другому анекдот о двух финнах, из которых один был Финкельштейн, а другой фининспектор, а когда во время финской войны за ними пришли, то оказалось, что это один и тот же — и уже смотался в Биробиджан. Офицеры стали так хохотать, что мы все трое едва успели вскочить в вагон.

И вот мы приехали в Манзовку — на девятое утро нашего путешествия. Владикова мама заставила мою записать ее адрес — вдруг нас переведут на Камчатку, так чтоб обязательно в гости заходили. Поезд остановился, и мы увидели на перроне памятник Сталину, а возле него — папу. Он выглядел очень красиво, в летной форме с ремнями и в фуражке с голубым околышем. Я покосился на торчавшего в тамбуре Владика: понял? Рядом с папой стоял здоровенный белобрысый солдат. Увидев нас, папа бросился к вагону, снял с подножки сначала маму, потом меня, а солдат принялся стаскивать чемоданы. Пока обнимались и целовались, поезд тронулся. Папа что-то шепчет маме, а мама говорит так удивленно:

— Марик, что ты шепотом разговариваешь?

Папа только открыл рот, а солдат как заорет:

— Товарищ капитан голос сорвамши на учениях, я при них переводчиком. Они мне шепчут, а я громко докладываю.

И папа кивает: так, мол. Мама постояла с открытым ртом, потом как захохочет! Мне, говорит, не надо громко докладывать, пусть он мне самой на ухо шепчет. И мы вышли со станции, а там стоит машина «виллис» с солдатом за рулем. Погрузили в нее чемоданы, папа что-то пошептал солдату-переводчику, а тот скомандовал шоферу:

— Давай до пожарки, после нас с товарищем капитаном повезешь на объект.

И мы поехали в пожарку, с которой началась наша дальневосточная жизнь.

Приехали мы в пожарку. Она оказалась здоровенным сараем с вышкой. В сарае стояли четыре красных грузовика «студебекер» с лестницами и большими катушками для пожарных шлангов, а над ними на стропилах были развешаны хомуты и прочая конская упряжь — видно, с тех времен, когда пожарная команда была еще на конном ходу. Пожарники были обычными солдатами с голубыми авиационными погонами, а командовал ими пожилой старшина-сверхсрочник. Он нас и отвел в комнату, увешанную всякими щитами с кирками, ломами и лопатами и перегороженную на две части брезентовой занавеской. В каждой половине стояли по две железные кровати, стол и две тумбочки. «Вот, располагайтесь, а одежу можете на щиты повешать вместо инвентаря», — сказал старшина. Мама с большим удивлением на все это смотрела, и папа начал ей шепотом на ухо объяснять, что мы будем здесь жить только неделю, ну, может, две, а потом переедем в Воздвиженку в нормальную комнату. И ему даже обещали квартиру, но ближе к Новому году.

Оказалось, что папа в Манзовке в командировке, налаживает объект. И как наладит и сдаст, так сразу вернется в Воздвиженку, и мы с ним. Я тогда не знал, что за объект такой, но со временем разобрался. Это был приводной радиомаяк аэродрома, с помощью которого самолеты возвращались на аэродром и заходили на посадку в облачную погоду и ночью. Манзовский аэродром был как бы филиалом большого воздвиженского аэродрома, служил ему запасным и принадлежал той же дивизии дальней авиации, в которой служил папа. Должность его была — заместитель по технической части командира отдельного радиотехнического дивизиона, а сокращенно «зампотех системы». Командиром дивизиона был майор (потом подполковник) Мальков, добродушный дядька, ничего не понимавший в радиотехнике и при словах «анодное напряжение» впадавший в тоску, которую немедленно заливал стаканом высококачественного технического спирта. В авиации вообще спирт не проблема, но для засекреченной — даже от своих же летчиков — радиолокационной техники отпускали спирт какой-то особой очистки. Поэтому распоряжавшиеся им Мальков и папа пользовались в местных офицерских кругах несколько раздутым авторитетом. Я своими ушами слышал, как Мальков говорил какому-то майору: «Повезло мне с Марком. В анодах-пентодах этих рубит как зверь. И их нация же в основном непьющая, так что я ему спокойно спирт доверяю».

Прожили мы дней десять в пожарке, сначала одни в комнате, а потом на второй половине поселилась женщина с двумя девочками — тоже семья офицера. Только мы с ними познакомились и мама принялась утешать все время тихонько плакавшую женщину (а с ней и девочки хныкали) — папа объявил, что завтра сдача объекта и мы сразу уедем в Воздвиженку. Наверное, Остап Бендер в Старгороде не мечтал так о Рио-де-Жанейро, как мы в Манзовке мечтали о прекрасной Воздвиженке. И вот назавтра ближе к вечеру у пожарки остановился знакомый «виллис» и солдат-переводчик бережно вывел из него едва стоящего на ногах папу. Кое-как они взгромоздились на крыльцо и добрели до железной койки. Папа как был в фуражке и сапогах — так и рухнул на койку и тут же захрапел. Мама стала его расталкивать и спрашивать: объект-то сдали или нет?

Папа только что-то пробормотал, а солдат говорит: «Понятное дело, с оценкой отлично сдали — а то чего бы товарищ капитан с товарищами майорами стали отмечать?» Тогда мама сняла с папы фуражку, а сапоги помог солдат стащить. Часа через три папа проснулся, увидел мамино лицо, потом на меня посмотрел — и очень расстроился. Стал шепотом что-то объяснять, но мама перебила его: «В Воздвиженку завтра едем?» — «Едем, едем!» — обрадованно закивал папа. И наутро мы уехали в Воздвиженку обетованную.

Добирались до нее часа четыре по грунтовой дороге. Переводчик остался в своей части в Манзовке, да и необходимость в нем отпала: после отмечания сдачи объекта у папы прорезался голос, правда хриплый.

Тут надо бы сказать пару слов о «виллисе». Это был такой открытый вездеход типа «лендровера». Их поставляли американцы по ленд-лизу, а когда война с японцами закончилась, штук двадцать «виллисов» и «доджей» так и остались в Воздвиженке нераспакованными в огромных деревянных ящиках. Они хранились под брезентом и охранялись специальным часовым. Время от времени доставали новенькую машину из ящика, рисовали на ней те же номера, что были на старой и разбитой — и газу! Это считалось большим секретом, потому что нераспакованные машины нигде не состояли на учете, но высшее начальство в штабе армии и в штабе дальней авиации в Москве только делало вид, что не знает. Иногда оттуда привозили на самолете старый раздолбанный вездеход какого-нибудь генерала и меняли на новый из ящика. Перед отправкой по назначению комдив лично просил папу как бывшего офицера-автомобилиста обкатать машину. Командиру дивизионного автобата он почему-то этого не доверял. Папа брал новенький «виллис» или «додж» на пару дней и катал нас с мамой на реку Суйфун или еще куда-нибудь по окрестностям.

А окрестности были не слишком уж живописными. Кругом степь с рощицами, холмами и оврагами. Километрах в тридцати — гряда невысоких сопок, которые весной покрывались ярко-розовым багульником. Нас предупреждали, что в его зарослях не стоит долго оставаться — задурманит. В часе ходьбы от нашего городка была маленькая речка, которую мы летом переходили вброд. На берегу разводили костер, куда подбрасывали патроны со стрельбища (его проходили по дороге), а иногда и штуки посерьезнее. Как никого не покалечило — до сих пор удивляюсь. Мальчишки постарше ловили в этой речке раков, которых варили тут же на костре. Мне, как богатенькому офицерскому сынку (ребята в основном были из семей сержантов-сверхсрочников или одиноких женщин — поварих, уборщиц), поручалось приносить из дому соль, перец горошком и лавровый лист. Я и буханку черного хлеба тихонько прихватывал — уж очень мне хотелось быть своим в компании этих ребят.

Река Суйфун протекала значительно дальше, пешком туда было не добраться, а велосипедов почти ни у кого не было. Только в последний год нашей воздвиженской жизни мне купили «Орленка», а моей сверстнице Марине, дочке нашего приятеля доктора Шапиро, — «Ласточку» с разноцветной сеткой на заднем колесе. Но вместе мы избегали кататься — боялись, что ребята будут дразнить и насмехаться, а то и что похуже. Кроме того, мы с ней — единственные еврейские дети в городке — интуитивно чувствовали, что не нужно нам гулять или идти из школы вместе на виду у всех, хотя никогда не говорили об этом. Вот дома у нас или у них мы с удовольствием вместе делали уроки, читали, смотрели диафильмы и предавались другим невинным удовольствиям. Спустя много лет доктор Шапиро, к тому времени демобилизовавшийся из армии и преподававший в мединституте где-то в Сибири, заходил к нам в Ленинграде в гости и рассказывал, что Мариночка учится на врача в том же институте, где он работает.

Поселили нас сначала в домике типа КЩ — каркаснощитовой, хотя многие расшифровывали эту аббревиатуру как «каркасно-щелевой». Домик был из трех комнаток с прихожей-тамбуром — и все, ни кухни, ни туалета. Две комнатки были наши, а в третью все время подселяли на несколько дней командированных офицеров, которым не хватило места в гарнизонной гостинице. Маме с папой это очень не нравилось, но на все папины представления по этому поводу начальник КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть) отвечал, что мы же в этом домике временно, вот-вот нам дадут квартиру. Это «вот-вот» продлилось года полтора.

В тамбуре домика стояла чугунная печка с двумя конфорками и круглой железной трубой, выведенной через отверстие в крыше. И крыша эта, и стены домика состояли из темно-серых шиферных плиток. Щели были действительно знатные, и продувало наш КЩ насквозь, пока папа не привез огромные списанные брезентовые чехлы от самолетов. Их разрезали на полотнища и обтянули ими стенки — вот тогда дуть стало поменьше. Для пользования туалетом имелось две возможности: бегом метров сто до соседнего жилого барака, где были теплые туалеты, либо метров двадцать до будки-«скворечника» — естественно, неотапливаемой. Последний вариант зимой был не только крайне неудобен, но и просто опасен. И стометровку по морозу бегать было ой как неохота, приходилось пользоваться… Ну да ладно, лучше я расскажу про воздвиженские зимы и вообще про тамошний климат.

Климат этот на школьных уроках географии называют резко континентальным. Летом жарко и сухо, зимой очень холодно. В январе-феврале морозы обычно стояли в районе тридцати, но доходило и до тридцати пяти, и даже — хотя нечасто — до сорока. Нас, младших школьников, освобождали от занятий начиная с минус тридцати, а ребята в шестом и седьмом классах должны были ходить в школу при любом морозе. Надо сказать, что тридцатиградусный мороз переносился в Воздвиженке легче, чем двадцатиградусный в Ленинграде — благодаря очень сухому воздуху и безветрию. Снега выпадало немного, и в разгар зимы пригорки кое-где бывали почти голыми, виднелась черная земля и пожелтелая трава. Между прочим, когда в тридцатые годы выбирали место для аэродрома, эти климатические особенности принимались во внимание. А то ведь одно из проклятий службы на аэродроме — это необходимость постоянно чистить его зимой от снега.

Летом, как сказано, бывало тепло, а часто и просто жарко, в районе плюс тридцати. Выходцы с Украины, которых в Приморье было очень много (целые села вокруг Воздвиженки гутарили на украинском или на суржике), рассказывали, что дальневосточное лето похоже на южноукраинское.

Воздвиженок в Приморском крае было две. Просто Воздвиженка — село Михайловского района, населенное выходцами с Украины, переселенными туда еще в начале XX века. До войны официальным языком там считался украинский, и в школе-семилетке преподавание тоже шло по-украински. Мы там бывали редко. Наш же поселок назывался Воздвиженка-городок, его построили в конце тридцатых годов вместе с аэродромом.

А аэродром был знатный: один из самых больших не только на Дальнем Востоке, но и во всем СССР. На нем дислоцировались два полка тяжелых бомбардировщиков Ту-4 (позже началось их перевооружение на Ty-16), ближние бомбардировщики Ил-28, истребители Миг-17 и Миг-15, эскадрилья транспортных самолетов Ли-2 и еще всякой твари по паре. Все это непрерывно взлетало, барражировало и садилось с ужасным грохотом. Да еще вплотную к аэродрому находились авиаремонтные мастерские, где целыми днями гоняли самолетные двигатели на разных режимах. Не помню практически ни одного дня, когда у нас в городке было бы относительно тихо. Когда раз или два в году вдруг наступала тишина — значит, дело плохо: где-то разбился наш самолет и командование приказало приостановить полеты. На окраине городка было кладбище, уставленное красными деревянными пирамидками со звездочкой наверху и табличкой: «Такой-то, погиб при исполнении служебных обязанностей». А если надпись гласила «Погиб при выполнении боевого задания» — значит, во время Корейской войны, когда самолеты с нашего аэродрома летали бомбить американские корабли в корейских портах.

Как-то раз рано утром вот так стало тихо, и перед моим выходом в школу папа вернулся с ночного дежурства на КДП (командно-диспетчерском пункте) и говорит: «У вас вроде есть в классе мальчик Бекезин?» Ну да, говорю, Виталик рыжий, а что? Ладно, говорит папа, беги в школу, а то опоздаешь. Сидим мы на уроке, вдруг заглядывает в класс офицер и пальцем манит нашу учительницу Феодору Лукиничну — давай, мол, выйди. Через минуту она возвращается бледная и говорит: «Виталий, пойди в учительскую, там кто-то с тобой поговорить хочет. И портфель возьми». Подождала, пока за окном не отъехала машина, и говорит: «Ребята, у Виталия отец погиб, гвардии капитан Бекезин. Только к нему домой сейчас не ходите». И тут звонок на перемену. Все выбежали во двор, а я смотрю: Виталик пенал в парте забыл, китайский. Я его взял и пошел в учительскую. Там стоит в углу одна Феодора Лукинична, и хотя спиной ко мне — видно, что плачет. И правой рукой быстро так крестится. Я страшно удивился — до этого видел только, как крестятся нищие старушки, а чтобы учительница?.. Я тихонько задом вышел, постучал по двери и снова зашел. Феодора Лукинична обернулась, вытерла глаза и говорит: пусть пенал пока у тебя будет, вы же тоже в ДОСах (ДОС — это дом офицерского состава) живете, отдашь ему потом, только сегодня смотри не ходи к ним! Но я так пенал и не отдал, потому что Виталика видел только на похоронах, куда пошел весь наш класс. Они с матерью и маленьким братом сразу куда-то уехали. А про Феодору Лукиничну я еще напишу. Если кто думает: вот какое необычное имя было у его учительницы, знайте: следующую мою учительницу (точнее, классную руководительницу) звали Леокадия Аристарховна!

Вот как была устроена наша Воздвнженка-городок. Вокруг огромного аэродрома находились разные строения — штабы трех авиационных полков и нескольких отдельных подразделений (в том числе папиного дивизиона), различные склады, мастерские и казармы барачного типа. Все они назывались «хозяйствами» по именам командиров. Никто не говорил «поехали в Н-ский отдельный радиотехнический дивизион», а — «поехали в хозяйство Малькова». И не «командир дивизии остался недоволен тем, как подполковник Спиридонов поддерживает воинскую дисциплину в своем полку», а — «первый накрутил хвоста Спиридонову за бардак на хозяйстве». Так было и удобнее и секретнее от всюду подслушивающих и подсматривающих агентов вероятного противника. Этих таинственных агентов никто никогда не видал, но об их существовании все знали из развешанных повсюду — даже у нас в школе — красочных плакатов. Одним из плакатных атрибутов агента были темные очки. Как-то в отпуску в Сочи мама купила у цыганки такие очки — очень красивые, в белой оправе. По возвращении в Воздвиженку в солнечный день надела очки и пошла в Дом офицеров, где она вела кружок вышивания для таких же офицерских жен. Занятие кружка еще не закончилось, а папе уже позвонили на службу из политотдела дивизии и порекомендовали воздействовать на супругу, чтобы она не допускала во внешнем виде чуждых нам деталей, достойных разве что карикатуры в журнале «Крокодил».

Что-то я отклонился от воздвиженской топологии. От главных ворот аэродрома шла бетонированная дорога в наш поселок, при въезде в который стоял шлагбаум и пост охраны. Другая дорога, тоже через шлагбаум, вела к нам со стороны города Ворошилова-Уссурийского, и оттуда несколько раз в день ходил к нам автобус. По утрам на этом автобусе уезжали в Ворошилов в школу старшеклассники, потому что наша поселковая школа была только семилеткой. До шлагбаума дорога была асфальтированной, с уймой ямок и колдобин, а по территории поселка — гладкой бетонкой. И вообще обе наши главные улицы были вымощены такими же бетонными плитами, что и взлетно-посадочные и рулежные полосы аэродрома. Это было приятно и удобно летом, но не зимой, когда бетонка обледеневала Самым большим и заметным зданием поселка был ДОСА — Дом офицеров Советской армии им. Ворошилова. Он был построен в конструктивистском стиле тридцатых годов и сильно напоминал ленинградские Дворцы культуры той эпохи, несколько уступая им размерами. Там был великолепный, отделанный вишневым бархатом зрительный зал рядов на двадцать с балконом, большое фойе с колоннами, где устраивались новогодние елки, спортивный зал со всякими снарядами, раздевалками и душевыми и еще много всяких помещений, в одном из которых занимался мамин вышивальный кружок. Сбоку от главного здания была котельная с высокой трубой. Этой котельной, или «кочегаркой», заведовал старшина-сверхсрочник, у которого в любое время за наличные или в кредит «до получки» можно было получить стакан или целую бутылку водки, известной под названием «сучок». Этимология этого прозвища двойная: во-первых, ее производили на Сучанском спирто-водочном заводе, а во-вторых — делали из древесного спирта. Я по малости лет это мерзкое пойло не употреблял, но многократно слышал нелестные отзывы от папы и его сослуживцев. Официально водку в нашем военторговском магазине не продавали, но все знали про старшину в кочегарке. Начальство это безобразие терпело скорее всего потому, что таким образом уменьшался соблазн нелегального провоза водки в гарнизон, а старшина наверняка стучал кому следует о том, кто и как часто покупает у него «сучок».

Кроме ДОСА, в поселке было несколько трехэтажных домов, в том числе здание штаба дивизии и пять или шесть ДОСов — домов офицерского состава. Все они были добротной довоенной постройки, и в одном из таких домов мы со временем получили квартиру. Тогда нам это показалось переселением в рай, да и сейчас, вспоминая, охулки не положу. Две комнаты, кухня, большая прихожая и собственный туалет! Ванной не было, но в ту банную эпоху это не ощущалось недостатком. Сначала родители спали в одной комнате на большом топчане, поставленном на четыре кирпича, а я — в другой комнате на раскладушке.

Но вскоре папа получил ордер на мебель, и мы все втроем отправились на грузовом «студебекере» в Ворошилов. Папа сам сел за руль, порулил немножко туда-сюда, чтобы привыкнуть, и посадил нас с мамой к себе в кабину. А в кузов залезли двое солдат, которые должны были грузить нашу мебель. Папа им сразу выдал на двоих пачку папирос «Беломор», но они и без того были счастливы прокатиться в город, куда их отпускали очень редко, и то только целыми взводами в зоосад. Ну, еще надеялись, что капитан с женой их и покормят по-человечески, — и не обманулись в своих ожиданиях. После погрузки со склада двух кроватей, стола со стульями, шкафа, комода, каких-то тумбочек и этажерок мы все поехали на Зелёнку. Так называли Зелёный остров на реке Суйфун, где было некое подобие парка культуры и отдыха. Нас с мамой папа повел в ресторан «Восток», но солдат туда не пускали, поэтому папа договорился, что их покормят в подсобке. Маме это не понравилось: «Будто, — говорит, — в повестях Тургенева: барин с барыней и барчонком за белой скатертью обедают, а крепостных на заднем дворе вместе с борзыми собаками кормят». Папа отвечает: «Ты где, тургеневская девушка, там борзых собак увидала, их еще в семнадцатом году всех в овчарок переделали. Вот заберет наших бойцов комендантский патруль из ресторана, тогда будет за что жалеть. А в подсобку патруль наверняка не заглянет. А есть они будут то же, что и мы, и пиво им закажу».

Тут надо сказать, что городские патрули в ворошиловском гарнизоне назначались от местной танковой дивизии или от военно-автомобильного училища. Они как увидят голубой околыш или погоны — обязательно привяжутся и что-нибудь да найдут. Или подворотничок кривовато пришит, или сапоги не чищены (а как им быть чищеными при такой пыли на улицах?). Не знаю, почему они так не любили авиаторов, но наших молодых офицеров предупреждали перед поездками «в город», чтобы остерегались и вообще поодиночке не ходили, а тем более с девушкой. «Черно. ые» (то есть танкисты — по цвету их околышей и петлиц) могут запросто и отмутузить.

Стали мы заказывать обед. Меню было внушительное, но против большинства блюд стоял минус — временно отсутствует. Мое внимание привлек салат дальневосточный из морской капусты с трепангами. Что такое трепанги, ни папа, ни мама не знали, и морской капусты тоже никогда не пробовали. Спросили у официанта — тот посмотрел на нас оценивающим взглядом, почесал в затылке. Трепанги, говорит, это такие морские огурцы. Вообще от них военные плюются, но, может, вам и понравится. Давайте принесу, если что — сразу унесу обратно и в счет не поставлю. Еще и как понравились нам с мамой трепанги, и морская капуста на ура пошла! Папа, правда, отреагировал сдержанно и попросил себе кильку с луком. Солдатам в подсобке, говорит, этих огурцов не надо давать, дайте им лучше побольше гарнира к бефстроганову и белого хлеба с маслом. И пива, но только по одной бутылке, а то они с непривычки у меня из кузова повыпадают.

Мы еще немножко погуляли по Зелёнке, посмотрели на осликов и пони и поехали домой обставлять квартиру. А я с тех пор полюбил всякие морские продукты, от маринованной морской капусты до род-айлендского лобстера и остендских устриц.

Привезли мы мебель в Воздвиженку, расставили в квартире, повытаскивали из чемоданов и баулов томившиеся там с Ленинграда шмотки, и папа сказал: «Надо устраивать новоселье, а то меня товарищи не поймут». И стал с мамой составлять список гостей — дело всегда весьма тонкое, а в гарнизонном городке и подавно. Ведь там все люди делятся на старших по званию, равных по званию и младших по званию. И еще на начальников и подчиненных. И еще много чего надо принимать в соображение, и не в последнюю очередь симпатии и антипатии между женами собратьев по оружию. Особо сложно решить, кто будет самым почетным гостем — непосредственный начальник или кто поглавнее. Родители решали и перерешивали несколько раз, пока папа не стукнул кулаком по новенькому столу и не сказал: «Плевать я на все хотел, приглашаем главного инженера дивизии с его коровищей, пусть Мальков хоть удавится!» А майор Мальков, напомню, был папин командир и по званию ниже коровищеного мужа — выходит, не самый почетный гость. Мама подумала и говорит: «А давай и Шапиру пригласим, он тоже подполковник, и получатся два равнопочетных гостя, Мальков это легче переживет». — «О! — вскричал папа. — Какая ты у меня умница!» На том и порешили.

Тут уместно будет сказать еще пару слов об уже неоднократно упоминавшемся подполковнике докторе Шапиро. Он был начальником медицинской службы и старшим врачом дивизии. В обычных сухопутных войсках это должность так себе, не шибко заметная. Но наша-то дивизия была дальней авиации, и в ней начальник медслужбы и подчиненные ему полковые врачи были Уважаемыми Людьми. Потому что перед каждым вылетом экипажи наших тяжелых бомбардировщиков проходили медицинский осмотр, а раз в полгода — тщательное освидетельствование на предмет годности к полетам. Не понравится доктору, как смотришь-дышишь, — без долгих разговоров отстранит от полетов. И плакали и «полетные» (которых за месяц набегало еще с два оклада), и летно-подъемный паек с коньяком, икрой и шоколадом, и прибавка часов налета в личной книжке летчика. А несколько таких отстранений — пожалуйте на врачебную комиссию со страшным для любого летчика вероятным диагнозом: «К боевым полетам непригоден». Понятно, что врачей у нас холили и лелеяли, а доктора Шапиро в особенности: он имел право отменить решение полкового врача и в порядке исключения допустить к полету. И в комиссии его слово не было последним. В завершение прочих достоинств, он распоряжался запасами отборнейшего медицинского спирта, ценившегося знатоками еще выше, чем папин радиотехнический.

Ничего не могу сказать о медицинских познаниях доктора Шапиро (хотя раз пришлось иметь с ним дело, о чем еще будет рассказано), а человек он был симпатичный, большой юморист и знаток бесчисленных еврейских анекдотов. Но рассказывал их далеко не всем и каждого нового потенциального слушателя высоко ценил. Папиному приглашению на новоселье он очень обрадовался — это давало повод, несмотря на разницу в званиях, завязать дружбу с в меру интеллигентной ленинградской семьей, да еще и пригодной для выслушивания еврейских анекдотов! Наличие у него дочки Мариночки одного со мной возраста тоже сыграло роль в этом сближении.

Кроме дивинженера, дивврача и Малькова, были приглашены папины коллеги по командованию батальоном: начштаба, замполит и зам по строевой (а папа, напоминаю, был зампотех), а также подчиненные папе инженеры и еще кто-то. Всего уселось за нашим столом (он, к счастью, был раздвижным) человек двадцать.

Прежде чем начну описывать наш новосельный стол, стоит рассказать, как мы вообще питались в Воздвиженке. Но еще прежде этого — о том, почему в моих записках так много внимания уделяется еде. Тому есть две причины. Субъективная — люблю хорошо покушать и поделиться с хорошими людьми впечатлениями от этого. Объективная — в описываемое время, да и в течение всей советской эпохи, еда и продукты питания занимали важнейшее место в повседневной жизни и в сознании людей. Вся жизнь проходила в борьбе за еду. Менее удачливые непрерывно боролись просто за то, чтобы поесть. Более удачливые — за то, чтобы поесть вдоволь и повкуснее. Даже на самом верху категория продуктового пайка и прикрепление к тому или иному продовольственному распределителю были предметом вожделений, волнений и интриг. Когда офицерские семьи обсуждали, где бы поселиться после ухода в запас, мало кого волновали климат, архитектурные красоты и культурная атмосфера того или иного города. Первым и важнейшим вопросом было: по какой категории снабжается.

В этом отношении наша Воздвиженка, как и подобные ей гарнизонные городки, была своеобразным местом. Вокруг в городках и поселках (о деревнях не говорю) жили люди, приобретавшие дневное пропитание в государственных магазинах (райпо, продмагах, ОРСах) и частично на жалких местных базарчиках, где несколько теток продавали сметану, творог и пучки морковки. У многих были огороды, дававшие картошку, огурцы и зелень. Был близко лес — тащили оттуда грибы и дикие ягоды.

Другое дело у нас. Офицеры и их семьи получали продовольствие из разнообразнейших источников.

1. Посреди гарнизона стоял магазин Военторга, в котором покупался хлеб, подсолнечное масло, сахар, крупы и тому подобные базовые продукты. Там же на полках тоскливо ожидали оригиналов-любителей шампанское хабаровского разлива, ликеры «Южный» и «Шартрез» и дорогущие крымские портвейны «Южнобережный», «Коктебель» и «Массандра». Ликер «Южный» был желтого цвета с цитрусовым вкусом, вроде мандаринового, но сложнее. На этикетке красовался какой-то курортный пейзаж с пальмами.

2. Все офицеры получали пайки, состав которых определялся воинским званием. Когда папу произвели в майоры, мы тут же начали снабжаться заметно вкуснее: вместо полукопченой колбасы — копченая, вместо кильки в томате — шпроты, вместо печенья местной фабрики — продукция московского «Красного Октября».

3. Поскольку большинство были летчиками, они получали дополнительный «летно-подъемный» паек. Он выдавался и тем не-летчикам, кому по службе иногда приходилось подниматься в воздух. Папа это делал пару раз в месяц для «облетывания» и калибровки радиолокационной аппаратуры. Иногда целую неделю летал каждый день. Мама по этому поводу переживала и при каждом папином полете — а они иногда бывали многочасовыми — места себе не находила. А мне нравилось, что папа летает. Во-первых, в отличие от всяких нелетающих авиаторов, на его кителе гордо красовалась такая же серебристая птичка, как и у любого бортинженера — а они считались настоящими летчиками, наравне с пилотами. Во-вторых, после каждых нескольких полетов у нас дома появлялась большая коробка с этим самым летно-подъемным пайком, и оттуда извлекались всякие вкусности: шоколад «Золотой якорь», зефир «Бело-розовый», конфеты «Вишня в шоколаде» — все отборного качества, производства московских и ленинградских фабрик. Ну, еще вологодское масло, твердокопченая колбаса «Советская», копченая севрюга и окорок в жестяных банках, а также коньяк КВ и «Рижский бальзам» в маленьких керамических бутылочках — но эта дребедень меня мало интересовала. Зато хоть как-то примиряла маму с папиными полетами. Летно-подъемные пайки доставлялись к нам самолетами откуда-то издалека, чуть ли не из самой Москвы. Помногу летавшие молодые летчики накапливали целые ящики супердефицитных деликатесов, и кто отправлял их посылками родным «на Запад» (так у нас именовалась европейская часть СССР), а кто брал с собой на выходные в Ворошилов или Владивосток. И никакие моряки и тем более чумазые танкисты не могли конкурировать с нашими лейтенантами и старлеями по части романтической привлекательности для тамошних девиц и дамочек.

4. Иногда воздвиженские хозяйки совершали коллективные выезды в окрестные продмаги. Там частенько не было самых основных продуктов типа соли или муки, но зато полки были заставлены не пользующимися спросом у местного населения китайскими продуктами: куриной тушенкой «Великая стена», консервированными ананасами, отборными мандаринами и неописуемой красоты красными яблоками — каждое завернуто в отдельную бумажку. Попадались и совсем невиданные для советского человека яства вроде маринованных побегов молодого бамбука и консервов из кальмаров и осьминогов. Мама, наверное, была единственной, кто эту экзотику иногда покупал, к великому недоумению приятельниц.

5. Почти у всех семей были родственники «на Западе», в основном почему-то на Украине. Оттуда регулярно прибывали к ним посылки с салом, всякими вареньями и соленьями. Нам тоже бабушка и дедушка присылали из Ленинграда посылки, но преимущественно со всякой полезной для ребенка — для меня то есть — гадостью: манной крупой, рыбьим жиром, сушеным шиповником и горчичным порошком. Чтобы горчицу делать, думаете? Фига с два! Для горячих горчичных ванночек для ног, когда я простужусь. Тьфу!

Нарисовав общую картину продовольственной ситуации в нашем городке, перейду теперь к ее частному воплощению в ходе столь тщательно спланированного новоселья.

Что главное на праздничном русском столе, а тем более на офицерском? Конечно же выпивка. Затем по степени важности следует закуска к выпивке, потом горячие блюда, а уж всякие там десерты мало кому интересны — да и не все до них добираются во вменяемом состоянии. Вот в таком порядке и буду описывать.

Как только была назначена и согласована с главными гостями дата новоселья (дело непростое, учитывая не знающие выходных дежурства, наряды, учения и пр.), папа с мамой стали хлопотать о достойной выпивке. Легко доступный сучанский «сучок» сразу был исключен из рассмотрения как недостойный столь высокой компании. Разведенный «в плепорцию» спирт тоже был отвергнут — смешно было подавать радиотехнический за столом, за которым восседает сам доктор Шапиро, хозяин и распорядитель деликатеснейшего спирта медицинского. Последующие застолья, кстати, украшал именно Шапирин спирт. Нужно было откуда-то доставать приличную водку. И вот что придумал папа: вспомнил, что начпрод (офицер или сверхсрочник, заведующий продовольственным снабжением и питанием военнослужащих части) одного из наших полков после выхода в запас устроился заведовать вокзальным рестораном станции Ворошилов-Уссурийский. После переговоров с бывшим начпродом папа собрал ящик деликатесов из летно-подъемного пайка, еще кое-что мама прикупила у соседок, и все это отвезли в вокзальный ресторан. Эти продукты директор должен был менять у директоров вагонов-ресторанов проходящих поездов Москва — Владивосток на «Столичную» водку столичного же разлива. Они в Москве получали ее в таком количестве, чтобы хватило на оба конца. Директорам, видно, обмен казался стоящим, потому всего лишь через пару дней экс-начпрод прислал с оказией бутылок пятнадцать заветной «Столичной». Очевидно, до папы никто не додумывался до такой комбинации, потому что каждый прибывающий гость, завидев уставленный бутылками стол, первым делом восклицал: «О, „Столичная“!» А потом, разглядев московскую этикетку, изумленно вопрошал: «Неужели из самой Москвы привез?!» Папа скромно отмалчивался, но наше новоселье долго еще было предметом воздвиженских толков.

