Каргалов Вадим Викторович родился в 1932 году в г. Рыбинске Ярославской области. Окончил МГПИ им. В. П. Потемкина и аспирантуру МГУ. Доктор исторических наук. Академик РАЕН и Международной Славянской Академии. Председатель правления Русского исторического общества. С 1982 года член Союза писателей.
Автор исторических повестей и романов «У истоков России. Даниил Московский», «Русский щит», «За столетие до Ермака», «Святослав», «Вторая ошибка Мамая», «Юрий Долгорукий», «Полководцы: X - XVI вв. », «Полководцы: XVII в.» и др., а также научных трудов по истории допетровской России.
fb2 v 1.0 Izekbis
Историческая повесть
Поход Ермака в Сибирь, в сущности, явился только завершением длительного продвижения России в Сибирь…
Неправда, что снег – белый.
Снег бывает разным, как душа человека, и столь же непохожим в своей многоликости.
Бывает багровым от зарева дальних окоемных пожаров.
Бывает серым от пепла или черным от сажи, запекшейся вокруг покинутого печища.
Бывает бурым от старой крови и режуще-алым от крови свежей, только-только пролившейся.
Бывает малиново-закатным и бывает призрачно-синим, сползающим в мутную сумеречную неразличимость.
Даже если снежное поле издали глядится белым, то и тут лишь половина правды. Поле перехлестывают вдоль и поперек навозно-ржавые ремни дорог, пятнают колючие кустарники, тяжко давят с разных сторон неисчислимые лесные рати, где белизна снежных шапок на еловых лапах и мрачная чернота под ними – пополам…
Все в этом земном мире неоднозначно, но познать сие дано лишь немногим, умудренным жизнью и размышлениями, способным воспринимать людей и бессловесные творения Божьи в их многообразной неповторимости…
Великий князь Иван III Васильевич отвел глаза от венецианского окна, выпрямился, глубоко вздохнул; с силой, зло развел в стороны руки. Хрустнуло и сладко заломило в плечах. Видать, долгонько он простоял вот так, в неподвижности, уткнувшись лбом в холодное стекло – такую же заморскую диковину, как и само окно, из трех высоких оконниц составленное, непривычное.
Венецианское окно, прорубленное без его ведома в горнице, – Софьина [1] затея, как и многое другое, что делалось за последние годы во дворце. До больших государственных дел высокомерную византийскую царевну Иван Васильевич не допускал, советы слушал вполуха, но против некоторых новшеств в придворном обиходе не возражал. Время было такое: в Москву зачастили иноземные посольства, пышное убранство дворца являло богатство и могущество державы. Да и новшества приходили во дворец как бы случайно, сами собой. Пожаловался как-то Софье, что сумрачно в горнице, потом отъехал из Москвы в недальний поход, а возвратился – вот оно, это венецианское окно. Была палата как палата, окнишки со слюдой, полумрак домашний, уютный, а стало светло, словно во дворе. Солнце на хорезмийском ковре яркие цветы зажгло, каждую щербинку на деревянных стенах высветлило. Пришлось на стены новые ковры повесить. А под новыми коврами и стол дедовский, и лавки под красным сукном уже не гляделись. Не замечалось как-то раньше, что столешница исцарапана, что сукно на лавках временем трачено, а теперь вдруг стыдно стало, будто в исподнем на люди вышел. Сказал Софье, а та и рада. Повела в подклети, где сложено было ее приданое. Большими обозами привезли его из Рима, годы прошли, а коробы не все еще успели разобрать. Чего только в тех коробах не было!
Велела Софья отнести в палату столик на гнутых ножках, высокое кресло с византийской птицей-орлом о двух головах, малых стульцев цыплячий выводок. На такие стульцы русскому человеку и садиться-то было боязно: вдруг подломятся? Лари с серебряной посудой, тоже дедовской, из палаты вынесли, а на место их поставили вроде бы еще одну оконницу с полочками, а на полочках за стеклом – посуда прозрачная, хрупкая, притронуться страшно. Да что там притронуться! Мимо пройдешь – звенит предостерегающе. Поневоле приходилось умерять шаги, плыть степенно, неторопливо. Софья была довольна. Говорила, что в царственном граде Константинополе все высокородные иначе и не хаживали, блюли свое достоинство…
Неуютно было поначалу Ивану Васильевичу, но потом привык, и не только привык, но и большой смысл в переменах увидел. Раньше ведь как было?! Ввалится в палату кто из родичей – дядя Михаил Андреевич Верейский или брат Андрей Меньшой, – плюхнется на лавки и сидит, лясничает. Ныне же родичи тихохонько входят, на новый ковер пыльными сапожищами ступать стесняются, на стульцы глядят с опаской, а если и присядут, то на краешек, неусадисто. А он, государь Иван Васильевич, сидит в высоком кресле, над головой орел двумя клювами щерится, по зеркальной столешнице солнечные блики бегают, глаза слепят, бокалы да вазы венецианской работы за стеклом искрятся, звенят тоненько, если кто голос возвысит. И разговор идет другой: короткий да уважительный. Не засиживаются теперь родичи в великокняжеской палате. А бояре и воеводы даже присесть боятся, внимают стоя, от двери.
Будто еще выше приподнялся великий князь, незримой стеной отгородился: по одну сторону – он, государь и великий князь Иван Васильевич; по другую – все остальные люди, землю его населяющие. Ему – повелевать, им – повиноваться беспрекословно…
Вот ведь как дело повернулось! Из малого вроде бы, из пустячного получилось полезное, хоть сама Софья об этом, наверно, и не догадывалась, задумывая перемены в палате из простительной женской лукавости. За государственными заботами не виделись они неделями, а теперь в палате все о жене напоминает. Вот и сейчас: остановился у венецианского окна – и о Софье вспомнил. Вспомнил – и добром помянул, и вроде бы вместе.
Митрополит Геронтий спорил против римского сватовства, латинством пугал, но великий князь его не послушал – и правильно поступил. Дальше он смотрел, чем митрополит. И во многом другом правым был, не следуя митрополичьим советам. А когда тот напирал, отговаривался митрополичьими же любимыми словами: «Богу – Богово, кесарю – кесарево!» Не вторгайся, дескать, Божий человек, в мирские дела, не в твоем они уделе!
Поговаривали на Москве, что не сошлись-де великий князь и митрополит Геронтий норовом. Если б только в норове было дело! Разными глазами смотрели они на Россию. Митрополит Геронтий упрямо стоял за старину, за удельные княжеские привилегии, за нерушимость ярлыков [2], пожалованных когда-то ордынскими ханами. Не даром давали ордынцы эти ярлыки прежним митрополитам, ох не даром! Позорная была за них плата. Отцы духовные призывали смиренную паству свою к покорности ханам, поучали: любая власть от Бога, а Орда для Руси – тоже власть, значит, и она от Бога, за грехи наши…
Давно истлели кости ордынских ханов, жаловавших ярлыки. Рухнула власть Орды над Русью, не Богом данная, а дьяволом, и последний хан Большой Орды Ахмат нашел в степях стыдную смерть от татарской же сабли. Но ярлыки сохранились в монастырских подземельях, и корит ими Геронтий великого князя, что-де нехристи милостливее были к домам ангельским, чем христианский государь Иван Васильевич…
Не трогать бы митрополита… Но как не тронуть, строя государство?! Не удельная Русь лежит ныне от степей Дикого Поля до студеных морей и от Камня до литовского рубежа, а Россия, под единой рукой великого князя собранная.
Собранная, да не совсем!
Не до конца еще уделы искоренены. Бояре-наместники по волостям сидят, корм себе с черных людей собирают помимо великокняжеской казны. Каждый вотчинник себя властелином мнит, чинит суд и расправу. А ломоть отрезанный – церковные земли!
Будто две державы отдельно в России: одна – под великим князем; другая – под митрополитом. Митрополит единолично управляет церковными людьми, судит их и подати собирает, и живут те церковные люди по своим уставам, даже великий князь над ними не властен, только митрополит. А вотчины митрополичьи, епископские, монастырские? Как завладела церковь доброй третью русских земель, так и держит под собой.
Иные думают, будто земли в России немерено много. Но какой земли? Облесенной и оболоченной, дикой и неухоженной, ненаселенной. А обжитые земли с мужицкими дворами давно наперечет. Опора державы – военные, служилые люди, дети боярские и дворяне. За службу их надобно жаловать добрыми землями. Землей, поместьем живет служилый человек, с поместья и ратников берет, и лошадей, и оружие, и корм. Вместо бывших княжеских и боярских дружин оберегает рубежи поместная конница – конно, людно и оружно собирается под великокняжеские стяги. За верность, доблесть воинскую, за походные тяготы, раны и увечья просят служилые люди землицу. А землица – под церковью. Вот она, рядом, на самых что ни есть удобях! Но ведь не поделится землицей митрополит Геронтий, цепко держится за власть, за богатство! Добром не взять, а брать надо…
Думы, думы. Вязкие, неотступные.
Ночь на дворе. Лунный свет льется через широкое окно, ложится на ковер распахнутым трехстворчатым складнем. Митрополичьим складнем…
Иван Васильевич ходит, ходит по палате, а за дверью, в проходной горнице, затаили дыхание дворяне и дети боярские, которым выпало сторожить великокняжеский покой в эту ночь. Ни шороха там, ни вздоха. Мертво в горнице, хоть полна она вооруженных, настороженных людей.
Дворецкий Михайло Яковлевич Русалка прижал ухо к двери, прислушался.
Умолкли неясный шорох шагов и стеклянные перезвоны. Дворецкий осторожно приоткрыл дверь в палату, заглянул.
Великий князь опять сгорбился у окна. Высокий, сутулый, с большим носом и острой выпяченной бородой, он походил на нахохлившуюся хищную птицу. Лицо, облитое мертвенным лунным светом, казалось белым, как мрамор, только под бровями лежали черные тени, и нельзя было понять, смотрит он на двор или задумчиво прикрыл веки.
Но не спросишь, не намекнешь, что давно минул благословенный Богом час заката, когда добрые христиане отходят ко сну, чтобы с солнечным восходом начать новый день. Не найдется ныне в Москве человека, который осмелился бы нарушить отчужденное молчание великого князя.
Михайло Русалка попятился, молча оттолкнул локтем сунувшегося было в дверь постельничего Василия Сатина, сокрушенно покачал головой.
Странная ночь, тревожная ночь. Случалось, и головы летели после такой ночи, и войны начинались. На все воля Божья и великого князя, а он, Михайло Русалка, служит своему господину верно и прямо…
Иван Васильевич смотрел на просторный двор, четко разделенный тенью от Кремлевской стены на две половины – черную и белую.
Там, где зловеще глыбится чернота, – митрополичий двор. Показалось почему-то, что Геронтий тоже бодрствует, филином сидит в своей каменной палате. Мгновенной обидой резануло сердце: нет у великого князя каменной палаты, а у митрополита – есть! Прежний митрополит Иона заложил, а нынешний достроил, выпячивая богатство. Сторожат палату дети боярские, но не его, великого князя, а митрополичьи служилые люди. И бояре есть свои у митрополита, и воеводы, и бесчисленное множество черного и белого духовенства. Двор митрополичий, церковь домовая митрополичья, монастырь митрополичий, множество других построек за крепкой оградой – все митрополичье. Будто крепость внутри Кремля, прямым приступом не возьмешь.
А если исподволь, изнутри?
Появились в Новгороде Великом церковные же людишки, и не из самых малых, что насупротив митрополита речи ведут, о соблазнительном толкуют. Будто бы вера человека – в нем самом. В чистоте помыслов вера, в самовластии души. С Богом наедине беседовать подобает иль на малой братской трапезе, хлеб преломляя, как во времена первых апостолов. Не нужны-де христианам ни храмы пышные, ни монастыри богатые, ни службы многолюдные, велеречивые. Стоят они между Богом и человеком, а к Богу пригожее обращаться напрямую…
Смутные речи. Но увидел в них Иван Васильевич скрытую пользу для государства. Под такие речи можно было и землицу монастырскую к рукам прибрать, и митрополита укоротить. Не торопиться только, не торопиться!
Иван Васильевич не торопился. Исподволь, без огласки, переманил в Москву известных новгородских вольнодумцев Алексея и Дионисия. К новгородцам примкнул архимандрит Симонова монастыря Зосима, человек на Москве заметный, посольский дьяк Федор Курицын и брат его Иван Волк, крестовые дьяки Истома и Сверчок, Ивашка Черный, что книги пишет, и иные москвичи. Митрополит Геронтий забеспокоился, зачастил во дворец с увещеваниями, даже карой Божьей грозил Ивану Васильевичу за потворство ведомым еретикам. Тогда-то и присоветовал доверенный дьяк Федор Курицын прижать митрополита на его же церковных делах.
Четвертый год пошел с тех пор, а вот вспомнил Иван Васильевич митрополичьи затруднения – и рассмеялся негромко, на мгновение забыв о гнетущих заботах. Куда как хитроумно присоветовал Федька, как только додуматься сумел!
…Случилось это в лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят седьмое [3]. Торжественно освящали Успенский собор в Кремле, каменное диво, главный храм Земли Русской. Народу собралось бесчисленно. Митрополит Геронтий сам повел крестный ход вокруг собора, по старине повел, как привык, – против солнечного восхода. Тут Иван Васильевич его прилюдно и упрекнул, что делает-де не по Священному Писанию. Обомлел митрополит от этакой дерзости, удалился, сердито стуча посохом, а когда, спустя немалое время, отдышался, велел чернецам искать правду в священных книгах. А пока не отыщут, не велел им покидать келий даже ради трапезы – послушники сами принесут и просфоры, и водицу родниковую для просветления ума. Но в священных книгах не сказано было однозначно, по солнцу вести крестный ход или против.
Созвали епископов, архимандритов и игуменов. Но и тут речи издвоились. Робкие поддержали митрополита, однако ростовский архиепископ Вассиан и чудовский архимандрит Геннадий встали против. Напрасно митрополит убеждал их: «Когда дьякон кадит в алтаре, то ходит с кадилом вокруг престола против солнца. Тако же подобает и крестному ходу ходить!» Архимандрит Геннадий, любовно поглаживая свою бородищу, басил: «Престол во храме, крестный же ход во дворе, на свету Божьем!» А Вассиан, хитренько улыбаясь, добавлял, что во храме властен митрополит, но вне храма земля не митрополичья, а великого князя, повиновение коему – первейшая христианская добродетель.
Великий князь запретил освящать новые храмы, если крестный ход вздумают вести не по солнечному всходу. Митрополит стерпел обиду, затаился. Подружился с Вассианом Ростовским, вместе строили козни против великого князя. Снова собрал иерархов, священнослужителей и книжников, и снова не оказалось единомыслия. Архимандрит Геннадий гнул свое, к нему прислонился новый ростовский архиепископ Иоасаф. А великий князь говорил думным людям, что не станет ничего перерешать, пока не будет в иерархах православных единомыслия. До того дело дошло, что митрополит Геронтий отъехал в Симонов монастырь и объявил, что слагает с себя сан, ибо больше терпеть ему поношения невмочно.
За громкими спорами как-то забылись новгородские вольнодумцы, не до них было митрополиту Геронтию. Собирались они у дьяка Федора Курицына без помехи. И не только новгородские, свои вольнодумцы появились, московские. Но вольнодумны были только в вере, князю же великому служили верно и прямо. Немало среди них было разумных и расторопных людей, которые старинные обычаи, обременительные для государственного строя, не ставили ни во что. Нужны были такие люди Ивану Васильевичу.
Перед митрополитом Геронтием пришлось показать смирение, умаливать о возвращении на митрополию. Поломавшись для вида, Геронтий вернулся на митрополичий двор. Зажил тихо, с оглядкой на великого князя. Или испугался, что больше звать не будут, или дошел-таки умом своим, что без великокняжеской крепкой руки церкви не обойтись. Как, впрочем, и великому князю без митрополичьего благословения.
Во многих делах великий князь и митрополит выступали заедино, как два норовистых коня в одной упряжке. Одним из таких общих дел был сибирский поход. Митрополит мечтал этим походом паству свою умножить, продвинуть святой крест за Камень, а у великого князя замыслы были великие, давно обдуманные. Не единожды поход откладывался, но в лето шесть тысяч девятьсот девяносто первое [4] пришло время, когда откладывать сибирский поход было нельзя.
…Зловещей черной тучей нависала над Россией татарская опасность. Конечно, гибель хана Ахмата и окончательное освобождение Москвы от власти ордынской – победа великая. Но не правы те, легковерные, кто думает, что покой установился на южном рубеже. Орды Ахматовых детей по Дикому Полю кочуют, сабли вострят для набегов. Казанское ханство под боком, возле самого Нижнего Новгорода. Пока силен был хан Ахмат, боялись его казанцы, к Москве тянулись, а нынче – наоборот. Сел в Казани на царство неверный Алегам, лютый недруг Москвы. Да если б один он был! С полуденной стороны подпирают его ногайские мурзы, с восходной – тюменский хан Ибак [5]. Тюменские мурзы зачастили в Казань, а казанские – в столицу Ибакову, город Чинги-Тура на сибирской реке Туре. Хан Ибак осмелел, начал прибирать к рукам вогульских [6] князцев, чьи земли соседствовали с Пермью Великой, новым государевым владением. Неразумный князь вогуличей Асыка будто не понимает, что уготована ему участь тюменского улусника, ходит походами в Двинскую землю и на Каму-реку, разоряет русские пограничные волости. Большие и малые князцы, которые сидят в земляных городках на великой реке Оби, тоже вот-вот под тюменского хана попадут. Замкнется тогда единая враждебная цепь от Волги до Оби, станет душить Россию. Разрубить надобно эту цепь немедля, крепкий клин вколотить между Казанским и Тюменским ханствами, перетянуть на сторону России вогульских, кодских и югорских князей!
Посольствами тут ничего не сделаешь. Дерзость Асыки и Ибака можно смирить только силой. Сибирский поход! Не за драгоценной мягкой рухлядью [7] и не за рыбьим зубом [8] поход, но ради великого дела государева, для береженья рубежей.
Месяц назад известный и опытный воевода князь Федор Семенович Курбский Черный отправился по государеву наказу в Устюг Великий – собирать войско. Иван Васильевич самолично напутствовал воеводу. Велено было князю Федору идти по весне за Камень не разбойными ватагами, как раньше хаживали новгородские ушкуйники, но строгой государевой ратью, без лишнего кровопролития. Князю Федору Курбскому Черному велено было наказать вогульского князя за прошлые разбойные набеги и замириться с ним по всей воле государевой; кодских и югорских князей [9] под руку Москвы подвести; тюменцев попугать, чтобы присмирели, с казанскими недругами не сносились; открыть для русских людей дорогу за Камень.
Дело было задумано великое, для князя Курбского не жалели ни свинца, ни пороха, ни оружия всякого, хотя тревожно было и на других окраинных рубежах. Даже тюфяки [10] и дальнобойные пищали послали князю Федору, сняв с берега Оки и псковских крепостей. И товару много дали, чтобы торговать с вогуличами и мирных князцев одаривать. Великокняжеские гонцы поехали к вологжанам, к вычегжанам, к вымичам и сысоличам с наказом, чтобы по весне были готовы в поход. И в Чердынь, на Каму-реку, что притоками своими за Камень уцепилась, тоже гонец поскакал. Вотчич чердынский Матфей уже ответ прислал: ждет-де, готовится к приему судовой рати и своих людей для похода снаряжает.
Казалось бы, все сделано как подобает, и вдруг…
Первая весть о неблагополучии пришла от Геронтия. Пришел к великому князю Данила Дмитриевич Холмский, митрополичий любимец, и, неловко переминаясь на кривоватых ногах, принялся нанизывать бусинки безлико-равнодушных слов, всем видом своим отрешенным являя, что слова эти не его, а митрополита Геронтия, а сам он лишь тем озабочен, чтобы передать доподлинно:
– Святой отец благословение тебе, государь, шлет. А речь святого отца такая: от епископа великопермского Филофея человек пришел, священник Арсений. И наместник устюжский Петр Челядин с ним же свое слово прислал. Князь Федор Курбский будто бы похваляется, что не ради государева дела в Сибирь пойдет, но богатства ради. Похваляется княжество себе отвоевать поболе, чем прежнее, Ярославское. И иное творит недобро. Шильника [11] Андрюшку Мишнева, что без твоего, государь, ведома пограбил волость Емчю в Двинской земле, князь Федор из поруба самовольно выпустил и своим советчиком взял. Владыка Филофей предостерегает: если войдет князь Федор в сибирскую землю прямой войной, то не обращение к вере христианской вогуличей и иных языческих народов случится, но кровопролитие непрестанное. Пагубно сие и для церкви, и для твоих, государь, державных дел. Сам же митрополит Геронтий просит тебя: смири Федьку Курбского иль другого воеводу в Устюг пошли…
Иван Васильевич понимающе кивнул, усмехнулся. Понятна истинная причина Геронтиева радения. О делах веры заботится митрополит, как бы князь Федор кровопролитием вогуличей от креста не отпугнул. Но и ему, великому князю, есть о чем задуматься. Спасибо Геронтию за предупреждение.
Так и сказал Даниле Холмскому:
– Благодарствуй от меня святому отцу. Передай, что не с мечом карающим, но с крестом и миром пойдет судовая рать в Сибирскую землю. А человека от епископа Филофея пусть к моим дьякам проводят – для расспроса. Ну, ступай, ступай…
Князь Холмский попятился, непрерывно кланяясь, скрылся за дверью. Иван Васильевич долго смотрел ему вслед. Нет, не верит он до конца князю Даниле, хоть и допустил его в Боярскую думу. Семь лет назад давал Данила клятвенную запись служить честно и не отъезжать ни к какому иному государю. Поручителей нашел знатных: самого митрополита и боярина Воронцова. И заклад был оговорен немалый – двести пятьдесят рублев. А вот полной веры ему нет! Может, оттого это, что числится Холмский в любимцах у Геронтия, шатается меж княжеским двором и митрополичьим?
По правде, сам великий князь и подсказал Холмскому, чтобы чаще бывал у митрополита и обо всем, что там услышит, дьякам пересказывал. Князь Холмский старался – дьяк Федор Курицын был им доволен и неоднократно хвалил. Но нет-нет да приходят в голову Ивану Васильевичу недобрые мысли. А что, если и митрополиту Холмский наушничает? Не выдает ли за истинную правду то, что самим Геронтием придумано? Вот ведь князь Федор… Не его ли на виду держал, среди самых больших людей! Не ему ли выделен немалый удел на речке Курбице! Не он ли клялся служить нелукаво! А что выходит?! Великокняжеское дело на корысть променял?
Было о чем тут подумать. Опасны намерения князя Федора, безрассудны. Никак не может забыть князь Федор прежнего удельного своеволия, когда не о России думали, но лишь о своей вотчине. Смирять надобно князя, смирять! Но как смирять? Сместить с воеводства? Поздновато, март уже на дворе, да и всполошатся княжата в Думе, начнут за своего заступаться. А лишняя смута ни к чему. И у рубежей тревожно, и в державе. Удельные князья о старине тоскуют, шепчутся недобро. В Новгород Великий литовские лазутчики змеями заползают, мутят народ. Свои мужики от тягостей боярских ропщут, в воровские ватаги сбиваются – опасно стало на дорогах…
Да и кого посылать вместо Курбского? Своего служилого человека послать – бояре сочтут за умаление чести, а из родовитых кого – чем они лучше князя Федора? Давно ли на уделах все сидели, не отвыкли еще своевольничать…
Сложно, ох как сложно все!
А у кого совета просить? Мало верных людей, а до конца верных по пальцам можно пересчитать. Первый палец загнуть – думный дьяк Федор Васильевич Курицын, друг задушевный, умница, провидец. Но нет его сейчас под рукой, поехал послом к венгерскому королю Матвею Корвину. Второй до конца верный – Данила Васильевич Щеня, Гедиминович [12] в седьмом колене, внучатый брат великокняжеских сыновей, прославленный воевода. Если с большой войной куда посылать – лучше его не сыщешь. Однако для сибирского дела слишком уж прям, нетерпелив, всякий узел норовит мечом разрубить… Дядя Михаил Андреевич Верейский? Верен, конечно, но стар, неповоротлив… Князь Семен Иванович Ряполовский? Муж сей ума нешибкого, что накажешь – исполнит, но от себя не прибавит ничего. В Боярской думе его больше из благодарности держит, чем для пользы: скрывался в малолетстве в вотчине его от злонамеренных Шемякиных слуг [13], он же потом и в Муром отвозил, в безопасное место… Князь Семен Романович Ярославский? Этот Курбским дальняя родня, не ему князя Федора укорачивать… А остальные думные люди в отъезде: кто в посольствах, кто на рубежах, кто наместниками в городах, а кто и просто в вотчины свои отпросились – время зимнее, спокойное.
Как ни перебирай, опять приходится звать дьяка Ивана Волка, младшего Курицына. Смышлен и быстр в решениях дьяк Иван, потому и дел на него навалено невпроворот. Но поворачивается, успевает!
Да-да, пусть займется дьяк Иван еще и сибирским походом! Ему и честь великая, не по породе, с него и спрос же!…
Иван Васильевич позвал дворецкого, распорядился.
Приходил князь Холмский со своей недоброй вестью близко к полудню, а вечером того же дня у Волка Курицына на все были готовы ответы. Подтвердил великому князю, что все сказанное посланцем епископа Филофея – истинная правда. Священник Арсений много чего от себя добавил, беседуя с дьяком. В том, что неладно в Устюге Великом, – сомнений нет…
– Как мыслишь вести дело? – спросил великий князь.
Помедлив, дьяк предложил:
– Второго воеводу надо бы послать в Устюг, князю Федору в товарищи. Пусть вместе над судовой ратью воеводствуют. А тому воеводе грамотку дать, чтоб Федор его слушал, не своевольничал. А Федору немедля гонца послать, чтоб не начинал похода, воеводы не дождавшись.
Иван Васильевич мгновенно оценил хитроумное предложение дьяка. Лучше и не придумаешь: и князя Федора отзывать в Москву не надобно, и руки у него будут связаны, не посамовольничаешь! Только не одного воеводу послать надобно, а с добрыми детьми боярскими великокняжеского двора, с пищальниками московскими – для опоры. Так и сказал дьяку.
Иван Волк кивнул, соглашаясь.
– А кого пошлем? Может, и это у тебя уже решено? – резко спросил Иван Васильевич, вплотную придвинувшись к дьяку.
Иван Волк был росточка небольшого, нос пуговкой, лицо Круглое, гладкое, бороденка завитками. По виду смиренник, а вот поди ж ты – взгляд великого князя встретил прямо, бестрепетно!
Иван Васильевич знал силу своего взгляда. Немногие выдерживали холодное мерцание его глаз, в гневе и в ласке одинаково отстраняющих, колючих. Иноземцы с удивлением писали о магнетической силе великого князя московитов. Слухи передавали, будто для женщин он до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась навстречу, то от взгляда его только что не лишалась жизни. Грозен был государь Иван Васильевич, за что и прозвище свое получил! [14]
Только немногие догадывались, что испепеляюще-жесткий взгляд великого князя и сдвинутые к переносице суровые морщины поперек лба – такое же нарочито заданное в державном облике, как неторопливая величавость движений, как бесстрастноровная речь, как золотая цепь на шее и большой перстень с печаткой, единственной на всем белом свете, скрепляющей неоспоримые повеления. Десятилетиями лепился суровый облик государя всея Руси. Княжич Иван стал соправителем своего ослепленного врагами отца, Василия Темного, еще мальчиком, показной хмуростью и степенностью старался прибавить себе взрослости. Старание превращалось в привычку, благоприобретенная личина мало-помалу заслоняла от людей его истинную душу – мятежную, уязвимую, нетерпеливую в мыслях. Мало кто догадывался о его сомнениях, о всполохах желаний, но холодную неприступность великого князя видели все.
Дьяк Иван Волк был одним из немногих, кто сумел почувствовать за внешним – сущное, как постиг изощренным умом своим и постоянное скрытое расположение великого князя к себе и к старшему брату Федору. Это внутреннее понимание согревало душу Ивана Васильевича, истосковавшуюся по простому человеческому теплу. Но иногда то, что дьяк не испытывает уже ставшего привычным трепета перед ним, вызывало и гнев, потому что как бы низводило великого князя с высоты, на которую он поднимался усилиями всей жизни и в которой видел свое предназначение. Вот и сейчас смелость дьяка показалась неуместной.
Иван Васильевич раздраженно отвернулся, шагнул к окну, повторил:
– Кого пошлем?
– Воеводу Ивана Салтыка Травина.
– Не тот ли, что вместе с Морозовыми в опале был? – Голос великого князя прозвучал недовольно, предостерегающе.
Но дьяка это не смутило, и он возразил со спокойствием уверенного в своей правоте человека:
– Когда это было-то! Снята с него опала. Да и к морозовской крамоле Салтык непричастен был, только что родичем боярина Тучка оказался. А воевода он добрый, с Ахматовыми людьми на Угре бился крепко.
– Мало ли добрых воевод! – продолжал упираться великий князь.
Но и дьяк был упрям, если считал, что старается для пользы государевой. Согласившись, что добрых воевод в государевом войске много, принялся доказывать, что Салтык больше других подходит для сибирского похода.
– В лето шесть тысяч девятьсот семьдесят седьмое [15] ходил Салтык вместе с другими детьми боярскими судовой ратью в Вятскую землю. Малой кровью предотвратили тогда единачество вятчан с казанцами, за что удостоены были дети боярские твоей государевой милости, – напомнил дьяк. – К посольским делам тогда Салтык приобщился. Потом с царевичем твоим служилым Нурдовлатом не единожды ходил в Дикое Поле на Ахматовых детей. Обычаи ордынские и язык их басурманский знает, сие тоже Салтыку зачесть надобно, в сибирском походе полезно будет…
– Что еще скажешь?
Дьяк замялся, и непривычно было видеть смятение на его лице, всегда спокойном и бесстрастном. Видно, хотелось Ивану Волку что-то добавить, очень хотелось, но еще не решил он, к месту ли придется сказанное, и заколебался.
– Ну? – не скрывая раздражения, поторопил великий князь.
– С братом моим Федором в дружестве…
– С сего и начинать надобно было! – укорил великий князь, живо повернувшись к смущенному дьяку. – Воевода добрый – хорошо, к посольским делам причастен – тоже хорошо, но вот что с Федором единомышленники – лучшего о нем и сказать не можно! Пусть едет!
А потом был длинный вечер, и начало ночи, и глухая уже ночь, заполненные новыми государственными заботами, и каждая забота будто тянула за собой еще заботы, и не оставалось места в памяти ни для сибирского похода, ни для воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина, который, поди, и ведать не ведает, что уже проложен ему длинный и опасный путь за Камень, на неведомый край земли…
Человеческая жизнь – не часы, дни, недели, месяцы и даже не годы, какими бы долгими они ни казались. Жизнь – это встречи, и только встречами, а не равнодушным течением времени измеряется земной путь человека.
Но не всякие встречи оставляют след.
Встречи-однодневки, неразличимые в своей одинаковости, как затяжные осенние дожди, смешивающие в единую серую муть рассветы и сумерки…
Встречи-повторения, когда под личиной нового человека вдруг проглядывает что-то давным-давно знакомое, слышаное-переслышаное, опостылевшее…
Встречи-разочарования, приносящие лишь глухую боль неудовлетворения вместо ожидаемой радости…
Множественность подобных встреч не разнообразит бытия, тянется оно смазанной полосой, и не за что зацепиться безжалостному судье – памяти, нечего ответить на вопрос, который рано или поздно встает перед каждым человеком: «Зачем жил?»
А живет человек надеждой на счастливую встречу, которая высветлит все вокруг, раскроет глаза на удивительное многоцветье мира, казавшегося раньше однотонно-будничным, и жизнь будто разломится надвое: до и после…
Такой счастливой встречей стало для сына боярского Ивана Салтыка Травина неожиданное знакомство с государевым посольским дьяком Федором Васильевичем Курицыным. Жаль, поздновато пришла эта встреча, четвертый десяток разменял уже Салтык, половина отпущенной человеку жизни прожита, и прожита не совсем так, как можно было бы ее прожить. Но знакомство состоялось в славное время, в годину освобождения России от ненавистного ига ордынского, и Салтык увидел в совпадении великий смысл: для него началось тогда освобождение разума…
Раньше, сколько ни помнил себя Салтык, жил он как все, не переступая очерченных обычаями, Божьими и земными установлениями пределов, и не тяготился этим. В каждый отдельный час он знал, что есть добро, а что зло, и бестрепетно осуждал людей, покушавшихся на незыблемость привычного. Зачем метаться, зачем мятежничать умом и страдать несбыточными мечтами, если для каждого человека на земле предопределен свой удел? Князьям – властвовать, боярам и детям боярским – служить честно и грозно, крестьянам – добывать неустанными трудами своими хлеб насущный, а всем людям вместе – славить имя Господне за милости, ниспосланные за праведные дела, или страдать безропотно за грехи, ибо страдания эти тоже от Бога…
Так жили деды и прадеды, отцы. Внуки тоже так будут жить и правнуки, ибо устроение мира – Божьих рук дело, а земной человек ничтожен, сир, убог и грешен, аки червь, бессилен пред ликом Всевышнего, не умствованиями угоден Богу, а верою и молитвою…
Вся прежняя жизнь Ивана Салтыка Травина подтверждала нерушимость предопределенного.
Свою родословную Салтыки Травины вели от смоленского князя Юрия Святославича. Младший сын его, князь Константин Фоминский и Березуйский, покинул отчее княжество и перешел на службу к московским великим князьям. И сам перешел, и сыновей с собой привел, трех Федоров: Федора Красного, Федора Слепого и Федора Меньшого. Сын Федора Красного – Иван Собака – был большим боярином великих князей Дмитрия Ивановича Донского и Василия Ивановича, прославился строительством белокаменного Московского Кремля. Внук его, Семен Иванович Трава, тоже московским боярином был, и тоже не из малых. От него-то и пошли нынешние Травины: Григорий Мороз да Иван, отец Салтыка. Ходили они уже не в боярах, а в детях боярских. Шемякина смута [16] отодвинула Травиных от великокняжеского двора, в думные люди их больше не звали, но вотчинки дедовские, село Спасское с деревнями под Дмитровом и село Шерапово на Москве, у Ивана Травина остались. Не из поместья служили Травины великому князю, а по отечеству, что было много почетнее.
Правнук и внук бояр московских, сын вотчинника, Иван Салтык сразу попал в накатанную колею, по которой легко и бездумно скользил: от детства – к отрочеству, от отрочества – к юности, от юности – к возмужанию. А рядом, каждый по своей колее, тянули неизбывные тяготы мужики-страдники, копытами воинских коней бойко отстукивали дни бояре-воеводы, величественно и торжественно шествовало духовенство, а над всеми незримо парили в немыслимой высоте великий князь и митрополит, мечом и крестом подтверждая единственную справедливость сущего. И не нужно было мудрствовать, задаваться смятенными вопросами и самолично искать истину. Поступай, как поступают подобные тебе, не сворачивай на чужую колею – и будешь умиротворен душою и сохранен телом, и придет к тебе все, что судьбой предназначено…
Отцовская вотчинка под Дмитровом, где прошли детство и отрочество Ивана Салтыка, была осколком зеркала, в котором мир отражался маленьким-маленьким, но таким же по своей внутренней сущности, как вся Русская земля в зеркале тверди небесной. Одна жизнь привычно текла на господском дворе, за глухим частоколом, над которым гордо высились шатровые кровли хором, похожие издали на островерхие воинские шлемы, совсем другая – в крестьянских избах, беззащитно разбросанных малыми деревеньками среди полей и перелесков.
Травин-старший в свою дмитровскую вотчинку наезжал редко – государевой службе принадлежал воевода, не себе, – и Салтык сызмала оказался над всеми людьми в Спасском, даже над старым доверенным тиуном Полготой, который властно и жестко распоряжался дворовыми холопами, старожильцами и новопришлыми мужиками, карал и миловал. А малолетнему Ивану тиун кланялся в пояс, униженно именовал себя перед ним Полготкой.
Названый брат Ивана, сын мелкого служилого человека Личко, хоть и был задушевным приятелем, но место свое помнил, тоже говорил почтительно, перечить не осмеливался. Да и как могло быть иначе, если не ровня они? Иван почивает на широком ложе, а Личко на лавке спит, возле самой двери. Дядька Севрюк, отцовский побратим, отставленный от государевой службы по увечью, учил мальчиков воинскому делу, но учил по-разному: Ивана – как будущего воеводу, а Личко – как простого дружинника, чтоб только саблей владел искусно, господина своего оборонял.
Дьячок Кузьма Недопузин, что приходил на господский двор учить грамоте, только Ивану свою книгу в руки давал и только его заставлял выводить на бересте буковки, а Личко рядом сидел, схватывал глазами, что успевал. Зато, осердившись, дьячок выкручивал ухо не Ивану, а Личко…
Но и Салтык, когда приезжал отец и гостевая горница наполнялась громогласными, звенящими дорогим оружием, уверенно попирающими выскобленный пол нарядными сафьяновыми сапогами мужами, отцовской ровней, – сам внимал с таким же восторгом повиновения и с такой же верой в значимость каждого слова, с каким слушали его холопы и другие черные люди. На уважении к старшим жизнь держится!
В пятнадцать лет Иван Салтык натянул на свои плечи нарядную кольчугу государева служилого человека, и понесла его колея дальше, заводя то в хмурые литовские леса, то в Дикое Поле, где скакали конные ватаги набежников-ордынцев, то на великую реку Волгу, в погони за новгородскими ушкуйниками, дерзко разбивавшими торговые караваны. Походы и засады, быстротечные сшибки и упористое стояние в больших полках, гонцовские лихие перелеты и ленивые караульные ночи – все было. Мелькали веси и люди, но оставалась неизменной сама колея, и Салтыка не покидало ощущение устойчивости, успокаивающей одномерности. Ратная доблесть, удачливость и готовность, не щадя живота своего и не лукавя, выполнять повеления каждого, кто имел право повелевать, – вот и все, что требовалось сыну боярскому Ивану Салтыку, чтобы колея сама собой поднимала его вверх.
