Туве, любовь моя!

Неописуемая, недостижимая моя Туве. Теперь многое сходится, но все же многого я не понимаю. О многом можно прочитать в твоих раскосых глазах.

Я вижу тебя, словно в зеркале, и решаю, что это видение, поскольку слишком много думаю о тебе. Но вскоре я понимаю, что это не так. Кошмар наконец закончился, все снова стало нормально, ну, во всяком случае, почти нормально. Я оборачиваюсь и вижу тебя наяву, ты действительно отражаешься в обычном зеркале магазина Hennes & Mauritz. За металлической стойкой с белыми трусами среди косметики. Ты стоишь и выбираешь какую-то мелочь и постоянно оглядываешься, словно ждешь кого-то. Несколько минут я наблюдаю за тобой. Последнее время я всегда так делаю. Наблюдаю за людьми.

Я ищу новый свитер взамен сожженного.

Но, увидев тебя, я теряю интерес к одежде. Чувствую, как от напряжения опять начинает кружиться голова. Все возвращается, все начинается снова.

Словно какая-то сила свела нас обоих в этом магазине. Я снимаю голубой свитер с У-образным вырезом и белой окантовкой и пытаюсь сложить его как было. Продавщица замечает это, подходит ко мне и говорит, что сама обо всем позаботится.

Я прохожу через женский отдел, задеваю стойку с трусами, и они разлетаются, словно встревоженная стая белых чаек. Ты снова поднимаешь взгляд. Ты видишь меня. Жизнь возвращается. Становится разноцветной. Обычный сентябрьский день, но разноцветный!

Ты украдкой бросаешь на меня взгляд, и сначала мне кажется, что ты боишься меня. Но затем я вижу тень улыбки, словно ящерка, промелькнувшей на твоих красных губах. Этого достаточно. Это что-то значит. Это многое значит.

— Привет, — говорю я, поскольку остальные слова все равно потеряли свой смысл.

Ты держишь в руках тени для век IsaDora. Это любимая марка Кристин. Не уверен, что вы с Кристин одного типа. Но, наверное, можно пользоваться одинаковыми тенями, несмотря на тип. Может, спросить у тебя? Но тут я подумал, вдруг ты покупаешь их для своей бабушки. Странно, какие нелепые вещи приходят на ум, когда нервничаешь.

— Давно не виделись, Кимме, — говоришь ты.

И я знаю, что в это самое мгновение мы оба вспоминаем все еще раз. Чтобы обо всем рассказать, потребуется полвечности. Я должен попытаться передать своими словами то, что случилось. Если собираешься прочитать об этом, наберись терпения перед моей манерой повествования. Я должен пережить все заново, пережить это вместе с тобой.

Я пытаюсь найти объяснение. Я задаю вопросы. У меня так много вопросов! (Да, кстати, существует полицейский рапорт, но там — не все, о чем ты знаешь.)

— Разве ты ничего не берешь? — спрашиваю я, как раз перед тем, как пройти через рамку, — ведь я думал, что ты взяла эти тени для своей бабушки.

Но ты качаешь головой!

Я помню так отчетливо, Туве, как ты покачала головой, словно это было отрепетировано и разучено.

И тут я совершаю маленькую ошибку — останавливаюсь, медлю, смотрю, куда ты направляешься, тогда я не знал, что ты заметила мою нерешительность, ведь ты продолжаешь просто идти, поворачиваешь голову, говоришь:

— Береги себя, Кимме.

Я остаюсь стоять, как дурак. Вижу, как ты исчезаешь. Опять!

Нам в спину дует попутный ветер, такой холодный, что прихватывает мочки ушей. Мы молча и целеустремленно крутим педали, скользим с холма, словно виндсерферы, стискивая зубы, поднимаемся на следующий. Первым как всегда едет Филип, за ним — Манни, он всегда следует за Филипом, я это быстро усвоил, затем — Криз и Туве, я, за мной — грудастая Пия-Мария.

Честно говоря, я хотел бы ехать последним, так легче контролировать свои движения. Я должен постоянно думать. О велосипеде, о правой ноге, о левой ноге. Об обеих руках на руле.

Меня больше не заботит мысль о том, где лучше ехать. Нужно лишь сосредоточиться на движениях. Постоянно помнить об этом.

Мы покинули город затемно. Когда проезжаешь по безлюдным, погруженным во тьму кварталам, кажется, что мы — единственные бодрствующие, единственные выжившие. Теперь быстро светает. В мягких лучах восхода начинают проявляться размытые очертания пашен, холмов и крестьянских дворов.

— Сегодня будет ясно, — слышится голос Туве.

— Правда?

Она не успевает ответить.

— Канюк! — вопит Филип.

Велокараван немного расползается, когда мы одновременно принимаемся высматривать двух крупных хищных птиц, кружащих над полем. Туве оборачивается ко мне и с энтузиазмом кричит:

— Ты видишь их?

Я киваю. Думаю о велосипеде. Правая нога, левая нога. Концентрируюсь снова и снова. Бросаю взгляд на пару коричневых хищных птиц, парящих в тусклом свете. Торопливо говорю:

— Чертовски красивы!

Ветер обрывает мои слова. Филип начинает смеяться, когда птицы приближаются к нему. Он одобрительно кивает мне.

Светлые волосы Туве развеваются. На ней серо-синяя ветровка, джинсы и коричневые ботинки. У нее совершенно круглые очки, увеличивающие ее волшебные глаза.

Туве, любимая! С тобой что-то происходит. Мне достаточно просто ехать за тобой, чтобы чувствовать это. Меня тянет к тебе, к твоей груди, похожей на маленьких птенцов.

Мимо проносится автобус, и порыв ветра опять заставляет пошатнуться наш караван. Туве торопливо оборачивается, чтобы убедиться, на месте ли я, ее глаза блеснули за стеклами очков.

«Повернись еще раз», — думаю я.

Над пашней запел жаворонок. Звуки его песни пронизывают нас. Туве снова оборачивается посмотреть, слышу ли я. Я киваю. Думаю о велосипеде. Думаю о руле. Думаю о правой ноге, о левой ноге. Проходит целая вечность.

— Жаворонок, да? — говорю я.

— Браво! — восклицает Туве.

Жаворонка я знаю. Его пение легко запоминается. Стоит лишь раз услышать. Напоминает радио на кухне Кристин, которое без конца крутит одну и ту же музыку. Вот такая же песня у жаворонка. Прищурив один глаз, я осторожно смотрю в небо и нахожу птичку, она словно висит в воздухе, сквозь вибрирующие крылья пробиваются лучи солнца.

«Повезло с птицами, — думаю я, — и с канюком, и с жаворонком».

Мы останавливаемся на вершине холма над бухтой Шведского пролива. Здесь лишь мы да тысячи чаек, под ногами шуршит сухая серая трава. Воздух дрожит от птичьих криков, и нам приходится напрягать слух, чтобы услышать птиц, бродящих по мелководью. Из-за них-то мы и приехали, а чайки не в счет.

— Береговая сорока! — кричит Филип, и мы соскакиваем с велосипедов, чтобы рассмотреть эту птицу. У Филипа есть подзорная труба. Почти новая, фирмы «Кова», на штативе. Она дает такое же четкое изображение, как и видео. Я взял на время у Филипа одну из его складных подзорных труб — черную, с приличной резкостью — и без проблем разглядел черно-белую птицу внизу на краю пляжа, то и дело поклевывавшую влажную землю своим длинным красным клювом.

«Береговая сорока, — подумал я. — Красный клюв. Легкая птица».

Мы пьем какао, а я налегаю на бутерброды с домашним сыром и помидорами, сделанные Кристин.

Туве зарисовывает карту берега в свой красный блокнот. В нем уже много рисунков, в основном морские и болотные птицы, а также стайка скворцов и несколько чибисов. Остальных я не помню.

До полудня еще далеко. Мы оставляем птиц в покое. Поодаль от нас лежат, прижавшись друг к другу, Манни и Пия-Мария. Не знаю, чем они там занимаются.

Солнце уже довольно высоко, и Туве заводит речь о том, как здорово, что мы куда-то выбрались. Обычно ведь как бывает: валяешься в теплой кровати и дремлешь. Для подъема рановато. Нет никакого желания бросаться в темноту и холод. Но потом, уже в пути, окончательно проснувшись на каком-нибудь холме, радуешься, что вытащил себя из дома. Радуешься, что нашел в себе силы.

Я еще не знаю, как относиться к таким поездкам. Со мной это впервые. Филип забирается на валун. Я вижу, как его тело словно растворяется и перетекает в другое существо. Постепенно ты, Филип, преображаешься в птицу. Лопатки поднимаются, руки наполняются воздухом и начинают двигаться, медленно и легко, и тут ты кричишь как канюк. Ты — канюк, упавший на камни, но скоро ты помчишься дальше, в город.

Мы смеемся над Филипом. Больше всех смеюсь я, потому что раньше не видел ничего подобного.

Я смотрю на Туве. Смотрю в ее узкие, немного раскосые глаза, из-за которых она похожа на японку или тайку. Хотя мне известно, что она не оттуда. Я замечаю веснушки вокруг ее носа. Их тоже можно было бы зарисовать в ее красный блокнот, потому что они первые в этом году.

Солнце греет сильнее. Лицо припекает. «Вот это субботнее мартовское утро», — думаю я и чувствую, как засыпаю на траве.

Я подъезжаю к дому и вижу: Джим моет автомобиль, а Кристин ползает на четвереньках вокруг клумб перед домом и собирает сухие ветки.

— Привет, — говорю я.

— Иди сюда, посмотри, — кричит мне Кристин. — Здесь кто-то жил зимой.

Я прислоняю велосипед к стене, но он падает прямо на кусты магонии. Кристин рычит, я бросаюсь поднимать его, снова ставлю на место и проверяю, не рухнет ли он, если я отойду, и плетусь к клумбе.

— Круто, — говорю я, глядя туда, куда показывает мне Кристин.

На земле среди высоких бледных стеблей голубых и желтых крокусов прячется маленькое теплое гнездышко, выстланное палой листвой.

— Кто бы это мог быть? — спрашивает Кристин.

— Может, кошка, — отвечаю я. — Здесь полно кошек.

Кристин с сомнением смотрит на меня. Кажется, она не в восторге от того, что в ее клумбе жил какой-то зверь. Неважно, кошка или какое другое животное.

Она продолжает убирать хворост.

Джим направляет струю воды на клумбу, Кристин поднимает крик, и он оправдывается тем, что крокусы нуждаются в поливе.

— Прекрати сейчас же! — говорит Кристин таким строгим тоном, что Джим тут же повинуется. Он поднимает с газона свою замшевую куртку, которую сдуло ветром, и идет вытирать машину. Кристин кромсает секатором сухие ветки на мелкие кусочки, набивает ими три больших полиэтиленовых пакета и оттаскивает их к зеленому мусорному баку.

— Мы могли бы сделать компост, — говорю я.

Джим кивает.

— Ни за что в жизни, — отвечает Кристин. — Не хочу, чтобы этот мусор разносило по двору. Да и негде его складывать.

Я готов отдать ей должное по этому пункту. У нашего дома самый маленький в мире земельный участок. Полпятачка зеленой травы перед домом и половина позади дома, как обычно говорит Джим. Стричь газон — моя обязанность. Это трудно, потому что мало свободного места и негде развернуть газонокосилку. Требуются определенные навыки. Но я справляюсь.

Изнутри дом тоже маленький. Настоящий пряничный домик, как говорит Кристин. Она называет его так, словно дом принадлежит лишь ей. Всюду чувствуется ее присутствие, всюду находишь вещи, сделанные ее руками: новая обивка на кресле, сотканный ею коврик, аккуратная стопка белья, которое она погладила. Мы же с Джимом словно ее постояльцы.

Странно, что, входя в дом, попадаешь прямо в кухню. Таков проект. Я нигде больше не видел ничего подобного. Только на нашей улице. В какой дом ни зайди, попадаешь сначала в кухню. Оттуда во вторую комнату ведет узкий и довольно темный коридор с волокнистыми обоями.

Чаще всего мы сидим в кухне. Ведь как только входишь в дом, сразу же туда попадаешь. Мы много раз шутили на этот счет. Все происходит в кухне. Кристин постоянно там крутится. Готовит что-нибудь, делает домашнее вино в большой оплетенной стеклянной бутылке на разделочном столе, шьет брюки, болтает по телефону с Уллой или слушает радио.

Время от времени она подходит к окну с таким видом, словно ждет кого-то. Мы с Джимом этого не понимаем. Что она там высматривает? Кого ждет? А еще мы не понимаем, как она успевает сделать так много дел. Нам хватает наших книг, мне — уроков, а Джиму — стопки контрольных на проверку. Но мы тоже сидим в кухне. Словно чем ближе Кристин, тем лучше нам работается.

Вечером мы едим мусаку[2]. Кристин и Джим пьют красное вино, а я — пепси.

Я слышу, как они болтают о лете, но слушаю в пол-уха. Кристин хочет поехать в Данию. Она рассказывает, как там все прекрасно: живописные датские пейзажи, приятные люди, вкусная еда. Кристин предлагает еще вина, но Джим качает головой, поэтому она наполняет лишь свой бокал, продолжая болтать об отпуске, о старой доброй Дании и каком-то месте под названием Лёккен. «Так и будет, — думаю я. — Лёккен? И что в нем такого?»

Кристин встает, берет пачку сигарет с оконной рамы и выходит на лоджию.

— Ты бы попробовала бросить, Кристин, — говорю я. — От тебя несет дымом.

— Попробую, Ким. Летом обязательно брошу.

Кристин закрывает за собой дверь лоджии, но через некоторое время мы слышим стук в окно. Я выглядываю и вижу, что она показывает на газон. По газону движется тень.

— Глянь-ка, в саду завелся еж, — доложил я Джиму.

Мы выходим к Кристин. Осторожно ступаем по траве, словно по тонкому льду. Но еж все равно нас слышит, внезапно останавливается и сворачивается в колючий шар.

— О, как он испугался, — восклицает Кристин и садится около зверька на корточки. Некоторое время мы выжидаем, но тот остается начеку и притворяется мертвым. Джим советует нам вернуться в дом и оставить ежа в покое.

— Будь осторожен, когда будешь переходить через дорогу, — говорю я ежу. — Люди гоняют там как сумасшедшие.

Мы с Джимом убираем со стола, пока Кристин моет посуду. Раздается телефонный звонок, на сей раз это не Улла, а Филип, он спрашивает, не хочу ли я завтра с утра пораньше пойти с ними на речку выслеживать зимородка. Я отказываюсь. Вру, что не могу, просто не хочу никого выслеживать.

— Если передумаешь, то мы у каштанов, — говорит он.

И я передумываю. Я постоянно так делаю. Но в этот раз причина в том, что я мечтал о Туве всю ночь. Я представлял, как мы идем рядом, я держу ее руку в своей и показываю: «Посмотри, Туве, вон зимородки».

В полшестого я выскальзываю из кровати, крадусь в кухню, готовлю себе бутерброды, надеваю свои зеленые брюки «Хелли Хансен» и резиновые сапоги и затем шагаю к речке, пока серый рассвет медленно раскрывает еще один день в моей жизни.

На улице ни души, лишь падает снег.

Среда, обычный будний день, кажется, что все застыло, словно сама жизнь остановилась.

Мы лежим на полу, дома у грудастой Пии-Марии, и смотрим видеофильм: Филип, Манни, Криз, Туве и я.

Мы впервые в гостях у Пии-Марии, возможно, поэтому я так ясно это помню.

Она притащила блюдо с кексами. Затем выпили чай и колу и прикончили пакет острых чипсов «Такое», их вкус мне не понравился. Теперь Пия-Мария предлагает нам шоколадный торт.

— Один кусок, Манни, — предупреждает она.

— Дурацкий фильм, — говорит Филип и широко зевает.

— Может, сходим куда-нибудь? — предлагаю я, мне тоже надоел этот фильм. Уже третий по счету.

— Один, я сказала! — Пия-Мария пытается отобрать торт.

— Тихо вы! — прикрикивает на них Криз.

Манни недобро ухмыляется. Он приподнимает блюдо с тортом, а когда Пия-Мария бросается за ним, он хватает ее, заваливает на пол и ложится сверху. Быстро сует руку ей под свитер и щиплет за грудь.

— Отвали, — возмущается Пия-Мария и стряхивает с себя Манни, словно непослушного ребенка.

Манни ухмыляется.

— Ну, тихо вы! — ноет Криз.

Автомат выплевывает очередь. Звон разбитого стекла. Крик. Мы снова таращимся в телевизор. Так проходит четыре-пять минут, и мы снова начинаем болтать.

— Скоро мама придет, — говорит Пия-Мария и смотрит на часы.

Криз исчезает в туалете. Слышно, как срабатывает слив, но она не выходит. Приводит себя в порядок. Подкрашивает ресницы и расчесывает свои выбеленные волосы. Через некоторое время Пия-Мария стучит в дверь туалета и заходит к ней.

Манни дожидается удобного случая и идет на кухню. Он открывает холодильник и инспектирует полки. Достает миску бифштексов с зеленью и устраивает перекус. Пия-Мария застает его в тот момент, когда он кладет в мойку пустую миску.

— Это же был наш ужин! — восклицает она.

— Ой, вот черт, — говорит Манни. — Могла бы предупредить.

— А ты мог бы спросить!

— Да ладно вам, — говорит Филип. — Пусть Туве сгоняет в магазин и купит что-нибудь.

— Ни за что.

Я молчу. Я почти ничего не говорю. Не знаю, что я делаю в этой компании. Я здесь только из-за Туве.

— Мы уходим, — решает Филип.

На лестнице мы встречаем маму Пии-Марии. Она несет большой пакет с продуктами, поддерживая его на бедре.

— Здравствуйте, — говорит она.

— Здравствуйте, — отзываемся мы.

Она здоровается еще раз со мной. Под глазами у нее темные круги. Наверное, она очень устала.

— Ты уходишь, Пия? Я думала, мы будем ужинать.

— Я еще не проголодалась, — отвечает Пия-Мария.

Кристин стоит на кухне и смотрит в окно. За окном — один из тех дней, когда зима вроде бы кончилась, но до настоящей весны еще бесконечно далеко. Песок, которым зимой посыпали улицы, кружится маленькими резвыми вихрями.

В кухне тихо бормочет радио. «Утреннее эхо» сообщает о резне в Алжире. Исламские фундаменталисты перерезали горло более чем сотне человек в деревне Эль-Абадель. Детям, женщинам и старикам.

Кристин быстро заваривает себе кофе. Торопливо листает газету. Затем заводит разговор о пасхальных выходных. Она хочет съездить в «Икею» и посмотреть садовую мебель. Ей понравился комплект под красное дерево в рекламе.

— Наша старая мебель не протянет еще одно лето, — говорит она и поспешно встает из-за стола. — А еще нам нужна новая лампа во двор. Старая просто ужасна.

Джим кивает. Он берет поджаренный тост и мажет его арахисовым маслом.

Кристин кричит «пока!» и выходит. За дверью она останавливается и прикуривает. Садится в машину, и тут звонит мобильный. Она отвечает на звонок и одновременно трогается с места. Я стою и смотрю ей вслед, песчаные вихри поднимаются и снова тихо ложатся на дорогу.

— Ты готов?

Я киваю Джиму.

Мы идем по Астраканвэген, я слышу звонкий, словно крик ребенка, голос синицы, отскакивающий от стен домов, — тит-ут, тит-ут, тит-ут.

Мы продолжаем идти молча. Я думаю о деревне Эль-Абадель. Коричневый кожаный портфель Джима качается в такт его размашистой походке. Мне приходится шагать шире, чтобы не отставать.

Мы подходим к школе. Я вижу, как Манни вылезает из черного BMW и подбегает к Филипу. Тот запирает ключом замок на цепи велосипеда. У Филипа сырые волосы и сонный вид. Мани шутливо боксирует ему в спину. Филип оборачивается и, увидев Манни, смеется. Затем наклоняется и поднимает упавший на землю ключ. Шурша шипованными шинами, BMW отца Манни медленно отъезжает.

Я ищу в школьном дворе взгляд раскосых глаз Туве и убеждаюсь, что ее нигде нет. Не понимаю, почему она редко приходит?

Я вижу Туве у аптеки. Она стоит в компании Криз и Пии-Марии. У ног Криз лежит крупная овчарка. Увидев меня, девчонки начинают светиться от радости. Криз достает из кармана джинсов измятую пачку «Кэмэл» и протягивает ее мне.

Я качаю головой. Смотрю на овчарку.

Собака неторопливо поднимается, и я вижу, что она ростом доходит до талии Криз. Я делаю шаг назад.

— Она не укусит. Место, Рони! — говорит Пия-Мария.

— Это твоя собака? — удивленно спрашиваю я у Пии-Марии.

Та медленно гладит собаку по спине и качает головой.

— К сожалению, нет. Место, Рони!

Овчарка снова ложится и поворачивает голову в сторону потока прохожих.

— Ты заболела? — спрашиваю я Туве и киваю на пакет из аптеки у нее в руках.

— Голова болит.

— Плохо дело, — говорю я, поскольку мне кажется, что она бледнее, чем обычно. Глаза усталые.

— Сейчас уже лучше.

Пия-Мария присаживается на корточки около Рони и обнимает ее. Затем смотрит на Криз.

— Везет тебе, у тебя есть собака, — говорит она.

Я стою у книжного магазина, смотрю на витрину и вдруг вижу их. Хотя они идут по тротуару на другой стороне улицы, их отражения занимают всю поверхность стекла. Похоже на фильм в открытом кинотеатре. Они идут прямо у меня перед носом: Филип, Манни, Криз, Туве и следом Пия-Мария с овчаркой. Я мог бы протянуть руку и дотронуться до них, провести пальцем по щеке Туве.