Для дам в нашем военторге были куплены крымские портвейны и даже ликер «Шартрез», который мама давно мечтала попробовать. Она его и попробовала, а с портвейнами мы просчитались: дамы ими явно пренебрегали, больше налегая на «Столичную». А мне портвейн «Южно-бережный Массандра» очень понравился: я его чуть-чуть попил из маленькой серебряной рюмочки (а ребятам в классе потом похвалялся, что пил и «Столичную», был такой грех). Еще на столе стояли бутылки армянского коньяка КВ, который товарищи офицеры уважали, но ему не удивлялись: он выдавался в составе летно-подъемного пайка.

Главных закусок было три: во-первых, салат оливье, для которого мама сама приготовила майонез (не настоящий, конечно, ведь оливкового масла у нас не было). Во-вторых, тихоокеанская селедка с луком, обильно заправленная подсолнечным маслом с уксусом. А в третьих — холодец из свиных ножек. Его приготовлением занимался лично папа, и при разливе он заполнил собой все глубокие тарелки нашего трофейного мейсенского сервиза. Еще на стол были выставлены соленые грибы, принесенные одной из гостий, шпроты и таллинские кильки — любимая папина закуска. Все это — а холодец в особенности — было дружно одобрено гостями и замечательно пошло под «Столичную».

Позже мы делали оливье и с докторской колбасой кубиками, но в Воздвиженке в него клали курятину, благо там она водилась тогда в изобилии. Салат выкладывали пирамидой, ее обмазывали майонезом, обкладывали ломтиками курятины и снова мазали майонезом. Мама всегда говорила, что курятина — это взамен рябчиков и куропаток. Так однажды ей таки знакомые привезли с охоты куропаток — пришлось их ощипывать, варить и делать с ними «настоящий оливье».

В качестве главного блюда мама подала свои фирменные котлеты из смешанного фарша с отварной картошкой, посыпанной укропчиком. И тут ее репутация справной хозяйки и достойной офицерской жены окончательно окрепла — до такой степени, что… Впрочем, об этом далее, когда буду повествовать о художественной вышивке.

Завершающим аккордом обеда стал торт наполеон, который, как выяснилось, большинство гостей видели и пробовали впервые. Пришлось маме потом обучать его приготовлению всю дамскую половину гарнизонного бомонда, включая супругу командира дивизии.

Еще одним результатом новоселья стало распространение среди влиятельных воздвиженских дам мнения о маме как искусной вышивальщице. Гостьи увидели у нас всевозможные подушечки, салфетки и даже настенные картинки, вышитые мамиными руками. Даже не хотели верить, что она это все сама, но мама показала пяльцы с незаконченной вышивкой «Альпийский пастух, сидящий на камне в глубокой задумчивости о своей нелегкой доле». После ахов и охов было решено предложить дивизионному женсовету, в котором видную роль играла супруга нашего замполита, организовать кружок художественной вышивки, а маму назначить руководительницей. Сказано — сделано. Выделили комнату в Доме офицеров, куда два раза в неделю сходились десятка полтора офицерских жен. Мамины вышивки перенесли туда и поместили в запертой библиотечной витрине в качестве недостижимых образцов. Несколько вечеров мама просидела в гарнизонной библиотеке над подшивками журналов «Работница» и «Крестьянка», аккуратно вырезая оттуда — по разрешению директора ДОСА — схемы всевозможных вышивок крестиком и гладью, а также статьи по вышивальной тематике. На первое занятие пожаловали председательница женсовета и инструктор политотдела, ответственный за работу с семьями военнослужащих. Он первым делом поинтересовался, откуда схемы и статьи.

Взял «Работницу» с «Крестьянкой», с удовольствием узрел на обложках слова «Журнал ЦК КПСС» и велел изготовить красивую бумажку с надписью «Образцы рукоделия одобрены партийно-политическими органами» и поместить ее в витрину с мамиными вышивками. Потом еще раз приходил проверить, положена ли бумажка.

После этого важного организационного мероприятия женсовет стал думать, где бы раздобыть вышивальный инвентарь для всех участниц — пяльцы, разные иголки и крючочки, а главное — хорошие цветные нитки мулине. Спросили у мамы, где она свои брала. Мама призналась, что купила на толкучке в Ленинграде, а на толкучку они попадают из Германии через ездящих туда-сюда предприимчивых офицерских жен. Надо же, какие мерзавки, хором сказали женсоветчицы. Кого же из наших за последний год в Германию-то переводили?.. Вспомнили и тут же на бланке политотдела сочинили официальное послание: в порядке оказания шефской помощи просим приобрести все необходимое в местной торговой сети района дислокации и направить в наш адрес. А мы, со своей стороны, окажем шефскую помощь кедровыми орехами и настойкой женьшеня, чрезвычайно полезной для поддержания бодрости в тоскующих на чужбине авиаторах. Не прошло и месяца, как внушительная коробка с пяльцами, иголками и нитками — а заодно и красивыми вышивальными картинками — была доставлена самолетом Ли-2 из Германии на подмосковный аэродром дальней авиации, а оттуда ближайшим же рейсом — к нам в Воздвиженку

И дело пошло. В качестве первого сюжета жена нашего замполита предложила вышить гладью эмблему Военно-воздушных сил СССР и чтобы каждая вышивальщица подарила ее мужу на День авиации. Но мама возразила, что не стоит сразу начинать с такого ответственного сюжета, а лучше всем попробовать вышить букет васильков. И если получится — то его и подарить на День авиации. Тем более что васильки будут синего военно-воздушного цвета. На том и порешили. Уж не помню, как у них там получилось, но мама руководила вышивальным кружком до самого нашего возвращения в Ленинград. Про нее даже написали в окружной газете «Суворовский натиск» под заголовком «Боевые подруги не сидят сложа руки». Но почему-то вместо «Любовь Черейская» назвали маму «Лидия Черейская». Родители очень огорчились, что такую заметку никому не покажешь. Папа хотел требовать от редакции повторной исправленной публикации, но замполит категорически отсоветовал связываться с «этими долбо…бами».

Когда мы добрались до Воздвиженки после мыкания в Манзовке, учебный год уже начался, и мое появление в 3-м классе нашей семилетки вызвало некоторую сенсацию. Во-первых, с Запада человек только что приехал. Во-вторых, одет в мышиного цвета гимнастерку и штаны — невиданную еще на Дальнем Востоке, но уже обязательную в Ленинграде школьную форму. В-третьих, с нерусской фамилией и соответствующей внешностью. Директриса, дородная тетя из офицерских жен, мгновенно оценила ситуацию и велела нам с мамой ждать в ее кабинете, пока не начнется перемена. Тогда в кабинет была приглашена учительница Феодора Лукинична, показавшаяся мне пожилой (на самом деле ей было, думаю, лет сорок пять) сухощавая женщина с крестьянским морщинистым лицом и руками, явно привыкшими к дойке коровы и прополке огорода. Директриса показала ей мою метрику, многозначительно постучав пальцем по соответствующим деталям. Феодора Лукинична достала из кармашка коричневого длинного платья очки, поглядела на детали, потом на меня, улыбнулась и сказала маме: «Любовь Марковна, ступайте с богом домой, а я Мишу познакомлю с его новыми друзьями». И взволнованная до красных пятен на лице мама сразу успокоилась, поцеловала меня и отправилась домой.

А мы пошли в учительскую, провожаемые взглядами носившихся по коридору ребят. Двух их них, стриженого налысо здоровяка на голову выше меня и рыженького вихрастого мальчика, Феодора Лукинична остановила и велела идти за нами. Пришли в учительскую, она говорит мальчикам:

— Вот Миша к нам приехал учиться из Ленинграда. Его папа инженер-капитан и занимается очень секретной техникой. А Миша тут у нас никогда не был и ничего не знает. Смотри, Коля (это она здоровяку), пусть он с тобой везде ходит, а ты ему все показывай и другим ребятам говори, что я тебе про него сказала. А если что — пару щелбанов можешь им дать, только несильно, я тебе в дневник замечания пока писать не буду, понял?

— Понял, — отвечает Коля (фамилия его оказалась Рубан), — только несильно у нас не считается.

— Ладно, сообразишь сам. А ты, Миша, ему поможешь по арифметике, только уроки списывать не давай. Лучше пораньше приди и вместе с ним порешай, он тут все равно с самого утра без дела болтается.

Потом стало понятно, почему как рано ни придешь, а Рубан уже там. Его мать работала в школе уборщицей и истопницей, и они жили в комнатке сзади школы. После этого Феодора Лукинична говорит рыженькому:

— Виталий, будешь сидеть с Мишей за одной партой. И тоже с ним и Колей везде ходи. А после уроков вместе приходите в библиотеку, я Мише выдам учебники, и для тебя мне прислали из Ворошилова «Васька Трубачёва» нового.

Тут я встрял:

— А у меня есть «Васёк Трубачёв и его товарищи», я его в поезде всю дорогу читал.

Виталик отвечает:

— Этот Васёк и у меня есть, а я просил новую — «Отряд Трубачёва сражается».

И мы тут же договорились, что сначала он ее прочтет, а потом мне даст. Но тут я подумал, что Коля может обидеться, и предложил сначала нового «Васька» ему дать, а уж потом мне. Не, говорит Коля, читай ты, а после расскажешь, как там и чего. И мы втроем пошли на урок, а Феодора Лукинична стала перебирать какие-то бумажки.

Вошли в класс — там галдеж и кутерьма. Виталик меня усадил за свою парту, а Коля Рубан сразу отправился на камчатку и как даст щелбана какому-то пацану! Тот заорал:

— Ты чего, чего я сделал?!

А Коля ему:

— Видал новенького? Будешь его кавелить, как Маринку, тода ешо нашел баню, и твой папаня-кусок не споможет!

Я ничего толком не понял, кроме того, что теперь приставать ко мне вряд ли станут. И стал оглядываться, что за Маринка, которую кавелили? Все девочки в классе были светленькие с косичками, а две — черненькие: одна смуглая и курчавая (как выяснилось, Каринка Мирзоян), а вторая с челкой и хвостиком сзади — и я сразу же решил, что это Маринка и есть. И угадал, это оказалась дочка доктора Шапиро.

Тут вошла Феодора Лукинична, мы все вскочили, и начался урок арифметики. Учительница написала на доске длинный пример, который я тут же в тетрадке решил. Она спрашивает:

— Ребята, кто уже справился?

Я решил лучше не высовываться, но она была другого мнения:

— Иди, — говорит, — Михаил, к доске.

Пришлось на доске показывать решение. Пишу, объясняю, а сам слышу, как за первой партой шепчутся: «Ну чего, он по-нашему чисто чешет». Оказывается, меня из-за непривычной внешности, купленного в Москве кофейного цвета портфеля и серой гимнастерки приняли за иностранца.

Я с благодарностью вспоминаю Феодору Лукиничну, которая хорошо понимала нужды и возможности своих учеников и их семей и знала, как с каждым говорить. Среди почти сорока ребят были дети и полунищих уборщиц, и богатых по советским понятиям старших офицеров. Кто-то не мыслил себе жизни за пределами нашего района, и для них поездка в ближний Ворошилов была событием, которое вспоминалось целый год. А другие дети уже успели пожить в Германии и Венгрии, в Закавказье и Средней Азии. У кого-то мама целыми днями возилась с половыми тряпками и верхом личного счастья считала пару часов, проведенных с сержантом-сверхсрочником, пока сын где-то слонялся. А у другого родительница изнывала от безделья и бесконечного перекрашивания ногтей — ведь телевизор мы тогда видели только на картинках в журнале «Техника — молодежи». Феодора Лукинична не разговаривала свысока с уборщицей и не заискивала перед полковничьей женой. О ее собственной жизни никто из нас ничего не знал — кроме того, что она приезжает в школу из той Воздвиженки, которая село. Не было случая, чтобы она опоздала или вовсе не пришла — невзирая на слякоть, пургу или поломку редко ходящего автобуса. Зимой иногда ее привозил на санях бородатый старик, и мы тогда кормили его лошадь кусочками хлеба из своих завтраков.

Много лет спустя я упомянул о Феодоре Лукиничне в разговоре с отцом, и он сказал, что прекрасно помнит ее и иногда отряжал машину в село, чтобы привезти оттуда живших там учительниц. Я не припомнил, чтоб она приезжала на машине, — выяснилось, что по ее настоянию учительниц высаживали при въезде в городок, и километр до школы они шли пешком. Как-то позвонила директриса и попросила папу послать машину в село, чтобы привезти заболевшую Феодору Лукиничну в гарнизонный лазарет. Никого из шоферов под рукой не оказалось, и папа решил съездить сам, а заодно купить на совхозной ферме свежего молока. По дороге моя бывшая (я уже у нее не учился) учительница разговорилась с папой и рассказала, что она дальневосточная уроженка, до войны закончила в Хабаровске педагогический техникум, а всю ее семью раскулачили, но никуда не высылали — куда же из Уссурийского края дальше высылать… Была замужем, но муж погиб на фронте, детьми не успели обзавестись. Повторяю, узнал я это, когда моя старшая дочка уже сама училась то ли в шестом, то ли в седьмом классе.

Прямо напротив нашего дома был стадион — футбольное поле с деревянной трибуной. Я футболом не увлекался, но иногда гонял мячик с ребятами — больше для поддержания компании. Мячи, кстати, были китайские и, по отзывам взрослых футболистов, очень хорошие. А вот зимой на лыжах я любил ходить, и лыжи у меня были настоящие детские, привезенные из ворошиловского универмага. Крепления на них были мягкие, а о специальных лыжных ботинках мы тогда не подозревали, надевали лыжи на валенки, а ребята постарше — на сапоги, у кого были. Большинство же наших ребят катались на обрезанных взрослых лыжах, списанных из воинских частей — там они имелись в изобилии, поскольку лыжный кросс был обязательной частью физподготовки солдат и офицеров. Начальники физподготовки частей списывали лыжи еще в совершенно пригодном состоянии и передавали нашей школе. Палки чаще были деревянные, но хорошим тоном считались бамбуковые. Каждым летом отряжалась специальная экспедиция в бамбуковые заросли где-то в районе Владивостока, привозили целый грузовик будущих удилищ и лыжных палок. Еще из этого бамбука один сверхсрочник-умелец мастерил красивые этажерки, мы такую потом в Ленинград с собой взяли.

Еще у меня были настоящие так называемые «хоккейные» коньки, предмет зависти многих моих сверстников, довольствовавшихся «снегурками», а то и просто самодельными коньками. Они прикручивались к валенкам веревками с деревянными палочками. У нескольких девочек со временем появились «фигурки» с коричневыми ботинками, а первые чехословацкие белые ботинки произвели фурор. Жалко только, что каталась на них довольно-таки пухлая и боязливая девочка, и мы переживали, что такие коньки пропадают без толку. Но она и другим давала на них поездить, и я тоже свои коньки одалживал покататься другим ребятам. Вообще мелкая жадность считалась среди нас очень большим пороком, и мы не понимали, как это можно не дать другому покататься на велике или на коньках или не поделиться принесенным из дома завтраком. Если кто-то приносил из дому шоколадку или несколько конфет и съедал сам, то про него говорили, что он «жидится», и не понимали, с какой стати я-то обижаюсь. Феодора Лукинична, пропускавшая мимо ушей иногда вырывавшиеся у ребят грубые, а то и матерные слова, не терпела это «жидишься» и дразнилку для жадин «жид, жид, на веревочке дрожит», а нарушителей отводила за ухо в угол. Я уверен, что это было не из-за нашего с Мариной присутствия — а просто такой она была человек. Когда Карине Мирзоян кто-то из ребят без всякой злости пропел «армяшка — жопа деревяшка», Феодора Лукинична схватила его за шиворот, выволокла на крыльцо и дала под зад хорошего антипедагогического пинка.

Но вернемся к конькам. В новогодний вечер на третий год воздвиженской жизни мама отправила меня из дому, чтобы не мешал накрывать на стол. Я нацепил коньки и пошел напротив — на залитый на нашем стадионе каток. В отличие от будничных вечеров, он был освещен, а посередине стояла елка, украшенная флажками. Десятка два ребят и пара взрослых катались кто по кругу, кто поперек. А еще несколько хулиганистых ребят просто носились без коньков туда-сюда. Они-то часа через полтора и стали причиной ужасного происшествия в самый неподходящий для этого день года. Когда пара их бежала, взявшись руками за концы длинной палки, я решил не уворачиваться, а, наоборот, побежать им навстречу и с разбегу перепрыгнуть через палку. Номер не удался, и я после грациозного кульбита брякнулся на лед. Хорошо, шею не сломал, но в ноге почувствовал острую боль. Разлеживаться не было времени — нужно было побыстрее вскочить и попытаться догнать «гадов». Побежал, а тут нога еще подвернулась, и я оказался в сугробе. Кое-как встал на четвереньки, «гады» подбежали и принялись помогать, напирая на то, что мне самому не надо было перепрыгивать. Повели меня домой, благо напротив. Вхожу в квартиру, а там все за столом и под селедочку с оливье и прочими огурчиками уже пропустили, и не по одной. На меня и внимания особенного не обратили: пришел — и молодец, давай присоединяйся. Я кое-как снял ботинки с коньками и приковылял за стол. А нога болит все сильней. И только часы показали полночь по-владивостокскому, все выпили по бокалу шампанского и стали друг с другом обниматься, доктор Шапиро спрашивает: ты чего, Мишка, бледный такой? Нечего делать, рассказал о происшествии. Посмотрели все на мою ногу, доктор говорит: ушиб сильный, надо холодный спиртовой компресс и от танцев-шманцев-зажиманцев этому кавалеру сегодня воздержаться. Мама стала делать мне компресс, и застолье возобновилось шапировской байкой о том, как сломавшему ногу летчику Кожедубу поэт Симонов написал на гипсе целую неприличную поэму, а тут как раз Кожедубу дали третью Звезду и ее пришел вручать Михаил Иванович Калинин с половиной Генштаба и что из этого вышло.

Всю ночь я не спал, а к утру нога распухла так, что папа отодвинул плачущую маму от телефона и сам стал звонить Шапире. Тот обещал зайти — вот только полечит «первого» специальной облепиховой настойкой. Взглянул на ногу, тронул пальцем — надо, говорит, срочно делать рентген. А нашего рентгенотехника он на Новый год отпустил в Черниговку к знакомой. Давай-ка, говорит, Марк, вези парня в Ворошилов в армейский госпиталь, да и я с вами поеду, а то вы сами там первого января никого не растолкаете. И мы все поехали в госпиталь, где рентген выявил двойной перелом голеностопа. Наложили мне гипс и оставили в госпитале в отдельной палате, куда и для мамы поставили койку — после того как Шапиро съездил домой к начальнику госпиталя. Пробыли мы там с неделю, а потом меня отвезли домой, и я там валялся еще месяц, пока не сняли гипс. Нога под гипсом чесалась, и вообще было больно и скучно, но зато я стал местной знаменитостью. Весь класс во главе с Феодорой Лукиничной приходил меня проведать, наведалась и директриса, а Колька, Виталик и Марина приходили чуть ли не каждый день. А уж книжек я перечитал! Включая все вышедшие к тому времени тома Малой советской энциклопедии, на которую папа был подписан.

Российским и советским солдатам всегда жилось несладко. Недаром от слова «солдатчина» веет такой тоской. Но в Воздвиженке, как и в других авиационных гарнизонах, солдатская доля была все же полегче. В авиации пропорция офицеров всегда значительно выше, чем в среднем по армии, и на каждого офицера ВВС приходится гораздо меньше солдат. Рядовых среди них совсем мало, почти все солдаты — сержанты, прошедшие подготовку в «учебках» и получившие там технические специальности. В авиацию призывалось много выпускников техникумов и даже институтов, а уж солдат со средним образованием даже в ту эпоху всеобщих семилеток в Воздвиженке было очень много. Летчики и другие офицеры авиации ценили и уважали своих солдат-специалистов. С сержантами, членами экипажей, офицеры были обычно в товарищеских отношениях, делились с ними своими пайками, а молодые офицеры в неофициальной обстановке позволяли «своим» сержантам обращаться к себе по имени и на «ты» — вольность, совершенно неслыханная в пехоте, артиллерии и прочих сухопутных войсках.

Это объяснимо чувством общей участи в воздухе — враждебной и смертельно опасной среде, не разбирающей воинских званий. Там не укроешься в командирском блиндаже и не отойдешь с простреливаемого места — в случае чего падать придется всем вместе. И на воздвиженском кладбище бортстрелки и радисты лежат рядом со своими командирами и штурманами. Традиционно близкие отношения существовали и между экипажами самолетов и обслуживающим их наземным персоналом — техниками, механиками, вооруженцами, специалистами парашютной службы. Когда офицер знает, что его возвращение живым из полета напрямую зависит от добросовестного и доброжелательного выполнения солдатом своих обязанностей, он не станет орать на него за невытянутый носок или за масляное пятно на комбинезоне.

Дух товарищества — камрадства, как говаривали в старину, — и некоторого пренебрежения уставными формальностями был свойственен и «нашему» радиотехническому батальону. Среди папиных подчиненных попадались сержанты-очкарики с институтскими «поплавками» на гимнастерках и просто интеллигентного вида солдаты, занимавшиеся вычерчиванием и монтажом радиосхем, работой с измерительными приборами, различными расчетами. Они бывали у нас дома, обедали с нами, брали книжки почитать. Папа постоянно хлопотал о присвоении им очередных званий и при застольях не упускал случая напомнить об этом разомлевшему Малькову или замполиту. На комиссиях по присвоению классной квалификации он всегда председательствовал сам, а перед экзаменом часами сидел на нашей кухне со своими сержантами и «натаскивал» их по сложным вопросам. Когда кто-то из них получал вожделенный значок специалиста 1-го класса, папа всегда предлагал ему написать от имени командования похвальное письмо домой.

Самой большой для него радостью было, когда кто-либо из сержантов решал поступать в институт на радиотехническую специальность. Он готовил его к экзаменам, будто родного сына, освобождал от утомительных дежурств, выдавал внеочередные увольнительные для поездок в Ворошилов, где при педагогическом институте действовали неплохие подготовительные курсы по математике и физике. Для некоторых добивался досрочного увольнения в запас, чтобы успели к приемным экзаменам. Мальков вечно с папой ругался из-за этого, доказывая, что хорошего сержанта-специалиста надо всячески склонять остаться на сверхсрочную, а не отправлять учиться. Папа соглашался, что для пользы службы лучше бы их, конечно, подзадержать, но не будет ли это противоречить генеральной линии партии и правительства, постановивших сократить срок действительной службы в авиации с четырех до трех лет? На это Малькову нечего было возразить, и он, вздыхая, подписывал очередной приказ об увольнении в запас. Потом в Ленинграде некоторые папины протеже, уже будучи инженерами, разыскивали нас, а одного (с татарской фамилией, вроде Сейфулина) он устроил на работу к себе в институт.

Внимание! Этот эпизод содержат натуралистические сцены и ненормативную лексику, ибо из песни слова не выкинешь. Недовольные могут адресовать свое «фэ» памятнику Жукову на Манежной площади.

Мы жили совсем близко к китайской границе: час на машине — и ты в Маньчжурии. Северная Корея тоже была недалеко. Но ни о каких экскурсионных поездках к китайским и корейским братьям по нескончаемой борьбе с империализмом речи, конечно, не заходило. Как нам всем троим удалось побывать в Китае, речь впереди, а пока что расскажу о китайском влиянии на нашу жизнь в Воздвиженке.

Оно ощущалось прежде всего в окрестной географии. Названия и речки Суйфун, и поселка Манзовка и другие местные топонимы — китайского происхождения. Когда в шестидесятых СССР с Китаем раздружился, все это переименовали. Суйфун стал рекой Раздольной, а Манзовка превратилась в Сибирцево. А вот соседний с Воздвиженкой совхоз им. Сунь Ятсена остался. Когда-то там жили местные китайцы и корейцы — российские, а затем советские подданные, в большинстве своем православные, поголовно грамотные, трезвые и феноменально трудолюбивые. В тридцатых годах всех их в одночасье выселили в Казахстан и Киргизию. Мне приходилось часто бывать в командировках в Токмаке, недалеко от Фрунзе, и я там подружился с потомком одной такой высланной семьи — инженером-электронщиком Костей Кимом. Может, когда-нибудь и о тамошних приключениях напишу…

Но в наше время в советском Приморье китайцев и корейцев практически не было. Зато немало продавалось китайских товаров. О продуктах — консервах и фруктах — уже упоминалось, но были и китайские промтовары. Из одежды — прежде всего пресловутые синие робы, состоявшие из чрезвычайно прочных синих штанов и куртки на пуговицах. Куртки мало кто носил, а в китайских штанах ходил в качестве рабочей и повседневной одежды каждый второй — из тех, понятно, кто не носил формы. Они заменяли неизвестные тогда джинсы. Популярны были и китайские плащи синего и серого цвета, хлопчатобумажные рубашки, особенно клетчатые ковбойки. Женщины гонялись за цветастыми шелковыми платьями производства харбинской фабрики им. Китайско-советской дружбы. Вообще на всех китайских товарах красовались ярлыки на русском языке с маркой «Дружба». Из прочих предметов заслуживают упоминания спорттовары: футбольные и волейбольные мячи и великолепный инвентарь для настольного тенниса — ракетки жесткие, губчатые и «бутерброд» и шарики в красивых глянцевых упаковках по шесть штук. Все это не только закупалось воздвиженским населением для собственных нужд, но и исправно отправлялось посылками и с оказиями родственникам на Запад.

Иногда на нашем аэродроме приземлялись китайские самолеты, и ими занималась авиаремонтная база. Но их пригоняли советские экипажи, так что китайских летчиков мы не видели. А вот кое-кто из наших авиаторов в Китае бывал и в 1945-м во время войны с Японией, и позже, во время войны в Корее, в которой советская авиация принимала активнейшее участие, действуя как с советских, так и с китайских аэродромов. Говорили, что некоторые побывали в американском плену, но как бы неофициально — как неофициальным было все советское участие в этой войне. Американцы, не заинтересованные в прямой конфронтации с СССР, тут же переправляли сбитых и плененных советских летчиков в Японию и там отдавали советскому посольству. Так что через несколько дней они как ни в чем не бывало возвращались на свой аэродром. Наверное, на их последующей службе это как бы несуществовавшее пленение никак не сказывалось. Я нигде об этом не читал и, насколько это вообще достоверно, не знаю, но так у нас говорили.

В один прекрасный день папа с таинственным видом сообщил нам за обедом (он всегда старался приезжать обедать домой), что его отправляют в командировку. Ну и что тут особенного, сказали мы, папа и раньше ездил и улетал в командировки: то в Манзовку, то в какие-то Белую и Серышево. Один раз, когда мы летом были в Ленинграде, он был в командировке в Подмосковье и на один день вырвался в Ленинград. Мама вечером оставила меня у бабушки с дедушкой и на несколько дней уехала с папой. Но оказалось, что эта командировка очень даже особенная — в Китай! Только это большой секрет, и ни моим одноклассникам, ни маминым кумушкам об этом рассказывать нельзя.

На другой день у нас приземлился Ли-2, а на нем группа офицеров из Москвы. Папа присоединился к ним вместе с нашим дивизионным инженером, и они все улетели в «особую командировку» — так это нужно было называть в разговорах. Вернулся он дней через пять и сразу объявил, что через десять дней улетает опять, на этот раз на подольше. Второй раз его не было недели три, и вернулся он с целым чемоданом подарков — роскошные шелковые платья, халаты с вышитыми драконами и всякая галантерея для мамы, а для меня — замечательный желтый ранец, набитый всякими пеналами, наборами для рисования и альбомами, куртка с капюшоном на меху и набор для постройки воздушного змея в виде летучего дракона. Мы с приятелями этого змея никак не могли собрать, пока нам не помог один сверхсрочник — тот, что бамбуковые этажерки сооружал. Когда запускали змея, полгарнизона глядело. Для дома были привезены покрывала на постель, расшитые хризантемами и пионами, и еще всякая дребедень такого рода. И много шелковых ниток для маминого вышивального кружка.

Со временем я, конечно, узнал, в чем состояла «особая командировка». Китайцы решили установить на одном из их аэродромов радионавигационную систему того же типа, что стояла в Воздвиженке, и папа в качестве знатока ее эксплуатации должен был им помогать. Для начала нужно было выбрать места — «точки» — для размещения объектов системы и «привязать» по месту типовой проект. Этим папа и занимался в первый свой прилет. Сразу выяснилось, что заранее выбранная для одного из маяков точка не подходит: ее загораживает крутая сопка, ухудшающая условия радиоприема. Нужно произвести подробную разведку местности для выбора другой точки. Не нужно никакой разведки, сказали китайские товарищи. Продолжайте вашу работу, как будто этой сопки там нет. Позвольте, но ведь она там есть и никуда не денется, не святой же дух ее оттуда уберет?! У Коммунистической партии Китая во главе с председателем Мао Цзэдуном и у Народно-освободительной армии во главе с маршалом Линь Бяо возможностей побольше, чем у этого вашего святого духа, ответили китайские товарищи. И в большом недоумении советские товарищи продолжили привязку проекта. В результате чего оставили китайским товарищам план подготовительных работ — отрывки траншей, прокладки электрокабелей, заготовки материалов и прочего, для выполнения которого китайцы попросили десять дней. А потом, мол, приезжайте снова для монтажа и отладки системы, компоненты которой к тому времени будут доставлены на аэродром.

И когда через десять дней папа с коллегами, все еще пребывая в недоумении, вернулись в Китай, им пришлось старательно протирать глаза, взгляду которых предстала ровная как стол местность. А сопки как не бывало. Остававшийся все это время на аэродроме советский представитель с вытаращенными глазами поведал о том, как наутро после отбытия коллег непонятно откуда набежало тыщ сто китайцев с лопатами и корзинами на коромыслах. Мигом расставили шесты с красными транспарантами, привезли прожектора, из репродукторов зазвучали героические марши — и сопка растаяла на глазах, как сахарная голова под струей кипятку.

Процесс монтажа и отладки системы тоже произвел на папу неизгладимое впечатление. Все было подготовлено китайцами с пунктуальной точностью. Любые указания советских специалистов выполнялись мгновенно, китайские инженеры и техники каждое слово записывали в большие блокноты и до ночи изучали эти записи и совещались между собой, как лучше и быстрее их выполнить. Иногда и ночью будили папу с коллегами и просили уточнить то или иное слово. Приехавший из Пекина работник штаба советских советников предупредил, чтобы ни в коем случае не употребляли при работе привычной матерной терминологии: китайцы могут принять это за недовольство тем, как кто-то из них работает, и «виновному» не поздоровится. А уточнять у советских, так ли на самом деле, не подумают — «потеря лица, понимаешь ты».

Папа с тех пор уважал китайцев и очень огорчался из-за эксцессов культурной революции и советско-китайской вражды. Не такое благостное впечатление вынесли из Китая мы с мамой.

Мамино руководство кружком и возникшие на этой почве приятельские отношения с влиятельными — через своих мужей — вышивальщицами создали ей репутацию приятной и понимающей толк в обращении общественницы. Да еще и весьма образованной — ведь она ухитрялась разбирать немецкий текст у присланных из Германии вышивальных картинок. Я тоже не позорил семейную честь: был отличником, а как нас всех скопом приняли в пионеры — еще и сделал пионерскую карьеру: стал членом совета отряда и гордо носил на рукаве красную лычку. Вдобавок я как-то с малолетства приучился красиво рисовать буквы, что является неоценимым достоинством при изготовлении стенгазет, боевых листков и прочей немудреной наглядной агитации. Это умение потом мне помогало и в старших классах школы, и в институте, и на работе. И сейчас частенько пригождается, только уже на компьютере.

В общем, мы втроем с папой — отличником боевой и даже политической подготовки — являли собой почти что образец советской офицерской семьи. И когда из Москвы пришло указание подготовить группу членов семей военнослужащих для посещения китайской авиационной дивизии — побратима (или посестримы — раз она женского рода?) нашей 55-й дальнебомбардировочной дивизии, мы с мамой сразу были включены в число кандидатов. Всего предстояло отправить десять женщин, каждая с ребенком, итого двадцать душ. При этом в самолете Ли-2 оставалось еще необходимое количество мест для сопровождающих: политотдельских чинов, переводчиков и неприступного вида дамы — секретаря Приморского крайкома КПСС. Состав делегации был строго определен свыше: столько-то жен старших офицеров, столько-то младших офицеров, а столько-то сверхсрочников. Папа к этому времени стал майором, что тоже делало нас удобными кандидатами: майоры, хотя и имели два просвета на погоне, считались как бы промежуточным звеном между старшим и младшим офицерским составом. Поэтому нас можно было считать либо такими, либо этакими — смотря по ситуации.