В вятском походе Салтык был уже поименован среди заметных детей боярских великокняжеского двора. Не первым, правда, – впереди были написаны в разрядной книге Иван Гаврилович, Тимофей Михайлович Юрла, Глеб и Василий Семеновы, Федор Милонович Брех. Но и после Ивана Салтыка были написаны тоже немалые, известные на Москве люди: Микита Константинович, Григорий Перфушков, Андрей Бурдак и даже вологодский воевода Семен Пешек Сабуров. А было тогда Салтыку немногим больше двадцати лет…
Потом началась служба на великокняжеском дворе, в числе ближних государевых детей боярских и дворян. Сытая, необременительная служба. У думных людей на виду, одет всегда нарядно, кольчуга светлым серебром переливается, кривая сабля в бархатных ножнах, копье лентами украшено, сапоги алые, сафьяновые. Отстоял свое возле красного крыльца иль у дверей государевой палаты – иди в дружинную избу, ешь досыта, пей допьяна, спи до пересыпа. Лишнее заспишься – верный Личко обудит, поможет сапоги натянуть, кафтан на плечи накинет. А рядом комнатный холоп с ковшичком холодного кваса стоит. Хорош был клюквенный квасок из дворцовой квасоварни, куда как хорош!
Если и случались походы, то недальние, безопасные – не любил государь Иван Васильевич самолично на войну хаживать, больше своих воевод посылал. А для ближних детей боярских не походы даже были, а так – забава. С государем Иваном Васильевичем – в Троице-Сергиев монастырь. С государыней Софьей – на богомолье же. Думного боярина позвать из вотчины, если государю вдруг понадобился. Послов проводить до рубежа, чтобы лихие люди не обидели. На облавной охоте по полю проехаться, погикать, посвистеть – и опять в уютное тепло, к сытному вареву, к хмельному меду. Забава, не служба!
Но оказалось, что и такая служба поднимает человека, если он на своей колее. Сначала Салтык сам в караулах стоял. Потом за десятком детей боярских присматривал, чтобы службу несли исправно. Потом целая сотня под ним оказалась, и стали Салтыка по отчеству величать, не только по имени.
Государь Иван Васильевич еще не выделял Салтыка из других сотников своего двора, но в лицо знал и, случалось, кивал приветливо. А для других Салтык стал приметным человеком, знакомства с ним не чурались большие люди.
Прочно врастал сотник Иван Салтык в московскую землю. Присмотрел выморочное дворовое место под самой Кремлевской стеной, и отдано было то место Салтыку без спора. Где же еще жить государеву человеку, как не рядом с Кремлем?! Обстроился Салтык, перевел из вотчинки холопов и прочих дворовых людей, зажил своим домом. Достаток был, грех жаловаться, – обе вотчинки, Спасское и Шерапово с деревнями, после смерти отца Ивану Салтыку остались. И послужильцы теперь у него собственные были, больше десятка в копье, не считая военных холопов. Федор Брех, что раньше в разрядной книге впереди Салтыка писался, больше на его московском дворе пребывал, чем в своем поместье. На худую землю испомещен был Федор дьяками государевыми, дворы крестьянские в поместье на пальцах пересчитать можно было – как с них прокормиться да еще службу исполнять? Не то в товарищах оказался Федор у сотника Ивана Салтыка, не то просто в слугах военных. Но Салтык его не обижал, дворовым своим велел обращаться с Федором вежливо, как с сыном боярским. Нужен такой доверенный человек на дворе, о многом полезном узнавал от него Салтык, потому что друзей-приятелей у Федора было на Москве великое множество. Веселым и общительным человеком был Брех, под стать своему прозвищу.
Государев дядя, князь Михаил Андреевич, который о детях боярских заботился, будто о собственных сыновьях, подыскал Салтыку невесту. Нельзя сказать, чтоб красавицей гляделась невеста, но породы была знатной – племянница боярина Василия Борисовича Тучка Морозова. А Авдотья, что ж… ласковая, домовитая, перед мужем смирная. Блюла дедовские строгие обычаи, а если и поджимала упрямо губы, то только когда он, Иван, от тех обычаев вольно или невольно отступал. Легко было с ней жить, если катиться по колее, по колее…
В лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят девяток [17], когда пошел на Русь со всей своей Большой Ордой безбожный Ахмат, сломалась привычная жизнь. Не одни служилые люди выступили в поход – весь народ поднялся. Государь Иван Васильевич оставил при себе лишь малое число дворян, а остальных разослал воеводами в земские полки. Оказался Салтык среди черных людей, которых раньше видел лишь в отдалении, с высоты дружинного седла, – как камень светлый в сером речном песке, где только не побывал Салтык в ту тревожную осень: и на Коломне в сторожевом полку, и в Серпухове с московской подмогой, и в Калуге с большими полками младшего сына великого князя – Ивана Меньшого! А на исходе сентября, когда прямые вести пришли, что Ахмат неложно к Угре-реке идет, встал Иван Салтык со своими людьми заставой на угорском берегу, близ брода у деревни Сечни.
В заставе у Салтыка было всего-навсего три сотни пешцев, а конных детей боярских и того меньше – на десятки шел счет. Больших ордынских ратей здесь не ждали. Нешироким был сечненский брод, да и подходы к нему – хуже некуда. Правый, ордынский берег Угры высок и крут, только по оврагу и можно к реке выйти, а на нашем берегу – ельники да болота.
Но война не обошла и это Богом и людьми забытое место. Большие полки Ивана Меньшого и великокняжеского брата Андрея Меньшого в четырехдневном упорном сражении отразили Ахмата близ устья Угры, под Калугой, и тот разослал своих мурз искрадывать угорский берег в других местах, на бродах и перелазах: авось где и найдется незащищенное место! То там, то здесь выбегали к бродам летучие ордынские загоны, но везде натыкались на русские заставы…
Навсегда запомнилась Ивану Салтыку та угорская осень. И не столько шумными ратными делами, сколько тревожным ожиданием, гнетущей единоличной ответственностью. Привык Салтык, чтобы рядом всегда были начальные люди, а здесь, на заставе, один он в воеводах – и с него весь спрос. На Федьку Бреха надежды мало: что прикажешь – сделает, но чтобы самому о чем подумать, так это не по нему.
…Холодная темная река. Неторопливо плывут по воде золотые россыпи осенних листьев. Небо мутное, низкое, тучи за ельники брюхом цепляются, проливаются дождями. Октябрь – месяц-грязник, что ни колеса, ни санного полоза не любит, – отрезал заставу от больших полков, от государевых воевод, а где сам государь Иван Васильевич, вовсе неведомо. Только гонцы изредка пробираются к заставе по скользким лесным тропам, привозят Ивану Салтыку строгие наказы: «Усторожливо стоять и твердо, татар за реку не пускать!»
Может, если бы Ахматовы люди сразу к броду вышли, то не удержалась бы застава. Но татары промедлили. Видно, не знали литовские проводники про малый брод возле деревни Сечни. Успели ратники и острые колья в дно реки забить, и вал насыпать, и частокол поставить, а в частоколе, в прорубленных бойницах, – тюфяки и пищали, главная Иванова надежда. Заряжены тюфяки дробосечным железом, пушкари из московских посадских людей при них неотлучно, горящие фитили от дождя прикрыли берестой. Пешцы с копьями, с рогатинами за частоколом стоят. Конные ватаги детей боярских вверх и вниз по реке ездят, чтобы нигде ордынцы не пробрались.
Свободные от караула ратники прятались от дождя в шалашах, негромко толковали о чем-то своем, скрытом от воеводы; замолкали и испуганно вскакивали на ноги, когда Салтык заглядывал в шалаш. Кашу варили только в предвечерние, сумеречные часы, когда дыма издали не видно. По дыму над лесом ордынцам легче легкого выйти к броду, и Салтык запретил жечь костры днем.
Иван Салтык неторопливо прохаживался по заставе, смотрел строго, неприступно, больше молчал. Федор Брех, отстав на полшага, тоже молча похрустывал сапогами, вздыхал: веселый был человек Федор, словоохотливый, молчание тяготило его. А военные слуги Салтыка, кучкой следовавшие поодаль, и вздыхать боялись. Суровым казался воевода, а молчание его – многозначительным.
Мало кто из ратников догадывался, что неприступность воеводы порождена не гневом, не природной суровостью, но чувством неуверенности, которое охватывало Салтыка, когда он близко сходился с черными людьми, непонятными ему, неразличимыми в своей почтительной отчужденности и одинаковой приниженности. Салтык и тяготился отчужденностью ратников, и боялся нарушить ее, чтобы не уронить себя в глазах черных людей. С юности привык считать, что сближаться можно только с ровней…
Неуютно было Ивану Салтыку, одиноко. Даже байки Федьки Бреха не радовали.
Параскевия [18] – грязница, порошиха – прошла поголу, без снега, только дождь холодный, колючий, с ветром. Метались кусты на другом берегу, и караульные ратники не сразу заметили поднявшиеся татарские волчьи треухи.
С воем, с визгом покатились по обрыву пешие ордынцы, а из оврага вынеслись к реке конные ватаги. И сразу к броду – нахраписто, неудержно.
Гулко прогрохотали тюфяки, брызнув в лицо ордынцам смертоносным дробосечным железом. Отчетливо простучали пищали. Взбаламутилась Угра, потекла кровяными струями. Жалобно заржали лохматые степные кони, напоровшись под водой на колья. И отхлынули Ахматовы люди, даже пораненных своих не подняли из воды. Снесло их течение на глубину, только волчьи треухи плыли, покачиваясь, по реке.
Пальба застала Ивана Салтыка в лесу, за полверсты от заставы. Знал ведь отлично, что нельзя оставлять свое воинство, но не удержался. Давний знакомец приехал гонцом на заставу, сын боярский Андрей Бурдак. Как было не проводить! И Федора Бреха зачем-то с собой взял. Как там, на заставе, без воеводы-то?
Погнал коня напрямик, через ельник, не чувствуя секущих ударов сучьев. Не так пальба напугала, как наступившая вдруг тишина. Неужто побежали ратники, бросили брод?! Тогда лучше самому голову под топор!
Запалившийся, растерзанный, с бесполезной сабелькой в руке, вывалился Салтык из ельника к броду.
Плотными рядами, каждый со своим десятником, стоят пешцы, копьями шевелят. У тюфяков пушкари склонились. Пищальники забивают в дуло тяжелые свинцовые катыши. А за рекой бурыми муравьями ползут вверх по обрыву татары, скользят на глине, скатываются к воде и снова тычутся бритыми головами в крутизну. В овраге сгрудились конные, и Левка Обрядин целит в них дальнобойную пищаль.
Как живая, дернулась пищаль, выплеснув пламя и черный дым, и заметались, завыли ордынцы за рекой, и торжествующе взревели наши.
Салтык бессильно сполз с коня. Слезы текли по щекам, солоня губы. Но воевода не стыдился этих слез, не стыдился удивленных взглядов ратников, как будто между ними уже протянулись нити понимания. Таяло чувство безнадежного отчаяния, гнавшее его через секущий ельник, и теплой волной захлестывала благодарность к людям, принявшим на свои плечи его, воеводскую, тяжкую ношу.
Салтык уткнулся лбом в колючую, пропахшую порохом и потом грудь Левки Обрядина, обнял пищальника вздрагивающими руками, и неожиданным счастьем показалось ему ответное объятие – бережное, успокаивающее…
Потом Салтык обходил ряды, вглядывался в лица пушкарей, пищальников, пешцев – и будто заново узнавал своих людей. Будто подменили ратников: стоят гордо, даже ростом прибавились, смотрят дружелюбно, весело. Славно, как славно!…
Еще трижды совались ордынцы на брод, но без прежней лихой настырности, робко как-то. Примут передние в себя дробосечное железо и тяжелые пищальные пули, опрокинутся в помутневшую воду, а задние уже заворачивают коней. Видно, без веры шли в бой ордынцы, токмо по принуждению. А может, и принуждения большого не было. Мурзы, поди, сами поняли, что здесь не пробиться, и посылали людей без гнева, токмо ханское веление выполняя, чтобы самим не оказаться в опале.
А потом и вовсе отошли ордынцы от берега. Над прибрежными лесами поднялись дымы пожаров, заволокли всю заречную сторону. От беглецов, перебредавших ночами Угру, стало известно, что верховские княжества [19] поднялись против хана Ахмата, пособляя великому князю Ивану Васильевичу, и Ахматовы татары повернули на них, древни жгут и секут христиан без милости. Потому отошли большие татары от Угры, лишь разъездами по берегу шныряют, беглецов из верховских княжеств перехватывают и в полон берут.
Сам безбожный Ахмат остановился в Лузе, версты за две от устья Угры, а воинство свое неистовое разослал на погибель всех двенадцати верховских градов: Мченска, Белева, Одоева, Перемышля, двух Воротынсков – старого и нового, – двух Залидовых, Опакова, Серенска, Мезецка, Козелеска…
Так говорили верховские беглецы, и Салтык им верил. Молили они о помощи, у многих семьи остались там, под ордынцами. Но Салтыку нечем было пособить верховским людям: у самого силы едва хватает, чтобы брод оборонять. А ну как еще приступать будут ордынцы большими полками?
Не мог иначе поступить Иван Салтык, но от сознания своей правоты на сердце не становилось легче. За Угрой гибнут свои же, русские люди. И Салтык погнал скоровестника в Кременец, где остановился великий князь Иван Васильевич со своими братьями, Борисом и Андреем Большим, и думными людьми.
Гонцом поехал Федор Брех, а с ним – десяток конных для береженья. Велено было Федору пересказать вести верховских беглецов и от имени Салтыка добавить, что завязли-де ордынцы в верховской земле, перелезать Угру больше не пробуют и самое время в спину им ударить. Воевода Салтык сам бы мог за Угру пойти, да конных у него мало. Пусть большие воеводы подмогу пришлют и распорядятся, что и как делать. А он, Салтык, поспешить советует, чтобы времени не упустить…
Проводил Салтык гонца и засомневался: прилично ли ему, сыну боярскому, над малым полчишкой воеводе, подсказывать думным людям великого князя, мыслишки свои убогие являть? Раньше и не решился бы на такое, но ныне…
После первой сшибки будто переломилось что-то в самом Салтыке, шагнул он за пределы дозволенного ему обычаем. Сначала к черным людям приблизился, а теперь в другую сторону занесло его, к державным заботам думных людей, коим сам он не ровня.
Мятежно было на душе у Ивана, жизнь утратила вдруг уютную одномерность, но обратного пути не было…
Выстывало небо над Угрой-рекой, не дождями уже порошило землю – снегопадами. По первому большому снегу возвратился Федор Брех – довольный, веселый, в новой бобровой шапке с алым верхом. У Салтыка отлегло от сердца, – видно, по-доброму приняли Федьку, шапка-то вон какая богатая!
Вдвоем отошли к реке, по которой мучнистыми полосами уже тянуло шугу.
Напрасно успокоился Иван Салтык, не так благополучно съездил Федор. Поначалу все было хорошо. Гонца слушали думные бояре, и князь Андрей Большой, брат государя, тоже в Думе сидел. Пока Федор речи верховских беглецов пересказывал, только шапками все кивали. Но как о размышлениях самого Салтыка гонец начал говорить – скривился князь Андрей, будто кислое что в рот попало, а бояре загомонили недовольно, что не по чину сыну боярскому советовать. Спасибо дьяку государеву Федору Васильевичу Курицыну, заступился…
Федька от старательности даже лоб наморщил, припоминая слово в слово сказанное дьяком: «Не о чинах думать надобно, бояре, но о деле государевом. О сем и сын боярский, и холоп размышлять может, если виднее ему что. А Салтыку виднее – на самом берегу он стоит. Гонца отпустим, а сами поразмыслим, бояре, как поступать…»
– Тут и отослали меня прочь, – уже своим голосом, не по-книжному, добавил Федор. – А потом дьяк меня позвал. О тебе расспрашивал, хвалил, ладно-де ты придумал, самое время было Ахмата пощипать. А еще передать велел, чтоб ты в Москве к нему на двор пришел, любит он, когда люди своим разумом живут. Так и сказал: «Умом все свершается». А я не знал, что и ответить, – промолчал. Может, недоволен остался дьяк моей бессловесностью, но шапку подарил. Богатая шапка.
Задумался Иван Салтык. Непонятным ему показалось неожиданное заступничество дьяка, любимца государева. А еще непонятнее – слова об уме, которым будто бы все свершается. А как же Божья воля? Господне предопределение? Сызмалетства ведь привык думать, что верой одной, а не мудрствованиями силен человек. Как понять? Не грех ли так говорить? Грех, наверное…
Отмести бы вольнодумные слова дьяка, покаяться в грехе сомнения, забыть. Но что-то противилось в Салтыке, вдруг почувствовал он, что, поступив так, утратит недавно обретенное ощущение значимости своей, снова замкнется в опостылевшем кругу обыденности и жизнь утратит смысл.
Какой у него смысл в жизни, Салтык не знал, но уже думалось ему, что не в скольжении по колее, проложенной дедами и прадедами, смысл этот – в чем-то другом. Нет, он пойдет к дьяку Федору Васильевичу и будет говорить с ним!
Неспешно тянулась последняя неделя октября. Морозы все прибавлялись, прибавлялись. Закраины льда теснили угорскую воду, шуга катилась между ними густая и белая, как пшенная каша.
Скоро совсем встанет Угра, и пойдут по ней Ахматовы люди, как по ровному полю. Не того ли дожидается хан Ахмат, притаившись за прибрежными лесами? Не пора ли отвести заставы от бродов, собрать их вместе, в большие полки, для прямого боя?
Так размышлял Салтык, поглядывая на сужавшуюся полоску живой воды посередине Угры, и одергивал себя, убеждая, что не его-де, не мизинного человека, дело о всем войске заботиться, на то есть большие воеводы и сам государь Иван Васильевич. Легко дьяку Федору Курицыну о силе разума толковать, коли все знают: держит его государь первым советчиком. А на его, Салтыка, разумные слова вон ведь как бояре вызверились! Рассказывал Федька-то…
На Дмитриев день [20] встала Угра, и тогда же прискакал гонец из Кременца и почти слово в слово передал то, до чего додумался своим малым умишком сам Салтык: «Всем воеводам со всеми силами отступите от берега к Кременцу, на ровные поля, чтоб на тех полях, совокупившись в большие полки, брань творить с противными!»
Ликовал Салтык, переполнялся гордостью. Как тут было не гордиться! Сам же он, без подсказки, предугадал воинский приказ, который, поди, обсуждали самые большие думные люди. Ай да Салтык!
Тихо стронулась с места сечненская застава, даже костров не велел воевода тушить. Только малое число конных осталось у брода, чтобы ордынцы на хвост не сели. А к вечеру ушли и они, потому что пусто было на другом берегу, не совались ордынцы за реку.
Государь Иван Васильевич с сыном своим Иваном Меньшим, с братьями Андреем Большим, Борисом и Андреем Меньшим, со всеми воеводами и великими полками ожидал Ахмата на полях под Кременцом, потом на полях под Боровском, но ордынцы так и не решились на прямой бой. Потом стало известно, что, простояв еще полторы недели, побежал хан Ахмат от Угры-реки прочь яко тать в ночи, пометав обозы. Случилось сие в четверг, в канун Михайлова дня [21].
Вскоре разошлись по своим городам и русские полки. Кончилось стояние на Угре, а с ним и полевая служба государева воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина.
Радостно было в Москве, торжественно. Чуть не весь месяц ноябрь шумели пиры да братчины, скоморошьи забавы, благодарственные молебны. Малой кровью далась победа над Ахматом, и людям это казалось добрым предзнаменованием. Знать, простерлась над Русью Божья милость, если не допустил Господь кровопролития, пожалел сирот Своих!
А потом из Дикого Поля и вовсе добрые вести пришли. Ибак, хан Тюменский, взял Ахматову орду, а самого хана Ахмата убил шурин Ибака, ногайский мурза Ямгурчей. Кончилось Ахматово ханство и с ним и власть Орды над Русью…
Многих воевод тогда пожаловали вотчинами, соболиными шубами, серебряными рублями и сукном. А Ивана Салтыка обошли. Будто забыли о нем, ко двору не звали. И знатного родича его, боярина Василия Борисовича Тучка Морозова, тоже не звали, что было совсем уж удивительно. Если б не дьяк Федор Курицын, так и не узнал бы Салтык, за что ему такая немилость.
Рассказал дьяк, что во время угорского стояния кое-кто из больших людей осудил великого князя, будто не идет он на прямой бой с ордынцами, подобно предку своему, славному воителю Дмитрию Ивановичу Донскому, но робеет и медлит. Митрополит Геронтий среди тех людей оказался, ростовский архиепископ Вассиан, братья великого князя и даже мать его, вдовая княгиня Марфа. А Василий Борисович Тучка Морозов, нравом высокомерный и невоздержанный, даже с укоризнами к советникам государевым приступал, к Ивану Васильевичу Ощере и Григорию Андреевичу Мамону, прилюдно обзывал их сребролюбцами, богатыми и брюхатыми, предателями христианства и поноровниками бесерменам. За сии поносные речи о советниках государевых попал Тучка Морозов, и родня его, и товарищи, что потакали, в опалу…
От себя дьяк Курицын добавлял, что сразу идти за Угру было неразумно, только хану Ахмату на пользу. Но когда повернули ордынцы на верховские города, легкие воеводы с конными полками могли бы Ахмату много зла учинить, потому размышления Салтыка ко времени пришлись, хотя и не все это поняли. Он, Федор, обо всем поведал государю Ивану Васильевичу и теперь заступается за Салтыка, но сумеет ли опалу отвести – не знает. Больно уж гневен государь на супротивника своего Тучка Морозова, а Салтык, сколько ни говори о нем хорошего, все-таки родич опальному боярину. Когда время придет, снова дьяк замолвит слово за Салтыка перед государем, а пока пусть сидит Салтык на своем дворе тихо.
Дворовое тесное сидение было тоскливым, сторонились Салтыка даже старые знакомцы. Только в доме дьяка Федора Курицына находил он душевное тепло и понимание. И Волк Курицын, брат Федора, тоже Салтыка как доброго товарища принимал, на малых трапезах садил рядом. Странными были эти трапезы: больно уж разные люди садились за скромным столом, преломляя по-братски хлеб. Новгородские вольнодумцы Алексей и Дионисий. Клижник Ивашка Черный. Архимандрит Симонова монастыря Зосима. Купец Семен Кленов. Еще какие-то мужи, дети боярские и посадские люди, Салтыку незнакомые. За столом больше говорили, чем пили и ели, разговоры эти были смутные, тревожащие, не во всем понятные.
Алексей и Дионисий – оба остролицые, какие-то колючие – больше о божественном толковали, о самовластии души, коей не помеха все установления человеческие – не от Бога эти установления, но от власти, от гордыни. Перед собой самим должен быть чист человек и честен, в том его истинная вера. К Богу подобает обращаться не прилюдно, не в богатом храме, а наедине. Митрополит Геронтий и слуги его неверные, сребролюбивые, только между Богом и человеком стоят, не нужны они вовсе. И монастыри не нужны богатые, и храмы соборные, не от Бога сие – от антихриста. И еще говорили новгородцы, что перед Богом все равны, нет народов богоизбранных иль отверженных. Иноверные народы, коих слуги Геронтиевы кличут погаными, и не поганые вовсе, тоже под Богом ходят, только не познали еще Божьей благодати, но когда познают – вровень с христианскими народами встанут. И не силой их к истинной вере склонять надобно, но милосердием.
Архимандрит Зосима больше молчал, занавесив глаза густыми бровищами, но, если нравилось что ему в речах вольнодумцев, бросал коротко, гулко: «То так!» Алексей и Дионисий переглядывались, довольные. Видно, архимандрита они побаивались и его одобрением дорожили.
Салтык не все понимал в речах церковных людей, но чувствовал, что мысли их мятежны, и причастность к ним будоражила его. Будто на гребень крепостной стены взошел, под вражеские стрелы, и вызов бросает смерти, красуясь перед людьми и подавляя внутренний трепет…
Дьяк Федор Васильевич Курицын говорил понятнее. Самовластие разума – вот к чему он стремился, в необходимости чего старался убедить собеседников. Самовластие разума не приходит само собой, у темного человека нет свободы, следует он чужим установлениям, как бессловесная скотина. В книжной мудрости сила, в грамоте. Книжная грамота есть самовластие, ничего больше, ибо только она дает вольное разумение сущего, а вольное разумение и есть свобода. Разумом все свершается, разумом!
Получалось из речей дьяка Федора, что не так уж мал и ничтожен человек, что не в смирении и не в отказе от земных радостей его предназначение, но в вольном разумении, в самовластии ума и души. «По-иному жить надобно, по-иному!» – думал Салтык и чувствовал, что расползается его привычная колея, что стоит он как пахарь перед целиной и должен сам прокладывать первую борозду.
Как напутствие звучали веские слова Ивана Волка, жизнелюбца и лукавого мудреца: «Бог создал человека животна, плотна, словесна, разумна! Возрадуемся, братия, жизни светлой!»
Рушились заповеди, открывались запретные радости, кипела кровь. Салтык не находил слов, чтобы выплеснуть эти новые, переполнявшие его чувства, и молча сидел за столом, прислонившись к круглому теплому плечу Ивана Волка.
Приходил домой за полночь, молча раздевался под укоризненными взглядами Авдотьи, подолгу лежал без сна, с открытыми глазами. Перед иконами тускло теплилась лампадка, лики святых были строгими, недовольными. Грех все это, наверно, грех…
А поутру снова с нетерпением ждал, когда придет холоп от Федора Курицына, позовет на братчину.
Но однажды в сумерках приехал на двор Салтыка не посланный холоп, а сам государев дьяк – хмурый, озабоченный. Сунул Салтыку свиток с печатью на красном шнуре – проезжую грамоту, сказал коротко:
– Все Морозовы в опале, и ты – тоже. Отъезжай нынче же ночью в Городец-Касимов [22], к служилому царевичу Нурдовлату. Указ ему от государя, чтоб шел со своими людьми в Дикое Поле, украины тульские и рязанские от Ахматовых детей стеречь. И сам с ним иди, а потом при дворе Нурдовлатовом оставайся, пока не позову. С собой только самых верных слуг возьми, больше никого. И поспешай, поспешай!
Повернулся дьяк, шугнул к порогу. Салтык едва разобрал его последние, брошенные через плечо слова:
– Если сумею, оправдаю тебя перед государем Иваном Васильевичем. А пока сиди тихо.
На рассвете неслышно приотворились ворота Салтыкова двора, выскользнула на пустынную улицу вереница молчаливых всадников: сам Иван, Федор Брех, постельничий Личко, военные слуги Василий Сухов, Иван Зубатой, Иван Луточна, Черныш, Шелпяк. Десятнику у рогатки, что перегораживала ночью улицу, Салтык показал грамоту с висячей печатью. Караульные ратники освободили проезд. Вскоре всадники растаяли в лесу за Яузой.
Был декабрь, месяц-студень, и был канун дня Спиридона Солнцеворота [23], когда солнце на лето первый раз повернуть пробует, А на сердце у Салтыка – лютая стужа.
С большим запозданием доходили до Дикого Поля московские вести. Все Морозовы в опале, вотчины их отписаны на государя. И Салтыку не сошел с рук самовольный отъезд: две вотчинки его тоже прибрали к рукам великокняжеские дьяки. Послужильцы Салтыка, восемь семей, поверстаны в государевы дворяне. Заслуженный воевода Иван Руна тоже в опалу попал, неизвестно за что. Вовремя Федор Васильевич подсказал отъехать, ох как вовремя!
Больше двух лет пробыл Иван Салтык на крымской украине: то бродяжничал с царевичем Нурдовлатом по Дикому Полю, то сидел в столице его – удельном Касимове, что на реке Оке, среди Мещеры. По-татарски лопотать научился не хуже иного ордынца, друзьями-приятелями среди мурз обзавелся.
Правду говорили новгородские вольнодумцы, что нет поганых народов. Хоть и нехристями были татары, а в остальном – люди как люди, получше иных христиан. Воровства промеж ними не водилось, разбоя и смертоубийства – тоже. А что на войне разбойничали, так у них обычай такой: мурзы своим воинам ни корма, ни жалованья не давали, что взял с боя, тем и кормись. Служили касимовские татары верно, по первому слову великого князя срывались в поход – куда пошлет. Ахматовых людей, таких же ордынцев, резали без жалости, а русских пищальников и детей боярских, что с ними подмогой ходили, берегли пуще своих. Царевич Нурдовлат отдал Салтыку своего нукера, Аксая, и стал тот наивернейшим телохранителем, ни на шаг не отставал от воеводы в бою, а где заночуют – спал у порога, с саблей в обнимку. А может, и не спал вовсе: стоило пошевелиться Салтыку, а Аксай уже на ногах, саблю обнаженную у плеча держит. За господина своего жизнь был готов отдать. Как-то раз Нурдовлатов племянник сказал Салтыку обидное слово. Салтык посердился и забыл, а Аксай не забыл. Подполз ночью, на ухо шепчет: «Зарежу его, позволь только!» Салтык не позволил, но в памяти зарубку сделал: на все готов Аксай ради него, даже на кровь. Цены не было Аксаю по нынешним тревожным временам!
Дьяк Федор Васильевич Курицын свое обещание выполнил. Снял великий князь свою опалу с Салтыка, дозволил возвратиться в Москву. Первым делом кинулся Салтык благодарить дьяка Федора, но того на дворе не было. Отъехал Федор с посольством к венгерскому королю. Салтыка встретил Иван Волк, Федоров брат, опять посоветовал сидеть на своем дворе тихо, на братчинах пока не появляться. Митрополит-де Геронтий про братчины прознал, сердится, как бы не накликать новую беду, а Салтык и от прежней беды еще недалеко ушел…
Потянулись недели скучной жизни. То на московском дворе отсиживался Салтык, под присмотром осчастливевшей Авдотьи, то в вотчины свои отъезжал, пребывал там подолгу: подзапустели деревни без хозяйского присмотра, мужики кто куда поразбрелись, тиуны заворовались. Только хлопотами по хозяйству и спасался Салтык от тоски. С нетерпением ждал сына-наследника: Авдотья ходила непорожней.
Но не Божью кару видел Иван Салтык в своем нынешнем скучном существовании. Людская злопамятность, собственное неразумное поспешание, несчастливый случай. - вот причины. Сам упал, сам и подняться должен. Умом все свершается – и хорошее, и дурное. Человек оправдывается делом, а не челобитьем и не молитвами. Вот бы дело какое подвернулось Салтыку, чтоб можно было и разум приложить, и себя показать!
Дьяк Иван Волк нашел для Салтыка большое дело. Поход за Камень, на вогуличей и тюменцев, чего уж больше?! Все уже обговорено, все наказы от дьяка Ивана выслушаны. Грамотка великокняжеская, чтоб воевода князь Федор Курбский слушал Ивана Салтыка как своего товарища, в ладанку на груди спрятана. Сотня московских детей боярских, молодец к молодцу, на – дворе у Салтыка собралась, ждет. Пищальники из московских посадских людей наряд свой на сани поставили, тоже ждут. Последнее осталось: написать духовную грамоту, вотчинами и людьми распорядиться, если не суждено благополучное возвращение.
Троицкий старец Филофей старательно выписывал буковку за буковкой:
«Се яз, раб Божий Иван Иванович Салтык, идучи на службу великого князя на вогуличи, пишу грамоту духовную, кому мне што дата, а у кого мне што взяти. А што в моем селе серебро в Спасском да в деревнях, то серебро прикащики мои зберут, да дадут жене моей. А село Спасское и с деревнями к Троице. А што село на Москве Шерапово, и то село прикащики мои чем обложат, тем серебром долг мой оплатят, а село Шерапово брату моему Михаилу и с деревнями. А што мои слуги, то все с женами и с детьми на свободу. А што мои люди страдные, и прикащики моих тех людей отпустят на свободу и с женами и с детьми…» [24]
Старец удивленно покачивал головой, записывая воеводскую последнюю волю. Ну дворовых людей отпустить на свободу – такое бывало, обычай тому не препятствует. Но чтобы мужиков-страдников? Однако перечить не посмел. Вдруг осерчает воевода, передумает обители спасскую вотчину отписывать? Лучше поостеречься, не спорить…
Князь Федор бушевал.
Стонали половицы под бешеными шагами. Катились по столешнице оловянные кубки.
С грохотом опрокидывались тяжелые дубовые стулья.
Испуганно дрожал светлячок лампады перед иконами.
Дворовые холопы попрятались кто куда, и только верный Тимошка Лошак, телохранитель и постоянный исполнитель мгновенных княжеских приговоров, невозмутимо стоял в углу, поигрывая плетью.
Подобного позора князь Федор Семенович Курбский Черный еще не переживал. Из полновластного предводителя большого государева похода он вдруг превратился в товарища какого-то воеводишки, не князя и не боярина даже, а так – из служилых детей боярских. Иван Салтык… Да кто его на Руси знает?! Только и заслуги, что с Морозовыми в дальнем родстве. Но и это еще поглядеть надобно, кто выше местом – он, князь Курбский, или сами Морозовы!
Позор! Позор!
А ведь как славно все начиналось, как славно!
Государь Иван Васильевич самолично поручил великий поход за Камень, на Асыку, вогульского князя, и на Обь-реку, князю Федору Курбскому. Вся Двинская земля [25] под рукой у князя Федора оказалась: и устюжане, и вычегжане, и вымичи, и сысоличи. Устюжский наместник Петр Федорович Челяднин свои новые хоромы уступил для княжеского постоя, ни в чем не перечит. Нашлись в Устюге и людишки, которые водный путь к Камню знают доподлинно: шильник Андрей Мишнев со товарищи. Два года назад Андрюшка ходил за реку Каму, побил вогуличей под Чердынью, а дале шедше, взял и пограбил купцов тюменских, доподлинно вызнав от них, где путь через Камень. Цены не было в походе такому человеку. Нет, не сожалеет князь Федор, что приблизил к себе Андрюшку Мишнева, простил прежние воровские дела. Пусть Андрюшка доведет судовую рать до сибирской земли, князю послужит, а там можно и опять в железо его ковать за прошлые вины, никто не осудит!
По первой вешней воде собирался отплыть из Устюга князь Федор, все было готово для похода: и суда, и оружие, и припасы, и люди. Но вдруг – как гром среди ясного неба – государев гонец!
Крестовый дьяк Истома… Такого стоя выслушаешь, великому князю Ивану Васильевичу ближний человек!
Держался Истома гордо, неприступно. С одним князем Федором и говорить не пожелал: велено-де ему речь вести при наместнике устюжском Петре Федоровиче Челяднине. А речь была такая: князю Федору Курбскому похода не начинать, дожидаться воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина, чтобы вместе идти и решать все вдвоем, на чем оба сойдутся, а ежели Салтык против чего возражать станет, то надлежит князю Федору его слушать…
Сказал так дьяк Истома и грамотку государеву с красной печатью подал, и не вежливо подал, а развернул и прямо под нос князю ткнул. Все в грамотке было написано так, как словесно передал дьяк. Непонятно только было, кто из них – Курбский или Салтык – поименован первым воеводой. В одном месте впереди написан князь, а в другом – сын боярский Иван Салтык, а князь после.
«Поношение чести! Терпеть невмочно! Челом буду бить государю!» – неистовствовал князь Федор, когда дьяк Истома и наместник, коротко поклонившись, ушли восвояси. Кричал, нагоняя страх на людей, но сам понимал, что не умаление княжеской чести особенно больно уязвило его. Рухнувшие большие надежды – вот что взбесило князя. По всему было видно, что не обошлось без тайного навета государю Ивану Васильевичу. Значит, рядом недоброжелатели притаились. Под угрозой оказалось давным-давно задуманное и уже грезившееся в недалеком будущем…
Князья Курбские вели свой род от Федора Ростиславича Черного Ярославского, двойного тезки воеводы. Видел в этом совпадении Федор Курбский Черный потаенный великий смысл, искал сходства в судьбе между собой и начинателем рода своего и – находил.
Князя Федора Ростиславича Черного в молодости изобидели, выделив в удел малый городок Можайск, тогда еще смоленское владение.
И Федору Курбскому Черному досталась в удел лишь невеликая вотчина на реке Курбице, что в двадцати пяти верстах от Ярославля, по местническому же счету были Курбские ниже многих других ярославских княжат, тех же Пенковых или Прозоровских, происходивших от старшей княжеской ветви.
Князь Федор Ростиславич Черный надеялся только на себя, на свой ум, упорство и удачливость, потому что не было у него поддержки в родне.
И у князя Курбского могучей родни не было.
Однако как поднялся князь Федор Ростиславич Черный, как поднялся! Из малого удельного владетеля великим ярославским князем стал! Ханским родственником и любимцем! Союзником и соперником великих князей Владимирских! Со Смоленска дани собирал! Отчину прославленного воителя Александра Невского – Переяславль-Залесский – у детей его перенимал! Имя его гремело на Руси!
Восхищаясь взлетом своего предка-одноименника, князь Федор Курбский по крохам собирал известия о нем. Нелегко это было. Больше двух столетий прошло с того времени, да и каких столетий! Ордынские рати. Литовские нахождения. Усобицы. Куликовская битва. Тохтамышево нашествие. Едигеево нашествие. Упадок стольного Владимира и необъяснимый взлет Москвы. Шемякина смута. Моры, пожары, мятежи. Жесткие руки государя Ивана Васильевича, сгонявшие в единый воинский строй норовистый табун удельных князей. Клокотала, металась Русь в огне пожаров, в метельных бурях, содрогалась оттяжкой поступи чужих и своих ратей, исходила горестным народным воплем и торжествовала благостным гулом колоколов. Где было тут сохраниться воспоминаниям о лихом ярославском князе! А ведь сохранились воспоминания, сохранились!
Постепенно складывался у князя Курбского манящий образ витязя-удачника, из безвестности взметнувшегося на немыслимую высоту. И что с того, что образ этот не соответствовал подлинным делам Федора Ростиславича Черного, но окрашивался в светлые тона распаленным воображением самого Курбского, питался его собственными обидами и завистью?! Не правда была нужна Федору Курбскому, но надежда, указующий стяг впереди…
А правда была такова.
Князь Федор Ростиславич Черный, окончательно рассорившись со своими братьями – смоленскими князьями, – ушел из Можайска в Залесскую Русь на поиски счастья. Люди припоминали, что многими видимыми достоинствами был наделен князь Федор: изощренным умом, отчаянной храбростью, телесной мощью, книжной мудростью. Был красив он броской, нерусской даже, красотой: сросшиеся на переносице густые брови, кудрявая бородка, прямой гордый нос, яркий румянец на смуглом, без морщин, пригожем лице, юношеская легкость движений. Добрый молодец из сказки, да и только!