«Надеюсь, они меня не видят. Не сейчас. Не здесь», — думаю я. И в это самое время я слышу голос Филипа:

— Привет, Ким!

Я медленно оборачиваюсь. Киваю им.

— Книжки покупаешь? — удивленно кричит Манни. Я качаю головой. Довольно глупо с моей стороны.

Я не осмеливаюсь сказать, что пришел за книгами. Я не решаюсь сказать правду.

— Да зачем они мне? — кричу я.

Пия-Мария смеется.

— Пошли с нами! — говорит она.

— Куда?

Они переходят улицу и останавливаются рядом со мной. Манни внимательно исследует витрину, словно ищет то, что могло бы выдать мой интерес. Затем снова смотрит на меня. Его взгляд словно приклеивается к моему лицу. Глаза смотрят слегка насмешливо, но вполне дружелюбно. Вот только этот дружелюбный взгляд не вяжется с общим выражением лица со стиснутыми челюстями.

— Мы идем домой к Пии-Марии, — говорит Манни и кивает на Пию. В руке у него два видеофильма.

— Я тороплюсь, — вру я.

Мы с Джимом шагаем по Кунгсгатан. Сегодня воскресенье — Sunday — и действительно, в небе то солнце, то снег. Апрельская погода. «И такое случается, — говорит Джим. — Апрель непредсказуем. То снег, то солнце».

Мне приходит в голову, что наши поездки похожи на апрельскую погоду. Иногда мне приходится несладко.

Со всего города идут люди в ту же сторону, что и мы. Некоторые поодиночке, другие — парами, как мы с Джимом.

Мы добираемся до Южного сектора, и я читаю текст на табло над входом: «Домашний матч с „AIK“ 13:30!» Желто-голубые флаги хлопают на ветру.

И снова, как в детстве, меня переполняют знакомые чувства. Шагая с Джимом по Кунгсгатан, я всегда испытывал приятное ожидание. Нечто торжественное. Это чувство было особенно сильно в начале игрового сезона, после долгого зимнего перерыва, и в конце сентября, когда финальные сражения ужесточались и по дороге на стадион в воздухе начинало витать что-то почти религиозное.

Когда я был маленьким, мне было интересно, смогу ли я идти один, как взрослый. Джим всегда держал меня за руку (наверное, потому что ходил размашистыми шагами и боялся, что я отстану), я вытаскивал свою ладошку из его пятерни и шел самостоятельно. Затем, осознав, что это не так просто, я тайком совал руку в ладонь Джима, позволяя ему снова тащить себя как на буксире.

Внезапно я вспоминаю песенку, простенькую рифмовку, которую придумал сам и напевал про себя: «Вот идут Джим и Ким; Джим, Джим, Джим и Ким! Вот идут Джим и Ким; Джим, Джим, Джим и Ким!»

Тогда мне казалось, что в этой песенке скрыт тайный смысл: наши имена похожи, и это доказывает, что мы похожи друг на друга. Затем я заметил, что это не так, что едва ли есть два настолько непохожих человека, как мы с Джимом. Он большой, словно медведь, а я — тонкий, как спаржа. Но мы мыслим похоже. А это, по-моему, было гораздо важнее.

После матча мы пойдем еще более длинными шагами, потому что будем торопиться домой. Нас ждет баранина по-индийски. Это воскресное блюдо. С кокосом и ломтиками банана, миндалем, разными пряностями, и все это плавает в желто-красном соусе вместе с кусочками мяса, такими нежными, что тают во рту. Мы с Джимом не знаем ничего вкуснее. Бывают такие матчи, когда мы гораздо охотнее обсуждаем баранину по-индийски, чем футбол.

Сегодняшний матч не оправдывает моих ожиданий. Прискорбная игра. Неконтактная. Позиционная война посреди поля. Высокие передачи, разрушающие атаки противника, которые ветер сдувает за боковую линию. Типичная ничья. Много борьбы, беготни и нервов.

Полная фигня.

Мне интересно, что делают Филип и Туве? Где они могут быть в этот апрельский выходной, терзаемый изо всех сил ветром.

— Их заклинило, — говорит Джим.

Тут я чувствую, что кто-то плюнул мне прямо на макушку. Я поднимаю руку и, не оборачиваясь, провожу по волосам. Ладонь становится влажной. На моей голове чей-то тягучий плевок. Я чертыхаюсь, но стараюсь сохранить вид, будто ничего не случилось. Я знаю, что другого выхода нет. Сохраняя на лице маску невозмутимости, я стою и молчу. Затем оборачиваюсь к Джиму.

— Они тянут время, — бормочу я как можно тише.

Джим кивает. Он ничего не заметил.

— Если так и дальше пойдет, то — конец футболу, — вздыхает он.

Счет ноль-ноль. Болельщики свистят, мы поднимаемся с мест. Я говорю, что неплохо бы перекусить. Предвкушаю баранину по-индийски. Но тут я вспоминаю про плевок, и от мысли, что есть люди, которым ничего не стоит плюнуть на других, мой желудок сжимается от отвращения.

Сегодня ветрено, Филип и Манни стоят у моего дома и ждут меня. Несколько дней назад Манни побрил голову, эффект оказался неслыханным. Его голова отсвечивает бледнотой, словно пролежавший много лет под водой камень, поднятый со дна.

Я впервые вижу его в новом облике. Стараюсь не пялиться.

Делаю вид, что наблюдаю за сороками, играющими со встречным ветром. Они взмывают на воздушных волнах над Астраканвэген, потом устремляются к липам на другой стороне улицы, рассаживаются на ветвях и принимаются хором стрекотать.

— Привет, Ким! — говорит Филип.

— Здорово, Филип, — отвечаю я.

Я не могу отвести взгляд от Манни. Для меня его превращение стало шоком. Кажется, Манни стал совсем другим человеком. Словно прежнего, довольно медлительного парня включили в розетку. Он отмечает все, что происходит вокруг, и ищет повод для действия. Словно ему требовался ток, высокое напряжение, и он нашел у себя кнопку.

Отведя взгляд от лысой головы, я вижу прежнего Манни. Снова и снова я вглядываюсь в его лицо. Всматриваюсь в плутоватые насмешливые глаза, равнодушные губы. Да, конечно же, это Манни. Так он сейчас выглядит. Я медленно принимаю его новый облик. Для меня все еще существует прежний Манни, парень, которого я немного знаю. Но как его воспримут другие, те, кто встретит его впервые? Кого они увидят?

Хищный взгляд Манни замечает сотенную купюру в моей руке. Я иду в магазин за смягчающим средством для Кристин.

— Что, Кимме, дела?

Я пожимаю плечами.

— Ну да.

— Опять идешь за книжками?

Я ухмыляюсь и качаю головой.

— У нас тут дело на миллион, — перебивает его Филип. — Ты должен пойти с нами. Пойдешь?

Он чешет голову с курчавыми волосами и смущенно смеется. Манни тоже гогочет. Он начинает валять дурака, делая вид, что боксирует со мной.

Я отступаю в сторону и прыгаю на дорогу.

— Конечно, если тебе не надо сидеть дома и читать книжки, — добавляет Манни и снова атакует меня.

Я опять отпрыгиваю, смеюсь, потому что не знаю, как вести себя в такой ситуации. Но ты спасаешь меня, Филип.

— Кимме нужно идти, — решительно говорит он и покровительственно обнимает меня за плечи.

Иногда я думаю, что такие, как ты, могут однажды спасти землю. Ты родился, чтобы стать лидером. Собственно, я думаю, ты — прообраз скаута или кого-то в этом роде. Прежде чем возникли скауты, должен был появиться тот, кто подкинул им саму идею. (К сожалению, я должен сделать здесь уточнение: я так думал о тебе сначала, Филип. Тогда я видел в тебе лишь эти стороны характера).

Но скаутинг — это слишком банально для тебя, Филип. Все скауты в твоих глазах одинаковы. Они выбираются в ближайший лес, ставят там целый палаточный городок, живут в своих палатках неделю, сгребают вещи в кучу, выкидывают колышки от палаток и разъезжаются по домам в белых микроавтобусах. Филип считает, что они похожи на муравьев.

Для Филипа имеют значение лишь птицы. Он ими просто бредит. Для нас, остальных, его увлечение могло бы быть чем угодно. Например, крутым приключением.

Сейчас Филип зовет меня на глухариный ток далеко в лесной чаще. Почти четыре мили на велосипеде, а затем еще довольно долго пешком.

— Стоящее дело, — уверяет меня он. — Ты еще ничего подобного не видал.

— Может быть, — отвечаю я.

Слов «довольно глупо» не существует в лексиконе Филипа. «Может быть» — это лишь другой способ в его понимании сказать «конечно».

— Клево, — говорит он и в шутку боксирует мне в живот, подкрепляя наше соглашение.

Манни радостно кивает своей каменной головой. Он делает шаг вперед, чтобы тоже ударить меня в живот.

Тут порыв ветра приносит чей-то зонтик. Сороки вспархивают с лип. Ты останавливаешься, Филип, бросаешь на них взгляд, делаешь шаг в сторону и ловишь зонт.

Сейчас, спустя некоторое время, я отчетливо помню даже детали. Желтый зонт, катящийся по дороге мимо нас, и твоя быстрая реакция. Этой весной слишком ветрено. Ветер дует во всех моих воспоминаниях.

На щеках Пии-Марии блестят розовые румяна, взгляд полон торжества. Она устраивает вечеринку. Будут все.

— Не знаю, смогу ли я прийти, — отвечаю я ей.

На самом деле я не уверен, хочу ли я туда идти. Альтернатива — тихий вечер в пряничном домике. Да, я скорее всего предпочитаю второе. Уверен, Пия-Мария считает меня трусом.

Я — трус.

На кухне Кристин звенит посудой. Она купила цыпленка. Тот лежит на разделочном столе, словно бледный младенец. Я снова прохожу через кухню, теперь там все тихо. То, что недавно было цыпленком, птицей, превратилось в кучу нарезанных кусочков и полосок, сердце лежит отдельно на блестящей поверхности мойки. В мозгу проносится мысль: «Можешь ли ты, Кристин, собрать его снова? Можешь ли сделать из всего этого новую птицу?»

Я начал читать одну из книг Джима — роман Эрнеста Хемингуэя. Я собираюсь снова погрузиться в чтение, в реальном мире я присутствую лишь наполовину. Джим считает, что книги Хемингуэя просто чудесны. Не имею понятия, так ли это. Откуда мне знать?

Когда наступает вечер, я забираюсь с книгой на диван и чувствую, как с кухни медленно распространяется аромат тушеного цыпленка. Да, Пия-Мария, я предпочитаю такой вечер. Я привык быть с Джимом и Кристин.

Джим подходит ко мне, держа в руке миску с ломтиками моркови, и с одобрением кивает, прочитав название на корешке книги.

— Неплохо, — говорит он.

Джим принимается рассказывать о Мичигане, об осени, о лесах, которые пылают красными и желтыми красками, о птицах, сбивающихся в огромные стаи и улетающих утром, когда первый мороз расстилает на траве свое белое одеяло, о рыбе в глубоких озерах. Я удивляюсь тому, как ясно вижу все, что он описывает, словно нахожусь в Мичигане и знаю, какая славная рыба в этих озерах, не то что наша.

— Ты сам как Хемингуэй, — говорю я.

Джим смеется и делает большой глоток пива. Он передает мои слова Кристин, она смеется в ответ, и ее смех порхает по всему длинному коридору между кухней и гостиной.

«Кажется, у них налаживается», — думаю я. Они не ругались уже много дней.

Кристин открывает бутылку красного вина. Движения ее так естественны и элегантны, пробка, словно танцуя, выскакивает с мелодичным хлопком. Кристин подносит к носу горлышко бутылки и вдыхает аромат вина. Она всегда так делает, по-моему, она хочет найти там джина.

Мы ужинаем перед телевизором, поскольку Кристин смотрит какой-то австралийский сериал. Цыпленок великолепен. Мы с Джимом выскребаем остатки из горшка, я накладываю побольше риса и поливаю его соевым соусом. Соус разливается по тарелке, словно нефтяное пятно.

После ужина Джим моет посуду, а Кристин выходит на лоджию покурить. Она берет с собой тарелку с картошкой и соусом и цыплячье сердце для ежа.

Я выглядываю в окно. Звонит телефон. Джим зовет меня. Это Туве. Ее голос радостный и оживленный, немного хриплый. Мне трудно расслышать, о чем она говорит, из-за шума, доносящегося фоном.

— Почему ты не приходишь? — грустно спрашивает она. — Я скучаю по тебе, Ким.

Что на это ответишь?

— Я хочу, чтобы ты пришел! — продолжает она. — Я очень жду тебя.

— О’кей, — разумеется, соглашаюсь я.

Я надеваю черную кожаную куртку. Некоторое время сомневаюсь и решаю, что нужно надеть что-нибудь на голову, достаю черный берет и напяливаю его. На шею наматываю черный шарф.

— Вот он! — кричит Кристин. — Увидел еду.

Джим вытирает руки о брюки и подходит к кухонному окну.

— Я прогуляюсь, — кричу я.

Лестничная площадка на этаже, где живет Пия-Мария, глухо вибрирует от музыки. Я звоню, кто-то распахивает дверь, в нос мне ударяет едкий кисловатый запах воспламенителя, звучит тяжелая музыка, она стучит словно невидимое сердце. Квартира погружена в темноту. Я едва различаю три-четыре фигуры, сидящие и полулежащие в прихожей. Не знаю, спят ли они или что-то делают, но я осторожно перешагиваю через них и прохожу в гостиную.

Я узнаю Криз по белым волосам. Она кивает мне. Ее густо накрашенные ресницы покачиваются.

Подходит Туве. Она обнимает меня и крепко прижимается.

— Ты мне нравишься, Кимме, ты знаешь? — медленно говорит она незнакомым голосом.

Я смущенно смеюсь, потому что рядом с ней чувствую себя чужим. Здесь все чужое. Мы словно на разных волнах. Я пришел из страны тушеного цыпленка Кристин, ломтиков моркови и вечера у телевизора. Она была здесь в воняющей газом темноте, и бог знает, что она съела, выпила или чем надышалась.

— Что за фигня у тебя на башке?

Голос доносится из темноты квартиры, я вижу тень у стены. Тень делает пару шагов ко мне.

— Что за фигня у тебя на башке? — повторяет кто-то, хватается за мой шарф и начинает наматывать его мне на шею, пока шарф не закрывает мне рот.

— Прекрати, — говорит Туве.

Но неизвестный не обращает на нее внимания.

— Что за фигня у тебя на башке? — вопит он.

Прямо у себя за спиной я слышу громкий хриплый хохот Пии-Марии.

— Это же Кимме, — говорит она. — Черт, тебя почти не видно в этой темноте.

Пия-Мария снова смеется. Мне кажется, я слышу, как ей вторит Манни.

— Хватит вам, — говорит Туве.

Я пытаюсь разглядеть Пию-Марию. Похоже, ей тяжело стоять прямо, и она обнимает Манни за талию и прижимается к нему.

— Поцелуй меня, Манни, — говорит Пия-Мария.

Но Манни сверлит меня взглядом. Неизвестный срывает с моей головы берет и бросает его Манни. Берет пролетает мимо и исчезает в темноте.

— Летающая тарелка, — горланит неизвестный и громко хохочет. — У тебя что, на башке НЛО?

Я нахожу берет и надеваю его на голову. Неизвестный снова подходит ко мне. Теперь он говорит другим тоном и больше не шутит.

— Что ты делаешь? Нельзя носить такое дерьмо!

Он срывает с меня берет, я тянусь, пытаясь забрать его, и тут неизвестный бьет мне коленом прямо в пах.

Я не успеваю защититься. Ужасно больно.

Я еще не успеваю прийти в себя, и вижу, как Туве бросается на неизвестного, бьет его ладонью, сухой звук удара не заглушает даже громкая музыка.

— Пошли, — говорит она. — Уходим отсюда.

Начинается почти как в фильме.

Первым едет, разумеется, Филип. Его велосипед выше, чем у других. Может, мне так кажется. Наверное, из-за его лидерства в компании, его высокого ранга. Позже до меня доходит: все дело в огромной поклаже. Гора жизненно необходимых вещей: кастрюль, топоров, веревок, запасного белья, карт и еды быстрого приготовления. Может, еще чего-то.

Туве, любовь моя, ты прямо передо мной. Вернее, это я сразу за тобой. Ищейка Ким идет по пятам маленькой девочки с темными кругами под глазами. У Кристин тоже бывают такие круги.

Она оборачивается. Смеется.

— Как же она удивится!

— Кто?

— Бабушка, разумеется!

Я совсем забыл. Мы собираемся навестить бабушку Туве. Она живет на хуторе где-то на полпути. Недалеко от места глухариного тока, куда нас тащит Филип. Туве решила заехать к ней, заодно и перекусить.

Мы молча крутим педали.

Манни, вечный спутник Филипа, едет сразу за ним. Затем грудастая Пия-Мария. Не хватает Криз, по сомнительным сведениям, она присоединится к нам позже.

И хотя нам труднее чем обычно держать равновесие с тяжелыми рюкзаками за плечами, все чувствуют себя отлично. Я еду, почти не сосредотачиваясь на процессе. Не думая о правой ноге, о левой ноге, о правой, о левой.

Я пытаюсь уловить запах Туве во встречном потоке воздуха. Стараюсь отличить его от других, проносящихся мимо моего носа. Я мечтаю о взглядах, которые она, прищурившись, бросает на меня. Эти взгляды напоминают мне о том, что мы готовы были сделать в одно волшебное воскресенье. Когда были только она, я и весь мир. Туве и я, и мы были совершенно голые. Я хочу получить от нее знак. Знак, подтверждающий, что это было. Что это не просто выдумка моего странного мозга.

Иногда я веду себя чудно, делаю все шиворот-навыворот.

Я должен долго сосредотачиваться на обычных повседневных вещах, которые другие совершают не задумываясь, например: налить мясной соус, завязать шнурки или сходить в туалет. Когда я стою в столовой и подходит моя очередь накладывать еду, вся школа делает шаг в сторону, потому что всем известно, что пара рыбных палочек обязательно угодит в тех, кто стоит рядом со мной.

Кристин боится, что у меня какие-то нарушения в мозгу. Но я знаю, в чем причина. Я слишком много думаю. Я постоянно думаю, если мои руки и ноги ничем не заняты. Мои мысли как птицы. А мое лицо как театр. Все, о чем я думаю, отражается на нем. Люди, которые плохо меня знают, думают, что у меня что-нибудь болит или я сержусь. Туве тоже сначала так считала. «Что случилось, Кимме?» — спрашивала она. Но причина была в другом.

Крик Туве отвлекает меня от размышлений.

— Что? — кричу я ей в ответ.

— Филип говорит, что глухари — крупные, как собаки, — повторяет она.

— Ну да, — кричу я.

Мне нравится болтать с Туве о птицах. О жаворонках, зимородках и крупных, как собаки, глухарях. Когда мы касаемся друг друга взглядом, весь остальной мир бледнеет, а птицы уходят на второй план.

Может, это только мои чувства? Я подчиняюсь инстинкту, иду по следу, не зная наверняка, куда он ведет и кому он принадлежит: птице или рыбе. Всегда ли о таком знают? А если знают, то не потеряет ли тогда жизнь свое очарование?

Вот так я размышляю. Все из-за монотонной езды. Я закрываюсь от окружающего мира, погружаюсь в себя и жму на педали. Лишь невзначай отмечаю проплывающий мимо пейзаж. Поля, на которых бесконечной щетиной мелькает первая зелень. Край рва, в котором плавает все, что только можно: пакеты из «Макдоналдса», пустые пачки из-под сигарет, полоса цветущей мать-и-мачехи, сухо шуршащая на ветру пленка из кассет, использованные прокладки.

Вокруг нас лес. Ели, сосны и березы. Иногда между стволами мелькает озеро. Мы проезжаем мимо красных дачных домиков с деревянными изгородями со стороны дороги и крестьянских подворий. Мы целую вечность поднимаемся на холмы, а затем с опасной для жизни скоростью летим вниз.

Филип замечает мертвого зайца, все останавливаются и глазеют на него.

— Это полевой заяц, — говорит Филип, переводя дух у своего велосипеда.

Заяц оказывается довольно крупным. Кажется, что он спит.

— Должно быть, его сбили совсем недавно, — говорит Туве.

— Водители — убийцы проклятые, — говорит Пия-Мария. — Ненавижу машины.

Филип кладет свой велосипед в канаву и садится на корточки рядом с Пией-Марией. Он поднимает зайца за заднюю лапу. Пия-Мария наклоняется, не слезая с велосипеда.

— Он правда умер? — спрашивает она.

— Ясное дело, — отвечаю я. — Думаешь, он притворяется мертвым?

Пия-Мария присаживается на корточки перед зайцем.

— О, какая у него мягкая шерсть. Разве можно так поступать с животными?

Филип переворачивает зайца, и мы видим, что у того нет одного глаза. Пия-Мария встает и идет к своему велосипеду.

— Один глаз отсутствует, — говорит она.

— Это сороки, — поясняет Филип. — Они всегда в первую очередь выклевывают глаза. Для них это лакомство.

— Какая мерзость, — говорит Туве.

— Разве можно так поступать с животными? — повторяет Пия-Мария.

— Раз он целый, — говорит Филип, — возьмем его с собой.