Подготовка к поездке началась с того, что всех кандидаток — по две на каждое место, а всего двадцать — собрали в Доме офицеров и строго предупредили о полной секретности предстоящей дружеской миссии. Ибо советско-китайская дружба не дает покоя американским империалистам, чанкайшистским марионеткам, японским реваншистам и лисынмановским прихвостням. А значит, возможны провокации! Кандидатки клятвенно обещали никому даже словом не обмолвиться, разве что мужьям, и то ночью под одеялом. Разумеется, на следующее же утро весь городок только и судачил о секретной делегации и сравнивал шансы претенденток попасть в конечный ее состав. В школе Колька Рубан на первой же перемене подошел ко мне и взял слово привезти ему китайскую взрывающуюся хлопушку с красным дымом, чтобы подложить нашему завхозу, который что-то стал придираться к его мамане. Косо стал поглядывать на меня один наш одноклассник — его мама тоже попала в кандидатки, и он учуял во мне конкурента. Узнав про обещанную хлопушку, подошел к Кольке и пообещал привезти ему две — и с красным дымом, и с зеленым. В итоге, кстати, поехали мы оба — но ни одной хлопушки Колька так и не получил.

Это мелкое школьное соперничество было ничто по сравнению с кознями и интригами, разгоревшимися за места в делегации. Мама никакого участия в них не принимала и по своему характеру, и потому, что папа сразу сказал: лучше бы вам с Мишкой ни в какой Китай не ездить. И так тебе завидуют, что у тебя муж практически непьющий и квартира в Ленинграде осталась на броне. Так что мама сразу объявила всем приятельницам, что ей и в Воздвиженке хорошо, за советско-китайскую дружбу она может и в родном Приморье побороться — а там уж как начальство решит. И как в таких случаях обычно водится, именно она со мной в придачу и стала самой первой окончательно отобранной, одобренной и утвержденной делегаткой. Об этом ей сообщила под страшным секретом одна из вышивальщиц — жена начальника политотдела дивизии. И мы стали всерьез готовиться к поездке.

Наша экипировка была взята под контроль партийными органами Приморья. В один прекрасный осенний день делегатки погрузились в наш дивизионный зеленый автобус и отправились во Владивосток на базу Приморпромторга. Там под руководством представительницы крайкома для каждой были подобраны два платья, две кофточки, осенний плащ, шляпка или берет, сумочка и туфли. А также чулки и прочие предметы дамского туалета. Руководствовались девизом: строго, со вкусом, а главное — ничего китайского, потому что у советских собственная гордость. В результате делегатки очутились с головы до ног в продукции братских социалистических стран. Туфли и ботики румынские и чешские, платья и кофточки польские и гэдээровские. Мамина бежевая сумочка оказалась вообще албанской. На всем этом гардеробе красовались красивые иностранные этикетки, которые было велено безжалостно спороть — чтобы не мешали гордиться.

Делегатских детей было решено нарядить в пионерскую форму — белые рубашки с темными брюками или юбками и красными галстуками. А учитывая осеннюю пору, под рубашки надеть свитера. Поэтому даже самые тощие из нас выглядели вполне упитанными. А хорошо напичканные манной кашей и рыбьим жиром маменькины сыночки — вроде меня — смотрелись, по популярному в то время выражению, форменными «жиромясокомбинатами». В самый последний момент, когда нам делали завершающий смотр, кто-то вдруг обратил внимание на наши пионерские галстуки. Не у всех они были шелковыми, а это могло навести наших будущих китайских друзей на мысли о социальном неравенстве. Отряжать за шелковыми галстуками гонца во Владивосток было уже поздно, и назавтра в школе недостающее их число было просто отобрано старшей пионервожатой у юных пионеров. Взамен юные пионеры получили записки родителям с объяснением причины конфискации галстука. Некоторые юные пионеры воспользовались случаем и всю неделю, пока нас не было, щеголяли вообще без галстука — к зависти менее удачливых одноклассников. Ох, до чего ж не любили мы эти галстуки…

Меня и других юных делегатов волновал вопрос: как же мы будем разговаривать со своими китайскими друзьями? Я пошел рыться в библиотеке Дома офицеров, куда часто захаживал и был хорошо знаком обеим библиотекаршам, известным немногочисленным воздвиженским библиофилам под прозваниями «Толстая» и «Тонкая». Обе были довольно симпатичными женщинами, но между собой почему-то не разговаривали, а общались исключительно через начальника библиотеки, немолодого уже старшего лейтенанта с покалеченной рукой. «Толстая» выслушала мою просьбу и через пять минут вынесла из закромов русско-китайский разговорник издания Канцелярии Е. И. В. наместничества на Дальнем Востоке, 1904 год. В разговорнике не нашлось ничего ни о пионерах, ни о школьных предметах, зато было много фраз типа «За отобранное у вас продовольствие вам будет уплачено полноценною русскою валютою» и «Пособствующие разбойникам-хунхузам будут подвергнуты строжайшему публичному наказанию палками». Несколько полезных слов все же отыскалось и прочно врезалось в память: спасибо — сесе, дружба — юи и др. Я их красиво выписал на большом листе ватмана, сверху пририсовал советский и китайский флаги и повесил в школьном коридоре. Наша классная поинтересовалась, откуда дровишки. Взяв в руки разговорник и узрев там «Рекомендовано г.г. офицерам для самостоятельного изучения и обучения грамотных нижних чинов», а вдобавок — «Мы воины великого западного государя, могущественного и справедливого императора всероссийского», Леокадия Аристарховна ойкнула, схватилась за сердце и понесла разговорник директрисе. А мне было сказано, что в библиотеку они вернут его сами.

И вот чемоданы собраны, одежда в десятый раз проверена и отглажена, наставления выслушаны и под расписку приняты к сведению и руководству. В гарнизонном гостевом доме собрались прилетевшие из Хабаровска и Москвы сопровождающие, а из Владивостока прикатила на «Победе» с шофером крайкомовская дама в черном костюме с белым жабо и депутатским значком. Наш командир дивизии со свитой встречали ее аж в Ворошилове. И сентябрьским утром нас всех посадили в автобус и через пять минут высадили на аэродроме неподалеку от темно-зеленого Ли-2. По маленькой лесенке влезли в самолет и расселись по покрытым серыми чехлами жестким креслам. А наши чемоданы (которых разрешено было взять только по одному на маму с ребенком) двое солдат лихо покидали в хвостовой отсек. Из пилотской кабины вышел майор — командир нашей транспортной эскадрильи — и с большим сомнением осмотрел возбужденных пассажиров. Потом велел одному из солдат быстро приволочь пару пустых ведер и пристроить где-нибудь под креслами — пригодятся… Опытный авиатор как в воду глядел.

Мы с мамой уже раз летали в Ленинград и обратно, и меня еще папа катал на Ту-4, к большому маминому неудовольствию. Но почти все остальные женщины с ребятами летели первый раз в жизни — притом что большую ее часть прожили на разных аэродромах. А перелет предстоял неблизкий: почти четыре часа с промежуточной посадкой. Все делали вид, что нисколечки не боятся и море им по колено, но никому это особенно не удавалось. Даже суровая партийная дама, хоть и сидела с непроницаемым лицом, в руках беспрерывно мяла платочек и то раскрывала газету «Правда», то снова ее сворачивала. Наконец зачихали и заурчали двигатели, из приоткрывшейся двери пилотской кабины послышалось «Убирай колодки, твою мать!», и самолет, набирая скорость, покатился по бетонке. Еще минута — и мы в воздухе, по пути в горячо уже любимый нами, братский-пребратский Китай!

Набрали высоту, самолет сделал круг над аэродромом, все прильнули к окошкам — и увидели внизу ряды самолетов на стоянках, свои дома и дым из трубы возле Дома офицеров. Это старшина-шинкарь готовился к отопительному сезону. Только принялись громкими голосами — чтобы перекричать шум двигателей — обмениваться по этому поводу шуточками, стало не до смеха. Самолет вошел в слой облачности, и началась нешуточная болтанка. Майор выглянул из кабины и напомнил, что на сиденьях есть такие ремешки и нужно ими пристегнуться, а под сиденьями припрятаны ведра, так что просьба не стесняться, сядем в Харбине — китайцы все отчистят, дело привычное.

И когда часа через два мы сели на харбинском военном аэродроме и бледно-зеленоватые женщины и дети кое-как выкарабкались на бетонную полосу, в самолет тотчас забрались воины братской Народно-освободительной армии Китая, вооруженные швабрами, ведрами и тряпками. У каждого на куртке на груди была пришита красная тряпочка с белыми иероглифами, а у старшего еще прицеплен значок с четырьмя портретами в профиль. Я его стал внимательно разглядывать — это были Маркс, Ленин, Сталин и Мао Цзэдун. Заметив мой интерес, китаец тут же отцепил значок и стал пришпиливать мне на рубашку. Только я открыл рот, чтобы сказать: «Сесе, юи!», как подскочила еще толком не утеревшаяся от последствий болтанки крайкомовская дама и принялась цеплять значок обратно на китайца. А мне прошипела: «Не сметь ничего выпрашивать!» Это было очень обидно — я ведь ничего и не думал выпрашивать, китаец сам захотел подарить значок. Неожиданно мне на помощь пришел один из сопровождавших нас московских офицеров. Он с улыбочкой, но решительно отобрал значок у оторопевшей дамы, мигом прицепил мне его обратно и как пошел лопотать китайцу на чистом китайском! Китаец снова заулыбался, закивал головой и захлопал меня по плечу. Потом я видел, как офицер в сторонке что-то сердито втолковывал даме, а та покрылась пятнами, вынула из сумки блокнотик и чего-то туда записала.

Мы с полчаса посидели в стороне от самолета на лавочках под навесом, попили очень сладкого лимонада из маленьких бутылочек, умылись и почистили кое-как одежду. Все по очереди прогулялись в окруженное соломенным забором заведение, непривычно чистое и пахнущее довольно резко, но совсем не тем, чем эти заведения обычно пахнут на родине. А чем-то вроде запаха свежескошенной травы или сена. И это было первое из ожидавших нас китайских чудес.

Цистерна-заправщик отъехала от нашего самолета, и пассажиры с тоскливыми лицами полезли обратно в салон. Он оказался вычищенным и отмытым, а на каждом кресле лежал красный цветок, перевязанный ленточкой с какой-то надписью. Мы все принялись нюхать цветки — и только тут сообразили, что они бумажные. Не успели повосхищаться китайским рукоделием, а самолет уже начал разбег и через пару минут взял курс на Чанчунь, на аэродроме которого дислоцировались китайские побратимы наших пап и мужей. Второй перелет, ко всеобщему облегчению, прошел гораздо спокойнее и гигиеничнее — и расстояние было короче, и не болтало почти, да и нечего уже было взять воздушной стихии с измученных организмов. Так что, когда через час мы приземлились, делегация имела приличный бодрый вид. Женщины успели попудриться (мазать губы помадой категорически запретила партийная начальница), а юные пионеры привели в порядок свои красные галстуки, проборы и косички. Стали глядеть в иллюминаторы, пока самолет рулил к стоянке, и обнаружили, что встреча нам приготовлена нешуточная.

Перед китайской «вышкой» — точно такой же, как и на нашем аэродроме, — стояла ярко-красная трибуна, увенчанная большими портретами Мао, Сталина и Хрущева, причем двое последних сильно смахивали на китайцев. На трибуне было написано «Привет женским и детским представителям братской Советской армии!». По бокам трибуны стояли сотни две китайских пионеров с флагами и какими-то узорчатыми разноцветными шарами на бамбуковых палках. Оказалось, что эти шары состоят из двух половинок, и если их развернуть — получается красная табличка с написанным иероглифом. В довершение всего в сторонке виднелся военный оркестр, который, как только мы под предводительством крайкомовской тетки стали спускаться с лесенки, заиграл «Интернационал». Тетка сразу встала по стойке «смирно», а спускавшиеся вслед за ней застряли в дурацких позах кто на ступеньке, кто в проеме самолетной двери. Девочка, оказавшаяся на лесенке, не удержала равновесия, свалилась и громко заревела. Тетка свирепо взглянула на нее, но сказать ничего не могла — надо было слушать «Интернационал».

Только оркестр замолчал и мы стали спускаться дальше — заиграли снова, на этот раз советский гимн. Потом еще играли и китайский гимн, а девочка все всхлипывала и держалась за разбитую коленку. Но тут подбежали двое здоровенных китайских пионеров, на вид лет по шестнадцать, с повязками с красным крестом и с санитарными сумками через плечо. Быстро вытащили какие-то веревки, надели на себя — и между ними образовалось плетеное сиденье. Показали девочке знаками, чтоб садилась, и бегом потащили ее куда-то за трибуну. Пока мы слушали приветственные речи и читали тщательно отрепетированные ответы и речевки, пострадавшую привели обратно с перевязанным коленом и большим букетом цветов. Партийная тетка, которая все посматривала косо на портрет вышедшего уже у нас из моды Сталина и переглядывалась с московским подполковником, погладила девочку по голове и торжественным голосом объявила, что даже разбитая коленка может послужить делу укрепления советско-китайской дружбы. Но плакать надо не так громко, а лучше и вовсе закусить губы, как замученный белогвардейцами юный приморский партизан Бонивур.

Наконец церемония встречи закончилась, китайские пионеры принялись бить в барабаны и гонги, дудеть в ка-кие-то длинные дудки, и нас повели в автобус. Привезли в столовую, чему мы все очень обрадовались: не ели-то с самого утра, а многие еще и пережили последствия болтанки — после чего, как известно, аппетит разгорается со страшной силой. Подавали на стол жены китайских авиаторов, которые сами и приготовили все наше угощение. Оно состояло из множества больших пельменей с разными начинками, маринованных овощей, маленьких жареных рыбок в кисло-сладкой подливе и еще всяких закусок и заедок, из которых на меня особое впечатление произвели жареные бананы. Запивали уже знакомым нам лимонадом в маленьких ярких бутылочках, и еще поставили кувшины с морсом. А офицерам принесли большую бутылку какого-то мутноватого пойла. Они морщились, но исправно чокались с китайскими товарищами малюсенькими стопочками.

Пообедав, мы пошли отдыхать в отведенном нам большом бараке, разделенном на две половины: одна для женщин и девочек, а другая для мальчиков. Сопровождающие жили отдельно в маленьких домиках. Нас сразу предупредили, что по устланному циновками полу нужно ходить только в специальных мягких тапочках (которые тут же и выдали), а обувь оставлять в прихожей. Еще каждому дали невиданное нами большое махровое полотенце. Все мы валились с ног от усталости, но на мальчишескую половину пришел молодой китаец в пионерском галстуке, хорошо говоривший по-русски, и повел нас на улицу делать вечернюю зарядку. Минут двадцать мы разводили руками, притопывали ногами и медленно вертели головами. Как я теперь понимаю, это было у-шу или что-то наподобие. Подзарядившись, кое-как добрели до коек и уснули, как убитые партизаны бонивуры.

Первые три дня нашего визита прошли в сплошных собраниях, заседаниях и маршах под грохот барабанов и гонгов. Вечером нам показывали китайские фильмы про войну, которые переводил тот же самый молодой человек, что по утрам и вечерам проводил зарядку. Особенно всем понравился фильм «Смелый как тигр», о котором еще придется упомянуть. Женщин свозили в Чанчунь на представление военного ансамбля песни и пляски, и вечером мама тихонько пожаловалась мне, какая это оказалась отрава, и лучше бы уж она посмотрела со мной «Отважных юных связных Фучжоуского фронта» — но только тсс!

Наконец повезли нас на экскурсию по Чанчуню — довольно большому и живописному городу, заполненному толпами велосипедистов. Мы поехали туда на большом автобусе с узкими высокими окошками и длинной мордой, по бокам которой торчали «усы» с красными шариками. Увидев много лет спустя американский желтый школьный автобус, я сразу вспомнил точно такой же на китайской авиабазе, только темно-зеленый. На какой-то площади нас высадили из автобуса и посадили в трамвай, украшенный флагами, надписями и портретами вождей. Сопровождавшая нас женщина, на брюки которой неодобрительно косилась партдама, восторженно рассказала, как жители Чанчуня гордятся этим трамваем, как на нем катают отличников труда и учебы и как он олицетворяет победу над японскими оккупантами и их маньчжурскими марионетками. Мы между собой поговорили и решили, что владивостокский трамвай получше будет, а уж у ленинградского трамвая чанчуньский вообще должен ботинки чистить.

Приехали на красивое озеро и покатались на больших лодках с носами в виде драконов, только очень недолго, потому что торопились возлагать венок. Этот венок нам дали китайцы еще на аэродроме, и мы его целый день возили с собой на автобусе и трамвае. Наконец привезли нас к внушительному памятнику советским летчикам, на верхушке которого был укреплен самолет. Построились парами, а китайские пионеры со своими барабанами и дудками нас уже поджидали. Еще туда приехал на машине советский авиационный полковник с множеством орденов. Сначала говорили речи, потом возложили венок, и мы все по очереди кланялись памятнику и отдавали пионерский салют. А полковнику повязали два пионерских галстука — сперва китайский, а после наш. И после этого объявили — к немалой нашей радости, — что едем на обед.

Обед нам был приготовлен в большом парковом павильоне, в бывшей резиденции императора Пу И. Его имя всех нас насмешило, и мы принялись его передразнивать: один кричал «Пу — пу — пу!», а другие «И — и — и!». Но тут позвали садиться за длинный стол, который был уставлен уймой тарелок, тарелочек, блюдечек и вазочек. А на стенке висела большая картина, изображавшая тигра, на которого сверху нападает страшный дракон, а из-за куста выглядывает обезьяна. Главный китаец произнес речь, причем несколько раз показывал на эту картину. Переводчик объяснил, что это легендарная сцена великого боя дракона с тигром, и как мы думаем, кто победил? Все молчали и только переглядывались — пришлось мне спасать пионерскую честь и тянуть руку, хотя мама и дергала меня за штаны, чтобы не высовывался. Сказал, что победил, конечно, тигр. Потому что тигры-то сегодня есть в любом зоопарке, а драконов ни одного. И еще — если бы тигр не победил, то разве назвали бы фильм «Смелый как тигр»? Главный китаец аж захлопал в ладоши, и тут же все стали аплодировать, а я покраснел до ушей и постарался сесть как-нибудь пониже. А китаец рассказал, что тигр олицетворяет какие-то там хорошие наши силы, дракон — плохие не наши, а прячущаяся обезьяна — трусливых оппортунистов. И назидательно поднял палец.

После чего объявил, что картина тут висит не просто так и в честь дорогих гостей будет подано знаменитое блюдо кантонской кухни, одобренное самим председателем Мао — «бой дракона с тигром». Я этого сам не видел, но маме приятельница потом рассказала, что сопровождавший нас московский подполковник как эту новость услышал — чуть со стула не свалился. Но тут встала наша партийная предводительница с ответной речью про нерушимую дружбу и победу, которую мы вместе одержим над империалистическими драконами, а оппортунистические макаки пусть трусливо сидят в своих кустах. Снова все захлопали, заиграла какая-то визгливая музыка, и мы принялись за закуски. Скоро и пельмени подоспели с сообщением, что это только промежуточное блюдо, а главное и знаменитое — впереди. Мама мне сказала, чтобы я пельменями не очень увлекался, а то для «боя дракона с тигром» места не останется.

И вот внесли несколько больших блюд и поставили на стол. Выглядел «бой» в точности как мясное рагу в нашей воздвиженской столовой, только поживописнее: куски мяса плавали в густом соусе вместе с какими-то листиками, травинками, морковными и редечными звездочками. Разложили по тарелкам, и пошло чавканье — особенно со стороны китайских товарищей громкое такое, с подсосом и прихлюпом. Мама, по своему обыкновению, сначала попробовала соус — мазнула его лепешкой (они лежали горками вместо хлеба), понюхала, лизнула и поморщилась. Точно, шепчет, тот кролик по-черноморски, которым мы в Сочи едва не отравились. Помнишь, неделю животами мучились? Я-то хорошо помнил, и это воспоминание не прибавило мне аппетита, уже и так основательно приглушенного вкусными пельменями. Но соуса все же попробовал — оказался очень пряным и даже жгучим. Наверное, в честь тигриных зубов и драконовых когтей. В общем, не стали мы есть знаменитое блюдо, и большинству наших тоже хватило по чуть-чуть, сидят все, закуски вилками поты-кивают и лепешки жуют. Только крайкомовская начальница знай себе наворачивает и еще кое-кто, на нее и на китайцев глядя.

Потом подали привычный уже нам десерт, зеленый чай и мороженое. Поблагодарили мы гостеприимных хозяев, и все получили в подарок тигров, очень красиво вырезанных и склеенных из цветной бумаги. А мне за отгадку дали еще и маленькую копию висевшей на стене картины сказочного боя. Начальница по дороге в автобус допытывалась у моей мамы, кто же это меня заранее надоумил на правильный ответ.

Всю обратную дорогу до чанчуньского авиагородка обсуждался банкет и его главное блюдо. Московский подполковник помалкивал и ухмылялся, но к концу дороги не выдержал. А знаете хоть, говорит, из чего блюдо-то приготовлено и почему так называется? Вот давайте у шофера спросим. И по-китайски ему — сяо-мяо, мяо-сяо… И тут же перевел, какой маленький хвостатый родич изображал в блюде тигра и какая ныне бескрылая и даже безногая родственница играла роль дракона.

Честное слово, лучше бы он этого не делал. Мало того что автобус пришлось срочно останавливать прямо перед въездом на авиабазу и китайским воинам с ведрами, тряпками и швабрами досталось работы на весь вечер, так и еще и партийной вождихи мы лишились на следующие два дня. Только перед самым отлетом домой она, бледная и похудевшая, вышла из своего домика. Не могу сказать, чтобы мы по ней сильно соскучились.

Обратно мы летели на том же Ли-2, но не прямо в Воздвиженку, а через Владивосток. К нашим чемоданам и сумкам прибавились пакеты с подарками от китайских женщин и детей, с которыми мы толком и не познакомились, а видели их только построенных или усаженных рядами на митингах, заседаниях и представлениях. Нам говорили, что это члены семей китайских летчиков, которые ужасно рады встрече с нами — разве не видите, как они хлопают в ладоши и машут флагами? Сами мы ничего купить не могли, потому что китайских денег нам не выдали, а только дали каждому картонку с текстом и печатью и сказали, что ее надо показывать, если вдруг кто-то потеряется или если ему что-то понадобится. И каждый китаец прочтет на картонке, кто мы такие, и тут же придет на помощь. Но такого случая так никому и не представилось.

Приземлились, на этот раз без промежуточной посадки, в знакомом нам по полетам в Москву владивостокском аэропорту Озерные Ключи. Оттуда партийная начальница уехала к себе в крайком, едва кивнув нам на прощание, московские сопровождающие пошли дожидаться самолета в Москву, а наша группа снова погрузилась в Ли-2 для короткого перелета в Воздвиженку. Кроме нас с мамой — потому что в Озерных Ключах нас встречал папа, и мы втроем поехали в военный санаторий «Океанская» в курортной зоне Владивостока. Для нас с мамой это было полной неожиданностью, и папа был очень доволен, что ему удалось приготовить такой сюрприз. Для меня же сюрприз был вдвойне — да что там — вдесятеро приятнее, потому что папа привез с собой подарок, присланный из Ленинграда бабушкой и дедушкой на мой недавний день рождения: маску, трубку и ласты для подводного плавания! Тогда в СССР они были совершенной новинкой, и мы видели их только в фильмах Жака Ива Кусто да в журналах типа «Техника — молодежи». Потом в Ленинграде дедушка поведал, как он доставал для меня этот комплект из самой первой партии, поступившей в магазин спорттоваров на Литейном.

Санаторий находился — да он и сейчас существует — на берегу Амурского залива Японского моря, в получасе езды от Владивостока. Состоял он из красивых белых зданий с виньетками и колоннами, очень похожих на сочинские санатории. Кругом — прекрасный парк с соснами и пиниями, который был бы еще прекраснее без «Девушек с веслом» и «Юношей с пропеллером», покрашенных в серебряный цвет. Но без этих типовых скульптур советский санаторий и дом отдыха просто непредставимы. По парку шныряли нахальные белки, а в живом уголке в вольерах обитали два медвежонка и семейство барсуков с маленькими барсучатами. Самое же главное — прекрасный песчаный пляж со всеми принадлежностями, включая дощатый причал для лодок.

Хотя стоял сентябрь, на побережье было еще совсем тепло, и вода тоже была вполне подходящей для купанья, градусов за двадцать. Проблема была в том, что я не имел ни малейшего представления о том, как плавать под водой с маской и трубкой, и никто из отдыхающих и персонала не мог мне помочь — все видели это снаряжение впервые. Пришлось первые пару дней купаться обычным образом, потому что экспериментировать самостоятельно папа мне не разрешил. А тем временем о «мальчике со шноркелем» проведал начальник санатория, полковник медслужбы в морской форме, и пожаловал к нам в комнату. Осмотрел маску и ласты и пообещал поговорить с водолазами. На следующий же день я с папой, прихватив снаряжение, поехали на попутной машине на учебно-водолазную станцию Тихоокеанского флота, располагавшуюся неподалеку от нашего санатория. И уже к вечеру я вовсю нырял с трубкой метра на два, продувал ее при всплытии на поверхность и с восторгом разглядывал дно, усеянное морскими звездами и ежами. Ласты пришлось пока оставить водолазам: они оказались мне великоваты, и тамошний умелец взялся переставить ремешки и заново их завулканизировать, чтобы ласты не сваливались с ног. Так что в полном снаряжении мне удалось поплавать, привлекая внимание всей санаторной общественности, уже к середине нашего десятидневного отдыха.

Вода была не только теплая, но и замечательно прозрачная. В один из дней папа договорился с санаторным матросом-спасателем, мы на лодке пошли в живописную бухточку в паре километров от санатория, и там я поплавал метрах в ста от берега. Глубина была очень приличная, метров двадцать, а видно было каждый камешек и ракушку на дне, не говоря уже о морских звездах и серо-серебристых рыбах. Как не хотелось мне уезжать из этого замечательного места! Но начался учебный год, и у папы заканчивался его короткий отпуск. Так что пришлось нам сесть на местный поезд, и часа через четыре мы уже входили в свою воздвиженскую квартиру.

За годы войны папа стал профессиональным шофером, накрутил по фронтовым дорогам — в том числе ледовой Дороге жизни — десятки тысяч километров. И во время службы на Дальнем Востоке он постоянно был за рулем, хотя имел прикрепленного солдата-водителя. Этот солдат чаще всего сидел на правом сиденье, а машину вел папа. Эта его привычка даже отмечалась в качестве положительной черты в служебной характеристике. Машины были самые разные — ленд-лизовские «виллисы», «доджи», «форды» и «студебекеры», какой-то японский трофейный джип, наши газики и грузовые ЗИСы. Частенько ездили мы и на одном из немногих в городке частных автомобилей — сером «опель-капитане» доктора Шапиро, который водил так себе и охотно уступал руль папе. Но собственной машины у нас не было ни тогда, ни после, хотя возможности обзавестись ею периодически представлялись — об одной из них и пойдет рассказ.

Приходит как-то папа со службы в возбужденном состоянии и с порога сообщает нам с мамой, что мы покупаем машину и чтобы мама не смела возражать — дело уже решенное. Ну, маму подобными скоропалительными заявлениями на гоп-стоп не возьмешь, поэтому она возражать и не подумала — раз решенное, значит решенное. А вот я борщ с мозговой косточкой сварила — так косточку в кастрюле оставить или отдельно на тарелке подать с огурчиком, и я с тобой заодно рюмочку бы выпила… И через полчасика папа, размягченный любимым яством в сопровождении трех стопок «Зверобоя», спокойно рассказал кивающей в знак полного понимания и одобрения маме об удивительном предложении, от которого просто невозможно отказаться.

Оказывается, помимо «виллисов» и «доджей» на дивизионном складе с 1953 года хранились четыре новеньких американских автомобиля, вывезенные нашими летчиками из Кореи после окончания там войны. Как они к ним попали и для кого предназначались — дело прошлое, а сейчас получено указание эти нигде не числящиеся машины срочно оприходовать — и тут же списать с учетом возраста и нахождения в нерабочем состоянии. Что есть чистая правда, потому что их как привезли, так ни разу и не заводили. После чего реализовать желающим офицерам, а они уж их сами приведут в рабочее состояние (путем вставления и поворота ключа в замке зажигания) и поставят на обычный учет в ГАИ. Почему вдруг вспомнили об этих машинах и решили так с ними разделаться, вслух не говорилось. Но посвященные в подробности деликатной операции знали, что нашего командира дивизии переводят в Москву, и с собой он увезет самое шикарное из американских авто — темно-синий «бьюик». Будущие обладатели остальных автомобилей — «плимута», «крайслера» и «олдсмобиля» — были выбраны лично комдивом, причем папе, единственному майору в этой полковничьей компании, был предназначен сравнительно более скромный «олдсмо-биль» шоколадного цвета. Таким путем командир дивизии решил отметить его как бывшего автомобилиста, который предпочел колесам крылья.

Только я открыл рот, чтобы поинтересоваться числом цилиндров и мощностью двигателя нашего будущего лимузина, мама так на меня посмотрела, что я чуть было язык не прикусил. А мама принялась рассуждать о том, что в

Воздвиженке, конечно, на такой роскошной машине много не наездишь, и вообще нужно будет ее поставить куда-нибудь в укромное место подальше от завистливых взглядов и мальчишек-хулиганов, а то живо прямо на капоте неприличное слово гвоздем выцарапают, как на Шапирином «опеле». Но вот зато в Ленинграде, куда мы скоро вернемся — ну конечно же, ведь правда, Марик? — вот там ты будешь на ней на работу ездить. Представляешь, приехал — и все рты поразевали. И все начальство сразу лопнет от зависти, ведь такой шоколадный «олдсмобиль» наверняка будет один на весь город. И будут намекать, что неплохо бы их с секретаршами покатать, и попробуй откажи. Приедете за город — начнут выпивать и тебе наливать, а ты за рулем… Ну ничего, как-нибудь выкрутишься.

Смотрю, от таких маминых рассуждений папа что-то поскучнел и бутылку «Зверобоя» отодвинул, сидит, пальцами по столу барабанит. Да, говорит, с секретаршами точно будут просить покатать, еще и намекнут, чтобы вышел погулять полчасика подальше от машины. А позиция у меня вначале будет шаткая, к тому же беспартийный… Не расстраивайся, говорит мама, все равно на работу ты на нем ездить не сможешь. У нас на Аптекарском переулке ведь такого красавца на ночь не оставишь, соседский Юрка первым не удержится, угонит покататься. Придется где-то подальше от центра гараж подыскать. А пока до него доберешься, пока машину заведешь — быстрее на работу на трамвае съездить. Лучше всего на такой машине на дачу ездить, у нее наверняка и багажник большой. Жалко только, что дачи у нас нет — но, может, построим когда-нибудь… Тут и мне скучно стало, и я пошел спать. А утром за завтраком разговор вращался уже вокруг того, как бы от шоколадного «олдсмобиля» поделикатнее отказаться, чтобы комдива не обидеть. Не переживай, сказала мама, я все устрою в лучшем виде. И как только папа уехал к себе на «вышку», сразу позвонила комдивской супруге и завела разговор о последнем ленинградском «Журнале мод» — все приталенное, вы себе представляете, ужас какой-то! Прямо всю ночь не могла уснуть, а тут еще Марк со своим этим «фордом» или как там его. Меня ведь от езды в машине мутит, и чем рессоры мягче — тем хуже. Значит, будет один на ней гонять, начнут к нему эти ленинградские фифы цепляться, то одну подвези, то другую… А у него характер мягкий, и мужчина еще в цвете лет, разве они о семье и о детях подумают, ой — сейчас расплачусь… Проникшаяся чувствами комдивша обещала сегодня же поговорить с супругом и приложить все усилия для спасения нашей семьи от будущих фифиных посягательств.

Так мы остались без «олдсмобиля», чему поначалу все были рады — кроме меня. А потом папа не раз пожалел, что не стал тогда автолюбителем. Наверняка американскую машину удалось бы без проблем поменять в Ленинграде на «Победу», а ту потом на двадцать первую «Волгу». Так и до «Жигулей» бы добрались лет через двадцать, и все эти годы были бы на колесах. Оптимистическая же моя мама утверждала, что что ни делается — все к лучшему! И в аварии мы не попадали, и не задавили никого, и от фиф Бог миловал.

Когда мы уезжали из Ленинграда, нашу «жилплощадь» — две комнаты в коммунальной квартире в Аптекарском переулке за Марсовым полем — забронировали через военкомат. На такую «бронь» имели право все офицеры, служащие на Дальнем Востоке и на Крайнем Севере. Это означало, что, хотя мы там и не будем жить, площадь у нас не отберут. А тогда это было реальной опасностью: ведь все жилье принадлежало государству, кого местные власти пожелают, того и поселят. Но когда мы получили в Воздвиженке отдельную квартиру, то папу предупредили, что они обязаны сообщить об этом в Ленинград, и бронь-то бронью, но лучше бы семье там время от времени появляться и возобновлять прописку. Об этом же настойчиво предупреждал в своих письмах дедушка. Поэтому все пять лет воздвиженской жизни мы с мамой два раза в год ездили в Ленинград и жили у себя на Аптекарском по месяцу — полтора. Когда же нас там не было, то в наших комнатах квартировала незамужняя и неустроенная мамина тетя Анюта. Всего мы проделали маршрут Ленинград — Воздвиженка и обратно девять раз, преодолев в общей сложности около ста восьмидесяти тысяч километров — четыре кругосветных путешествия, если считать по окружности экватора.