Поездил-поездил князь Федор по княжеским дворам, горько жалуясь на неприкаянную судьбу и братнину несправедливость, и осел в Ярославле. Вскоре женился он на княжне Марии, единственной наследнице покойного ярославского князя Константина Всеволодовича, разделив с ней и вдовствующей княгиней Ксенией власть над древним волжским городом. Но и здесь не нашла покоя его мятежная душа. Не хватало Федору простора в Ярославском княжестве, завидовал он всем: и старшему брату Глебу, княжившему в Смоленске, и великому князю Дмитрию Александровичу Владимирскому, и иным князьям, за которыми были хоть малые, но свои, кровные княжения. Завидовал и ненавидел, и сам был ненавидим, потому что ненависть может породить только ответные злые чувства…
Один друг-приятель оказался у Федора – Городецкий князь Андрей, тоже завистник и лютый стяжатель чужих владений. Не подлинная дружба связывала их, но общая черная зависть к великому князю Дмитрию Александровичу, старшему сыну Невского.
Шли годы. Умер смоленский князь Глеб Ростиславич. Князь Федор с дружиной и тиунами-данщиками кинулся к смоленским рубежам: занимать смоленское княжение, принадлежавшее ему по праву как следующему по старшинству Ростиславичу. Но смоляне отдали княжение его младшему брату Михаилу. Спустя два года умер и Михаил. Казалось, нет больше преграды на пути к вожделенному смоленскому столу. Но упрямые смоленские вечники решили иначе. Они не впустили князя Федора в город, согласившись лишь принять его наместника. Это была не победа, а лишь половина победы. Наместник Артемий сидел в Смоленске тихо, как мышь, посылал невеликие дани да тревожные грамотки: «Подрастает княжич Александр, племянник твой, и смоляне к нему тянутся. Не быть бы, княже, худу…»
А в Ярославле собственный сын подрастал – княжич Михаил, и ярославские бояре к нему прислонялись, не к Федору. Всюду оказался не своим Федор – и в Смоленске, и в Ярославле. Не было у Федора опоры на Руси, отторгала его родная земля, которую он не понимал и не любил, видя в людях ее только средство для достижения чуждых этой земле целей. Не сыном Руси оказался Федор, а неблагодарным приемышем, неспособным на сыновью любовь.
Тогда взгляд Федора Ростиславича обратился к Орде, где послушные битикчи [26] по слову хана писали ярлыки на княжения и где кочевали по степям бесчисленные конные тумены, способные сокрушить любых соперников. И князь Федор отправился в Орду.
Снова ожили честолюбивые надежды: мало кого из русских князей приняли при ханском дворе так приветливо, как его. Красота князя уязвила сердце стареющей ханьши Джикжек-хатунь, и она ввела Федора в круг близких хану людей. Ханьша даже возжелала выдать за Федора одну из своих дочерей, но он вежливо уклонился. Смертным грехом считалась на Руси женитьба при живой жене, да и опасно было: разрыв с княгиней Марией был равнозначен потере княжества – ярославцы бы не простили…
Боком вышло князю Федору Ростиславичу долголетнее ордынское сидение. Когда умерла княгиня Мария, Федор с ханским ярлыком поспешил в Ярославль – садиться на самостоятельное княжение.
Подъезжая к наплавному мосту через Которосль, Федор прослезился. Что-то дрогнуло вдруг в его очерствевшей душе, до боли родным и желанным показался город, взметнувший свои деревянные стены и башни на высокой стрелке при слиянии Волги и Которосли. Но не праздничным колокольным перезвоном и не ликующими криками горожан встретил Ярославль своего блудного князя. Городские ворота были крепко закрыты, между зубцами стены покачивались копья. Дружинник князя Федора протяжно затрубил в рог. Медленно, будто нехотя, приоткрылись ворота. Но не бояре в богатых шубах и не духовенство в златотканых ризах вышли навстречу князю, а окольчуженная рать. Суровый воевода предостерегающе поднял руку в железной рукавице:
– Остановись, княже! Нет у нас обычая такого, чтоб владетелей, в чужой земле обретающих, на княжение принимать! Князь у нас Михаил, сын твой, а иных нам не надобно. Поди прочь, княже!
Федор остановил жестом своих дружинников, рванувшихся было на обидчика. Не сражаться же со всем городом! Вместо гневных слов попросил униженно:
– Позовите сына моего. С ним говорить буду, по-семейному…
– Моими устами все сказать велено! – отрезал воевода и повторил непреклонно: – Поди прочь, княже!
И повернул Федор Ростиславич коня, смирившись перед силой, увозя с собой унижение и смертельную обиду. «Кровью умоетесь за обиду! – шептал он в ярости. – Вот, ужо погодите!» Грозился, проклинал, придумывал изощренные казни, не понимая того, что можно ненавидеть одного, десяток, даже сотню обидчиков, но бесполезно ненавидеть целый народ. А здесь против него было все княжество…
Снова потянулись тягостные годы ордынского сидения. Женился-таки Федор на ханской дочери, обасурманился. Жил в собственном дворце. Пользовался почетным правом сидеть на пирах возле хана и получать чашу из его руки как ханский родственник. Ханскому зятю приносили подарки мурзы и русские князья, наезжавшие по своим делам в Орду. Родились у Федора сыновья Давид и Константин. Ханьша Джикжек-хатунь любила их даже больше, чем остальных своих внуков. По-русски сыновья Федора говорили с трудом, коверкая слова. Задумывался Федор: кто же он теперь, русский князь или ордынский вельможа? Если князь, то где его княжество? Если мурза, то где его улус и тысячи верных нукеров, которые только и дают в Орде подлинное могущество?
Капризная милость ханьши подняла князя Федора над многими, но в возвышении его не было прочности. Ничтожный удельный владетель, все княжество которого можно было проехать из конца в конец за единый день, был счастливее Федора и, униженно принося подарки, в душе презирал временщика. Будущее казалось беспросветным.
В Ярославле умер сын Михаил, но ничего не изменилось. Горожане бесчестно прогнали послов Федора Ростиславича, повторив позорные слова: «Ты, княже, нам не надобен!»
Федор Ростиславич воспрянул духом в злосчастную годину Дюденевой рати [27]. Следом за ордынскими туменами он вернулся на Русь. Хан дал ему в помощь конное войско – садиться на княжение. И смирились ярославцы перед силой, впустили князя Федора в город. Начались опалы и казни. Богатство убиенных ярославских бояр князь Федор щедро раздаривал ордынским мурзам, а вотчины отписывал на себя. Кладбищенская тишина опустилась над Ярославлем. Люди забились в свои дворы, притаились за крепкими засовами. Только татарские всадцики с визгом и свистом проносились по пустынным улицам да ватаги дружинников князя Федора дерзко стучались в ворота боярских и купеческих хором, призывая хозяев на княжеский суд. Тогда же и Переяславль прихватил князь Федор, переняв его у потерпевшего поражение великого князя Дмитрия Александровича. А потом наступила очередь Смоленска…
Вот так, шаг за шагом, через преграды, к вершинам власти!
Упорство Федора Ростиславича восхищало Курбского, любые средства казались ему оправданными для достижения великой цели. Он, князь Курбский, тоже Федор по имени и Черный по прозвищу, может возвеличить свой, пока что скромный, княжеский стол! Как Федор Ростиславич Черный!
Людская молва о коварстве, изменах и душевной черствости Федора Ростиславича не смущали Курбского. Может быть, его заставил бы задуматься бесславный конец князя-стяжателя?
Князь Федор Ростиславич пошел-таки походом на Смоленск, но потерпел поражение. Тайком, по-воровски, возвратился он в Ярославль. Княжеская ладья, далеко обогнав судовой караван, приткнулась к берегу в стороне от людной торговой пристани. Сгорбившись, по-стариковски шаркая подошвами, Федор Ростиславич пошел по мосткам к крытым носилкам; неловко, бочком, завалился на мягкие подушки. Дружинники задернули шелковый полог. Холопы понесли носилки задами, скрываясь от людских глаз. Так никто и не узнал в Ярославле о бесславном возвращении своего князя. Не было его и на берегу, когда под печальные вопли труб причаливал к пристани судовой караван. В голос вопили вдовы, оплакивая убиенных. Стонали раненые, которых на руках выносили из ладей и укладывали рядком на мокрую траву. Весь город сбежался к скорбному месту, переживая свои и чужие утраты. Не было только виновника кровопролития – князя Федора Ростиславича. Не тогда ли получил князь жестокое прозвище Черный? А вскоре, в сентябрьский дождливый день, он умер, не оплаканный никем. Да и мало кто в Ярославле заметил эту смерть, потому что Федор Ростиславич, Черный еще при жизни похоронил себя в мрачных покоях дворца, за глухими частоколами, за недремными караулами…
А может, и это предостережение не изменило бы мыслей Федора Курбского, ибо порой человек видит не то, что есть на самом деле, а то, что ему хочется увидеть. И Курбский видел взлет Ростиславича, но намеренно закрывал глаза на его падение. А то, что тот шел к своей цели непрямыми путями, вообще не смущало Курбского. Если нет прямых дорог, умный человек ищет обходные тропы!
Находить такие тропы к возрождению княжеского могущества становилось все труднее. Великий князь Иван Васильевич поломал древний обычай отъезда, когда любой удельный властелин мог искать службу у другого государя. Не вольные слуги теперь князья – служебники. И в Орду не побежишь, как бегал Федор Ростиславич. Слаба стала Орда, сами ханы едва держатся – что Алегам в Казани, что Ибак в Тюмени, – топнет ногой государь Иван Васильевич, а они уже трясутся. А Ахматовых детей – так тех совсем, как траву перекати-поле, московский и крымские ветры по степям гоняют. Все коренные русские города прочно под государем Иваном Васильевичем. Из каких земель для себя удел выкраивать?
Присматривался Федор Курбский, прикидывал, и показалось ему – забрезжил в темноте безнадежности малый просвет. Это в Московской Руси крепок Иван Васильевич, а по украинам? Сидят ведь еще владетелями рязанские князья. Псков на своих вольностях стоит. Верховские князья сами по себе живут, служа двум великим князьям – московскому и литовскому. И тверской князь уцелел пока от грозы, хоть и близко Тверь к Москве. Как перст Божий это воеводство в сибирском походе – выход указывает!
На Каме-реке, через которую путь к Камню пролегает, даль от Москвы немыслимая. Едва держится в Чердыни княжич Матфей: подтолкни – и нет его. Пермь Великая! Чем не княжество, если при сильном князе?!
А дальше, за Камнем, вогульский князь Асыка тоже непрочен. В службу его, в службу!
Челобитье потом государю Ивану Васильевичу: дескать, великие земли князь Курбский для державы отвоевал, княжество Пермь Великую утвердил крепко, будет своим княжеством восточную украину и от Казани, и от Тюмени, и от прочих недругов оборонять. Владетель великопермский Федор Семенович Курбский Черный дары посылает щедрые и ежегодной данью обязывается!
Замысленное казалось возможным, лишь бы утвердиться в Перми Великой, богатство взять в сибирской земле: мягкую рухлядь, рыбий зуб, серебро и коней. Хоть всю землю положить пусту, но взять богатство! А потом кланяться государю Ивану Васильевичу: вот это большое богатство, государь, тебе, а это малое, останное, – мне, владетелю Перми Великой. Кто помешает?!
Оказалось – помешали. Приедет проклятый Салтык, руки свяжет, при нем Великую Пермь за себя не приведешь. Но богатство за Камнем он, Курбский, все-таки возьмет, хотя с остальным повременить придется. Переждать, переждать…
А может, не так уж он и страшен, этот Салтык? На сибирские соболя да куницы глаза разгорятся – поворачивай его тогда как хочешь! Сын боярский – велико ли дело? Да и что он может? Ратные люди не под ним, а под князем Курбским. Осмелится ли Салтык перечить? Встретить милостиво, с лаской… Авось обойдется…
Князь Федор, успокаиваясь, пересчитал пальцами серебряные пуговицы на кафтане. Нет одной! Пошарил взглядом по полу – не видно пуговицы. Тихим, ласковым голосом произнес:
– Пуговицу поищи, Тимоша. Дорогая пуговичка.
До чего уж невозмутимым был Тимофей Лошак, но и тот ошалел от неожиданности, растерянно заморгал круглыми кошачьими глазами.
– Поищи, Тимоша, поищи.
Телохранитель рухнул на колени, пополз между опрокинутыми стульями, нашаривая волосатой лапищей потерянное. Князь Курбский смотрел на него сверху – потного, пыхтящего от усердия, – и вдруг показалось ему, будто не Тимоша это ползает по горнице, а все супротивники и друзья даже – у ног его, у ног…
Потянуло на люди – отеплить душу почтением и холопьим трепетом. Курбский хлопнул в ладоши. Заглянул Мажук, княжеский конюх, закивал понимающе. Набежали комнатные холопы, натянули шубу, перепоясали саблей, с поклоном подали плеть. Умели людишки угадывать желания без слов, иных Курбский при себе не держал.
Бойко, по-молодому, сбежал Курбский с крыльца, легко взлетел в седло. Да и какой это возраст для мужа – половина пятого десятка! Разве что на висках седина пробилась, но щеки румяны, борода черна как вороново крыло, осанка прямая, гордая.
Медленно поехал через площадь. Приотстав от своего господина, трусил на рослом иноходце Тимофей Лошак. Из-под волчьей шапки обжигали людей настороженные желтые глаза, кафтан распахнулся на широкой груди, приоткрывая холодное железо ратных доспехов. За ним – тесной ватагой конные слуги, тоже в доспехах, с копьями. Трепыхался на ветру высоко поднятый прапорец с родовым знаком ярославских князей – медведем, взвалившим на плечо секиру.
Посадские люди срывали шапки, кланялись.
Но людей на площади перед хоромами наместника было немного. Нечего делать черным людям в будний день в граде. Ни торга здесь не было, ни ремесленных изб, только соборы и церкви крестами упирались в прозрачное апрельское небо. Собор Успения Богородицы. Церковь Прокопия Блаженного. Церкви Бориса и Глеба, Егория Святого, Кузьмы и Демьяна. Дальше, уже за стенами, храмы Михайло-Архангельского монастыря и монастыря у Преображения, храм Вознесения-над-рвом, что поставили посадские люди за единый день, по обету, во спасение от мора, обезлюдившего Устюг Великий семь лет назад.
Со всех сторон остолпили город Божьи строения. Лемеховые кровли тусклым старинным серебром отливаются, узкие оконца глядят пронзительно, а за оконцами чернота, чернота. Будто подглядывают оконца – прищурившись, недоверчиво.
У папертей храмов кончается власть князя Курбского и наместника Петра Челяднина. Для церковных людей один господин – епископ Филофей.
Едет князь Федор Курбский, поглядывает на коленопреклоненный народ, а черные оконца храмов на него самого сверху щурятся, каждое движение стерегут.
Холодом обожгла догадка: уж не Филофею ли он обязан неожиданным гонцовским наказом? Сидит Филофей в своем Усть-Вымском городке, но глаза-то у него везде, со всех сторон Устюг высматривают. Успенский протопоп Арсений куда делся? Больше месяца не видно его, а ведь раньше в наместничьих хоромах неотступно торчал. О многом лишнем при нем говорено было, ох о многом!
Жестом подозвал Тимофея, люди которого прилежно следили за всем, что происходило в Устюге. Спросил небрежно, как о пустячном деле:
– Что-то отца Арсения давно не видно…
– С месяц, как отьезал. Вызнано, что в Кириллову Белозерскую обитель собирался по церковному делу. Да ведь говорено было тебе о том, княже…
Курбский и сам вспомнил: было говорено. Однако внимания тогда не обратил. Мало ли чернецов толклось в хоромах! Отец Арсений только тем и выделялся, что молод был не по сану, востроглаз, немногословен, в еде воздержан. Молчал да слушал, значит. Куда, говорят, поехал? В Кириллову обитель? А Кириллов-то возле Вологды, а через Вологду-то прямая дорога на Москву! Понятно-о…
Простучали под копытами сосновые доски моста, что был перекинут через городской ров. Извилистая улица Нижнего посада привела всадников к Скоморошьей мовнице [28], за которой, на берегу Сухоны, посадские плотники ладили ушкуи и насады [29] для похода.
Конь привычно нес опустившего поводья князя: дорога к реке была привычна, чуть не каждый день ездил сюда воевода. Смазанной полосой проплывали мимо приземистые посадские избы, казавшиеся еще ниже от привалившихся к стенам сугробов. Апрельское солнце растопило снег посередине улицы, но в тени сугробы еще держались, хотя и потемнели, набрякли влагой.
Из головы не выходил протопоп Арсений, тихоня, хвост лисий! Припоминал Курбский, что именно в этом Филофеевом послужильце ему не нравилось. На проповедях Арсений говаривал, что не мечом, но словом Божьим и праведными делами вера распространяется. Не в его ли, воеводский, огород камешек? С наместником Челядниным будто бы дружен, даже ночью к нему как-то приходил, совсем не в гостевой час. И о том Тимошка доносил, но не принял князь во внимание, отмахнулся. Постой, постой, а когда ж это было?
Подозвал Тимофея Лошака, спросил.
– Накануне того дня Арсений у наместника Петра ночлежничал, как в Кириллову обитель отъехать. Говорено тебе было о том, княже.
Обиженно говорил Тимошка, будто вину за собой какую чувствовал. Но тут не верный слуга виноват – сам князь. Проглядел недоброжелателей. А теперь – пересчитывай не пересчитывай – трое против него: новоявленный воевода Салтык, наместник Челяднин, великопермский владыка Филофей. Тяжеленько.
Но изворотливый ум подсказывал успокоительные мысли. Здесь, в Устюге, трое против одного. В Усть-Вымском городке, через который пройдет судовой путь к Камню, – двое всего, Салтык да Филофей; наместник Петр в Устюге останется. А после Выми – один Салтык. Коротки руки у наместника и владыки Филофея, чтобы до сибирской земли дотянуться!
А не один ведь князь Курбский, не один! Слуги верные у него. Дети боярские, коих из Ярославля привел, только на своего князя и смотрят. Андрюшка Мишнев с товарищами, без князя им одна дорога – обратно в оковы. Купцы устюжские Федор Есипов, Левонтий Манушкин, Федор Жигулев. Сами в поход напросились, на свое серебро ушкуи снаряжают, о сибирских соболях да куницах мечтают люто. У каждого в Устюге родственники, да приятели, да холопы – оружные, истинные ушкуйники. Не мешай им только сибирские народцы обирать, верной опорой будут! Не мешкая потолковать со всеми, а кому и пригрозить небесполезно. А кому и серебра дать – такое богатство впереди, что не жалко серебра. И Тимошу одарить, и всех слуг его тайных. Нужные людишки, а прибудет Салтык – еще нужнее станут. Вымичей, сысоличей и великопермцев на свою сторону нетрудно перетянуть. Натерпелись они от вогульских набегов, мести жаждут. Нелюб им будет тот, кто удерживать станет от лютого кровопролития в вогульской земле, – Салтык, к примеру. А князь Курбский их удерживать не станет…
Нанизывались, нанизывались удачные мысли, как следы на снежной целине, – отчетливо и непреходяще. Уверенно ступал рослый воинский конь, убеждающе позванивало оружие свиты. Кто осмелится завернуть его с прямого пути?!
У Скоморошьей мовницы, низкого бревенчатого сруба с плоской кровлей, приткнувшегося к самому урезу воды, сидел на колоде Иван Юродивый. Фиолетовые голые ступни под себя поджал, сгорбился под рваной овчиной, из колтуна волос и бородищи один нос торчит, ноздри наружу вывернутые, звериные. Увидев князя, завалился с колоды на спину, затрясся, будто со страха, завопил:
– Мамай пришел! Мамай пришел!
Тимоша зашевелил плетью, взглядом вопрошая: не наказать ли дерзкого? Но Курбский взглядом же остудил рвение своего верного слуги: Ивана Юродивого почитали в Устюге не менее иного святого, тронь его только – полгорода поднимется. Посадские без шапок стоят, но смотрят настороженно, зло.
Князь Курбский скривился презрительно, проехал мимо юродивого к берегу. Навстречу князю бежали, срывая шапки, кормщики и гребцы. Ковылял, припадая на левую ногу, Андрюшка Мишнев. Курбский спешился, деловито пошел вдоль длинного ряда судов. Подпертые бревнами суда стояли на истоптанном снегу, готовые покинуть берег. Обычный воеводский досмотр… Так думали все, а что думал князь Федор Семенович Курбский Черный, было известно только ему самому.
Князь Федор Курбский мысленно расставлял на шахматной доске противоборства белых и черных королей, стрелков, всадников, башни, ряды безответных пешцев, единственное предназначение которых – двигаться по прямой и гибнуть, защищая ценные фигуры. Суетившиеся рядом люди казались такими же пешцами, их можно было не принимать во внимание. А вот белый король где-то там, в Москве, уже сделал первый ход. Он, Курбский, обождет с ответным ходом, пока поубавится фигур в этой игре смышленых мужей…
Санный обоз воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина подкатил к Вологде по последнему льду, в самый канун Антипы-половода [30]. Вешние воды Антипа уже распустил, тихо струились они под низкими берегами речки Вологды, студено дрожали в полыньях, быстро заполняли санные колеи, но по середине реки еще можно было проехать. Однако мешкать уже было нельзя. Обозные мужики бодрили лошадей кнутами, озорным гиканьем. Огибая полыньи, длинный – в полтораста саней – обоз извивался по реке, как огромная змея.
Впереди, как темный остров среди унылой равнины, поднимался Великий бор, вологодская достопримечательность, святое место, где киевский чудотворец Герасим в лето шесть тысяч шестьсот пятьдесят пятое [31] основал древний Троицкий монастырь, положивший начало городу. А потом на высоком правом берегу приоткрылся и сам город: обтаявшие черные валы и деревянные стены с башнями, сдвоенные шатровые кровли церквей [32], посадские избы и соляные амбары. Снег с кровель уже обтаял, и они влажно темнели сосновыми досками и берестой.
Вологда!
Далеко Вологда от стольной Москвы, но истинно московским градом она стала раньше, чем иные близлежащие города. Крепко стояли за Москву вологодские служилые люди и посадские умельцы. Здесь отсиживался во время Шемякиной смуты отец нынешнего великого князя, Василий Васильевич Темный, не выдали его вологодские мужики. Отсюда и поход свой победный на Москву он начинал вместе с вологодскими ратниками. Государь Иван Васильевич хранил в Вологде серебряную казну и держал в заточении самых заклятых врагов своих – доверял вологжанам. Владел Вологдой, Кубеной и Заозерьем брат его, Андрей Меньшой, верный соратник в государевых делах, а потом и вовсе отошла Вологда в вотчину великому князю. Поэтому большие надежды возлагал Салтык на вологодских служилых людей: свои, почти что московские. А вологодский наместник Семен Пешка Сабуров был старым знакомцем Салтыка.
Наместник Семен встретил государева воеводу без лишней торжественности, но тепло, уважительно, в ответах не лукавил. Да и зачем было ему лукавить, если к походу все было подготовлено как подобает?! Насады и ушкуи снаряжены. Пищали и тюфяки, что удалось по оружейным клетям собрать, стоят под навесом на дворе. Припасы в амбарах, на наместничьем же дворе. Вологодские ратники к походу готовы, и воевода их Осип Ошеметков только слова ждет, чтобы воинство свое для смотра представить. А что до товара, с сибирскими народцами воевать и князцев их жаловать, – то пусть только пальцем поманит воевода Салтык, купчишки сами набегут, приволокут, что надобно. Легко, весело как-то все получалось в Вологде. Нетороплив и немногословен был наместник Семен, но рассудителен, тиунов и десятников держал усердных, проворных. Да и остальные вологжане помогали наместнику, чем могли. Свои ведь, кровные ратники уходили в опасный поход за Камень, как им было не порадеть?
Получился для Ивана Салтыка вроде бы как отдых перед дальней дорогой: без него все свершалось в Вологде как надо, самому лучше не сделать. Да и помощники были хорошие. Федор Брех досматривал ратников. Пищальник Левка Обрядин хлопотал у наряда. Личко с холопами шнырял по малому Торжку, закупал товар. Советовали ему знающие люди перво-наперво брать топоры, ножи и иконки резные каменные, чем Вологда славится, полотенца льняные с красными петухами. Нарядный был товар, глаза разбегались.
А суда можно было и не смотреть – вологодские корабельные мастера и осначи славились по всей Руси…
В наместничьих хоромах, стоявших возле главной городской площади с потешным названием Ленивая площадка, было тихо, тепло, уютно. Тишина и ничегонеделание располагали к доверительным беседам.
Обычно сидели втроем: воевода Салтык, наместник Семен Пешек и священник Арсений, которого наместник знал давно и к которому относился с заметным уважением. Салтык же сблизился с Арсением за дорогу – вместе ехали в санях от самой Москвы. В дальней дороге, под взвизги полозьев и загадочные лесные шорохи, приоткрывается самый скрытный человек. А тут еще оказалось много общего и в судьбе, и в мыслях.
Арсений чем-то напоминал Салтыку приятелей дьяка Федора Курицына. Говорил Арсений просто, по-мирскому, на Божью волю не ссылался, но искал причины людских поступков в них самих. Тоже о разуме толковал, что единственно освещает путь человека. И наместник Петр мыслил вольно, легко было с ним беседовать. О многом говорили, но больше всего – о Земле Сибирской, о «человецех незнаемых» в восточной стране, о «языцех» разных и «иновиденых».
Понаслушался на Москве воевода Салтык о Сибири всякого, сомнительных былей и явных небылиц. Будто живет за Камнем, по соседству с Югорской землей, некая самоядь, молгонзеи, человечину едят. А иная самоядь по пуп лохмата до долу, а от пупа вверх якож и прочии человеци, рты на темени, а не говорят. Страна та обильная съестным, но зима жесточайшая до такой степени, что птицы замерзают на лету, а из-за обилия снега никакие животные не могут ходить, кроме собак. Четыре большие собаки тащат сани, в которых сидит один человек с необходимой едой и одеждой, только тем и спасается. А снега будто бы не сходят даже летом…
Здесь, в Вологде, небылицам не верили. Священник Арсений так и сказал: самоядь – те же люди, только в шкуры одеты и лицом темны, и рта у них на затылке нет, а что голову назад откидывают, когда принимают пищу, так это оттого, что ворот у одежды их глухой, высокий. И человечину самоядь не ест, в сибирской земле зверя, птицы и рыбы многое множество, зачем самояди человечину есть?
Да и не такая уж Сибирь незнаемая страна. Хаживали туда русские люди, вот наместник Семен может рассказать.
И Семен Пешек рассказывал, как в незапамятные времена пробирались новгородцы ватагами в Двинскую землю, прокладывая пути к Камню… Как продвигались русские люди к Студеному морю, утверждаясь на берегах северных рек – Двины, Вычегды, Сысолы, Выми – укрепленными погостами… Как в лето шесть тысяч восемьсот семьдесят второе [33] перевалили ушкуйники Камень и в Югру вошли и по Оби-реке воевали до самого моря… Как еще при великом князе Дмитрии Ивановиче Донском построил первый епископ Двинской земли преподобный Стефан на Усть-Выми свой владычный городок, а престол тамошнего храма утвердил на пне необыкновенной великой березы, святилища местных язычников… Как московский воевода Федор Пестрый привел под руку великого князя Пермь Великую. Совсем недавно это было, в лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят шестое [34], а стоит Россия на Каме-реке прочно…
По пути, проложенному предками, легче идти. Воевода Салтык не ощущал себя первопроходцем, но лишь продолжателем великого движения в сибирскую землю, которое началось для русских людей задолго до него и, наверное, будет продолжаться еще столетия, ибо огромен мир с той стороны, откуда всходит солнце. Может, именно потому и вологжане готовились к походу с будничной расторопностью, без тревоги. Радовала Салтыка их убежденность в благополучном исходе. И еще одно радовало Салтыка, хотя эту радость он старался людям не показывать: неприязнь вологодских служилых людей к князю Федору Курбскому Черному. Воевода Осип Ошеметков, сотники его, головной кормщик вологжанин Петр Сидень, да и сам наместник Семен Пешек Сабуров при упоминании о князе недобро морщились. Видно, сильно досадил чем-то вологжанам потомок гордых ярославских князей, вспоминали его не добром.
Раньше Салтык считал верной опорой лишь избранную сотню московских детей боярских, пищальников Левки Обрядина да своих послужильцев. Но оказывалось, что и вологжане – тоже опора. И начальные люди, и ратники… Снова – в который уже раз! – думалось Салтыку, что только в служилых людях опора государеву делу. Княжата и бояре-вотчинники сами по себе сильны, в вотчинах как в крепости сидят: и слуги военные, и оружие, и запасы всякие, и богатство наследственное, с государевой службой не связанное. Иное дело дети боярские и дворяне. Эти из рук государя смотрят, его милостями живы. Государь и военные служилые люди – вот твердость державы! Не наследственным богатством и не знатной породой должен славиться человек – близостью к государю всея Руси! Токмо так! Осторожненько делился крамольными мыслями своими с Семеном Пешком Сабуровым, с Осипом Ошеметковым. Семен сопел сердито, хмурился – сам был не из малых бояр, породой своей дорожил. Но с Салтыком не спорил, соглашался неохотно, что времена ныне другие, служебные. Но ведь и знатные роды верно служат государю. Себя в пример приводил: уж он ли не верен, не ревностен в государевой службе? А что своевольства в княжатах много, про то справедливо Салтык говорит. Самому ему, Семену, высокомерие князя Курбского не по душе. А Осип Ошеметков – тот открыто был за Салтыка. И от себя еще добавлял многое. Было бы пригоже, говорил, набрать из избранных детей боярских и дворян новое войско, в доспехах единообразных и с ручницами, и давать тем воинникам государево жалованье, а не поместья для прокорма. Может, на опольях, где земля добрая, поместье и прокормит, а в лесных местах, с худой землей, как? Вологодские да устюжские дети боярские с хлеба на квас перебиваются, мужиков-страдников по пальцам считают. Как с такого поместья служить? Длинные были разговоры, многозначительные, созвучные мыслям Ивана Салтыка. Вот бы дьяка Федора Курицына сюда – послушать, подсказать. Будет о чем рассказать на Федоровой братчине, когда в Москву возвратится…
Но когда это только будет, возвращение-то?…В обычный свой срок – на Мартына-лисогона [35], когда лисицы из зимних нор перебегают в новые, – стронулась река Вологда: ледяными полями, белым крошевом, ширившимися полосами мутной воды.
На Марка-птичника [36], в канун прилета певчих стай, отплыла от Вологды судовая рать воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина и сына боярского Осипа Ошеметкова – два легких насада с тюфяками на палубе и полтора десятка ушкуев, на каждом ушкуе по тридцать ратников.
Отгудели и смолкли колокола вологодских церквей.
Скрылся за поворотом реки Великий бор, и потянулись по сторонам низкорослые зубчатые ельники, осиновые голые рощицы, островки кустов в бурунах быстрой полой воды. Широко выплеснулась река Вологда на низкие берега, а когда судовой караван выплыл в Сухону – не на сажени приходилось считать водную ширь, на версты. Щедро в ту весну напитало водой Кубенское озеро реку Сухону, щедро!
Весеннее половодье – раздолье для кормщиков. Утонули в глубине мели и перекаты, везде привольная судовая дорога. Шли на веслах, изредка поднимали прямоугольные серые паруса. Кормщики торопили гребцов. До Устюга Великого поболе четырех сот верст, а сроку на путь воевода положил одну неделю, тут заторопишься!
Сама река помогала, несла по течению. Журчала вода, разбегались из-под острых носов кораблей треугольники волн и таяли на речной шири, не доплеснув до далеких берегов.
К вечеру третьего путевого дня дошли до Тотьмы, небольшого городка с соляными варницами и посадом. Переночевали в избах, в тепле, а наутро снова в путь. Правый берег Сухоны начал подниматься, но по левому борту по-прежнему тянулись залитые водой луга и пашни, и только редкие деревни кое-где просматривались над водной гладью, омываемые со всех сторон. Еще ниже высокие обрывы подступили к реке с двух сторон, и Сухона понеслась в пене и грохоте, а после теснины еще долго волновалась, раскачивая суда. Кормщик Петр Сидень сам взял кормовое весло, и ушкуи бежали в струе переднего насада, не отклоняясь в стороны.
Но так было только в теснинах, а остальное время кормщик стоял на палубе возле Салтыка, безразлично поглядывая на проплывающие берега. И священник Арсений, и Федор Брех, и воевода Осип Ошеметков, и пищальник Левка Обрядин были здесь, на переднем насаде. Телохранитель Аксай присел на корточки, прислонился к борту бритой головой, неразлучную свою сабельку в сторонку отложил: видел, что все свои, доброжелатели господина Ивана Ивановича.
Ощущение духовной общности с окружавшими его людьми не покидало Салтыка, согревало, вытесняя из головы тревожные мысли о предстоящей встрече с князем Курбским. Вспоминались предостерегающие слова дьяка Ивана Волка: «Не смиришь сразу государевым именем князя – дело погубишь!»
Перед Устюгом Великим еще раз сменилась река: правый берег под вешнюю воду ушел, а левый гребешком поднялся. Так и прозывалась эта круча – Гребешок, граду Устюгу порог. Сам город стоял на береговом обрыве, стекая к реке только пологими крышами посадских изб. Празднично желтели в вышине стены нового града, срубленного рвением наместника Петра Федоровича Челяднина. Но еще праздничней и нарядней гляделись насады и ушкуи, стоявшие уже на воде. Трепыхались цветные прапорцы, скалились затейливые медвежьи морды на высоких носах, отсвечивали медными бляхами повешенные на борта круглые щиты.
Салтык приказал палить из пищалей.
Плеснулись над водой языки пламени. Караван затянуло синим пороховым дымом. Взметнулись над городом всполошенные вороньи стаи.
Протяжно, басовито откликнулась пушка с крепостной стены.
Устюжане высыпали на берег – встречать судовую рать.
Выехал к пристани и князь Курбский с наместником Челядниным.
На людях князь был приветлив и радушен, обнял сбежавшего по сходням Салтыка, трижды облобызал, справился о здоровье, как обычай того велит. Улыбался князь гостеприимным хозяином, только настороженность в глазах не сумел спрятать. Колючие были глаза у князя Федора Курбского, с недобрым прищуром.
Большие воеводы бок о бок поехали к граду. Ни в чем не было умаления чести для Салтыка. Даже коня ему подали такой же масти, как у князя, и в столь же богатом убранстве. Наместник Челяднин скромненько приотстал. Великого ума был человек, не пожелал меж двумя жерновами тереться, всем видом своим отрешенным являл, что дело-де его сторона, пусть большие воеводы сами решают, а он пособлять будет, как государь Иван Васильевич повелел.
Сотник Федор Брех, Личко и Аксай затерялись в нарядной ватаге княжеских послужильцев, будто и нет их. А вологодский воевода Осип ехать в град не пожелал, отговорился, что надобно прежде людей развести на постой по посадским дворам.
В княжескую горницу вошли втроем – большие воеводы и наместник. Курбский по-хозяйски развалился в кресле, возле стола, покрытого красным сукном, указал Салтыку на другое такое же кресло. Наместник Петр Челяднин присел на лавку возле самой двери, бочком эдак присел, будто ненадолго.
Затянувшееся неловкое молчание первым нарушил князь Курбский:
– Здесь будешь жить, воевода? Места в хоромах хватит, богато отстроился Петр Федорович…
В словах князя Салтыку послышалась скрытая насмешка, и он неожиданно для себя возразил, хотя раньше собирался остановиться именно здесь, в хоромах наместника, и даже посчитал бы за обиду, если б не пригласили:
– Поближе к берегу лучше…
– Есть, есть на Нижнем посаде добрые дворы! – обрадованно вмешался Петр Федорович. – У купца Брилина, к примеру. Изба большущая, на подклети. Сенник с перерубом, сарай, баня. Пойду распоряжусь.
Опасливо покосился на Курбского и, не встретив неодобрения, выскользнул за дверь. Не удерживал наместника и Салтык. Понял, что не хочет тот вступать в спор между большими воеводами. А если не хочет – к чему неволить? С ним можно поговорить после, наедине. Так и Арсений советовал, когда перед самым Устюгом пересаживался с насада в малую ладью, выбежавшую наперерез судовому каравану из устья какой-то малой речки. Понимал Салтык, что у священника были причины не искать встречи с князем Федором Курбским Черным, ни о чем не стал спрашивать Арсения. Отметил только для себя, что гребцами в ладье сидели чернецы и гребли они сильно, умело. Если Арсений пожелает, то и догонит судовую рать, и перегонит…
Сидели воеводы друг против друга, присматривались.
Князь Курбский был невысок, плотен, черноволос, короткие крепкие пальцы постукивают по столешнице, будто дробь выбивают. Будто подгоняют: зачем приехал? зачем приехал?
Воевода Салтык много выше, сутуловат, волосы и борода светлые, с желтизной, глаза голубые, руки длинные, мосластые, плечи широкие. Сидит против окна на самом свету, но не щурится, смотрит открыто, прямо. От великого сие ума иль от малого?
Так и не решив, что думать, Курбский сам начал разговор:
– Государь и великий князь Иван Васильевич приказал поход за Камень мне. – Подчеркнул последнее слово голосом, сердито глянул на Салтыка и дальше мягче, но с упреком: – Тебя ожидаючи, Иван Иванович, время упускаем. Очистилась ото льда Сухона, и Двина очистилась. Вести о том имею…
– На все воля государева, – неопределенно откликнулся Салтык.
– Повелел мне государь сибирские народцы воевать, – значительно продолжил Курбский.
– А мне наказано было князцев под руку великого князя подводить, – живо откликнулся Салтык. – А войной иль как иначе, посмотреть по делу. От царя тюменского их защитить, коли попросят. Красным товаром одарить. А воевать, только если по-иному государева дела немочно достигнуть…
Курбский не нашелся что ответить на такую прямую отповедь, встал, прошелся по горнице. Салтык подумал, что вот росточком князь невелик, а шаги тяжелые. Крепко сбит, силен. И нравом крут: вот какие желваки на скулах надулись!
– Тебе сам государь Иван Васильевич наказ давал?
– Дьяк Иван Волк меня напутствовал, но по государеву слову.
– Так-то оно так, – будто с сомнением протянул князь, но спорить не стал. Сообразил, видно, что сомневаться в словах доверенного дьяка опасно, не от себя напутствовал дьяк Иван Волк – от государя. Но на душе стало легче. Его, князя Федора Курбского Черного, напутствовал на воеводство сам государь, а с худородным Салтыком самолично говорить не пожелал, дьяку передоверил. Но не прост сын боярский, совсем не прост. Вон ведь как глазищами-то уставился, не сморгнет даже!
Вздохнул Курбский, спросил небрежно, как о пустячном:
– Не понял я толком из речей дьяка Истомы: тебя вторым воеводой в Устюг послали иль как?
– О том речи не было, – спокойно возразил Салтык, – кто второй, кто первый. Сказано было, чтоб товарищами шли, друг друга слушали. На чем единодушно согласились, так и вершить.