Он крепко привязывает зайца поверх поклажи, и когда мы едем дальше, многие «убийцы проклятые», сидя за рулем своих автомобилей, таращатся на нас. На Туве с темными кругами под глазами, на Пию-Марию, завязавшую свою куртку на талии, на меня, вихляющего то вправо, то влево, на красную от первого загара макушку Манни, но больше всего — на нашего лидера, Короля Филипа, который возглавляет наш маленький караван с мертвым зайцем, привязанным поверх рюкзака.

Возможно, уже тогда мне следовало бы насторожиться. Возможно, заяц был знаком.

Заяц напомнил мне об одном эпизоде. Филип и Манни шли в город, и мне пришлось составить им компанию, так хотел Филип. Он болтал о чем-то, не помню о чем, скорее всего о птицах. Внезапно он остановился. Указал пальцем на тротуар. Прямо перед входом в торговый центр лежало собачье дерьмо приличного размера. Темно-коричневое, несколько дециметров в длину, оставленное собакой крупной породы, типа немецкого дога или волкодава. Оно напоминало «лежачий полицейский», их полно на дорогах вокруг ратуши. Кристин никогда их не видит, хотя ездит там пол своей жизни. «Вот черт! — восклицает она. — Жизнь не станет лучше, потому что моя машина постоянно ломается!»

Но эту кучу увидела бы даже Кристин. Она уже привлекала внимание, возможно, из-за того, что Филип стоял и показывал на него пальцем. Прохожие смотрели то на дерьмо, то на Филипа, словно это он сделал.

То, что он сделал потом, вероятно, только усилило их подозрение, потому что Филип сел на колени перед кучей и обеими руками взял ее.

Я слышал, как среди зевак на тротуаре пронесся шепоток. Манни загоготал. Филип выглядел невозмутимым. Держа дерьмо в правой руке, он поднял его на свет и, прищурившись, посмотрел на него. Люди стали переговариваться. Какой-то мужчина в спецодежде столяра крикнул что-то Филипу. Тот кивнул нам и пошел по улице, так и неся дерьмо в руке.

Мы отошли на некоторое расстояние, и я больше не мог сдерживаться. Я расхохотался. Но Филип не смеялся. Он серьезно смотрел на меня.

— Разве это не странно, Ким, что мы боимся этого больше всего?

Он держал дерьмо на уровне лица, и мне пришлось замедлить шаг, чтобы не оказаться слишком близко.

— Странно, — ответил я.

— Вот это — единственный натуральный продукт, который мы, люди, производим. А также — очень полезная вещь. Обычная моча — самое лучшее в мире удобрение. Ты знал это, Ким? Нам следовало бы задорого продавать свою мочу И все же мы считаем это чем-то отвратительным. Это же — отрасль экономики. Это то, благодаря чему существует все живое. Люди ошиблись. Мы родились из лона женщины, Ким. Настоящая ценность жизни, ее смысл, заключается в дерьме и моче.

В какой-то момент я перестал слушать Филипа. Вместо этого я думал о Туве.

Я очнулся от своих мыслей, когда Филип выбросил кучу в кусты неподалеку от Немецкой церкви.

— И все-таки это было обычное собачье дерьмо, Филип, — сказал я.

Дом бабушки Туве расположен у подножья холма. Я слишком поздно замечаю, что Филип и другие тормозят, и, чтобы не столкнуться, сворачиваю в сторону и врезаюсь в красную деревянную изгородь, идущую вдоль дороги. Трещат рейки.

Я довольно сильно оцарапал левую ногу, содрал кожу, и теперь красное пятно саднит и жжет.

Манни и Пия-Мария смеются надо мной. Филип поднимает свой большой рюкзак и ставит его в тень от стены дома. Заяц лежит, смешно вытянув лапы.

Я никогда раньше не встречал бабушку Туве, и все же она кажется мне знакомой. Ничего удивительного, Туве так много рассказывала о ней.

В детстве Туве проводила на хуторе каждое лето. Она рассказывала мне о солнечных утренних часах, когда они с бабушкой наводили порядок в саду, а после ели простоквашу с черникой, сидя на каменном крыльце.

После ее рассказов складывалось впечатление, что жизнь Туве состояла лишь из летних дней и тех теплых воспоминаний. О солнце, чернике и красивых каменных ступенях. Об осенних и зимних днях я ничего не знал. Туве ни разу не обмолвилась об этом. Очевидно, чаще всего она сидела на крыльце в лучах теплого солнечного света.

Бабушка Туве стоит перед домом на очищенной граблями площадке из гравия и ждет нас. У нее длинные черные волосы, голубое платье с белыми и желтыми цветами и белый передник. За ее спиной на лестнице стоит мужчина. Его спина согнута, тонкие седые волосы трепещут на ветру. Я догадываюсь, что это дедушка Туве. О нем она тоже ни разу не упоминала. Или я просто забыл? Он стоит, почти согнувшись пополам, опираясь одной рукой о железные перила.

Кажется, наша компания производит не очень хорошее впечатление. Мы смотрим друг на друга. Вернее, они рассматривают нас. Наверное, мы выглядим не так, как они нас себе представляли.

Может, их испугал военный камуфляж Филипа и обтянутый сеткой шлем на его голове? Я замечаю, как бабушка и дедушка Туве смотрят на бритую голову Манни, на меня, но я не против. Понятно, что они не каждый день видят таких персонажей. Затем они смотрят на Пию-Марию, на колечко в ее ноздре, на тяжелую грудь, колышущуюся вверх-вниз. Для них мы словно пришельцы из другого мира. В некотором смысле это так и есть. Но ведь они тоже живут в этом мире.

Проходит несколько секунд. В тишине слышится лишь дыхание запыхавшейся Пии-Марии. Я жду, что произойдет дальше. Мне хочется пить. Филип должен взять инициативу в свои руки. Но это делает Туве.

— Привет, бабуля! — кричит она, бросается вперед и виснет на шее женщины в переднике.

Затем оборачивается к нам, машет рукой, и, пока мы робко плетемся по гравию, шуршащему под тяжелыми ботинками, я слышу, как Туве рассказывает, кто из нас Филип, Манни, Пия-Мария и Кимме. Мы жмем друг другу руки. Бабушкина ладонь сухая и сильная.

— Привет, Стиг! — кричит Туве и машет рукой мужчине на лестнице. — Ему трудно двигаться, — объясняет она. — Зимой у него был инфаркт.

Бабушка спрашивает, не хотим ли мы пить, и когда мы кричим ей в ухо «да!», она испуганно вздрагивает и приглашает нас в дом.

— Ты не могла бы принести сок, — просит она Туве.

Туве качает головой.

— Пусть Кимме сходит. Хорошо, Ким? Там, в погребе. Черничный сок.

Она кивает на поросший травой холмик в саду, я говорю: «Конечно. Само собой» — и ухожу.

Дверь погреба не поддается, тогда я приподнимаю ее за ручку и открываю. Внутри прохладно и темно. Пахнет яблоками и сыростью. На деревянной полке в ряд стоят бутылки. Я беру одну.

Туве ждет на лестнице. Она стоит, о чем-то задумавшись, солнце освещает ее, и тогда я, наконец, соединяю этот эпизод с ее рассказами. Ее мысли где-то далеко, в мире детства, в том солнечном мире, наполненном черникой и простоквашей.

— Видишь там вишню? — спрашивает она. — Там висели мои качели.

Я вижу дерево, киваю, но ничего не говорю, потому что вишня всегда напоминает мне о моей кузине, которая упала с качелей в возрасте двенадцати лет. Теперь она сидит в инвалидном кресле.

Мы входим в дом и видим, что все уже расселись за кухонным столом. Бабушка Туве ставит на стол блюдо с круглыми пирожками с красным вареньем. Филип болтает со Стигом. Спрашивает его об инфаркте. О том, как он сейчас себя чувствует. Стиг отвечает коротко, немного нечетко или просто кивает. В кухне чем-то пахнет, во всем доме стоит незнакомый навязчивый запах. Может, так пахнет жизнь за городом — лесом, огородом, животными?

Может, иногда так пахнет от Туве? Не знаю.

Она стоит у раковины, мне приходит в голову, что неплохо бы до сока выпить воды, и я подхожу к ней. Вода ледяная и на вкус не такая, как в городе. Я выпиваю четыре-пять стаканов. Удивляюсь ее мягкому вкусу.

— Какая у вас чудесная вода! — восклицаю я и закрываю кран.

Это первое, что пришло мне в голову. Бабушка Туве смеется, даже Стиг начинает светиться и говорит, что вода поступает из старого родника, который выкопал еще его дед почти сто лет назад.

Лед растаял. Мы болтаем обо всем на свете. Туве растворяется в беседе со своей бабушкой, и мне становится еще понятнее, о чем она пыталась мне рассказать. В ее разговоре я почти чувствую то солнце, которое светило в ее детстве. Когда бабушка разговаривает с Туве, та становится главным действующим лицом. Не могу объяснить это иначе. В голосе бабушки слышится какая-то особая теплота. Я вижу, Пия-Мария тоже замечает это. Она оборачивается, чтобы посмотреть, что происходит. Но ничего особенного нет. Просто голос бабушки делает Туве значительной.

Мы получаем большой пакет с белыми яйцами, я немного удивлен, потому что считал, что деревенские яйца должны быть коричневыми. Филип придумывает, как повесить пакет с яйцами внутри одной из кастрюль сбоку велосипеда. Стиг помогает, убирает зайца, посмеиваясь.

Бабушка Туве выглядит довольной, понимая, что мы из того же мира, что и они.

— Берегите себя, — говорит она нам на прощание.

— Вы тоже, — кричит Туве.

Меня посещают смутные подозрения: есть что-то неправильное в том, что два старика живут здесь так уединенно.

Мы весело продолжаем наш путь. Может, все дело в воде из родника дедушки Стига, но я чувствую, что смогу доехать на велосипеде хоть до края земли. Машин тут нет. Лес подползает все ближе, сгущается вдоль дороги. Некоторое время нас провожает журчащий родник, и Филип кричит, что здесь зимой идеальное место для оляпок[3].

Примерно через час начинается лес. Огромное болото расстилается перед нами. Лишь одинокие низкорослые сосны торчат то тут, то там. Теперь мы действительно чувствуем, что оказались в каком-то ином месте. Далеко от всего: от города, от «Макдоналдса» и от старой доброй Астраканвэген.

Филип останавливается и изучает карту.

— Это Лосиное болото, — говорит он.

Я выжидаю удобного случая и мочусь на край болота. Где-то у нас за спиной барабанит дятел.

— Желна! — мимоходом отмечает Филип.

Я подхожу и заглядываю в карту.

— Далеко еще?

— Нам надо обогнуть болото, и затем — на север, — Филип проводит пальцем по листу карты, карта заканчивается, и палец Филипа зависает в воздухе.

— Этого места нет на карте?

— На этой нет.

— Поэтому люди не доходят туда?

— Наверное.

Мы обходим Лосиное болото. Пара серых журавлей с криком взмывает над водой. «Вот теперь мы и правда среди дикой природы», — думаю я.

Дорога внезапно обрывается. Перед нами стоит дорожный знак, такой ржавый, что ничего не разберешь.

— Сюда, — говорит Филип и едет вперед.

Дальше нет настоящей дороги, лишь тропинка, бегущая вглубь леса. Ума не приложу, как Филип ориентируется?

Внезапно мы словно попадаем в другой лес. Не знаю, где это случилось, но мы как будто миновали невидимую границу. Деревья становятся выше, стволы мощнее, тут и там лежат гигантские валуны, поросшие ковром темно-зеленого мха. Муравейники теснятся, словно многоэтажные дома в пригороде.

Мы видим кучу лосиного помета, от которой еще поднимается пар. Я вспоминаю, как Филип взял в руки собачье дерьмо. Лосиный помет красив. Он похож на продолговатые орехи, которые ничем не расколешь, Кристин настойчиво требует такие на Рождество.

Узкая звериная тропа, по которой мы только что шли, закончилась. Она незаметно исчезла, словно кто-то осторожно стер ее ластиком.

Вела ли она в никуда? Или это где-то здесь?

Мы останавливаемся, оглядываемся, воздух насыщен запахами леса и влагой.

— Неужели такие места еще остались? — удивляется Туве. — Мы словно попали в другое время.

Мы прячем велосипеды в зарослях елового молодняка. Там их никто не найдет.

Филип доволен.

— Здесь настоящий лес, — говорит он и поднимает тяжелый рюкзак. Заяц слегка помахивает лапами.

Мы идем по лесной просеке. Впереди — Филип с зайцем. На голове Филипа военный шлем, обтянутый зеленой сеткой, Филип похож на командира взвода. Кажется, что мы не в Швеции. Больше напоминает фильм о войне во Вьетнаме. Я держу наготове в руке лист папоротника, чтобы отгонять мошек, которых может привлечь ранка на моей ноге. Но мошек нет, наверное, слишком рано. А может, в лесу нет никаких мошек?

Филип сообщает о птице, чье пение мы слышим:

— Ополовник.

Я насчитываю семь белых птичек с длинными хвостиками. Они перепархивают с дерева на дерево. Над болотом проносится ястреб-тетеревятник.

Мы направляемся к гребню горы. Туве поскальзывается у подножья. Я хватаю ее за руку. Притягиваю к себе, она обхватывает меня рукой и прижимается. Мы стоим так несколько секунд или целую вечность. Затем догоняем остальных.

Перед нами еще одно болото. Стараясь соблюдать равновесие, мы прыгаем с кочки на кочку. Внезапно кочка, на которую наступает Манни, уходит из-под ног, и он плюхается в воду. Манни стоит на коленях в воде и чертыхается. Пия-Мария смеется над ним.

Мы добираемся до другого берега, Филип останавливается и указывает на кроны сосен.

— Глядите, какие они редкие. Это глухари поели хвою. Зимой они почти ничего другого не едят.

— Они правда питаются сосновыми иголками? — спрашиваю я, потому что мне с трудом верится, что крупная птица может довольствоваться такой скудной пищей.

Филип презрительно усмехается моему невежеству.

— Нет ничего более полезного, чем сосновая хвоя, — говорит он. — В ней содержится больше витамина С, чем в апельсинах.

— Да ладно! — восклицает Туве.

Все пробуют на вкус сосновые иголки, мы идем дальше и жуем их, хотя Филип говорил, что хвою нужно долго варить, чтобы извлечь витамины.

Я внимательно рассматриваю сосны. Часть деревьев почти без хвои. Сквозь голые ветви просвечивает голубое небо.

Внезапно Филип останавливается. Он поднимает руку и садится на корточки. Мы делаем то же самое. Я вглядываюсь вперед, ожидая увидеть там глухарей, но к своему удивлению обнаруживаю лисицу, лежащую на большом камне. Она глубоко спит и не замечает нас. Я смотрю на лису. Солнце освещает камень, и ее рыжий мех кажется огненным. Очень красиво. «Значит сегодня должно быть тепло», — думаю я.

Я украдкой бросаю взгляд на остальных ребят. Все пристально смотрят на огненно-рыжую лису. Та лежит совершенно неподвижно, словно неживая.

— Нужно быть как эта лиса, — шепчет Пия-Мария.

Филип кивает и смеется. Лиса сразу же просыпается.

Она мгновенно скрывается за камнем и растворяется в лесу, прежде чем мы успеваем опомниться.

Филип смеется еще громче. Кажется, я узнаю этот смех. Он не воспринимает животных всерьез. Зайцы и лисы не в счет. Не то что птицы.

— Подождите, — говорит он. — Подождите еще немного, скоро увидите глухарей.

Манни жалуется, что натер мозоль. Он снимает ботинок и выливает бурую болотную воду с тухлым запахом.

— Проклятье! — ругается он.

Филип по пояс залезает в густые заросли молодых елей. Он довольно долго стоит в таком положении, мне становится интересно, да и ребятам тоже. Что случилось, Филип? Что ты там увидел?

Филип выбирается из ельника, его глаза сияют. Мне нравится этот блеск. Передо мной настоящий Филип. Во всяком случае, я так думал тогда.

— Там гнездо дрозда, — говорит он. — А в гнезде — пять голубых яичек. Иди, Ким, посмотри. Нет ничего крепче, чем яйцо дрозда. В нем скрыт смысл всего. В этих яйцах — ответы на все вопросы.

Я делаю, как он говорит, — осторожно просовываю голову туда, куда он указывает, сначала не вижу ничего кроме темноты, покачивающихся ветвей и хвои, колющей щеки. Спустя некоторое время обнаруживаю гнездо.

На сухой еловой ветке висит обмазанная глиной чаша. В гнезде и правда пять голубых яиц. Тень от зеленых еловых лап придает им темно-синий оттенок. «Да, Филип, — размышляю я, — это чертовски красиво. Возможно, ты прав. Внутри этих яиц таится ответ, да что там — целый мир. Вместе с птенцом рождается мир. Каждое утро с рассветом он вылупляется из яйца. Это так просто! Так фантастично! В этих голубых яйцах таится все: мы и все птенцы мира».

Точно, Филип. Наконец-то!

Но, как только я вылезаю из хвои и говорю Филипу, что он, возможно прав, что отыскал ответ в голубом яйце, тот медленно качает головой.

— Дело не в цвете, Кимме, — говорит он. — Нет ни голубого, ни красного, ни желтого, ни зеленого. Нет даже лунного света. Луна — просто темный камень, отражающий солнечные лучи.

Все дело в отражении. В преломлении белого солнечного света под разными углами. В конце концов, существуют лишь одни отражения. Скорее всего, нет никаких ответов, Кимме. И, возможно, нет даже никаких вопросов.

Дрозд-самец беспокойно перепархивает с верхушки на верхушку. Вот он запел. Я размышляю над словами Филипа. В чем-то он прав. То, что яйцо становится птенцом дрозда, — настоящая мистерия. Год за годом из таких вот яиц рождаются одинаковые птенцы. Где же их прототип? Кто учит их петь? Дрозды в еловых зарослях за нашими спинами поют ту же самую песню, какую пели их предки тысячу лет назад.

— Как же это получается, Филип? Как птицы учатся петь?

Они подражают, — отвечает тот. — Наследуют ноты, которые хранятся в их генах, в мозгу. Но птицы не знают, как должны петь, как звучит их песня. Они учатся, подражая своим отцам.

«Вот как, — думаю я. — Они подражают. А как обстоят дела с нами, с людьми? Подражаем ли мы своим отцам? А те, у кого нет отца, кому подражают они?»

Мы идем дальше, мои мысли снова начинают блуждать. Я думаю о Кристин и Джиме. Интересно, что они сегодня делают? Купили ли они садовую мебель во двор? Или вдруг они вообще расстались? Что, если я вернусь домой и узнаю об этом? От такой мысли у меня скрутило живот.

Утром, когда я чистил зубы, уже было нечто подобное. Кристин что-то крикнула из спальни. Я вышел в прихожую, чтобы услышать, что она хотела. «Береги себя, Ким», — сказала она в приоткрытую дверь. «Все будет хорошо, — ответил я. — Филип знает лес как свои пять пальцев».

Пена зубной пасты капала изо рта, когда я говорил. Я стер ее с пола ногой.

«Пока!» — спустя некоторое время крикнул я, захлопнув кухонную дверь.

«Пока, дорогой!» — ответил голос Кристин.

Сев на велосипед, я вспомнил, что забыл в холодильнике бутерброды. Я вздохнул и пошел обратно в дом, по пути прихватив газету. На первой полосе был крупный черный заголовок. Четырехлетняя девочка пропала во время прогулки группы детского сада. Очевидно, ее еще не нашли. «Боже, — подумал я. — Вот Кристин возмутится».

Я положил газету на кухонный стол и тихо подошел к холодильнику.

Из спальни доносились голоса Джима и Кристин. Они ругались, и я отметил, что они оба на взводе. Напоследок я услышал, как Джим крикнул по-английски: «Нет, Черт побери!» Это означало, что он просто вне себя. Я осторожно закрыл входную дверь.

Тогда у меня тоже скрутило живот.

— Что с тобой, Кимме?

Я отвлекаюсь от своих мыслей.

— Ничего. Так, вспомнил кое-то.

— У тебя был такой вид, словно ты вспомнил кошмарный сон, — говорит Туве.

«Она кажется веселой и даже немного заинтересованной», — думаю я.

Туве держит в руках пакет с несколькими сморщенными коричневыми штучками, скорее всего, это грибы.

— Красивые, да? — говорит она.

— Что это такое?

— Сморчки.

— Они съедобные?

Туве смеется.

— Это очень вкусно, Ким. Приготовим их с зайцем. Жаренная на решетке зайчатина со сморчками.

— Звучит недурно, — соглашаюсь я. Мне хочется больше узнать об этих сморчках, однажды я видел такие грибы дома, и Кристин сказала, что они ядовитые. Но потом я вспоминаю, что их нужно долго варить, а потом тысячу раз промыть. Точно, именно так с ними и поступают.

— Интересно, как же Криз нас найдет? — спрашивает Пия-Мария.

— Если она вообще придет, — говорит Туве.

— Думаешь, не придет?

Туве качает головой.

По-моему, она права. С Криз ни в чем нельзя быть уверенным. Она сказала, что папа привезет ее завтра утром. Филип пообещал, что мы встретим ее там, где заканчивается дорога. У ржавого дорожного знака.

Внезапно мы останавливаемся. Я замечаю это только потому, что заяц на рюкзаке Филипа больше не раскачивается. Самого Филипа со своего места в конце колонны мне не видно.

— Мы уже пришли? — восклицает Пия-Мария. — Помоги снять этот чертов рюкзак. Он такой тяжелый, словно туда свинца наложили.