Раза четыре мы летали во Владивосток и оттуда самолетами. Обычно ехали поездом в Москву, а из тамошнего аэропорта Внуково — во владивостокские Озерные Ключи. Как-то дедушка по своим каналам пристроил нас на служебный рейс личного самолета Ли-2 командующего Тихоокеанским флотом. Адмирал прилетел на нем на флотский аэродром возле Пушкина, и обратно самолет отправлялся без него — зато с разношерстным комплектом «блатных» пассажиров, среди которых было и несколько офицерских жен с детьми. По дороге мы из-за нелетной погоды застряли на целые сутки на военном аэродроме где-то в районе Благовещенска. Вообще полеты на Дальний Восток даже регулярными рейсами «Аэрофлота» были в то время нешуточным приключением. Дальность полета Ли-2 и Ил-12 (а в последние годы Ил-14) была такова, что приходилось делать до семи-восьми промежуточных посадок, каждая из которых была для отважных пассажиров испытанием и нервов, и других систем их организмов. Ночью самолеты тогда не летали, и по пути, обычно в Иркутске или Новосибирске, устраивалась ночевка. Все отправлялись в предназначенную для этой цели аэропортовскую гостиницу, где мужская часть пассажиров принималась отмечать благополучное преодоление половины маршрута. Наутро следы этого отмечания можно было наблюдать не только на лицах, но и в салоне самолета после первой же болтанки. В последний наш полет вместе с папой из Владивостока в Москву я впервые увидал в иркутском аэропорту самолет Ту-104, который только начал летать из Москвы в Пекин с посадкой в Иркутске. Вид его меня страшно удивил, и я громко сообщил папе, что это же в точности наш воздвиженский Ту-16, только с иллюминаторами. Ох и досталось же мне — ведь это считалось Военной Тайной.

Но большую часть наших путешествий мы совершали поездом. Обычно ездили курьерским через Москву, хотя одно время курсировал и прямой поезд Ленинград — Владивосток. Но он был пассажирским и шел на целые сутки дольше. Кроме того, и маме и — понятное дело — мне нравилась пересадка в Москве. За эти годы мы основательно изучили московские магазины, побывали во многих музеях, а пару раз даже ухитрились сходить на дневные спектакли в Большом и в Театре оперетты. У мамы была в Москве подруга, жившая на Пресне, у трамвайной остановки «Новые дома». Несколько раз мы останавливались у нее на ночь, а дальше ехали уже на следующий день. Один раз вот так приезжаем — а никого нету дома. Позвонили в дверь соседям, те говорят, что Рита вчера куда-то уехала с чемоданом на такси — наверное, в отпуск. Потом выяснилось, что действительно уехала в Крым по «горящей» путевке и нам телеграмму об этом отправила, только мы не успели ее получить. Стоим мы на лестнице в раздумье, билеты-то на владивостокский поезд у нас только на завтра… Соседи предложили у них переночевать, но маме эта идея не понравилась, и мы решили ехать на Ярославский вокзал. Приехали и сразу к коменданту, у которого мы за предыдущие годы уже стали, можно сказать, завсегдатаями. Да еще и сувениры мы ему несколько раз привозили: рыбу кету и кедровые орехи прямо в шишках. Комендант предложил либо билеты перекомпостировать на сегодняшний поезд, либо устроить нас на ночь в гостиницу. «В гостиницу!» — стал я горячо шептать маме, и этот вариант она и выбрала — но только если недалеко от вокзала.

Оказалось не то что недалеко, а совсем рядом — гостиница «Ленинградская», сразу за эстакадой на Комсомольской площади. Даже ехать туда не пришлось, наши чемодан и сумку помог отнести очередной солдат из вокзальной комендатуры. Гостиница помещалась в одной из сталинских высоток и отличалась невиданным нами великолепием — сплошь мрамор, бронзовые люстры, канделябры и прочие прибамбасы, а портьеры и мебель — вишневого бархата. Номер нам достался на двадцатом этаже, и из окна открывался вид на все три соседних вокзала. Правда, окно это не открывалось, и в комнате было душновато, а на мамину жалобу дежурная посоветовала приоткрыть дверь в коридор. Но все равно мы были очень довольны и пожалели, что завтра уже уезжать и не удастся в этой гостинице пожить подольше. Впоследствии мне пришлось провести в московских гостиницах советской эпохи много месяцев и много чего повидать там такого, что заслуживало бы отдельного повествования.

В результате регулярных железнодорожных путешествий по Транссибирской магистрали я наизусть выучил расписание курьерского поезда № 3/4, чем со скромной гордостью удивлял соседей по вагону. Последовательность же станций (не всех, но большинства) помню до сих пор. На наших глазах могучие дымящие и парящие паровозы начали постепенно вытесняться не столь поражавшими детское воображение тепловозами и электровозами. Это совпало и с переменой формы железнодорожников, и с отменой их полувоенных званий — и я перестал мечтать о вожделенной карьере машиниста. Но и в дальнейшей жизни железная дорога время от времени напоминала о себе, и не только частыми и интересными поездками. Тут и учеба в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта (хотя и по не путейской специальности), и незабываемое участие в международной железнодорожной выставке под Москвой, и «халтура» по обучению железнодорожных механиков, неожиданно полученная в нелегкий период жизни. В каждом новом городе, куда я попадаю по делам или в качестве туриста, первым делом отправляюсь на вокзал (если есть таковой, а если их несколько — так на все по очереди), осматриваю их и внимательно изучаю расписания поездов. И нет-нет, а снова ощущаю себя тем маленьким мальчиком, что разглядывал, задрав голову, такое вот расписание где-нибудь на станции Тайга.

Прослужив четыре года на Дальнем Востоке, отец стал все чаще задумываться о дальнейшем. Перспектив продвижения по службе он не предвидел: и так был заместителем командира отдельной части, а командирская должность ему и не светила по причине беспартийности, и не привлекала. Он хотел оставаться инженером и заниматься радиотехникой, а не строевой, политической, физической, химической и прочими подготовками личного состава. В армии возможностей для этого было немного, и все они были папой проверены и признаны малоподходящими.

Во-первых, существовали должности главного инженера по радиотехническому обеспечению и его заместителя в штабе воздушной армии. Но занимавшие их люди никуда уходить не собирались, да и претендентов на такую вакансию, если б она вдруг образовалась, набралось бы предостаточно.

Во-вторых, можно было попробовать устроиться преподавателем радиотехнических дисциплин в какое-нибудь авиационно-инженерное училище. Ближайшее к нам находилось в Иркутске, но о нем мама и слышать не желала: если уж уезжать с Дальнего Востока, так не в Сибирь же? Харьков ее тоже не привлекал, потому что живший в Конотопе мамин дядя Гриша крайне неодобрительно отзывался об этом городе, населенном, по его убеждению, сплошными жлобами и аферистами. Разве можно воспитывать единственного сына в такой обстановке? Еще приобретет это ужасное «хэкающее» произношение… Вот Рижское училище… В Ригу мама была бы не прочь перебраться. Она там пару раз побывала, и ей очень понравилась еще сохранявшаяся тогда европейская атмосфера, молочные кафе, прилично одетые и воспитанные дети — и к Ленинграду близко. Папа даже начал наводить справки и искать подходы, но быстро понял, что это пустая трата времени и перевод в Рижское училище ему никак не светит по причине пресловутого «пятого пункта». Вот в Иркутск — милости просим, даже сразу старшим преподавателем. И планы преподавательской карьеры были отправлены в отставку.

Третьей и самой реальной возможностью и в армии остаться, и с Воздвиженкой распрощаться была служба в военной приемке на каком-нибудь радиотехническом заводе, выпускавшем военную продукцию. Папа несколько раз ездил на такие предприятия за запасными блоками для своей аппаратуры и на курсы по ее эксплуатации. Там он, разумеется, познакомился с офицерами военной приемки — военпредами, неоднократно с ними выпивал, братался, кумовался и получал предложения присоединиться к их теплой компании. Но вот теплота-то компании как раз и смущала. Сдача продукции военной приемке неизменно сопровождалась застольями и всяческим ублажением военпредов со стороны местного начальства — чтоб не слишком придирались, прикрывали иногда глаза на мелкие, но массовые дефекты и отклонения и вовремя подписывали приемосдаточные акты и протоколы испытаний. Ведь от этого зависели процент перевыполнения плана, место в министерском соцсоревновании, премии, переходящие знамена и прочие радости советской жизни. В сталинское время военпред за подобную сговорчивость легко мог головой поплатиться, но ведь тогдашние перегибы и извращения уже осуждены партией, верно? Папа честно поделился с мамой своими сомнениями — а мама ужасно возмутилась не столько военпредской беспринципностью, сколько предстоящими выпивками, охотами и прочими гулянками. Только от коварного «олдсмобиля» избавились — и на тебе! И на папиной военпредской карьере был поставлен жирный крест еще до ее начала.

Поскольку этим перспективы военной службы исчерпывались, решено было уходить «на гражданку» и продолжать инженерскую деятельность в родном Ленинграде, в человеческом костюме с галстуком и в приличных венгерских полуботинках — кстати, уже купленных как бы для отпуска — вместо этих отвратных сапог.

Маме тоже изрядно наскучила карьера офицерской жены. Работать в Воздвиженке ей было негде, в вышивальном кружке начались интриги: полковничьим женам было обидно получать вторые и третьи места на конкурсах вышивок, в то время как первые доставались каким-то там майоршам и даже капитаншам.

Немаловажным фактором в принятии решения об уходе из армии явилась моя дальнейшая учеба. Был я круглым отличником, проявлял определенные способности к математике и перечитал чуть ли не всю гарнизонную библиотеку. А уровень преподавания и в воздвиженской семилетке, и в ворошиловской средней школе был, прямо скажем, так себе. Не то что в Ленинграде, где и олимпиады, и кружки при Дворце пионеров и при университете, и музеев и библиотек предостаточно.

Решить-то папа с мамой решили, да как это решение воплотить в жизнь? Армия вам не райпромхоз какой — подал заявление по собственному желанию, и через две недели гуляй на все четыре стороны. Надо было уволиться в запас так, чтобы сохранить право на немаленькую военную пенсию. А это право папа к тому времени получил: отслужил двадцать лет календарных, с 1939 года, и двадцать пять лет выслуги — с учетом того, что на фронте календарный год считался за три и служба на Дальнем Востоке тоже засчитывалась с каким-то коэффициентом. Существовал некий сотый приказ Министерства обороны, по которому за уволенными в запас сохранялось право на пенсию, невзирая на молодой сравнительно возраст (сорок с небольшим), и право ношения военной формы. Как говаривали в старину, «уволить с пенсионом и мундиром».

Добиться увольнения по сотому приказу было непросто. Хотя непосредственное воздвиженское начальство препятствий чинить бы не стало, уговорить вышестоящие кадровые органы на уровне штаба воздушной армии, и уж тем более командования Дальней авиации, шансов не было. Притом что в целом по стране шло инициированное Хрущевым (а фактически еще Берией) сокращение вооруженных сил, именно части радиотехнического обеспечения ВВС тогда наращивались, и офицеров папиного профиля было предписано не увольнять в запас ни под каким видом. Еще на преподавательскую работу или в военную приемку куда ни шло (там тоже ощущалась нехватка опытных инженеров), но только не «на гражданку».

Убедившись, что дело не двигается с мертвой точки, мама весной 1960 года отправилась в Ленинград (взяв меня, естественно) — советоваться с дедушкой. Дедушка как раз сам собирался в отставку, поскольку уже переслужил все сроки: с 1919 года, с перерывом на несколько лет в конце двадцатых — самом начале тридцатых годов. Тщательно все взвесив и посоветовавшись со знающими людьми в управлении кадров Ленинградского военного округа, дедушка объявил маме, что нет смысла терять время и нарываться на отказы в разных инстанциях, а решать вопрос надо сразу на самом верху. И пробиваться на прием лично к… «Хрущеву?!» — ахнула мама. «Выше, — ответствовал дедушка. — Глава государства у нас кто? Председатель Президиума Верховного Совета товарищ Ворошилов. Первый красный офицер, так сказать. Он сам человек военный и должен войти в положение». — «Да кто ж меня к нему пустит…» — засомневалась мама. Но у дедушки уже все было продумано.

Оказывается, еще до войны дедушка познакомился с партийным функционером Н.Г. Игнатовым. Когда какие-то его родственники оказались в бедственном положении в блокадном Ленинграде, дедушка помог им эвакуироваться и тем, возможно, спас от гибели. Помог и помог — как помогал еще многим десяткам знакомых и соседей — и забыл об этом думать. Но Игнатов не забыл, после войны разыскал дедушку и благодарил его, просил обращаться в случае необходимости. Дедушка, насколько знаю, ни разу этим предложением не воспользовался, а вот на этот раз решил прибегнуть к высокопоставленному знакомству. Игнатов в это время был секретарем и членом президиума ЦК КПСС, его портреты носили на майских и октябрьских демонстрациях и печатали в газетах в ряду других «руководителей партии и правительства».

Отправился дедушка в штаб округа и по правительственной «вертушке» позвонил в приемную Игнатова. Ответ был получен сразу: прибыть на Старую площадь завтра в девятнадцать ноль-ноль. Тем же вечером дедушка с мамой сели на поезд и поехали в Москву. Назавтра явились в здание ЦК, где уже были заказаны пропуска. Попросили их предъявить партийные билеты и очень удивились, когда таковых не оказалось, — видно, не часто беспартийные граждане являлись на прием к секретарям ЦК.

Игнатов принял просителей с распростертыми объятиями, постучал пальцем по недавно полученному дедушкой ордену Ленина и заявил, что его полагается обмыть. Тут же появился графин коньяка с рюмками. Хозяин кабинета налил себе и дедушке, а мама возмутилась: «А мне?» Игнатов пришел в восторг, и дальше все пошло как по маслу. По существу проблемы было сказано, что военные вопросы не в его компетенции, в чужие дела у них соваться не принято, а вот Климент Ефремыч действительно может посодействовать, он как глава государства должен заниматься всем, и обратиться к нему — это по-нашему, по-советски, по-партийному. Попасть же на прием к Ворошилову он поможет. Но пойти должна одна мама, и желательно с каким-нибудь знаком всенародной любви и уважения. Климент Ефремыч человек уже пожилой и с большим вниманием относится к подобным знакам, хе-хе. Вышитое полотенце какое-то вручите, что ли, или портрет его по дереву выжечь… «Ой, — говорит мама, — а давайте я его портрет вышью. Могу гладью, а могу болгарским крестиком». На том и порешили. Но только Игнатов советовал не тянуть, с учетом возраста Климента Ефремыча, и вообще… Мама пообещала ночами не спать, чтобы через пару недель знак всенародной любви был готов.

И он был готов — в довоенной маршальской форме, с биноклем на груди, на фоне деревьев, долженствующих изображать дальневосточные кедры. Труднее всего было вышивать не самого легендарного полководца, а круговую надпись «Дорогому Клименту Ефремовичу от женского коллектива Дома офицеров им. К.Е. Ворошилова». Только мама с этим справилась — приходит телеграмма с грифом «Правительственная», а в ней вызов на прием к Председателю Президиума Верховного Совета СССР. И мама, трепеща от волнения, снова отправилась в Москву решать нашу дальнейшую судьбу.

Приемная Президиума Верховного Совета находилась совсем рядом с Кремлем, на Моховой улице. Попасть туда в принципе было несложно: были вывешены часы приема и любой советский гражданин мог войти, кратко изложить сотрудникам приемной свое дело и ждать очереди в большой комнате, напоминающей вокзальный зал ожидания. Время от времени в ней появлялся один из членов Президиума, усаживался за большой стол в центре комнаты, и к нему по очереди подводили просителей. Разговор — происходивший в присутствии десятков людей — продолжался одну-две минуты, после чего проситель либо с понурой головой плелся к выходу, либо бодро усаживался ожидать окончания приема, после которого ему было обещано «разобраться». Просьбы у людей были самые разные, но преимущественно бытового характера: председатель сельсовета незаконно отрезал полсотки от огорода, пенсию бы увеличить за вредное производство, а документы во время войны пропали, и т. п. Эти просьбы часто удовлетворялись, и никакой высокой протекции для этого не требовалось.

Но в нашем случае вся штука состояла в том, чтобы прошение попало не к одному из шестнадцати заместителей Ворошилова по Президиуму Верховного Совета или к кому-нибудь из двадцати двух членов Президиума, а лично к легендарному полководцу. Только в этом случае имелся шанс на успех, и именно в этом состояла протекция, обещанная дедушке Игнатовым. В указанное в телеграмме время на углу Моховой и проспекта Калинина не стояло привычной очереди, и милиционер пускал в приемную только предъявителей таких же телеграмм, какая была у мамы. Поэтому народу внутри было совсем немного, и их по одному очень вежливо приглашали пройти в кабинет товарища Ворошилова. У мамы попросили предъявить содержимое ее сумки, посмотрели паспорт, тщательно переписанное крупным почерком прошение и свернутую рулончиком вышивку. Прочитав надпись на ней, сотрудник приемной одобрительно покивал головой, шепотом посоветовал маме говорить с Климентом Ефремычем повеселее и погромче и повел ее в кабинет.

Глава Советского государства сидел за скромным столом под небольшими портретами Ленина и Калинина. Мама привыкла видеть его на портретах в маршальском мундире, но тут он был в штатском явно не новом костюме, украшенном депутатским значком и звездой Героя Советского Союза. Сотрудник громко представил маму, и она первым делом развернула вышивку. Ворошилов расцвел в улыбке, нацепил очки и довольно долго разглядывал мамино рукоделие, шевеля губами при чтении надписи.

— Помню, помню Воздвиженку, — дружелюбно проговорил он. — А что, выходит, Дом офицеров не переименовали?

Вопрос был деликатный: волна послесталинских переименований ударила и по уцелевшим соратникам, Ворошиловград снова стал Луганском, а наш Ворошилов-Уссурийский — просто Уссурийском.

— Что вы, Климент Ефремыч, у нас вас очень уважают, вы же наш Дом офицеров сами до войны открывали, его никак нельзя переименовывать! А аэродром воздвиженский как раз мой папа строил, он вас очень тепло вспоминает.

Дедушка и в самом деле говорил, что довоенные приезды Ворошилова на Дальний Восток всегда сопровождались завозом в гарнизоны продовольствия и прочими бытовыми улучшениями.

— А как фамилия папаши? Симин, говорите… Был такой комбриг Сёмин, а Симина не припоминаю. Ну все равно, передавайте вашему папаше Сёмину от меня привет. Так чем мы можем помочь воздвиженцам?

Тут сотрудник скороговоркой прочитал мамино прошение и что-то еще шепнул на ухо. Ворошилов покивал, помычал про себя — и без долгих дальнейших разговоров написал на прошении: «Тов. Малиновскому. Надо бы посодействовать». Подписался, снял очки и говорит сотруднику:

— Пришлепни-ка.

Сотрудник украсил бумагу жирным штемпелем «На личный контроль» и деликатно потянул маму за рукав со стула. Она только успела оглянуться и увидеть, как Ворошилов снова надел очки и разглядывает круговую надпись на вышивке.

Только вышли в приемную, сотрудник говорит маме с улыбочкой: «Штатский костюмчик мужу уже пошили? Можете ему телеграмму отбить, чтоб начинал вещички складывать». Мама засомневалась: а вдруг Малиновский заартачится? На что ей снисходительно пояснили, что министр обороны лично такими мелочами не занимается, а его канцелярии довольно ворошиловской рекомендации, особенно они уважают штамп про личный контроль.

И не прошло и пары месяцев, как папа, демобилизованный по правильному сотому приказу с полной пенсией и «правом ношения», приехал к нам в Ленинград, наскоро собрав нажитый на Дальнем Востоке скарб и запихнув его в железнодорожный контейнер.

За это время выяснилось, что Игнатов не зря советовал поторопиться: в мае 1960 года Ворошилова освободили от должности «по состоянию здоровья», а на его преемника Брежнева вышивка болгарским крестиком могла и не произвести должного впечатления.

До отъезда на Дальний Восток мы жили в Ленинграде на Аптекарском переулке, периодически туда приезжали из Воздвиженки и туда же вернулись после папиной демобилизации. Переулок этот знаком даже не всем питерцам, которые часто путают его с Аптекарским проспектом, находящимся совсем в другом конце города, на Петроградской стороне. А уж приезжие совсем нечасто сюда забредают, хотя находится он уж в таком центральном месте, что центральнее и не придумаешь.

Переулок соединяет набережную речки Мойки и Миллионную улицу, которая в советские времена называлась улицей Халтурина в честь террориста-народовольца, пытавшегося взорвать царское семейство в Зимнем дворце, но вместо этого погубившего одиннадцать солдат — героев Русско-турецкой войны, несших караульную службу во дворце. На набережную Мойки переулок выходит в том месте, где от нее ответвляется канал Грибоедова, рядом с собором Воскресения Христова, или Спасом на Крови, как он всегда именовался местными жителями. На всем своем небольшом протяжении — метров триста — Аптекарский идет практически параллельно Марсову полю, и на него выходит своим задним фасадом великолепное классическое здание Павловских казарм работы Стасова, где с двадцатых годов помещается управление Ленэнерго. В бывшей полковой церкви устроен зрительный зал клуба Ленэнерго, куда мы с ребятами регулярно ходили в кино, а народ постарше — на танцы.

На углу Аптекарского и Мойки с левой стороны — если смотреть от набережной — находится небольшой Круглый рынок, построенный в конце XVIII века по проекту Кваренги. После смерти Пушкина, жившего совсем неподалеку на Мойке, среди оставленных им долгов были и неоплаченные счета торговцев зеленью и другими припасами с Круглого рынка. Во времена моего детства в этом запущенном здании находилось какое-то сомнительное общежитие, куда мне строго-настрого запрещено было заходить.

Дом на углу Аптекарского и Миллионной тоже построен Джакомо Кваренги в качестве главной петербургской аптеки, и именно от нее переулок получил свое название. И в эту аптеку задолжало в свое время пушкинское семейство после того, как из нее по рецептам лейб-медика Арендта доставляли лекарства и перевязочные материалы для смертельно раненного поэта. Потом аптеку переоборудовали под офицерские квартиры Павловского полка, а в мое время это был обычный жилой дом.

Чисто жилым был и наш дом № 3, хотя в конце XIX века в нем помещалось Управление по постройке Средне-Сибирской железной дороги. Жила у нас самая разнообразная публика: и рабочие (включая наших соседей по квартире, о которых еще пойдет речь), и потомственные питерские интеллигенты явно дворянского происхождения, профессор-химик и продавщица булочной. На нескольких домах переулка были мемориальные доски в честь их бывших выдающихся жильцов, а из живых знаменитостей все мы знали гроссмейстера Тайманова из дома напротив. С его сыном Игорем я даже был знаком, но он целыми днями упражнялся на рояле. У них дома их два стояло — ведь и Тайманов-старший, и его жена концертировали с фортепьянными дуэтами. А меня, увы, никакая музыка не интересовала, так что общности интересов мы не обнаружили.

Одной из необычностей нашего Аптекарского переулка было то, что он был вымощен булыжником. Когда-то таких булыжных мостовых в Ленинграде было немало, но к концу пятидесятых годов все они были заменены асфальтовыми, и только у нас булыжник был по какой-то причине оставлен еще лет на пятнадцать. Поэтому Аптекарский облюбовали киношники для уличных сцен из старинной жизни. Чуть ли не каждый месяц у нас появлялась очередная съемочная группа «Ленфильма» со своими операторскими кранами, тележками, софитами и прочей киношной техникой. Снимали почти неизменно картины на революционную тематику: то казаки разгоняют демонстрацию рабочих, то шпики гонятся за подпольщиком… Но иногда разворачивались и сцены без явной политической подоплеки: важный господин в цилиндре и дама со шлейфом вылезают из кареты или взвод солдат в старинных мундирах марширует под барабанный бой.

Как только ребята узнавали, что готовится очередная съемка, начинали крутиться поближе к киношникам в надежде, что возьмут в массовку. И часто таки брали — обряжали в картузики, кацавейки и тулупчики и заставляли бежать за каретой или бросаться снежками в казаков. Ну мы это с большим удовольствием! Тем более что не бесплатно: выдавали каждому мальчишке какую-то сущую ерунду, но на несколько мороженых (а кому и на несколько пачек папирос) хватало. Да вдобавок был шанс углядеть свою физиономию в новом фильме. Иногда соседским ребятам доставались и роли позначительнее, особенно мальчишек-газетчиков. Они должны были бежать с сумкой, размахивать газетой и орать «Покупайте газеты!» или что-нибудь в этом роде. Я тоже очень хотел сыграть юного газетчика, но меня ни разу не брали. Видно, внешностью не вышел…

Как-то во время съемки такой сцены я услышал, как помощник режиссера наставляет уже одетых газетчиками ребят, что нужно кричать не «Последние новости!», а «Последния новости!», потому что так говорили до революции.

Тут я и встрял и принялся объяснять замотанному в красный шарф помрежу, что до революции так только писали, а говорили так же, как и сейчас: «последние». Нам как раз незадолго до того это рассказывал на уроке наш прекрасный преподаватель русского языка и литературы Илья Григорьевич. Помреж удивился и пошел советоваться с самим режиссером. Тот подозвал меня, осмотрел с головы до ног и заявил, что ему это и самому отлично известно, а все равно газетчики будут кричать «Последния новости!» для создания исторической атмосферы. Потому что есть правда фонетики и грамматики, а есть правда большого искусства. До сих пор уверен, что ничегошеньки он про это не знал, пока от меня не услышал, а просто ему было неловко перед помощником, что какой-то мальчишка его поправляет.

Любой восприимчивый к русскому слову ребенок с Аптекарского переулка неизбежно должен был полюбить творения Пушкина и заинтересоваться его необыкновенной и противоречивой жизнью. Если с кем-то этого не случилось — уж точно не окрестная топография была в этом виновата. В моем ленинградском детстве Пушкин был все время рядом, на соседних улицах, площадях и набережных, а не только в наших книжных шкафах и в моих школьных учебниках и хрестоматиях.

В пяти минутах от нашего дома на набережной Мойки находилась последняя квартира Пушкина, куда его привезли смертельно раненного с Черной речки и где он умер после двухдневных мучений. Еще с довоенных времен там был открыт музей, много раз менявший названия и частенько закрытый на реконструкцию и обновление экспозиции. Там я бывал много раз — и один, и со школьными экскурсиями. Зимой мы ходили на эти экскурсии, а точнее — музейные уроки, не надевая пальто, просто перебегая Мойку наискосок по льду.

Еще ближе к нам была Конюшенная площадь с комплексом зданий придворного конюшенного ведомства. Центром его была церковь (в советское время недействующая), в которой умершего Пушкина отпевали и откуда Александр Тургенев повез его тело хоронить в Святогорском монастыре.

На параллельной Аптекарскому стороне Марсова поля на одном из домов укреплена мраморная мемориальная доска — одна из очень немногих в городе, установленных еще до революции. Исполненная по старой орфографии, с ятями и твердыми знаками, надпись гласит, что в сем доме жил и скончался русский изобретатель электромагнитного телеграфа барон Павел Львович Шиллинг фон Канштат. Этот замечательный человек — бонвиван и лихой гусар, талантливый физик-любитель, ориенталист и путешественник по Азии — был близким приятелем Пушкина и пережил его всего на несколько месяцев.

На том же Марсовом поле Пушкин изображен в составе группы русских литераторов на знаменитом гигантском полотне Чернецова «Парад на Царицыном лугу» (так в пушкинское время называлось Марсово).

Совсем рядом с тем местом, где на чернецовской картине стоит Пушкин с коллегами, высится великолепный дом Салтыковых, там в пушкинское время размещалось австрийское посольство. А женой посла фельдмаршал-лейтенанта графа Фикельмона была тогда очаровательная Дарья, она же Долли, Фикельмон, дочка не вполне платонически покровительствовавшей поэту Елизаветы Хитрово. Отцом же пылкой, но немолодой по тогдашним понятиям Элизы был не кто иной, как фельдмаршал Кутузов. По мнению многих пушкиноведов, действие «Пиковой дамы» разворачивается именно в интерьерах салтыковского дома, знакомого Пушкину отнюдь не понаслышке. Он частенько бывал в знаменитом Доллином салоне — а поговаривали, что и не только в салоне. По крайней мере студенты и особенно студентки Ленинградского библиотечного института (впоследствии Института культуры), унаследовавшего здание, считали это пушкинское романтическое приключение неоспоримым фактом и гордились некоторой причастностью к донжуанскому списку солнца русской поэзии.

Рядом на Миллионной находилось другое посольство — французское, куда Пушкин заезжал вместе с лицейским приятелем Данзасом в день роковой дуэли для переговоров с секундантом Дантеса виконтом д’Аршиаком.

Еще один пушкинский адрес на Миллионной — особняк Авдотьи Голицыной, вошедшей в мемуарную литературу под именем «ночной княгини» из-за своего обыкновения начинать прием гостей в полночь.

В общем, просто шагу нельзя было ступить в окрестностях нашего дома, чтобы не соприкоснуться с материальной памятью о Пушкине. Если, конечно, быть к нему небезразличным — для чего у меня существовали разнообразные причины, главная из которых — тогда и поныне — любовь и восхищение его стихами и прозой.

Но была и причина семейного свойства. Дело в том, что в нашем семействе имелся собственный пушкинист, причем довольно известный: папин двоюродный брат Лазарь Абрамович Черейский. По образованию и основному занятию инженер, он все свое свободное время посвящал «одной, но пламенной страсти» — собиранию сведений о родственниках, друзьях и знакомых Пушкина, с которыми он тем или иным образом общался на протяжении всей жизни. Для этого у дяди Лазаря имелась колоссальная картотека, куда на специальных карточках заносилась добытая из литературы и архивов информация. Всего Лазарь Абрамович собрал данные о 2700 лицах, лично или в переписке соприкасавшихся с Пушкиным. Эти сведения послужили материалом для нескольких книг и многих статей и заметок, снискавших нашему родственнику популярность и уважение не только в среде литературоведов и профессиональных пушкинистов, а и у более широкой читающей публики. Основная известность пришла к нему уже в семидесятые и особенно в восьмидесятые годы, но и во время моего школьного учения его имя — а следовательно, и моя фамилия — было известно специалистам. Во всяком случае, наш учитель литературы в седьмом классе спрашивал меня, не родственник ли я пушкинисту Черейскому.

Ответ мой был правдив, хотя и несколько обескураживают, ага, родственник, только общаемся мы редко… Уж не знаю, почему — а папа уклонялся от объяснений — между двумя ветвями нашего рода не было по-настоящему близких родственных отношений. Какая-то давняя обида омрачила их, а характеры и у моего отца, и у дяди Лазаря были, прямо скажем, не сахар, и никто из них не шел первым на сближение. Видались редко, чаще на чьих-то похоронах, друг к другу заходили только по нечасто возникавшим делам. При этом взаимное уважение ощущалось, и худого слова о дяде Лазаре я от своих родителей ни разу не слышал — только редкие сожаления по поводу его нелегкого характера и не знающего никаких границ увлечения денно-нощным копанием в пушкинской биографии.

Когда начали издаваться дядины книжки, он всегда приносил нам по экземпляру с дарственной надписью, сидел полчаса за стаканом чаю — ну что мне стоило тогда разговорить его, поделиться своим восхищением и его титаническим подвижническим трудом, и прекрасным предметом сего труда?..

Но, как говаривал наш сосед Павел, хорошая мысля завсегда приходит опосля.

Одним из дореволюционных жильцов нашего дома был архитектор А.А. Парланд. Самое известное его творение — храм Спаса на Крови, находящийся буквально в трех минутах ходьбы от Аптекарского переулка. Мимо него по каналу Грибоедова (бывшему Екатерининскому) пролегает кратчайший путь к Невскому проспекту. Что касается этого канала, то все мое детство и юность прошли в неоспоримом убеждении, что своим названием канал обязан автору бессмертной комедии «Горе от ума». И только уже учась в институте, я узнал, что у него был вполне прозаический однофамилец, инженер по канализации Грибоедов, перед революцией представивший в городскую думу проект передового по тем временам «фекалепровода». И вот в его честь якобы и переименовали канал. До сих пор не знаю, где тут правда, но хочется все же верить, что топонимика моего детства связана с отважным поэтом-дипломатом, а не с борцом с фекалиями.