– Не случалось точно бы раньше, чтоб рядом – два первых воеводы…
– На то не моя воля – государева.
Курбский важно кивнул. Конечно же государева воля. Разве иначе решился бы сын боярский становиться вровень с ним, потомком великих князей Ярославских?!
Держится этот Салтык с достоинством, но без дерзости. Видно, суждено им идти в одной упряжке, а кто коренным будет, кто пристяжным – время покажет. И Курбский сказал веско:
– Пусть будет так!
Оба вздохнули с облегчением. Самый трудный разговор был окончен. Пока что окончен…
Не сговариваясь, разом поднялись.
В дверях Курбский пропустил Салтыка вперед: гостеприимничал. В трапезной палате, за длинным столом, посадил рядом с собой. Салтык окинул взглядом богатое застолье. Серебряные кубки и ендовы. Затейливые стеклянные кувшины с журавлиными шеями. Позолоченное блюдо шириной в два локтя, а на блюде – цельный кабан клыками щерится.
Видно, дорогую посуду князь Федор привез с собой из вотчины – не видел такой посуды Салтык у наместника Челяднина в свой прошлый наезд в Устюг. Но не богатый стол интересовал Салтыка, а люди, сидевшие за этим столом и пожиравшие глазами нового воеводу. Разные были взгляды: и прямые, и просто любопытствующие, и скрытно-враждебные.
Как-то само собой получилось, что Салтыковы люди оказались по правую руку. Федор Брех, десятники из московских детей боярских, вологодский кормщик Петр Сидень. Пищальник Левка Обрядин, старший над нарядом, на самом краешке стола примостился, ссутулился, смотрит робко, – видно, непривычно ему среди больших людей. А по левую руку, с другой стороны стола, – местные. Княжеские послужильцы в нарядных кафтанах, в перстнях. Устюжский воевода Алферий Залом, Духовенство. Княжеский кормщик Иван Чапурин. Купцы устюжские: Федор Есипов, Левонтий Манушкин, Федор Жигулев, Ивойл Опалисов, как на подбор тучные, багроволицые, глазки с прищуром, перебегают с князя на Салтыка и обратно, будто прицениваются, за кого стоять.
За креслом верный Аксай замер, спину Салтыку сторожит, а за Курбским – звероподобный мужик с ножиком у пояса, князь его ласково Тимошей называет. Видно, тоже телохранитель…
О делах больше не говорили. Поднимали здравицы, наливались хмельным медом, фряжским вином (кувшин с вином под рукой у Курбского стоял, потчевал им князь только Салтыка да воеводам Осипу и Алфею изредка по кубку посылал с Тимошей). Суетились дворовые холопы, подносили блюда с дичью, рыбой, соленьями, навязчиво подсовывали гостям.
Ели по-разному. Салтыковы люди – жадно и много. Проголодались в дороге, заскучали без горячего варева. Княжеские послужильцы – щепотно и лениво, показывая чужим, что такой щедрый стол у князя не в диковину. Купцы уминали дичину старательно, будто работу какую делали. Воевода Алферий к еде почти не притронулся, лениво отламывал калач худыми пальцами, кубок с медом отодвинул в сторону. Болезненным казался устюжский воевода, малосильным. Как в поход-то пойдет? И на других сотрапезников Салтык так же смотрел – как на будущих спутников в походе. Присмотреться бы к ним поближе, да времени не отпущено. Торопится Курбский-то…
Разошлись засветло. Длинны весенние дни на севере, семнадцатый час дня [37], а солнце еще не зашло, только небо посерело, будто выцвело.
Домина устюжанина Брилина действительно оказался большим, просторным, высился на подклетях, как хоромы. И двор был большой, тыном огороженный. Позади к тыну примыкал огород, конопляник, черные полоски пашни – под рожь и овес. В углу двора чернела прокопченными бревнами банька, оконце тускло светилось.
Как ни притомился Салтык, но не к крыльцу пошел, а в угол двора, в умиротворяющее банное тепло. На ходу отстегнул и подал Личко саблю, расстегнул ворот рубахи. Окунаясь головой в низенькую дверцу бани, оглянулся.
На крыльце избы, у ворот стоят дети боярские с саблями, с ручницами. Аксай вдоль частокола ходит, пробует сапогом бревна: нет ли где потаенного лаза. Федор Брех, приотстав, строго выговаривает что-то караульному десятнику. Салтык про себя усмехнулся: «Стерегут, будто самого государя!» Но сказать – ничего не сказал. Может, и правильно, что стерегут. Недобрый у Курбского взгляд, недобрый…
Но что-то противилось в Салтыке этому сторожкому, позвякивающему оружием окружению. Не по-людски как-то получалось. В поход ведь вместе идти, а тут – недоверие. Зачем сабельный-то звон? Вот ужо поговорю с устюжанами, скажу Федьке, чтобы спрятал воев, не мозолил глаза…
…Проснулся Иван Салтык поздно. Лежал на спине, упершись взглядом в потолок. На потолке солнце намалевано, красными лучами к углам расходится. Стены из сосновых плах шириной в локоть, до желтизны выскобленные, нарядные. Полки с посудой, рушники с красными петухами. Иконы в углу старинные, строгие, у святых глаза на пол-лица, а в глазах хмурость. Не московского письма иконы. Московское письмо веселее, ласковее.
Скосил глаза к двери. Личко и Аксай рядышком на лавке сидят, в белых длинных рубахах, босиком. У Аксая конечно же сабелька на коленях. Может, и в баню Аксай с саблей ходит? Смешно показалось Салтыку: голый, а саблей перепоясан. Но тут же спохватился. Никогда не видел Аксая раздетым, когда банились – Аксай под дверью стоял, сторожил. При сабле, конечно. Снова подумалось вчерашнее: ладно ли от людей саблями отгораживаться?
Подниматься не хотелось. Вот ведь как бывает: торопился, хлопотал, тревожился – и вдруг расслабление. Князь Курбский советовал отдохнуть денек с дороги. Пусть так и думает, что отсыпается Салтык на Брилином подворье, дела отложил. Ан нет! С кем из устюжан переговорить надобно было, еще с вечера велел позвать. А кто и сам придет, если дело есть. Личко было сказано, чтобы пропускал людей, не препятствовал.
Схлынула ленивая истома. Салтык рывком поднялся, шагнул навстречу подскочившему Личко:
– Заспались мы нынче, Личко. Обед-то не проспали?
Аксай расплылся улыбкой, крупные желтые зубы приоткрыл, как распахнулся. Веселый нынче господин, довольный. Как день-то хорошо начинается!
Через порог шагнул сотник Федор Брех:
– Наместник Петр Федорович в горнице дожидается.
– Скажи: я скоро…
Потом воевода Залом приходил, а с ним воеводский дьяк со свитком. Читали, водя пальцами по рыхлой бумаге, списки устюжских ратников. Почти пять сотен, если с пищальниками и корабельщиками. Тюфяков половина второго десятка [38]. Дробосечного железа припасено много – наипервейшее оружие против вогуличей, что толпами на воинский строй напирают. Пищали судовые, дальнобойные. Но вот ручниц немного, только что князь Курбский с собой привез. Больше с луками ратники.
Иван Салтык слушал вполуха, больше к самому воеводе присматривался.
Похоже, не от болезни тощеват был воевода, а от природы – движения быстрые, резкие, голос уверенный, глаза поблескивают. Хорошо, что такой, не изленившийся. И еще понравилось Салтыку, что о людях воевода Залом говорит любовно: все-де у него умелые да храбрые. И сам глядит гордо, цену себе знает. Это тоже хорошо. Гордый с бранного поля не побежит, чести своей не уронит. Поверил Салтык в воеводу Залома, а поверив – потеплел к нему, улыбнулся приветливо. И Залом откликнулся на это тепло, будто оттаял, на вопросы отвечал откровенно, ничего не скрывал, даже для его, воеводского, самолюбия огорчительное. Разные есть люди в устюжской рати, очень разные. Есть и такие, что пограбить хотят, достатки приумножить в Сибирской земле. Но сотники и десятники присматривать за ними будут строго, не позволят самовольничать. А вот изменников затаенных – таких среди устюжан не найдется. Семьи, родня тому порукой, что в Устюге остаются. Да и не в обычае устюжан изменничать…
Салтык сравнивал прямые речи воеводы со словесными хитросплетениями священника Арсения – и впервые подумал о нем не с добром. На что настраивал посланец епископа Филарета? Если отбросить его велеречивость, то на недоверие. А как без веры в воинский поход идти?
Среди прочих людей, за которыми присмотреть не мешало бы, воевода упомянул шильника Андрюшку Мишнева и его ватагу.
– Что за люди?
– Люди как люди, – пожал плечами воевода. – Наши, устюжские. Избаловались только. Андрюшка-то непрост, ох как непрост! К большим людям с младости тянулся, а те его до себя не подпускали, породой не вышел. Обиделся Андрюшка, ватагу собрал наподобие ушкуйников новгородских – разбоем промышлять. Своих, правда, не трогают, да попритихли вроде, когда самого Андрюшку в поруб бросили по указу великого князя. Ныне все вокруг Федора Семеновича крутится, вроде бы в советчиках…
Помолчав, воевода добавил решительно:
– А брать Андрюшку с собой все-таки надобно. Бывалый человек, в походе от него будет большая польза. Лучше Андрюшки дорогу к Камню никто не знает!
Больше об атамане устюжских шильников Залом говорить не захотел, от расспросов уклонился. Дескать, сам посмотришь, каков есть Андрюшка Мишнев.
– Думаешь, придет ко мне?
– Непременно! Сегодня же на двор прокрадется. Хитрован мужик. Прикидывать будет, к кому прислониться: к тебе или к князю. За кем силу почует, за тем и пойдет. До поры, конечно, пока не переменится что…
Андрей Мишнев появился в сумерках, и не с улицы, а с заднего тына, где была прорезана узенькая калиточка. Караульный ратник, пропуская шильника на двор, заметил в огороде темные фигуры. Не один пожаловал Андрюшка, тоже сторожился.
Проковылял шильник по двору, насмешливо поглядывая на детей боярских, которые провожали его до самого крыльца. Ловко вскарабкался по крутым ступенькам, хохотнул дурашливо:
– Куда дальше-то идти, паря?
Личко сердито засопел, вскинул голову. Не холоп он, чай, чтобы так к нему обращаться. Но ответил вежливо:
– За мной иди, добрый человек!
Много разного говорили о шильнике, но Салтыку он почему-то понравился. Лицо открытое, гладкое, без морщин; борода ровненько подстрижена; одет опрятно, хотя и неброско. Глаза не прячет, смотрит честно, прямо. Да и говорит тоже вроде бы прямо:
– Виноват перед государем Иваном Васильевичем, за что и претерпел нужду великую в земляной тюрьме. Верной службой хочу искупить грехи свои. Верь мне, воевода!
Салтык неопределенно покачивал головой. Может, правду говорит шильник, а может, и нет. Поглядим на его службу. Так и Андрюшке сказал:
– Поглядим!
Шильник благодарил горячо, многословно, будто и этим малым обещанием остался доволен. Для себя ничего не просил. Пусть только его ватагу посадят на один ушкуй, привыкли – вместе в походы ходить. Шильников в Устюге осталось немного, два десятка, как раз на малый ушкуй. Остальные шильники разбрелись кто куда от государевой опалы. Надо бы покликать их – для похода полезные люди…
Салтык обещал подумать, но для себя уже решил, что с Андрюшкиной просьбицей можно согласиться. Однако верного человека на ушкуй с шильниками он все-таки посадит – для присмотра. Пожалуй, Шелпяк подойдет, такого не обманешь – сам себя подозревает! Дальше разговор пошел легкий, пустячный. О двинских путях расспрашивал Салтык, о городах, о ценах на хлеб и солонину. Интересовался, быстрое ли течение в Вычегде, по которой судовой караван пойдет вверх на веслах. О Перми Великой: нет ли оттуда свежих вестей? Каков из себя пермский князец Матфей?
Шильник отвечал обстоятельно, со многими подробностями, и Салтык расспросами остался доволен. Но чувствовал, что Андрюшка чего-то недоговаривает, ожидание какое-то было в нем, тревога. Неужто не приоткроется?
И Андрей Мишнев приоткрылся. Сказал вдруг, что князь Федор Семенович Курбский во всем с ним советуется, но он, Мишнев, теперь свои советы от воеводы Салтыка скрывать не будет, потому что по государеву указу теперь в равной службе он у князя и воеводы. Сказал – и подобрался весь, настороженно блеснул глазами. Что-то хищное, жесткое почудилось в нем Салтыку. Нет, непрост Андрюшка Мишнев!
Но неприязни к шильнику у Салтыка не было. Почудилось в нем что-то тоскливое, незащищенное, тревожно-ожидающее. Будто неуверен в чем-то был шильник и эту неуверенность прикрывает от людей подчеркнутой жесткостью, уверенностью…
Перебирая в памяти дневные встречи, Салтык опять вернулся к шильнику. Вспомнил слова воеводы Залома, что тянется Андрюшка к большим людям, а те отталкивают его. Может, выбился Андрюшка из своей колеи, потому и мечется? Если надежду ему подать, верным человеком будет! Не от Бога жизненная колея, не неизменна – это Салтык по себе знает. «Посмотрим! Посмотрим!» – думал Салтык, ворочаясь на мягком ложе.
Внезапно полыхнула мысль, которая даже приподняться его заставила, откинуть прочь медвежью жаркую шкуру. Вот ведь в чем его различие с князем Федором Курбским: князь в неизменности земного мира уверен, в вечной предопределенности места каждого человека, в покорном следовании колее. А в России нынче так не получается. Пересекает государь Иван Васильевич колеи, великих людей от себя отодвигает, а малых приближает, воинников разных бывших уделов в полках перемешивает: ярославец ты иль новгородец, вологжанин иль суздалец – одинаково под государевыми воеводами. И княжата уже не слуги вольные, кои сами выбирают, которому государю служить, но государевы неизбывные служебники, как прочие люди. Не понимает князь Федор неизбывность перемен, мечется, мечтает старину воскресить, отсюда и неразумное своевольство его. Тут Салтык сильнее. В дальнем походе пересекутся жизненные колеи всех путевых страдников, Салтык внутренне готов к этому, а князь Курбский нет. Ломать ему придется себя, если наверху удержаться хочет. А Салтык сам к людям пойдет. В единении с ратниками его сила!
А если совсем перепутаются колеи? Тогда что? И Федька Брех ровня, и Личко, и ушкуйные гребцы? Не принимал такого разум. Но не принимал разум и того, что в большие люди только по породе можно выходить, не по верности, умению, уму…
Не понимал Салтык, что в сомнениях его и многих других людей, в обидах и надеждах, в боли и восторгах достигнутого рождается новый сплав, и имя сплаву этому, ограждающему Россию непробиваемой броней, – общерусское войско…
А может, и не в умственных метаниях рождается, а в больших государевых походах, таких, как этот поход в Сибирскую землю?
Большой разговор о походе начался на следующий день, на совете в наместничьих хоромах. Говорил князь Федор Курбский, склонившись над чертежом Двинской земли. Палец князя неторопливо полз по синим полоскам рек: по Сухоне до слияния с Югом, по Двине до вычегодского устья, по Вычегде мимо устьев Выми и Сысолы.
Кормщики Петр Сидень и Иван Чапурин одобрительно качали бородами. Этот водный путь был им хорошо известен, никакие неожиданности не подстерегали судовой караван.
Выше по Вычегде, против устья реки Кельтмы, указующий перст князя Курбского в нерешительности остановился.
– Издваивается туто водный путь на Каму-реку, через Печору и Колву один путь, другой – через Кельтму. Думайте, мужи!
Высунулся шильник Андрюшка Мишнев, зачастил уверенно:
– По речке Кельтме надобно на полуденную сторону сворачивать. Спокойная речка, приветливая. Верст полтораста пробежим – большое болото начнется, из коего проистекает она. Гуменцом болото называется. Весной, в большую воду, по тому болоту можно судами пройти, если не на веслах, то на шестах. А с другой стороны из болота еще одна речка вытекает, тоже зовется Кельтма. Вниз по той Кельтме тако же полтораста верст сплавиться – Кама-река будет. Прямее судового пути нет!
Снова кормщики качнули бородами одобрительно. Слышали они и про этот путь, верно говорит Андрюшка.
Для воеводы Ивана Салтыка двинские и вычегодские места как темный лес, ничего не знает. Поэтому больше не на чертеж смотрел воевода – на людей, их прямоту оценивал. Взять Андрюшку Мишнева… От себя высунулся с советами иль по сговору с Курбским? А если и по сговору, то обязательно ли тот сговор во вред? Ведь не враг же Курбский войску! Кормчие одобрили, и воевода Алферий доволен. Соглашаться надо – Курбский глазами вперился, ожидает.
– Ежели пригоже, княже, так и приговорим.
– Приговорим! На Николин день вешний в путь!
С колокольным перезвоном, с пушечной оглушительной пальбой отбывал из Устюга Великого судовой караван. Большой нарядный насад князя Курбского резал высоким носом сухонскую воду. Два стяга трепыхались над кормой: рядом с ярославским стягом Салтык велел поднять великокняжеский, с двуглавой птицей-орлом; и Курбский не осмелился возразить, хотя раньше думал выступить в поход под одним ярославским медведем [39]. Следом еще насады, поменьше. А за ними растянулись по реке десятки ушкуев.
Пошла судовая рать!
Безжалостное время стирает следы событий, даже если они вычеканены в железе или выбиты в камне. Не стираются лишь следы в памяти народной. Летописи, хранители памяти, известили о начале сибирского похода больших воевод князя Федора Семеновича Курбского Черного и Ивана Ивановича Салтыка Травина: «пошла рать с Устюга мая в девятый день».
А год был 1483-й, почти за столетие до славного сибирского похода атамана Ермака.
Запомним эту дату, читатель! Именно тогда Сибирь перестала быть для русских людей землей незнаемой. Все было еще впереди: немереные сибирские пути, первые встречи, мирные и немирные, с коренными сибирскими народцами, первые сибирские посольства в Москву и первое еще хрупкое единачество с вогульскими, остяцкими и югорскими князцами, первые острожки на берегах великих сибирских рек и первая хлебородная борозда – дорога длиной в столетия…
Одно для всех народов солнце, и небо одно над головой. И зимы для всех одинаково сменяются веснами, хоть не в одни сроки, но – неотвратимо. И реки одинаково текут к морям-океанам, пусть и разные эти моря, теплые или студеные, но где-то смыкаются они, обмениваясь своими водами. И люди одинаково в муках рождаются, живут в трудах или в радостях и неизбежно умирают.
А о землице и говорить нечего: везде она кормилица! Но вот почему-то одна земля своей кажется, а другая – чужой? Почему так? Наверно, не в том дело, каков облик земли: расстилается она бескрайними равнинами или перерезана горбатыми изломами горных кряжей, шелестит колючей степной травой-ковылем или гудит вековыми лесами, – в другом. Обжита та земля людьми своего племени иль нет, вот в чем главное!
Ощущение своей земли не покидало Салтыка, пока судовой караван проворно бежал по северным рекам.
Выворачивались из сухонского устья, а на песчаной косе рыбацкие челны лежат, сети на жердях сушатся, рыбаки в русских длиннополых рубахах к берегу выбегают, руками приветственно машут – свои!
Потянулся по правому борту высокий берег Двины, ветер над крутизной сосны раскачивает, шишками швыряется в серую воду. Верста за верстой – обрывы да непролазный частокол леса. Кажется, ни зверя здесь, ни человека. Ан нет! Надломился береговой обрыв широкой распадиной, а в распадине – русская изба под берестой, огороженный жердями скотный двор, банька к урезу воды выкинулась, полоски пашни чернеют. Копошатся на пашне мужики – опять свои!
Ближе к устью Вычегды река вровень с берегами потекла, на берегах выхлестнулась, пригорочки омывает. А на пригорках – то сена стог, что с осени остался, то избушка летняя, дощатая, то часовенка. Обжита и эта низина, притопленная двинским половодьем. Своими людьми обжита.
А если разобраться, то и в судовой рати тоже все свои: воеводы, московские и ярославские дети боярские, кормщики, пищальники, простые ратники, гребцы. На одной земле родились, одному Богу молятся, одному государю служат.
Свои люди на своей земле…
Ощущение внутренней общности с ратниками переполняло Салтыка. Мелкими, недостойными великого дела показались вдруг распри с князем Федором Курбским, подозрения и собственное тщеславное желание не уступать первенства. Захотелось быть ближе к людям, в глаза им заглянуть, чтобы приоткрылось то сокровенное и родное, что согрело когда-то Салтыка на угрюмом, исхлестанном осенними дождями угорском берегу.
Салтык оставлял князя Федора Семеновича красоваться на высокой корме большого насада, а сам в легком челне, с Федором Брехом и крещеным ордынцем Аксаем в провожатых, сновал от ушкуя к ушкую. Весело здоровался, неторопливо прохаживался по палубе, осматривал пищали и иное оружие, знакомился с кормщиками, с десятниками. С гребцами заговаривал – не чванился перед черными людьми. И радовался, встречая ответные улыбки.
Высокомерничать здесь было негоже. Не похожи вологодцы и устюжане на низовских [40] мужиков. Вольно держали себя с воеводой, с достоинством. Миновала сих северных мужей злая татарщина, боярские тягости не согнули. Такие не с холопьей покорностью привыкли служить, но с честным воинским усердием. А если не рассмотрел князь Федор Курбский Черный отличия Руси Московской от Руси Северной – тем хуже для князя! Трудненько ему придется!
«Пусть присмотрятся люди к своему воеводе, пусть узнают поближе!» – думал Салтык, подплывая к очередному ушкую и вкладывая ладони в протянутые с борта крепкие руки ратников. Общности с войском и доверия – вот чего желал Салтык, вот в чем видел залог успеха. И преуспевал в этом. Заговорили между собой ратники, что прост воевода Салтык, нечванлив, приветлив, людей побережет. И его беречь надо, долг платежом красен. Так издревле заведено в русском воинском братстве…
Ночевали на берегу, рядом с ладьями. Ратники варили уху в больших медных котлах. Наползали с воды молочные туманы. Горячий воздух из костров выгибал кверху туманный полог, будто в шатрах из белого шелка сидели ратники.
Утром ветродуи со Студеного моря уносили туманы вверх по реке. Соловьями заливались рожки десятников. Привычно выстраивался судовой караван: большой княжеский насад со стягами, малые насады, а за ними – ушкуи, ушкуи, ушкуи…
Повернули в Вычегду, широкую реку с низкими берегами. К исходу третьего дня судового пути показался Усольск [41], городок на правом берегу Вычегды, верстах в тридцати от устья. Смазанный сумерками берег здесь поднимался, а на самом изломе, там, где пологие скаты переходили в настоящий береговой обрыв, возвышалась шатровая кровля усольской церкви – путеводный знак для кормщиков.
Гребцы веселей взмахнули веслами: воеводы обещали дневку, да и в теплые избы хотелось – погреться. Студены майские утренники. На берегу влажный холод до костей пробирает, а костер, известное дело, с одного лишь боку греет, а на другой бок иней ложится!
В Усольске не было ни воеводы, ни наместника, ни бояр-вотчинников. Верховодили в городке солевары.
По всей Двинской земле расходилась здешняя соль, хороша она была и дешева.
Салтык знал, с какими превеликими трудами пробиваются в коренной Руси к соляному раствору, на многие десятки саженей вглубь землю долбят, деревянные трубы в колодцы опускают, а рассол сочится малым ручейком, а то и не сочится вовсе – ведрами черпают. А возле городка Усольска плескалось целое соляное озерцо: хочешь – бадьями черпай, хочешь – своим теком в солеварни гони. Золотое место. Как еще никто к рукам не прибрал?! [42]
В Усолье догрузили ушкуи белой рассыпчатой солью – шильник Андрюшка Мишнев посоветовал. Говорили-де ему тюменские купцы, что за Камнем, у вогулов и остяков, соль в большой цене. Лижут ее сибирские люди языком, будто сладкое что, и оленей приманивают.
К судовому каравану присоединились вычегжане, загодя собравшиеся в Усольск по указу великого князя. Салтык настоял, чтобы воеводой над вычегодскими ратниками поставили его старого военного послужильца Ивана Зубатого. Курбский не возражал. Видно, никто из его нарядных детей боярских не жаждал начальствовать над местными дерзкими мужиками. Эдакого медведя приласкаешь плетью – заломает! А может, просто не захотел Федор Семенович спорить с Салтыком. За немногие дни судового пути как-то пообмяк он, приветливее стал с людьми, а с Салтыком держался почти что по-приятельски, по отчеству величал, не то что раньше – воевода да воевода.
Вырос судовой караван еще на десяток ушкуев, еще длиннее по реке растянулся. А Вычегда хоть неторопливой казалась, но была своенравна. Прижималась река то к одному, то к другому берегу, подмывала обрывы, а то и вовсе бежала по новому руслу. Вся долина старыми рукавами-курьями изрезана, без местных кормщиков заблудиться можно, потому что полая вешняя вода сомкнула многие курьи со стержневой водой.
Вода в Вычегде мутная, ржавая, и не только от половодья. Это река Сысола вынесла в Вычегду свою болотную муть. Но местные люди говорили, что выше сысольского устья течет Вычегда прозрачными светлыми струями, питают ее чистые реки Лунь-Вожа и Воль-Вожа, лесные красавицы. Да и сама Вычегда была сплошь одета в хвойные леса. Тянулись они по берегам, ни конца им не видно, ни края – лесная сумрачная глухомань.
Изредка попадались на берегах городища-погосты. Рубленая двойная церковка с высокой шатровой кровлей, тын, за тыном избы и амбары – вот и весь погост. К погостам тянулись деревеньки по пять-шесть дворов. Земля здесь была худая, неурожайная, распахивали ее местные мужики понемногу, рожь да овес сеяли на собственный обиход. Скот пасли на поемных лугах, но тоже в небольшом количестве, на свой обиход же. Амбары весной стояли пустые, нечего было взять с вычегжан для похода, и судовой караван пробегал погосты без остановок.
Правда, вычегжане удачно промышляли охотой на соболя, бобра, белку, но какой разумный, в Сибирь идучи, пушниной запасается?!
А по Выми места еще скуднее, еще малолюднее. Погосты бедные, храмы не во всех, не разберешь даже издали – погост иль деревня. Славилась Вымская земля лишь владычным Усть-Вымским городком. Как отдал великий князь Дмитрий Донской всю Вымскую волость с пашнями, лугами и торговой пошлиной епископу Стефану, так и владычествовали здесь святые отцы. Епископы Герасим, Питирим, Иона… Немало потрудились во славу Господа пермские владыки и верный покой нашли в Усть-Вымском городке, лежат рядышком в часовне, срубленной из вековых сосен. Теперь владыка Филофей, бывший игумен Ферапонтова Белозерского монастыря, сидит в Усть-Вымском городке.
Ныне Усть-Вымь больше по привычке называют городком: не городок уже – город немалый. Детинец с валами, стенами, на башнях пушки – хоть Орду встречай. Домовый Архангельский монастырь. Собор Михаила-архангела. Кафедральная церковь Благовещения. Церковь Николы Чудотворца, что на посаде. И посад в Усть-Выми немалый. Прибивались торговые люди к святому безопасному месту, лавки заводили, промыслы. Богатели. Но еще больше епископский дом богател: рачительным хозяином был владыка Филофей, слуг набрал расторопных. Священник Арсений уж куда как хитроумен был, а ходит у Филофея не в первых, были мужи посмышленее, чернецы и миряне. Крепко держал в руках владыка Филофей свою епископию.
Сибирский поход тоже не без Филофея был задуман, неоднократно толковал о том с великим князем Иваном Васильевичем во время прошлого своего приезда в Москву. Да и как же иначе? Над Двинской землей, над Пермью Великой святой крест уже воссиял, сердца христиан радуя, языческие народы просветляя. Пора было за Камень святой крест двигать, пора. Ради такого дела потряс Филофей церковной казной, ушкуи на свое серебро снарядил, тюфяки и пищали велел из монастырских подвалов выкатить, кольчуги и сабли раздать вымичам, кои с воеводами Курбским и Салтыком в поход пойдут.
Но как бы далеко ни ушла судовая рать, глаза и уши владыки Филофея с ней будут. Арсений с ратью поплывет и иные чернецы, облеченные доверием. За князем Курбским присмотрят, а надо будет – смирят его, московский воевода Салтык поможет. Владычным словом да великокняжеской грамоткой смирят. А что такая грамотка у Салтыка есть, знал Филофей доподлинно: Арсений впереди рати на легкой ладье прибежал в Усть-Вымский городок, обо всем поведал. С воеводой Салтыком у него единодушие. Вымский воевода Фома Кромин третьим будет, на кого опираются епископские замыслы. Крепкодушный муж, рассудительный, коренной вымич. Перед походом свою семью отдал под защиту епископу. Вроде как бы залог. Защитим, обогреем воеводскую семью, пусть ратоборствует спокойно. Слово епископа Филофея крепко…
И в Вологде, и в Устюге Великом, и в Усольске воевода Федор Семенович Курбский Черный чувствовал себя господином. А здесь оказался вроде бы гостем. Возле вымского устья поспешила наперерез каравану большая ладья. На веслах чернецы, на корме черный стяг с белым крестом, знаком епископским.
Молодые багроволицые монахи, задирая рясы, переваливались через борт насада, становились рядком, смиренно складывая на груди волосатые длани, а последним поднялся на палубу священник Арсений. У князя Курбского от удивления глаза выкатились: когда только успел, проныра?! Известно ведь было, что в Кириллов отъехал, если еще не дальше – в Москву!
Но что поделаешь: пришлось подходить к нему под благословение. Важным был сегодня Арсений, неприступным. Но когда князь к руке его склонялся – подмигнул весело Салтыку. И Салтык кивнул приветливо. И другие воеводы заулыбались: вологодский Осип, устюжский Алферий, новоявленный вычегодский воевода Иван Зубатый – все Салтыковы приятели. Только духовник княжеский Варсонофий засопел сердито, посчитал руколобызание сие для князя Курбского умалением чести.
На людях князь Курбский разговаривать с Арсением не пожелал, повел священника в кормовую каморку. И правильно сделал: обидный получился разговор. Арсений именем владыки распорядился воеводами, как подначальными людьми. Пусть-де судовой караван за городом пристанет, ратники на лугах ночуют, в шалашах. К себе же владыка Филофей зовет лишь больших воевод. Пусть поторопятся князь Курбский и воевода Салтык, отъезжает будто бы владыка по своим делам, лишь для разговора задержался в городке. А поутру и он в путь, и судовая рать чтобы дальше шла…
С владыкой не поспоришь – сам себе голова. Побежали к городу одним большим насадом. Ни пушечной пальбы, ни колокольного звона. Только чернецы на пристань вышли с хоругвями, со складнями да вымские ратники рядами на берегу встали со своим воеводой Фомой Кроминым. Арсений указал на него пальцем:
– Вот воевода вымичской рати. Владыка на поход благословил…
Не поинтересовался даже, приглянулся ли сей муж большим воеводам. Филофей-де благословил – и все…
Воевода Фома Кромин, кряжистый заматерелый мужик, до глаз заросший бурой бородищей, смотрел не то чтобы дерзко, но равнодушно как-то, поклонился коротко, небрежно. Шибко он не понравился князю Курбскому.
Ветхий старец в порыжевшей ряске, перепоясанной простой веревкой, повел больших воевод на епископское подворье. Брел он неторопливо, еле-еле перебирая негнущимися ногами, и воеводам приходилось умерять шаги. Перекидной мостик через ров опасно кренился, поскрипывал. Но городские ворота были крепкие, обитые железными листами, а ратники в воротах рослые, молодые, в кольчугах.
В детинце чисто, везде деревянные мостовые – ноги не изгрязнишь. Строения крепкие, из бревен в два охвата. Крепко строились усть-вымские владыки, хозяйственно, на века.
В хоромах епископа Филофея потолки низкие, двери еще ниже – поневоле входишь с поклоном.
Оконца щелями, едва свет пропускают сквозь густые свинцовые переплеты, сквозь разноцветную слюду. Солнечный день на дворе, а по лесенкам, по переходам воевод вели со свечами. В епископской просторной келье тоже свечи на столе, а в углах – чернота. Кресло одно только, с высокой спинкой, на спинке крест резной, по стенам лавки.
Воеводы уселись на лавку, а на другую, супротив, – Арсений, старец в рыжей рясе, что встречал на пристани, еще какие-то чернецы, лиц под куколями не разобрать.
Тихо потрескивали свечи. Душно было, тягостно.
Тихо, без скрипа, отворилась дверца позади епископского кресла. Вошел Филофей, благословил вскочивших воевод, велел садиться. Личико у епископа бледное, худое, только глазищи из-под клобука горят. Неслышно подплыл к своему креслу, уселся, прикрыл веками глаза – будто притомился очень, глядеть не в силах. Заговорил тихо, без выражения:
– Волей государя нашего Ивана Васильевича и благословением святого отца митрополита Геронтия идете за Камень, воеводы. На то и мое благословение. Икону святого Георгия Победоносца понесет с вами священник Арсений (Арсений привстал, смиренно поклонился). Не на кровопролитие благословляю вас, но на подвиги во имя Господне, не на гордыню, но на смирение. Склоняйте сибирские народы к святой вере. Непокорных смирите, убогим защитой будьте, и возблагодарит Господь вас за праведные дела. В добрый путь, воеводы, Аминь!
Филофей приоткрыл глаза, поджал тонкие губы, пытливо вглядываясь в лица. На князе Курбском задержал взгляд, на Салтыке. Салтыку показалось, что смотрит на него владыка с приязнью. И тут же вспомнил, что пожелание Филофея сходится с наказом дьяка Ивана Волка: склонять сибирские народцы под государеву руку без лишнего кровопролития. Из Москвы протянулась ниточка на епископское подворье в Усть-Выми, из Москвы! Лишняя гирька на весах его возможного спора с князем Курбским!
Видно, и князь Федор это понял, насупился.
Филофей ни о чем не спрашивал, и воеводы расспрашивать его не осмелились. Да и о чем было говорить?! О вымичской рати порассказал по дороге Фома Кромин. Ушкуи для похода готовы, сами на берегу видели, пищали тоже. Рать снарядили епископские люди хорошо: кольчуги у всех, ручниц много. Что захотел дать епископ для похода, то и дал, больше с него не потребуешь даже государевым именем. На том и распрощались.
Ночевали в домовом монастыре, в душных кельях, пропахших ладаном, свечным воском, постными щами и другими монастырскими неистребимыми запахами.
Воеводы поднялись с тяжелой головой, заутреню в соборе Архангельского стояли хмуро. Наделили, по обычаю, милостыней сирот и убогих, во множестве собравшихся возле паперти. С Филофеем больше не виделись. Старец пояснил, что владыка отъехал до света по своим делам и воеводам не советовал задерживаться. Да и воеводы сами заторопились: негостеприимным оказался Усть-Вымский городок.
Спускаясь к пристани, князь Федор плетью по сапогу постукивал, губы кусал, на священника Арсения не смотрел. А тот в смиренника вдруг обратился, голову склонил, ладони сложил крестиком на груди, шажки мелкие, щепотные, вроде как у ветхого старца.
Взбежал князь Федор по сходням на свой насад, велел тотчас отваливать. А судовой караван уже по реке подтягивается: распорядился кто-то через голову большого воеводы!
Мстительно усмехнувшись, князь Курбский подозвал пищальника Левку Обрядина, что-то зашептал в ухо. Левка понимающе закивал.
Содрогнулось небо над Вымью от огненной пальбы. Взметнулись над куполами соборов всполошенные вороньи стаи. Взбурлила речная вода, заплескалась в берега.
– Так тебе! Так тебе! Так!!! – выкрикивал князь Курбский, и непонятно было, к кому именно обращены его гневные слова: то ли к епископу Филофею, не пожелавшему проводить рать, то ли ко всему равнодушно спавшему городу…
Пожалуй, впервые глянул Салтык на гневливого князя с душевным сочувствием. И Салтыку было обидно. За себя обидно и за князя Федора Семеновича. Как ни думай недобро о надменном ярославском вотчиннике, но он – государев воевода, на великое дело рать ведет, негоже относиться к нему так, с небрежностью… Негоже…
Спохватился Салтык, что мысленно как бы соединяет себя с князем Курбским, вспомнил его недобрый прищур во время первой встречи, надменность, но чувство общности не проходило. Они как два коня в одной упряжке, а воз за ними огромный – тысячная рать!
Плечо вычегодского речного пути от Выми до Сысолы – самое короткое, верст семьдесят, но именно здесь ломается уклад жизни. Сысольская земля примыкает к немирной Вятке, откуда набегают разбойные ватаги. Поэтому сысоличи понастроили для защиты от вятчан множество укрепленных городков, держали в амбарах немалые запасы оружия. Воинами здесь были люди, не мирными пахарями. Не храмы рубили, а больше крепостицы. Да и сами сысольские храмы были похожи на крепостные строения: низкие, квадратные, рубленные из вековых елей клетки с узкими оконцами-бойницами; не кичились сысольские храмы гордо поднятыми вверх шатровыми кровлями, прижимались к земле-защитнице.
Небогатой, немноголюдной была сысольская земля, но ратников для похода выставила много, и ратников добрых – через человека с пищалями, с ручницами. Три дня пристраивались к хвосту судового каравана, радуя воевод, ушкуи с сысоличами. Сысольская бывалая рать…
Неподалеку от устья Кельтмы перешла крутизна с привычно высокого правого берега реки Вычегды на левый, а правый берег простерся широкой луговой низиной со светлым окошком озера Донты посередине. А потом и срез левого берега покатился к воде: река Кельтма вливалась в Вычегду среди болотистой низины, поросшей чахлыми кустарниками, кривобокими осинами, редким, низкорослым ельником. Здесь был поворот на Каму-реку, о котором предупреждал Андрюшка Мишнев.
Эх, Кельтма, Кельтма, скучная река! Медлительное течение, ржавые омуты, безлюдные берега, хилые ельники. Лес наполовину в разливной воде стоит, коряги меж еловыми стволами запутались, как лешие с бородами. Переночевать – и то сухого места на берегу не найти. Спали на судах, ели всухомятку. И так все полтораста верст от устья до истока. Да и где он, исток Кельтмы Вычегодской? Ближе только сдвинулись береговые ельники, погустела вода, весла облепила болотная тина. Но дна не было, проваливались шесты в вязкую трясину, и суда хоть медленно, но ползли. Проходимым оказалось болото Гуменцо, не обманул шильник! Даже большой насад князя Федора Курбского прошел. Так и не приметили кормщики, где кончилась стоячая болотная вода, – тихохонько потекла на полдень. Это была уже другая Кельтма: та, что впадает в Каму-реку.