Я подхватываю рюкзак, сползающий с ее спины. Я с трудом удерживаю его. От езды на велосипеде и долгой пешей прогулки у меня подгибаются колени. Последний отрезок пути мы поднимались в гору. Не знаю, сколько мы шли, но намного дольше, чем я ожидал.

Я замечаю, что стал хуже видеть, но понимаю, что это из-за наступающих сумерек.

Мы находимся на вершине горы над болотом с угольно-черной водой.

— Это здесь? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Филип. — Разобьем лагерь здесь. Тут мы не потревожим глухарей. Ток немного дальше. Нам нужно поторопиться.

— Я голодная как собака, — говорит Пия-Мария.

Она роется в своем рюкзаке и достает хлеб. Берет нож и отрезает толстый ломоть.

— Кто-нибудь хочет?

Туве кивает, и Пия-Мария отрезает еще один кусок.

— Думаете, воду из болота можно пить.

Мы смотрим на Филипа. Тот сомневается.

— Тут недалеко ручей. Сходим туда.

— По мне лучше пиво, — говорит Манни и вытаскивает банку из рюкзака.

— У тебя еще есть? — с завистью восклицает Пия-Мария.

— Парочка банок найдется, — отвечает Манни, многозначительно похлопывая по выпирающему боку рюкзака.

Он открывает банку, ему в лицо с шипением брызгает белая пена. Манни гогочет и делает несколько глотков.

Я бросаю взгляд на банку. «Горилла, 7.6 %». Видимо, это Пелле, брат Манни, купил.

— Поставим навес здесь? — спрашивает Туве.

Филип качает головой.

— Позже, — отвечает он. — Сначала подготовим скрадок на глухарином току, пока еще не стемнело.

Филип неутомим. Пешая прогулка затянулась дольше, чем он рассчитывал. Филип принимает решение разделить нашу группу, берет с собой Манни и уходит ставить скрадок на глухарином току. Последнее, что я слышу, — это отрыжка Манни, и их с Филипом поглотил лес.

— О’кей, — говорит Туве и осматривается. — Установим навес здесь, сложим туда рюкзаки.

Я получаю задание найти длинные жерди. Это трудно, поскольку уже стемнело, и я спотыкаюсь о камни и корни. Я нахожу лишь длинную кривую ветку.

— Поищи внизу, — говорит Туве. — Только возьми фонарик.

Они с Пией-Марией складывают в штабеля кучки сухих веток, срубленных под густыми нижними лапами елей.

Я на ощупь спускаюсь по склону и на свое счастье нахожу несколько сухих стволов, стоящих, как белые скелеты, на краю болота. Я бросаюсь к ним, сваливаю, беру по стволу под мышку и волоку их на гору.

Туве осматривает мою добычу и кивает.

— Туда, — показывает она. — Подержи их, а я найду веревку.

Она привязывает стволы к двум елям, стоящим рядом. Когда все готово, прикрепляет мою кривую ветку между ними, а между стволами — еще несколько еловых веток.

Туве работает быстро и уверенно, мне ясно, что она делает это не в первый раз. Она осматривает результат своей работы со всех сторон.

Я помогаю Пии-Марии уложить еловые лапы на крышу. Теми, что остались, мы выстилаем пол. Навес выглядит уютным. Мне захотелось забраться внутрь.

— Глянь, какое у него пиво! — говорит Пия-Мария, стоя над рюкзаком Манни.

Она достает банку, садится под навесом и открывает ее. Сделав несколько глотков, она передает пиво Туве, а та — мне. Сначала я качаю головой, но потом решаю, что несколько глотков пива не повредят, беру банку и пью.

Покончив с пивом, я опускаюсь на постель из еловых лап. Пахнет Рождеством. Я чувствую, что вот-вот усну, и спрашиваю у Туве, который сейчас час.

— Понятия не имею, никогда не беру в лес часы.

Пия-Мария интересуется, уж не собираюсь ли я посмотреть телевизор, и говорит, что время здесь не играет никакой роли. Все равно темно, хоть глаз выколи.

— Здесь только два обозначения времени, — говорит Туве. — Ноль — для темноты и единица — для света. Сейчас ноль.

Я смеюсь.

— Ноль так ноль, — соглашаюсь я. — Мне просто интересно, не пора ли Филипу с Манни вернуться. Они задерживаются.

— Вдруг они заблудились? — спрашивает Пия-Мария и смеется. — Что нам тогда делать? Я никогда не найду обратную дорогу.

— Филип не заблудится, — отвечаю я.

— Может, с Манни что-нибудь случилось? Вдруг он упал в яму и сломал ногу?

— Да ну вас, — говорит Туве. — Придут, когда захотят.

Мы лежим и молчим.

— Черт, еще хочу пива, — вдруг говорит Пия-Мария и ползет к рюкзаку Манни.

Я слышу, как меняется ее голос, и вспоминаю случай в «Макдоналдсе». Была пятница, праздничный вечер, люди входили и выходили непрерывным потоком, некоторые были пьяны. У Манни было пятьсот крон, он угостил нас всех бигмаками, Пия-Мария предпочитала ходить в «Макгарден». Она как следует там запаслась. Внезапно Пия-Мария поднялась и подошла к соседнему столику.

— Ты чего уставилась?! — крикнула она девушке с длинными рыжими волосами.

Девушка изумленно посмотрела на нее. Она ничего не понимала.

Сначала она не нашлась, что ответить. Потом сказала:

— Может, я смотрю…

Пия-Мария перебила ее:

— Да кем ты себя возомнила?!

Тут она ударила девушку по лицу. Не кулаком, а ладонью. Удар бы совершенно неожиданным. Послышался звонкий шлепок. Пия-Мария развернулась и пошла к нам. Посетители за ближайшими столиками видели, что произошло. Они смотрели на нас, на Пию-Марию. Обсуждали нас. Но никто ничего не сделал. Девушка с рыжими волосами неподвижно сидела, уткнув лицо в ладони. Кажется, она плакала. В остальном словно ничего не случилось.

Манни расхохотался. Он смотрел на Пию-Марию. Рассматривал ее так же, как и меня иногда, словно что-то в ней выискивая.

— Она же так нагло пялилась, — сказала Пия-Мария.

Где-то рядом начинает ухать сова. Я вздрагиваю от неожиданности. Мы затаиваем дыхание. Лежим неподвижно. Снова крик совы.

— Это мохнатый сыч, — шепчет Туве.

Я киваю самому себе. Ищу на ощупь руку Туве, нахожу и накрываю своей ладонью. Наклоняюсь к ее лицу. Чувствую слабый запах пива.

— Как это красиво, — шепчу я как можно тише.

Не знаю, долго ли уже ухает сыч. Время словно потеряло свое значение, точно как говорила Туве. Темно. Нулевое время. Может, это из-за пива. Я чувствую, что мне уже все безразлично. Я слушаю уханье, доносящееся из тихого леса, и наконец словно перестаю слышать. Звук остается где-то на краю сознания. Думаю что Филип и Манни придут, когда захотят. Филип всегда все делает по-своему.

Я вспоминаю, как впервые побывал у него дома. Сначала я решил, что ошибся адресом. Все вещи было такими изящными, подобранными со вкусом Дом Филипа значительно превосходил размерами наш дом рядной застройки и был в чем-то независимее.

Открыла его мама. Ее звали Май, и она очень мило улыбнулась мне. Позже я заметил, что она была весьма любезной дамой. Преувеличенно любезной. Я привык к разному обращению. Я привык, что со мной могут обращаться почти как угодно. Но мама Филипа была особенной. В этой любезности словно не было ее самой. Она разговаривала с Филипом или со мной так, словно мы существа иного масштаба.

Май работала на дому, поэтому она исчезла в комнате, где я заметил компьютер и множество книг. Я решил, что она писательница, но Филин объяснил, что его мама переводчица. Переводит книги с немецкого языка. Он показал мне несколько книжных полок в гостиной с книгами о комнатных растениях, дизайне интерьера и редактуре художественной литературы.

Папа Филипа — командир самолета, он работал не в Скандинавском авиационном концерне, а в небольшой фирме «Аэрбизз», обслуживающей разные предприятия. В тот вечер он вернулся домой поздно. Мы расстелили на кухонном столе карты и съели целый пакет сухариков с сыром, разумеется, накрошив где только можно.

Сначала я не понял, кем был отец Филипа, поскольку он выглядел немного старше. Может, из-за одежды. На нем была черно-голубая куртка и фуражка, как у водителя автобуса. Филип чуть не умер со смеху, когда я рассказал ему о своих догадках.

Папа Филипа выглядел значительно старше Джима. Позже я заметил, что и Май старше, чем Кристин. Но не это бросалось в глаза. Ее выдавала манера вести себя, отношение ее и Летчика друг к другу. Они были такие вежливые, такие предупредительные. Как в старом шведском фильме.

Интересно, понимают ли они Филипа, знают ли о его мечтах и идеях? Или он у них как домашняя зверушка?

Меня разбудил треск сломавшейся ветки где-то неподалеку. Наверное, улетела сова.

Я тихо лежу и слушаю. Оглядываюсь, но вижу лишь темноту. Скорее всего, Туве и Пия-Мария еще спят. Я протягиваю руку и узнаю на ощупь Туве.

Где-то опять раздается треск. На этот раз прямо над нашим навесом. Кажется, я даже слышу как раскачиваются ветки на одном из деревьев.

Я осторожно сажусь, прислушиваюсь. Какой-то зверь? А может, птица?

Интересно, почему Филип и Манни еще не вернулись? Опять что-то шлепается, теперь уже немного поодаль я решаю, что это все-таки птица. Я почти в этом уверен так как слышу тяжелое хлопанье крыльев среди толстых стволов сосен. Глухари? Может быть. Откуда мне знать?

Я снова опускаюсь на еловые ветки. «Филип скоро придет», — думаю я.

Я просыпаюсь. Воздух холодный. Я чувствую его кожей, как влажную целлофановую пленку. Лежу и размышляю, стоит ли отыскать рюкзак и достать бутерброд, но потом отказываюсь от этой идеи. Мысли носятся по кругу. Как там дома? Почему в последнее время Джим такой раздражительный? Каково это жить в лесу, как бабушка Туве? И снова все мысли о Туве и о том волшебном воскресенье, когда мы были вместе, лишь я и она.

Снова настала зима, но сегодня солнце светит особенно сильно. Окружающий мир неожиданно стал светлым, сильным и новым, это ошеломило меня, смутило.

Как только я вышел в сад, весь город словно бросился мне в лицо.

«Может, это снег, — думаю я. — Это он отражает и усиливает свет».

Искрится снег, блестят стекла и металлические поверхности. Воздух сверкает от отражений, сияет звездочками.

На переднем плане белеет яблоня-китайка. Пушистые ветви едва выдерживают тяжесть свежего снега, так неожиданно выпавшего ночью. Приглядевшись, я вижу, что все яблони вдоль улицы такие же. Все белое, все новое, все сияет. Астраканвэген превратилась в чистую зимнюю улицу.

Думаю, сегодня самый светлый день в году. Воскресенье, Sunday, в самом начале апреля. Скоро весна. Но сначала пройдет этот источающий свет зимний день, отражающий в себе весь мир, весь мой мир.

Я ищу следы ежа, но газон бел, как чистый лист. Наверное, еж снова впал в спячку.

Я звоню в дверь Туве и долго стою на лестнице, жду. В доме не слышно ни звука. На двери висит табличка — «Рагнар». Когда я впервые звонил ей, она тоже ответила: «Рагнар», я онемел, ничего не понимая, мне показалось, что она насмехается надо мной. Через некоторое время я догадался: Рагнар — это фамилия, ее зовут Туве Рагнар.

Сбоку от двери висит желтая металлическая табличка «Частное посредническое бюро недвижимости Элизабет Рагнар».

Я уже готов уйти, как дверь беззвучно открывается и на пороге, щурясь от солнца, появляется Туве. Она держит руку козырьком, защищая глаза от света. Долго удивленно смотрит на меня. Затем приглашает войти.

— Я одна дома.

Туве смеется.

Я тоже смеюсь. Скорее всего, из вежливости.

— Заходи, — говорит она и тянет меня в прихожую.

Дом утопает в солнечном свете, который льется сквозь большие окна гостиной. На Туве красный банный халат, хотя уже день.

Я тихо иду за ней по просторному дому. Комнаты в меру обставлены мебелью. Кресло, диван со светло-голубой обивкой и коричневыми кожаными подлокотниками и прочие красивые вещи: вазы разных голубых оттенков, скульптура, изображающая, как я понимаю, быка.

На стеклянном столике лежит лекарство от мигрени.

Паркетный пол. Порой мои ноги утопают в коврах с длинным, как трава на газоне, ворсом. В одной из комнат я вижу свое отражение в огромном экране телевизора.

— Сколько же в нем дюймов? — с уважением спрашиваю я.

— Понятия не имею, — равнодушно отвечает Туве.

Видимо, дела у ее мамы идут неплохо.

Я знаю, что она риэлтор, продает дома на Астраканвэген.

— У твоей мамы много работы, да? — спрашиваю я.

Туве кивает.

— Вроде того.

Внезапно мы слышим странный стук. Сухой, короткий. Довольно неприметный звук.

— О, нет! — восклицает Туве. — Опять!

— Что это?

— Птица ударилась о стекло. Пойдем.

Туве подходит к двери на террасу и открывает ее. Снег со стороны улицы сдвигается в сторону. Еще больше света устремляется в комнату. Туве смотрит под окнами. Выставляет руку против солнечных лучей и выпрыгивает босиком на снег. Поднимает что-то и сутулясь торопится назад.

— Черт, как холодно! — кричит она.

Туве раскрывает ладонь. На ней лежит маленькая серая птичка. Она выглядит вполне живой, лишь глаза закрыты, словно птичка спит. На лбу красное пятнышко.

— Она умерла?

— Думаю, да.

— Что это за птица?

— Чечетка. Видишь характерное пятнышко на лбу?

— Я думал, это кровь.

Держа птичку на ладони, Туве осторожно дует на нее. Делает вдох и снова дует. Может, она вдувает в нее жизнь? Возможно ли это? Можно ли ее оживить, чтобы снова увидеть, как она порхает, и услышать, как поет? Можно ли заставить ее снова махать крыльями? Где проходит граница между жизнью и смертью? Как узнать это, если никто не знает?

Она кладет птицу в большую стеклянную пепельницу и накрывает уголком скатерти.

— Бывает, они оживают. Если просто в обмороке. Но эта не очнется. Она мертва, — говорит Туве.

Я киваю. Я тоже думаю, что эта птица действительно мертва.

Я замечаю, что Туве держится за лоб. Она трет рукой левую щеку, медленно продвигаясь вверх по направлению к глазу и виску. Ее лицо почти такое же белое, как снег на улице.

Туве замечает, что я смотрю на нее.

— Я нс выношу такой яркий свет. У меня от него жутко болит голова. Это мигрень.

Я киваю.

— У мамы тоже. Она говорит, что мигрень передалась мне но наследству от нее. Но сейчас я чувствую себя лучше. Мне стало легче, когда ты пришел.

Я прохожу через небольшой зал. На стенах висят картины. Туве открывает дверь в пристройку к дому. Ее халат распахивается, но, не обращая на это внимания, она оборачивается ко мне, и я успеваю разглядеть, что под халатом ничего нет. Ее тело, как и лицо, светится бледным светом, на плоском животе — правильной круглой формы пупок.

На большом столе стоит монитор и другая техника: копир, сканер и лазерный принтер. Голубая керамическая ваза с начавшими темнеть бананами. Стопка листов бумаги. В основном это фотографии домов с коротким текстом. Я узнаю дом на Крусберсгатан. В картонной коробке лежит зажигалка с названием фирмы: «Частное посредническое бюро недвижимости Элизабет Рагнар» — белый текст на красном фоне. Комната утопает в свете, краски бледнеют от солнца, которое щедро светит в окна.

Туве подходит к стене и нажимает на выключатель. Длинные серые шторы медленно сдвигаются, закрывая окно.

Она запрыгивает на стол и садится. Красный халат снова распахивается. Туве смотрит на меня, следит взглядом за моими глазами, прикованными к ее телу, к ее круглому пупку.

— В чем дело, Кимме?

Я вынужден прокашляться. Вдохнуть побольше воздуха, чтобы ответить.

— Ничего, — выдавливаю я из себя.

— Я рада тебя видеть. Я думала о тебе все утро.

— Почему?

— А ты как думаешь? — таинственно спрашивает Туве. — Возможно, поэтому ты и пришел. Потому что почувствовал.

Я киваю. Не знаю, почему я действительно решил зайти к Туве именно в это воскресенье. Вдруг она и правда притянула меня сюда?

Туве смотрит на меня. Банный халат медленно соскальзывает с ее плеч. Ложится красный сугробом у ее бедер. Она сидит передо мной обнаженная. Маленькие груди, округлые и белые, как снег за окном, с красными брусничками посередине. В приглушенном свете ее мягкая кожа кажется такой нежной и красивой. Я любуюсь ее пупком. Круглым отверстием в центре тела. Я всегда был неравнодушен к пупкам. В детстве я считал, что люди рождаются через пупок.

— Подойди, — говорит Туве.

Я киваю.

— Думаешь, мы ничего не нарушим?

Она качает головой. Маленькие груди-птицы колышутся.

— Но сначала разденься.

Я повинуюсь. Мое тело словно управляет мной, оно хочет броситься к Туве. Пальцы путаются в пуговицах на рубашке. Я снимаю ее. Кладу на стул.

— Брюки тоже.

Я расстегиваю кожаный ремень и ширинку, и брюки падают на пол.

Их тоже, говорит Туве и показывает на мои трусы.

Я киваю. Трусы падают к ногам. Я откидываю их в сторону. Подхожу к столу. Встаю рядом с Туве. Я возбужден. Руки Туве ласкают меня. Я чувствую, как от ее мягких пальцев по коже распространяется теплая волна. Вот бы никуда не уходить, а стоять здесь целую вечность и чувствовать ее прикосновения!

Туве ложится на спину, прямо на листы с фотографиями домов между принтером и копиром. Она берет мою руку и кладет себе на живот. Я чувствую пальцами ее теплую кожу, нежную как шелк. «Да, — думаю я. — Так вот, значит, каково это. Вот что значит жить». Я чувствую слабый запах перезрелых бананов, и в то время, как моя рука скользит по ее животу, где-то раздается звонок в дверь. Рука хочет начать с пупка. Мои пальцы танцуют в маленьком отверстии посреди ее живота. Затем мои ладони поднимаются к белоснежным холмикам, и когда я ласкаю их, чувствую, что Туве это нравится. Где-то снова хлопает дверь. Все происходит где-то в другом мире. А здесь только я и она.

«Да, — думаю я. — Вот что значит жить».

Я чувствую, как волна благодарности затапливает меня. От счастья и торжественности я готов заплакать, а где-то в другом мире слышится стук шагов по паркетному полу.

Вечером я возвращаюсь домой, меня встречает сердитый и недовольный Джим. Он спрашивает, где я был. Почему не предупредил, куда иду? Я не отвечаю. Не знаю, что придумать. Меня переполняют события этого дня. Словно сегодня день моего рождения, словно я заново родился. Несколько часов назад.

Я вспоминаю обнаженное тело Туве. Перехожу от детали к детали и не могу насытиться. От воспоминаний мое тело наполняется теплом.

Джим замечает, что я где-то далеко, и сердится еще больше.

Кричит, что его собственная семья предала его. Он хотел провести это чудесное воскресенье с нами, а дома — ни души. Кристин ушла сначала в тренажерный зал, а потом — к Улле домой. На ужин она принесла две коробки с пиццей. А Джим не хочет пиццу. Особенно в воскресенье. Иногда он сердится и капризничает, как ребенок, прямо как папы в американских фильмах. Я подумал о том, что иногда разница действительно заметна.

Не зная, чем себя занять, я принимаюсь листать газеты, лежащие на столе в кухне. Нахожу нераспечатанное письмо из Фонда помощи детям, вскрываю его указательным пальцем. В письме идет речь о том, что в странах, где идет война, в первую очередь страдают дети. Читаю о войне в Руанде. О том, что в Боснии, Мозамбике, Ираке, Иране, Шри-Ланке, Бурунди, Израиле и Палестине дети подвергаются опасности. Я насчитываю девять стран. Это много или мало? Не знаю. Сколько же стран существует в мире?

— Ты проголодался? — спрашивает Кристин.

Я откладываю письмо, которое заканчивается словами: «С наилучшими пожеланиями от Шведского комитета Чрезвычайного фонда помощи детям при ООН». Киваю, бросаю случайный взгляд на часы и вижу, что уже девятый час. На улице темно. Слышно, что идет дождь. Когда я последний раз выглядывал в окно, мир купался в солнечном свете.

Я отрезаю кусок пиццы, кладу ее на блюдце и выставляю на улицу для ежа.

Теперь Туве смотрит на меня как на пустое место. Я ничего не понимаю. Я рассердил ее? Сделал что-нибудь, чего не следовало делать? Или таковы все девчонки? Может, она, как Пия-Мария, встречается со всеми парнями, которым нравится?

Или, может, я все выдумал? Иногда мне кажется, что ничего не было. А если и было, то не здесь и не в тот день. Или вообще с кем-то другим и в другом месте. Может, просто в чьих-то мечтах.

Туве просто проходит мимо. Она едва смотрит на меня. В моей бедной голове кружатся грязные птицы: малые поганки, зуйки-галстушники и вальдшнепы. Ничего другого не приходит на ум.

Я слышу, как Туве ворочается на еловых ветках. Моей руке непреодолимо хочется прикоснуться к ней, она тянется вперед, натыкается на мягкий спальный мешок, ползет по нему вверх, чувствует прохладную шею, гладит нежную щеку, касается губ, волос, подбородка. Кончик носа — холодный как лед.