Но вернемся к Спасу на Крови. Как всем известно, его начали сооружать вскоре после гибели от рук террористов-народовольцев императора Александра II. Как раз на этом самом месте пролилась царская кровь, откуда и пошло название церкви. Строили долго, целых двадцать четыре года, но уж зато соорудили нечто выдающееся. В том смысле, что это нелепое подобие московского храма Василия Блаженного пестрым пятном выдается из строгого, классического ансамбля питерского центра, в который гармонично вписаны здания в стилях барокко и северный модерн. Упрямый любитель примитивно понятой народности, Александр III, в своих необъятных штанах и сапогах бутылками, один за другим отклонял все проекты и аннулировал результаты всех конкурсов, пока не добился своего. Обилие позолоты, цветных изразцов и мастерски выполненные мозаичные панно по рисункам Васнецова и других именитых художников не сделали церковь привлекательнее в глазах петербуржцев. Когда ее наконец-то освятили в 1907 году и стали формировать приход, то желающих присоединиться к нему оказалось до неприличия мало, особенно ввиду непосредственной близости великолепного Казанского собора, симпатичной барочной Пантелеймоновской церкви и небольших, но привычных окрестному населению церквей Конюшенного ведомства и Павловского полка. Пришлось правительству объявить Спас на Крови не приходской, а казенной церковью с ограниченным доступом. Для ее посещения в обычные дни требовалось специальное разрешение, и этим удобно было объяснять малолюдство молящихся.

То, что во времена моего детства Спас на Крови был вообще закрыт, никого не удивляло: такова была при советской власти судьба огромного большинства религиозных зданий всех вероисповеданий. Многие были разрушены, а наиболее заметные и признанные архитектурными шедеврами — вроде Исаакиевского, Казанского и Петропавловского соборов — переоборудовали в музеи. Спас на Крови и тут стоял особняком: его и не сносили (хотя планы такие были и находили поддержку известных архитекторов, считавших, что перспектива канала, с классическим домом Адамини в торце, от этого только выиграет), и не открывали в нем музей (хотя какие-то намерения существовали и в этом направлении), а продолжал он стоять наглухо закрытым на одном из самых видных мест города.

Впрочем, не совсем наглухо: иногда к его боковым дверям подгоняли грузовик с длинным низким кузовом, двери отворялись, и мужики в робах, покрикивая и матерясь, вытаскивали из храма и грузили на машину какие-то фанерные конструкции и огромные полотняные рулоны. Внимательный наблюдатель — скромно отношу себя к их числу — успевал разглядеть на фанере и полотне загадочные надписи вроде «л. озеро 3а. пр.» или «ж. фигаро 2а. левая». Если времени у наблюдателя было довольно, он мог дождаться окончания погрузки и вприпрыжку сопроводить грузовик до пункта назначения, находившегося не далее как в двухстах метрах, за углом. Это был боковой служебный подъезд Малого академического оперного театра, бывшего императорского Михайловского. А груз, как несложно догадаться, представлял собой декорации к сегодняшнему спектаклю — «Лебединому озеру» или «Женитьбе Фигаро». Для удобства рабочих сцены на них были обозначены номер соответствующего акта и сторона сцены. Так что Спас на Крови, хоть и не превратился в музей, все же служил в какой-то степени искусству.

Здание храма несколько вдается в канал, где в набережной сделан специальный отступ, и на этом месте под узорчатым навесом на уровне человеческого роста находится большое мозаичное изображение Христа, распятого на кресте. Подход к нему по суженному тротуару набережной был с обеих сторон забран решетками. Но, несмотря на эту преграду, через нее под покровом темноты или рано утром с великими трудностями и с опасностью свалиться в воду — бывало, что и сваливались — перелезали какие-то одетые в черное пожилые люди, большей частью старушки в платках из тех, кого называют божьими одуванчиками. Перебравшись, крестились, отбивали земные поклоны и прикладывались губами к ногам распятия. Иногда ставили на гранитном парапете набережной свечки и зажигали их. Как-то осенью поздним дождливым вечером я возвращался домой по каналу и заметил с той стороны церкви какое-то шевеление. Подошел — а там две старушки испуганно и умоляюще глядят на меня. Я приложил палец ко рту — мол, не выдам — и был вознагражден низким поклоном.

Проникновения старушек к распятию Спаса на Крови беспокоили власти, и периодически к решетчатому заграждению добавлялась колючая проволока. Иногда там и милиционер дежурил — видимо, по каким-то православным праздникам. Меня все это несколько удивляло: ведь существуют действующие церкви вроде той, куда ходит наша соседка, отчего б этим старушкам не предаваться своим устарелым суевериям там, не подвергаясь опасности искупаться в канале Грибоедова или исцарапаться колючей проволокой?

Один из моих одноклассников жил в доме почти напротив Спаса на Крови, и я спросил его — по привычке поставив себя на его место и решив, что он-то уж точно должен знать. Оказалось, что не знает и никогда об этом не думал, но пообещал спросить у соседа-милиционера. Сосед ответил, что нормальные верующие ходят со своими религиозными пережитками в действующую церковь, специально оставленную советской властью для подобных отсталых граждан. А те, кто тайно пробирается к распятию на канале, — это запрещенные антисоветские сектанты. И еще сосед просил передать, что советует мне направить свою любознательность на овладение школьными науками и поменьше интересоваться всякой чепухой. Ну, не от него первого я получал подобные советы, но ответ по сути вопроса меня удивил: старушки никак не походили на борцов с советской властью.

Прошло немало лет, и мой институтский преподаватель марксистско-ленинской философии, по совместительству преподававший в духовной академии (до сих пор не знаю, где по убеждению, а где в качестве халтуры), рассказал, что в первые годы после революции еще действовавший тогда храм Спаса на Крови стал центром так называемых иосифлян, не принявших провозглашенной митрополитом Сергием позиции активного сотрудничества с советской властью. Стараниями ОГПУ и НКВД иосифлянских пастырей постепенно извели, а кое-кто из простых их последователей примкнул к действовавшей в подполье «истинно православной» церкви. Для них заколоченный после 1930 года Спас на Крови остался центром духовного притяжения, и они тайком, рискуя остатками благополучия и здоровья, приходили к мозаичному распятию как к последней хоть и с трудом, но доступной святыне. Вот, оказывается, какие это были божьи одуванчики…

В нашей квартире на Аптекарском переулке было четыре комнаты. Две из них занимала наша семья, одну с темным чуланчиком — семейная чета Павел и Стеша с сыном Юрием, а в четвертой комнате обитала одинокая дамочка средних лет по имени Александра. В лицо мы звали ее Шурой, а за глаза — Ведьмой, ибо характера она была хотя и веселого, но ужасно скандального. Но о ней потом.

Павел, по виду и по повадкам типичный русский мужик, приехал со своей Стешей в Ленинград после войны из деревни на границе Ленинградской и Псковской областей и с гордостью называл себя скобарем. Он работал стеклодувом в каком-то научном институте, изготовлял там лабораторную посуду и считался большим мастером этого дела. Помимо колб, реторт и змеевиков, Павел выдувал из стекла разные посудины и фигурки в народном стиле: птичек, лошадок и пр. Вершиной его творчества являлись графины, внутри которых сидели петушки, и совершенно непонятно было, как они туда попадали — при таком узком горлышке. Эти свои изделия он потихоньку выносил с работы и складывал дома, а ближе к концу лета перекладывал их мешковиной и тряпками, грузил на мотоцикл ИЖ с коляской, усаживал на заднее сиденье сына Юрку и ехал в родную деревню. С особой тщательностью укладывался в коляску стеклянный змеевик. Думаю, немало самогона было перегнано на малой Павловой родине через эти змеевики. Стеша при таких поездках или оставалась дома, или отправлялась туда же на поезде. Обратно в мотоциклетной коляске привозились картошка, соленые огурцы, сало и прочие дары сельской природы.

Стеша была из соседней деревни, и на этой почве они как выпьют — а это случалось хоть и без эксцессов, но зато регулярно, — так начинали ругаться и вспоминать обиды и склоки между своими деревнями. Чуть ли не до эпохи крепостного права доходили их воспоминания: как в одной деревне изба горела, а ехавшие мимо соседи не торопились помогать, а только в затылках чесали и бегавшую курицу к себе в телегу сунули, и как соседские парни ходили стенкой на наших и в кулаки свинчатку клали, и более серьезные вещи, случавшиеся во время немецкой оккупации. В Ленинграде Стеша освоила текстильную специальность с каким-то хитрым названием — то ли узловязалыцица, то ли утокомоталыцица. Работа у нее была шумная, и она еще в нестаром возрасте стала постепенно глохнуть. Пришлось уйти на пенсию по инвалидности. Павел этому даже обрадовался: он любил, когда жена дома сидит и хозяйством занимается.

Она и сидела, а для препровождения времени повадилась ходить в церковь, благо сравнительно недалеко от нас был действующий — редкость для тех лет — Спасо-Преображенский собор, бывший центр духовного окормления российской гвардии. В соседской комнате появились иконы, молитвенники, куличи на Пасху, даже и ладаном стало попахивать. Павел не возражал, хотя для виду и жаловался моему отцу на свою старуху (а «старухе»-то и пятидесяти тогда не было). Меня эти необычные и даже несколько запретные вещи страшно интриговали, хотя я и стеснялся прямо о них расспрашивать. Но Стеша заметила мой интерес и стала показывать свои иконы и маленькие образки, объяснять, кто на них изображен, потихоньку давала мне почитать молитвенник. А однажды, когда мы одни были дома, уговорила пойти с нею в церковь — что-то ей туда нужно было отнести, а я, мол, чтоб помог. Спасо-Преображенский собор я и до этого много раз видел, и мне очень нравилась его ограда из трофейных турецких пушек. А внутрь зашел со Стешей в первый раз. Она пошла куда-то внутрь, а я принялся разглядывать росписи, иконостасы и бронзовые доски с фамилиями офицеров Преображенского полка, убитых в сражениях. Смотрю — Стеша показалась, а с ней живой поп, до этого виденный мною только в кино. Стеша стала меня рукой подзывать, чтобы подошел. Я подошел с некоторой опаской, священник в меня вгляделся и говорит: «Спасибо, что Степаниде помог тяжесть донести. Звать тебя Михаилом, верно? А знаешь ли, что Михаил на древнееврейском означает „подобный Богу“?» Я, запинаясь, ответил, что древнееврейского не знаю, но могу спросить у дяди Иосифа, мужа маминой тети, он умеет читать по-древнееврейски. «Вот-вот, обязательно спроси, — усмехнулся поп. — И пусть он тебе расскажет, в честь какого Иосифа его самого так назвали, ведь не Сталина же. Ну, Михаил, благослови тебя Господь». После чего осенил меня размашистым крестным знамением и пошел прочь, придерживая рукой подол своей рясы. Стеша была этим явно обескуражена, попросила подождать ее на улице, а сама побежала вразвалку за батюшкой. Снаружи, в церковной ограде, на меня стали коситься и бормотать две ка-кие-то старухи, и я поскорее вышел из ограды на площадь. Скоро появилась Стеша и велела домой самому идти, а у нее еще тут дела по соседству. И больше она мне икон не показывала и попытки приобщить к православию оставила. Но куличами и крашеными яйцами все равно угощала — как, впрочем, и моих родителей.

Перед праздником Песах мамин дядюшка Юра приносил нам несколько листиков мацы. Он уже был на пенсии и не опасался, как раньше, ходить за ней в синагогу. Мама всегда угощала мацой и соседей. Стеша угощение принимала, но с явной опаской, и не пробовала его тут же, как обычно делала в случае пирога или печенья «хворост», которое мама часто пекла. Вместо этого маца уносилась в их комнату, и что они потом с ней делали, нам было неведомо. Папу, который и к маце, и к нашим соседям относился с некоторой иронией, такое отношение задевало, и он однажды сказал Павлу: «Что ж вы, Павел Макарыч, нашу мацу не попробуете, небось наслушались всякой чертовщины? Так спросили бы в церкви у этого вашего… отца Сергия! Он такую чушь вряд ли повторять станет». Стеша аж рот раскрыла от изумления: «Откуда вы знаете, что нашего батюшку Сергием зовут?!» Тут уже папа удивился, это, говорит, из повести Льва Толстого…

Стеша и в самом деле на следующий день пошла советоваться с настоятелем собора о. Сергием, а по возвращении вечером попросила у мамы еще кусочек мацы (предыдущий, значит, выбросила!). Торжественно его сжевала и говорит: «Отец протоиерей велел не брезговать и соседей не обижать, и что в маце этой ничего плохого нет, только чистая мука. Но можно только немножко съесть, чтобы уважение показать, а больше не нужно, потому что это все ж таки не христианское дело». Так с тех пор и повелось: они нам кулича с пасхой, а мы им мацы с фаршированным судаком. И по сто граммов, это уж обязательно.

Соседка Шура — она же Ведьма — была, как сказано, дама шебутная и спуску никому не давала. По утрам она носилась по кухне и прочим местам общего пользования в развевающемся халате с драконами (точь-в-точь как папа когда-то привез маме из китайской командировки), с тюрбаном из полотенца на голове и с папиросой в зубах. Как только Ведьма исчезала у себя в комнате или в туалете, оттуда тотчас же начинал доноситься какой-нибудь душещипательный романс. На робкие замечания она реагировала, когда была в хорошем настроении, саркастическим оперным хохотом, а уж когда пребывала не в духе (что, впрочем, бывало нечасто), такие тирады можно было от нее услышать, что до сих пор мороз по коже пробирает.

Жила она в своей комнате одна, а по вечерам иногда приходили к ней военные моряки с тортами и букетами цветов. Они время от времени менялись, но в каждый период времени навещал ее только один, неизменно капитан третьего или второго ранга. Оставались надолго, иногда и до утра. Сталкиваясь утром с соседями, они неизменно смущались и старались проскользнуть как-нибудь понезаметнее. Ведьма же не смущалась нисколько и после ухода моряка всегда распевала соответствующую песню типа «Летят белокрылые чайки» или «Простор голубой, земля за кормой, гордо реет над нами флаг Отчизны родной».

Для исполнения на нашей кухне «Марша юных нахимовцев» у Ведьмы были особые основания: ее сын Володя как раз и был этим самым юным нахимовцем. В нахимовской форме я его совсем не помню: когда мы вернулись в Ленинград, он уже был курсантом Военно-морского училища имени Фрунзе. Володя приходил на Аптекарский только по воскресеньям, да и то не каждую неделю. Тогда курсанты носили при парадно-выходной форме палаши. Он свой палаш оставлял на вешалке в коридоре, и я подходил на цыпочках и разглядывал его. А однажды вынул наполовину клинок из ножен — а тут дверь открывается и Володя выходит! Покосился на меня, ничего не сказал и строевым шагом отправился в туалет. Когда вышел, вызвал меня из комнаты на кухню и стал палаш показывать и объяснять, как называются разные его части. А потом вынес из комнаты офицерский кортик, показал и его и сказал, что это его отца, который тоже был моряком и погиб во время войны в Заполярье. Я поделился этой новостью с папой, а он говорит, что всегда о Ведьмином муже знал и поэтому и терпит ее художества и ее морских ухажеров старается не замечать.

Когда Володя перешел на последний курс училища и получил мичманские погончики и офицерскую фуражку, он стал чаще приходить домой и оставаться на несколько дней, а визиты к Ведьме прочих моряков совсем прекратились. И вот в один прекрасный день Володя появился в офицерской форме с иголочки и с новеньким кортиком. Показал его мне, дал попробовать лезвие по ногтю — оказалось не такое уж острое. А когда уходил, смотрю — кортик у него прицеплен старый. Он заметил мой взгляд, кивнул и сказал, что свой новый кортик он матери на ковер повесил вместо отцовского.

Спустя много лет, когда мы уже давно не жили на Аптекарском, я встретил Володю на Невском в форме капитана третьего ранга под руку с молодой курносой брюнеткой, очень похожей по типу лица на Ведьму. А может, это и не он был, а совсем другой моряк.

Павел и Стеша большей частью жили в своей комнате с чуланчиком вдвоем, но время от времени возвращался в нее после очередной отсидки их сын Юрка. Сидеть он начал в каком-то совсем уж раннем возрасте, лет с двенадцати. Вместе с другими соседскими пацанами взломали пивной ларек, тут же на месте упились пивом, обкурились папиросами «Север» и уснули, сильно облегчив задачу жегловым-шараповым из местного отделения милиции. Может, отделался бы Юрка тогда испугом да увесистым кулаком папы Павла, но, на беду свою, сознался еще в нескольких кражах в школе и в булочной. И поехал в колонию для несовершеннолетних, откуда вернулся через год обогащенный малолетскими «понятиями» и практическими навыками проникновения на объекты социалистической собственности и изъятия оттуда материальных ценностей. А короче — краж со взломом, причем исключительно в ларьках, магазинах, складах и т. п. Когда мои родители на всякий случай стали пальто вешать не в общем коридорчике, а у нас в комнате, Юрка снисходительно объяснил папе, что чужие карманы и квартиры не по его части и можете, мол, хоть «лавешки», хоть «рыжье» оставлять прямо на кухне — никуда не денется. Подумал и добавил, что это он только за себя отвечает, так что на кухне все-таки не стоит, мало ли кто зайдет…

На воле Юрка гулял недолго, от силы полгода, и пошел на вторую ходку, на этот раз за промтоварный магазин где-то на окраине. К нашему возвращению из Воздвиженки он сидел уже во взрослой колонии и числился убежденным вором-рецидивистом. К взломам магазинов прибавилось соучастие в убийстве, хотя Юрка впоследствии божился, что крови на нем нет, а просто случилось быть рядом, когда сторожа фомкой неосторожно приложили. Но это он по прошествии изрядного времени так говорил, когда уже встал на путь относительно праведный, а в разговорах после отсидки «мокруху» не отрицал, хотя в подробности не вдавался. Как видно, это добавляло ему веса в глазах ленинградской шпаны.

Что Юрка из блатных, было сразу видно любому, даже не искушенному в уличной жизни человеку вроде моей бабушки. Во рту у него на видном месте красовалась стальная фикса, на пальцах обеих рук были вытатуированы перстни с черепом. Скромные, но внушающие понимающим людям уважение наколки имелись и на других частях тела: церковь с крестом, солнце с лучами и еще по мелочи. Одевался Юрка по тогдашней блатной моде: брюки клеш с флотским ремнем, с которого была сточена звездочка, тельняшка, рубашка-ковбойка и кургузое пальтецо, которое он называл бушлатом. На голове — кепка-восьмиклинка с пуговкой посередине. А может, это была шестиклинка — шпанский фасон периодически менялся. Из-под кепки на лоб свисала тщательно выровненная челка, а к нижней губе вечно была приклеена папиросина «Север». Когда Юрка хотел продемонстрировать шик и процветание, на шею набрасывалось белое кашне из парашютного шелка, а «Север» заменялся на «Казбек», иначе называемый «Нищий в горах». Впоследствии эта кличка перекочевала на сигареты «Памир».

Не знаю, как в общегородском масштабе, а в нашем районе Юрик-Треф пользовался большим авторитетом, и лучи его сомнительной славы косвенно согревали и меня. Все соседские шпанистые ребята знали, кто мой сосед по квартире, и остерегались проделывать со мной обычные мелкие гадости вроде очистки карманов от мелочи, срывания зимней шапки или отнятия велосипеда с последующим снятием с него колес. Приходилось, конечно, и мне участвовать в мелких потасовках и отвечать на обидные словечки, но чувствовалось, что о Юркином существовании на Аптекарском и в ближайших окрестностях все, кому следует, хорошо помнят. Это при том, что за все время нашего соседства мне пришлось прибегнуть к его покровительству только один раз. Повод для этого, надо сказать, был в высшей степени серьезный.

Вернувшись с войны (а он закончил ее аж 15 мая 1945 года в Прибалтике, в операции по разгрому так называемого Курляндского котла), отец привез пистолет «люгер». Это оружие иногда не совсем точно называют «парабеллумом». Подобные трофейные пистолеты были у очень многих офицеров, и в первые послевоенные годы власти не обращали на это особого внимания. Но к пятидесятым годам, когда папа учился в военной академии, держать дома трофейный пистолет было уже категорически запрещено, и время от времени издавались строгие приказы, грозившие не сдавшим оружие военнослужащим ужасными карами. Сначала на эти приказы внимания не обращали и нести сдавать трофейные стволы не спешили, а потом уже и как-то боязно стало — а ну и вдруг накажут за несвоевременную сдачу?

Так что папин «люгер» продолжал себе спокойно лежать у нас на антресолях в красивой жестяной коробке с ангелочками и готической немецкой надписью. Патроны к нему — если они вообще были — папа хранил где-то отдельно. Я иногда, когда никого не было дома, забирался на антресоли и доставал оттуда всякие интересные штуки: старинный фонарь с цветными стеклами, сдвоенные картинки для стереоскопа и сам не вполне исправный стереоскоп, набор каких-то хромированных молоточков до сих пор непонятного мне назначения… Забирался я и в коробку с ангелочками и крутил в руках «люгер», пытался разобрать немецкую гравировку на ствольной коробке. А однажды, когда ребята в соседнем дворе играли с самодельным деревянным пистолетом для стрельбы капсюлями, дернула меня нелегкая похвастаться, что у нас дома есть настоящий фрицевский пистолет и папа дает мне из него пострелять! «Врешь! — сказали пацаны хором. — А не врешь — покажи!»

И я бегом бросился домой, достал с антресолей «люгер» и под полой пальтишка притащил его во двор. Это, конечно, была ужасная глупость — да ведь и мне только шесть недавно стукнуло… Фурор был произведен немалый: пистолет разглядывали со всех сторон, заглядывали в ствол, вытаскивали магазин… Я стоял, пыжась от гордости, но тут один из мальчишек, постарше остальных и мне не очень знакомый, сунул пистолет себе в карман и бегом из двора! Я за ним, ребята за мной, но его уже и след простыл. Тут же и все остальные разбежались, и я в одиночестве, размазывая по лицу слезы, поплелся домой. На мое счастье, Юрка курил на кухне и тут же поинтересовался, в чем дело и не обидел ли меня кто. Выслушав мой прерывающийся всхлипами рассказ, стал ходить взад-вперед по кухне, швырнул папиросу в раковину, тут же закурил вторую, обозвал меня придурком, велел из дому не высовываться и ушел на улицу.

Я побежал в комнату, прильнул к окну и увидел, как Юрка подозвал пробегавшего мимо шкета, взял его за шкирку и принялся о чем-то допрашивать. Потом дал ему подзатыльника, и шкет куда-то рванул полным ходом. Юрка стоит себе, курит, а минут через пять прибегает, запыхавшись, один из старших шпанистых пацанов — Юркиных приближенных. Юрка угостил его папиросой, они поговорили, и Юрка вернулся домой. Вызвал меня из комнаты и сказал, чтоб я умылся и больше не ревел — сейчас притаранят ваш шпалер. И в самом деле минут через десять позвонили в дверь, и Юрка развернул на кухонном столе газетный сверток — в нем был злополучный «люгер» и три пачки папирос «Казбек», Юрику-Трефу в знак уважения и за причиненное беспокойство. Я, вне себя от счастья, полез засовывать пистолет обратно на антресоли, а когда слез, Юрик несколько охладил мой восторг. «Ты, — говорит, — как дядя Марк придет, все расскажи ему. А не расскажешь — я сам тебя заложу, тебе только хуже будет. Заметано?» Делать нечего, и я с содроганием стал дожидаться папиного возвращения.

Выслушав мои сбивчивые плачущие объяснения, папа аж почернел лицом, тут же полез на антресоли и, убедившись в наличии пистолета на месте, позвал к нам Юрку. Пожал ему руку, поблагодарил и попросил держать язык за зубами. Юрка пообещал молчанку вмертвую — только ведь, говорит, пацаны шпалер видели, да еще я шороху навел до самого Литейного, оттуда его притаранили… Вы бы, говорит, как-нибудь его скинули, а то найдут — и мне пришьют соучастие.

Тем же вечером папа надел штатское пальто, шляпу, сунул коробку с пистолетом в портфель и ушел куда-то. Вернулся скоро, заметно повеселевший, и велел мне крепко-накрепко забыть всю эту историю. Только через много лет я узнал от него судьбу «люгера»: папа утопил его вместе с коробкой в речке Мойке напротив Дома-музея Пушкина, спустившись по гранитным ступеням к самой воде. И сделал это очень вовремя: недели через две вечером позвонили в дверь и к нам в кухню ввалился патруль военной комендатуры. Папу попросили предъявить офицерское удостоверение и имеющееся дома оружие. Удостоверение папа предъявил, а оружие — какое такое оружие, нету никакого оружия! Табельный пистолет системы Макарова хранится, как и положено, в оружейной комнате Военной академии связи. Старший патруля тогда предложил папе подписать протокол с добровольным согласием на осмотр квартиры без санкции прокурора. Папа лихо подмахнул протокол — осматривайте на здоровье, нам скрывать нечего. Это произвело должное впечатление, старший патруля козырнул и повел своих бойцов восвояси. А папа до утра сидел на кухне и курил папиросу за папиросой, запивая «Старкой», пока бутылка не закончилась. Павел вышел в туалет — папа и ему налил, поинтересовался, что это Юрия не видно, неужели опять?.. Оказывается, Юрка в деревню к родичам гостить уехал.

Со временем Юрик-Треф остепенился, стал Юрием Павловичем, закончил автотранспортный техникум и вступил в партию. Как-то пришел я на Аптекарский навестить бабушку, с которой мы поменялись квартирами, а у подъезда стоит серая «Волга», и в нее раздобревший Юрка садится. Да не на водительское место, а рядом с шофером. Увидел меня, вылез, закурили мы, поговорили немножко «за жизнь». Предложил обращаться в случае необходимости, он теперь директор спецавтобазы и в разных инстанциях имеет связи. «Помнишь, — говорит, — как я за тебя мазу держал? И теперь тоже кое-чего могу. Дяде Марку с тетей Любой привет передавай!» И улыбнулся во весь рот, сверкнув золотой коронкой на месте прежней стальной фиксы.

Этажом выше нас находилась единственная в доме отдельная квартира из четырех просторных комнат с эркером, или, как мы его называли, фонариком. В ней обитала семья «торфяного профессора», работавшего в расположенном на Марсовом поле Всесоюзном институте торфяной промышленности. Хозяин квартиры и выглядел как хрестоматийный профессор, чрезвычайно напоминая артиста Меркурьева в роли академика из фильма «Верные друзья»: крупная внушительная фигура, породистое лицо с бородкой, на голове всегда серая велюровая шляпа, а в руке либо большой кожаный портфель с серебряной дарственной табличкой, либо суковатая трость с костяным набалдашником. На лацкане пиджака у профессора красовалась медаль лауреата Сталинской премии, а по праздникам он надевал и солидную орденскую колодку.

К себе в институт профессор ходил пешком — идти-то было пять минут, но иногда за ним заезжала кофейного цвета «Победа» с шофером. В нее усаживались также профессорская супруга в шляпке с вуалью и их дочка Женя, задумчивая девочка на год старше меня, с большими красивыми глазами и длинной косой. Видно, ездили на дачу, потому что профессор в этих случаях бывал без галстука, а в жаркую погоду даже и без пиджака. Без этих атрибутов солидного ученого мужа он явно чувствовал себя неловко: встретившись как-то со мной глазами (а я, по-честному, смотрел не столько на него, сколько на Женю), он сконфуженно улыбнулся и сделал выразительную гримасу — ничего, брат, не поделаешь, заставляют…

Фамилия профессорской семьи была под стать их подчеркнуто интеллигентскому облику, что-то типа Подгаевские или Залесские — помню только, что она начиналась с приставки. У нас в переулке считалось, что они из дворян и чуть ли не белогвардейцев. Может, так оно и было, но после каждого очередного появления профессора с орденскими планками рассуждения на эту тему затихали.

Женя, как и полагалось профессорской дочке, училась не в нашей обычной школе, а в «английской» на Фонтанке, которую перед войной окончила моя мама. Как-то по дороге домой вижу: она тащит стопку книжек и то одну роняет, то другую. Я ее догнал, отобрал часть книжек, и мы пошли вместе. Книжки оказались на английском, обычные советские адаптированные издания для изучающих язык. Я стал их перебирать и вслух читать названия — к великому Жениному изумлению: она явно не предполагала в мальчике из «простой» школы таких лингвистических дарований. Когда же я раскрыл «The Last Inch» Джеймса Олдриджа и отбарабанил с окфордским прононсом целый абзац, то был немедленно отведен к ним на третий этаж, где до этого еще никогда не бывал.

Женины родители были дома и, выслушав дочкин дифирамб в мой адрес, принялись расспрашивать, откуда я так хорошо знаю английский и не жил ли за границей. Насчет заграницы я скромно подтвердил, что бывать приходилось (что в Китае — умолчал), а некоторые сведения в английском и приличное произношение объяснил коллекционированием марок и беседами с бабушкиной и дедушкиной соседкой Евдокией Тимофеевной. Как заложили в нее в Смольном институте свободное владение французским, английским и немецким, так и не вышибло их за сорок с лишним лет советской власти. Бывал у нас в доме и некий гость, свободно говоривший по-английски, — о нем ниже. Спросили меня о занятиях родителей и явно довольны остались, услышав о ведущем инженере закрытого НИИ и редакторе архитектурного издательства. Переглянулись и велели домработнице — о существовании которой я до этого и не подозревал — накрывать к чаю. Испытание чаепитием также было мною пройдено с честью — чаем не хлюпал, варенье с пальца не облизывал и самого пальца не отставлял по-мещански в сторону. В знак признания меня юным комильфо, достойным общения с его дочкой, профессор вручил мне для прочтения настоящую английскую книжку с прекрасными иллюстрациями — «Маленького лорда Фаунтлероя».

Душещипательные похождения юного американца в старой доброй Англии оказались на редкость занудным чтением, но бросить его означало потерю лица. Эта китайская концепция не была мне тогда известна, зато о принципе «пацан сказал — пацан сделал» я был наслышан от соседа по квартире. Вдобавок фаунтлеройское страдание сильно скрашивалось участием в нем Жени. Она так смотрела на меня своими широко раскрытыми глазами, когда я объяснял ей различия между британским и американским словоупотреблением — сведения о них я незадолго до того почерпнул из пособия польского издания, которое изучал в магазине «Книги стран народной демократии» на Невском… На покупку пособия денег не было, приходилось по часу стоять около магазинного стеллажа под недружелюбными взглядами продавщиц. Сначала отношения между нами были чисто товарищескими, как когда-то с моей воздвиженской подружкой Мариной, но постепенно Женя из девочки с косичкой становилась юной девицей — а я так и оставался мальчишкой, только высокого роста. Видно, я не совсем оправдывал ее ожидания по части многозначительных взглядов, нечаянных — и не только — прикосновений и тому подобных волнительных знаков симпатии.

Прошло несколько месяцев, и только мы общими усилиями добили маленького лорда, как Женю повадился провожать из школы парень постарше ее, довольно пижонского вида. С одной стороны, мне это было немного неприятно, а с другой — принесло облегчение, как бы освобождая меня от джентльменских обязанностей, о которых я только что вволю начитался на языке оригинала.

Юрка заметил моего, как он считал, соперника и предложил без сильных увечий, но убедительно отвадить его — «чтоб Аптекарский по Петроградке обходил». Я с благодарностью отверг дружескую помощь, сказав, что на Женьку «глаз не ложил» и хожу к ним больше ради профессорских книжек, что было очень недалеко от истины.

Одна из комнат их квартиры считалась кабинетом, и в ней был устроен огромный книжный шкаф до самого потолка. У шкафа стояла старинная лестница-стремянка красного дерева с широкой площадкой наверху, на которой можно было сидеть. Еще в кабинете были внушительный письменный стол с мраморным письменным прибором и бронзовой лампой, которая когда-то явно была керосиновой, стоял и кожаный диван с высоченной спинкой. Все это производило впечатление дома-музея какого-нибудь ученого типа Менделеева. В довершение этого подобия на стене висели портреты двух почтенных старцев — один с бородой, в сюртуке и маленькой шапочке, а второй без бороды, зато с длинными бакенбардами, в мундире с погонами и с орденами. Заходить в кабинет в отсутствие профессора было запрещено, и за этим в четыре глаза следили супруга и домработница. Но когда хозяину случалось бывать дома во время наших с Женей чтений, он сам нас туда зазывал, закрывал дверь и угощал дочку шоколадными конфетами — тайком от жены, считавшей, что это вредно для подрастающего организма. Мне, конечно, тоже предлагал, только я боялся прослыть сластеной и отказывался.

Зато лазал на стремянку и книги разглядывал вволю, особенно энциклопедии, которых у профессора было как минимум пять: Брокгауз и Ефрон, Британская чуть ли не в ста томах, Лярусс, какая-то немецкая и, разумеется, Большая советская. Чувствовалось, что эту библиотеку не сам хозяин квартиры начал собирать, а кто-то задолго до него. Я и спросил об этом, в ответ на что профессор показал мне на портрет старца в мундире и сказал, что это его дед, профессор Петербургского университета и член Российской академии наук. И два сына академика тоже были профессорами, и все по естественным наукам. И все, разумеется, покупали книги, так что неудивительно, что получилось такое собрание. А вот что в блокаду эти книги не сожгли — это на самом деле достойно удивления. У меня, говорит, была бронь от армии, только я ею не воспользовался и отслужил всю войну, а свою бронь, фигурально выражаясь, перевел на книги, и они всю блокаду пролежали замурованными в институтском подвале — от греха подальше.