И еще полтораста верст скучного пути по неширокой медлительной реке. Правый берег повыше, на нем стоят прямые частые ели, а по левому берегу – все те же болота с худым сосняком. Сырость, хмарь, ползучие туманы…
И наконец – как избавление! – светлый простор Камы, чистые упругие струи, всплески волн, свежий ветер, стреляющий стягами. Здесь путь тоже был известен кормщикам: семьдесят верст вниз по Каме, да еще семьдесят по притоку ее Вишере, а там и Чердынь, последний русский град перед Камнем.
Опять по левому борту высокий берег, а по правому – широкий водный простор, за ним леса синеют, плывут в туманной дымке. Где-то там, в глубине лесов, мирные вогуличи живут, что давно под чердынским князем. Спрятались в лесах жертвища идольские и идоложертвенное дерево, глаголемое «великая ель», коему те вогуличи поклоняются.
А ближе к реке есть уже русские деревни и починки, с вогуличами мирно соседствуют. Не было причины враждовать, такие здесь просторы, что всего хватало: и земли, и рыбы, и зверя лесного. Вера здесь людей не разделяла. На многих русских погостах и церквей не было. В лешего и домового здесь верили больше, чем в крест святой. Но Божьих заповедей не нарушали, жили дружно и между собой, и с соседями-вогуличами. Те часто в гости наезжают, просят соль, и хлебушко, и товар разный железный, а сами предлагают дичину. Есть и другие, немирные вогуличи, что на своего князя Асыку молятся, но те далеко, у самого Камня. Земля и здесь, можно считать, еще своя.
Чердынь стояла на косогоре, неподалеку от устья реки Колбы. Земляной вал, крепкие деревянные стены, шесть башен, четверо ворот – крепость. Местный вотчич Матфей Михайлович встретил судовую рать с почетом. Весь город на берег сбежался. Дивились чердынцы на богатый караван, на стяги, на дальнобойные пищали (люди Левки Обрядина постарались, начистили стволы до ослепительного блеска камским песком!), на нарядные панцири детей боярских. Сами великопермцы сражались в кожаных кафтанах и с луками, кольчуги и огненный бой считали за диковину.
Великопермцы, их звали часто чердынцами, одеты были по-христиански, а лицом темные, скуластые, вроде бы и не русские. Смешение народов, да и только. Самый здесь край России. Заканчивалось путевое шествие по своей земле, начинался настоящий поход. Так и объявил воеводам князь Федор Семенович Курбский Черный:
– Отныне будем ратны!
Воевода Иван Иванович Салтык Травин добавил, отодвигая кубок с хмельным медом:
– Сей пир – последний! Поблагодарим, воеводы, хозяина нашего Матфея Михайловича, обильно гостеприимство его. В путь добрый, воеводы!
Князь Курбский удовлетворенно кивнул: за ним оказалось первое слово, Салтык поддакнул только. Может, наметившаяся путевая приязнь сольет их воедино в большом государевом деле?! А почему бы и нет? Уважителен Иван Салтык, хотя и своего достоинства не теряет… Почему заранее решил, что потянут на разные пути? Ведь Россия для всех одна и для каждого за кормой остается…
Князь Курбский, помедлив, подал руку Салтыку, и тот ответно принял ее в свои горячие ладони. Этого рукопожатия не заметили гомонившие за столом воеводы и чердынские вотчинники, а ведь это даже не рукопожатие было – клятва…
Месяц июнь – конец пролетья, начало лета, солнце на зиму поворачивает, а лето на жары. В июне землепашец за приметами следит: много в июне месяце приметных дней.
Красное утро на Устина [43] – обильный налив ржи будет, славно она открасуется… Западный ветер на Луку [44] – к сырому лету… Росы с Федора-летнего [45] – к урожаю яровых. Колодезники в Федоров день сковороды над землей опрокидывают, ищут водяную жилу… Знамения на Тимофея [46] – к голодному году… Петр-капустник [47] за себя сам говорит, с последней рассадой торопит…
Однако в судовой рати князя Федора Курбского и воеводы Ивана Салтыка, которая тяжело поднималась вверх по реке Вишере, об июньских приметах если кто и вспоминал, то больше по извечной мужицкой привычке. Иные заботы одолевали людей – походные.
Только день Акулины-задери хвост [48], когда скот начинает беситься от оводов, поминали все, и не добром поминали. Сами рады бы хвосты иметь, чтоб от мошкары всякой отмахиваться: неотступно следовали комариные зудящие тучи за ушкуями, даже на середине реки не было от них спасения.
Дни стояли знойные, безветренные. Паруса обвисли, плавилась на бортах смола. Немилосердно жгло солнце. В такую бы жарынь оголиться до пояса, ан нет! Не то что нательные рубахи, кафтаны суконные прокусывал проклятущий вишерский комар!
Людей на корме княжеского насада прибавилось: чердынцы теперь были здесь, воевода Прохор и сотники его, священник Арсений свое уединение бросил, терся меж воеводами, прислушивался. У рулевого весла рядом с головными кормщиками Иваном Чепуриным и Петром Сиднем встал крещеный вогулич Емелька.
Расщедрился чердынский вотчинник Матфей Михайлович, отдав воеводам Емельку. Был вогулич в своей земле знатного рода, до крещения звался Емельдашем. В Чердынь он прибежал два года назад. Гнались за ним воины вогульского князя Асыки, убить хотели. Только тем и спасся Емельдаш, что подобрали его в ладью рыбные ловцы. Чуть не до самой Чердыни вогуличи за ладьей по берегу бежали, стрелы пускали, связки соболей рыболовам показывали – предлагали разменять беглеца. Видно, шибко насолил Емельдаш князю Асыке, если так гнали. Матфей Михайлович беглеца принял, обласкал. И не пожалел об этом. Полезным человеком оказался Емельдаш-Емелька. С малой ватагой таких же служилых вогуличей уходил в леса, привозил соболей, бобров, лисиц – ясак [49]. А потом замирившиеся вогуличи, что жили в лесных поселках по Каме, Колве и Вишере, сами стали в назначенные сроки привозить в Чердынь ясачную мягкую рухлядь. Почитали они Емельдаша-Емельку чуть ли не как князя, верили ему. И Матфей Михайлович верил. Емелька дополнительно знал повадки вогульского князя Асыки и его богатырей-уртов, не раз чердынские ратные люди по Емелькиной подсказке ставили засады и били из тех засад немирных Асыкиных вогуличей. Знал Емелька и дорогу за Камень. Не понаслышке знал, своими ногами промерил: сначала – когда сам в набеги ходил; потом – от гнева князя Асыки укрываясь. Жалко было Матфею Михайловичу отдавать своего верного послужильца, но что поделаешь! Такая услуга государем Иваном Васильевичем зачтется…
Сам же Емелька отправился в поход за Камень с охотой: отомстить надеялся кровному врагу Асыке, родичей своих повидать. Становища, где был когда-то Емелька князьком, стояли на Лозьве-реке. Обычай был такой у вогуличей: хоть пять, хоть десять лет отсутствует старейшина, ждут и помнят его, место его у костра не занимают, перед весенней рыбной ловлей заново оснащают его долбленую лодку – облас – садись и поезжай на промысел…
Воеводам Емелька понравился: спокойный, одет чисто, в разговоры старших не встревает – ждет, когда спросят. Только шильник Андрюшка Мишнев косился недоброжелательно. Но Андрюшку можно было понять. Еще бы! Раньше был Андрюшка единственным путезнатцем, а как навязали этого Емельку, не к Андрюшке обращаются за советами кормщики – к тому. Обидно! Мигнуть бы своим, чтобы ножиком в бок да в воду, но нельзя. Слышал Андрюшка, как чердынский вотчич Матфей Михайлович просил поберечь своего вогулича, и воевода Салтык обещал: «Побережем!» Сказал и глазами строго повел: дескать, слушайте все и на ус наматывайте! Что оставалось делать?! Усердничать у князя Федора на виду, ничего больше!
И Андрюшка усердничал. Бегал, прихрамывая, от борта к борту, значительно покачивал головой, всматривался из-под ладони на проплывающие берега.
А чего было смотреть? Река Вишера текла в низких берегах спокойно. Неспешно и ласково омывала многочисленные острова. Андрюшка вспомнил, что вогулич назвал Вишеру по-своему: Яхтелья, что будто бы означало Река Порогов, и злорадно усмехнулся. Где они, пороги-то? Шепнуть надо при случае князю Федору Семеновичу, что несуразное говорил Емелька…
Но проходили дни, и берега Вишеры начали заметно подниматься, загорбились лесистыми горами, обрывались скалистыми утесами.
Возле одного из утесов, особенно крутого и высокого, Емелька озорно прокричал:
– О-го!
А в ответ громогласно, многократно: «го-го-го-го-го!»
– Так и зовем эту гору – Говорливый камень. На каждое слово пятью отвечает, – объяснял вогулич.
Андрюшке очень хотелось вставить что-нибудь свое, чтобы вот так же, заинтересованно, слушали его большие воеводы, но что сказать – не придумал. Не бывал шильник в здешних местах, о дороге к Камню знал лишь со слов тюменских купцов.
А выше текла Вишера совсем уже в узкой долине, меж крутыми берегами, как в горном ущелье. Беспокойной стала река, коварной. Острова, мели, каменные переборы. Чердынские кормщики на легких ладьях метались от берега к берегу, показывая свободную воду. Судовой караван послушно следовал за ними, причудливо извиваясь по реке.
Из-за поворотов выплывали величественные утесы, и Емелька загибал пальцы, будто считал:
– Ябурский камень… Витринский камень… Головский…
Луговые низины на берегах стали редкостью: мало где утесы отступали от реки. К таким удобным местам приставали для ночлега, если даже до темноты оставалось много часов. Ставили шалаши, разжигали костры. Густые клубы дыма поднимались над станом: воины по совету чердынцев щедро подкидывали в огонь ветки гнилой ивы и свежие еловые лапы, чтобы отогнать мошкару. Путаясь сапогами в высокой траве, шагали в стороны от временного стана караульные ратники с саблями, с ручницами. Немирных вогуличей еще не встречали, но летние их шалаши, крытые березовыми полотнищами, видели часто. Зола на кострищах лежала белая, выстывшая. То ли не прикочевали вогуличи на рыбную ловлю, то ли давно отбежали в лес, убоявшись судовой рати. Но были они где-то здесь, неподалеку. Поэтому осторожность князя Курбского, самолично наряжавшего караулы, Салтык одобрял. Не по своей земле идем, не грех и поостеречься…
Да и вообще, чем дальше шли, тем больше нравился Салтыку князь Федор Семенович Курбский Черный. Что с того, что высокомерен был Курбский и обидчив без видимой причины? Зато опытным воеводой оказался князь, осмотрительным, несуетливым. Видно, по заслугам доверил ему государь Иван Васильевич в прошлом году воеводство в Нижнем Новгороде, на опасной казанской украине. Не было пока у Салтыка с Ним разногласий.
Но короткими были стоянки на вишерских берегах. Переночуют ратники у костров, похлебают горячего, разомнут ноги на твердой земле – и снова в путь. Воеводы торопились дойти до Камня, пока с гор не сошли снега, питающие реки. Дневка была обещана в устье Вилсуя, притока Вишеры.
К вилсуйскому устью выгребали из последних сил, а когда причалили к берегу, иные гребцы так и остались сидеть на скамьях – невмоготу было сразу подняться. Но отдышались, повеселели, забегали по ельнику, собирая валежник для костров.
Дневка!
Князь Федор велел разбить свой шатер под большим деревом, куда не пробивалось солнце, и уединился в прохладном полумраке. Лежал нагишом на мягком ковре, утирал потный лоб ручником, никого до себя не допускал, кроме Салтыка. Но и Салтыка князь слушал невнимательно. А стоило бы послушать…
Путь проделан немалый, едва в полторы тысячи верст укладывается. На ушкуях пообтрепались снасти, расшатались уключины. Много весел поломано. Палубы рассохлись, разошлись щелями – не дай Бог, дождичек случится, зальет пороховое зелье! Пищалей сколько-то потопили на коварных каменных переборах. Среди ратников недужные есть – от непосильных трудов, от зноя, от гнуса. Кое-кого схоронить пришлось, поставить над могилками сиротские березовые кресты. Шильники с чердынцами передрались, до ножей дело дошло. Видно, припомнили чердынцы, как в прошлые годы Андрюшка Мишнев приходил в их землю разбойно, счеты сводили. Ну похлестали зачинщиков плетьми, а дальше как быть? Рознь в войске допустить нельзя…
Князь Курбский от всего отмахивался: делай, мол, как знаешь! Только один разумный совет услышал от него Салтык, но стоил этот совет многого. Подсказал князь, что не следует покуда переоснащать ушкуи, все равно после горного волока все придется делать заново. Пусть лучше передохнут люди, не хлопочут понапрасну. До Камня верст шестьдесят осталось, дойдем и так…
Уходил Салтык из княжеского шатра в глубоком раздумье. Равнодушие князя Курбского к походным делам казалось непонятным, тревожащим. Как объяснить? Может, обиделся на что князь?
Но дело было вовсе не в обиде. Растерян был князь Федор Курбский, хотя даже сам себе не признался бы в этом. Казалось ему, что растягиваются, рвутся железные обручи бездумного повиновения, которые единственно держат войско. Как ведь привык князь и что он полагал единственно верным? Воля большого воеводы объединяет в тесный пучок воевод меньших, воля воевод меньших – детей боярских и сотников, а под теми, каждый как хворостинка в пучке, – ратники, сверху вниз передаются всепроникающие молнии воинских приказов, каждый нижестоящий только повинуется или, если и под ним кто есть, передает воеводскую волю. А в судовой рати будто перемешалось все. Будто все делается само собой, без его, воеводского, направляющего слова. Кормщики сами ведут караван, выбирают места стоянок, а если и спросят из уважения к воеводскому чину, то по глазам плутовским видно: не нуждаются они в совете, не ждут отказа, ибо разумнее не придумаешь. С восходом солнца десятники сами высвистывают в свои рожки начало походного дня. К побитым на камнях ушкуям без всякого приказа устремляются соседние ладьи, выхватывают оружие, припасы, стягивают веревками на чистую воду. И Салтык не издали, не с кормы большого насада распоряжается подначальными людьми, не через посланных детей боярских, а напрямую, в гуще гребцов, ратников, посадских пищальников. А ведь как слушают его, как слушают! С радостной готовностью бросаются по первому слову, жилы рвут, но – улыбаются!
Не укладывалось это в голове князя Федора Семеновича Курбского Черного, хоть и видел отчетливо, что хлопоты Салтыка – на пользу судовой рати. Не укладывалось в пределы привычного, веками устоявшегося. Место высокородного воеводы – в отдалении, не осязаемый человек воевода, а носитель высшей власти! Но Салтык, Салтык…
Не было у него на Салтыка ни гнева, ни обиды. Только настороженность, как к чему-то непонятному. Вспомнилось вдруг, как сказал Салтык: «Единого хочу – единения войска». Была в словах Салтыка о единении войска большая правда, и эту правду Федор Курбский признавал. Единение для всех, но не для себя. Единение? Перемешать, значит, в одном котле и князя, и сына боярского, и мужика-лапотника?! Такого князь Курбский принять не мог и, не принимая, мучился, потому что большая правда о единении войска, сказанная Салтыком, все-таки оставалась неопровержимой…
Кряхтел Курбский, тяжело ворочался на ковре, вздыхал.
В шатер осторожно заглядывал Тимошка Лошак. Видел, что худо господину, тягостно, но чем помочь – не знал. Не знал этого и сам Курбский. Душно было ему в шатре, душно. Но и выйти к студеной вишерской воде, к людям казалось невозможным: вроде как бы отступил князь, не осилил гордого уединения, приличествующего большому воеводе.
Душно, ох как душно…
Не догадывался князь Федор, что помочь ему мог бы тот же Салтык, помочь тем внезапным озарением, которое сам испытал на угорском берегу после боя с ордынцами: простые ратники взяли на свои плечи его, воеводскую, тяжкую ношу и тем стали близкими ему. Рассыпалась укатанная колея жизни, но жив остался Салтык, и вместо одной колеи открылось ему множество путей, и коня его направляет ныне не предопределение, пред которым бессилен человек, но – разум…
Но Салтык больше не приходил в княжеский шатер, а Курбский не звал его…
Возвратился сын боярский Федор Брех, верный послужилец Салтыка. Посылали его большие воеводы дальше по Вишере: посмотреть, верно ли сказал вогулич Емелька, будто нет туда судового пути. Оказалось – верно. Выше вилсуйского устья запетляла Вишера меж крутыми утесами, закручивалась водоворотами, шумела и пенилась, как истинная горная река. Перегораживали ее каменные гряды и тягуны, частые и свирепые пороги. Бечевой на малой легкой ладье и то пройти было трудно, а с насадами соваться и вовсе бесполезно.
– Напрасно только ладью гоняли! – сокрушался Федор Брех.
Но Салтык думал иначе. Нет, не напрасно потрудился сын боярский Федор Брех на вишерских стремнинах – сомнения разрешил. Теперь надо сворачивать в Вилсуй, иного водного пути к Камню не видно!
Так и сказал князю Курбскому:
– Пойдем по Вилсую!
Князь не возражал, только на шильника Андрюшку Мишнева покосился недовольно. Салтык догадался: это шильник нашептывал князю о продолжении вишерского пути, ему обязан Федька судовой гоньбой по порогам. Проиграл Андрюшка от своей хитрости, только больше доверия стало вогуличу Емельке…
Течение в Вилсуе оказалось еще стремительнее, чем в Вишере, выгребать против него было труднее, а в остальном похожими были реки. Такие же обрывистые, заросшие лесом берега. Тишина, безлюдье, только птицы надрываются, друг друга силятся пересвистеть.
Синей грозовой тучей маячил впереди Камень. Примерно посередине Вилсуя снова издваивался водный путь: река Почмог вливалась в него со стороны Камня. Здесь напрямки схлестнулись два путезнатца – шильник Андрюшка Мишнев и вогулич Емелька.
Андрюшка доказывал, что надобно сворачивать по Почмогу, который будто бы сцепляется почти что с рекой Ивдель, а та река течет уже по другую сторону Камня. По Ивделю ходят из Сибири в Пермь Великую тюменские купцы, сие Андрюшка знает доподлинно. Вогуличи называют эту дорогу Миррлян, что значит Народный путь.
– Не напрасно же назвали народным путем! – горячился Андрюшка, возбужденно размахивая руками. – К Ивделю надо идти, воеводы!
Вогулич молчал – ждал, когда спросят. Но видно было, что Емельке нелегко дается это молчание: скуластое лицо налилось черной кровью, глаза стали еще уже – ножевые надрезы, не глаза.
Молчат воеводы на корме княжеского насада, на Андрюшку посматривают, на вогулича Емельку, слова князя Курбского ждут. А тот отвернулся от людей, облокотился на перильца, в воду смотрит. Вода в Вилсуе прозрачная, как заморское стекло, все камешки на дне рассмотреть можно. Разноцветным ковром устилают камешки дно. Рыбины скользкие проплывают, не поймешь, возле самого дна плывут или вполводы – столь прозрачен Вилсуй. Весла воду не баламутят, едва шевелят веслами гребцы, только чтоб течение не снесло насад, тоже ждут.
– Говори, Емельян! – вздохнул Салтык. Если один большой воевода отстранился, другому приходится вести совет. А то, что это военный совет, хоть и под открытым небом, на речной ряби, но совет, – понимали все.
Притихли люди: понимали, что наиважнейшее дело решается.
– Верно сказал Андрюшка, Миррляном эту дорогу зовем, – начал Емельян. – Потому зовем, что многие тысячи людей по дороге прошли, народ целый…
Шильник опешил. Выходит, не спорит с ним вогулич, соглашается? Как так? Ведь недавно сам говорил, что дальше по Вилсую идти надо. Хитрость какая? Наверно, хитрость. Зачем это?
А Емелька спрашивал – громко, отчетливо, чтобы все слышали, – и сам же ответы Андрюшкины повторял:
– Ты когда дорогу у тюменцев выспрашивал, зимой иль летом? Зимой это было, верно тебя понял?
Тогда тюменцы правду тебе сказали, не обманули. Зимой по Ивделю, когда станет река, большими обозами ходить можно. Зимний это путь, зимний!
Отвернувшись от Андрюшки, будто интерес к нему потеряв, пояснил воеводам:
– До вершины Камня, до волока, здесь дойдем, а дальше пути не будет: течет Ивдель по камням. И пешего пути тоже нет, потому что нет тропы у Ивделя и берегов нет – круча да вода пополам с порогами. До самой земли пути не будет, зачем здесь на Камень лезть? Чтобы на перевале до зимы сидеть?
Отговорил вогулич свое и в сторонку отошел, к мачте прислонился. На Андрюшку не посмотрел даже: знал, нечего тому возразить. Уронил себя шильник перед воеводами, лицо потерял.
Князь Курбский от перильцев оторвался, прошел мимо шильника, не глянув, обратился к Салтыку:
– Как поступать будем?
– По Вилсую дальше пойдем.
– Быть по сему. Но голова Емелькина у меня в залоге.
Вогулич бровью не повел, поклонился только.
Вонзились весла в воду, рванулся насад, и снова поползли мимо береговые обрывы…
А потом началось такое, в сравнении с чем все вишерские страдания показались забавой. Тяжелые насады и ушкуи тянули бечевой, подталкивали плечами, скользили на мокрых камнях, срывались в кипящую воду, снова упрямо вцеплялись в борта судов. Не вода уже была в Вилсуе – камни пополам с пеной. Но все равно ползли к Камню, одолевая за верстой версту, оставляя на известковых утесах кровавые отпечатки содранных ладоней…
Совсем близко был уже Растесный камень, перевал.
Снимали с судов тюфяки, пищали, ядра и дробосечное железо, тюки с товарами и бочки, весла, рули, снасти. Оголялись суда: только борта да палубы. Но все равно тяжесть неподъемная. По бревнам катили ушкуи, впрягаясь в бечеву сотней-двумя людей. Тюфяки ставили на полозья, тоже волокли бечевой. Коробья, тюки, бочки на плечах несли.
День за днем в стонах и надсадном хрипе всползал караван на Камень.
Простоволосые, в пропотелых рубахах, ратники были похожи на мужиков-страдников. Да это и была страда: до кровавого пота, до изнеможения.
Только дети боярские с ручницами на изготовку красовались в панцирях по сторонам. Им в случае чего одним на себя удар принимать, пока не оборужатся остальные ратники.
А сотник Федор Брех и пищальник Левка Обрядин с московскими детьми боярскими и бывалыми воинами-сысоличами вперед ушли. Предупредил больших воевод вогулич Емелька, что на самом гребне князь Асыка крепостицу поставил, сидят там его ратные люди, перевал через Камень стерегут.
Вогулич и тут не обманул. Крепостица была. Жалкая крепостица, вроде простого сысольского погоста: невысокий земляной вал, частокол из сосновых бревен, башенка на углу, ворота дощаные, без железного обитья.
Над частоколом торчали черные головы вогуличей. Волосы у вогуличей разделены прямым пробором, возле ушей пучками торчат, как рога, пучки красным шнурком обвиты. Рубахи из домотканого крапивного холста, в вырезах рубах голые груди. Только одного в кольчуге заметил Федор Брех: на башенке тот стоял, распоряжался – воевода, наверно, вогульский. У остальных ни доспехов, ни сабель, одни рогатины да луки. Но луки большие, дальнобойные. Сотня шагов остается до крепостицы, а стрелы уже посвистывают, по доспехам чиркают.
Брать крепостицу приступом Федор Брех не захотел – берег людей. Велел выкатить вперед дальнобойную пищаль, зарядить железным ядром. Пищальник Левка Обрядин нацелил метко: от первого выстрела покачнулась и скособочилась башенка на углу крепостицы (вогуличи с нее так и посыпались!), от второго развалились ворота. Истошно завопили вогульские лучники за частоколом. Левка послал еще одно ядро в воротный проем – для острастки. Снова взвыли вогуличи, но уже тише, немногоголосо, будто издали.
Федор Брех махнул саблей.
Густо, зло побежали к воротам сысольцы. Саданули внутрь крепостицы из ручниц и скрылись в синем пороховом дыму.
Федор трусил следом. Московские дети боярские за ним, сабли поблескивают, доспехи звенят, рты разверзнуты воинским криком – сомнут вогуличей, раскрошат!
Но боя не случилось. Когда ворвались, пустой оказалась крепостица. Сбежали вогуличи через заднюю калиточку в лес, луки свои побросали.
Федор поднял вогульский лук. Затейливый лук, из двух полосок дерева склеенный: наружи – береза, а внутри – упругая кедровая крень. Тонкими полосками вываренной бересты лук обернут. И тетива из крученой конопли тоже берестяными полосками обернута, тоненькими-тоненькими. Стрелы к луку длиннее локтя, железный наконечник копьецом, насажен крепко – вклеен в еловое древко смолой, да еще и ниткой обмотан. Грозное оружие, есть над чем задуматься…
Подошел Левка Обрядин, тоже повертел в руках вогульский лук, сказал созвучное мыслям Федора:
– Доброе оружие. А вот чтобы вреда большого нашим от луков не было, подумать надобно. То ли издали их бить, из пищалей, то ли вплотную сходиться побыстрее, для рукопашного боя, панцирем против голой груди…
Федор Брех кивнул. Верно Левка думает, надо воеводам подсказать. Пошел по крепостице, оглядывая строения.
Небольшая крепостица, саженей тридцать в поперечнике. Внутри несколько срубных домов без потолка, с пологими двускатными крышами, покрытыми полосами сшитой бересты, с небольшими, высоко прорубленными дверями, в оконцах – рыбий пузырь. Заглянул в один из домов, что показался наряднее других. В углу очаг из жердей, обмазанных глиной, – чувал, топится по-черному. Из чувала дымом тянет: мошкару вогуличи выкуривали из дома. По стенам – лавки из земли, обшитые по бокам лесинами. На нарах циновки, плетенные из тростника, шкуры звериные. Связки вяленой рыбы на колышках висят, пучки травы. На полках ковши деревянные и чашки, все черные, в саже, в золе, туески из бересты. Чугунный котел над очагом с болтушкой из сушеной рыбы, приправленной сухой ягодой – черемухой. Ступка деревянная стоит, а в ней сухие головы рыбьи. Видно, приготовились вогуличи сушь толочь, да спугнула их рать. Бедно живут, убого…
В амбары – квадратные срубы на высоких столбах с плоскими крышами, присыпанными землей, – Федор даже не заглядывал. Что там найдешь, если в домах голым-голо? Да и влезать в амбар неудобно – по скользкому наклонному бревну с зарубками.
Сысоличи уже стучали топорами у разбитых ворот, подправляли башенку. Пищальники ставили по частоколу свой наряд. Большую дальнобойную пищаль Левка Обрядин поставил на башенке, под которой была единственная дорога через перевал. Попробуй сунься!
Держать крепостицу надо, Федор это понимал. Не минуют ее вогуличи князя Асыки, если к волоку направятся. Поэтому не стал больше разгуливать без дела, подозвал десятников, распорядился. И о караульных распорядился, и о скоровестнике к большим воеводам: поди, слышали там пищальную пальбу, тревожатся!
Распорядившись, присел в холодке под стеной, велел воды принести. Покойно было на душе у Федора Бреха, благостно. И дело свое сделал как нельзя лучше, и ратники все целы. Довольны будут большие воеводы, князь Федор Семенович Курбский и Иван Иванович Салтык.
Большие воеводы остались довольны. Пришли они в крепостицу перед вечером, когда все хлопоты были окончены. Федор Брех, как гостеприимный хозяин, встретил у ворот. Желтели ворота свежим тесом, караульные ратники возле них стояли, разноцветные прапорцы над частоколом трепыхались, пищали смотрели на дорогу своими круглыми очами – наша теперь крепость, судовой рати защита!
Князь Курбский похлопал Федора Бреха по окольчуженному плечу – расположение свое показал. Произнес многозначительно:
– Ну, воевода, показывай свой град!
Федор Брех расплылся радостной улыбкой. Воевода! Был простым сотником, а отныне – воевода, князь своих слов на ветер не бросает! Повел Курбского и Салтыка по мосткам, пристроенным с внутренней стороны частокола, ревниво зыркал глазами: все ли в порядке?
Не подвели своего новоявленного воеводу московские дети боярские и сысольцы. Стояли у пищалей браво, фитили в берестяных ладанках тонкими синеватыми дымками курились, ручницы и луки на изготовку.
Большие воеводы поднялись на башенку. Далеко отсюда было видно. На закатную сторону глянуть – пологая лощина, где-то недалеко уже к ней ушкуи ползут. На восходной стороне такая же ложбина спускается меж лесистыми горами, конца ей не видно, в синей вечерней дымке истаяла. Там уже Сибирская земля, вогульское княжество Асыки.
Взошли-таки на Камень!
Был день Ивана Купалы [50], когда люди на Руси омываются в воде и в вечерней росе, прыгают через купальные костры, когда папоротники расцветают в полночь, являя скрытые под ними в земле клады. Но не в прохладных водах купались люди судовой рати князя Курбского и Салтыка, а в соленом поту. Еще неделю с трудами великими поднимали суда на перевал, а потом еще неделю спускали их с Камня до истоков невеликой реки Коль, притока Вижая.
С Вижая начиналась большая вода, свободный путь для судового каравана. А там лишь пятьдесят верст оставалось до сибирской реки Лозьмы – два неспешных дневных перехода. Но чтобы совершить эти переходы, пришлось заново оснащать ушкуи и малые насады (большой насад князя Курбского, сколько ни мучились, перетянуть через Камень не смогли). Перестукивался топорами, разноголосо гомонил, суетился стан на вижайском берегу. По ночам перемигивались с крупными летними звездами караульные костры.
Только три малых ушкуя сразу побежали вниз по Вижаю. Федор Брех и Емелька-Емельдаш с шестью десятками служилых вогуличей и сысольцев исполняли тайный наказ воевод. Но об этом рассказывать еще рано…
К своей середине катился июль, макушка лета, месяц сенозорник, страдник. Везде для русского человека неизбывная страда – и в поле, и в походе, и не скажешь даже, где она тяжелее, эта страда.
Большой князь Асыка верил, что страх сильнее любви.
Любовь размягчает сердце человека, и становится он слабым, как женщина. Женщину порой любят, но кто ее боится? Боятся сильного мужчину. Или сильных народов, таких, как татары.
А почему татары стали сильными? Потому что страхом скреплены их орды, зажаты в железный кулак, нет воли ни богатырям-нукерам, ни тысячникам и темникам, ни высокородным мурзам, все в полной власти хана. В страхе перед ханом живут татары, зато половина населенного мира под ними, боятся соседние народы ордынцев и повинуются им…
Что произошло бы, если простой табунщик перестанет трепетать перед своим сотником, сотник осмелится перечить мурзе, а мурза ослушается хана? Наверно, рассыпались бы великие татарские ханства, враждебные ветры развеяли бы по степям кочевья и сами татары попали бы под власть других народов.
Страхом все скрепляется, страхом!
Но он, большой князь Асыка, недостаточно силен, чтобы внушать страх. Его обширные владения, раскинувшиеся по лесам и болотам от Камня до Оби-реки, скорее похожи на каменную россыпь, чем на крепость.
Каждый малый вогульский князец, засевший в укрепленном городке – уше – со своими родственниками, слугами, рабами и горсткой богатырей-уртов, мнит себя самостоятельным владетелем. Ежегодный ясак да немного воинов в свое войско – вот и все, что может потребовать от него большой князь Асыка.
У князцев тоже руки связаны. Делят они власть с главой городка – вох-ухом, – с седоголовыми старцами, которые открывают собрания воинов. Воины, собравшись в городке, сами решают, как поступить, и не всегда их решение совпадает с желанием князца. С незапамятных времен, когда вогулы еще жили родами, так повелось – решать сообща, народным собранием.
Нет, не властны князьки над своими людьми. Большинство охотников и рыболовов живут в небольших селениях – паулах – отдельными юртами [51], и в каждом юрте свои старейшины и свои боги, особливые болванчики, которым люди поклоняются, хотя сами же сделали их из камня или дерева. Князец во всем зависит от благорасположения старейшин юртов. Захотят старейшины – посылают в княжеский Пелымский городок своих воинов, не захотят – оставался князец наедине с собственной дружиной уртов. И богатство князца от старейшин же зависит – сколько ясака пришлют. Бывало, что, осердившись, вовсе ясака не присылали. Принудить их к повиновению трудно. Зимние селения – паулы – с деревянными домами спрятаны в лесах, дороги к ним только местным жителям известны. Некоторые юрты по нескольку зимних паулов имели, чтобы переходить из селения в селение, если грозила опасность. А летом и вовсе неизвестно было, где искать юрты. Уходили вогуличи на промыслы к берегам рек и лесных озер, жили в берестяных шалашах, кочевали с места на место. Как вода, текли юрты по лесам и рекам, и не было плотины, чтобы остановить их, собрать воедино.
Так и жили: князцы от большого князя отдельно, а от князцев отдельно юрты. Без страха жили, ибо не видели над собой сильной руки…
Только иногда, по особо важным общим делам, удавалось созвать в Пелымский городок всех князцев, старейшин и богатырей. Но и тогда не большому князю Асыке принадлежало на совете последнее слово. Шаманы властвовали над душами людей, а главный шаман, слуга Нуми-Торума [52], Хозяина Верхнего Мира, сидел рядом с князем.
Собрание начиналось с поклонения богам. Князцы, старейшины и богатыри отправлялись к священной лиственнице, приносили жертвы. Потом неторопливо шествовали в священный городок, в большую кумирницу, где множество идолов, в подобие человеческое из лиственницы высеченных, тоже ожидали жертвоприношений. Потом старейшины поодиночке уходили в малые кумирницы, к старым родовым богам. У каждого юрта был свой священный предок – волк ли, олень ли, лисица, рыба, бабочка; им тоже полагалось приносить жертвы. Все вместе шли в черную юрту, что стояла на самом берегу Пелыма, за священным копьем, без которого Нельзя было начинать совета. Шаманы в высоких колпаках сопровождали процессию, били в бубны, катались по земле, выкрикивали пророческие слова. Их устами говорили боги, и главный шаман толковал волю богов людям.
Обычно главный шаман, выторговав богатые подарки, вещал угодное князю Асыке, но бывало и иначе. Тогда приходилось посылать гонцов на Конду-реку, в древнее святилище, куда не было доступа никому, кроме шаманов, и тамошний оракул решал, кто прав. Правым почему-то оказывался всегда главный шаман, и Асыка предпочитал с ним не спорить. По рукам и по ногам вязали его шаманы, будто не князь он вовсе.
Старший сын Асыка – Юмшан, давно уже вошедший в возраст богатыря, храбрый и жестокий предводитель дружины юртов, – не раз советовал удавить главного шамана тетивой лука, но Асыка не соглашался. Люди верят шаманам, может произойти большая смута.
Князцы… Седоголовые старцы… Старейшины юртов… Шаманы… Богатыри-урты, которые имеют свое хозяйство, рабов, промыслы и полную свободу в выборе предводителя… Воины из юртов, не желающие думать ни о чем, кроме охотничьей добычи и рыболовных сетей… Это были незамкнутые звенья, из которых никак не удавалось склепать единую железную цепь, способную собрать воедино княжество Асыки…
Силы для этого у князя Асыки не было. Собственная дружина богатырей-уртов – невелика, а остальные урты и бесчисленное множество воинов-охотников – под князцами, под старейшинами. Собрать их в Пелымский городок могла только общая выгода или общая опасность.
Большой князь Асыка пытался использовать и то, и другое. Подговаривал жадных князцев ходить походами за Камень, на Каму-реку и Печору, соблазнял богатой добычей. Бывали и удачные походы. Однажды вогульская рать на плотах доплыла до самого Усть-Вымского городка. Воины князя Асыки убили тогда местного епископа Питирима, пограбили русские деревни на Вычегде и благополучно возвратились с добычей. Сразу возвысился князь Асыка, обложил юрты дополнительным ясаком, увеличил постоянную дружину. Князцы послушно собирались в Пелымский городок, клялись в верности. Асыка уже подумывал о большом походе на Конду-реку, где князь Пыткей в своем городке Картауж возомнил себя полновластным владетелем, разговаривал с Асыкой дерзко…
Но недолгим оказалось торжество. Из-за Камня пришли вятчане и пермяки, отважные воины в железных рубахах, искрошили саблями дружину богатырей, а самого Асыку пленили и в цепях увезли на Вятку. Милостью богов князю Асыке удалось бежать из плена, но вернулся он в свою землю не грозным князем, а бессильным беглецом. Спасибо Юмшану и родичу князю Калпе, хоть Пелымский городок сберегли, в чужие руки не отдали!
В плену Асыка много наслушался о грозном государе русских Иване Васильевиче, о страшном огненном бое, поражавшем людей на большом расстоянии, о железногрудых русских воинах, против которых бессильны стрелы и копья. Больше за Камень сам Асыка не ходил, только изредка ватаги удальцов посылал пограбить самый краешек Ивановых владений. Добычи ватажники приносили мало, чаще сами возвращались побитыми. Князцы отпускали своих людей в набеги неохотно – не верили в удачу…
Не получилась общая выгода. Не удалось Асыке скрепить княжество и общей опасностью, хотя угрожала она всем вогулам: тюменские татары начали нападать с полуденной стороны.
Тюменский хан Ибак почти каждый год стал посылать на вогуличей свои конные тысячи. Сторожевые заставы князя Асыки рассыпались под их напором, как гнилая береста. Татары забирали скот, меха, сушеную рыбу, шкуры, уводили в степи пленников. Жгли городки князей и паулы, где юрты хранили накопленные запасы. Пограбив вдосталь, уходили в свои степи, чтобы на следующий год возвратиться и снова разорять вогульские земли.
Тогда-то и вспомнили князцы и старейшины, что есть у них большой князь Асыка. В Пелымский городок собирались княжеские дружины, воины из паулов, охотники из лесных селений – превеликая рать. Князь Асыка полновластно распоряжался войском, никто не смел ему перечить, даже шаманы. Были победы над неосмотрительными тюменскими мурзами, которые осмеливались углубиться в вогульские леса, были удачные походы к татарской реке Туре, откуда Юмшан приводил табуны коней и пленников. Росла власть большого князя Асыки. Казалось, звенья княжества вот-вот сомкнутся в единую цепь.