Руке хочется забраться в теплый спальный мешок Туве, спуститься к ее красивому пупку, но Туве снова ворочается, и рука испуганно убегает обратно к себе.

Шум снаружи прекратился. Не знаю, сколько птиц сидело на деревьях вокруг нашего убежища и птицы ли это вообще. Я сосчитал до семи. Интересно, что там происходит?

Внезапно я чувствую, как что-то холодное прикасается к моему лицу. Я замираю, но затем расслабляюсь. Холодная рука гладит меня по щеке, волосам, губам и подбородку. Я лежу совершенно тихо. Позволяю Туве ласкать себя. Тело теплеет. Через некоторое время я чувствую возбуждение. Я поворачиваюсь к ней.

— Ты проснулась? — шепчу я как можно нежнее.

Туве не успевает ответить, поскольку в этот самый момент за навесом раздается резкий звук. Что-то коротко и сухо щелкает. Сердце забилось. Я привстаю в спальном мешке. Готов бежать или сражаться. Снова щелчок. Хлесткий, резкий. Что это, черт возьми? Может, это Филип и Манни? Знакомый звук. Словно кто-то взводит курок пистолета. Особый металлический щелкающий звук, я слышал его много раз по телевизору. Наш звук примерно такой же.

Туве лежит тихо, зажав мне ладонью рот. Опять щелкает, но в другом месте. В ту же секунду — с другой стороны, перед навесом.

Я сжимаю руку Туве. Пытаюсь разглядеть что-нибудь в темноте. На мгновение мне кажется, что мимо проносится какая-то тень. Но затем я понимаю, что в такой темноте увидеть тень невозможно.

Щелкающие звуки доносятся из-за нашего укрытия. Сначала с промежутками, несколько щелчков в минуту. Затем все чаще. Внезапно начинается адский шум. Глухие щелчки и долгое шипение. Мы садимся. В одной руке я сжимаю нож в рюкзаке, другой держу за руку Туве. Мы почти не дышим, прислушиваемся. Не решаемся шевельнуться, да и не хотим.

Кажется, я понемногу начинаю видеть, приближается рассвет. Абсолютная темнота теряет свою непроглядность. Все равно что вглядываться в темно-серую картину. Я различаю отдельные очертания. Иногда мерещатся тени, бросающиеся к деревьям перед навесом. Главное действие происходит за ним. На холмике за нашим убежищем самцы-глухари токуют так, что земля дрожит.

Я смотрю на Туве, да, я уже почти различаю ее лицо. Контуры, волосы, спальный мешок до подмышек. Интересно, она видит мое лицо?

Туве кивает. Я тоже. Значит, она видит меня. За ее спиной возникает чей-то силуэт, это проснулась Пия-Мария. «Тихо! — пытаюсь сказать ей мимикой. — Ни звука!»

Страх пропал. Чего бояться? Глухари не опасны. Они питаются хвоей. По звукам я пытаюсь представить себе картину битвы. Прикидываю, сколько их. Думаю, десять. Около десяти.

Секунду спустя я слышу, что где-то совсем рядом два самца атакуют друг друга. Слышу, как они наносят удары. Затем наступает тишина. И снова шумное хлопанье крыльев. Крыша дрожит. Неужели какой-то глухарь приземлился прямо на крышу навеса? Скорее всего, да. Я сжимаю руку Туве. Что сейчас произойдет? Что нам делать, если птица провалится к нам? В еловых ветках рядом со мной что-то шевелится. Я застываю, решив, что другой глухарь забрался под навес. Чувствую, как он дышит в нескольких дециметрах от моей головы. Затем раздается голос Пии-Марии:

— Какого черта тут происходит?

После слов Пии-Марии, после ее неуместного вопрос воцаряется тишина. Я успеваю сосчитать до трех И тут буквально весь лес взмывает в воздух. Сосны, камни ветки черники — все с хлопаньем бросается прочь Лес шумит, как стройплощадка на Кунгсгатан. Стая птиц пролетает низко над навесом и, шумя крыльями, поднимается к свинцово-серому горизонту, мелькающему между стволов.

Пия-Мария громко вскрикивает в испуге.

Внезапно все заканчивается. Через несколько секунд лес пустеет. Тишина накрывает нас, словно снег землю Мы сидим, уставившись в воздух перед собой, глядя вслед улетевшим птицам или в никуда.

— Черт, как же я испугалась! — стонет Пия-Мария. Она болтает о чем-то еще некоторое время, словно тишина — это автоответчик, который нужно заполнить. Наконец она говорит:

— Ну вот, опять снег!

И правда. Мелкие круглые снежинки падают густо и быстро между деревьев, словно кто-то внезапно включил душ. Светает. Сегодня Страстная пятница. Крупинки снега покрывают мох на земле белоснежной скатертью.

Как это типично для тебя, Пия-Мария, не подумав, раскрыть рот. Словно твой язык не связан с мозгом. Живет своей собственной болтливой жизнью.

— Зря ты так, — говорю я.

Пия-Мария резко оборачивается ко мне.

— О чем это ты?

— Ты спугнула глухарей.

— Не лезь не в свое дело!

Ее глаза презрительно смотрят на меня. Я отвечаю ей той же монетой.

Конечно, происшествие с глухарями — мелочь. Но возможно, это стало началом чего-то.

Возможно, это стало началом конца.

Я ем бутерброд с арахисовым маслом и пью горячий шоколад, как вдруг из белой пелены возникают две темные фигуры и начинают топать перед входом в наше укрытие.

— Филип! — вскрикиваем мы в один голос.

— Здорово, — отвечает тот.

Шлем Филипа усыпан белыми крупинками. У Манни измотанный вид. Грудь и плечи в снегу. Мани отряхивается, ныряет под навес и просит бутерброд. Туве угощает его.

— Мы думали, что вы заблудились, — говорит Пия-Мария, и все слышат, какое облегчение звучит в ее голосе.

— Где вы пропадали? — спрашиваю я.

— Нам пришлось остаться там. Глухари начали токовать раньше, чем мы успели уйти. Если бы мы отправились назад, мы бы сорвали их ток на несколько дней.

— Они и здесь токовали, — сообщает Туве. — Прямо за навесом. Тут был жуткий шум.

— Весь чертов лес в этих глухарях, — жуя, говорит Манни. — Все деревья облепили. До них можно было дотронуться.

— Кто-нибудь в курсе, который час? — спрашивает Филип.

Мы качаем головами.

— Где-то около девяти, — говорю я.

— Нужно пойти встретить Криз, — говорит Филип.

— Думаешь, она правда придет? В такую погоду?

— Она обещала. Самое позднее в десять она будет ждать у дорожного знака.

— На Криз ни в чем нельзя положиться, — говорю я.

— Кто еще кроме меня сможет найти туда дорогу? — спрашивает Филип. — Мне бы поспать несколько часов.

Мы молчим. Косимся друг на друга. Всем известно, что только Филип знает дорогу. Только ты, Филип, знаешь каждую тропинку в этом девственном лесу.

Хотя не так уж трудно дойти до дороги. Во всяком случае, сейчас, когда светло. Мы же вчера дошли.

— Может, я? — предлагаю я, понимая, что Филипу действительно нужно отдохнуть. — Только если кто-нибудь пойдет со мной. — Я смотрю на Туве.

— Молодец, Кимме, — говорит Филип.

— Я пойду, — соглашается Туве.

— Прекрасно, — отвечаю я.

— Приготовьте поесть, если мы задержимся, — говорит Туве. — Сморчки тут.

Когда мы отправляемся в путь, снег прекращается. Выглядывает солнце, и я доволен своим решением. Чувствую, что все будет хорошо. Мы проведем вместе несколько чудесных часов.

Солнце меняет все вокруг. Лес оживает. Птицы поют. Крупицы снега на земле тают, впитываются в мох, как соль на ломтике помидора. Поднимается пар, словно лес решил отдышаться.

— Нам нужно прямо на запад, — говорит Туве. Она подносит к лицу правую руку, защищаясь от яркого солнца, дрожащего между деревьев.

Я киваю и плетусь рядом. Вспоминаю, что она не выносит яркого света. Затем мои мысли уносятся прочь. Как приятно идти без рюкзака, когда само солнце указывает путь!

— Сегодня будет прекрасный день, — говорю я.

— Надеюсь, — отвечает Туве.

В памяти всплывают несколько строк из стихотворения Карин Бойе. Она писала о пути и о цели. О том, что бывает путь, который и есть цель. Иногда я размышляю над этим. Многие пытались скопировать эту мысль. Создавали свои версии. Но Карин Бойе была первой, так утверждает мой учитель. Я знаю несколько строк наизусть.

Я почти все запоминаю наизусть. Не понимаю, как это получается. Строчки просто намертво приклеиваются в моем мозгу. Сейчас они подходят для нас. Я говорю об этом Туве, читаю ей отрывок:

— Что это такое? — спрашивает Туве. — Стих?

Она произносит это слово как-то снисходительно, почти презрительно. Меня это ранит. Только не ты, Туве, мой милый ангел. Ты должна понять.

— Это Карин Бойе, — бойко говорю я. — Неужели ты не слышала?

— Нет, — отвечает Туве. — Не люблю стихи. Не понятно ведь ничего.

Мы идем и молчим. Я чувствую, как немного увеличилось расстояние между нами. Декламация стихов была чистой авантюрой. Я думал, что Туве такая же, как я. Я ошибся.

— Вот оно что, — вдруг говорит Туве. — Так ты поэт, Кимме.

Я не отвечаю. Мне не нравится ее тон. Но я прощаю тебя, Туве. Я всегда буду прощать тебя. До скончания времен. Я молюсь Карин Бойе, чтобы она присмотрела за нами. Чтобы была с Туве и со мной.

Я вспоминаю субботние вечера у нас дома. Джим сидит в кожаном кресле и читает, а Кристин лежит перед телевизором и пьет вино. Иногда Джим просит ее снять наушники, потому что нашел то, что она просто обязана услышать. Мы все обязаны. Кристин снимает наушники, и Джим зачитывает ей несколько строчек Гуннара Экелёфа или Гарри Мартинсона. Мы с Кристин слушаем. Затем она снова надевает наушники и запивает Экелёфа глотком вина. Я думаю: «Браво, Джим! Теперь он там!» Затем возвращаюсь за компьютер. Некоторое время мы сидим, погрузившись каждый в себя. Но я чувствую, что мы вместе. И знаю, что скоро будет очередная «рекламная пауза» от Джима. Что-нибудь из творчества Томаса Транстрёмера. И я замечаю, что часть прочитанного запоминается. Строчки крепко сидят в моей голове, и я могу извлечь их оттуда. Я помню весь стих. Видимо, я просто создан для такого — для поэзии и арахисового масла. Но мне нравятся не Транстрёмер и не Экелёф, а Карин Бойе. В школе я пишу о ней работу.

Ее стихи надолго остаются в памяти, их легко вспомнить. Я пытаюсь поговорить об этом с Туве. Говорю, что хорошая поэзия всегда подлинна и где-то внутри себя понимаешь, что это правда. Но она лишь мотает головой и говорит, что не понимает, что за чушь я несу. И что я сам тоже вряд ли понимаю.

— Прекрати, Кимме, — говорит она капризным тоном, который ей совсем не идет.

Мы идем молча. Солнце светит резко, колюче. Я почти чувствую, как между нами пролегает бездна. Мы больше не те, какими были десять минут назад или ночью, когда токовали глухари. Мы идем и размышляем над этим. Во всяком случае, я размышляю. А она? Не знаю. Наверное, она думает, что я какой-то поэт-дурачок. Наверное, в ее личном пространстве нет места для меня. Скорее всего, это так, иначе почему она ведет себя так, словно не которых событий никогда не было?

Туве останавливается у края болота и достает из кар мала куртки лекарство от мигрени.

— Подожди, — говорит она.

Опустившись на колени, она зачерпывает горстью воды, сует в рот две таблетки, разжевывает и запивает Морщится.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Она не отвечает, а разжевывает еще две таблетки Поднимается и встряхивает упаковку. Там пусто.

— Разве можно принимать так много? — спрашиваю я.

— Нужно.

— Это из-за солнца?

— Не знаю.

Я смотрю на Туве. Она массирует кончиками пальцев левый глаз.

— У тебя болит глаз?

— Нет, не то чтобы болит. Словно под кожей полно муравьев, и они ползают там. Обычно после этого начинает болеть голова.

— Надеюсь, таблетки помогут, — говорю я.

Не знаю, сколько мы уже идем. Мы тщательно проверяли, в правильном ли направлении двигаемся. На запад, как думали мы. Мы старались придерживаться выбранного курса. Думаю, мы шли уже пару часов. Но вскоре я понимаю, что мы ошиблись. Мы пропустили конец дороги.

Местность становится незнакомой.

Лес меняет свой характер. Становится гуще, запущеннее, влажнее. Двигаться вперед все труднее и труднее. Мы промокли, пробираясь через хлеставшие нас сырые ветви.

Солнце скрывается за темной тучей. Апрельская погода сменяется привычным суровым ненастьем, снова настает зима. Холодный ветер что-то шепчет нам, встречные порывы леденят лицо.

Все это время мы не слышим ни звука. Ни птицы, ни зверя. Ни свиста Филипа, ни его крика. В лесу тихо, словно все живое, кроме нас двоих, исчезло. Остались только Туве и Ким.

Я думаю о моей любимой, о Туве. О нетерпеливой, нарушающей закон Туве.

Однажды после обеда, еще зимой, я увидел тебя в магазине. Ты стояла у полки с конфетами и перебирала пакетики с жевательным мармеладом. Один пакетик ты спрятала под куртку, затем еще один, и еще. Ты не замечала того парня, который стоял в другом конце прохода и смотрел на тебя, притворившись, что читает журнал. Ты шла дальше. Затем я увидел тебя у кассы. У стойки с компакт-дисками. Ты стояла перед ней. Мне не было видно, что ты делала. Но я считал диски, которые твои пальцы ловко выхватывали с полки: один, два, три… Затем ты заметила меня и бросила на меня небрежный взгляд. «Берегись, Туве! Он увидел тебя!» — пытался я предупредить тебя взглядом. Но ты не поняла. Тогда мы еще не умели читать по глазам друг друга. Ты продолжала прятать диски: четыре, пять, шесть. И вот уже коробка пуста. Я пошел за тобой. Встал у тебя за спиной, пока ты оплачивала молоко, две банки пива и упаковку с фаршем.

Я проводил тебя до дверей. Потому что знал, что он догонит тебя. Я услышал шаги за спиной. Понял, что это он. Тот парень, что заметил тебя. В тот момент, когда он проходил мимо меня, я закричал: «Туве! Беги!»

Твой взгляд, словно пламя свечи у раскрытого окна метнулся в мою сторону. Ты бросилась бежать и скрылась за углом. Я пошел как можно быстрее в противоположную сторону, потому что услышал, как парень крикнул: «Эй ты, вернись!» Я понял, что он кричал мне, ведь ты была уже далеко. Я тоже побежал. Не знаю, была ли в этом необходимость. Я сделал это ради тебя, Туве. Чтобы парень не смог расспросить меня о тебе.

— В чем дело, Кимме?

— Ни в чем, — отвечаю я. — Иду и размышляю кое о чем.

— Мы заблудились.

— Я знаю.

— Вместо того чтобы размышлять, ты бы лучше что-нибудь сделал.

— Я думал о тебе.

— Черт побери, Кимме, хватит!

— Ладно. Что нам делать?

— Не знаю. Скоро стемнеет.

— Уже?

— Сейчас около пяти.

— Я проголодался.

— Нужно разбить лагерь.

И тут по притихшему лесу разносится странный звук.

Он звучит так неожиданно, что мы оба подпрыгиваем.

Останавливаемся и прислушиваемся. Держимся за руки.

Интересно, не ослышался ли я. Похоже на протяжный лай. Почти на вой. Может, это Рони? Вдруг Криз все же пришла? Или это не собака?

— Похоже на волка, — тихо говорю я.

Туве стоит и молчит.

— Скорее всего, это собака, — наконец говорит она.

Мы стоим тихо и долго ждем нового звука, нового протяжного лая. Мне кажется, я слышу, как бьется сердце Туве. Но больше никто не лает. Голый лес онемел. Деревья безмолвствуют.

— Нужно найти укрытие, — говорит Туве. — Иначе еще сильнее заблудимся.

Поблизости стоит ель. Мы залезаем под длинные раскидистые лапы. Ветви образуют зеленую крышу над нашими головами. Под ними — сухое пространство. Мы садимся и прижимаемся друг к другу. Я хочу обнять Туве, поцеловать ее здесь, в нашем усыпанном хвоей доме, но я весь вымок, и она, недовольно встряхнувшись, отодвигается от меня. Мы сидим и смотрим, как падают снежные хлопья, похожие на птичий пух.

— Мне нравится снег, — говорю я. — Он успокаивает. Все становится таким мягким, спокойным, мирным. Дома я могу стоять у окна и часами любоваться снегопадом.

Я смотрю на Туве. Вижу, что она не слушает.

— Боже мой, что ты несешь! Я ненавижу снег.

Мне трудно заснуть. Я замерз. При малейшем шорохе я замираю, хотя знаю, что это просто Туве шевельнула ногой или рукой.

Предполагаю, что сейчас должно быть шесть-восемь часов вечера. Кристин и Джим уже ужинают.

По дыханию Туве я определяю, что она не спит. Интересно, замерзла ли она так же сильно, как я?

Я сползаю в полусидящую позу.

Я рассказываю Туве о том, как Джим устроился в Швеции. Сначала он работал на бумажной фабрике, а по вечерам изучал шведский язык. Затем он уволился и все свободное время посвятил учебе. Литературоведение и скандинавские языки. Джим решил стать шведом, чтобы начать новую жизнь и попытаться забыть о старой.

Позже он поступил в педагогический институт в Мальмё. Спустя несколько лет он начал преподавать старшеклассникам. Он рассказывал, каково ему было вначале, как непривычен для всех был цветной учитель. И как все старались помочь ему. Поддерживали его. По мнению Джима, в семидесятые все было проще.

Я рассказываю о том, что было до приезда в Швецию, о том, как он год прослужил во Вьетнаме. И как он дезертировал.

Взвод, с которым Джим летал в буш[5], сровнял с землей одну деревню. Погибло несколько сотен человек: женщин, детей, стариков.

Он видел из своего вертолета, как все пылало. Дома, животные, дети. Этого оказалось достаточно. Он отправился в увольнение, домой в Мичиган.

Сейчас Джим больше швед, чем Кристин. А я, скорее всего, наоборот. Я чувствую себя американцем. Иногда я думаю, что мой настоящий дом там, в Мичигане. В другой раз я осознаю, что это не так, что мой дом ни здесь и ни там.

— Должно быть, это ужасно побывать на Вьетнамской войне, — говорит Туве.

Сначала я не отвечаю, но через некоторое время говорю:

— Во Вьетнаме не говорят «Вьетнамская война». Там говорят «Американская война».

Я просыпаюсь оттого, что ель свистит. «Тит-ут, тит-ут, тит-ут…» — звучит над моей головой. «Тит-ут, тит-ут, тит-ут…» Я узнаю большую синицу. Точно так же она поет дома на Астраканвэген. Я протягиваю руку, чтобы обнять Туве, но не нахожу ее. Я открываю глаза и вижу солнечные лучи, пробивающиеся сквозь зеленый потолок из ветвей. Снаружи кто-то ходит. Пахнет дымом. «Это Туве, — думаю я. — Подает дымовой сигнал».

— Ты проснулся? — спрашивает она.

— Почти, — бубню я.

— А я приготовила чай.

— Вот здорово!

Я выползаю из-под ели, вижу костерок, над ним — ржавую жестяную банку. В воде плавает что-то зеленое. Пустая туба из-под лекарства от мигрени валяется рядом с костром.

— Что это? — спрашиваю я.

— Сосновая хвоя.

Я протягиваю свою походную чашку, и Туве наливает в нее жидкость с маслянистой пленкой. Некоторое время я держу чашку в ладонях. Затем осторожно отхлебываю ее горячее содержимое.

— Как тебе?

— Недурно, — говорю я. — Я так голоден, что готов есть хвою прямо с ветки.

Мы засыпаем костер землей и затаптываем его, для верности я мочусь на него. Угли шипят.

Туве торопится в путь. Я ускоряю шаг, чтобы не отставать. Мы поднимаемся в гору, местность вся выглядит однообразно: повсюду лес, сосны и ели. Мы спускаемся по другому склону.

Спустя некоторое время лес светлеет. Мы подходим к озеру. Не к маленькому лесному озерцу с угольно-черной водой и упругим мхом у самой кромки, а к настоящему озеру. Озеру с голубой водой, удобными подходами и большими камнями, на которых хорошо загорать. Увидев озеро, я радуюсь. Кажется, мы спасены. Но, осмотрев окрестности, мы не находим ни дома, ни мостков, ни лодки. Не видно ни единого признака человеческого пребывания.

Вдруг мы никогда не найдем дорогу?

Я, кажется, начинаю бояться. Интересно, умрем ли мы, если не найдем верный путь? Насколько ценна человеческая жизнь? Кто мне скажет? Может ты, Туве? Для чего мы здесь на земле? Есть ли у нас предназначение? Или мы должны просто жить? Вдруг наше предназначение в том, чтобы просто жить, день за днем, под солнцем и под дождем?

А что происходит потом, когда мы уходим? Кто мне скажет?

Жизнь просто продолжается без нас?

Что происходит с нами?