В числе близких приятелей моих родителей была чета Лехтимяки — Эйно и Варя. Эйно с мамой были школьными приятелями — до войны учились в одном классе 206-й школы на Фонтанке, и их выпускной вечер пришелся на 21 июня 1941 года. После войны они оказались в числе немногих уцелевших одноклассников, знакомство возобновилось и продолжалось еще четыре десятка лет.

Эйно можно было без преувеличения назвать ходячим интернационалом. По отцу он был финном, а по матери — швейцарцем немецкого происхождения. Родился Эйно в Китае, но с годовалого возраста и до двенадцати лет жил в США. Его родители, и в особенности отец, были поистине удивительными людьми.

Вернер Лехтимяки родился в деревне недалеко от Або (теперешнего Турку). Его старший брат Конрад впоследствии стал известным финским писателем. В двадцатилетием возрасте Вернер уехал в Америку, работал там ковбоем на ранчо и матросом на пароходах на Миссисипи. Во время Первой мировой войны он перебрался в Петроград и устроился в английскую автомобильную фирму «Уоксхолл». После Октябрьской революции ставший к тому времени большевиком Вернер вернулся в Финляндию, организовал в родном Турку отряд финской Красной армии и какое-то время даже был главнокомандующим Восточным фронтом.

После поражения красных финнов Вернер выучился в Петрограде на летчика, воевал против Юденича и участвовал в подавлении Кронштадтского восстания.

Где-то в это время Вернер — между прочим, красавец мужчина — познакомился с очаровательной певицей Лили Лееманн, которая неведомо как из родного Хайдена в Швейцарии очутилась в военном Петрограде. Еще более загадочен ее отъезд оттуда сразу после окончания Гражданской войны — через Дальний Восток и Харбин — в Шанхай, где Лили получила ангажемент на партии сопрано в местной опере. Скоро к ней перебирается — будто речь идет о поездке из Тулы в Калугу — и соскучившийся Вернер, и в 1923 году в Шанхае появился на свет наш друг Эйно.

То ли ангажемент закончился, то ли — скорее всего — поступило новое задание из Центра, но уже в 1925 году семейство Лехтимяки оказалось в Сан-Франциско, а затем в Нью-Йорке. К американскому образу жизни Вернеру было не привыкать, и вскоре он уже был владельцем фирмы по только начавшим тогда развиваться авиационным перевозкам. А среди его близких знакомых оказался не кто иной, как будущий президент США Ф.-Д. Рузвельт. Все пилоты и механики фирмы были финнами, и в 1935-м они в полном составе со всеми своими двадцатью двумя самолетами отправились строить социализм в СССР.

Так Эйно оказался сначала в Петрозаводске, а затем в Ленинграде. По-русски он не знал ни слова: родители говорили между собой по-немецки и по-английски. Кроме того, Лили научила сына кое-как изъясняться по-француз-ски, а Вернер — по-фински. Три года мальчик учился в спецшколе Коминтерна, а в 1938 году его перевели в 43-ю среднюю школу, которая потом стала 206-й. Перевод этот совпал с внезапным отъездом папы Вернера в длительную командировку — так коминтерновские товарищи объяснили семье внезапное его исчезновение. Только в 1956-м Лили и Эйно узнали, что Вернер был на самом деле арестован по 58-й статье и вскоре расстрелян. По какой-то причине органы держали это в тайне, и никаких репрессивных мер против жены и сына не принималось. Они так и продолжали жить в хорошей квартире на Фонтанке, а соученикам Эйно, в том числе моей маме, было известно, что он сын летчика, который по линии Коминтерна то ли помогает китайским товарищам, то ли борется с финской белогвардей-щиной… Понятно, что симпатичный мальчик, говоривший с милым акцентом и знавший кучу языков, пользовался бешеной популярностью среди одноклассников и особенно одноклассниц.

При своем статусе полуиностранца Эйно мог позволить себе выделяться из тогдашней однообразно и убого одетой массы. Несмотря на все перипетии, его мама Лили периодически получала посылки с одеждой и валютные переводы от швейцарских родственников, и Эйно прогуливался по Невскому настоящим денди еще тогда, когда ни о каких стилягах слыхом не слыхивали. Мама вспоминала, что значки КИМа, ГТО и «Юного ворошиловского стрелка» весьма необычно смотрелись на заграничных куртках и рубашках.

А вдобавок Эйно еще пел, подыгрывая себе на настоящем банджо, настоящие американские народные песни! Когда они с Варей приходили к нам в гости, то после нескольких рюмок Эйно легко поддавался уговорам и в хорошем темпе выдавал «Yes we have no bananas», «Puttin on the Ritz» и с десяток других довоенных хитов. Произношение у него было как у прилежного ученика хорошей нью-йоркской школы. Углядев у меня на столе английскую книжку, Эйно не упускал случая покритиковать мой жлобский, по его выражению, выговор и сам зачитывал вслух пару абзацев для демонстрации нужного прононса и интонации. Я в классе пытался их вопроизвести — и довольно успешно, судя по тому, что учительница принялась допытываться, не слушаю ли я уроки английского по «Голосу Америки» или другой какой вражеской радиостанции.

Вернувшись с фронта, Эйно закончил Ленинградский горный институт и стал геологом. Он специализировался в области гидрогеологии, написал порядочно научных трудов, часть из которых выходила в свет в том самом строительном издательстве, где до пенсии работала редактором моя мама. В конце своей карьеры Эйно Вернерович Лехтимяки был профессором кафедры инженерной геологии ЛИИЖТа, где, как когда-то в молодости, пользовался большой популярностью как импозантный джентльмен и превосходный преподаватель. На его лекциях в аудитории яблоку негде было упасть.

Еще за пару лет до нашего отъезда на Дальний Восток мама подобрала на улице полузамерзшего, отчаянно мяукающего и отбрыкивающегося всеми четырьмя лапками серо-полосатого котенка. Принесла домой, поставила на кухне блюдечко с молоком, которое кошечка (к этому времени мама уж разглядела что к чему) вылакала в мгновение ока — после чего подобрела, потянулась, зевнула и свернулась клубочком на половике. Так в нашей коммуналке поселилась Малашка. Имя ей придумала Стеша, сразу заявившая, что мышей у нас нет и никакие кошки нам не нужны. Хотите — кормите сами и порядок после нее наводите, а мы уж, так и быть, не выгоним скотинку на мороз. Немедленно после чего скотинка одним прыжком очутилась на Стешином подоле и принялась там топтаться и тереться, умильно поглядывая на Стешу и задрав хвост трубой. И рука как-то сама собой потянулась к кошачьей спинке, Стеша принялась ее гладить и почесывать за ухом, тихонько приговаривая «Ах ты малышка». Но тут же устыдилась своей мягкотелости и «малышку» поменяла на Малашку.

Ведьма отнеслась к Малашкиному появлению сдержанно: чтоб на моей части кухни ноги ее — в смысле лапы — не было, а остальное — дело ваше, если без кошки хлопот не хватает. Но когда через несколько месяцев подросшая Малашка поймала-таки свою первую мышь и положила ее прямо перед Ведьминой дверью, та неожиданно восприняла это малоаппетитное подношение как знак уважения и с тех пор тоже стала подкладывать то косточку, то рыбный хвост в Малашкину мисочку.

Павел сварганил у себя на работе металлический лоток, в него насыпали песку и поставили у входа в туалет. Малашка мгновенно поняла назначение лотка и принялась его использовать в высшей степени аккуратно и даже с некоторым изяществом. И все мы единогласно решили, что такой умницы свет не видывал. И вдобавок игрунья какая! Особенно мне это ее свойство пришлось по душе, и я каждый день сооружал новую кошачью игрушку — бумажный бантик, привязанный к веревочке, или резинового пупса тоже на веревочке подбрасывал, а Малашка его ловила в прыжке.

Довольно скоро мы с ней освоили виденный мною в цирке аттракцион: прыжки через обруч. В цирке, правда, прыгали через него не кошки, а тигры и обруч при этом горел. У нас же в качестве обруча использовались самые большие мамины вышивальные пяльцы. Я пожаловался заинтересовавшемуся нашим представлением Юрке, что опасаюсь поджигать деревянные пяльцы, и он пообещал чего-нибудь придумать. Через пару дней притащил обод от велосипедного колеса — подозреваю, что не на помойке нашел, а снял с чьего-то неосторожно оставленного без присмотра велика, у него в этом отношении предрассудки давно были изжиты. Решили сначала потренировать Малашку через этот большой обруч без огня, а уж потом обмотать его пропитанной керосином тряпкой и поджечь. Творчески мыслящий Юрка предложил пойти дальше: намазать обруч смесью для приготовления бенгальского огня и уж тогда поджигать. Я засомневался: кто ж нам даст такую смесь? Но для Юрки не существовало вопроса «кто даст?», а только — «у кого взять?». И мы приступили к тренировкам. Малашка, обнюхав поставленный на пол обод и вопросительно посмотрев на меня, одним прыжком с места через него проскочила, после чего я стал постепенно приподнимать обод, пока нижняя его точка не оказалась сантиметрах в двадцати от пола. Этим решили и ограничиться, и так Малашкино выступление вызвало восторг у вернувшихся домой родителей. О наших планах по поджиганию обруча я решил благоразумно промолчать.

На следующее утро мы обмотали обруч тряпкой и смочили ее керосином из здоровенной бутыли, стоявшей в туалете. Надо сказать, что тогда керосин был предметом первейшей необходимости: газовых плит еще не было и еда готовилась на керосинках и керогазах. Нередки были перебои с электричеством, и на этот случай у каждой семьи была припасена керосиновая лампа. Керосин покупался в так называемых керосиновых лавках, куда ходили — и я в том числе — с большими жестяными бидонами или оплетенными сеткой бутылями. Каждая из трех семей в нашей коммунальной квартире держала в туалете свою бутыль с керосином. От этого там держался устойчивый керосиновый дух, заодно подавлявший другие свойственные этому месту ароматы. Понятно, что запрет на курение в туалете строго соблюдался всеми четырьмя нашими курильщиками — моим папой, Павлом, Юркой и Ведьмой.

Подозвал я Малашку к приготовленному для поджигания ободу, она к нему принюхалась, фыркнула, возмущенно замотала хвостом и в два прыжка — через наш кухонный стол — очутилась на Ведьмином шкафу, стоявшем у входа в ее комнату. И выманить ее оттуда было невозможно, пока прокеросиненная тряпка не была снята с обода и унесена на помойку. Еще недели две Малашка ни в какую не желала прыгать через обод, да и потом делала это без былого юношеского энтузиазма, а больше в предвкушении последующего вознаграждения кусочком колбасы. Вот так мы опростоволосились с огненным аттракционом — а о бенгальской смеси уже даже и не вспоминали.

Из всех обитателей квартиры я, естественно, больше всех возился с Малашкой и охотнее других кормил ее. И она отвечала мне взаимностью: всегда подбегала на мой зов — а к Павлу, например, шла, только увидев у него в руке что-нибудь съестное. Когда я еще только поднимался по лестнице, Малашка уже выскакивала в нашу крохотную прихожую и, едва открывалась входная дверь, начинала тереться об мои ноги и мурлыкать. Когда я куда-нибудь уходил, она провожала меня до двери и вопросительно смотрела, не позову ли ее с собой. Стоило мне только кивнуть головой, как она выскакивала на площадку, выходила со мной на улицу и шла рядом до ближайшего угла, словно собачонка. На углу садилась и долго провожала меня взглядом, после чего сразу бежала домой. В этих случаях я оставлял приоткрытыми двери в подъезд и в квартиру. Вернувшись, Малашка начинала мяукать и скрестись в дверь комнаты, где, как она знала (и никогда не ошибалась!), есть кто-то из жильцов, а когда он выходил, бежала в прихожую: показывала, что нужно закрыть дверь. Если я уходил, а в квартире никого не оставалось, звать Малашку с собой было бесполезно: ни за что не пойдет.

Малашкины необыкновенные способности проявлялись не только подобным трогательным образом. Охотничий инстинкт и трудное уличное детство брали свое: всегда накормленная, она все же считала делом кошачьей чести периодически самой добывать пропитание. Время от времени выкладывала посреди кухни или у чьей-либо двери пойманную мышь — уж не знаю, откуда она их брала, потому что никто из нас никогда не замечал ни их самих, ни помета или других признаков мышиного существования. Понятно, что Малашкина служба по защите дома от грызунов удостаивалась всеобщей похвалы. Я слышал, как Стеша с гордостью рассказывала о Малашкиных охотничьих подвигах приехавшей из деревни сестры. Это не опечатка: «говорила сестры», «гостила у сестре» — именно так, путая падежи, говорили наши соседи и их родичи. Сценаристы фильма Аркадия Райкина «Волшебная сила искусства» этого просторечного говора не выдумали.

Стеша еще не догадывалась тогда, что Малашкины добычливость и хитроумие не ограничиваются охотой на мелких грызунов. Раз или два в неделю она варила в огромной кастрюле щи, составлявшие основу ее с Павлом питания. Они ели эти щи и на завтрак, и на обед (когда обедали дома), и на ужин. Щи были мясные, говяжьи, причем говядину из них они употребляли в качестве второго блюда, обычно сдабривая самодельным хреном. Как сварятся щи, Стеша здоровенный мясной кусище вынет из кастрюли, порежет на кусочки и обратно сунет в кастрюлю. Перед каждой едой кастрюля подогревалась, щи наливались в большую миску, из которой они вдвоем или втроем по очереди хлебали простыми деревянными ложками (хотя имели и мельхиоровые, и даже серебряные с чьими-то буржуйскими монограммами — но деревянными им как-то вкуснее казалось), а куски говядины выкладывались в другую миску.

Малашка всегда внимательно следила за манипуляциями с кастрюлей и особенно за разрезанием мяса на куски, терлась об Стешины ноги и облизывалась. Иногда ей перепадал кусочек, но явно, с ее точки зрения, несправедливо маленький. Как-то во время разрезания мяса Стеше приспичило в туалет. Только дверь туда закрылась — Малашка, нисколько не смущаясь моим присутствием, скакнула на плиту, запустила лапу в миску с порезанным мясом, подцепила один кусок, вышвырнула его на пол, спрыгнула с плиты и с плотоядным урчанием утащила добычу в коридорчик, не просматривавшийся с кухни. Вернувшаяся к плите Стеша исчезновения куска не заметила и только поинтересовалась — смешинка, что ли, мне в рот попала?

Стешино обыкновение после разрезания мяса класть его обратно в кастрюлю, которая надолго, особенно в холодную погоду, оставалась на плите без присмотра, представлялось Малашке прямым вызовом и будоражило ее воображение. Она подолгу сидела перед плитой, уставившись на эту кастрюлю, и мне казалось, что я вижу, как крутятся шарики в ушастой головке. Выйдя как-то в кухню, я застал Малашку на плите с передними лапами на крышке кастрюли. Она соскочила на пол, но не побежала прятаться, а пристально на меня взглянула, как бы призывая в сообщники. Я ее погладил, и молчаливое соглашение было скреплено довольным мурлыканьем. Еще через пару дней я обнаружил кастрюлю непокрытой, а крышку лежащей рядом. Малашка сидела в уголке и намывала мордочку, явно довольная собой. Вышедшая вскоре Стеша посетовала мне, что забыла прикрыть кастрюлю, и вернула крышку на место. Прошло еще какое-то время, и я застал нашу кошку за поеданием приличного куска мяса, причем кастрюля была прикрыта крышкой, хотя и не целиком. Я дождался появления Стеши и спросил, кормила ли она Малашку, а то у меня ломоть докторской колбасы упал на пол — так сейчас ей дать или до вечера отложить? «Чего откладывать-то, — отвечала Стеша. — Я ей только вчера молока наливала, видишь, как увивается, — значит, голодная». И я понял, что Малашка додумалась отодвигать крышку, доставать мясо и возвращать крышку на место! Мне очень хотелось поделиться своей догадкой с мамой, но я тогда не рискнул, а рассказал ей об этом через несколько лет, когда мы уже жили на другой квартире. Она всплеснула руками: «Так ты тоже знал?!» Что поделаешь, котолюбие у нас в роду.

Как-то Павел, собравшись в очередной раз на своем мотоцикле в деревню, решил прихватить с собой Малашку: пусть порезвится на природе, да и в доме «у сестре» мыши обнаглели. Приготовили большую корзину, усадили туда кошку, обвернули мешковиной и засунули в коляску. Стеша на этот раз уселась на заднее седло, и они пустились в путь, километров за двести от Ленинграда. Пообещали вернуться через месяц.

Однако не прошло и недели, как я, возвращаясь с занятия в Эрмитаже, обнаружил у нашей двери тощую, грязную, блохастую, с исцарапанной мордой Малашку. Я даже сначала не понял, что это она, — но радостный хриплый кошачий вопль рассеял все сомнения. Мама была в не меньшем шоке от Малашкиного появления. Первым делом мы ей налили молока, а потом общими усилиями вымыли, смазали зеленкой царапины, помазали керосином от блох — она стоически переносила эти мучения и только попискивала время от времени. Через несколько дней шерсть снова начала лосниться, ребра перестали выпирать, и Малашка приобрела знакомый облик и веселый нрав. Только долго еще отказывалась выходить со мной на улицу.

За домом, соседним с нашим, от Аптекарского отходит другой переулок — Круглый. С одной стороны всю его малую длину занимает один-единственный дом — уже упоминавшийся Круглый рынок, да и по другой стороне домов раз-два и обчелся. В первом из них, угловом с Аптекарским, судя по большим арочным окнам первого этажа, когда-то помещались лавки, но в мое время этот дом был жилым. Одно из этих окон было особенное: в нем между рамами — а расстояние это было сантиметров сорок, такую толстую выстроили когда-то наружную стену — был устроен травяной газончик, по боковым стенкам межоконного пространства вились какие-то растения и даже периодически давали мелкие цветочки. Но это еще что — в окне почти всегда обитала какая-нибудь зверушка! То хомяк сидел на задних лапках и грыз морковку, то маленький белый кролик скакал туда-сюда, то важно прогуливалась черепаха. Соседские ребятишки всегда торчали перед этим «живым окном», разглядывали очередного зверька и пытались привлечь его внимание стуком по стеклу.

Да не тут-то было: еще прежде зверька на стук отзывалась и высовывалась из-за занавески хозяйка квартиры, страшная Чуриниха. Если одного появления ее нахмуренного морщинистого лица с большущей волосатой бородавкой оказывалось недостаточно, чтобы любопытные отскочили от окна, то окрывалась форточка, и из нее густым басом раздавалось «Ферфлюхтеры поганые!», «Грымзой удавитесь!» и тому подобные непонятные и оттого еще более пугающие ругательства. Потом занавеска задергивалась, и можно было снова тихонько подойти к окну и смотреть на Чуринихину живность. Против смотрения она не возражала, а бесил ее только стук и скребание по окну.

Все мы знали, что Чуринихе когда-то давным-давно, еще до революции, принадлежал весь дом с большими окнами и еще другие дома по соседству. Она была из семейства сибирских купцов Чуриных, имевших и в Питере торговые предприятия и недвижимость. Вроде бы и часть лавок в рынке напротив тоже была в их владении. Говорили, что живет она в Круглом с самого рождения — то есть, по нашему детскому разумению, лет сто. На самом же деле было Чуринихе тогда, думаю, шестьдесят или около того. Вообще понятия о возрасте в то время были иными, и не только потому, что мы были детьми и любой взрослый казался нам человеком из прошлого. Когда я уступал место в трамвае женщине с кошелкой лет пятидесяти с небольшим, взобравшейся в вагон на остановке где-нибудь у рынка, то удостаивался похвалы — уважаешь, мол, стариков. В разговоре дяди Иосифа, мужа бабушкиной сестры Жени, слышал, что у них в проектном институте масса пожилых сотрудников и попадаются совсем старые зубры водоснабжения — а ведь мужчины уже в шестьдесят лет уходили на пенсию.

Так и Чуриниха числилась в общественном мнении нашего квартала старухой, и одевалась она и вела себя соответственно. Из дому выбиралась редко и преимущественно очень ранним утром, когда только открывались булочные и начинали ездить трамваи, на которых можно было добраться до ближайших к нам Сытного и Сенного рынков. Ходила в каких-то кацавейках, в платке и с клюкой. Иногда по пути в школу я встречал ее на набережной Мойки с бидоном, возвращающуюся из «Молокосоюза» на Мошковом переулке. Всегда здоровался с ней, а она отвечала кивком головы и каким-то бурчанием. Как-то раз вот так прохожу мимо, а она ухватила меня за хлястик пальто и говорит: «Это хорошо, что ты здороваешься со старухой и обезьянку мою не дразнишь, как эти ферфлюхтеры. Но только по-настоящему воспитанные мальчики еще и шапку снимают перед старшими, вот так!» И она слегка приподняла за козырек мою школьную фуражку и снова водрузила ее мне на голову.

Тут самое время рассказать о Чуринихиной обезьяне, которая одно время была главной достопримечательностью нашего района, затмевая по популярности и пушкинский музей, и Марсово поле с его Вечным огнем. Прослышав об этой обезьяне, посмотреть на нее приезжали дети и взрослые с других концов города. До сих пор не совсем понимаю, почему бы им просто не сходить за двадцать копеек в зоопарк, где этих обезьян целый павильон, причем разных пород. Возможно, людей привлекало зрелище редкого и забавного создания в обычном окне жилого дома.

Обезьянка была небольшая, с забавным смышленым личиком и длинным хвостом — скорее всего, капуцин, но мы все ее называли привычным и знакомым из басен Крылова именем «мартышка». Чуриниха выпускала ее в окно на всеобщее обозрение два раза в день — утром и ранним вечером, каждый раз на час или около того. К этому времени на улице под окном собиралась небольшая толпа зрителей. Мы, местные ребята, с важным видом знатоков рассказывали о мартышкиных удивительных способностях и о всяких ее проделках, свидетелями которых мы якобы были. Все это были безобидные враки: ничего особенного обезьянка не вытворяла, а мирно сидела или прогуливалась туда-сюда, грызла морковку или капустную кочерыжку. Иногда Чуриниха клала ей на блюдечко кусочки неведомо откуда добытого, редкого в те годы банана. Сверху в окне была подвешена перекладина, за которую мартышка время от времени цеплялась хвостом и раскачивалась вниз головой, к полному восторгу зрителей. Выпуская обезьянку в окно, Чуриниха приставляла к стеклу картонку с каллиграфически выполненной надписью: «Просьба не стучать в окно, это нервирует животное».

Однажды мужчина, пришедший с сильно прихрамывающей девочкой в ортопедическом ботинке, постучал-таки в окно и продолжал стучать, пока не отдернулась занавеска и из-за нее не показалась разъяренная Чуриниха. Тогда мужчина достал из портфеля небольшую связку бананов и стал знаками показывать, что это для обезьянки. Чуринихино лицо мгновенно подобрело, и она жестом пригласила мужчину войти в квартиру. Они с девочкой скрылись в подъезде, а еще через какое-то время Чуриниха забрала обезьянку из окна — видно, чтобы девочка с ней поиграла.

Обезьянка прожила у Чуринихи года три, а потом вместо нее в окне стал появляться более привычный для наших широт кролик. Паломничество к окну на Круглом быстро иссякло — любителей поглазеть на кролика оказалось существено меньше. Но еще через какое-то время, когда мы уже перехали с Аптекарского, Чуриниха завела себе новую обезьяну, и об этом даже появилась заметка в газете «Вечерний Ленинград». Заодно выяснилось, откуда Чуриниха доставала своих обезьян: оказывается, их привозил ее зять, моряк дальнего плавания, причем она брала их на воспитание официально через зоопарк, и оттуда обезьянку периодически навещал ветеринар, осматривал, лечил и делал прививки. А мы-то думали — причуда полусумасшедшей старухи…

Закончу рассказ о Чуринихе тем, как однажды спускаюсь я из квартиры, тяну на себя тугую дверь нашего подъезда и слышу с улицы негромкий смех и обрывок французской фразы, что-то вроде «Комси комса, ком дабитюд». Выхожу, а там Чуриниха с Жениным папой, торфяным профессором, любезничает! Оглянулись на меня — я только успел, как у нас выражались, варежку захлопнуть. Поздоровался и пошел себе, а от угла оборачиваюсь и вижу, как профессор на прощание приподнимает шляпу, и Чуриниха в своем клетчатом головном платке ему отвешивает милостивый поклон, точь-в-точь царица Екатерина в фильме «Ночь перед Рождеством».

Дом на Аптекарском находился совсем недалеко от центральной ленинградской площади — Дворцовой. На ней два раза в год по главным советским праздникам, Первого мая и Седьмого ноября, устраивались военные парады и шествия работающих и учащихся горожан — «демонстрации трудящихся». Рано утром колонны войск стекались на площадь по трем основным маршрутам: по соседней с нами улице Халтурина, по Невскому проспекту, до которого тоже было не больше десяти минут быстрым шагом, и через Дворцовый мост. Мы уже знали по опыту прошлых лет, какие войсковые части каким путем пойдут, и заранее шли на тот перекресток, откуда удобнее всего было любоваться их маршем. Наиболее популярные среди мальчишек того времени участники парада — суворовцы и нахимовцы — проходили как раз по Халтурина, и мы ожидали их просто на ближайшем углу. Пока папа учился в Академии связи, она, понятное дело, была моим фаворитом на майских и ноябрьских парадах, и ее колонна тоже шла по Халтурина, спустившись с Кировского моста после многокилометрового марша от окраинного Лесного проспекта.

Колонны шли в ротном строю, по восемь человек в шеренге, с развернутыми знаменами и оркестрами. Время от времени оркестр переставал играть, и марш продолжался под барабанную дробь, а потом по сигналу тамбурмажора с высоким бунчуком, украшенным кистями и колокольчиками, оркестр вступал снова. Это было красивое, запоминающееся зрелище, и я на всю жизнь сохранил некоторую слабость к подобным военным церемониям. Особенно хороши были первомайские парады. Если весна выдавалась теплая, то приказ по гарнизону о переходе на летнюю форму одежды издавался в конце апреля, и участники парада маршировали в мундирах со всеми своими орденами и медалями, которыми в те послевоенные годы могли похвастаться даже многие курсанты и солдаты-сверхсрочники, а уж офицеры и подавно.

Принадлежностью офицерской парадной формы вплоть до ее реформы, инициированной Жуковым (кстати, еще одна причина, по которой его многие не любили в армии), было холодное оружие — шашки. Проделывать шашкой различные приемы, да еще в плотном парадном строю, было непростой наукой. Папа перед каждым парадом приносил домой шашку и ежедневно тренировался перед зеркалом, по моей команде выхватывая ее из ножен, поднося эфес к самому носу и затем перекладывая на плечо. Потом эти движения проделывались в обратной последовательности, и самым сложным было не промахнуться острием клинка мимо ножен. Главное при этих экзерцициях было держаться от папы подальше, но при этом все подмечать и докладывать ему о малейших неточностях. Хотя папа сам просил меня критиковать его упражнения, мои замечания он воспринимал с некоторой обидой. Дело в том, что в его детстве в городе Новозыбкове, откуда он был родом, стоял кавалерийский полк, учения которого с восторгом наблюдали все местные мальчишки. И с тех пор папа, которому и на лошади-то приходилось сидеть всего несколько раз за всю его военную карьеру, считал себя большим знатоком кавалерийского дела вообще и владения холодным оружием в частности. Даже его любимыми песнями для мурлыкания под нос были «Мы красная кавалерия» и «Кони сытые бьют копытами» — довольно странный выбор для бывшего автомобилиста, превратившегося в авиационного радиоинженера.

После прохождения торжественным маршем по Дворцовой площади слушателей военных академий распускали по домам, в отличие от курсантов училищ, которым приходилось строем возвращаться в свои казармы. Из всех своих сокурсников папа жил ближе всех к Дворцовой, и поэтому вместе с ним к нам домой всегда вваливалась целая компания офицеров, сгоравших от нетерпения поскорее отметить революционный праздник и успешное завершение парада. Для такого случая у нас было припасено несколько бутылок «Столичной», «Перцовки» и «Старки», заранее купленных офицерами в складчину. А уж бутерброды с килькой и полтавской колбасой мама выставляла на большом блюде как бы от хозяев дома. Выпивали и закусывали по-гусарски — стоя вокруг стола, позванивая шпорами и побрякивая шашками. Живо обсуждались детали только что отбытого парада: кто кому чуть было ухо клинком не отхватил по команде «Шашки в ножны!», кто с ноги сбился перед самой трибуной и как артиллерийская академия — вечный соперник связистов по строевой части — снова обделалась, завалив фронт при захождении правым плечом вперед, мать их идти — «извините, Любовь, э-э-э, Марковна, наше казарменное обхождение, академиев не кончали, а еще только на четвертом курсе, го-го-го».

Мама с этими неизбежными гостями тоже особенно не церемонилась и через полчаса начинала их выпроваживать, напирая на то, что дома жены и детишки ждут. Кое-кто к этому времени успевал так угоститься, что норовил на прощанье щелкнуть каблуками с одновременным целованием ручки и отсалютовать шашкой по всей форме. Бывало, что и на диван приходилось укладывать прямо в сапогах со шпорами, отдохнуть часик-другой. Ибо известно было, что в окрестностях Марсова поля рыщут усиленные патрули под командой морских офицеров из Кронштадта, не участвовавших в параде и оттого особо злобствующих на подвыпивших сухопутных братьев по оружию.

Когда все или почти все «академики» отправлялись по домам, стол нужно было поскорее прибрать и накрыть заново к приходу новой партии гостей — демонстрантов.

Походы на демонстрацию были, с одной стороны, досадной обязаловкой, заставлявшей людей в выходной день вставать ни свет ни заря, тащиться на сборный пункт возле своей работы, а оттуда в колонне завода, института или иного учреждения пешком проделывать многокилометровый маршрут с бесконечными остановками, выравниваниями и подтягиваниями. Вдобавок солидным людям приходилось нацеплять на одежду дурацкие красные банты и бумажные цветочки, а в руках тащить увесистые флаги, транспаранты и — самое противное — портреты руководителей партии и правительства. По окончании демонстрации все эти символы лояльности и патриотизма нужно было относить обратно на работу и там сдавать под расписку. Хорошо еще, если попадался достаточно гуманный и ушлый секретарь парткома и организовывал высылку в окрестности Дворцовой площади грузовика, возле которого демонстранты сдавали казенное имущество и с облегчением отправлялись по домам.

С другой стороны, участие в демонстрации создавало эффект карнавального шествия, традиционно любимую народом ярмарочную атмосферу, резко отличавшуюся от серых трудовых будней. По всему пути до площади из репродукторов звучала музыка, приветствия «славному коллективу такой-то ситценабивной фабрики», и сами люди пели популярные песни и даже дозволенные в этот день матерные частушки про тещ, гулящих девок и на подобные вечно актуальные, но политически безобидные темы. На остановках частенько устраивались импровизированные танцы с притопами, прихлопами, пришлепываниями дам пониже спины и соответствующими взвизгиваниями. В общем, скучно не было. А для полной гарантии у каждого второго с собой было чем смочить горло и повеселить душу. Пристально наблюдавшие за порядком дружинники с повязками (в большинстве своем рядовые сотрудники КГБ и милиционеры в штатском) сквозь пальцы смотрели на организовывавшиеся то тут, то там компании «на троих» и только просили на время отойти из колонны куда-нибудь в подворотню. Правда, культурную чистую подворотню еще найти нужно было: ведь о такой детали, как общественные туалеты по пути следования многотысячных колонн, начали кое-как заботиться только к середине семидесятых годов.

Демонстранты — знакомые и родственники — и до нашего отъезда на Дальний Восток заходили к нам отдохнуть, угоститься и — last but not least — ответить на неумолимый зов природы. А уж после нашего возвращения оттуда, когда папа стал работать в научно-исследовательском институте, а мама в издательстве, их коллеги по работе стали нашими регулярными гостями каждое Первое мая и Седьмое ноября. Часам к двенадцати дня собиралось человек до двадцати, веселились и даже танцевали под патефон, а позже под электропроигрыватель. Бывало, что засиживались до вечера, мило беседовали и заводили новые знакомства: по меньшей мере еще одна инженерно-редакторская чета впервые познакомилась, очутившись рядышком на нашем серо-коричневом диване. Кто-то из наших праздничных гостей вычитал в биографии Маяковского, что когда-то совсем рядом с нами, в упоминавшемся уже доме Адамини, располагалось артистическое заведение под названием «Привал комедиантов». Уже много позже я узнал, что туда любили захаживать не только Глашатай Революции и будущий нарком Луначарский, но и Ахматова, Северянин, Шагал, Добужинский… А тогда начитанный остряк по аналогии окрестил нашу квартиру «Привалом демонстрантов» — с чем все дружно согласились.