Но тюменцы нападали со звериной неотвратимой настойчивостью, и князцы пограничных городков устали от войны. К тому же тюменский хан Ибак посылал не только грозные тысячи, но и сладкоречивые посольства. Он обещал князцам безопасность, а взамен просил, казалось бы, немногого: чтобы князцы давали ясак ему, а не Асыке, и воинов присылали не в Пелымский городок, а в Чинги-Туру. Многие князцы, сидевшие в городках по правому берегу Тавды, на Нижнем Тоболе, близ Иртыша, переходили под руку хана Ибака, стали называть себя мурзами.
Потом понял Асыка, что не только обещанная безопасность от набегов была тому причиной. У самих вогулов не было такого резкого разделения на знатных и подневольных людей, как утатар. Каждый вогульский охотник считал себя свободным человеком, и даже рабы – ничтожества, прах земной! – осмеливались перечить и даже оскорбляли хозяина нехорошими словами: лентяем могли назвать или «иловатыми глазами», которые, как известно, бывают у нечистых болотных тварей. А друзья и родственники хозяина не усматривали в дерзких словах ничего особенного и даже смеялись!
Становясь мурзами, князцы приобретали подлинную власть над соплеменниками. Если начинали роптать охотники и рыболовы, даже старейшины юртов, то вместе с княжескими богатырями-уртами их смиряли татарские воины.
Князцы, еще не переметнувшиеся к хану Ибаку, с завистью смотрели на новые порядки. Ужималось княжество Асыки, сдвигалось со светлых речных берегов в леса и болота. Раньше между Тавдой и Турой проходила граница, а теперь и за Тавду протягивал хан Ибак свои железные клешни.
А по ту сторону Камня отпали от княжества Асыки юрты, что живут возле владений русского царя, мирно отпали, ясак ему дают. И по эту сторону Камня неспокойно. На Лозьве-реке старейшины начали с пермскими юртами ссылаться, от ясака уклоняться. Некий Емельдаш, старейшина княжеского рода, задумал совсем отложиться от Асыки. Хорошо хоть, что предупредили о недобрых замыслах Емельдаша верные Асыке урты. Юмшан с дружиной поспешил на Лозьву, разорил мятежные паулы, увел в Пелымский городок лозьвенских юношей, способных носить оружие. Но многие лозьвенцы спрятались в лесах и болотах, избежали плена. И сам Емельдаш спасся, бежал в Чердынь, не догнали его воины Юмшана. Слышал Асыка, что благоденствует Емельдаш под покровительством чердынского князя и сородичи верят в его возвращение. Тянет с Лозьвы-реки тревожным дымком подземного торфяного пожара. Вот-вот вырвется на поверхность пламя открытого мятежа…
О том, что на Каму-реку приплыла большая русская судовая рать, Асыка узнал в середине месяца, несущего нельму [53]. Прибежали оттуда верные люди, которые ставили свои шалаши среди мирных вогуличей и даже молились русскому Богу, но служили Асыке. Но в скорый поход Асыка не поверил. Тяжелые ладьи русских не одолеют Камня, и телеги с пушками, с оружием не пройдут. Только зимой могут по Миррляну пробиться в сибирскую землю караваны, летом же удобного пути не было. А без пушек, с малой ратью воеводы Ивана Васильевича не страшны…
Но то были только размышления, а как поступят русские воеводы – неизвестно. Осторожный Асыка все-таки разослал гонцов в княжеские городки, в паулы. Гонцы говорили людям, что идут из-за Камня чужие воины, хотят забрать юношей и красивых девушек для жертвоприношения своему бородатому богу, а вогульских богов сжечь на кострах из гнилых сучьев, чтобы навсегда отвернулась от сыновей Нуми-Торума удача.
Поверили или нет князцы и старейшины в ужасные намерения русских воевод – неизвестно, но на призыв князя Асыки откликнулись, воины начали собираться в Пелымский городок. Правда, из князцев мало кто самолично явился, больше с родственниками посылали дружины: с сыновьями, младшими братьями, племянниками. Крытые берестой большие лодки то и дело приставали к песчаной косе при слиянии Пелыма с Тавдой. Князцы и княжеские родственники в окружении богатырей-уртов и старших слуг важно шествовали к белому шатру князя Асыки. Лето стояло знойное, и Асыка перебрался из душного деревянного дома к воде, к речной прохладе.
Караульный сотник откидывал прозрачный шелковый полог шатра, громко объявлял имя прибывшего военачальника. Тот кланялся большому князю и его родственникам, выслушивал слова приветствия и передавал главе войска, княжескому сыну Юмшану, палочку с зарубками. Каждая зарубка – десять воинов. Юмшан пересчитывал зарубки и кинжалом вырезал на закопченной березовой доске волнистые линии. Каждая волнистая линия – сотня воинов. Если до сотни воинов не хватало, то Юмшан прочерчивал неполную полоску – треть или половину.
После этого прибывший отстегивал саблю, скидывал с плеч халат, отороченный мехом, и в одной долгополой рубахе усаживался на циновку. Рабы проворно подносили деревянную плошку с крошевом из сырых почек, сердца, костного мозга, оленьих глаз и губ – богатырскую пищу, от которой воин становился сильнее и отважнее. Рядом с плошкой швыряли круглые лепешки, замешенные на рыбьем жире и крови, куски вареного и вяленого мяса, жареную дичь. Нож был у каждого – в деревянных ножнах, привязанных ремешком к ноге, чтобы его можно было легко и быстро вытащить. Еду запивали большими берестяными ковшами медового напитка, который перебродил в бурдюках, шипел и пенился.
Пир продолжался целый день. Насытившись, военачальники дремали, откинувшись на подушки, потом снова принимались за еду и питье. А вокруг княжеского шатра, прямо на траве, пировали богатыри-урты. В больших железных котлах варилась болтушка из сушеной рыбы, приправленная мукой, диким чесноком и кореньями. Рабы поворачивали над кострами туши баранов, нанизывали на железные прутья уток и гусей, рубили в деревянных корытах свежую, охлажденную в родниковой воде нельму.
Князь Асыка удовлетворенно щурился. Сытый воин – сильный воин. Пусть все наедаются досыта. В Пелымском городке хватит запасов, чтобы накормить войско, даже если оно будет много больше, чем собралось сейчас.
Вечерами, когда спадала жара и ветер с Тавды приносил живительную прохладу, богатыри начинали военные игры. Стреляли из луков в круглые щиты, подвешенные на жердях. Прыгали через протянутые ремни. Метали обкатанные рекой тяжелые круглые камни: кто дальше.
Асыка благосклонно награждал победителей: кого поясом с медными бляхами, кого ножом в нарядных ножнах, кого просто ковшом медового напитка из своих рук.
На поле перед Пелымским городком каждый день будто праздник. Шумно, сытно, весело.
Однако многоопытного Асыку мучили недобрые предчувствия: не все было ладно, не все устойчиво, как казалось на первый взгляд. Богатыри-урты бодры и веселы. Это понятно – они готовы сражаться с кем угодно и где угодно, в этом их жизнь, их предназначение, единственная плата за праздность и почет. Но почему так пасмурны воины из юртов? И почему их так мало? Почему не пришли кондские дружины? Почему нет никого с Лозьвы-реки?
Вопросы, вопросы…
Не находили ответа на эти вопросы ни сам Асыка, ни первый его советник князь Калпа, ни Юмшан, ни шурин Юрга, ни сотник Анфим, который отправлял гонцов по юртам и расспрашивал их по возвращении.
Черная доска Юмшана исчерчена волнистыми линиями меньше чем наполовину. А когда раньше созывали воинов, одной доски даже не хватало. Почему так?
И еще одна ночь опустилась на берег Пелыма. Засыпал возле опадающих костров воинский стан князя Асыки. Рыбьи всплески стали слышны, птичья перекличка, даже легкое шуршание травы под ногами караульных воинов.
Благословенна ночная тишина, если миром она наполнена, не войной…
Но война вползла в шатер князя Асыки, спугнув призрачный покой: княжеский урт Четырь принес весть, что русские воеводы перелезают Камень с судами и пушками.
Старый воин Четырь был умен и осторожен. Своих людей он оставил далеко за пределами стана и пришел один, тайком, не узнанный в темноте даже караульными воинами. Асыка тоже не хотел огласки, велел позвать на совет лишь самых близких: Юмшана, Калпу, Юргу. Они входили в шатер, молча усаживались на свои привычные места возле Асыки, с притворным равнодушием поглядывали на Четыря, который жадно рвал зубами остывшее мясо. Наконец Четырь насытился, рыгнул, обтер сальные пальцы о голенища ровдужных [54] сапог.
Асыка негромко произнес:
– Расскажи то, что мне рассказывал.
И Четырь – тоже негромко, почти шепотом – начал:
– С весны, как велено было, сидел я со своими воинами в городке на перевале. Верные люди с Камы-реки, с Яхтельи прибегали, говорили: русские воеводы на многих судах к Камню плывут…
Асыка кивнул: верно, были от урта Четыря гонцы, по гонцовским вестям и войско к Пелымскому городку собирали!
– Когда до истока Вилсуя поднялись русские воеводы, еще одного гонца послал, а с ним десять воинов, чтобы невредимым дошел гонец…
Асыка снова кивнул. И этот гонец благополучно прибыл. Тогда дружины уртов из ближних городков уже собрались к Пелыму.
– А потом, перед последней неделей месяца нельмы, русские воины в железных рубахах и шапках, с длинной пушкой подошли к городку. И малые пушки были у некоторых в руках. Таких малых пушек ни у нас, ни у тюменских татар нет. С русскими был Емельдаш, узнал я его. С воеводой русским шел рядом, тоже в железную рубаху одет. Длинная пушка ворота повалила. Малые пушки столь же страшно стреляли, с дымом и огнем. Побежали воины из городка в лес…
Юмшан зло отбросил кинжал, который вертел в руках, прошипел:
– Биться надо было, не бежать! Не мужчины вы, жалкие трусы!
– Сам знаешь, князь, боятся наши люди огненного боя, – виновато проговорил Четырь. – Да и меньше нас было. Кто же знал, что русские взойдут на Камень с пушками?
– Говори дальше! – приказал Асыка, жестом останавливая сына.
– Однако далеко мы не побежали, из леса смотрели, как русские веревками тянут свои большие суда на Камень. Как первое судно оказалось по нашу сторону Камня, велел я людям своим уходить. Камень не остановил русских воевод, князь, священный Нуми-Торум, Хозяин Верхнего Мира, отвернулся от нас! Думаю, русские суда вышли сейчас на свободную воду, по Лозьве-реке плывут…
Асыка закрыл ладонью воспаленные глаза. Вот и кончились бессонные ночи сомнений. Русские воеводы уже за Камнем. До Пелымского городка им всего две недели неспешного судового пути. Да еще неизвестно, намного ли опередил их Четырь: может, совсем близко большие русские ладьи с пушками? Будет бой…
«А нужен ли этот бой? – подумал вдруг Асыка. – Может, выгоднее пропустить русских, спрятаться в лесах, а потом вернуться с целым войском? Как оценят князцы и старейшины мое поспешное бегство – как слабость или как мудрость?»
Князь Асыка размышлял, вполуха слушая, как Юмшан расспрашивает урта:
– Сколько воинов было с тобой на Камне?
– Сотня и еще половина сотни. Почти все невредимыми ушли.
– А сколько воинов сюда с собой привел?
– Да сотни три, наверное.
– Почему так мало? Почему не собрал воинов на Лозьве? Там много юртов и много мужчин, способных носить оружие, где они?
Асыка отвел от глаз ладонь, напряженно вытянул шею. Он не мог подумать, чтобы опытный Четырь не догадался собрать по пути воинов. Что-то произошло – странное, тревожное, о чем урт не решается даже сказать. Мнется Четырь, глаза отводит.
– Почему не собрал воинов? – грозно спросил Асыка. – Говори правду!
Правда оказалась страшнее, чем ждал Асыка. Старейшины лозьвенских юртов отказались послать воинов в Пелымский городок, а когда Четырь пробовал взять их силой, откочевали со всеми своими людьми в болота, в непролазные дебри, куда знали тропы только местные жители. Лишь богатыри-урты из нескольких городков присоединились к воинству Четыря. Но уртов было мало, те самые полторы сотни, на которые увеличилось число воинов Четыря. Лозьвенские вогулы не желали воевать с русскими!
Юмшан, потрясая кулаками, грозил непокорным страшными карами. Толстый Калпа укоризненно покачивал головой, как бы удивляясь такому безрассудству лозьвенских старейшин. Юрга, по-звериному оскалив крупные желтые зубы, требовал, чтобы именно его послали с отборной дружиной уртов на Лозьву.
Но Асыка молчал, застыв, как каменный истукан. Он думал, и думы его были тоскливы и безнадежны, как вой февральских метелей.
Он думал о том, что помощи больше ниоткуда не будет, лозьвенские старейшины подали дурной пример, которому последуют многие. Думал о том, что войска мало, русских воевод не победить. Но и от боя уклоняться нельзя. Иначе во всех юртах будут говорить, что он испугался, ниже болотной ржавчины упадет он в глазах людей. Как подниматься потом, какими водами смывать позорную болотную гниль? А поражение еще не конец. Асыка покажет свою смелость и решительность, покажет людям, что достоин быть большим князем! И останется им, когда русские воеводы уйдут обратно за Камень!
Асыка встал, выпятил круглый, туго обтянутый шелковым халатом живот, – не мечущийся в сомнениях старец, повелитель! Непререкаемо сказал:
– На Лозьву-реку уртов посылать не буду: отпавший утес к горе не прилепишь. Здесь, на устье Пелыма, встретим русских воевод. Да помогут нам боги!
Каменисты верховья Лозьвы, но в середине лета все пороги и переборы уходят под большую воду: тающие снега с горных вершин щедро питают реку, и бежит она между обрывистыми берегами стремительно и ровно, легко несет на своих плечах насады и ушкуи. После немыслимых трудов на Камне – такая благодать!
Гребцы отдыхали, поглядывали на проплывающие мимо утесы, на гребенки леса по-над обрывами, за которые цеплялись кудрявые облака. Кормщики едва шевелили рулевыми веслами, удерживая суда на быстрине и вписывая их в повороты реки.
Пустынные, дикие места. Ни селений, ни шалашей рыболовов. Казалось, и поставить шалаши негде: прямо в воду обрывались утесы. Кормщики Петр Сидень и Иван Чепурин с трудом отыскивали распадины, куда можно было причалить на ночь суда.
Крещеный вогулич Кынча, которого уехавший с Федором Брехом Емелька оставил при воеводах вместо себя, говорил, что теснины будут еще сто верст, но потом левый берег Лозьвы сгладится. Там и будут первые юрты.
Так и оказалось. По правому борту высились утесы, бурлила быстрина, а по левому потянулись светлые прибрежные леса, зеленые луговины, песчаные плесы. Дальше ржавели болота, а за болотами – снова леса, дремучие и темные, пронизанные синими струями туманов. Только на узкой полосе суши, между рекой и болотами, селились на Лозьве люди. В дальние, заболотные леса вогуличи уходили зимой, когда болота вымерзали, и лесовали там до весны. Добывали зверя разными хитроумными способами. На много верст ставили жердевые заборы, загоняли лосей к немногим свободным проходам, где их ждали охотники и убивали стрелами. Рыли на медведей глубокие ямы-ловушки с острыми кольями на дне, прикрывали их сверху еловыми лапами и припорашивали снегом. Настораживали возле звериных троп большие самострелы – тоже на лося, на медведя. Ставили силки и петли на зайцев, которых было множество в здешних лесах. Белок и соболей стреляли из луков тупыми стрелами, чтобы не испортить шкурку. Зимой в селениях у реки оставались только неходячие старики и дети. Но сейчас была не зима – рыболовное лето.
– Будут люди, будут! – заверял Кынча. – Еще немного вниз по реке пробежим – и будут!
Салтык слушал Кынчу, покойно развалившись в кресле на корме головного насада – простоволосый, в распахнутой на груди белой рубахе, по-домашнему размягченный. Привычным, будничным стало судовое шествие. Казалось Салтыку, что самое трудное уже позади, раз благополучно перевалили через Камень.
Сражения с вогульским князем Асыкой он не боялся. Не сильней, поди, вогуличи, чем татары. А татарских воинов воевода Салтык и на Угре-реке огненным боем отгонял, и после, когда ходил со служилым царевичем Нурдовлетом в Дикое Поле, бивал неоднократно. Да и будут ли вогуличи крепко стоять за Асыку? Емелька уверял, что не будут, если их не обижать. А может, и помогать воеводам будут, если договориться со старейшинами, одарить их красным товаром…
Затем и послан был вперед Емелька-Емельдаш, чтобы везде говорил старейшинам: не с войной идет судовая рать, предлагает государь Иван Васильевич людям защиту и милость свою, а ясак будет легкий…
Получился ли у Емельки-Емельдаша мир со старейшинами, пока что неизвестно. Вот доплывет судовая рать до первого селения, видно будет. Сомнения иногда тревожили Салтыка, а вообще-то он Емельдашу верил. Не должен слукавить Емельдаш, лютый враг он князю Асыке. Но сомнений своих Салтык не являл, наоборот, говорил о Емельдаше только хорошее, вроде бы поручался за него. Князь Федор Курбский даже съязвил как-то: «Хвалишь ты Емельку, словно родича!» На что Салтык ответил не задумываясь: «Все мы в государевом деле родичи!» Ответил так и пожалел потом: обиделся князь, понял так, будто Салтык его с вогуличем уравнивает. А обижать князя не стоило, только-только налаживалось между ними хрупкое взаиморасположение. К слову сказать, недолго князь Федор хранил обиду, опять помягчел к Салтыку. И у Салтыка от сердца отлегло, спокойно стало…
Плывут, плывут вдоль бортов берега. Воеводы Осип Ошеметков, Алферий Залом, Фома Кромин вместе с Салтыком в тенечке сидят, благодушествуют. Без князя Курбского вольнее дышалось, свободнее говорилось: переменчивый нрав у князя, чуть что не по нему – вскинется, оборвет высокомерно, а потом сам же обидится. Но в нынешнем отсутствии князя Федора обиды не было. Просто надоело ему болтаться по палубе, смотреть на безлюдные берега, уединился он в своей каморе и велел не тревожить, пока не добегут до первого вогульского селения. Его-де княжеское дело воевать и посольства править, а судовую рать пусть кормщики ведут. Но Тимошка Лошак – глаза и уши князя – постоянно возле воевод торчит, прислушивается.
Да Бог с ним, пусть слушает. Между собой воеводы говорили мало, больше вогулича Кынчу расспрашивали о местных обычаях. Навряд ли интересно князю, как вогуличи ловят рыбу запорами [55], как плетут из крапивного волокна колыданы и сыры [56] и окрашивают их в коричневый цвет настоем коры черемухи, чтобы рыба не видела ячеек сети, как вытапливают в больших котлах рыбий жир и, смешивая его с толченой сухой рыбой, приготовляют варку – незаменимую пищу для охотников, которая сохраняется без порчи до следующей весны. И мясо умеют вогуличи долго сохранять, и боровую дичь, провялив на солнце или прокоптив над огнем. Ягоды сушат: черемуху, черную смородину, бруснику, шиповник, чернику, – приправляют ими пищу. Постоянно, от старца до мальца, жуют лиственничную смолу, которая будто бы предохраняет от черной болезни – цинги.
Салтык слушал, запоминал. Впереди многие месяцы пути по сибирским землям, а может, и зазимовать придется. Как обойтись тогда без вогульской пищи? Это его, воеводы, дело – позаботиться о пропитании войска.
Но эта забота не сиюминутная – завтрашняя. А пока думал воевода, как там дела у Федора Бреха и Емельки-Емельдаша? Сумели ли они поладить со старейшинами юртов? Если будет мир с вогуличами, будет и пища, и скорое возвращение домой…
Сколько ни думай, а сомнения могла разрешить только встреча с вогуличами. Быстрее бы добежать до первого селения…
Еще один поворот реки – и на неширокой поляне, возле самой воды, стоят островерхие берестяные шалаши, похожие на русские шлемы, дымятся костры.
Салтык перегнулся через борт, напряженно вглядываясь. Нет, не бегут вогуличи к лесу – спасаться от судовой рати, – на берегу стоят!
Женщины в длинных рубахах из крапивного полотна, вышитого крестом синей и красной шерстью, со множеством медных и серебряных колец. Детишки в штанах из рыбьей кожи, которые поднимались до самых подмышек и держались на лямках, перекинутых через плечо. Мужчины в халатах из грубого сукна, в узких штанах, в мягких сапогах, сшитых из разноцветных камусов [57]; на поясах ножи висят, другого оружия не видно.
Столпились вогуличи у воды, руками приветственно машут.
У Салтыка отлегло от сердца: замирились Федька и Емелька со старейшинами!
Легкая лодка-берестянка проворно побежала от берега к княжескому насаду. Среди бурых вогульских халатов и черных голов с торчащими косицами Салтык увидел на берестянке белую русскую рубаху и шапку с лисьей опушкой, какие носили мирные вогуличи на Каме. Пригляделся: так и есть, один из Емелькиных послужильцев. Имени его Салтык не помнил, но лицо было знакомое.
Тимошка Лошак загрохотал сапожищами по палубе: кинулся звать князя. Салтык и воеводы понимающе переглянулись. Честолюбив князь Федор, не упустит случая самолично встретить первое вогульское посольство.
Берестянка мягко прислонилась к насаду. Ратники, перегибаясь через борт, протягивали вогуличам руки, помогали взойти на палубу. Неслышно ступая мягкими сапогами, вогуличи кучкой пошли к корме, где под трепещущими стягами гордо восседал в кресле князь Федор Семенович Курбский Черный. Панцирь из посеребренных железных пластинок облегал широкую грудь князя Федора, высокая бобровая шапка алела бархатным верхом, на красных сафьяновых сапогах с острыми, загнутыми вверх носами – жемчужное шитье, рукоятка сабли искрится самоцветами. На устах князя приветливая улыбка, но глаза из-под густых бровей глядят строго, властно. На что уж привык за время похода Салтык к князю, но и он залюбовался. Величествен был князь Федор Семенович, такому только послов принимать, державу представлять достойно!
Вогуличи замерли, ошеломленные и восхищенные. Даже Емелькин послужилец заробел (вспомнил Салтык, что Отей его звали), на колени перед княжеским креслом рухнул, будто холоп. Так и говорил – на коленях стоя, – а вогуличи согласно кивали, словно понимали что по-русски.
Отя рассказал, что вогуличи приняли Федора Бреха и Емельдаша с честью, называли Емельдаша своим князем, а Федора – братом его, что означает: тоже приняли за своего. Старейшины решили не посылать воинов князю Асыке и с русскими не воевать. Пусть воеводы плывут по Лозьве-реке спокойно, без опасения, во всех паулах их принимать будут как гостей – по-доброму. Но Емельдаш советует одаривать старейшин. Подарки старейшины ценят больше всего, не из корысти ценят, но как знак доброго расположения. А если войску понадобится рыба, вяленое мясо или еще что-нибудь, пусть за все взятое воеводы отплачивают железным товаром, хорошими ножами и топорами, но дают не помногу: железа у вогуличей мало, дорожат они железом, за один ножик тушу лося отдают. И еще советовал Емельдаш не забирать вогульских воинов силой в свою рать. Лозьвенские вогуличи потому и откололись от князя Асыки, что требовал он воинов наперекор воле старейшин. Но если кто из воинов сам пожелает с судовой ратью идти, пусть воеводы не сомневаются – вогуличи не изменят. Клянутся воины перед походом на медвежьей лапе и ту клятву держат крепко…
– Воевода Федор Романович Брех тоже наказал передать: путь по Лозьве-реке чист! – почтительно добавил Отя.
Видно было по его почтительности, что Федор Брех пользуется среди своих людей немалым уважением, и Салтык порадовался за него.
Князь Курбский мигнул Тимошке. Тот торжественно – на вытянутых руках – поднес Оте саблю в нарядных ножнах. Остальных вогуличей одарили длинными вологодскими ножами, секирами, кусками красного сукна, медными колокольчиками, а седоголовому старцу, старейшине юрта (как подсказал Отя), князь велел подарить большую медную чашу с двуглавым орлом. Салтык мысленно одобрил: хорошо придумал князь – знак государев на сибирской земле оставил!
Старейшина, прижимая к груди сияющую желтыми боками чашу, приблизился к князю, быстро заговорил по-вогульски (Отя едва успевал переводить):
– Старейшина благодарит за подарки. Хорошие подарки, люди будут помнить щедрость большого русского воеводы. Еще говорит, что люди его юрта дадут много мяса, рыбы и съедобные коренья. Молодые воины хотят идти с великим воеводой на трех обласах [58]. Старейшина приглашает в гости воеводу и других русских уртов. Охотники загнали трех лосей, кровь еще не свернулась, и русские урты выпьют ее, чтобы стать еще сильнее…
Но Курбский вежливо отклонил приглашение. Так было заранее оговорено с воеводой Салтыком: плыть без промедления, с короткими ночлегами, а ратников высаживать на берег только для острастки, если встретятся немирные юрты, мирные же юрты проходить мимо. Поэтому Курбский ограничился коротким наказом старейшине:
– Вы теперь под рукой у великого государя Ивана Васильевича. Асыке-князю больше до вас дела нет, ясака ему не давайте. Воинов твоих принимаю, пусть плывут впереди судовой рати, рассказывают людям: с миром пришли русские воеводы на Лозьву-реку. А старшим над воинами вот он будет, для того ему сабля дана воеводская… – И князь Курбский указал пальцем на осчастливленного Отю.
Гребцы налегли на весла. Стронулся судовой караван, уклоняясь к высокому правому берегу Лозьвы, где быстрина снова подхватила суда и понесла к полуденной стороне.
Насад обогнали длинные, низко сидящие в воде обласы с вогульскими воинами. На носу переднего обласа Отя стоит, дареной саблей размахивает, кричит что-то, за плеском воды неслышное.
Князь Курбский ответно взмахнул белой тряпицей, обернулся к Салтыку:
– Ладно ли вышло, воевода?
– Куда как ладно!…
По всей Лозьве-реке оставил Емелька-Емельдаш свои незримые следы, да еще воины Оти из первого лозьвенского юрта по тем же следам прошли. От прибрежных паулов спешили навстречу судовому каравану берестянки со старейшинами, в струю ушкуям пристраивались обласы с вогульскими воинами, вооруженными большими луками и копьями с железными наконечниками наподобие двусторонне заточенных ножей.
Старейшины говорили о Емельдаше уважительно, называли его князем. По этому поводу между Курбским и Салтыком состоялся многозначительный разговор.
– Ишь ты, как вознесся Емелька, в князья лезет, – презрительно обронил Курбский, провожая взглядом берестянку с вогульскими старейшинами.
– Не в русские же князья! – спокойно возразил Салтык. – Пусть на Лозьве-реке княжит, государю Ивану Васильевичу служит. Есть у государя служилые из татар, что к Москве со своими ордами прислонились, целые волости им на кормление пожалованы. Теперь вогуличи служилые будут, чем плохо?
– Так-то оно так, да чудно больно. Емелька – князь.
– Для вогуличей князь, для нас же – прежний послужилец. Пусть князем зовется, не жалко. С Емелькой-князем от Асыки целая река отпадет, сила Асыкина поуменьшится. А без Емельки… Наместника, что ли, на Лозьве оставлять?
– Скажешь тоже – наместника! – проворчал Курбский. – Кто из детей боярских пожелает у нехристей воеводствовать, лосиную кровь пить?
– Вот и я говорю: кем Емельку заменить?
Трудно соглашался князь Федор Семенович, чуть ли не в умаление собственной княжеской чести казалось ему величание Емельки. Но воеводский трезвый расчет все-таки пересилил гордыню. Понимал князь, что полезен Емелька в походе, через него тянутся ниточки к вогульским старейшинам. Вон ведь как по Лозьве идем – будто по своей земле, мирно. А может, вспомнил Курбский строгого государева дьяка Истому. Или разговор свой первый с Салтыком в Устюге вспомнил, как подводить князцев под государеву руку. Процедил сквозь зубы:
– Будь по-твоему. Пусть кличут Емельку князем…
А Лозьва-река, склоняясь от Камня к восходу, подминала и подминала под себя берега, тянулись они уже почти вровень с водой. Кондовая красновато-желтая сосна сменилась маломерным сучковатым мендачом [59], пойменные луга – болотами. По мягкому песчаному ложу текла теперь Лозьва, неторопливой стала, смирной. А потом слилась Лозьва с Сосьвой, положив начало новой реке – Тавде.
Тавда была большой рекой, двести с лишним саженей от берега до берега. А всю долину Тавды и взглядом не окинешь, развернулась она верст на двадцать. То к правому высокому краю долины прижималась река, то отбегала от него в сторону, и тогда обрывы едва видимо дрожали в туманной дымке. Извилистой полоской светлой воды среди необозримых лесов казалась Тавда с высоты птичьего полета. Сосны, ели, пихты, кедры, острова липы и осины – невеселящее лесное разнообразие.
На Тавде поджидали судовую рать Федор Брех и Емелька-Емельдаш. Здесь кончились мирные юрты. Из всех тавдинских паулов воины ушли к князю Асыке. До Пелымского городка оставалось восемьдесят верст.
– Вот и дождались войны, князь! – сказал Салтык Курбскому, когда Федор Брех и Емельдаш, обласканные и довольные, покинули головной насад. – Не ушел князь Асыка в леса, возле своего городка с ратными людьми стоит. Твой час пришел, князь!
Федор Курбский благодарно взглянул на Салтыка. Признал-таки его первым воеводой для боя упрямый москвич! Пусть полюбуется друг любезный Иван Иванович, как умеют ратоборствовать ярославские князья!
На левом низком берегу Тавды, там, где вливается в нее невеликая речка Пелым, леса отступают от воды, образуя широкую пойменную луговину, а на ней, как затейливая резная шкатулка на зеленом сукне, красуется Пелымский городок – бревенчатые стены с башенками, желтые откосы вала, надолбы из заостренных кольев. На половине дороги от берега к городку большой белый шатер, а вокруг него россыпи берестяных шалашей, бесчисленные чадящие костры, людская бестолковая сутолока – воинский стан князя, Асыки. Всполошились вогуличи, узрев русскую судовую рать, забегали, как бурые муравьи.
Медленно, торжественно подтягивался к Пелымскому городку судовой караван князя Федора Семеновича Курбского и воеводы Ивана Ивановича Салтыка Травина, смыкался плотнее, из растянувшейся по реке вереницы судов становился плавучей крепостью. Палубы насадов и ушкуев будто железными цветками распустились: ратники в светлых кольчугах и островерхих шлемах, обнаженные сабли морозно поблескивают, начищенные речным песком стволы тюфяков и пищалей на солнце пылают. А на корме головного насада, под трепещущими стягами, будто слиток железный: плечом к плечу стоят в панцирях воеводы и дети боярские.
К берегу суда плыли клином: впереди – насады с тюфяками, с дальнобойными пищалями, за ними – ушкуи с пищалями малыми, а позади – утиными выводками обласы служилых лозьвенских вогуличей. Князю их Емельдашу велено в бой не вступать, лишь беглецов перенимать, когда рассыплется Асыкино воинство.
Навстречу каравану вынеслись берестянки с вогульскими лучниками. Ближе они, ближе, скользят по воде проворно, только весла мелькают. Лучники стрелы на тетивы наложили, луки натягивают.
Князь Курбский поднял руку в железной рукавице. Пищальник Левка Обрядин на княжеский кулак поглядывает, дымящийся фитиль раздувает. Медлит князь. Наверно, подпустить хочет вогуличей поближе, чтобы не только ядрами их достать, но и дробосечным железом из тюфяков.
Вот и первые вогульские стрелы по бортам застучали, впиваются в дерево, дрожа оперением.
Князь Курбский резко опустил руку.
Гукнула Левкина большая пищаль. Протяжным грохотом откликнулись тюфяки. Коротко, зло пролаяли малые пищали. Густые клубы порохового дыма поплыли над рекой, и утонули в дыму вогульские берестянки, будто растаяли, только истошные крики слышали ратники да плеск растревоженной воды.
Когда ветер унес дымное облако, лишь обломки берестянок кружились в водоворотах. Уцелевшие вогульские лодки разбегались в разные стороны: и обратно к Пелымскому городку, и вниз по реке, и к другому берегу, где заросли сулили спасение от страшных воинов с огненным боем. Наперерез им спешили обласы воинов Емельдаша.
Насады надвигались на берег, как высокие башни, изрыгающие пламя и дым. Огромная толпа вогуличей бурлила на пологом берегу. Лучники забредали в воду по колено, по пояс, силясь докинуть стрелы до насадов. Но стрелы бессильно падали в воду. А ядра из дальнобойных пищалей пронзали толпу. Барахтались на мелководье раненые. Течение медленно уносило убитых.
Берег все ближе, ближе.
Дробосечным железом взорвались тюфяки.
Огибая насады, рванулись к берегу ушкуи с лихими устюжанами. Заговорили с ушкуев легкие пищали и ручницы, дымное облако снова поползло над рекой.
Толпа вогульских лучников заметалась, раскололась надвое, открывая дорогу к белому шатру. Но между берегом и шатром плотными рядами стояли дружины богатырей-уртов – главная Асыкина надежда. Кое-кто из уртов имел кольчугу, перекупленную за большую цену у тюменских татар, остальные были в кафтанах из толстой кожи с панцирными железными пластинками на груди и на спине; кожа для крепости была пропитана рыбьим клеем и блестела, будто черненое железо. Сабли и мечи были почти у всех уртов, как и копья с широкими кинжальными наконечниками.
Урты приготовились сражаться пешими, небольшой табунчик коней Салтык увидел только возле белого шатра и подумал, что опытный и осторожный князь Асыка на всякий случай позаботился о бегстве. Он, конечно, где-то там, у шатра, в толпе нарядно одетых князцев…
Высаживались на берег вологжане, вычегжане, сысольцы, вымичи, чердынцы. Но честь первого удара князь Курбский отдал устюжскому воеводе Алферию Залому. Алферий повел свой полк прямо на уртов.
Навстречу выбежали из рядов прославленные пелымские богатыри-поединщики, самые сильные и храбрые. Железные кольчуги обтягивали могучие плечи богатырей. Тяжелые длинные мечи рассекали воздух. Устрашающе звериные морды скалились с круглых щитов. Толстые ноги уверенно попирали землю. Скуластые лица окаменели ненавистью.
Но простучали русские ручницы, и полегли богатыри на затоптанную траву. Железо доспехов и телесная мощь оказались бессильными против невидимых огненных стрел.
Еще и еще ударили ручницы – совсем в упор, пламенем в глаза.
Смешались ряды уртов, легко вошел в них железный клин устюжской рати. Замелькали страшные русские секиры, легко разрывавшие кольца доспехов. Пятились урты: непривычно было им сражаться вот так, стена на стену. В тесноте рукопашного боя длинные мечи только мешали уртам: ни поднять их, ни отвести в сторону для размаха. А русские секиры на коротких рукоятках разят, разят, опрокидывают ряд за рядом. Сбоку вологжане давят, вымичи и сысоличи с другого края подминают крыло вогульского строя, пронзают его смертоносными уколами ручниц.
Дальнобойные пищали с насадов швыряют ядра через голову уртов – по белому Асыкиному шатру, по шалашам, между которыми мечутся вогульские воины. Побежали они из стана, бросая копья и луки. Рабы заползали в шалаши и тихо подвывали от ужаса, зажимая ладонями уши. Расползалось воинство Асыки, только урты еще держались, истаивая под ударами секир, задыхаясь в пороховом дыму. Наконец побежали и они…
А князя Асыки и Юмшана давно не было у белого шатра. Они ускакали на конях к дальнему лесу раньше, чем начали разбегаться воины из стана.
– С победой тебя, князь! – поздравил Курбского Салтык.
– И тебя с победой, воевода!
Большие воеводы сошли на берег, приблизились к месту рукопашной схватки. Вповалку лежали урты, наших среди павших не было видно. Воевода Алферий Залом пояснил:
– Только семеро наших полегло. Пораненные есть, но тоже немного. Невеликая плата за стольный град князя Асыки!
– Город еще взять надобно, – остудил устюжского воеводу Салтык.
– А чего брать-то? Пуст город! Гляди – ворота открыты!
Действительно, в ворота Пелымского городка потоком вливалась вологодская рать. Воевода Осип Ошеметков стоял у ворот, горделиво поглядывая на свое воинство. Ратники шли мирно, сабель из ножен не вынимали.
С реки доносились крики, нечастые выстрелы из ручниц. Это обласы служилых вогуличей Емельдаша, растянувшись дугой, гнали к берегу, прямо на копья вымичей и сысоличей, берестянки с уцелевшими в первой огненной сшибке Асыкиными лучниками.
На мелководье лучники вываливались из берестянок, брели к берегу с поднятыми руками, смешивались с толпой пленных.
Много их оказалось, полоненных вогуличей, – и богатырей-уртов, и простых воинов, которых прислали послушные князю Асыке старейшины. Стояли они безмолвно на берегу, ждали своей судьбы.
– Сам с ними говори, миротворец! – буркнул князь Курбский и зашагал к белому шатру; следом за ним – княжеские дети боярские, Тимошка с обнаженной саблей. На сабле у Тимошки кровяные подтеки. Когда только успел саблю окровавить? Точно бы все время при князе был, а вот поди ж ты, ввязался в сечу!
Полукольцом окружили пленных московские дети боярские, ручницы нацелили. Рослые, нарядные витязи. Кольчуги серебром отливают. Высокие шлемы, красные сапоги, бородатые свирепые лица. А с реки воины Емельдаша придвинулись, стрелы на тетивах держат, смотрят без жалости. Натерпелись, видно, от высокомерных Асыкиных слуг, мигни только – побьют пленников стрелами.
Но не для кровавого побоища пришла русская рать, не для расправы над вогуличами. Даже князь Курбский сие понял, только сам не пожелал миротворничать – Салтыку передоверил. «И на том спасибо!» – без сердитости подумал Салтык, приблизился к толпе пленных.
Прекратилось шевеление, смолк неясный шепоток. Слышнее стало, как весело перекликаются русские ратники, рассыпавшись по бранному полю – оружие собрать, мягкую рухлядь, пошарить в брошенных шалашах. Можно им веселиться, победа была большая и почти бескровная…
– Слушайте, люди! – начал Салтык (толмач переводил слово в слово). – Неразумные, поднявшие оружие на великого государя нашего Ивана Васильевича, нашли свою смерть. Князь Асыка, ослушник государев, побежал неведомо куда, вас бросил. Нет для вас больше князя Асыки. Идите по городкам, по селениям своим. Везде говорите, что не с войной мы идем по рекам, но с миром. Пусть встречают нас старейшины и радуются подаркам. Пусть стрелы остаются в колчанах. Сохранят тогда вогульские люди жизнь свою и добро свое. Непобедима сила великого государя Ивана Васильевича. Под рукой его обретете покой и защиту от врагов. И об этом скажите в селениях…
Разомкнулась цепь московских детей боярских. Пленные пошли – сначала робко и медленно, оглядываясь на бородатых богатырей с огненными луками в руках, потом побежали врассыпную, шарахаясь от встречных ратников. Те смеялись, улюлюкали: забавным показалось бегство вогуличей, будто зайцы на облавной охоте через кочки прыгают.