Я понимаю, что каждый день умирают тысячи людей. Заметно ли это? Каждую секунду кто-нибудь умирает. Проходит ли это бесследно?

Если кто-нибудь знает ответ, если те, кто читают это, слышали или видели, что делать с жизнью, с нашей жизнью здесь на земле, тогда, может быть, вы напишете строчку для Кима Кохен-Нильссона?

Во Вьетнаме убито два миллиона человек. Чья это ошибка? Таких людей, как Джим, тех, кого послали туда воевать? Джим летал на вертолете Bell 205 с напарником-пилотом Джозефом Парксом и двенадцатью солдатами армии США.

Где сейчас все те застреленные люди, убитые солдатами, которых возил Джим?

Родились ли они новыми людьми? Не теми, которыми были. Или они стали птенцами из маленьких голубых яиц под густыми елями в лесу и каждую весну поют о своей печали и боли?

Я знаю, Джим раскаивается. (Разве не все раскаиваются после такого?) Он часто говорит об этом. Он не понимает, как мог быть таким наивным и купиться на эту проклятую войну. Никто не может понять. Но только после войны.

Я знаю, он пытался возместить ущерб. Он ездил в ту деревню, которую стерли с лица земли солдаты из его вертолета. В Милай, или по-английски Сонгми. Много раз он приезжал туда работать. Помогал строить школу, заботился о том, чтобы дети, оставшиеся без родителей, обрели новую семью. Многих из них благодаря связям Джима усыновили в США.

Во всяком случае, он пытался сделать хоть что-то.

Мы осматриваемся. «Дерево, — думаю я. — Это идея! Залезу повыше и проверю, где мы».

— Можем забраться на эту сосну, — предлагаю я и показываю на дерево, выросшее на склоне горы.

Мы залезаем на нижние ветви. Карабкаемся. Останавливаемся на пару уровней выше. Усаживаемся. Тяжело дышим. Прислушиваемся. В лесу звенящая тишина. Вокруг нас ни звука. Ни единой птички. Что дальше? Я смотрю на Туве, но она трет ладонью висок.

Я делаю ей знак подождать меня, а сам лезу выше. Я поднимаюсь, пока верхушка сосны не начинает наклоняться в сторону. Я смотрю вниз. В животе щекочет. Теперь в другую сторону. Я вижу лес. Бескрайнее море зеленых хвойных деревьев. Я чувствую себя как шимпанзе в джунглях. Спускаюсь к Туве.

Она следит за мной взглядом, в ее глазах безмолвный вопрос. Я качаю головой.

— Ничего не видно, — говорю я.

Опускаюсь рядом с ней. Мы сидим и молчим. Думаем, какие возможности у нас остаются. Ждем, вдруг что-нибудь произойдет. Но ничего не происходит.

— Что нам делать? — спрашивает Туве.

— Не знаю.

— Ты можешь прочитать стих.

Вместо этого я рассказываю о Ким:

— Жила-была девочка по имени Ким. Кажется, ей было лет пять, когда это случилось. Она жила в деревне в провинции вместе со своей семьей. Она была веселой и жизнерадостной, как большинство детей. Может, даже веселее, поскольку все, кто встречал Ким, говорили, что она постоянно смеется. Смеется по любому поводу, просто потому, что она — здоровый ребенок, играющий целыми днями, хотя в ее стране шла война.

Однажды американский самолет забросал деревню Ким напалмовыми бомбами. Не спрашивай меня почему. Я не знаю.

Но я видел фотографии Ким. Все видели эти снимки, на которых она бежит по деревенской дороге вместе с другими детьми. Они пытаются спастись. Ким голая, ее одежда сгорела. Она бежит прямо на американского фотографа. Она кричит от боли. Ее кожа висит лоскутами. У нее ожоги третей степени более половины тела. Голая и обожженная, она бежит в телепередачах, во всех газетах, у каждого человека на земле и в небе. Весь мир видит ее. Весь мир видит пятилетнюю Ким с лоскутами обгорелой кожи.

Фотография Ким висела на шкафу Джима в учительской. Он говорит, что именно она остановила войну. Неизвестно, сколько деревень подверглось таким бомбардировкам, но фотография Ким остановила это безумие. Это была последняя капля. Все стало слишком очевидно. У войны было детское лицо.

Ким все еще жива. Джим рассказывал, что она живет в Канаде. Она замужем и имеет детей. Ее кожа вся в шрамах, и они все еще болят. Ее оперировали семнадцать раз. Но она выжила. Она остановила войну.

— Жила-была девочка Ким, — говорю я. — Ты слышала о ней, Туве?

Туве качает головой. Слезы бегут по ее щекам.

Мы спускаемся с ели. Я задеваю рукой сучок, торчащий из ствола. На руке остается красная царапина. Выступают капельки крови.

Я пью воду. Привкус озерной воды больше не чувствуется. Споласкиваю руку у края озера. Ранку щиплет. Туве гладит мою руку.

— Та девочка, Ким, она жила в деревне, которую разбомбили солдаты Джима? — спрашивает она.

— Нет, не в Милайе. Ким жила в другой деревне. Такие вещи случались во многих местах. Знаешь, во Вьетнаме до сих пор рождаются тысячи детей с тяжелыми увечьями, несмотря на то, что война закончилась почти тридцать лет назад.

Туве качает головой.

— В больницах есть помещения, заставленные большими стеклянными банками, внутри которых — тела детей. Без рук и ног, с глазами без зрачков, с тяжелыми повреждениями мозга или вообще без мозга. Эти дети — предостережение для будущих поколений.

— Прекрати! — кричит Туве.

Не знаю, сколько мы идем. Спотыкаемся о корни, оступаемся, натыкаемся, падаем, помогаем друг другу встать, едва перекидываемся словом, ничего не замечаем вокруг. Слышим ли мы что-нибудь? Не уверен. Мы словно впадаем в иное состояние сознания. Перебираем ногами в каком-то оцепенении. Возможно, все это время мы ходим по кругу. Так бывает, когда сбиваешься с пути.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я реагирую на шум. Видимо, я уже слышу его некоторое время. «Что-то шумит», — думаю я. Больше ничего не происходит в моем мозгу. Не происходит никаких сравнений с другими шумами, которые я слышал. «Где-то шумит», — отмечаю я про себя и тащусь дальше, пока Туве не останавливает меня.

— Машина? — говорит она.

— Что? — переспрашиваю я.

— Это случайно не машина?

Я вслушиваюсь в шум. Автомобиль? Здесь, в лесу?

— Почему ты так решила? — устало спрашиваю я.

— Потому что так шумит машина.

— Гебе кажется.

— Тихо, Кимме! Она приближается. Значит, где-то здесь должна быть дорога!

Мы стоим и прислушиваемся к шуму, разносящемуся по лесу, похоже, это и правда машина. Она едет по гравийной дороге. Она довольно далеко. Я пытаюсь определить направление и показываю туда, откуда, по моему мнению, доносится звук. Нужно идти туда. Там наше спасение.

Ноги сами несут нас. Усталость, похожая на кому, равнодушие — все это как ветром сдуло. Теперь мы снова Ким и Туве, он и она. Шум становится глуше и исчезает где-то слева от нас. Но мы слышали его и знаем, куда идти. Исчезнувший звук выведет нас из этого леса.

— Там! Это там!

Я смотрю, куда показывает Туве, и вижу просвет между деревьями. Не зная, что звук шел оттуда, ни за что не догадаешься. Но теперь мы уверены, что дорога там.

— Превосходно! — кричу я. — Дорога!

— В какую сторону пойдем?

— Не знаю. Может, туда?

На щебенке не видно отпечатков шин. Незаметно, чтобы всего несколько минут назад здесь кто-то проезжал. Собака могла бы взять след. Или волк. Он мог бы почуять присутствие выхлопных газов, витающих над дорогой.

Мы идем вперед. Иногда встречаются каменные плиты прямо на проезжей части.

Я завожу разговор о летних каникулах. Рассказываю Туве, что поеду на все лето в США и буду жить в Мичигане у сестры Джима. Рассказываю о Мичигане, об огромных лиственных лесах, о голубых озерах и бурных реках, где буду ловить рыбу.

— А ты чем займешься?

— Не знаю. Скорее всего, буду работать. Так мама хочет.

— Тебе нравится арахисовое масло? — спрашиваю я.

— А что это?

— Типа крема из арахиса и сахара. Его намазывают на хлеб вместо обычного масла. Это чертовски вкусно! Джим без ума от него. Иногда мы ставим старые диски Элвиса Пресли и набиваем живот бутербродами с арахисовым маслом. Весь дом ходит ходуном. Кристин просто смотрит на нас. Она предпочитает домашний сыр, ты же знаешь. Если в моем рюкзаке остался еще бутерброд с арахисовым маслом, я тебя угощу.

— Не хочу я твои старые бутерброды. Я уже не люблю арахисовое масло.

— А с чем ты любишь бутерброды?

— Не знаю. Плевать я хотела на них, Кимме!

— Ну скажи. Должна же ты любить хоть что-нибудь? А икра?

— Бе-е. Терпеть ее не могу. Одна соль.

— А сыр?

— Возможно. Я должна что-нибудь выбрать.

— Элвис любил арахисовое масло. Из обжаренных орехов. И бутерброды с вареньем и бананом.

— Вот как.

— А знаешь, какой у него любимый гамбургер?

— Да плевать мне на этого Элвиса Пресли!

— Трипл чизбургер! О, боже! Ты должна попробовать его, Туве. После ничего другого в рот не полезет.

— Ты можешь заткнуться и просто молча идти?! Внезапно мы оказываемся в знакомом месте.

Я не верю своим глазам. Что я вижу? Уж не старый ли добрый дорожный знак? Поворот? Движение транспортных средств запрещено? Конец дороги? Понятия не имею. Просто это мой любимый ржавый дорожный знак. Никогда не думал, что так обрадуюсь, увидев его.

— Не понимаю, — говорю я. — Просто в голове не укладывается. Я думал, что мы на другой стороне леса. Я совсем не узнал дорогу.

— Так бывает, когда сбиваешься с пути.

Я стою и изучаю дорогу. Похоже на след. Две небольшие кучки гравия и отчетливые отпечатки шин. Здесь была машина. Она остановилась тут, затем водитель резко нажал на газ и уехал. Скорее всего, именно эту машину мы слышали, когда она громыхала на весь лес.

— Наверное, Криз приехала, — говорит Туве.

— Но сегодня же не тот день. Она должна была приехать вчера.

— Именно поэтому! — отвечает Туве. — Криз в своем репертуаре. Опоздала на целые сутки!

Внезапно солнце прорвалось сквозь тучи, и все стало ясным и понятным. Все изменилось. Мы больше не блуждаем. Скоро мы будем сидеть под нашим славным навесом и есть зажаренного на решетке зайца со сморчками. Проклятье, как я голоден!

Происходит быстрая смена декораций. Словно меняют кадр. Вместо зимы — весна. Тихий лес оживает. Кусты наполняются щебетом. На нас на полном ходу несется шмель, и Туве, смеясь, еле успевает увернуться. Кажется, даже она довольна солнцем.

— Удачный уход от первого шмеля! — кричу я.

— Мы действительно шли здесь, — говорит Туве и осматривает лес.

— Точно. Думаю, мы скоро выйдем к болоту, где шлепнулся Манни.

Перед нами первое болото. Я не обращаю внимания, что мои ноги соскальзывают с кочек и в ботинках полно воды. Солнце светит. Скоро нас ждет еда.

Миновав болото, мы останавливаемся. Прислушиваемся. Осматриваемся.

— Кри-из! — кричит Туве. — Кри-и-из!

Мы долго стоим молча. Никакого ответа. Никакого лая.

— Пойдем, — говорю я.

И вот мы уже шлепаем по длинному узкому болоту, где-то тут Манни плюхнулся в воду.

Теперь прямо вперед. Становится трудно идти. Здесь лес только становится лесом. Здесь уже стерты следы нашего пребывания.

— Мы ведь шли в этом направлении, — говорит Туве.

Спустя некоторое время мы вынуждены снова остановиться, чтобы убедиться, не сбились ли мы с пути. Туве складывает рупором ладони у рта и кричит:

— Кри-и-из! Кри-и-из!

Мы прислушиваемся, но слышим лишь собственное тяжелое дыхание. Лес замолчал, скорее всего, из-за наших криков. Только мы двигаемся дальше, как вздрагиваем от внезапного звука. Собачий лай! Короткий, решительный. Затем еще два лая. Я чувствую себя совершенно сбитым с толку. Волк? Охотничья собака? Я смотрю на Туве. Она застыла как столб, так же как и я. Снова раздается лай. Глухо, мощно. Кажется, я узнаю этот звук.

— Это Рони! — кричу я.

— Кри-и-из!

Я замечаю, что стою на цыпочках, словно это способствует обострению слуха. Туве держит руку за ухом. Тишина стоит так долго, что я почти сдаюсь.

Наконец раздается долгожданный звук. Человеческий голос! Отдаленный, нечеткий, словно он долго летел через лес, прежде чем достиг наших ушей.

— Да-а-а, — раздается где-то далеко.

Мы смотрим друг на друга сияющими от счастья глазами.

— Мы зде-е-есь! — ору я так громко, что Туве отшатывается от меня.

Дальше — классическая сцена: семья собирает грибы и теряется в трех соснах. Весь лес наполнен воплями и криками.

— Где-е-е! — спрашивает лес.

— Зде-е-есь! — отвечает эхо.

— Где-е-е! — шепчет лес.

— Зде-е-есь! — настаивает эхо.

Мы продолжаем перекрикиваться, радуясь, что нашли друг друга. Мой голос почти охрип, но вот, наконец, мы видим Рони, скачущую среди серых каменных блоков, а за ней появляются высветленные добела волосы Криз. «Дорогая ты наша!» — думаю я и чувствую, что и правда соскучился по ней.

— Привет, — говорит Криз.

Ее голос звучит слабо, почти робко после всех наших воплей, и тут я замечаю, что она плакала — потекшая тушь оставила два черных ручья на ее щеках.

— Вот и мы, Криз, — говорю я.

Втроем становится легче. Мы чувствуем себя увереннее. Или, может быть, оттого что Рони бежит впереди нас? Она умеет читать незримые знаки леса. У нее есть то, чего нет у нас, — совершенный нюх. Криз смеется и болтает обо всем понемногу.

— Черт, как же я рада, что вы все-таки появились, — говорит она. — Я думала, помру, увидев, что вас нет.

— Сегодня же не тот день, Криз. Мы договаривались встретиться вчера.

— Вчера я не могла. Я работала весь день.

— Мы же не знали.

— Куда мы идем?

Туве останавливается. Стоит в нерешительности.

Я осматриваюсь. Снова не узнаю лес ни справа, ни слева. На верхушке ели я вижу птицу. Она издает несколько коротких трелей. Повторяет их три-четыре раза. Затем следует другой элемент песни. Ее песня похожа на рэп. Грудь птицы усеяна темными пятнышками и светится на солнце. Внезапно я вспоминаю. Конечно! Это дрозд. Гнездо с голубыми яйцами и самкой расположено на несколько уровней ниже.

— Вон там Филип нашел гнездо дрозда, — говорю я. — Нам нужно направо.

Мы продолжаем путь. Я немного горд тем, что хоть раз правильно определил направление.

— Осталось недалеко, говорит Туве, когда через некоторое время перед нами поднимается гора.

Я киваю, подношу ладони ко рту и кричу:

— Филип!

Гора отзывается эхом. Оно долго повторяет имя Филипа, пока не теряется среди деревьев. Как в фильме. Мы прислушиваемся, но не получаем ответа.

— Посмотрите, там наверху дым! — говорит Криз.

— Нам туда! — говорю я. — Там наш лагерь.

Мы почти ползком преодолеваем последний отрезок пути. Рони лает. Мы смеемся. Я кричу:

— Вареная колбаса! Арахисовое масло!

Туве вторит мне:

— Чипсы «Тако»!

Старый добрый наш лагерь! Как приятно снова увидеть Филипа!

Мы почти наверху и видим, что дым становится гуще. Это означает, что там кто-то есть! Кто-то разжег костер. Я кричу:

— А вот и мы! Готовьте три порции каприччозы с сыром!

Криз и Туве смеются надо мной.

— Странно, что они не отвечают, — говорит Туве. Она приставляет ладони ко рту:

— Пия!

Тишина, лишь слабый ветерок в кронах деревьев, лишь ворона или, вернее, ворон каркает где-то высоко в небе.

— Кажется, их нет, — говорю я.

— Кто же тогда жжет костер? — спрашивает Криз.

Последний отрезок пути мы преодолеваем медленно, как-то настороженно. Наконец до нас долетают какие-то звуки. Сначала я ничего не понимаю. Не могу определить, откуда они доносятся. Здесь, в лесу, это трудно. Мне кажется, что звуки раздаются совсем с другой стороны. Смех. Манни?

— Филип! — кричу я.

Я останавливаюсь, перевожу дух, слушаю. Сердце выскакивает из груди. Наконец голос отвечает:

— Да-а-а!

Кажется, это Филип. Сначала я не узнаю его голос. Но вскоре сомнение проходит. Хотя неужели это и правда Филип?

— Это мы! — кричу я. — Мы идем!

С горы снова слышен смех. Манни? Затем первый голос, который должен принадлежать Филипу, говорит:

— Хорошо.

— Всем привет! — кричит Криз.

Мы выходим из-за деревьев, видим наш лагерь, и я останавливаюсь как вкопанный. Лагерь выглядит совсем не таким, каким мы его оставили. Повсюду валяются наши вещи: одежда, рюкзаки, ботинки, бинокли, кастрюли, пивные банки, тарелки, подстилки. На дереве сидит сова. Мой рюкзак перевернут и брошен на землю.

Перед кострищем лежат Манни и Филип. Они смеются над нами, но не встают. Костер потух и просто дымится. Две банки из-под пива и бутылка валяются между ними.

— Здорово, — говорит Филип и кривится.

— Клево, что вы пришли, — добавляет Манни.

— Черт, ну мы и заблудились, — говорю я и перевожу Дух.

Филип хохочет.

— Я думала, мы вас никогда уже не найдем, — говорит Туве.

— Мы столько миль прошагали!

— Да, ну и дела, — с улыбкой говорит Манни. Он отхлебывает из бутылки. Затем снова сползает.

— Что вы пьете? — спрашиваю я.

— А где Пия? — перебивает меня Криз.

Я оглядываюсь. Обнаруживаю Пию-Марию в темноте под навесом. Та спит. Криз подходит и осторожно трясет ее.

— Проснись! Это Криз! Я пришла.

Крепкое тело Пии-Марии шевелится. Она поднимает голову и сонно смотрит на нас. На Криз, на меня, на Туве. Затем невнятно бормочет:

— Криз! Черт, как круто!

Рони обнюхивает ее, тихонько помахивая хвостом.

Мне необходимо поесть, и я раскрываю свой рюкзак. Где-то тут нарезка вареной колбасы! Ее-то я и съем. Что за черт! Кто рылся в моем рюкзаке? Я оглядываюсь.

— Кто спер мою еду? — спрашиваю я.

— Э, Кимме, расслабься, возьми пивка, — предлагает Манни.

Он открывает банку. Я качаю головой. Манни протягивает банку Туве, она берет пиво и пьет долго, не отрываясь. Допив, стонет:

— Черт, как хорошо.

— У тебя есть еще? — спрашивает Криз.

— Конечно, — отвечает Манни.

Из-под навеса выползает Пия-Мария.

— Дайте мне пива, или я умру.

— У вас была вечеринка? — спрашиваю я.

Почему-то мой вопрос жутко развеселил Манни и Филипа. Они громко смеются.

— Точно, — говорит Манни. — Небольшая вечеринка. Хотя, скорее всего, это была разминка. Настоящая вечеринка впереди. Теперь все в сборе.

Я залезаю под навес. Вижу остро заточенный нож Филипа, поднимаю и откидываю его подальше.

— Нельзя оставлять нож там, где спишь.

Я изучаю то место, где оставил свой рюкзак. Мои зеленые кальсоны тут. В другом конце нашего укрытия я нахожу знакомые пакеты. Осматриваю их. Пюре быстрого приготовления и замороженные овощи с рисом. Это мои пакеты.

— Кто спер мою еду? — кричу я.

— Расслабься, Кимме, — отвечает Филип.

— Ты портишь вечеринку, — говорит Пия-Мария. Цвет ее лица становится прежним.

— Возьми мои бутерброды, — предлагает Криз. — У меня их полно.

Я ловлю пакет.

— Чудесно, — говорю я и разрываю целлофан. Мне достались бутерброды с сыром и несколько с колбасой. Я протягиваю один Туве и торопливо откусываю свой.

— Вы не знали, где мы?

— И так ясно, — гогочет Манни.

— Я почти был уверен, что вы вернулись домой, — говорит Филип.

— Разве вы не видели дым, когда мы утром развели костер?

— Не-а, — отвечает Филип и смеется. — Мы долго спали.

Я съедаю три бутерброда, но голод все еще терзает мой желудок. Я поднимаюсь и собираю детали примуса.

— Где денатурат? Надеюсь, вы не выпили его?

— Какого черта! — возмущается Манни. — Угомонишься ты или нет?

— Вон там, — говорит Туве. — За камнем.

Я нахожу бутылку с денатуратом. Наполняю горелку, Туве бросает мне зажигалку, я поджигаю примус и кладу зажигалку рядом на земле. Когда вода закипает, я заливаю сухое пюре и смешиваю его с замороженными овощами.

— Хочешь?

Туве принялась еще за одну банку пива. Она с сомнением смотрит на меня, потом соглашается.