Директор и секретарь партбюро маминого издательства специально освобождали ее от похода на демонстрацию в связи с «важным общественным поручением», которое заключалось в приготовлении у нас дома бутербродов, громадного салата оливье и торта наполеон. В папины обязанности входило заранее закупить вино для дам, развести в нужной пропорции сэкономленный всем отделом лабораторный спирт и сопроводить участвующих в складчине демонстрантов от Дворцовой площади к нам на Аптекарский. Когда через несколько лет мы переехали на другую квартиру, это стало немалым разочарованием для коллег по работе моих родителей.

Негде стало отдохнуть и закусить обессиленным демонстрантам — ведь не у моей же бабушки, с которой мы поменялись квартирами. Сама бабушка в последний раз выходила на первомайскую демонстрацию еще в те годы, когда на ней носили портреты пламенных большевистских вождей Бухарина и Зиновьева. Но и теперь она неожиданно для всех оказалась причастной к праздничному ликованию ленинградских трудящихся.

По окончании одной из демонстраций еще до нашего переезда с Аптекарского кто-то из знакомых принес к нам укрепленный на красном древке портрет Хрущева. По какой-то причине не удалось ему вовремя избавиться от этой почетной ноши. Прислонил он портрет к шкафу у нас на кухне, а уходя, так его там и оставил: может, забыл после веселого фуршета, а может — не хотел тащиться с ним на трамвае и метро через весь город. Обнаружив после ухода последних гостей первомайский сюрприз, папа чертыхнулся, достал гвоздодер и первым делом снял портрет с древка. Обернул фанерный щит с ликом «дорогого Никиты Сергеевича» мешковиной и засунул на антресоли, а добротное древко приспособил для запасной швабры. После чего о портрете все благополучно забыли, и жизнь пошла своим чередом: на Аптекарский переехала бабушка, а Никиту Сергеевича свергли с советского Олимпа и отправили на пенсию, обвинив в мало кому понятном грехе «волюнтаризма».

Произошел этот политический переворот в октябре 1964 года, и надо же было так случиться, чтобы вскоре после того мальчишки, гонявшие футбольный мяч по перекрытому для движения переулку (а перекрывали его каждый раз при подготовке к параду), засветили этим мячом прямо бабушке в окно. Стекло — вдребезги, и бабушка холодной ленинградской осенью очутилсь у себя дома практически при уличной температуре. Пошла в ЖАКТ, а он уже закрылся на праздники. Около хозяйственных магазинов на рынках обычно крутились умельцы, готовые за бутылку или две решить любую хозяйственную проблему, в том числе и стекло вставить — но и рынки уже начали отмечать годовщину Великого Октября. Поделилась бабушка своей бедой с соседом Павлом, тот, по своему обыкновению, почесал в затылке, покряхтел и пообещал стекло вставить — и замазка у него есть, и весь инструмент, вот только самого стекла нет, и в ближайшие три дня купить негде. Давайте, говорит, я вам пока окно фанеркой прикрою и одеялом завесим — ничего, не замерзнете. А после праздника схожу в москательную лавку на Сытном и сам вам стекло вырежу. И тут же принялся за дело — полез на антресоли за подходящим куском фанеры. Но фанерки все маленькие попадались, в основном от посылочных ящиков, когда-то отправленных нами из Воздвиженки, пока на свет Божий не появился хрущевский портрет — как раз по размеру окна, и даже отпиливать ничего не надо. Павел его вставил в оконную раму, прихватил гвоздочками там и здесь — ив бабушкиной комнате сразу потеплело. Поглядела бабушка и говорит: «Я вам, Павел Макарович, чрезвычайно признательна. Недаром Любочка всегда говорит, какие у вас золотые руки. Но что же, я три дня должна буду на эту свиную рожу смотреть?» Дело в том, что бабушка недолюбливала Хрущева — наверное, потому, что при Сталине она была моложе и здоровее. И дедушка при Сталине был жив-здоров — и даже волею случая уцелел при повальных арестах командиров Особой Дальневосточной армии вслед за разоблачением японско-польского шпиона Блюхера. А при Хрущеве дедушка ни с того ни с сего заболел и умер, и жить бабушке стало гораздо хуже.

«Это ничего, — отвечал Павел, — мы его мигом, того, оборотим». И переставил портрет тыльной стороной в комнату. Довольная бабушка тут же достала фарфоровый графинчик наливки «Спотыкач» и налила Павлу в дедушкин серебряный стаканчик. Павел для приличия поотнекивался, а потом стаканчик осушил и от второго не отказался.

Наутро вся квартира была разбужена оглушительным звоном и стуком во входную дверь. Стеша, крестясь и роняя с ног тапочки, бросилась отворять — на пороге стоял участковый милиционер с двумя товарищами в штатском. «А Юрик не у нас теперь живет, он женимшись», — пролепетала привычная к таким посещениям, но все же напуганная Стеша. «Мамаша, к вашему Юрику у нас новых претензий пока нет, — успокоил ее участковый. — А вот кто тут у вас в преддверии Октябрьской годовщины через окно проявляет солидарность с этим… ну, волюнтаризмом?» К этому времени в прихожую подошла и бабушка, сразу сообразившая, что речь идет о прекрасно видном с улицы портрете опального вождя. «Это я, — говорит, — им дырку прикрыла. А что мне, от холода коченеть, пока ваш ЖАКТ не откроется и стекольщик не опохмелится? Пройдите в комнату, полюбуйтесь сами». И отвела их посмотреть на выбитое окно, а заодно и на свое пенсионное удостоверение полковничьей вдовы. «Выходит, товарищ Симина, вы не имели намерения своими действиями неодобрительно отнестись к решениям Октябрьского пленума? А то к нам сигнал поступил от граждан: как так, везде волюнтаристские портреты уже две недели как сняли, а в Аптекарском его в окне выставили — не иначе, одобряют волюнтаризм. А теперь мы видим, что подоплека сего явления Хруща народу не идеологическая, а чисто бытовая», — это уже говорил товарищ в штатском, записывая что-то себе в блокнотик. И еще до обеда к бабушке явился неведомо откуда присланный стекольщик и совершенно бесплатно вставил новое стекло. Даже от рюмки «Спотыкача» отказался.

Полотно с портретом Павел отодрал от фанеры, и Стеша с бабушкой сожгли его в печи, покончив с волюнтаризмом решительно и бесповоротно. Фанерку же Павел запрятал обратно на антресоли — авось еще пригодится.

Неумеренное чтение энциклопедий и коллекционирование марок развило во мне любопытство к иностранным языкам. К седьмому классу я не только прилично знал английский, но и помнил много слов и выражений по-латыни, на французском и немецком. Научился определять по нескольким словам, на каком языке написан текст, даже не понимая смысла. Уже в старших классах умудрился получить приз на городской олимпиаде по лингвистике и подумывал о поступлении в университет на отделение математической лингвистики (дипломы математических олимпиад у меня тоже были). А пока что я учился в 204-й восьмилетней школе в пяти минутах ходьбы от Аптекарского переулка. Школа занимала большое здание, основным фасадом выходившее на улицу Халтурина. Она и сейчас там находится, только теперь это средняя школа с финским уклоном. В мое время школа имела и второй вход, с набережной Мойки. Оба эти дома до революции принадлежали семье уникальных для Российской империи некрещеных евреев-дворян — баронов Гинцбургов. Здания имели общий двор, выход в который всегда был заперт, и соединялись длиннющими коридорами на втором и третьем этажах. Обычно я ходил в школу по Халтурина, а когда опаздывал — бежал по Мойке, с того входа обычно приходили малыши, и там у опоздавших не всегда отбирали дневники.

Мне было скучно на уроках английского, и я обычно читал на них какую-нибудь английскую книжку, в том числе вышеупомянутого «Маленького лорда Фаунтлероя». Наша учительница, навряд ли знавшая язык намного лучше меня, не возражала и автоматом ставила мне пятерки. Я стал подумывать о том, не перевестись ли мне в один из параллельных классов, где вместо английского изучали другой язык. Если б это был французский — точно перевелся бы и как-нибудь нагнал товарищей, но, к сожалению, альтернативой английскому был только немецкий, а его учить мне не хотелось. Были кружки иностранных языков при Дворце пионеров, но туда пришлось бы ходить после уроков, в свободное время, а его мне и так не хватало. Да вдобавок туда требовалось надевать постылую пионерскую форму. О том, чтобы брать частные уроки французского или другого языка, даже и мысли в голову не приходило. Не припомню, чтобы кто-то из знакомых ребят в мои школьные годы занимался с частным учителем или репетитором, разве что некоторых девочек бессердечные родители заставляли брать уроки фортепьяно, и все мы жалели бедняжек.

И вот в один прекрасный день наш учитель литературы Илья Григорьевич объявил, что из педагогического института нам присылают преподавателя — практиканта, да не простого, а аспиранта из братской Албании. Зовут его Мехмет Наимович, он участвовал в борьбе с итальянскими захватчиками, был ранен и оттого хромает. Конечно же, мы ни за что не будем подшучивать над этим героическим прихрамыванием, в этом Илья Григорьевич и дирекция школы нисколько не сомневаются. И даже дураку понятно — слышите там, на последней парте? — что если мы станем подсмеиваться над тем, как Мехмет Наимович говорит с акцентом, иногда путает падежи и немножко заикается, то это будет обидно не только для него, а и для всего братского албанского народа. А это народ очень маленький, очень скромный, но очень гордый. Кто смотрел фильм «Bеликий воин Албании Скандербег»? Вот, все смотрели. Помните, какие они там все гордые? И Мехмет Наимович такой, и кое-кому в общежитии пединститута уже пришлось в этом убедиться на своей шкуре — впрочем, это к нам с вами не относится. Потом, когда мы ближе познакомились с Мехметом Наимовичем, выяснилось, что он немножко порезал там двух поляков, непочтительно отозвавшихся о вкладе албанского народа в мировую культуру.

Понятно, что после такого предисловия все мы — а особенно девочки — с нетерпением ждали появления героического практиканта. И не обманулись в своих ожиданиях: Мехмет Наимович оказался мужчиной хоть куда — знойным усатым брюнетом с седой прядью и орлиным носом. Одет он был в темно-коричневый костюм при вишневом галстуке в полоску и таком же платочке в нагрудном кармане. На одной из перемен он оставил пиджак на спинке стула, и девчонки с восторгом обнаружили на его шелковой подкладке итальянскую этикетку. На пиджаке была приколота колодочка из нескольких невиданных нами орденских планок. Когда похолодало, Мехмет Наимович стал являться в пальто из бобрика с элегантно завязанным поясом и толстым красным шарфом, но даже в сильный мороз продолжал ходить с непокрытой головой, что в то время было в высшей степени необычно. Поскольку никаких других албанцев, кроме великого воина Скандербега из одноименной киноэпопеи, никто из нас не видел, впечатление об Албании и ее народе в нашей школе создалось просто замечательное. Хотя не уверен, что хотя бы половина класса смогла бы показать эту страну на карте.

Вообще географической грамотностью еще со времен фонвизинского «Недоросля» мало кто блистал — что из детей, что из взрослых. Даже в географии родного Советского Союза разбирались слабо, а уж о загранице и говорить нечего. Как-то, уже в десятом классе, учительница географии вздумала устроить письменную контрольную работу: нужно было перечислить все пятнадцать союзных республик и все страны, граничащие с СССР. Из почти сорока учеников это сумели сделать двое.

У подавляющей части советских людей Албания ассоциировалась с крепкими и дешевыми сигаретами, а у людей позажиточней — еще и с албанским коньяком «Скандербег». Эпизодически в магазинах появлялись и тут же исчезали албанские кожаные изделия и обувь. Радио еженедельно напоминало о существовании этой страны в «передаче из Народной Республики Албании» — такие передачи регулярно транслировались из всех так называемых стран народной демократии. Ну и, конечно, любому филателисту были знакомы албанские марки с загадочной для непосвященных надписью «Shqiperia».

С первого же своего урока, проходившего в присутствии нашей директрисы и Ильи Григорьевича, симпатичнейший Мехмет Наимович проявил пламенную любовь к русской и советской литературе. Он с выражением и приличествующими возгласами продекламировал наизусть (ну почти наизусть, поскольку все-таки иногда заглядывал в хрестоматию) «Стихи о советском паспорте» Маяковского. Особая страсть в его исполнении ощущалась в строках о польском паспорте: «Откуда, мол, и что это еще за географические новости?» Закончив декламацию и отдышавшись под наши дружные аплодисменты, Мехмет Наимович стал рассказывать о мотивах национальной гордости в только что прослушанном стихотворении. Упомянув вскользь о советском патриотизме, перешел к древней Албании, которая всегда оставалась независимой и гордой — не то что некоторые братские страны, тоже очень гордые и даже заносчивые, но без достаточных к тому оснований. Это он, конечно, Польшу имел в виду. Директриса, не знавшая о резне в аспирантском общежитии, ничего не поняла, а вот осведомленный о ней Илья Григорьевич заерзал и, чтобы сменить тему, спросил, что, по нашему мнению, имел в виду Маяковский под «двуспальным английским левою».

Тут главный филателист и знаток геральдики нашего класса — то есть я — поднял руку и все объяснил и про льва, и про единорога, и даже про еще одного маленького льва на верхушке британского герба. Не уверен, много ли поняли из моего рассказа одноклассники и Мехмет Наимович, но Илья Григорьевич слушал с неподдельным интересом. А тут и урок окончился, Мехмет Наимович под руку с директрисой пошли в ее кабинет, мальчики побежали в прогулочный коридор кидаться портфелями, а девочки сбились в классе в кучку и принялись обсуждать, на кого из них мужественный красавец чаще поглядывал.

На следующем своем уроке практикант уже не отвлекался на советский и албанский патриотизм, а проходил с нами что следовало по программе: некрасовскую поэму «Кому на Руси жить хорошо» с ее сакраментальным вопросом «Кому живется весело, вольготно на Руси?». У папиных сослуживцев в Воздвиженке на него имелся четкий ответ: «Начальнику химической, начальнику физической, да зам. по строевой» — должности начальника химической службы, начальника физической подготовки и заместителя командира по строевой части считались в авиационных частях бездельными синекурами и часто замещались офицерами, списанными с летной работы, но еще не достигшими пенсионного возраста. Я поделился этой мудростью с соседом по парте Сашей Спиридоновым, тоже бывшим офицерским сынком, и наше хихиканье привлекло внимание учителя. Он вообще все наши смешки и ухмылки относил за счет своего акцента и ошибок в русском языке и тут тоже покраснел, насупил густые брови и потребовал объяснить, что такого смешного мы нашли в его словах. Пришлось мне встать и объяснить. Незнакомый с советским военным фольклором Мехмет Наимович ничего не понял, кроме того, что дети смеются не над ним, и продолжил объяснять, кто такие временнообязанные крестьяне. Если разобраться, почему я всю жизнь терпеть не могу Некрасова, можно отыскать несколько причин, но занудные и путаные рассуждения Мехмета Наимовича явно будут не последней из них.

Ближе к концу четверти уже вполне освоившийся в классе Мехмет — как мы его между собой называли — по какому-то поводу показывал на уроке картину Репина «Бурлаки на Волге» и в качестве звуковой иллюстрации спел одну фразу из песни «Эй, дубинушка, ухнем». Оказалось, чуть ли не шаляпинский бас! Девочки хором попросили спеть что-нибудь еще, и смущающийся Мехмет исполнил песню албанских партизан. А как раз в это время наш актив вместе с классной руководительницей мучительно соображали, что бы такое подготовить к школьному смотру художественной самодеятельности, чтоб члены жюри ахнули и дали нам первый приз. Решение напрашивалось само собой: разучить песню албанских партизан и исполнить на языке оригинала с настоящим партизаном Мехметом Наимовичем в роли солиста! Партизан не только согласился, но и, к полнейшему нашему восторгу, пообещал выступить в партизанской форме, которую уже показывал нам на фотографии: туда входили пилотка с кисточкой, френч и ремень с огромной кобурой. Кобуру он, правда, в Ленинград не захватил, но Саша Спиридонов пообещал принести отцовскую, оставшуюся от трофейного маузера.

И мы стали каждый день оставаться после уроков и разучивать песню «Шкипония партизане». Я в хоре не пел по причине того, что мне медведь на ухо наступил, но участвовал во всех репетициях благодаря обнаружившимся способностям к албанскому языку. Быстро выучив слова, я подсказывал их путавшимся хористам, а через пару недель мы начали обмениваться с Мехметом короткими репликами по-албански. И я всерьез задумался, не выучить ли мне албанский вместо запланированного французского. Мехмет предложил со мной заниматься отдельно от остальных, но мне это показалось неудобным, и я решил продолжить самостоятельно, а для этого раздобыть какой-нибудь учебник или самоучитель. Увы — не нашлось такого в Ленинграде, и ни одного кружка албанского языка тоже не было. Мои расспросы по этому поводу натыкались на удивленные взгляды — надо же, какой странный мальчик. Это сегодня слова «Учи албанский!» никого не удивляют, а тогда время было попроще, побесхитростней…

Настал день смотра, и наш классный хор, в центре которого высился усатый албанец в пилотке с кисточкой и с набитой газетами кобурой на поясе, произвел фурор своей «Шкипония партизане». Я тоже стоял вместе со всеми и в такт открывал рот. Нас единогласно признали достойными представлять школу на районном конкурсе, где призовое место тоже можно было считать обеспеченным. Так оно и случилось бы — да, на беду, как раз в самый неподходящий для нас момент отношения СССР с Албанией испортились, и всех албанских студентов и аспирантов отозвали на родину — включая и нашего незаменимого солиста Мехмета Наимовича. А без него все как-то сразу позабывали албанские слова, да и эффект выступления был бы уже совсем не тот. Так что на районный конкурс мы даже не пошли, чтобы не позориться. И я тоже оставил мысль об изучении албанского языка. А më kuptoni?[1]

По мере того как мы из детей становились подростками, девочки стали привлекать наше внимание не только благодаря возможности списывать у них уроки и дергать за косички. Хотя мальчишеские и девчоночьи компании продолжали держаться, шептаться и бузить по отдельности, некоторые взаимные симпатии стали очевидны, хотя поначалу бурно опровергались и осмеивались. Желающий поднести симпатичной ему девочке портфель до дома вынужден был тайком отходить следом за ней подальше от школы, а там неумело изображать случайную встречу — не то задразнят. Основной возможностью общаться вне класса с соучениками противоположного пола была так называемая общественная работа: подготовка всяких пионерских, а затем комсомольских мероприятий, репетиции самодеятельных спектаклей и концертов. Были всякие кружки, но они ориентировались либо на мальчиков (судомодельный, радиотехнический и т. п.), либо на девочек (мягкая игрушка, кройка и шитье и прочее домоводство).

Каждый класс был увешан всевозможными самодельными плакатами учебного и идейно-патриотического содержания, а к праздникам вывешивались стенные газеты. Выпускалась и школьная стенгазета, которую готовившие ее по очереди и соперничавшие между собой старшие классы старались сделать как можно длиннее. Рисовали ее на оборотной стороне рулона обоев. Разумеется, пользоваться пишущей машинкой, хранившейся под замком в школьной канцелярии, нам никто не разрешал, и все заметки приходилось переписывать от руки. Две-три обладавшие каллиграфическим почерком и недюжинным терпением девочки назначались членами редколлегии, куда включались еще художник и мастер по писанию заголовков печатными буквами. Требования к художнику были спартанские: чтоб кошку в его изображении можно было отличить от собаки. В 204-й школе эти функции выполнял развязный парнишка, не брезговавший на улицах подбирать окурки и делать из них самокрутки для курения в школьном туалете. Но рисовал он здорово, в несколько шаржированном стиле и очень похоже. По дошедшим до меня через пару лет слухам, он после восьмого класса перешел в вечернюю школу и промышлял рисованием эротических картинок, которые сбывал любителям на галерее Гостиного Двора. Не удивлюсь, если он потом переключился на рисование непосредственно сторублевых купюр.

Писанием заголовков и лозунгов занимался я и для этой цели даже позаимствовал из маминого издательства книжку — руководство для художника-шрифтовика. Одну симпатичную мне девочку я хитроумным способом, действуя через нашу комсомольскую начальницу, уговорил присоединиться к редколлегии в роли переписчицы, и она охотно согласилась обучаться под моим руководством основам каллиграфии. После уроков мы сидели рядышком и старательно выводили буквы разного размера и наклона. Это было очень приятно и волнительно, вызывало учащенное дыхание и все такое. Только аккуратные буквы у нее никак не желали получаться, мне это постепенно стало надоедать, и девочка перестала казаться такой милой. Вдобавок она невпопад реагировала на мои остроты, и я решил, что хорошо бы сменить предмет симпатии. Оно и для стенгазеты будет лучше.

И обратил свои взгляды на миниатюрную — а сам я к тому времени порядочно вымахал и на физкультуре стоял третьим по росту — светленькую Таню из параллельного класса. Нашел повод о чем-то с ней заговорить, отпустил заготовленную шуточку о ком-то из учителей, Таня весело рассмеялась — и я был покорен и отныне на каждой переменке отыскивал ее глазами и старался крутиться где-нибудь поблизости. Но переменка кончалась, и мы снова расходились по своим классам. Необходимо было найти какой-нибудь повод для общения после уроков. Быстро выяснилось, что Таня ходит на занятия нашего драматического кружка, где под руководством двух студентов театрального института готовится постановка по роману Фадеева «Молодая гвардия». Один из моих одноклассников исполнял в ней роль Сергея Тюленина, и я увязался с ним на репетицию, где с восхищением узрел Таню, изображавшую отважную и решительную Любку Шевцову. Просидел в качестве единственного зрителя до конца репетиции, чем и обратил на себя внимание студентов-режиссеров. Поинтересовались, не хочу ли поучаствовать в постановке, я ответил с воодушевлением — конечно хочу, для того и пришел, а кого играть-то? Выяснилось, что вообще-то осталась только одна свободная роль: гестаповского офицера, который допрашивает и мучает юных молодогвардейцев. На нее пока не нашлось желающих… Но я в тот момент согласился бы самого Гитлера сыграть или даже мерзкого Мальчиша-Плохиша с его бочкой варенья и корзиной печенья — лишь бы на одной сцене с Таней.

На следующую репетицию я для лучшего вживания в образ принес папины хромовые сапоги и офицерский ремень. Надел их, а из портупеи от ремня соорудил плетку. Этой плеткой я замахивался на презрительно глядящую на меня Любку-Таню (надо признаться, это у нее хорошо получалось) и истошно орал: «Фердамт нох маль, комсомолише швайн!» Таня непроизвольно вздрагивала и сжималась, потом распрямлялась и изображала гордый плевок в мою гестаповскую рожу. Изображать у нее выходило не каждый раз, иногда плевок получался вполне взаправдашний. Я утирался платочком, разглядывал его и произносил зловещим голосом: «Аллее комсомолен расстреляйт. Ахтунг ферфлюхт!» После чего хватал юную героиню за руку и волок за кулисы. На этом, собственно, моя роль заканчивалась.

А Танина — еще нет. Следующая сцена происходила в темнице, где молодогвардейцы сидели на полу в ожидании расправы. И я обратил внимание, что рядом с Таней всегда усаживался некий Сережа из ее класса, исполнявший роль главного молодогвардейца Олега Кошевого. И как-то уж очень они прижимаются друг к другу, и Олег Кошевой даже поглаживает Любку Шевцову по плечу и накидывает ей на колени свой пиджак, и руки у них под этим пиджаком. Может, по сюжету так и нужно было, но мне это очень не понравилось. Когда на следующей репетиции эти прижимания повторились, да вдобавок и ушли они с нее только что не под ручку, я понял, что в роли гестаповца мне с таким соперником не совладать. И драматическое искусство тут же потеряло в моих глазах всю свою привлекательность.

Теперь нужно было как-то выходить из положения и избавляться от малозавидной роли. Просто отказаться было нельзя, необходимо было придумать какой-то благовидный предлог. И я решил посоветоваться с мудрым и хорошо ко мне относившимся учителем литературы Ильей Григорьевичем. Сказал ему, что сомневаюсь, стоит ли мне, с моей фамилией и далеко не арийской внешностью, играть немца-гестаповца. Боюсь, ребята на спектакле будут смеяться. Илья Григорьевич аж вскочил со стула — я, говорит, и сам хотел тебе об этом сказать, да как-то неудобно было, подумал: парень ты развитый, сам должен понимать. И пообещал это дело уладить без ущерба для моего самолюбия.

Перед началом очередной репетиции меня отозвал в сторону один из режиссеров и, немного смущаясь, спросил, не обижусь ли я, если не буду участвовать в спектакле. Дело в том, что наши педагоги считают мою роль слишком натуралистичной, мой зверский вид и немецкие проклятия могут напугать ребят из младших классов, которые придут смотреть нашу постановку. И они тут посоветовались с руководителем их курса в театральном институте и решили обойтись вообще без гестаповца на сцене, а всякие «хенде хох» и «комунистен цурюк» кто-нибудь может выкрикивать из-за кулис. Я, стараясь не выдать своей радости и облегчения, удрученно согласился: раз педагоги так считают и руководитель курса советует… Так, не успев начаться, закончилась моя актерская карьера. А на Таню я даже больше и не смотрел — подумаешь, больно надо!

Излюбленным местом наших детских и юношеских развлечений был ЦГТКО — парк культуры и отдыха на Елагином острове. Мы с приятелями часто гуляли и на соседних островах, Крестовском и Каменном, и в этом отношении мало отличались от своих сверстников вековой давности — вот только родительских дач у нас там не было. Эти бывшие дачи состоятельной питерской публики давно уже стали домами отдыха, санаториями и резиденциями для партийных боссов и официальных зарубежных гостей. Дорога на острова проходила через Кировский (Троицкий) мост, и при въезде на него со стороны Марсова поля можно было иногда наблюдать проезд кортежей с разными государственными лидерами. Наша школа была ближайшей к этому месту, и в этих случаях старшие классы снимали с уроков, раздавали нам бумажные флажки, и мы вместе с привезенными на специальных автобусах «представителями трудящихся» должны были приветствовать высоких гостей: махать флажками и выкрикивать по бумажкам всякие лозунги. Это занятие всем нам очень нравилось — и на уроках сидеть не надо, и поорать можно вволю, и увидеть очередную знаменитость, ехавшую обычно в открытом лимузине вместе с кем-нибудь из советских вождей.

Таким образом, я имею возможность похвалиться тем, что видел вблизи иранского шаха Мохамеда Реза Пехлеви с

его красавицей шахиней, президента Франции де Голля (этого позже, когда учился в институте), индийского президента Джавахарлала Неру с дочкой Индирой, кубинского лидера Фиделя Кастро и уйму руководителей так называемых братских стран — Болгарии, Румынии, Польши, ГДР и пр. Несколько раз лицезрел сопровождавших гостей Хрущева и Брежнева, который тогда был Председателем Президиума Верховного Совета. При объезде памятника Суворову кортеж замедлял ход, и его пассажиров можно было разглядеть довольно подробно. Больше всего разговоров и обсуждений у нас в классе вызвал Фидель Кастро, который благодаря своему высокому росту на две головы возвышался над стоявшим рядом низеньким и толстеньким Хрущевым. Советские дети и молодежь бредили тогда кубинской революцией, юнцы принялись отпускать бороды на манер героических «барбудос», а берет набекрень стал самым популярным головным убором.

Ну а мы предпочитали ездить на острова не по суше, через тот же Кировский мост, а по воде — на речном трамвайчике. Пристань этих катеров находилась совсем рядом, перед Летним садом, ходили они часто, а билет хотя и стоил дороже трамвайного, но все же был по карману любому школьнику. Тем более что для оплаты всевозможных островных развлечений все равно требовалась некая сумма в пределах послереформенного (1961 года) рубля. Речной трамвайчик пересекал Неву и дальше, от стоянки крейсера «Аврора», шел по Большой Невке. В виду Елагина дворца он сворачивал в Среднюю Невку и вскоре причаливал к дебаркадеру ЦПКО. Вся поездка занимала примерно полчаса.

Во время этих коротких водных путешествия я всегда любовался длинными изящными лодками, рассекавшими невысокую волну, а чаще мелкую рябь невских рукавов и протоков. Сидевшие в них гребцы не сидели неподвижно, а ездили туда-сюда на подвижных сиденьях. Лодки эти были всех калибров, от юрких одиночек до внушительных крейсеров-восьмерок, в которых на корме сидел еще и девятый член экипажа — рулевой. Частенько, когда мы обгоняли стоявшую неподвижно или шедшую тихим ходом восьмерку, ее экипаж для поддержания спортивной чести налегал на весла и через несколько минут легко обходил наш трамвайчик. В движениях гребцов физическая сила сочеталась с отточенной слаженностью, они были быстры, но размеренны и несуетливы. Когда же я узнал, что и лодки, и сами гребцы называются академическими, то твердо решил заняться этим видом спорта. Да и где ж им еще было заниматься, если не в Ленинграде с его десятками рек и каналов. С палубы речного трамвайчика было хорошо видно, как академические лодки приставали к наплавным причалам — бонам — гребных клубов, расположившихся по берегам Каменного и Крестовского островов.

Решено — сделано, и в один ясный весенний день я отправился на острова в поисках какого-нибудь гребного клуба, в который меня согласятся принять. Первым по пути попался клуб «Знамя», куда я беспрепятственно проник и принялся осматривать эллинги — помещения для хранения гребных судов — и сами эти суда, весла и прочие интересные вещи. Тут как раз к бону подвалила лодка-четверка, в которой каждый гребец орудовал одним веслом. Я уже знал, что такие лодки называются распашными, а если каждый гребет двумя веслами — то парными. Из лодки вылезли ребята примерно моего возраста или немного постарше, а со скамеечки, или, по-гребецки, банки, рулевого поднялся невысокий плотный дядечка с надписью USSR на синем тренировочном костюме с белыми полосками. По-видимому, мое восторженное лицо сразу все сказало опытному тренерскому глазу. Не задавая никаких вопросов, он лишь мельком оглядел меня и кивком головы пригласил следовать за собой. Привел в маленький спортзал и показал на штангу с двумя здоровенными дисками — давай, парень, отжимай. Раза три у меня получилось, четвертый только наполовину, а на пятой попытке я грохнул штангу о помост. Ну, думаю, сейчас выгонит. Но тренер только хмыкнул, после чего записал фамилию, велел взять справку об успеваемости из школы и справку о здоровье из поликлиники и явиться в спортивной форме в пятницу к четырем часам.

А чтобы я не испытывал излишних иллюзий, тренер сразу объявил, что сесть в академическую лодку-скиф мне удастся не скоро — если вообще я доживу до этого счастливого момента, а не буду досрочно отправлен в ЦГТКО грести на фофане. Вот на таком — и показал на обычную неказистую прогулочную лодку, на которой невдалеке какой-то парень катал свою подругу под розовым китайским зонтиком. И я дал себе слово ни за что не допустить такого унижения и тренироваться без устали, пока не обгоню позорного фофана на своем стремительном и изящном скифе.

И начались утомительные тренировки по два раза в неделю. Каждая состояла из общефизической подготовки — работы со штангой и гирями, бега по аллеям Крестовского острова и прочих полезных упражнений — и собственно гребной части. Только гребли новички вроде меня не на воде, а на суше, в специальном гребном бассейне и на тренировочных станках, устроенных на кромке причала-бона. При этом здоровенное академическое весло погружалось в воду реки, в точности как при гребле на лодке, вот только бон, в отличие от нее, оставался при этом на месте. Где-то через месяц нам торжественно объявили, что мы ворочаем веслами уже достаточно прилично, чтобы не позорить наше «Знамя» перед проходящими по Невке гребными судами других клубов, и в следующий раз нас пустят на воду. «А на чем?» — робко спросил один из моих коллег. Тренер был явно шокирован столь наивным вопросом — на гребном плоту, разумеется, на чем же еще?

Через три дня мы, сгибаясь под весом тяжеленной дощатой посудины, вытащили ее из эллинга — сарая для хранения гребных судов — и кое-как спустили на воду. Гребной учебный плот представлял собой уродливое неуклюжее подобие академической лодки: шире ее раза в четыре, с тупыми носом и кормой. Вдоль каждого борта имелось по шесть подвижных сидений — банок, а весла и уключины были того же аутригерного типа, что и на любой академической лодке. Тренер сидел у руля на корме этой миниатюрной галеры, но мог и ходить между рядами гребцов, покрикивая и поправляя наши движения и ошибки при действиях веслом. Пусть медленно и со скрипом, но эта штука по крайней мере плыла по воде! Через несколько тренировок мы обогнули на ней Каменный остров и даже обгоняли по пути фофаны, о пересадке на которые тренер уже речь не заводил.

И вот к середине лета настал долгожданный момент: нас посадили на настоящую академическую лодку-восьмерку. Правда, все еще учебную, клинкерную, а не скифовую. Это значит, что корпус лодки был набран из матовых длинных деревянных планок, а не изготовлен из блестящей, покрытой лаком фанеры каких-то ценных древесных пород. Клинкерная лодка была тяжелее и медленнее скифовой, но внешне они выглядели очень похоже, и техника гребли на них ничем не отличалась. В наш экипаж из шестерых новичков добавили двух опытных ребят, по одному с каждого борта, и одного из них назначили капитаном. Мы должны были его слушаться во всем и на воде и, в особенности, на суше. Ведь после каждой тренировки лодку нужно было вытащить на бон, отмыть от масляных и прочих пятен, насухо протереть, отнести в эллинг и поставить там на стеллаж. То же самое требовалось проделать с веслами. Иногда нам везло, и, причалив — «подвалив» — к бону, мы обнаруживали, что там уже ждет своей очереди другой экипаж, — значит, мыть и чистить достанется им. Время от времени мы занимались разными мелкими починками и подкрасками лодок и инвентаря и всякими хозяйственными работами по клубу.