Но беглецов не задерживали и не обижали. Не было против них настоящей злости. Да и воеводы предостерегали: если вогуличи без оружия, не бить их и не стращать, но обходиться вежливо…
Пройдет немного времени, и задумается Салтык над тем, что больше подломило власть князя Асыки – громкая военная победа под Пелымским городком или милосердие к побежденным, о котором быстро разнеслись вести по всей вогульской земле. И решит Салтык, что второе – вероятнее. Однако и без военной победы нельзя было обойтись – не к кому было бы проявлять милосердия. Только сильный может позволить себе милосердие, которое никто не расценит как слабость.
Летописцы обычно скупы на даты и подробности минувших столетий. Но для битвы близ устья Пелыма они сделали исключение, назвали не только месяц и день, не только число павших ратников, но и точно обозначили дальнейший путь судовой рати князя Федора Курбского Черного и воеводы Ивана Салтыка Травина:
«…приидоша на вогуличей месяца июля в 29 день, и был им бой с вогуличами на усть реки Пелыма. На том бою убили устюжан 7 человек, а вогуличей паде много. И побегоша вогуличи, Асыка и сын его Юмшан, в непроходимые места и стремнины. А воеводы великого князя пошли по Тавде-реке мимо Тюмень в сибирскую землю…»
Медленно катит свои воды по обширной равнине Тавда-река.
Зыбкие, дрожащие в знойном летнем мареве дали. Зыбкие берега.
Болота моховые, болота торфяные, болота осоковые – ржавые низины, поросшие мелкой горбатой сосной.
Только на возвышенностях – сосна строевая, кондовая, могучие кедрачи, зеленые кружевные лиственницы. Красные леса как дружины нарядных богатырей-уртов среди серой россыпи стрелков из лука и рыбных ловцов. Не они составляют окружение Тавды, хотя и украшают ее, невольно останавливая взгляды путников.
От Пелымского городка до устья Тавды-реки четыреста верст судового пути. Плывет караван посередине реки, выбрасывая к берегам чуткие щупальца сторожевых долбленок – воины Емельдаша и сысоличи Федора Бреха обшаривают вогульские селения – паулы.
Но прибрежные селения покинуты жителями. Остыла зола в чувалах. Не слышно собачьего лая, непременного спутника человеческой жизни. Вогуличи послушались воеводу Салтыка: стрелы из колчанов не вынимали. Они просто уклонялись от встречи с огнедышащими железными воинами, сокрушившими большого князя Асыку и его богатырей-уртов.
Селения свои вогуличи не разоряли. В жилищах и амбарах остались припасы: сушеная рыба, вяленое мясо, варка, съедобные коренья. Будто для испытания доброй воли пришельцев оставили вогуличи свое добро: пограбят иль нет?
Воевода Салтык велел переносить запасы вогуличей в суда, но оставлять взамен товар: ножи, топоры, гвозди, стеклянные бусы, медные колечки. Вести о том, что русские воины щедро отплачивают товарами, опередили судовую рать. В некоторых местах вогуличи загодя вынесли на берег съестные припасы и меха, а сами ушли в лес, чтобы потом вернуться за обменным товаром. К такому немому обмену вогуличи привыкли. Обманщика при немом обмене ждало всеобщее неодобрение и позорное прозвище «дурной человек». Но немой торговлей с русскими в селениях оставались довольны: Салтык велел не скупиться…
Гребцы неторопливо шевелили веслами. Легкий попутный ветер надувал паруса насадов и ушкуев. Воеводы поглядывали на берега, изредка перекидывались ленивыми словами. Новостей не было: плывут и плывут, и конца не видно этой мирной реке…
Разговор оживлялся, когда на княжеский насад приезжал священник Арсений. От самого начала Тавды-реки он плыл с вогуличами Емельдаша, даже ночевать оставался в каком-нибудь обласе. Священник делал свое дело: склонял к истинной вере язычников. Но по всему было видно, не преуспевал Арсений в своем богоугодном деле, недовольным был, хмурым. Но слушать Арсения было интересно, он как бы приоткрывал жизнь вогуличей, их обычаи и веру. О последнем Арсений говорил особенно подробно, с явным неодобрением.
– Корыстная вера у вогуличей, – укоризненно качал головой Арсений, – будто сделка торговая: ты мне, я тебе…
Оказывается, вогуличи заранее оговаривали ответные услуги, принося жертвы своим богам. Дескать, поможете убить десять соболей – одного в жертву отдадим, а если двадцать – принесем два соболя… Идолов своих вогуличи почитали только тогда, когда им сопутствовала удача на охоте или на войне, а если нет – хлестали идолов прутьями и даже выбрасывали вон из жилища на дождь и холод…
Вогуличи верили в бессмертие души, но не так, как христиане. Душа умершего вогулича будто бы переходила в ребенка – и таким образом жила еще одной жизнью. Тело же переносится богами в подземное царство и живет там ровно столько, сколько человек прожил на земле. Потом тело начинает уменьшаться, достигает величины маленького жучка и исчезает вовсе…
– Потому-то и не стремятся вогуличи к истинной вере, к искуплению грехов, к Царству Небесному! – назидательно поднимал вверх палец Арсений. – В Царство Небесное возносятся лишь праведники, постом и молитвами того заслужившие, а вогуличам зачем к праведной жизни стремиться? Верят они, что душа любого человека непременно переходит в юное тело и живет вечно, обновляя лишь оболочку свою… А так они люди честные, правдивые. Но с Богом хитрят…
Арсений сокрушенно вздыхал, припоминая хитрости вогульские:
– Вот, к примеру, такое: медведей вогуличи почитают, будто богов. Но сами бьют их нещадно, медведей-то! Первейшая сладость для них медвежатина! Боятся, что душа убитого зверя отомстит охотнику, а все равно бьют! Однако приговаривают шепотом, лукавцы, в самое медвежье ухо: «Не я тебя убил, хозяин леса, я тебя люблю! Тебя убил один татарин, ему и мсти, мне не надо, я добрый!»
Салтыка мало трогали огорчения проповедника. Пусть плачется перед владыкой Филофеем, а у воеводы другие заботы. Ну, большого князя Асыку они повергли. А как смирить других вогульских князей? На Конде-реке сидит в лесах князь Пыткей, на Оби-реке – большой югорский князь Молдан и иные многие князцы. Как выманить их из лесов, мощью государевой поразить? Вот о чем надобно думать воеводам, а о вере пусть один Арсений заботится…
– Почитаемые вогуличами идолы стоят в мольбищах, – жужжал, как прялка, Арсений. – Бывают на мольбищах съезды княжеские великие и жрения общие. Говорят, на Белогорье, близ реки Иртыша, есть мольбище священного медного гуся. Большие жертвы медному гусю приносят, даже лошадей для него забивают. А ведь лошадей у вогуличей мало, разве что татары приведут, в дорогой цене лошади… Еще собираются на великий съезд на мольбище к шайтану Раче и к Обскому Старику. Чужих туда не допускают. Если идет кто чужой, то князья, князцы и старейшины с богатырями-уртами дорогу преграждают, бьются оружием крепко, пока не прогонят или не убьют…
Салтык встрепенулся:
– Не отдают, говоришь, мольбища без большого боя? И князь к мольбищу выходит, и князцы?
– Истинно так! Да ты, воевода, лучше Емельку спроси, он знает.
Емельдаш недовольно покосился на священника, но все-таки кивнул, подтверждая его слова. Не понравились Емельдашу насмешливые слова о вогульских богах… Хоть и молился теперь Емельдаш бородатому русскому богу и тот бог был милостив к нему, но у вогуличей боги тоже хорошие, помогают людям. Однако правду сказал слуга русского бога о почитаемых мольбищах, как было не подтвердить? К тому же не на лозьвенские мольбища наводит Арсений воевод. Обского Старика, к примеру, больше остяки почитают, чем вогуличи. Если интересно воеводе Салтыку о мольбищах слушать – пусть слушает, Емельдаш его уважает…
Салтыку было не просто интересно. В рассказе Арсения о почитаемых князьями мольбищах он увидел вдруг выход из затруднительного положения. Как ведь выходило? Подступить ратью к мольбищу – и вогульские князья сами соберутся? Не надо их по лесам разыскивать? Надобно зарубку на память сделать…
Но пока заботы были другие – о тюменском хане Ибаке. Судовая рать приближалась к краю Тюменского ханства, и пора было подумать о государевом наказе: попугать тюменского хана.
Иван Салтык перебирал в памяти все, что он знал об Ибаке, а знал он немало. О тюменском хане подробно рассказывал в Москве дьяк Иван Волк, когда напутствовал Салтыка на воеводство.
Извилистым и кровавым был путь Ибака к власти, под стать непрямому и жестокому пути к возвышению над соседними народами самого Тюменского ханства.
Первым ханом татар, кочевавших в степях по Ишиму и Туре, был Хаджа-Мухаммед из рода Шейбани, внук Батыя. Столица его – Кызил-Тура – стояла где-то на реке Ишиме. Потом улус наследовал сын его Махмуд, потом внук – Шейх-Хайдар. Внука-то и столкнул Ибак, заручившись помощью ногайских мурз Мусы и Ямгурчея. Была большая война, Шейх-Хайдар погиб на реке Тоболе, покинутый своими мурзами.
Новый хан Ибак не пожелал оставаться на Ишиме, где было много родичей и сторонников Хайдара, перенес столицу в город Чинги-Тура, к северному краю своих владений.
Дерзким и удачливым воителем оказался Ибак. Вместе с ногайскими мурзами он ворвался черной тучей в степи между Волгой и Днепром, нагнал отходившего от Угры-реки хана Ахмата и убил его. В руки хана Ибака попали несметные богатства Большой Орды, многотысячные табуны, литовский полон. Многие Ахматовы мурзы переметнулись тогда к новому властителю, ушли с ним в Сибирь.
Тогда же, в лето шесть тысяч девятьсот восемьдесят девятое, хан Ибак впервые послал в Москву посольство. Тюменский посол Чумгур был принят государем Иваном Васильевичем с честью и отпущен с подарками. Как же иначе? Великую услугу оказал государю Ибак, освободив от лютого недруга хана Ахмата! Казалось, между Москвой и Чинги-Турой воцарится мир. Но доброго мира не получилось…
Ибак начал ссылаться с казанским ханом Алегамом, явным недругом Москвы. Зачастили в Чинги-Туру казанские царевичи и мурзы, а некоторые и вовсе в Тюменском ханстве остались.
Ногаи, у которых с Москвой тоже было размирье, в Чинги-Туре дневали и ночевали. Ногайский мурза Муса стал даже шурином самого Ибака. Когда ногайские мурзы затевали походы на русские украины, в их ордах под видом ногаев оказывались и тюменцы. Все это очень не нравилось посольским дьякам великого князя Ивана Васильевича. «Единачество врагов наших вижу!» – сказал дьяк Федор Васильевич Курицын, и государь согласился с ним.
Окрепнув, само Тюменское ханство начало продвигать свои границы в сторону России. Хан Ибак теснил вогуличей, подминал под себя юрты между Турой и Тавдой, куда раньше татары приходили только на короткие летние кочевья. Даже за реку Тавду, в край лесов и болот, прорывались конные тысячи хана Ибака. Некоторые вогульские князьки уже именовали себя мурзами и давали ясак тюменскому хану.
Но если б только пограничными со степью вогульскими юртами ограничивались замыслы Ибака!
На Нижнем Тоболе и Среднем Иртыше издавна был улус князя Тайбуги. Потом там сидели его наследники, князья Тайбугина рода. Богатые были у них земли и воинов много. Но и на Иртыш протянул хан Ибак свои жадные руки. Сначала он выдал свою сестру замуж за князя Мара, а потом, воспользовавшись родственной близостью, вероломно убил шурина и захватил его улус. Сыновья Мара – Адер и Яболак – только тем и спаслись, что бежали в леса.
Расползалось Тюменское ханство по сибирским землям, как чернильное пятно на бумаге. Богател хан Ибак, собирая дань с черных людей, вымогая ежегодные подарки у мурз и князьков.
Тюменское ханство становилось опасным, и большим воеводам Федору Семеновичу Курбскому Черному и Ивану Ивановичу Салтыку Травину было велено попугать хана Ибака, но большой войны, если возможно будет, не развязывать. А самому Ибаку было велено передать так: пусть-де властвует в своих степях, но в вогульские земли не входит и государю Ивану Васильевичу не вредит ни в каких делах, особливо в казанских…
Зловещую тень Ибака русские воеводы почувствовали уже на Тавде, в нижнем течении которой сидели подвластные ему вогульские князья. Словно обрезало мирную меновую торговлю. Вогуличи в местных селениях меняться товарами не желали, выходили к берегу с луками и копьями. В сторожевых разъездах Емельдаша и Федора Бреха были уже убитые и раненые: подтюменские вогуличи разили стрелами исподтишка, из-за изб и кустов, а то и сами подплывали в темноте на долбленках к каравану.
Враждебность местных жителей очень тревожила Ивана Салтыка, зато князь Курбский будто ожил, безраздельно властвовал на корме головного насада – радостно возбужденный, громогласный. Повелительными взмахами руки гнал ушкуи с воинами к немирным селениям.
Ушкуи, набегая на берег, выплевывали пламя и дым, разбивали тишину пищальным грохотом. Ратники с саблями и ручницами разбегались по селению, жгли постройки, рубили топорами обласы и берестянки.
Это была настоящая жизнь, веселая война – единственное предназначение, которое князь Курбский считал достойным для себя. Каждый пищальный выстрел, каждый пожар на берегу доказывал неправоту Салтыка! Наверно, поэтому и молчит Салтык, губы недовольно поджимает. Кому же приятно неправым быть?!
Плывет судовая рать по Тавде-реке, а позади – дымы, дымы…
У одного большого селения вогуличи приняли настоящий бой. Дело дошло до рукопашной сшибки. О причинах подобной дерзости гадать не пришлось: среди вогульских крапивных рубах то и дело мелькали татарские халаты и бешметы [60], вздымались кривые татарские сабли. Но и татарская помощь не помогла: побежали вогуличи от берега.
От пленных воеводы узнали, что за лесом, верстах в трех, стоит татарский городок. Тамошний бек послал своих воинов в селение и приказал сражаться с русскими. По своей воле он так поступил или по приказу хана Ибака – пленные не знали.
Представлялся удобный случай постращать тюменцев, как велел дьяк Иван Волк. Поэтому Салтык не удерживал воинственного князя, когда тот с детьми боярскими, устюжскими и сысольскими ратниками двинулся через лес к городку. Пищальники Левки Обрядина волокли за войском дальнобойный наряд и ядра. Сам Салтык предпочел остаться при судовой рати, не хотел лишать князя Федора Семеновича чести единоличной победы. С воинскими делами князь справляется куда как хорошо!
И часа не прошло, как поднялись над лесом густые клубы дыма: воинство Федора Семеновича жгло татарский городок. Воевода Осип Ошеметков рассказал потом о подробностях «городового взятия».
Татарский бек, устрашенный грозным видом русского войска, пытался уладить дело миром. Из ворот навстречу князю Курбскому вышли ясаулы в нарядных халатах, следом рабы подарки несли. Но князь Курбский велел сечь ясаулов без жалости. И воинов татарских, которые выбежали из городка спасать своих ясаулов, тоже велел бить и из пищалей стрелять. Татары побились немного и побежали в городок, а наши – за ними, на плечах в ворота ворвались. В городке тоже был бой. Сысольцы резали всех, у кого оказывалось оружие в руках. Однако женок татарских, которые ходят в широких штанах, будто мужики, и детей малых князь велел отпустить без вреда. А бек со своими нукерами через другие ворота утек, не поймали его. Кони хорошие у бека, разве угнаться?
– Городок ничего, справный, – продолжал Осип. – Избы высокие, бревенчатые, в окнах слюда. Но больше малых изб из прутьев, обмазанных глиной. Малые избы до половины в землю зарыты – для тепла, наверно. Добра много взяли и полоняников. Чего с полоняниками будем делать?
– Головы долой, чтоб неповадно было сабельками махать! – раздался громкий голос Курбского. Веселый, оживленный, в панцире со свежей царапиной на плече (ужалила-таки татарская стрела!), Федор Семенович остановился рядом с Салтыком, показал нарядную саблю – тонкую, сильно изогнутую, с туманным узором по всему клинку, с каменьями на рукоятке: – От бека недареный подарок! Глянь, какова сабля! Сам бек утек, а сабля – вот она, на улице Тимошка подобрал!
Тимофей Лошак, окруженный детьми боярскими, весело рассказывал, как перехватил было татарского бека на улице, но тот на коне был, развернулся мигом – и прочь.
– Из ручницы я пальнул, вот сабелька-то у бека и выпала. Подумал: господину Федору Семеновичу подарок…
– Уважил, уважил! – возбужденно говорил Курбский, протягивая саблю Салтыку: – Ты глянь только, какой клинок!
Салтыку было не до богатого трофея. Осип Ошеметков рядом стоит, смотрит вопросительно: как с княжеским повелением быть? Рубить головы пленникам иль обождать?
Иван Салтык поморщился, недовольный: опять приходится насупротив князю говорить, а не время – распален князь боем, опьянился от победы. Но говорить надо.
– Ты повремени, Федор Семенович, с расправой. Поразмыслить надо, что лучше для дела: жестокосердие иль милость? С ханом Ибаком предстоит говорить. Нужна ли лишняя кровь?
– Что мне их, медами потчевать?! – сердито возразил Курбский. – Послужильцу моему Григорию Жолобу без малого руку не отсекли саблей, не воин теперь. Да ты знаешь его, воевода: сын боярский из Ярославля, и в вятском походе был, и в казанском. Ему-то каково?
– Увечье Гришкино и для меня огорчительно. Но ты все же подумай, князь: на пользу ли государеву делу татар ярить?
Отвернулся князь Курбский, молчит. Молчит и Салтык, не торопит – знает уже своего товарища по походу, дает время одуматься. Вспыльчив князь Федор Семенович Курбский, но отходчив. Честолюбив, но рассудителен, если не торопить – поразмыслит и с разумным согласится. Так и вышло, успокоился князь, подобрел лицом.
– Коли нужны тебе головы татарские – бери себе, делай как хочешь. А вот спины тебе не отдам, мои спины. Велю батогами отхлестать, чтоб запомнили. Ладно будет, воевода?
– Куда как ладно, князь!
И рассмеялись, довольные друг другом…
Ниже по реке стоял еще один татарский городок (от пленников узнали). И к тому городку наведался князь Курбский. Тамошний бек сражения не принял, отбежал со всеми своими людьми. Городок тоже сожгли.
Плыли насады и ушкуи мимо покинутых селений, мимо безлюдных берегов. Татарские сторожевые разъезды изредка маячили на дальних возвышенностях, не осмеливаясь приблизиться к берегу.
Близилось устье Тавды-реки.
Князь Курбский настойчиво втолковывал Салтыку:
– Неужто так и пойдем – все мимо да мимо? Пощипали краешек Тюменского ханства – и довольны? Надобно крепко ударить, чтоб проняло хана Ибака! Сам ведь говорил, что тюменцев надобно постращать!
Салтык тоже об этом думал. Судовое мимошествие не устрашит Ибака. Подумает тюменский хан, что боятся его русские воеводы, еще больше возгордится. Надо так сделать, чтобы он сам уклонялся от войны, а не судовая рать. Может, пройдя Тавду-реку, повернуть по Тоболу к Чинги-Туре, стольному граду Ибака? Пусть сам Ибак выбирает: начинать войну или послов навстречу насылать, чтобы замириться с государем Иваном Васильевичем по всей его воле?
Вопреки ожиданиям князь Курбский сразу согласился. Надеялся князь, что Ибак не уступит, выйдет на брань. А если нет, на то Божья воля. Он, князь, от боя никогда не уклонялся…
Судовая рать обогнула пологий мыс, возле которого Тавда вливалась в Тобол, и повернула к полуденной стороне. По берегу, не таясь больше, бежали за судами татарские конные разъезды. Всадники на низкорослых лохматых лошадках подскакивали к самой воде, грозились луками.
Князь Курбский приказал ратникам надеть кольчуги и зарядить ручницы. Пищальники стояли с горящими фитилями. Что выберет хан Ибак, войну или мир?
Ибак выбрал мир. Выбрал не только потому, что давно знал о грозной силе русских полков и огненном бое, приводившем в ужас степняков (разгром князя Асыки под Пелымским городком лишь подтвердил известное!), – не ко времени оказывалась эта война. Князья проклятого Тайбугина рода стали дерзкими, даругам [61] было опасно даже ездить на Иртыш. Собственные уланы и беки ненадежны, требуют тарханов [62]. Но чем больше тарханов, тем меньше ясак в казну. Смирять надо осмелевших, а тут эта война…
В войне с русскими воеводами Ибак не видел для себя никакой выгоды. Придется для войны просить воинов у беков и уланов, а те даром ничего не делают. Малые улусные мурзы, у которых взрослых воинов можно по пальцам пересчитать, тоже будут просить подарки. Как потом расплачиваться, чем? Какую добычу посулить воинам? Не торговый караван плывет по Тоболу, а военный, не товары на русских судах, а пушки.
Мудрый советник карачи [63] Абдул говорит, что война с русскими вредна при любом исходе. Если победят русские, то ослабнет власть Ибака, еще больше воли возьмут сыновья-салтаны, уланы, беки, мурзы. Если победит Ибак, то победа обойдется недешево: надеяться на легкую победу над железногрудыми русскими воинами может только глупец. Погибнут отборные тысячи нукеров, надежда и опора хана, а выиграют лишь завистники его, те же самые стяжатели тарханов. Нужно договориться о мире с русскими воеводами. Пусть проходят мимо!
Карачи загибал худые пальцы, перечисляя, что можно без ущерба для себя предложить русским воеводам.
Можно пообещать больше не трогать вогуличей, юрты которых стоят близко от владений русского государя Ивана Васильевича.
Можно сказать, что казанский хан Алегам больше не друг Ибаку, и мурз из Казани больше не принимать.
Ибак сидел на подушках, задумчиво теребил бородку. Редкой была бородка, колючей, но Ибак втайне гордился этим признаком мужества: у большинства тюменцев подбородки были гладкие, как пятка ребенка. Если даже честно выполнять все, что Карачи советовал пообещать русским, особого ущерба для ханства не будет. Тюменские беки уже прочно сидят на Тавде-реке, а дальше в вогульской земле леса да болота, зачем они кочевникам? Казанский хан Алегам… Слухи доходят, что непрочен Алегам в Казани, многие уланы от него отшатнулись. Готовит будто бы русский государь большой поход на Казань, того и гляди, сковырнет Алегама. Разумно ли с Алегамом дружить? Наверно, неразумно. Так что же теряет Ибак, предложив русским мир? Ничего не теряет! Что приобретает, встретив русских войной? Ничего не приобретает, но потерять может многое! Выходит, лучше не воевать!
Так и сказал Ибак Карачи Абдулу:
– Сам поедешь к русским воеводам. Встретишь у Волчьей протоки. Там и шатер поставь на острове. Мой шатер, красный! Чумгур с тобой поедет. Пусть напомнит Чумгур воеводам, что сам государь Иван принимал его с честью и подарки дарил. Шамана возьми со священным камнем [64]. Из уланов и беков свиту выбери, кто подородней, побогаче. Нукеров из своей личной тысячи дам. Присмотри, чтобы все нукеры в кольчугах были – по ним русские воеводы о всем тюменском войске судить будут. Подарки приготовь, не скупись. Меха поднеси воеводам, мягкую рухлядь все любят. Шелк еще, расписную посуду возьмешь у хорезмийских купцов. А о чем говорить – сам знаешь…
Карачи кивнул: конечно же знает. Мысли хана Ибака – его собственные мысли, исподволь подсказанные, в ханские уста вложенные и к нему, Карачи, вовремя возвращенные!
Ибак продолжал наставлять:
Воинов к Волчьей протоке собери побольше. Всех собери! Женщин на коней посади, раздай им старые копья. Костров побольше: не по одному костру на десяток воинов, как в походе, а по три, по четыре вели разжечь. Пусть изумляются русские воеводы многочисленности войска!
Карачи склонился в глубоком поклоне, выразил почтительное восхищение мудростью хана. Поспеши исполнить сказанное! Пятясь и непрерывно кланяясь, Абдул выкатился из ханского шатра… А судовая рать плыла и плыла вверх по Тоболу. Второй Спас прошел [65]. На Руси уже первые яблоки едят, яровые хлеба поспевают, бортники начинают подрезывать медовые соты. Сладкий Спас, щедрый Спас. Но и с горчинкой он: осенины приближаются, вода в реках холодеет, бабы провожают солнечные закаты с грустными песнями, с плачем по уходящему лету.
А здесь, за тридевять земель от родной Руси, ни яблочной сладости, ни прохлады. Знойный ветер гонит пыль из степи, солнце печет немилосердно, будто и не осенины вовсе, а самая макушка лета.
Всевидящие глаза кормщика Ивана Чепурина первыми заметили вдали татарский стан. По всему левому берегу Тобола дымились костры, многие тысячи костров. Бурлил между юртами людской водоворот, будто черная пена в кипящем котле. Вывел-таки Ибак свое степное воинство к Тоболу!
Против татарского стана – небольшой островок, отделенный от берега полосой быстротекущей воды. Большой шатер алеет, полощется на ветру бунчук [66] из хвоста рыжей кобылы – знак ханского достоинства. Неужели сам Ибак тут?
От островка к судовому каравану спешит лодка. Одна только лодка, и вооруженных людей на лодке не видно – цветастые халаты, нарядные шапки с меховой опушкой.
Князь Курбский, успевший облачиться в полный боевой доспех, разочарованно отвернулся. Похоже, испугался хан Ибак, послов шлет, а войско на берегу просто так, для устрашения.
На корму насада поднялся высокий толстый татарин. Смуглое скуластое лицо расплылось улыбкой, на поясе нет сабли, только кривой нож болтается. А нож для татарина не оружие, с ножом татарин даже во сне не расстается. С миром, значит, пришли…
Шаман лезет через борт – в высоком колпаке, в халате, увешанном лисьими хвостами и разноцветными ленточками, ларец какой-то в руках. Толмач с рыжей тощей бороденкой, похоже, не из татар – лицо узкое, бледное, нос крючковатый. Одет толмач бедно, ступает робко.
А у толстого татарина цепь золотая на шее, перстни, халат горностаевым мехом оторочен, сразу видно – знатный человек, посол.
Посол Ибака почтительно склонился перед князем Федором Семеновичем Курбским (Салтык только усмехнулся про себя – опять князя за единовластного воеводу приняли, вот что значит величие в облике!):
– Великий хан Ибак спрашивает: пошто такая большая рать в его землю вошла? – Толмач старательно переводил, робко поглядывая то на посла, то на грозного русского воеводу, и в его бесцветном пересказе торжественная речь посла звучала просительно, приниженно. – Государь ваш Иван Васильевич отпустил меня, посла Чумгура, из Москвы с честью и подарками и мир утвердил между нашими народами. Если недовольны чем русские воеводы, пусть скажут Карачи Абдулу, и слова их будут выслушаны с благорасположением. Устами Карачи Абдула сам хан Ибак будет говорить: что скажет Карачи – сам хан то сказал. Хан Ибак не хочет войны!
– А войско зачем собрал? – хмуро спросил Курбский, ткнув пальцем в сторону татарского стана.
Посол Чумгур хитренько прищурился:
– Татары степные люди, дикие люди. Никогда не видели таких больших и красивых лодок, посмотреть захотели, сами пришли. Но Карачи Абдул скажет им, и они мирно уйдут в свои юрты. Карачи ждет русского воеводу в шатре. Ни один волос не упадет с головы воеводы, в том я поклянусь на ноже, верном стороже в ночи, а этот слуга богов – на священном камне…
Шаман откинул крышку ларца. На красном сукне лежал какой-то бурый камень, похожий на приржавевшее пищальное ядро.
Но князь Курбский отклонил языческие клятвы. Пусть лучше сам высокородный посол останется на судне, а к Карачи поедет славный воевода Иван Иванович Салтык. И шаман с толмачом пусть тоже с ним едут. С послом же Чумгуром, удостоенным чести видеть великого государя Ивана Васильевича, у него, князя, будет дружеская беседа и пированье. Вернется Салтык – и отпустят посла Чумгура с честью.
– Уста Салтыка – мои уста! – добавил князь.
Чумгур с достоинством поблагодарил за гостеприимство, выразил радость по поводу предстоящей дружеской беседы с князем, хотя, конечно, догадался нехристь, что оставляют его заложником. Сам предложил Салтыку спуститься в татарскую лодку, соблазняя мягкими подушками и опахалом, которое отгонит полуденный зной от лица благородного мужа. Но Салтык отклонил приглашение и поплыл к острову на ушкуе, ощетинившемся пищалями и ручницами. С ним были сотник Федор Брех, священник Арсений, московские дети боярские, даже на веслах сидели москвичи, сменившие прежних гребцов.
Князь Курбский навязал в провожатые своего телохранителя Тимошку Лошака, сказал: «Пусть попугает татар!» И верно, толмач, шаман только на Тимошку и глядели, почтительно цокали: «Сильно большой богатырь!»
Карачи Абдул – хилый безбородый старикашка в огромной чалме, с золотой чернильницей у пояса – встретил Салтыка упреками. Зачем русские воины сожгли городки тавдинских беков и побили воинов? Зачем суда с пушками идут по татарской реке Тоболу? Хан Ибак удивляется, ведь он дружбой с московским государем дорожит и желает жить с ним мирно…
Тут Салтык все и выложил: и про вогуличей, которых тюменцы примучивают, и про казанские дела, и про ногаев.
Карачи Абдул против очевидного спорить не стал, сказал:
– Наверно, хана Ибака обманули недобрые советники. Хан Ибак недобрых советников прогонит. Но русские лодки пусть уходят с Тобола. Воины недовольны. Как удержать их от войны, если русские лодки не уйдут? А хан Ибак войны не хочет, у него с вашим государем Иваном мир.
– Если мир, то и поступайте по-мирному, государевым делам не вредите! – отрезал Салтык. Не единожды он присутствовал при посольских разговорах с крымцами и твердо уяснил, что лестью и смирением ничего не достигнешь, татары уважают только силу, а сила груба и зрима, за его спиной пушками грозится, стягами полощется, и Карачи ее видит.
Абдул покосился на беков и уланов, сидевших на корточках вдоль стен шатра, вздохнул. Указал Салтыку на место рядом с собой:
– Когда разговаривают мудрые – рождается истина…
Разговаривали долго. Толмач хоть и невзрачным казался, но был смышленым, переводил слово в слово, без заминки, да Салтык и сам многое понимал, не забыл еще татарскую речь.
Договорились, что к вогуличам, что живут по другую сторону Тавды, воины хана Ибака ходить больше не будут, а если которые князцы сами пожелают под руку великого князя Московского – так тому и быть. С казанским ханом Ибак перестанет ссылаться и казанцев принимать больше не будет. С ногаями же Ибаку нельзя не ссылаться, потому что мурза Муса родственник хану, но воинов ногайским мурзам больше давать не будет. Договорились, что по Тоболу и Иртышу, до края ханских владений, русские воеводы воевать и причинять иной вред тюменцам не будут. А дальше, в землях кондских, кодских и югорских князей, пусть поступают воеводы как хотят, Ибаку до того дела нет.
На том целовал воевода Иван Салтык крест, поднесенный священником Арсением, а за Карачи Абдулу, который отказался бесерменской веры [67], поклялись на священном камне уланы и беки.
Обменялись подарками.
Дары русских воевод оказались много беднее, чем щедрые Ибаковы подношения. Сие тоже делал Салтык не без умысла: известно ведь, что большие дары приносит слабый сильному, но никак не наоборот! Карачи виду не подал, что обиделся на скудные дары.
Салтык догадался, что мир нужен был Ибаку до зарезу – в самое неудобное для него время нагрянула русская рать, – и порадовался своей настойчивости. На все соглашался Карачи, хоть и кривился, будто кислое что под языком держал, но соглашался! Доволен будет дьяк Иван Волк!
Рабы принесли в шатер котлы с любимым татарским кушаньем – наваристой мясной лапшой, пресные тонкие лепешки, вареную рыбу. В расписные фаянсовые чаши лили из бурдюков кумыс и холодное квашеное молоко – катык. Уланы и беки придвинулись к котлу, жадно хлебали лапшу, накрошив в нее пресные лепешки. Куски мяса обмакивали в деревянные плошки с солью. Отрезали ножами куски от сырой стерляди и тоже макали в соль. Конца не видно было этому торопливому пиршеству. Салтык едва дождался гулкого пушечного удара: князь Курбский звал посольство на насад.
Закачался на тобольской волне перегруженный ханскими подарками ушкуй, а навстречу ему – лодка посла Чумгура. Разминулись, приветливо помахав друг другу руками. Чумгур даже со скамьи приподнялся: радешенек, что невредимым отпустили.
Из Тобола судовая рать вывернула в Иртыш, первую великую сибирскую реку, больше версты от берега до берега. Да и где он, левый берег? Едва возвышается над рекой, иртышская вода свободно переливается в болота, а до каких пределов тянутся болота к полуночной стороне [68] – о том и сами вогуличи не знают. Нет туда летом пути ни зверю, ни человеку, только птицы перелетают через болота с Иртыша на Конду-реку.
Зато правый берег Иртыша утвердился прочно Иртышской горой. Быстрина под ним обрывы точит, обваливает песчаные глыбы в серую иртышскую воду. Иногда и целые горы в реку сползают. Расступается тогда Иртыш, тремя огромными валами расходится: одна волна к другому берегу бежит, а две – вверх и вниз по течению. Огромные волны опрокидывают лодки, выбрасывают на песок рыбу, и долго потом волнуется седой Иртыш, прежде чем покойно уляжется в своем русле. Опасно плавать под обрывистым берегом, но именно к нему жались судовые караваны. Глубоко здесь, кормщиков не тревожат коварные мели, нет невыносимого болотного гнуса, изнуряющего гребцов.
Русская судовая рать тоже держалась правого берега. Иртышская гора тянулась будто вал богатырского города, саженей на сорок поднялась к прозрачному августовскому небу. По самому гребню горы тюменцы на резвых лошадках поскакивают, провожают караван. Но не враждебные тюменцы, скорей наоборот. В прибрежных селениях приготовлены шалаши для ночлега и обильная еда. Местные мурзы приносили подарки, больше пушнину, которую они собирали в ясак со своих людей. На берегу татары бойко торговали рыбой, бараниной, предлагали и конину, но этой нечистой едой ратники брезговали: не сыроядцы, чай, христиане!
Суетились среди торгующих устюжские купцы Федор Есипов, Левонтий Манушкин, Федор Жигунов, Ивойл Опалисов. Дождались-таки своего часа торговые люди, а то совсем было отчаялись: походы да сшибки, когда торговать? Правда, кое-что перепадало купцам и от военной добычи – что успевали похватать ратники в немирных селениях. Но разве ради такой малости терпели купцы походные лишения?! А здесь, на тюменском Иртыше, не мелкий подхват был – настоящая торговля. Вологодский и устюжский железный товар местные жители из рук рвали. Приказчики едва успевали относить в ушкуи связки лисьих и беличьих мехов, соболиные невесомые шкурки.
Ратники ходили по татарским селениям смирно, будто гости, дивились на татарских баб: ходили они в широких шароварах, завязанных под коленками, в безрукавках-камзулах, на голове колпак, вроде мешка расшитого, свободный конец за плечи закинут. А вот какое у татарок естество в лице, только гадать приходилось: на щеках румяна и белила, ногти выкрашены в желтый цвет мятой гвоздикой или в красный свежими листьями бальзамина, зубы черные. Но девок и баб ратники быстро научились различать: если две косы – девка, если одна коса, лентами переплетенная, – женка. Но поговорить ни с девками, ни с женками не удавалось. Чуть что – убегают за шалаши, прячутся.
Шалаши у иртышских татар из прутьев, двускатные, крытые сеном или дерном, надворных построек почти нет. Ну, жердевой загончик для скота, амбарчик на сваях – и все. Говорят, что есть у татар зимние селения с избами и даже городки, но ратники на Иртыше их не видели.
Попробовал было шильник Андрюшка Мишнев со своими удальцами за гору сходить, к богатому селению, но тюменцы его вернули, наставив копья, а воевода Иван Иванович Салтык пригрозил повесить шильников на мачте, если впредь будут своевольничать.
Кончились владения тюменского хана Ибака. Татарские разъезды отстали. Емельдаш сказал, что дальше пойдут селения сибирского князя Лятика, родом вогулича, который ни хана Ибака не признает, ни князя Асыку – сам по себе живет, с кондскими князьями дружит. А кондские князья, лесные владатели, известные своевольники, никого над собой не признают, даже большого обского князя Молдана. Вот так тут – каждый по себе!
Всех сибирских людей, которые обитают на великой реке Оби, в Москве одинаково называли югричами. Но оказалось, что сами они так себя не называют и что не один народ живет на Оби, а разные народы. И Конда здесь, и Кода. А Югра – так это дальше, на полуночную сторону, возле самого Студеного моря. В Кондском княжестве, что начинается от устья Иртыша, большим князем сидит Молдан, а под ним князь Екмычей с сыновьями, в Коде – князья Лаб и Чангил. Богатые князья, имеют дорогие одежды, амбары с добром, оленей, много жен, на бой выходят в кольчугах, а в жилищах у них шелковые занавеси, украшенные бубенцами.
Об этом рассказал крещеный вогулич Кынча, который раньше бывал на Оби.
– Сами здешние люди зовутся ась-хо, то есть обский человек, – возбужденно размахивал руками Кынча, польщенный вниманием воевод. – А вместе все называют себя ась-як, то есть обский народ…
– Остяк, значит! – усмехался Салтык. – Куда как складное слово, звучное! Так и окрестим их – остяки!