— Давай.

Я раскладываю свою стряпню по одноразовым тарелкам и протягиваю одну Туве.

— Спасибо.

— Промочите горло, — говорит Манни и предлагает мне бутылку.

Я качаю головой.

— Ну и зря. — Манни делает пару глотков и передает бутылку Туве. Туве отхлебывает.

— Черт, как крепко! Это что, самогон?

— А что же еще? — отвечает Манни.

Поев, я начинаю складывать свои вещи. Думаю, кто-то нарочно раскидал их. Но я молчу. Собрав вещи, я подхожу к костру.

— Все потухло. У вас есть дрова?

— Вон в лесу полно, — отвечает Филип. — Пойди и набери.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Туве садится рядом с Манни.

— У тебя есть что-нибудь? — тихо спрашивает она. Манни смеется.

— А как же! — с довольным видом отвечает он.

— Может, кто-нибудь сходит со мной за дровами? — спрашиваю я.

Не дождавшись ответа, я сгоняю с дерева сову и спускаюсь с горы.

— Классные у меня друзья, — бурчу я.

За спиной слышится голос Манни:

— Какого черта с тобой творится, Кимме?

Я возвращаюсь, когда начинает смеркаться. Из лагеря доносится хохот. Я узнаю хриплый голос Криз и грубый смех Пии-Марии. Мне жаль, что они распугали глухарей. Хотя никто о них уже давно не вспоминает.

Трудно идти, таща огромную охапку хвороста. Я нашел сухую сосну и срубил ее. На это ушло много времени, но если мы успеем еще раз сходить вниз прежде, чем окончательно стемнеет, у нас будет достаточно дров на всю ночь.

Поднявшись на вершину горы, я спотыкаюсь. Дрова падают. Ругнувшись, я наклоняюсь и пытаюсь их собрать.

— А вот и наш раб с дровами, — говорит Манни.

Все смеются над его шуткой.

Я подхожу и кидаю дрова около кострища.

— Кто-нибудь сходит со мной за остатками?

— Что ты натворил? — кричит Пия-Мария. — Ты разлил мое пиво своими чертовыми дровами!

Пивная банка лежит на земле. Вокруг пенится пролитое пиво. Я поднимаю ее.

— Теперь-то ты угомонишься, — говорит Филип.

Интересно, кого он имеет в виду: меня или Пию-Марию? Я замечаю, что взгляд Филипа помутнел. Хотя, может, всему виной сумерки.

— Ты же все портишь! — не унимается Пия-Мария.

— Ладно, я пошел один, — говорю я и поворачиваюсь, собираясь снова спуститься к болоту.

— Да что с тобой, старик? — спрашивает Манни.

Я слышу, как он встает и идет за мной. Не обращаю на него внимания. Продолжаю свой путь, и вдруг чувствую на плече его руку. Я останавливаюсь.

— Ты, чертов раб, я запрещаю тебе приходить сюда и портить нам настроение. Я скидываю его руку и поспешно исчезаю под горой.

Кругом стволы деревьев. Тьма накрывает меня. Почти ничего не видно. Последний отблеск света на небе медленно гаснет. Крупные каменные блоки. Перевожу дух, отдыхаю, жду, пока глаза привыкнут. Продолжаю свой путь. Нахожу свою сухую сосну. Набираю полную охапку веток. Теперь назад. Обратно к ребятам. Я оборачиваюсь и внезапно вижу всю гору. Вижу, как пламя костра рассеивает темноту. Я ускоряю шаг. Задыхаюсь от усталости почти на самой вершине. Останавливаюсь. Чувствую, что тепло приближается. Пламя поднимается вверх, освещая темные стволы сосен. В отблесках я вижу Туве, Криз и Пию-Марию. Они перебрались подальше от костра. Сидят теперь у навеса и курят, передавая по кругу самокрутку. Все дрова, что я принес раньше, брошены в огонь. Я складываю только что принесенные ветки недалеко от кострища. Те, что сверху, скатываются и падают перед костром. Ну и пусть валяются.

— Зря вы все кинули.

— Ну что еще? — раздается у меня за спиной голос Манни.

Я оборачиваюсь и вижу, что они с Филипом сидят на корточках на плоском камне. Нож Филипа сверкает в отблесках костра. Он красный от крови. Манни держит в руке толстую заостренную жердь.

— Что вы делаете?

— Сейчас будем жарить зайца. У нас ведь вечеринка, Кимме.

Филип надрезает кожу на брюхе зайца и сдирает ее полоской. Острый нож делает еще один надрез, до шеи. Филип сдирает еще одну полоску кожи.

— Нужно беречь дрова, — говорю я. — В следующий раз пусть идет кто-то другой.

Манни сплевывает.

— Это твоя работа, Кимме. Пойдешь за дровами, когда мы тебе скажем. Понял?

Не обращая внимания на его слова, я иду к навесу за запасным свитером.

— Ты понял?

Я оборачиваюсь.

— На что ты намекаешь?

Манни подходит ко мне, все так же держа в руке острый кол.

— Намекаю? — переспрашивает он. — Что ты несешь, Кимме?

Я слышу смех Пии-Марии.

— Опять он за свое. Вечно такой высокомерный.

— Заткнись и делай то, что тебе говорят, — говорит Манни и бьет меня в живот свободной рукой. — Понял?

Я киваю.

— Отвечай, черт тебя дери! Кажется, ты не понял. Прекрати кивать. Отвечай!

Манни приближается ко мне на пару шагов. Я успеваю заметить, как он наступает на дрова, которые я уронил. Он поскальзывается, теряет равновесие и чуть не наступает другой ногой в костер.

— Что ты делаешь?! — кричит он.

Манни пинает дрова, и они скатываются с горы. Затем бьет по ним жердью. Он сверлит меня взглядом.

— Я же ничего не сделал, — говорю я.

— Это твои проклятые дрова.

Я оборачиваюсь и вижу Пию-Марию. Она тоже смотрит на меня, в ее глазах отвращение. Кажется, она ненавидит меня.

— Я покажу тебе, — говорит Манни.

Филип подходит к нам. В его руке окровавленный нож.

— Успокойся, — говорит он. — Кимме ведь наш друг. Или я не прав, Кимме?

Другой рукой он держит за ухо зайца. Заячья тушка похожа на полураздетого игрушечного мишку.

Я киваю.

— Хватит кивать!

— Вот идиотская привычка.

— Дай ему закурить.

Пия-Мария протягивает мне самокрутку. Я чувствую сладковатый запах гашиша.

Я качаю головой.

— Ах, тебе не нравится! — говорит она.

— Сейчас я тебе объясню, Кимме. Твоя манера поведения здесь не годится.

— Нам не нравится, когда ты себя так ведешь.

— Я не хочу, — говорю я.

Внезапно Пия-Мария встает. Ее глаза пусты. Я вижу, что она в бешенстве. Она подходит прямо ко мне, толкает меня. Я теряю равновесие и падаю задом прямо в костер.

Раздается взрыв дикого хохота. Рони лает.

Я быстро поднимаюсь и стряхиваю угольки, прилипшие к брюкам.

— В этом не было необходимости, — говорю я.

— Ты будешь курить или нет?! — кричит Пия-Мария.

— Нет, — отвечаю я. — Я не употребляю такое. Неважно, как долго ты будешь меня провоцировать.

— Что ты мелешь, Кимме!

— Надо же, какая у нас тут цаца!

— Я сейчас тебе покажу, что значит провоцировать!

Удар следует прежде, чем я успеваю отреагировать.

Манни размахивается своим заостренным колом и бьет меня по голени. Мгновенная боль. Я стою, скорчившись от боли.

— Ты еще глупее, чем я думал, — говорит он.

— Он так туп, что его надо сжечь, — вторит ему Пия-Мария.

Она видит мой свитер, лежащий перед навесом. Ее качает, когда она наклоняется, поднимает его и бросает в огонь. Свитер вспыхивает. Пахнет паленой шерстью.

Все смеются.

— Круто!

— Ты сгоришь, чертов раб!

— Будешь курить?!

Я качаю головой.

Через секунду кол снова взмывает в воздух. Удар в живот. Я вскрикиваю. Инстинктивно прижимаю обе руки к животу. Складываюсь почти пополам. Стою в такой позе несколько секунд. Пытаюсь взять боль под контроль. Чувствую, как кто-то толкает меня. Я спотыкаюсь, падаю в костер, но, к счастью, успеваю сгруппироваться и опрокидываюсь на землю. Сознание покидает меня.

Тихо. Затем я слышу смех. Это Пия-Мария. Рони обнюхивает мне лицо. Пятится и лает. Я чувствую удар в спину. Жуткая боль.

— Какого черта ты тут разлегся!

— Вставай же!

Я встаю на колени. Щупаю рукой поясницу. Встречаюсь взглядом с Филипом. Смотрю ему в глаза. Я вижу, что это другой Филип. Он не знает меня.

Он бросает в меня тушку зайца. Твердый череп больно ударяет по губам.

— Вставай же, Кимме!

Я пытаюсь подняться, и когда я уже почти встаю, кто-то бьет меня ногой, и я падаю навзничь. В этот раз я попадаю прямо в огонь. Я слышу, как шипит одежда, и пытаюсь руками защитить волосы. Я выкатываюсь из огня. Одежда на мне дымится. Рони скребет передними лапами перед костром и гавкает.

— Фу, как воняет! — говорит кто-то.

Все смеются.

— Вставай сейчас же!

Я лежу не двигаясь. Я не в силах подняться. Боль в спине просто невыносима.

— Ткни его ножом, чтобы понял.

— Слышишь? Упрямство доведет тебя до беды.

Я вижу, как в отблесках костра сверкает нож Филипа.

Его лезвие совершенно чистое. Заячью кровь стерли. Только я хочу сказать ему: «Хватит! Прекратите!», как чувствую, что спина словно вдавливается от нового удара. Он пришелся выше, чем первый.

— Вставай!

Я собираюсь с последними силами. Поднимаюсь на дрожащих ногах. Спина болит так, словно там что-то сломалось.

— Теперь доволен? — спрашиваю я.

— Кури, черт тебя побери!

Я смотрю на Пию-Марию. Ее глаза горят ненавистью Кто-то визгливо хохочет, я терпеть не могу такой смех Манни протягивает мне самокрутку.

Я смотрю ему в глаза. Качаю головой.

— Ткни его ножом!

Удар в грудь. Я надаю задом в костер и ударяюсь лицом о камень. В глазах темнеет. Во рту привкус крови. Жар огня ужасен.

— Он горит! — кричит кто-то.

— Поздно.

— Помочись на него, или он сгорит.

— Вряд ли поможет.

Я слышу, как шипит огонь.

В лицо летят брызги. Я открываю глаза и вижу чей-то член. Он направлен на меня. Моча льется то на мое тело, то на лицо.

— Вставай, чертов раб!

— Кури, пока не сгорел.

Я снова пытаюсь подняться, но непослушное тело опять опрокидывается.

— Да ткни же его, черт побери!

Удар по затылку. Голова летит вперед. В ту же секунду меня пронзает боль. Сильная, холодная, как лед. Я лежу на животе около костра. Кажется, словно голову снесло. Словно то, что ее удерживало на своем месте, сломалось.

— Вставай!

Когда я, наконец, встаю, вижу, что мои «друзья» пересели. Что-то изменилось. Не знаю, сколько времени прошло. Долго ли я лежал. Они притихли. Тишина кажется еще более угрожающей, чем смех и крики. Я оглядываюсь. Вижу лишь одним глазом. Я едва различаю перед собой Пию-Марию, пытаюсь сфокусировать на ней взгляд, но вижу несколько ее фигур. Одна Пия-Мария держит самокрутку, у другой в руке нож Филипа. Интересно, зачем он ей?

Рука протягивает сигарету.

Я качаю головой.

Прежде чем я успеваю среагировать, кто-то бьет меня ножом. Удар в живот. Острое лезвие пронзает кожу, и я чувствую, как толчками вытекает кровь. Прижимаю руки к ране, чувствуя горячую волну.

Я опускаюсь на колени. Пытаюсь прижать руки к животу.

Град ударов обрушивается на меня. По бокам, по спине, в лицо. Один удар попадает в правый глаз, я чувствую дикую боль.

Становится темно.

Удар по затылку.

Я чувствую, как мое тело дергается, падаю ничком и неподвижно лежу.

Мы с Джимом шагаем по Кунгсгатан. На улице солнечно и совершенно безветренно, сегодня один из тех редких дней в этом году, когда стоит полный штиль. Воздух чист как стекло, таким и должно быть воскресенье в начале осени. В лучах солнца заметно, что липы начинают желтеть.

Я говорю Джиму:

— Скоро осень, Джим.

Тот кивает.

Как приятно идти рядом с ним по нашему обычному маршруту до Спортивного парка, что мне на секунду захотелось взять его за руку и пропеть свою детскую рифмовку: «Вот идут Джим и Ким; Джим, Джим, Джим и Ким! Вот идут Джим и Ким; Джим, Джим, Джим и Ким». Но, естественно, я этого не делаю.

— Может, лучше бы мы сходили на рыбалку? — Спрашивает Джим.

Я качаю головой. Нет. Никакой рыбалки.

У пешеходного перехода я на минуту останавливаюсь.

Мне требуется передышка. Я надеваю берет.

— Ну как ты? — спрашивает Джим.

— Все в порядке.

Матч скучный. Бессмысленные длинные пасы улетают за боковую линию. Оба защитника играют один на один. Нападающие падают навзничь. Судьи раздали уже столько «горчичников», сколько пожелтевших листьев на липах, и свистом прерывают немногочисленные попытки наладить игру. Джим нервничает. Снова и снова он вскакивает со скамьи и высказывается в адрес современного футбола. Я не слушаю его. Думаю о другом. Кажется, я потерял к футболу всякий интерес.

В конце первого тайма на поле случайно выскакивает заблудившийся заяц. Его охватывает паника, когда он понимает, что около пяти тысяч зрителей смотрят на него. Игроки пытаются догнать зайца. Публика хохочет. Заяц мечется то в одну сторону, то в другую. Судья вытаскивает красную карточку и показывает ее нарушителю. Зрители ликуют. Я чувствую, что больше не в силах смотреть на это. Я вскакиваю со скамьи. «Оставьте его в покое!» — кричу я. Но с моих губ не срывается ни звука.

Аромат жаркого из баранины по-индийски доносится до нас еще с соседней улицы. Мы смотрим друг на друга и смеемся. Есть вещи, которые не меняются. Так было и так будет всегда. Сегодня воскресенье и пахнет бараниной по-индийски.

— Я голоден как волк, — говорит Джим и похлопывает себя по животу.

Кристин стоит в кухне и гладит свой черный костюм. Она рявкает на нас, когда мы заходим, мы замираем, пятимся назад, снимаем обувь и складываем ее в кучу у двери.

— Ты куда-нибудь уезжаешь? — спрашивает Джим и кивает на костюм.

— У нас встреча выпускников, — отвечает Кристин.

Я выглядываю в окно, чтобы узнать, не появился ли Элвис.

— Почему?

— Элвис не приходил?

— Потому что двадцать лет назад мы закончили школу. Что ты сказал, Ким?

— Ты кормила Элвиса?

— Нет, я его не видела.

— Где, здесь в городе?

— Нет, конечно же в Мальмё.

— Может, он переселился в другой сад?

— О, боже! В Мальмё! — восклицает Джим. — И когда?

— Вынеси ему сухой корм, и он сразу объявится.

Я открываю кладовку и достаю упаковку «Вискаса» с рыбой. Корм почти закончился. Элвис любит «Вискас». Но к обычной рыбе даже не притрагивается. Однажды мы с Джимом принесли домой связку окуней, он лишь понюхал их и ушел. Наверное, он такой же защитник животных, как Пия-Мария. Я вытряхиваю в миску весь корм до последнего кусочка и засовываю пустую упаковку в пакет с газетами.

Джим и Кристин устроили словесную дуэль о том, как дешевле всего доехать до Мальмё: на высокоскоростном поезде или на автобусе компании Swebus, но я их не слушаю. Я иду в ванную. Мочусь, не целясь в унитаз, а потом вытираю полкомнаты туалетной бумагой. После этого тщательно мою руки. Слышу, что Джим и Кристин начали ругаться, поэтому не спешу выходить. Я смотрю на себя в зеркало. Вижу свое лицо, разделенное тонкой трещиной на две неравные части. Стараюсь смотреть в глаза своему отражению. Говорю: «Привет, Ким, правда, здорово снова оказаться дома?» Я таращусь в зеркало некоторое время, подыскивая достойный ответ, но не нахожу и просто пожимаю плечами. Выхожу и довольно громко захлопываю дверь, захожу в кухню и сажусь за стол.

— Прекратите уже, — говорю я.

Около девяти вечера я выхожу на улицу Над кварталом висит полная луна. Опять дует. Порывы ветра дразнят ветви в аккуратных рядах яблонь-китаек. На маленьких газончиках пляшут тени. Я поднимаю воротник и иду к торговому центру.

Я останавливаюсь неподалеку от киоска Джонни. На улице почти безлюдно. У киоска останавливается «Тойота-Королла», из машины выходит женщина в желтом пальто и покупает выпуск «Афтонбладет» и пачку голубого «Бленда». За прилавком сегодня сам Джонни. Женщина оплачивает свои покупки и возвращается в машину, а я иду дальше.

Прохожу мимо многоквартирного дома, где живет Пия-Мария. В окнах горит свет. Я смотрю на окна в ее квартире и, к своему удивлению, замечаю, что только в комнате Пии-Марии темно. Неужели ее нет дома? Что люди делают в такие вечера? Чем занимаются Пия-Мария и ее мама? Смотрят видео? Неужели еще есть фильмы, которые они не видели? Наверняка я уже их посмотрел.

Спустя некоторое время я замечаю, что ноги несут меня в район старых частных особняков. Я сбавляю темп и иду неторопливым шагом. Останавливаюсь неподалеку от кирпичного дома на Винбэрсгатан. Здесь в окнах тоже горит свет. «Да, — думаю я. — Воскресным вечером большинство людей сидит дома». Я в этом уверен.

Я размышляю, чем они занимаются. Что делают Май и Летчик? Скорее всего, Май сидит за компьютером в своем маленьком кабинете. Работает над новой книгой, переводит какой-нибудь справочник о птицах. А Летчик? Смотрит ли он телевизор, как другие люди? Не знаю.

На автостоянке стоит их старый «Мерседес». Этот автомобиль уже почти ветеран. Но на нем нет ни царапинки. Он такой же аккуратный, как и все остальные вещи в их доме. У них нет ни изрезанных ножом столов, ни поцарапанного паркета, ни протекающего душевого шланга. Не скажешь, что Май и Летчик живут здесь. Они не оставляют следов. Только Филип.

Я прохожу мимо их дома и останавливаюсь напротив окна Филипа. Озираюсь, встаю на цыпочки и заглядываю внутрь. Филип сидит за письменным столом, подперев голову рукой. Что он делает? Не видно. Может, читает? Скорее всего, да.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда слышу за спиной шаги. Чьи-то туфли глухо постукивают по асфальту. Наверное, ветер унес звук, поэтому меня застали врасплох. Я оборачиваюсь и вижу Май. В руке у нее сумка. Может, она была у соседей? Вижу, что она сразу же узнала меня и удивилась.

— Привет, Ким. Давно не виделись, — говорит она.

— Здравствуйте, Май, — отвечаю я. — Я все лето провел в США, в Мичигане.

— Как мило. А разве Филипа нет дома?

— Он дома, — отвечаю я. — Но я просто шел тут мимо. Май удивленно смотрит на меня. У меня заготовлена целая куча оправданий, поэтому я выбираю одно из них. Весьма правдивое.

— Элвис пропал, — со вздохом говорю я.

Вижу в ее глазах вопрос и поясняю:

— Элвис — это еж, весной он поселился в нашем дворе.

— Вот как, — говорит Май. — Ну, надеюсь, ты найдешь его.

Я подхожу к торговому центру и чувствую, как меня охватывают сомнения. Я действительно не знаю, что мне делать. Вдруг я встречу кого-нибудь, с кем не хочу сейчас встречаться? Я останавливаюсь около входа.

У дверей крутится стайка ребятишек. Обычная банда. Они ждут, пока не появится какой-нибудь щедрый покупатель и не купит им цветные карточки с хоккеистами или новый выпуск комиксов. Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу. Затем решаюсь. Пробираюсь через компанию маленьких попрошаек, осуждающе качаю им головой и вхожу. На двери звенит колокольчик, и Али отрывает взгляд от еженедельного выпуска какой-то арабской газеты с тонкими, как сухой лист, страницами. Я киваю ему.

— Здорово, Ким, — говорит он.

Я иду мимо стеллажей, сворачиваю направо к холодильнику с молочными продуктами, подхожу к полкам со сладостями. Долго стою там. Наконец понимаю, что Али скоро захочет узнать, что я там делаю, иду к кассе, беру красную зажигалку и кладу ее на ленту.

— Больше ничего? — удивленно спрашивает Али.

— Нет, — отвечаю я. — Сегодня все.

Мы уходим, но я так сильно пьяна, что кажется, схожу с ума. Земля уплывает из-под ног. Лес словно сгибается надо мной. Деревья, камни, муравьи — все крутится и мелькает, как в калейдоскопе или при сильном недомогании. Я, как мармеладная лягушка, пытаюсь устоять на своих слабых ногах.

Ситуация развивается стремительно, мы торопимся. В спешке собираем вещи. Утрамбовываем то, что уже влезло в рюкзаки. Манни и Пия-Мария постоянно кричат, что нам нужно поторапливаться. Затем мы бросаемся вниз по склону.