К концу августа наш экипаж прилично сработался, никто уже не выбивался из такта и не филонил при тяге весла на себя усилием рук и корпуса. Зашла речь о том, чтобы пересадить нас на скифовую восьмерку. Моя первая эйфория от гребли на настоящей спортивной лодке к этому времени прошла, и я стал задумываться о продолжении своей академической карьеры. В гребле на восьмерке мне не очень нравился ее коллективный характер. Когда после тренировки и всяких хозяйственных работ ребята усаживались в помещении клуба поболтать о том о сем или гурьбой шли к трамвайной остановке, мне их разговоры были неинтересны. Вдобавок они были из одной школы, почти все — тайком от родителей и от тренера — курили и не прочь были выпить пива или дешевого портвейна, а меня к этому совсем не тянуло. Курить я начал года через три, когда во время туристического похода по Вуоксе оказался единственным некурящим в четырехместной палатке и вся туча комаров устремилась на меня. Жалили они чудовищно, репеллентов никаких у нас не было, рекомендованный моей мамой одеколон «Гвоздика» их, похоже, только сильнее привлекал — поневоле пришлось закурить услужливо предложенную соседом сигарету «Шипка».

А пока что моя восьмерочная компания начала меня несколько тяготить, да и они посматривали на меня как на маменькиного сынка — не курит, не пьет, вечно домой торопится. В общем, не вписался я в экипаж, что в таком командном виде спорта является серьезным недостатком. По-видимому, наш тренер тоже стал это замечать — притом что часто хвалил меня за технику гребка, координацию и усердие на тренировках. И когда он сказал мне, что подыскивает экипаж для парной двойки и не хочу ли я попробовать, я с радостью ухватился за это предложение. Во-первых, сработаться с одним напарником точно будет легче, чем с семерыми парнями. Во-вторых, парная гребля, когда гребец действует двумя веслами, мне всегда нравилась больше «галерной» распашной. В-третьих, с парной двойки легко будет пересесть и на одиночку — лодку моей мечты.

И я стал академиком-двоечником. Напарником оказался мой тезка Миша — парень моего возраста, но уже с полуторагодичным стажем гребли на парных двойках и одиночках. Это тоже было хорошо: есть у кого поучиться и не возникает вопрос, кто главнее. Вдобавок выяснилось, что он тоже коллекционер, только я собираю марки, а он — открытки с видами городов. Проблему обращения к членам нового двоечного экипажа тренер решил просто: я стал Мишей-черным, а мой напарник — Мишей-рыжим (хотя волосы имел скорее русые).

До поздней осени мы с Мишей-рыжим ходили на своей двойке по рукавам и каналам невской дельты, выходили и в Финский залив. Когда я приходил на тренировку, а его не было (начался учебный год, и свободного времени у нас обоих стало гораздо меньше), то я брал свободную одиночку и шел на ней к стрелке Каменного острова, а оттуда углублялся в залив, доходя иногда до Лахты. Погода в Питере всегда капризная, а осенью и подавно: может внезапно налететь порывистый ветер, зарядить дождь, а на заливе вдруг разведется порядочная волна. Не очень приятно бывало оказаться в такой момент в утлой лодочке далеко от берега, да еще когда начинает темнеть. Хотя по-настоящему я попал в переделку только раз, когда в такую свежую, как говорят моряки, погоду в опускающихся сумерках посадил свою одиночку на песчаную отмель в заливе в паре километров от стадиона имени Кирова. Никакие попытки сняться посредством усиленных гребков и раскачиваний не помогли, пришлось вылезать из лодки в холодную воду и сталкивать ее на место поглубже, а там влезать в нее, одной рукой удерживая оба весла перпендикулярно корпусу — а то перевернется, и тогда хоть вплавь спасайся. Получилось с четвертой или пятой попытки, и, мокрый с головы до ног, трясясь от холода и уже почти в полной темноте я из последних сил погреб обратно, моля Бога только об одном: чтоб не сесть снова на мель или не налететь на плавучее бревно — идешь на лодке-то спиной вперед, время от времени оглядываясь через плечо. Пришел на базу и еще издали был обложен трехэтажными недетскими матюгами трех тренеров, которые как раз устанавливали на клубную моторку поворотную фару, чтобы отправляться на поиски. Перед выходом в плавание я, как положено, отметился в журнале и просрочил время возвращения уже больше чем на час. Думал — побьют они меня, но нет, схватили, потащили в тренерскую, влили внутрь полстакана водки и принялись оттирать и укутывать в какие-то рваные одеяла. Один из них отвез меня домой на своем «Москвиче», передал с рук на руки родителям и объяснил, чем вызван исходящий от меня густой водочный дух. На следующее утро я с опаской открыл глаза — но оказалось, что октябрьское купание под дождем в Финском заливе обошлось без последствий. И я решил съездить в клуб, поблагодарить тренеров и заодно проверить, не выгоняют ли меня оттуда в ЦПКО на фофан. Приезжаю, а там уже на доске объявлений висит приказ по клубу: отмечаются мои правильные действия в опасной ситуации, а во избежание повторения таких ситуаций выход одиночек и двоек без рулевого в залив разрешается отныне только спортсменам первого разряда и мастерам спорта. А всяким там вторым юношеским вроде меня — ни-ни.

Но сезон все равно был на исходе, а следующей весной, когда сошел последний невский лед и берега островов покрылись молодой зеленью, о запрете как-то забыли, и я снова на одиночке — или на двойке в компании с рыжим тезкой — выходил далеко в залив. Остановившись передохнуть, разворачивал лодку и глядел минут десять в морскую даль. Воображал, что это никакая не высмеянная моряками Маркизова Лужа, а бескрайний океан, который мне вряд ли суждено увидать. От этого сердце наполнялось грустью — совершенно напрасно, как показала дальнейшая жизнь.

Наша 204-я школа имела двух шефов, располагавшихся в пяти минутах ходьбы на той же улице Халтурина: отдельный полк внутренних войск МВД и Государственный Эрмитаж. Внутренние войска как вскоре после революции въехали в казармы, построенные в середине XIX века для первого батальона и офицерского собрания лейб-гвардии Преображенского полка, так там и остались чуть ли не по сегодняшний день. В царское время преображенцы со своими офицерами из лучших аристократических фамилий и идеально вымуштрованными и тщательно обмундированными солдатами были очень удобны в непосредственном соседстве с императорским дворцом: и надежная многочисленная — почти тысяча штыков — охрана, и блестящий подбор кавалеров для интимных эрмитажных балов. Их советские преемники с буквами ВВ на погонах кирпичного цвета (краповых) несколько уступали по утонченности своим лейб-гвардейским предшественникам. Личный состав призывался в основном из Архангельской, Вологодской и Кировской областей, но народная молва всех краповых считала вологодскими, и репутация их соответствовала известной народной мудрости: «Вологодский конвой шутить не любит». Офицеры тоже не щеголяли чрезмерной изысканностью: почти все они были выпускниками училищ внутренних войск, а поступали туда юноши определенного настроя. Не на танкистов, летчиков и подводников шли учиться, а на охранников, лагерных надзирателей и конвоиров. Я как-то спросил офицера, демонстрировавшего нам чудеса скоростной разборки и сборки карабина Симонова, часто ли он с товарищами в Эрмитаже бывает. Чтобы попасть туда, заметим, даже на улицу из их казармы выходить не нужно — есть крытая галерея над Зимней канавкой. Капитан гордо ответил, что их регулярно два раза в год водят в эрмитажный лекторий, а потом показывают восковую статую Петра I и клещи, которыми он драл зубы у благодарных подданных.

Свое оружие наши ВВ-шные шефы не только показывали, но и давали нашим старшеклассникам пострелять из карабинов и пистолетов в своем тире. Я очень любил эти стрельбы, благо отличался некоторой меткостью — или, как говорят настоящие стрелки, «целкостью». Других проявлений шефства отдельного внутреннего полка над нашей школой не припомню.

Вот Эрмитаж… Ах, Эрмитаж… В самом слове заключено нечто прекрасное и в высшей степени петербургское. Ведь в чем заключается коренное различие между нашим европейским городом и слегка презираемой истинными питерцами «большой деревней»? Вовсе не в тротуаре-поребрике или в пышках-пончиках. А в том, что в ихних эрмитажах плотоядно поглощали салат оливье собственного изобретения и предавались сомнительным удовольствиям вроде варьете или синематографа. А в нашем Эрмитаже созерцали классические изваяния в знаменитом Греческом зале и размышляли о судьбах тысячелетних цивилизаций над древнеегипетскими саркофагами. И даже при разглядывании обнаженных тел, в обилии представленных и теми же изваяниями, и шедеврами живописи всех веков от «Адама и Евы» Гольциуса до «Танца» Матисса, ни у кого не возникает никаких мыслей, кроме самых возвышенных. А если и возникнут, он тут же их устыдится под укоризненным взором бдительной седой смотрительницы.

Шефство Эрмитажа над нашей школой выражалось в том, что музей давал нашим ученикам право бесплатного входа в музей и вне конкурса принимал желающих в детские кружки по истории и искусствоведению. Сразу после нашего возвращения с Дальнего Востока я записался в один из таких кружков, получил именной синенький пропуск со своей ушастой физиономией и стал ходить в Эрмитаж чуть ли не каждый день. Раз на занятие кружка, а другой — просто побродить по залам. За несколько месяцев досконально изучил расположение залов и галерей огромного музея и мог бы при необходимости служить живым справочным киоском. Иногда и служил — увижу растерянно озирающегося и переминающегося с ноги на ногу экскурсанта и спрашиваю: «Вы, наверное, туалет ищете?» В девяти случаях из десяти так оно и оказывалось, и я объяснял страдальцу дорогу к ближайшему заведению. А если вдруг выяснялось, что нужен ему не туалет, а вовсе даже нидерландское прикладное искусство периода поздней готики — и тут объяснение следовало незамедлительно. Конечно, я бы с еще большим удовольствием помогал симпатичным девочкам с осмысленными лицами, которых тоже немало встречалось в эрмитажных залах, но спрашивать их о туалете мне было как-то неловко. Многие посетители ходили по музею группами с экскурсоводами, и я часто пристраивался к ним и внимательно слушал объяснения. Со временем не осталось ни одного отдела или экспозиции, о которых не получил бы подробных сведений, причем по нескольку раз. Вдобавок многое узнавалось из кружковых занятий и лекций, а еще больше — из книжек. Я брал их и в школьной библиотеке (куда, кстати, некоторые из них поступали от наших эрмитажных шефов), и в библиотеке самого музея тоже просиживал по многу часов.

Как и любого нормального мальчика, а тем более из офицерской семьи, в Эрмитаже меня в особенности интересовало старинное оружие, рыцарские доспехи и батальная живопись. Я пристально разглядывал старинные аркебузы и мушкеты, двуручные мечи — «пламенеющие» и простые, шпаги всех эпох и фасонов. Конечно же, воображал себя мастерски фехтующим этими прекрасными клинками во славу… Вот во чью славу я стал бы обнажать шпагу лет этак триста тому назад — этот вопрос иногда мелькал у меня в голове, но, не находя ответа, тут же улетучивался. К тому времени я перечитал почти всего Фейхтвангера, да и исторических книг освоил достаточно, чтобы реалистически оценивать свои шансы попасть в боевые товарищи к Атосу с Портосом или в сержанты к капитану Буонапарте. Но поскольку скорое изобретение машины времени мне тоже представлялось не слишком вероятным, то национально-сословные ограничения никак не повлияли на интерес к военной истории. А фехтованием я со временем занялся и домахался шпагой до второго разряда.

Историческое оружие выставлено во многих отделах Эрмитажа, но своего апофеоза достигает в Рыцарском зале с его взрослыми и детскими доспехами и всадниками в доспехах и полном вооружении. Гуляя через много-много лет по музею Метрополитен, я с удивлением обнаружил там очень похожий зал. И конные рыцари, и их оружие в витринах живо напомнили мне знакомую с детства коллекцию на Дворцовой набережной. И только совсем недавно узнал, что создавал нью-йоркскую экспозицию выдающийся знаток старинного оружия и исторического фехтования Леонид Ильич Тарасюк — тот самый, о котором ходили смутные полуфантастические слухи в период моих эрмитажных занятий. В это время он то ли досиживал лагерный срок, то ли только недавно освободился. А посадили его за то, что в 1953 году они вместе с двоюродным братом оборудовали в развалинах Чуфут-Кале в Крыму тайник с запасами консервов, медикаментов и прочего на случай, если придется скрываться от ожидавшихся репрессий против евреев вслед за «делом врачей». Потом Тарасюк вернулся в Эрмитаж и до эмиграции на Запад в 1972 году работал главным хранителем отдела оружия, в котором поддерживал образцовый порядок — несмотря на вошедшие в легенду мушкетерские эскапады вроде стрельбы из антикварных пушек и шуточные дуэли на рыцарском оружии. При его начальстве над эрмитажным арсеналом вряд ли мне с приятелем Севой довелось бы оказаться там взаперти, перепугав наших родителей и вызвав нешуточный переполох в главном музее страны. Вот как было дело.

Через несколько месяцев после моего поступления в детский исторический кружок при Эрмитаже открылся клуб юных археологов, и я немедленно перешел туда, соблазненный перспективой поехать летом в настоящую археологическую экспедицию. А пока что нам читали лекции и позволяли помогать научным сотрудникам и хранителям коллекций при работах в лаборатории, разборке и каталогизации коллекций в кладовых. По правде говоря, помогали в основном студенты-историки, а мы уж им подсобляли как могли. Вот как-то пришли мы с Севой после уроков в запасную кладовую оружия и стали помогать студенту-практиканту из педагогического института разбирать и описывать какие-то татарские, турецкие и персидские сабли из здоровенного деревянного ящика. Эти сабли в нем пролежали, наверное, лет сто, а то и больше. Тетенька-хранительница нам строго-настрого наказала клинки из ножен не вынимать (но мы их тихонько вынимали, только не до конца) и вообще поменьше их трогать. Работа же состояла в том, чтобы отцеплять старинные ярлыки, делать вместо них новые, аккуратно прицеплять их к саблям специальными шнурками и все данные с ярлыков записывать в большой разграфленный журнал. А сабли складывать в другой ящик, чтобы не путались. И все бы хорошо, но студент, к которому мы были приставлены в помощь, оказался то ли казахом, то ли киргизом. Говорил он хорошо, хоть и с акцентом, а вот разбирать написанные по старой орфографии ярлыки и писать такие же, но по-современному у него не очень выходило. В результате всю работу стали делать мы с Севой, студент же сначала слонялся по кладовой, примерял разные старинные шлемы и изнывал от безделья, а потом уснул в большом облезлом бархатном кресле. Через часик проснулся, посмотрел на часы и пошел искать, где бы ему чаю попить. Обещал и нам принести, но, видно, забыл, потому что больше не возвращался. А мы тем временем наполовину опустевший ящик перетащили за перегородку, чтобы не видно было, как мы сабли из ножен вытаскиваем и ими беззвучно фехтуем. Через полчасика слышим — дверь открылась, и смотрительница позвала по имени нашего студента. Ну мы ж не нанимались за него отзываться. Она подождала, что-то пробурчала про бездельников, и дверь захлопнулась. И только когда еще через полчаса Севе приспичило в туалет, мы поняли, что она не просто захлопнулась, а еще и заперлась и нам из кладовой не выбраться. Приставили уши к двери, прислушались — тишина. Часов ни у Севы, ни у меня не было, но и без них понятно было, что время позднее, все ушли домой — а нас забы-ы-ы-ли. Мы, конечно, как настоящие мужчины, да еще имеющие дело с оружием, хныкать не стали, но приуныли основательно. Хотелось есть, пить и прочее, а больше всего — домой. Ведь мы клятвенно обещали сразу после окончания эрмитажных занятий — а кончались они в шесть вечера — приходить домой ужинать, а не то… Утешало лишь то, что родителей все равно нету дома: мои собирались в этот вечер на концерт Аркадия Райкина, а Севина мама (отца у него не было) работала учительницей в вечерней школе. Посидели мы, погоревали, вспомнили разговоры про подземный ход через Неву, а заодно и про привидение императрицы Екатерины, обходящей по ночам залы своего дворца. Оптимизма такие разговоры нам не прибавили.

В общем, лучше бы все-таки мои на Райкина в другой раз пошли. Вернулись они домой после десяти — сынка нет, и ужин не тронут. Спросили у Стеши с Павлом — да нет, вроде не приходил. Бросились к Севе домой, благо недалеко и адрес знали. А там его мама только из своей школы пришла, руки ломает и валерьянку пьет. Побежали они втроем по набережной в Эрмитаж, достучались и докричались кое-как до охраны — где наши дети?! А в Эрмитаже, к вашему сведению, одних служебных помещений полтыщи, и где нас искать, непонятно. Хорошо, папа вспомнил, как я ему несколько дней назад морочил голову саблями и кольчугами, почему они их во время войны с немцами не применяли. После нескольких телефонных звонков дозвонились домой к хранительнице, та в растрепанном виде примчалась на такси, и все отправились в кладовую. То-то гулявшая по набережной публика удивлялась, с какой стати в музее свет на ночь глядя зажигают? Мы к тому времени успели вздремнуть, но топот спасателей (а их набралось человек десять) разбудил нас через запертую дверь. И мы выскочили из-за своей перегородки прямо в объятия двух ворвавшихся первыми мамаш. На следующий день весь Эрмитаж (кроме, конечно, несчастной смотрительницы) каламбурил по поводу юных историков, попавших в историю. В то время это воспринималось свежо — ведь «Мастера и Маргариту» тогда еще никто не читал.

Все «приличные» ленинградские семьи выезжали летом на дачу. Традиция шла с дореволюционных времен, и дачные места оставались в основном те же: Карельский перешеек, южное побережье Финского залива, Павловск, Вырица, Всеволожская и другие недальние окрестности. Собственные дачи мало у кого были, а садоводства и дачные кооперативы были еще очень большой редкостью и погоды не делали. Поэтому дачные комнаты нужно было снимать у владельцев частных или «исполкомовских» жилых домов либо, если имелись нужные связи и дачник принадлежал к сословию мелкого номенклатурного начальства, арендовать у государственного Дачного треста. Крупное начальство отдыхало со своими семьями на особых государственных дачах, содержавшихся партийными и прочими органами. Наша семья ни к какой номенклатуре не принадлежала, и только бабушке как полковничьей вдове военкомат иногда выделял комнатку в каком-нибудь малопопулярном Мартышкине. Мы же во времена моего детства каждое лето снимали дачу частным образом. За редким исключением местом нашего отдохновения от городской суеты выбирался Зеленогорск — небольшой симпатичный городок в часе езды на электричке от ленинградского Финляндского вокзала.

До войны он назывался Терийоки и принадлежал Финляндии. Когда СССР напал на нее в 1939 году, Терийоки оказался первым городом, занятым Красной армией. Финны успели организованно отвести единственный дислоцированный там егерский батальон и эвакуировать гражданское население. Впрочем, несколько семей русских эмигрантов решили остаться. Мой отец, попавший в Терийоки через несколько дней после начала войны со своим автомобильным батальоном, с удивлением обнаружил там работающий магазинчик и даже купил в нем пачку финских сигарет, которые ему весьма не понравились. Хозяин магазинчика оказался татарином, торговавшим в Терийоках еще с дореволюционных времен. Он прекрасно говорил по-русски и тут же поинтересовался, нет ли среди папиных товарищей по оружию татар. А как раз их ротный политрук был татарином — только он папиному сообщению совсем не обрадовался, отчитал за политическую близорукость и велел никому не говорить, что общался с белоэмигрантом, а сигареты выкинуть подальше. Судя по всему, отказавшиеся от эвакуации вглубь Финляндии эмигранты потом сильно пожалели о своем решении.

Финское прошлое ощущалось в Зеленогорске повсеместно. Самым заметным зданием на центральном проспекте Ленина был кинотеатр «Победа», и только слепой не разглядел бы в нем бывшей лютеранской кирхи. Влияние стиля «северный модерн» было легко заметно в архитектуре многих домов, включая жемчужину местного общепита — двухэтажный ресторан «Жемчужина». Фундаменты многих домов были сложены из грубо отесанных, но аккуратно пригнанных каменных глыб, характерных примет финской постройки. Высаженные по линеечке еловые аллеи, ведущие от Приморского шоссе к берегу залива с его каменистым пляжем, также служили приметами процветавшего когда-то финского курорта, куда толпами съезжались на лето жители гораздо более северного и прохладного Хельсинки. Единственное типично русское старое здание Зеленогорска — высоченная православная церковь — стояло заброшенным и частично разрушенным. За послевоенное советское время в городе прибавилось несколько крупных зданий, в первую очередь монументальная средняя школа, возвышавшаяся над перекрестком Приморского шоссе и проспекта Ленина, и большой для такого маленького городка железнодорожный вокзал с рестораном при нем. Об обоих этих местах еще пойдет речь.

Вся прибрежная полоса между пляжем и Приморским шоссе была занята санаториями и домами отдыха, из которых самым большим был военно-морской санаторий. С ним граничил парк культуры, по центральной аллее которого дачники и приезжавшие на выходной ленинградцы попадали на главный пляж всего Финского залива — Золотой, покрытый тонким песочком. Дно вдоль пляжа искусственно углублялось, и не нужно было тащиться метров двести по колено (или, по папиному выражению, «коту по яйца»), как на диких пляжах. Еще более глубоким был фарватер для подхода к пляжу небольших пассажирских теплоходов, курсировавших между Зеленогорском и Ленинградским морским вокзалом у Тучкова моста. Иногда эти теплоходы заходили по дороге в Кронштадт, но туда выпускали с них только экскурсантов с заранее оформленными пропусками. Вернуться в город на теплоходе было, конечно, привлекательно, но больно уж долго он тащился — больше двух часов. Поэтому мы обычно ездили на электричке, а в будние дни иногда и на автобусе, который приходил в Ленинград на Манежную площадь, в двух шагах от Невского. Этот автобус последовательно менял номер маршрута с 11-го на 111-й и потом на 411-й.

Зеленогорский вокзал обладал в моих глазах несколькими привлекательными чертами. Во-первых, там продавали замечательное мороженое местного изготовления под названием «Яичный пломбир». Оно было такое вкусное, что находились любители, специально приезжавшие за ним из Ленинграда. Просидят час в электричке, купят в киоске на платформе предмет своей страсти — и на той же электричке обратно. Во-вторых, железнодорожная электрификация в то время кончалась в Рощино (две станции после Зеленогорска), а сообщение с Выборгом и Приморском поддерживалось настоящими поездами с паровозами. Они отправлялись от отдельной платформы зеленогорского вокзала, и разглядывать их с видом бывалого железнодорожного путешественника было для меня большим удовольствием. Я даже беседовал с машинистами о преимуществах нефтяного отопления паровоза перед угольным, которое еще можно было кое-где встретить «у нас на Транссибе». И машинисты уважительно поглядывали на меня с высоты паровозной кабины.

Немного отступя от Приморского шоссе местность начинала возвышаться, и все перпендикулярные ему улицы шли в гору, кое-где довольно круто, пока не упирались, километра через два, в железнодорожную линию. Вот в этой части городка, в каком-нибудь из многочисленных здесь двухэтажных деревянных домов, мы обычно и снимали комнату, чаще всего с верандой или балконом. Удобства, понятное дело, были во дворе, а воду приходилось таскать из водоразборной колонки метров за двести-триста. Я и тогда и позже не мог до конца понять, что заставляло моих родителей и других дачников на три-четыре месяца перебираться из благоустроенной городской квартиры со всеми удобствами на эту примитивную дачу. Притом платить за нее немалые деньги и каждый день — кроме трех недель отпуска, если выпадет летом, — тащиться ни свет ни заря на электричке на работу, а к вечеру, сгибаясь под грузом сумок и авосек, — обратно на дачу. Ответ о полезном для здоровья сосновом воздухе, запахе цветущей сирени и близости леса с грибами, брусникой и ландышами не все объяснял: ведь в тот же лес можно прекрасно съездить и в выходные. При этом лично мне-то жить в Зеленогорске очень нравилось. Я привозил с собой велосипед и гонял на нем купаться то на Золотой пляж, то на Щучье озеро в пяти километрах по лесной тропинке. А нередко мы с приятелями отправлялись на полдня на более удаленное озеро Красавица, своим видом вполне оправдывавшее несколько претенциозное название. Обычно брали с собой удочки и прочие снасти, хотя до рыбной ловли я не большой охотник и весь небогатый свой улов отдавал кому-нибудь из ребят. Походы за грибами и ягодами были почти ежедневными, и поглубже в лесу мы часто видели лосей, иногда мелькали лисицы и зайцы. Поговаривали и о некоем медведе, шатающемся за Щучьим озером, — но не думаю, чтоб эти слухи имели под собой основание.

Обеды варились на импровизированной кухоньке или на веранде на керосинке, снабжение которой горючим входило в мои обязанности, как и притаскивание воды от колонки. Люди ходили к ней кто с одним ведром, кто с двумя, кто с большими бидонами. Но ни разу не видел, чтобы кто-то носил эти ведра на коромысле, как испокон веку принято в русской деревне. Я даже спросил об этом нашего дачного хозяина, и он после некоторого раздумья дал такое объяснение: в деревне воду носят бабы и коромысло для них придумали. А тут за водой ходят мужики и парни, и им пользоваться коромыслом — это как-то по-бабски вышло бы.

Иногда для разнообразия мы ходили пообедать в ресторан «Ривьера» при одноименном пансионате, построенном еще при финнах и чудом сохранившем название. Еще маме через ее работу в строительно-архитектурном издательстве доставались курсовки в весьма фешенебельный Дом творчества архитекторов, расположенный на живописном огороженном участке леса. Курсовка давала право обедать и ужинать в архитекторской столовой, в которой и интерьер, и кухня, и обслуживание сделали бы честь приличному ресторану. Меня же из курсовочных удовольствий больше привлекала возможность играть на великолепном биллиарде (по слухам, привезенном с дачи самого Маннергейма) и сражаться в настольный теннис. Теннисные столы стояли в специальном закрытом павильоне, что было существенно при переменчивой зеленогорской погоде и привлекало сильных игроков.

Начиная с конца пятидесятых годов в Ленинград стали приезжать на два выходных дня и на более длительное время туристы из Финляндии. Основным двигателем этого специфического туризма была страшная дороговизна водки и другого спиртного в Финляндии — а суровый финн выпить вовсе не дурак, благо и климат располагает. Советские цены на водку и в особенности возможность выменять на нее поношенные рубашки и прочую одежду превращали лежащий всего в нескольких часах езды Ленинград в форменную туристскую мекку для населения Хельсинки и юга Финляндии. Архитектурные красоты и культурные сокровища бывшей столицы империи интересовали их гораздо меньше и воспринимались большинством туристов как неизбежная нагрузка — вроде перловой крупы в советских продуктовых наборах с палкой салями и банкой зеленого горошка. Вообще финны с гораздо большей охотой ездили бы за водкой через залив в еще более близкий Таллин, но туда их не пускали до самой Олимпиады-80, не без основания опасаясь растлевающего буржуазного влияния на родственных по языку и культуре эстонцев.

Была и еще одна причина для поездок финнов в Ленинград: ностальгия по местам, из которых они сами или их родители были изгнаны после Зимней войны 1939/40 года и «войны-продолжения» 1941–1944 годов. Привязанность к земле и дому — одна из коренных черт финского национального характера, и вынужденные переселенцы в массе своей тяжело переживали невозможность вернуться к родным очагам или их развалинам или хотя бы навестить их. Ведь могилы предков никто не переносил вглубь Финляндии… Кратковременная поездка в Ленинград давала возможность бывшим жителям Виипури, Терийоки и других попутных мест хотя бы из окна автобуса посмотреть на малую родину. В Выборге и Зеленогорске автобусы делали остановки на час-два, и некоторые финны даже пытались на такси съездить за это время к своим бывшим домам. Но местным таксистам было строго-настрого запрещено брать таких пассажиров, и они разочарованно топтались возле своих автобусов с надписью Matka («туристский»), а потом нехотя тянулись обедать в интуристовский ресторан.

Вот тут-то тепленьких, еще не разобравшихся в обстановке и конъюнктуре финнов и поджидали бомбилы. Борис Гребенщиков в трагедии «В объятиях джинсни» обессмертил ленинградских фарцовщиков, бомбивших турмалайские басы — то есть скупавших все подряд у пассажиров финских автобусов. Бомбилы и их малолетние агенты начинали бомбежку еще на подступах к Ленинграду, во время упомянутых остановок. В Зеленогорске возле автобусов крутились вперемежку с настоящими бомбилами местные мальчишки и подростки, не имевшие отношения к организованной фарцовке, а просто клянчившие у туристов пачку жевательной резинки или шариковую ручку — для собственного употребления или для последующего натурального обмена. Каждый из них знал главное слово финского языка — «пурукуми», то есть жвачка. Лексикон более продвинутых и рисковых ребят включал дополнительные термины: «пайта» (рубашка), «кенки» (туфли) и др. Выпрашивать вдармовую считалось недостойным, да и наблюдавшим издали милиционерам и дружинникам это могло не понравиться. Поэтому туристам предлагался честный обмен на дешевейшие сувениры — трехкопеечные открытки с видами Ленинграда или значки по десять копеек. По неписаному правилу запрещалось предлагать на обмен пионерские и комсомольские значки с изображением Ленина, а также звездочки с военных пилоток и фуражек. По-видимому, ребята (или те, кто держал их под наблюдением) боялись, что финские буржуины могут надругаться над святыми для советского человека символами.

Мне тоже очень хотелось поговорить с иностранцами, но заниматься скрытым попрошайничеством было противно, да и жвачка меня нисколько не привлекала. Попробовал пару раз и ничего хорошего в ней не нашел. А шариковыми ручками нам все равно в школе писать запрещали.

Поэтому я, увидев финский автобус на площадке перед зданием школы — там они всегда останавливались, — иногда стоял в сторонке и издали наблюдал за контактами между советской и западной цивилизациями. Как-то рядом со мной трое местных ребят обменивались добычей и заспорили о пачке жвачки — какого она вкуса и где изготовлена, от этого зависела ее цена при обмене. Я услышал слово «о-ран-ге», понял, что написано «Orange», и говорю им: да апельсиновая она. Тогда они продемонстрировали мне пачку и узнали, что она изготовлена в Дании. Переглянулись — и через пять минут притащили целую кучу жвачек, ручек и пакетиков с леденцами: давай-ка переводи. Ну, мне не жалко, перевел что сумел — и был вознагражден ярко-синей шариковой ручкой с какой-то заковыристой финской надписью. Так я заработал свой первый в жизни гонорар за перевод с английского. Много их потом еще было…

Разноцветные, поблескивающие лаком и хромом финские автобусы производили на меня, как и на многих других ленинградских детей и взрослых, сильнейшее впечатление. А их пассажиры виделись нам почти инопланетянами — очень похожими на людей, но выглядящими и ведущими себя не так, как мы. Дело было не только в их светлой и яркой одежде, красивых солнечных очках на все лицо и сверкающих фото— и кинокамерах. Все они улыбались, громко разговаривали между собой на непонятном языке, озирались по сторонам с доброжелательным любопытством и казались весьма довольными собой и своей жизнью. Особенно удивительно выглядели пожилые финские женщины, которых я невольно сравнивал со своей бабушкой. Она, в сущности не старая еще женщина, ходила шаркающей старушечьей походкой, одевалась в какие-то черные и серые бесформенные платья, уже при покупке имевшие поношенный вид, а уход за своим лицом ограничивала пудрой «Красная Москва». Ее финские сверстницы буквально выпархивали из своего автобуса в светло-голубых и розовых брючках, а их седые кудряшки, белозубые улыбки и румяные щечки излучали оптимизм и намерение еще много лет наслаждаться жизнью. Окружавшие нас советские люди имели такой веселый и счастливый вид только по каким-то особым случаям, вроде первомайской демонстрации, или на фотографиях в газете «Правда».

При взгляде на раскованных, уверенных в себе и держащихся с непринужденным достоинством северных соседей невольно приходило в голову название, услышанное в эрмитажных лекциях по средневековой истории: «свободные граждане». Я стоял у входа в зеленогорский парк культуры, облокотясь на руль потрепанного велосипеда «Кама», смотрел на улыбающихся гостей из близкой, но недоступной страны и думал о том, как бы мне вырасти и тоже стать свободным гражданином. Не в одной же Финляндии они должны быть — ведь мир такой большой, а жизнь только начинается.