Почти сразу я падаю и лечу в бездну, еще не понимая, жива пи я или расшиблась. Земля просто распахивается подо мной, и я шагаю прямо в пустоту. Я лечу вниз как в кошмарном сне, но внезапно полет обрывается, я падаю на что-то спиной, ударяюсь плечом обо что-то и лежу. Вокруг тишина. Я понимаю, что жива. Когда на тебе столько вещей, падать гораздо мягче.

Я лежу головой в сухих ветках и слушаю, как из темноты до меня долетают голоса. Гулкое эхо разносит слова, словно мы находимся в пустом пространстве. Словно вся эта чернота была не ночью, а бесконечным пустым пространством, где нет возможности найти опору, нет мерцающих звезд, нет надежды.

Кажется, я различаю голос Пии, доносящийся откуда-то сверху. Она что-то кричит.

Остальные кричат ей в ответ. Я слышу Филипа и Манни. Они уже далеко внизу. Манни смеется. Сначала я ничего не понимаю. Затем я слышу, как Филип кричит на Пию-Марию. Его голос груб и слегка дрожит, потом срывается, словно он запыхался или чем-то напуган.

Рядом слышится шорох. В зарослях что-то быстро передвигается и приближается ко мне. Шуршание уже совсем близко.

— Туве, ты там?

Кажется, это голос Криз. Он полон тревоги. Я пытаюсь ответить, но издаю лишь стон. Сейчас это единственный звук, который я способна произнести. Криз что-то говорит, но я ее не понимаю.

— Подожди, я иду.

Она хватает меня за куртку и поднимает. Хвост Рони бьет меня по ногам.

— Ну, ты как?

Я пытаюсь сказать что-нибудь, но вместо слов меня тошнит. Сильный рвотный спазм дрожью проходит по всему телу, животу, плечам, ногам, голове.

— Теперь тебе станет легче, вот увидишь.

Криз поддерживает меня за спину, помогая устоять на ногах. У нее получается. Я стою. Ноги дрожат, все тело трясется, и, кажется, Криз сразу понимает, как плохи мои дет. Я стою прямо несколько секунд и падаю спиной на ветки.

Криз зовет Филипа. Кричит, что нас надо подождать. А еще лучше — вернуться и помочь нам.

Откуда-то поблизости ей отвечает голос Пии.

Хотя моя голова ничего не соображает, но все же я слышу, что она почти так же пьяна, как и я. Похоже, мы с ней говорим на одном языке.

Она окликает нас несколько раз, чтобы определить, где мы находимся, и вскоре валится рядом и словно сдувается, как надувной лебедь, напоровшийся на что-то острое.

— Черт, ты же могла погибнуть.

Подходит Филип. Он светит на меня фонариком. Резкий свет бьет прямо в глаза, и я пытаюсь заслониться от него руками. Свет пробивается и причиняет боль. Я чувствую, как крепкая рука подхватывает меня. Я поднимаюсь с земли, стою, покачиваясь, пока рука примеривается, как бы покрепче меня схватить. Филип что-то говорит, но я не понимаю ни слова. Филип повторяет фразу, и до меня доходит, что он хочет, чтобы я шла, я пытаюсь сделать шаг, но ноги не держат меня.

Я снова падаю. Филип чертыхается. Его рука еще крепче хватает меня за спину. Я двигаюсь. Не понимаю, как это происходит, но я словно лечу вниз по склону.

Не знаю, как я оттуда ухожу. У меня нет даже туманного намека на объяснение. Непонятно. Пусто. Воспоминание не стерлось из памяти, его никогда не было. Я не могла отметить, что происходило вокруг. Последнее, что я помню, — это мой шаг в пустоту и падение в черную бездну. Затем голоса Пии, Криз, Филипа и Манни, кружащие надо мной в темноте.

Как я ни пытаюсь, больше ничего не могу вспомнить. Два дня я ничего не ела, кроме лекарства от мигрени. После того, как я несколько раз затянулась самокруткой Манни, мой мозг словно вылетел прочь. С этого момента все становится туманным и нереальным. Я словно нахожусь не на горе, а где-то еще. Наверняка мы все пережили нечто похожее. Иная реальность, как в фильме.

Я помню, как мы шутили над Кимме. Притворялись, что он наш раб. Затем что-то случилось и настроение изменилось. Кто-то поссорился, кажется, Манни и Кимме. Такое и раньше бывало. Но мои воспоминания смутные. Странно, но, лежа у навеса, я видела себя со стороны. Слышала, как я хохотала по любому поводу. Глубоко внутри было слабое ощущение, что что-то идет не так, но я не придавала этому значения. Просто что-то происходило в этом чертовом тумане, но, когда наступит рассвет и мы протрезвеем, все снова будет хорошо.

Я резко просыпаюсь от того, что кто-то хлопает меня по щекам. Когда хлопки повторяются, я медленно открываю глаза. Чувствую, что сижу, прислонившись к дереву, передо мной небольшой торфяник. Ребята стоят вокруг меня. Филип держит в руке ковш с водой. Он кивает мне. Затем выливает всю воду мне на голову. Ледяная вода тенет по спине. Я долго сижу, не двигаясь. Слышу, как остальные что-то бормочут друг другу. Черная пустота исчезла. Светает. Я оглядываюсь вокруг. Перед глазами все плывет. Я шевелю рукой. Подношу ее к лицу. Провожу кончиками пальцев по векам и по виску.

— Ну, как ты?

Это голос Криз. Кажется, это первые слова, которые я действительно слышу и узнаю. Три слова. Голос Криз и ее холодная рука, она гладит меня по лбу. Три слова. Рука Криз задевает что-то болезненное и шероховатое.

Я издаю тихий стон. Чувствую, как подкатывает тошнота. Я шарю рукой по карманам, ищу, там ли очки, но не могу их найти. Скорее всего, я их потеряла. Филип просто стоит у дерева. Вид у него усталый и потрепанный. Манни вытянулся на зеленом мху. Кажется, он дремлет. Пия, съежившись, в одиночестве сидит спиной ко мне. Ее крупная фигура вздрагивает, словно она плачет.

— Ну, как ты?

Три простых слова. Я медленно поворачиваю лицо и встречаюсь взглядом с Криз. Она смотрит на меня встревоженными, покрасневшими от недосыпа или слез глазами. В ту же секунду я понимаю, что проблема не в ссадине и не в потерянных очках — случилось что-то плохое. Что-то действительно плохое. Я снова оглядываюсь, смотрю на усталое лицо Филипа, на спящего Манни и на Пию. Она все еще сидит на камне, погрузившись в себя, и всхлипывает. Я собираюсь с силами и спрашиваю бесцветным голосом:

— Где Кимме?

Мои слова будто продавливают дыру в чем-то вязком.

— Что произошло? — говорю я. — Что вы сделали с Кимме?

Все смотрят на меня. Кажется, до них только сейчас дошло, что я ничего не понимаю, кто-то должен мне обо всем рассказать и все объяснить.

— Произошла ссора, — тихо отвечает Криз. — Кимме получил по полной. Он потерял сознание.

— Он ранен?

— Думаю, ничего страшного.

— Он остался на горе?

Криз кивает.

— Он отключился.

Я поворачиваюсь к Манни:

— Что вы с ним сделали?

— Просто немного побили. Черт, тут не о чем ныть. Мы просто повздорили. Он тоже. Сам первый начал.

— Он так странно себя вел, — говорит Пия-Мария. — Был таким занудой.

— Он постоянно нас провоцировал.

— Манни, кто дрался: ты и Кимме?

— Я ведь уже сказал.

— Что еще вы сделали?

— Больше ничего. Он получил, что хотел. Но больше я ничего не делал.

Манни замолкает. Его глаза темны от гнева, я вижу, как он пытается поймать взгляд Пии-Марии, словно та должна еще о чем-то рассказать.

— Что еще вы сделали?

— Я — ничего, — говорит Манни.

— Черт, прекратите же, нам нужно держаться вместе. Филип тихо сидит все это время. Я не узнаю его. Его сила ушла. Та уверенность и надежность, которые он обычно излучал, — все исчезло.

— Филип, что еще произошло? — спрашиваю я и слышу, как взволнован мой голос.

— Пия-Мария права. Нам нужно держаться вместе, — говорит он усталым и изможденным тоном.

— Почему же?

— Потому что мы — друзья. Если кто-то сделал что-нибудь случайно не так, то стучать на него не по-товарищески.

— А как же Кимме? Вам плевать на него? Вы же бросили его на горе одного!

— С Кимме ничего страшного не случилось, — говорит Филип. — Он скоро очухается и догонит нас.

Я слышу по его голосу, что он сам не верит в то, что говорит.

— Что вы сделали, Филип?

Филип отворачивается. Воцаряется тишина. Я щурясь смотрю на Пию-Марию. Она чувствует мой взгляд и тоже отворачивается. Внезапно она поднимается со своего камня, подходит ко мне и кричит:

— Он просто достал нас! Постоянно нарывался! Кто-то должен был поставить его на место, показать что нельзя вести себя так!

— Теперь мы все заодно, — говорит Филип.

Когда правда доходит до меня, земля снова уходит из-под ног. Головокружение и тошнота, как ночью, когда я упала с горы, возвращаются. Лес снова качается, желудок сжимается, я чувствую, что меня сейчас стошнит. Я отворачиваюсь, нагибаюсь и мычу. Но лишь тягучая слизь повисает на губах. Сначала мне кажется, что я неправильно понимаю смысл того, что произошло. Как и вчера ночью, все становится нереальным, словно в фильме, который смотришь и который должен закончиться.

Но фильм уже закончился. Сейчас я трезвая, ну, или почти трезвая. Я могу думать. Я понимаю вещи, о которых больше всего хочется забыть.

Ужас охватывает меня. Несмотря на холод, я начинаю потеть.

«Ты умер, — думаю я. — Ты пролежал на горе один всю ночь и истек кровью. Теперь нам придется держаться вместе. Мы все заодно. Если кто-то проболтается, всем будет плохо. Мы влипнем в жутко неприятную историю».

— Да, нам нужно держаться вместе, — говорю я.

— Черт, никто из нас не хотел, чтобы так получилось. Это полностью его вина. Никто не желал ему зла. Словно он сам хотел, чтобы этим все кончилось.

— Давайте обсудим все потом, — говорит Филип, пытаясь вернуть себе хоть часть своей решительности. — Нам нужно уходить.

Мы продолжаем наш путь. Мы идем довольно быстро. Все хотят скорее оказаться подальше отсюда. Я хочу домой. Кажется, что как только мы вернемся в город, этот кошмарный сон пройдет. Словно это воспоминание нужно оставить в лесу.

К тому времени, как мы находим свои велосипеды под елями, я уже привыкла к новой реальности. Первая паника начинает слабеть. Она заменяется другим, еще более сильным чувством:

«Вдруг ты не умер? Вдруг ты жив, но ранен? Тогда тебе требуется помощь, и как можно скорее».

Я узнаю симптомы начинающегося приступа: муравьи заползают под кромку волос у лица. Все утро они сидели, затаившись, словно ждали, чтобы я оказалась в достаточно ясном рассудке, прежде чем враз накинуться на меня. И вот теперь они набрасывают намою больную голову колючую проволоку, и я чувствую, что мне под кожу залезла не обычная стая муравьев. Целый дьявольский мир обрушивается на мой мозг.

Мне кажется, то, что случилось, окончательно до нас доходит на обратном пути. День довольно солнечный.

По дороге ручейками бежит вода, покрышки оставляют глубокие следы в мягком гравии. Мне трудно вести велосипед без очков, я вынуждена прилагать огромные усилия, чтобы не вихлять по дороге.

Филип как обычно едет первым. Он совсем повесил голову. Шлем сбился на бок. Сейчас он похож на усталого солдата, который возвращается домой с войны.

Сухо барабанит дятел. Мне всегда нравился его стук. Теперь он звучит как автоматная очередь. Впереди поворот, мы заворачиваем и выезжаем на прямую дорогу между двух болот. Над нами с курлыканьем пролетает журавлиная стая, едва не задевая крыльями верхушки деревьев.

Обычно в таких случаях Филип поднимал руку и кричал «Стоп!», мы останавливались и провожали птиц взглядом.

Воспоминания из обычной жизни всплывают в моей памяти и смешиваются с теперешними мыслями. От этого становится еще невыносимее. Я понимаю, что этот солнечный будний день в апреле — необычен. Это последний такой день. Никогда больше наш велокараван не покинет город на рассвете.

Когда же произошла ошибка? Когда все вышло из-под контроля?

Не знаю. Пытаюсь вспомнить, но не могу.

Я слышу, как у меня за спиной шмыгает носом Пия-Мария. Она отстает и едет в пятидесяти метрах от нас. Не знаю, может быть, она делает это нарочно. Я не смею обернуться из страха упасть.

Я устала. Мне страшно. Меня мучает приступ мигрени. Кажется, даже этот проклятый велосипед страдает от головной боли. Я думаю о тебе. Ты лежишь на горе в лесу. Я чувствую, что ты жив. Не знаю, откуда берется эта уверенность. Я просто чувствую. Словно ты пытаешься мысленно связаться со мной.

До дома бабушки осталось всего несколько километров. Мы остановимся там. Мы вынуждены это сделать.

Иначе нельзя.

Это лето было самым тяжелым в моей жизни. Каждый день — мука. Каждое утро, как только рассветало, я задавала себе один и тот же вопрос: «Как ты могла, Туве?!»

Каждый раз, когда солнце освещало розовый узор на обоях в моей комнате, я понимала, что начался новый мучительный день. Светлые часы были самыми тяжелыми, но даже сон не приносил облегчения. Я просыпалась мокрая от пота и охрипшая от крика, шла в ванную, принимала душ, пила воду, затем снова ложилась в постель и пыталась заснуть.

«Ким! — кричала я во сне. — Ким, мы не хотели! Никто из нас не хотел, чтобы так получилось. Никто не думал, что может произойти такое. Я клянусь! Это всего лишь ошибка. Все было нереальным и неправильным».

Мама работала круглые сутки, участвовала в каком-то проекте. У нее всегда был дом для продажи. Потом — участки под застройку. «На этом можно неплохо заработать, — говорила она. — Настолько неплохо, что мы сможем уехать куда-нибудь на неделю. Куда бы ты хотела отправиться?» «Не знаю», — отвечала я. Мне казалось, что фраза «не знаю» звучала лучше, чем «не хочу».

А еще мне предложили работу. Расфасовка в небольшой типографии, с которой сотрудничала мама. Прошлым летом я уже работала там, и в этот раз тоже согласилась. Я считала, что мне будет полезно чем-нибудь заняться, отвлечься от тех мыслей, которые постоянно крутились у меня в голове. Но меня хватило на три недели. Я не могла сосредоточиться. Мама огорчилась. Она купила дорогой тур в Гамбию.

«Деньги — это ведь не все, мама», — сказала я. Это звучало лучше, чем то, что я на самом деле думала: «Какого черта я забыла в этой Гамбии?»

Я поехала к бабушке и Стигу, хотя знала, что мне там будет нелегко. Села утром на сто сорок седьмой автобус и весь путь с ностальгией вспоминала, как я в детстве ездила к ним одна. Это было настоящее приключение. Подумать только, как велик мир! А бабушка живет так далеко, в настоящем лесу!

Три мили пролетели незаметно, и, выходя из автобуса, я поняла, что совершенно не готова к тому, что меня ждало.

Бабушка встречала меня. На ней было желтое платье. Как всегда, она стояла немного в стороне от остановки. Я спросила ее:

— Бабушка, почему ты всегда стоишь в стороне?

Она растерялась. Я видела, что она никогда не задумывалась об этом. Для нее было естественно стоять так, держась на заднем плане.

— Как дела у Стига? — спросила я, желая избавиться от осадка после первого вопроса.

— Неплохо, — ответила бабушка. — Сейчас он гораздо бодрее. Пошел в лес за черникой для тебя.

— Здорово, — сказала я и подумала, что сама бы с удовольствием сходила за ягодами. Но тут я вспомнила. Пережитое обрушилось на мою голову. После всего того, что случилось, я бы не смогла пойти в лес. Я бы скорее залезла в ближайшее болото и вопила до тех пор, пока какой-нибудь грибник не вытащил бы меня оттуда.

— А как твои дела? — спросила бабушка.

— Да так, — ответила я. Мне не хотелось выкладывать все начистоту. Я еще не справилась с грустью из-за того, что произошло с Кимом.

— Это пройдет. Все проходит. Ты должна отыскать способ жить дальше.

— Думаешь, у меня получится?

— Конечно, получится.

Бабушка испекла пирог, увидев который, я чуть не разрыдалась, он так о многом мне напомнил. О детстве, обо всех летних каникулах, которые я здесь провела. Чаща моих воспоминаний была переполнена. Бабушка заметила это и все поняла.

— Если хочешь, можешь перекусить на крыльце. Пользуйся случаем, пока солнечно.

— С превеликим удовольствием, — сказала я.

Пока я сидела на ступеньках, снова нахлынули воспоминания. Я знала, что они вернутся, но больше не сопротивлялась. Чему быть, того не миновать.

Я вспоминаю, как мы, падая от усталости, вошли во двор. Филип был бледен как призрак. Манни стиснул зубы, глаза его потемнели от гнева. Пия ревела не переставая, мы с Криз поддерживали друг друга под руку. Рони была вся мокрая, перепачканная глиной.

Боже, какой шок испытали бабушка со Стигом, услышав наш рассказ! О том, что ты, тяжело раненный, остался в лесу. И все же мы не сказали, что произошло на самом деле. Мы надели маски. Придерживались той версии, о которой договорились заранее: ты случайно поранился. Не знаю, подозревали ли они, что мы лжем? Думаю, нет. Скорее всего, они решили, что мы напились и ты правда сам поранился. Все и так было видно. От нас несло перегаром и рвотой. В их глазах читалось осуждение.

Мы ждали полицию, а время тянулось нестерпимо долго. Я ходила по кухне из угла в угол, от плиты к мойке, бормоча: «Ну, скорее же! Скорее!» Работало радио. Помню, передавали чьи-то размышления о религиозном значении Пасхи, о смерти Христа и о его воскрешении. Я молитвенно сложила ладони и молилась за тебя Богу: «О, дорогой Господь, если он при смерти, не дай ему умереть, ведь полиция скоро приедет. Пусть Ким поживет еще немного, чтобы он тоже смог воскреснуть». Тысячу раз я выглядывала в окно над кухонной мойкой. Смотрела на пустую дорогу и страстно желала, чтобы на склоне холма за дровяным сараем наконец появились полицейские.

Был выходной, наверное, поэтому они задерживались. Все отдыхали. А возможно, они просто не понимали, насколько все серьезно. Многие подростки проводили выходные в лесу и, выпив, начинали буянить. Может, в других местах случилось что-нибудь похуже.

Но, когда полицейские наконец приехали, все пошло довольно быстро. Узнав, насколько серьезно ты ранен, да, мы как один твердили: «он поскользнулся с ножом, упал и пропорол живот!», они тут же связались с командным пунктом и затребовали вертолет.

В машинах на задних сиденьях сидели собаки. Полицейские сказали, что кто-то из нас должен отправиться с ними и показать путь. Я подумала: «О, боже, я ни за что не смогу!» Но Филип вышел вперед. «Я покажу», — сказал он. Мне стало интересно, действительно ли он сможет. Филип был бледен как мел. Садясь в патрульную машину, он казался призраком самого себя.

Солнце освещало лестницу, я ощущала, как огромные серые камни впитывают в себя тепло, накапливают его, как оно перетекает в меня. Я подползла к стене, прислонилась к ней спиной, прищурившись, смотрела на солнце, на мир вокруг себя. Чувствовала себя диким зверем, питающимся солнцем и звездами: этот зверь лакает тепло дня и ловит звезды, падающие ночью в лесу.

Мне нравятся животные. Иногда, встретив взгляд какого-нибудь зверя, я чувствую, как он проникает в мое сознание. Возможно, это из-за тебя, Ким. Ты так много болтал о таких вещах. И все эти твои вопросы. Интересно, не находится ли ответ, за которым мы охотимся, во взгляде животного? В момент, когда наши глаза встречаются.

Чем мы, собственно, отличаемся друг от друга?

Тем, что можем размышлять, планировать, испытывать сострадание к животным и другим людям? Но если мы этого не делаем? Если мы не думаем и не испытываем сострадания? Тогда мы тоже — животные, или еще хуже, поскольку отказываемся использовать свой дар?

Мои размышления прервал Стиг, вернувшийся с нержавеющим ведром в руке. Он показал мне его содержимое и рассмеялся, увидев изумление на моем лице. Ведро было до краев наполнено ягодами.

— Вот, черника, — сказал он.

Стиг занес ведро в дом, но я крикнула, что сама переберу ягоды, тогда он снова вышел с эмалированной миской и ведром и поставил их передо мной.

— Очень мило с твоей стороны.

— Я люблю перебирать чернику. Так легче думать.

— Что ж, ты права.

Я думала о тебе. Целое ведро черники ушло на это. Вспоминала потрясающие дни после того, как тебя нашли. Когда тебя доставили в госпиталь, мы поняли, что ты в безопасности. Что ты выживешь, поправишься и все снова наладится.

Тогда мне казалось, что будет именно так. То, что случилось, было лишь дурным сном, и теперь он закончился. Облегчение было огромным. Помню, как я, не совсем проснувшись, в восторге стояла с телефонной трубкой и слушала о том, что твои ранения не были такими серьезными, как я полагала.

О, как же я была счастлива!

Тогда я не знала, что худшее еще впереди. Что ад только начался.