Окрестить-то окрестили, да вот живого остяка пока увидеть не довелось. Пустыми были становища на енисейском берегу. Только жердевые остовы шалашей, похожие издали на обглоданные кости, недобро желтели на песчаных косах: березовые полотнища с шалашей остяки поснимали и увезли с собой. На вешалах не было рыбацких сетей. Высокие помосты – норомы – вкусно пахли копченой рыбой, но самой рыбы не было, тоже увезли остяки. Хищные щучьи челюсти, подвешенные на оленьих жилах, невесело постукивали по жердям. Ветер раздувал остывшую золу очагов.
Да что летние селения! Княжеские городки и те покинули остяки. А городков на Иртыше было много: Тонер-вош, Емдек-вош, Хут-вош, Тун-пох-вош, Курыспат-урдат-вош [69]. Даже почитаемое Рачево городище, куда обычно собиралось множество народа на мольбище к шайтану Раче, оказалось пустым.
Емельдаш, пошептавшись с воеводой Салтыком, на нескольких обласах побежал вниз по реке, далеко опережая судовую рать. Всю ночь гребцы махали веслами – и застали-таки остяков почти что врасплох. Едва успели они отбежать из селения в лес, все побросали: и мягкую рухлядь, и вяленую рыбу, и заготовленное впрок сухое мясо. Съестное Емельдаш забрал, но взамен оставил, как велел воевода, много разного товара.
Однако немой обмен не наладился. Селения по реке были по-прежнему покинуты жителями и очищены догола. То ли местные жители сами не желали мириться с пришельцами, то ли большой князь Молдан строго-настрого запретил, какая разница?
Так сказал воевода Салтык, но Емельдаш с ним не согласился. Большая-де разница: с обским народом воевать или с князем Молданом. Но думает Емельдаш, что обские люди здесь ни при чем. Молдан запретил встречаться с русскими, власть свою оберегая, а жестокие урты его пригрозили смертью ослушникам. На вопрос воеводы, как взять князя Молдана, Емельдаш пожал плечами: «Откуда мне знать?»
Салтык не настаивал, но сказанное Емельдашем запомнил.
Близилось устье Иртыша. Нужно было что-то предпринимать, ибо судовая рать, пробежавшая мимо по реке, принесет не больше пользы государеву делу, чем призрачная тень. Воевода Салтык позвал Емельдаша для серьезного разговора.
Салтык сидел на коряге, прибитой волнами к песчаному плесу, босые ноги опустил в прохладную воду. Тихо было на Иртыше, безмятежно. Вечерний туман закрыл дальний низкий берег, и казалось, что не река раскинулась перед глазами, а превеликое озеро. Салтык бывал на Ладоге, так вот так же было там – просторно и тихо.
Шагах в двадцати на берегу маячили неясные тени. Федор Брех оберегал своего воеводу: куда ни пойдет Салтык – верные люди за ним следом.
Емельдаш покосился на телохранителей Салтыка, но сказать – ничего не сказал. И раньше вогулич был немногоречивым, а в последние дни редко кто от него даже единое слово слышал. Со своими вогуличами больше жестами объяснялся. Укажет рукой – и спешат туда обласы, воины луки натягивают. Величие в облике приобрел Емельдаш, будто взаправду князь.
«А может, так оно и есть? – подумал Салтык. – Вишь как стоит гордо! Витязь! Шелом с красными перьями, красный плащ поверх кольчуги (любят вогуличи красный цвет!)… Сабля дорогая у пояса… Где взял такую? Свои вогуличи поднесли или татарские мурзы?»
Ни князь Курбский, ни он, Салтык, эту саблю Емельке не дарили…
Молчит Емельдаш, на воду поглядывает. Шипит вода, набегая на песок, уползает и снова подползает ручным зверем к красным Емелькиным сапогам. Нет, не перемолчать, видно, новоявленного лозьвенского князя!
Воевода Салтык начал сам:
– Скоро конец Иртышу-реке. Много верст прошли, а чего достигли? Будто воду саблями рубим, следа не остается. Не похвалит нас государь Иван Васильевич. Где большой князь Молдан? Где остальные князья: кондские, кодские, югорские? Где богатыри-урты? Как мыслишь, выйдут на бой?
– Нет, не выйдут! – твердо сказал Емельдаш. – Не выйдут, потому что страшатся огненного боя.
– А если к Обскому Старику ратью подступим, выйдут?
Емельдаш нахмурился, выдавил неохотно:
– Тогда выйдут…
– Веди рать к Обскому Старику, князь Емельдаш! – повысил голос Салтык. – Иль дорогу укажи!
Слова Емельдаша прозвучали негромко, но жестко, неуступчиво:
– Ты назвал меня князем, воевода. Тогда зачем предлагаешь такое? Люди на Лозьве-реке спросят своего князя: кто показал дорогу к Обскому Старику? Емельдаш должен будет ответить: я показал. Люди скажут: не нужно нам такого князя, лучше вернемся к Асыке. Кому от этого польза, воевода? Только Асыке, врагу твоему и моему. Если отпустишь меня на Лозьву-реку, как обещал, не принуждай! Лучше вели убить!
– Да ты что?! Как смеешь?! – вскинулся Салтык.
Емельдаш кивнул на ратников, которые обеспокоенно придвинулись к собеседникам:
– Вот им и вели!
Салтык жестом остановил телохранителей, снова присел на корягу, тяжело дышал, смиряя гнев. Потом заговорил мирно, доверительно, будто советуясь с близким человеком:
– А как иначе, подскажи? Мимо пройти, не завершив государева дела? Тогда пусть лучше меня убьют! Ты верный человек, Емельдаш, чердынский вотчич Матфей Михайлович так говорил, благодетель твой. Иль обидели тебя чем?
Долго молчал Емельдаш.
Шуршала иртышская вода, облизывая берег. Мигали вокруг костры воинского стана. В небе проклюнулись первые бледные звезды. Но тишина была непокойной – натянутой, как тетива лука, вот-вот оборвется…
Наконец вогулич произнес:
– Не было обиды. Но Емельдаш возвращается на Лозьву, ему нельзя Обского Старика обижать, люди не простят. Но разве один Емельдаш служит русским воеводам? Кьшча тоже знает, где искать Обского Старика. Кынча не собирается оставаться на Лозьве, в Чердыни у него русская жена и сыновья. Кынча покажет дорогу, я велю ему это сделать. Если спросят потом вогуличи, кто привел русское войско к Обскому Старику, я скажу правду: не я…
Салтык благодарно сжал руку Емельдаша.
Хитроумный и рассудительный муж этот лозьвенский князь. Не каждый догадался бы так: и дело сделать, и от ответа уйти. Слукавил, конечно, перед своими вогуличами, но Салтык его не осуждал. Вспомнились почему-то любимые слова дьяка Федора Курицына, что разумом все свершается. Зело разумен Емелька-Емельдаш! И еще вспомнил Салтык, как говорил дьяк Федор: нет плохих народов, только плохие люди есть, в любом народе такие есть, даже в христианском. Но совесть у всех одинаковая – или есть она, или ее нет, сие от Бога. И Бог един, только по-разному Его называют…
Усадил Емельдаша рядышком, обратился уважительно, как к равному:
– Отпускаю тебя на Лозьву-реку, как обещано было. Если желаешь, поутру и трогайся. Путь тебе благополучный! Но сначала посоветуй, князь, как привести Обь под крепкую государеву руку, чтобы измены не случилось?
– Возьми заложников, – сразу ответил Емельдаш. – А еще лучше – князей заложниками держи. Тогда сами старейшины попросят мира и клятвы принесут. Самая крепкая клятва у обского народа – на медвежьей лапе. Если скажут «Не обману, иначе пусть меня съест зверь!» – такой клятве можно верить. Только все это не князь Емельдаш советует, – усмехнулся вогулич, – а послужилец Емелька. Но ты Емельке верь, воевода. Емелька от русских только хорошее видел.
Салтык встал, произнес торжественно:
– Спасибо тебе, князь!…
Той же ночью в шатер Салтыка был позван вогулич Кынча. Важным стал вдруг Кынча, куда и словоблудие девалось – цедил слова медленно, веско. Во всем подражал Емельдашу, даже саблю так же положил на колени, крутым изгибом от себя. Сытое круглое лицо влажно лоснилось, живот выпирал из-под халата. А ведь совсем недавно тощий был, вертлявый, как скоморох на торгу! Меняет человека власть! Новый воевода вогульской рати!
Сначала Салтык слушал Кынчу со скрытой насмешкой – никак не мог принять такой резкой перемены, будто другой человек сидел перед ним. Но рассудительная речь вогулича невольно внушала доверие. Дорогу к капищу Обского Старика Кынча знал доподлинно.
…В устье Иртыша стоит круглая гора, заросшая лесом. Обрывы к воде падают отвесно, лишь узкая полоска желтого песка возле горы. Не подняться с реки на гору. Но если высадиться с судов выше, то будет широкая распадина, а по распадине – дорога в обход, к самой вершине. Там, за еловым лесом, поляна есть, а за поляной – священная березовая роща, обиталище Обского Старика…
Три года Обский Старик, бог воды и рыбы, здесь живет, а другие три года – на Белогорье, уже на Оби-реке. Но нынче Обский Старик здесь, Кынча это знает…
И еще посоветовал Кынча (Салтык даже отодвинулся уважительно, заморгал – не ожидал от вогулича подобной хитрости!): надо бы пленников взять, будто ненароком проговориться при них, что русские воеводы знают дорогу к Обскому Старику и туда идут, и позволить тем пленникам убежать к своим князьям. Тогда явится большой князь Молдан к капищу непременно и других князей с собой приведет. Пусть берут их русские воеводы, и он, Кынча, тоже обских князей будет воевать, потому что не все лозьвенские вогулы с Емельдашем уйдут, под рукой у Кынчи останется немалая рать…
Салтык еще раз глянул на вогулича.
Важно сидит Кынча, важно ладонью саблю поглаживает. Под халатом кольчуга мелкой вязки, хорошая кольчуга. А вот на голове треух какой-то войлочный, несообразный. Порадуем Кынчу – заслужил.
Салтык поманил пальцем Личко, шепнул в услужливо подставленное ухо. Личко метнулся к сундуку, загремел ключами, вытащил что-то круглое, обернутое тряпицей. Еще раз встретившись глазами с воеводой, с сожалением развернул.
Красавец шлем холодно поблескивал крутыми боками, над шишаком шевелились красные перья.
Кынча принял шлем трясущимися пальцами, прислонил к щеке, толстые губы расплылись в счастливой улыбке.
– Сам возьму большого князя Молдана!
Салтык, откинувшись на подушки, захохотал:
– Ишь развоевался! Ну, ступай, ступай!…
И еще один разговор состоялся в ту же ночь: воевода Салтык напутствовал Федора Бреха на великий подвиг.
– Постараюсь, воевода, – с сомнением тянул Федор Брех. – Только как взять остяка? Емелькины вогуличи не единожды пробовали, а толку что? Ладьи на реке издали видны, разве искрадешь?
– А кто тебе велит с реки искрадывать? Ты от леса иди, от леса!
– Без лошадей-то…
– Почему без лошадей? – притворно изумился Салтык. – Пригоже ли такому витязю – и пешему?
Федька Брех растерянно хлопал глазами, еще не понимая.
Салтык хлопнул в ладоши. Дрогнул полог шалаша, внутрь неслышно скользнул Аксай, склонился в поклоне:
– Тут я, господин!
– Понадобился твой табун, Аксай. Где его прячешь?
– В овраге кони. Табунщик Шорда подарками доволен, а как старую саблю я ему подарил – вроде побратима стал, в свой улус меня жить зовет, говорит: сестру в жены бери, кобылицу молодую бери, только живи со мной рядом, Аксай. Одним недоволен Шорда: на курае [70] играть любит, песни петь любит, а я не велю. Пусть сидит тихо, зачем людям о конях знать? Шибко расстраивается Шорда!
– Ну, ничего, завтра отпустим его с табуном, пусть на курае играет. – И, повернувшись к Бреху, уже жестким, повелительным голосом: – Вот тебе и лошади, Федор! Отбери три десятка детей боярских помоложе да попроворнее – и с Богом! Проводником табунщик будет, Аксаев побратим, он здесь все тропы излазил, с разбойными ватагами наведываясь. По татарской разбойной тропе и ты иди. И чтобы не черного человека взял, а богатыря ихнего, урта! Аксай с тобой поедет, так вернее…
Поодиночке собирались в овраг избранные дети боярские. Перед рассветом молчаливая ватага конных скрылась в лесу.
Шорда ехал в головах, стремя в стремя с Аксаем. Как кровные братья гляделись они: в бурых татарских халатах и войлочных колпаках, с луками за спиной, оба маленькие, жилистые, одинаково кособочились в седлах, правая рука с зажатой в кулачке плетью – наотлет. Федор Брех, посмеиваясь, допытывался у десятника Луки: который из двух татаринов наш Аксай? Лука только головой крутил: и верно, не разберешь!
Но смех смехом, а остяки не давались в руки. К одному прибрежному селению подобрались всадники, к другому – пусто. Шорда соскакивал с коня, ползал на карачках по тропе, нюхал следы. Следов много, и свежими они были, но все от берега вели куда-то в глубину леса.
Поехали по следам.
Надсадно звенело комарье. Из оврагов тянуло тяжелым влажным духом. Птицы пересвистывались редко, лениво. Кони запаленно дышали, хотя ехали небыстро, от куста к кусту, с остановками – остерегались засады.
Потянуло свежим ветерком. Сосны начали разбегаться в стороны, а между ними, за луговиной, открылись вдруг стены остяцкого городка.
Городок как городок, похожий на вогульские крепостицы: невысокий вал, изгородь из неошкуренных бревен, поставленных стоймя, сторожевая башенка, ворота из неструганых сосновых плах. По другую сторону, конечно, еще ворота есть. Через них и сбегут остяки, если приступать к городку большой ратью.
Спешились за кустами. Федор Брех, Аксай и Шорда выползли к самой опушке.
До городка было перестрелов [71] пять, не больше, но все по ровному месту – не подберешься. На башенке караульщик, да и на стене воины есть: то здесь, то там головы мелькают, цветными платками обвязаны от комарья.
Федор Брех ткнул Аксая локтем:
– Что делать будем?
Аксай с Шордой о чем-то по-татарски между собой залопотали, на Федора поглядывали хитренько, как бы даже с сожалением. Что-то надумали, лукавцы!
– Ну, говорите, что ли! – не выдержал Федор. – Нечего зубы скалить!
– Зачем такой сердитый, воевода? – укорил Аксай. – Такой добрый воин, а сердитый. Голова у тебя большая, ума много. У Аксая голова маленькая-маленькая, но тоже думает. И у Шорды голова думает. Две головы думают, как не получиться хорошему делу!
Вытягивая узкую ладошку, Аксай показал Федору Бреху, где должны сидеть в засаде дети боярские, откуда выедет на поляну Шорда, как к нему из городка любопытные остяки побегут, как всадники их от городка отрежут и окружат. Пока подмога остякам приспеет, можно далеко уйти. Разве пешему догнать конного?
Федор Брех прикинул: вроде бы складно получается.
– С Богом!
Шорда стащил с головы колпак, круглую тюбетейку-аракчин смял и за пазуху сунул, размял в кулаке горсть красных ягод и провел ладонями по бритой голове, будто окровянился. Халат с правого плеча скинул, полы неровно обвисли. Закатил глаза, закачался в седле, будто обессилел совсем, и, сбивая рывками поводьев шаг коню, даже не выехал – выполз на поляну.
Остановилось шевеление на стене городка. Остяки всматривались из-под ладоней в непонятного всадника. А тот повалился с коня, прилег на траву неподвижно. Конь над ним стоит, голову опустил, а вокруг больше никого нет.
Спустя, малое время осторожно приоткрылись ворота. Безбородый урт в кольчуге, с длинным прямым мечом в руке, побежал через поляну. За ним – лучники, человек шесть. Остальные воины на стене остались, смотрят, кричат что-то.
Вот остяки уже совсем рядом.
Затрещали кусты, вынеслись на поляну всадники в остроконечных шлемах. И Шорда уже на ногах, аркан раскручивает. Метнулся урт назад, но петля аркана уже захлестнула его, опрокинула в траву. Шорда подбежал, уперся коленом в грудь, руки вяжет.
Цепочка всадников отрезала остяков от крепостицы, а остальные дети боярские от леса на них наехали – некуда деваться. Остяки побросали луки, встали кучкой – маленькие, скуластые, с впалой грудью и жесткими черными волосами, ниспадавшими на плечи, не мужчины по виду – безбородые отроки.
Но разглядывать остяков не было времени: воины в городке крик подняли, принялись открывать ворота. Пленников быстро связали, перекинули, как переметные сумы, через лошадиные спины – и рысью в лес.
Тишали за спиной протяжные вопли остяков. Сумрачная лесная безмятежность окружила всадников, Федор Брех провел тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу: только теперь поверил, что отчаянное дело удалось. Нагнал Аксая:
– Ну, Аксай! Ну, молодец! Жди теперь награды от большого воеводы Ивана Ивановича! Да и князь Федор от себя добавит!
– Не надо награды! – захлебываясь словами, зачастил Аксай. – Аксай господину Ивану Ивановичу служит! Господин грустным был, теперь веселым станет. Вот Аксаю награда!
Ехали через чащобы, через колючие кустарники, через болотистые низины, спрямляя дорогу к реке. И успели вовремя: когда за деревьями проглянула светлая иртышская вода, голова судового каравана уже показалась из-за поворота. Федор Брех выпалил вверх из ручницы. Несколько легких ладей побежали от каравана к берегу…
Большие воеводы князь Федор Курбский и Иван Салтык говорили с пленными на стоянке, когда воины покончили с вечерним варевом и разбрелись по шалашам. С остяцкого урта давно содрали кольчугу и нарядные сапоги, по одежде он почти не отличался от простых воинов – в светлой полотняной рубахе, в замшевых штанах, косицы на голове расплелись, и волосы упали на плечи. Но спутать его с лучниками было все-таки нельзя. Те стояли, покорно опустив глаза, а урт то и дело надменно вздергивал голову, рыл голыми пятками песок, как норовистый конь. Крепкий был мужик, хоть и росточком невеликий, злой.
О себе урт сказал, что зовут его Керманак, что в поединках он уже победил шесть богатырей и, если бы татарин не стреножил его ременной петлей, как оленя, быть бы татарину убитым.
Остяцкая речь мало отличалась от вогульской, и Кынча переводил ее легко. Но переводить-то было нечего: похваставшись своей силой и храбростью, урт замолчал, злобно блестел черными глазами. И людям своим тоже запретил говорить, стояли остяки безмолвные, с опаской поглядывали на своего грозного предводителя.
Салтык шепнул князю Курбскому:
– Доброго зверя прихватил Аксай. Для задуманного дела самый подходящий. Зубами ремни будет грызть, когда про Обского Старика услышит.
– Зачем зубами грызть? Поможем ему!…
И оба понимающе переглянулись.
На ночь пленников положили у самого берега. Караульный вогулич прислонился плечом к борту насада, лениво поплевывал в воду. Копье он воткнул древком в песок, лук на него повесил. На пленников даже не смотрел.
Керманак лежал на спине, безнадежно вглядываясь в звездное небо. Если покатится по небу звезда, неудача может обернуться удачей. Так говорили шаманы. Но звезды недвижимо стояли в вышине.
Заскрипел песок под сапогами. Подошли двое, вогульский воин в богатом халате и еще один, одетый победнее. Воин в халате (это был Кынча) наклонился над уртом:
– Смотри какой упрямый и неразумный ась-хо. Не захотел рассказать, где дорога к Обскому Старику. А мы и без него знаем где! На гору, к березовой роще, одна тропа только и есть – через распадину! Глупый обский человек, плохо ему будет…
– Глупый человек! – повторил другой вогулич, и оба отошли.
Керманак застонал, напряг мускулы. Но ремни крепко сжимали запястья, щиколотки ног – не разорвать. Лучники рядом лежат неподвижно, дышат неслышно, не поймешь, живые ли. Он, Керманак, наверно, тоже умрет. А русские бородатые воины придут и обидят Обского Старика…
Керманак поднял голову, огляделся. Один только караульный возле, остальные спят в шалашах. Если бы не ремни!
Керманак безнадежно закрыл глаза.
Снова шаги нарушили забытье. Караульный склонился над Керманаком, достал нож. Ремни соскользнули на песок. А вогулич уже освобождал второго воина, третьего.
Керманак растер онемевшие запястья. Подошел вогулич, отдал ему свой нож, топорик на короткой рукоятке, помог подняться. Шепнул:
– Вогуличи тоже почитают Обского Старика, он посылает нельму в сети. Я не хочу, чтобы Обского Старика обидели. Поспеши к князю Молдану. Берестянка в кустах, весло там же найдешь. Поспеши!
– Ты с нами?
– Нет. Вогуличи отплывают утром обратно на Лозьву, и я с ними. У русских воевод теперь станет меньше воинов.
– Пусть Куль [72] оберегает тебя в пути.
– И тебя тоже, богатырь!
Под утро Кынча пришел к шатру воеводы Салтыка. Караульный окликнул его.
– Свой, свой! – отозвался Кынча.
Сын боярский опустил ручницу. Служилого вогулича он знал и про то, что Кынча будет воеводствовать в вогульской рати, тоже знал. Однако засомневался – пускать или не пускать к воеводе?
– Может, до утра подождешь? Спит воевода-то.
– Обуди! Доволен будет воевода моей вести!
Воевода Салтык, выслушав весть о бегстве остяцкого урта, действительно остался доволен. Все получилось, как задумано. Спросил только:
– Доподлинно знаешь, что полоняник слышал твои слова о дороге к Обскому Старику?
– Доподлинно, воевода. Аж передернулся весь, когда услышал!
– Ну, иди досыпай. Утром похода не будет – дневка.
– Хорошо как! – обрадовался Кынча. – Обласы чинить будем. Емельдаш одно знал: плыть да плыть. А облас, он ухода требует, как малое дитя. Один неразумный все лето кедровые коренья не щупал, которыми доски к днищу пришиты, так осенью утонул. А еще один…
– Иди-иди! Недосуг тебя слушать, – сердито бросил Салтык, поворачиваясь к Кынче спиной.
Теплый полумрак шатра, сонная тишина. А Кынча будто стоит перед глазами. Нет, не получается у Кынчи величавость, внешняя она, а внутри – суетное. Не сравняться Кынче с Емельдашем, тот будто и вправду князь. Мелковат Кынча насупротив его! А может, сие и к лучшему? Самостоятельным стал в последнее время Емельдаш, непонятным. Кынча же весь на виду, легче с ним. Не строптивец. Да и то сказать: довольно с Салтыка и одного Курбского, не заскучаешь со строптивым князем! Опять что-то сумрачным стал князь, недовольным, вот-вот вскинется, закусит удила. Скорее бы бой, что ли! Наверно, без ссоры на этот раз обойдется – впереди у князя Курбского веселое дело, Обского Старика добывать…
О пустячном думается, о пустячном. Кынча… Курбский… Андрюшку-шильника остается вспомнить… Притих Андрюшка, давно не слышал о нем, и на глаза не попадается… Зачем все это вспоминается? Пустячное, пустячное…
Внезапно навалилась усталость. Перетревожился, видно, ожидая завершения хитрости с остяцкими полоняниками. Спать теперь, спать!
Укладываясь на мягкое ложе, Салтык велел никого не впускать, не будить, пока сам не проснется. Хоть до обеда спать можно – дневка!
Но вдоволь поспать не удалось: разбудили голоса у шатра. Личко с кем-то препирался, повторял свистящим шепотом: «Не пущу! Не велено!»
Салтык прислушался, крякнул с досады. Так и есть – княжеский послужилец Гришка Желоб! Настырный дворянин, не отвязаться от него, если князем Курбским послан. Неужто Кынча от Салтыка к князю побежал, чтоб радостью поделиться? Суетлив, ох суетлив!
Ничего не поделаешь, пришлось подниматься. Крикнул:
– Допусти княжеского слугу!
Стремительно вошел сын боярский, медные бляшки на панцире звенят, как бубенцы на конской сбруе. Личко за ним – бочком, глаза виноватые, не уберег покой господина.
– Князь Федор Семенович на совет зовет, воевода!
– Какой совет в этакую рань? – заворчал Салтык, но босые ноги все-таки с ложа опустил, потянулся за кафтаном.
– Князь зовет, воевода!
– Скажи – иду…
В красном шатре князя Федора Курбского Черного уже полно людей. Всех переполошил треклятый Кынча! Воевода Осип Ошеметков здесь, сидит смирно в уголке, глазами сонно моргает, – видно, тоже разбудили. Алферий Залом склонился над низким столиком, как колодезный журавель, а на столике белое полотнище бересты, исчерченное угольком. Шильник Андрюшка туда же подсунулся. Он-то зачем? Владычный воевода Фома Кромин уткнул нос в бородищу, сопит сердито, недоволен чем-то. Может, и причины для недовольства нет, просто нравом такой – хмурый. Чернецы Арсений и Варсонофий рядышком на скамье сидят, но друг на друга поглядывают зло. Ничего непонятного в том для Салтыка не было. В постоянной распре жили чернецы, спорили по каждому пустяку. Кынча, конечно, тоже здесь, стоит за княжеским плечом, тычет пальцем в бересту.
– Все знаю, воевода. Кынча рассказал! – вместо приветствия крикнул Курбский. – Подсаживайся поближе, смотри!
На бересте был нарисован углем усть-иртышский мыс, круглая гора на нем. Жирная извилистая линия протянулась от иртышского берега к вершине – дорога по распадине. А по другую сторону горы прерывистыми черточками две тропы к обскому берегу выводят, у берега лодки нарисованы.
Салтык указал на лодки:
– Это что?
– Пристань остяцкая, пристань! – заторопился Кынча, будто боясь, что оборвут. – Здесь обласы пристают, когда приплывают люди к Обскому Старику. По тропе и взбираются. Узкая тропа, крутая…
– Если взобраться можно, то и спуститься, наверно, тоже? – задумчиво проговорил Салтык.
– Можно, воевода, можно! – закивал Кынча. – Только малыми людьми, тропа узкая.
Салтык еще раз провел взглядом по бересте. Взял в щепоть уголек, потянул жирную линию от распадины к вершине. Пояснил:
– Вот так бы большой ратью идти, в лоб Молдану.
– Пройдем, воевода! – радостно откликнулся князь Курбский. – Сам рать поведу!
Салтык прочертил еще одну линию – потоньше, в обход мыса, прямо к остяцким пристаням. Помедлив, перечеркнул крестиками обе тропы:
– А сюда с легкими ушкуями приспеть вовремя, засады поставить. Думаю, если в лоб остяков крепко ударить, Молдан сюда побежит…
– Верно! – одобрил Курбский. – Но только и в лесу, у горы, надобно поставить засаду. Чтобы Молдана взять непременно. Второй раз его из чащобы не выманишь!
Салтык согласился, похвалил князя за предусмотрительность.
А Курбский, властно взмахивая рукой над чертежом, уже произносил слова воинского приказа. Большая рать – прямо по дороге, с шумом и пальбою, малая рать – потаенно в обход горы на ушкуях. Он, князь Курбский, с большой ратью, воевода Салтык – с малой. Остальные воеводы при своих полках. Со стоянки сниматься завтра поутру, чтобы к обеду быть на месте…
Салтык кивал, соглашаясь.
Шильник Андрюшка Мишнев с ним попросился, привычны-де его людишки к засадам. Салтык не возражал. Не возражал и тогда, когда Курбский стал навязывать ему в спутники Тимошку Лошака. Говорил князь, что Салтыков послужилец урта повязал, отличился, потому-де Тимоше обидно, в дело просится. Пусть-де Тимоша потешится, поиграет с Молданом-князем. У Тимоши из рук не вырвешься – медведь медведем!
И младенцу было видно, что не о Тимошиной обиде заботится честолюбивый князь, сам не хочет оставаться в стороне ни от большого боя, ни от малого. Но Салтык его не осудил, улыбнулся понимающе:
– Пусть потешится Тимоша!
Доволен был князь Курбский, доволен воевода Салтык. Единодушие и благорасположение больших воевод передалось людям, даже вечно хмурый Фома Кромин заулыбался, придвинулся поближе. Хорошо-то как!
– Хорошо-то как! – говорили ратники, вылезая из своих шалашей на сытный дух мясного варева, омывая заспанные глаза в студеной иртышской воде – десятники в то утро людей не будили.
Варево хлебали неторопливо, с разговорами и шутками, разве что только песни не пели и в бубны не играли, а так – праздник праздником.
По христианскому обычаю, переодевались в чистые исподние рубахи. Два случая бывает, когда русский человек меняет исподнее без банного омовения: перед праздником и перед боем. Для истинного воина ратная потеха – тоже праздник…
Точили сабли и секиры, осматривали ручницы, натирали влажным песком шлемы и пластинки панцирей. Русский воин нарядным выходит и на праздничное торжество, и на бой.
Приятели менялись нательными крестами, нарекали друг друга побратимами. Тоже древний обычай русского воинского братства – быть в жизни и в смерти едиными.
Кто-то сказал, что будет этот бой последним, предадутся остяки в полную государеву волю и придет на Обь-реку великая тишина. Многозначительные слова «Последний бой!» пошли гулять по воинскому стану. Радовались люди: раньше-то шли вперед и вперед, а после этого боя надобно ли будет дальше ратоборствовать, может, к дому повернут воеводы, на Святую Русь?
Воеводы и сотники запросто подсаживались к кострам, сами заговаривали о том, что на Оби-реке, кроме Молдана, нет больших князей, должны замириться обские люди, если его взять.
Пищальники Левки Обрядина вытащили на берег легкие тюфяки, прилаживали к ним полозья: большие воеводы приказали тянуть наряд на гору, следом за ратью. Пороховое зелье и дробосечное железо пересыпали из тяжелых больших коробов в малые корзины с ручками, чтобы двое воинов могли носить огненный запас за каждым тюфяком. Крутились возле тюфяков доверенные дети боярские, назначенные идти вместе с пищальниками. Необычное предстояло дело, ранее невиданное, – с тюфяками, словно с ручницами, выкинуться в полевой бой!
Князь Курбский строго-настрого наказал детям боярским:
– За наряд отвечаете головой. Как выпалят – сомкнись впереди, остяков до тюфяка не допускай, рубись саблей, зубами грызи, но останови. По сторонам не смотри, воеводы сами подмогу пошлют, если надобно. Ваше дело – тюфяки беречь!
Григорий Поплева, Андрей Поршень, Григорий Желоб и другие княжеские дворяне поддакивать устали, а князь Курбский все наставлял, наставлял.
Видно, сам он был не вполне уверен, что поступает правильно, выдвигая тюфяки в чело полевой рати. Непривычно было так воевать, боязно. За потерянный наряд с воеводы спрашивали строго. Но Салтык говорил, будто бы в Диком Поле, куда хаживал он со служилым царевичем Нурдовлатом, тюфяки с собой возить привыкли и не единожды ошарашивали крымских людей огненным боем, малой кровью добывали победы. Может, и верно говорил Салтык, но ведь спросят дьяки в Москве: «Тюфяков и пищалей дадено было для похода столько-то, а сколько назад привезли?» Ему, князю Курбскому, ответ держать. Если даже поделят вину с Салтыком, то на обоих хватит – великая вина растерять наряд, никакие победы ее не искупят!
Может, раньше и не согласился бы князь Курбский с Салтыком, потому что привык думать: стародавнее, устоявшееся – лучше. Но больно уж круто ломается жизнь при нынешнем государе Иване Васильевиче, не знаешь, за что держаться, за старое иль за новое. Многие знатные, за старину ратовавшие, в опале оказались. Это в прошлые устойчивые времена опалы не больно-то опасались. Обидится опальный боярин – и к другому князю отъедет, и снова в милости. Ныне же ни у кого, кроме великого князя Ивана Васильевича, милости не найти. И недоостеречься страшно, и переостеречься – тоже. Нет ныне устойчивости, нет!
Взять этот самый сибирский поход. Разве так раньше в походы ходили? Положи всю чужую землю пусту, жги села и забирай пожитки, пленников с собой уводи, чтоб оскудел вконец неприятель, – и похвалы удостоен будешь! А ныне? Велено не кровопролитием искать новые землицы для государя, но миром. Нехристей, сыроятцев, идолопоклонные народцы не обижать без нужды! Господи, какие смутные времена наступили!
Трудно принимал князь Федор Семенович Курбский Черный новшества, но явно противиться не смел. И не только строгий государев наказ вынуждал князя смиряться. Все чаще казалось Курбскому, что есть в этих новшествах какая-то потаенная великая правда, которая не вмещается в границы привычного, и что Салтыку эта правда доступна, а потому он – сильнее…
Завтра радостный, прямой бой – лоб в лоб – с Молданом, без хитрости. По душе такой бой князю Курбскому. Скорее бы завтра!
Назавтра Федор Курбский действовал так, как привык, – отважно и бесхитростно. Большую рать, высадившуюся с судов на песчаный берег, он построил плотными рядами и двинул прямо в распадину. Впереди и по бокам – дети боярские в кольчугах и панцирях, с изготовленными ручницами, в середине – тюфяки на полозьях (каждый тянули веревками десятки ратников), корзины с огненным запасом. За детьми боярскими – устюжане, вычегжане, вымичи, великопермцы, длинные копья, как частый ельник, волнуются. Под княжеским стягом с ярославским свирепым медведем – сам Федор Семенович, а под другим стягом, с ликом святого Георгия на украшенном лентами древке, – священники Арсений и Варсонофий в златотканых ризах, кресты к нему воздели, благословляя воинство. Трубят боевые трубы, пронзительно взвизгивают сурны. Воеводы стучат в небольшие медные барабаны, поторапливая воинов. В конном бою такие барабаны обычно к седлам привязывают, но здесь в войске лошадей нет, барабаны несут в руках холопы, торопливо вышагивая рядом со своими господами. Оглушительно рокочет набат – огромный, украшенный медными бляхами барабан, который несут на шестах дюжие ратники; два оголенных по пояс послужильца князя Курбского непрерывно взмахивают тяжелыми деревянными билами.
Так, с ликующими трубными возгласами, веселым барабанным боем, лязгом оружия и тяжелым топотом многих сотен воинских сапог, всползала на гору рать князя Федора Семеновича Курбского Черного, и казалось, не было на земле силы, чтобы ее остановить…
Это истинно был час князя Курбского, неповторимые мгновения, ради которых стоило жить, смиряться перед необходимым, соглашаться с нежелательным!
Потом, в горькие минуты разочарований, Курбский часто вспоминал торжественное воинское шествие на иртышскую гору, и не утратами и разочарованиями вдруг представлялась ему прожитая жизнь, а ярким взлетом, вот таким изведанным счастьем!…
А ушкуи воеводы Салтыка тихо пробирались под самым обрывом, скрытые крутизной и прибрежным лесом от посторонних взглядов. Возле оконечности мыса Салтык приказал остановиться. Ушкуи тесно сгрудились, покачиваясь на волне.
Здесь был еще Иртыш, великая река Обь открывалась дальше, за мысом, но уже видно было, как текут, не перемешиваясь, две речные струи: бурая, иртышская, и темная, с синевой, обская.
Где-то высоко, над горой, громыхнули тюфяки.
Салтык молча кивнул кормщику Петру Сиденю.
Снова заскользили по речной ряби ушкуи, огибая мыс.
С обской стороны гора тоже была высокой, крутой, но кое-где среди деревьев темнели расщелины; к каким-то из них выводили тропы, о которых рассказывал вогулич Кынча. А у самой воды берег песчаный, пологий. Наполовину вытащенные из воды остяцкие обласы покойно лежали на нем, задрав острые носы. Людей возле обласов немного, – видно, большинство воинов ушли на капище к Обскому Старику. Теперь не промедлить бы…
Гребцы на ушкуях, надсадно хрипя, рвали весла. Ушкуи с протяжным шорохом вонзались в песок. А на берегу – никого. Убежали остяки, бросили свои лодки. Только возле самого большого и богатого обласа, покрытого не берестой, а нарядными оленьими шкурами, встали рядком с десяток лучников и урт в круглом медном шлеме.
Салтык мигнул Андрюшке Мишневу:
– Живыми бери!
С разбойным свистом, размахивая кистенями, кинулись к остякам Андрюшкины шильники, проворные мужики в коротких кафтанах, с нечесаными бородами. А с другой стороны к урту сысольцы бежали, раскидывая сапогами рыхлый песок.
Остяки уронили луки, закрыли ладонями глаза. Урт в медном шлеме громко и пронзительно закричал, ударил кулаком по спине одного, другого, но люди его стояли столбами, будто окаменели от страха.
Тогда урт повернулся лицом к реке, отбросил меч. Неторопливо, высоко поднимая колени, обтянутые чулками из скользкой рыбьей кожи, шагнул к воде.
Остановились шильники и сысольцы, смолкли голоса на берегу.
Урт медленно уходил в Обь, не подвластный уже никому.
По колени вода, по пояс, по плечи…
Всплыли и вытянулись по течению две косицы, переплетенные красными лентами…
Медленно ушел под воду медный шлем, но людям с берега долго еще казалось, что он тускло отсвечивает в глубине…
– Красиво помирает! – восхищенно-завистливо шепнул Федька Брех. – Мороз по коже пробирает, как красиво!
Но Салтык не разделял Федькиных восторгов. Возможное упорное противление остяков – вот что он увидел в безрассудно-геройском поступке урта. И еще раз подумал, что только огненным боем, силой и страхом обский народ не взять.
Почему ушел в реку урт? Из верности князю Молдану! Как в бога, верят остяки в своего князя! Хорошо это или плохо для государева дела? Как повернуть, может, и хорошо. Вера и верность могут сохраниться, если даже Молдан окажется пленником…
Брать надобно князя Молдана, непременно брать!
Кынча подсказывал:
– Против Молданова обласа начинается одна тропа, а дальше, за каменной осыпью, – другая.
Стоят полукругом Федор Брех, шильник Андрюшка, Тимошка Лошак, московские послужильцы Василий Сухов, Иван Луточна, Черныш, Шелпяк. Два засадных полка, по сотне добрых воинов, уже тронулись к тропам.
– Ты, Василий, со своими товарищами к дальней тропе иди. Тимошку с собой возьми! – распорядился Салтык. – А ты, Федор, с шильниками – ближней тропой.
Побежали начальные люди – догонять свои засадные полки.
Салтык залюбовался Тимошкой Лошаком: огромен, грузен, на плече палица чуть не в пуд, а бежит легко, стремительно, да еще и оглядываться на бегу успевает – обнадеживающе улыбается воеводе. Дескать, надейся, не оплошаю!
Дай им всем Бог удачу!
На удачу воевода Салтык надеялся не меньше, чем на трезвый воинский расчет. Удача на войне – великое дело. Случалось, и полки большие собирали, и думали-рядили с мудрыми советниками, и заранее предусматривали любую мелочь, но, если воевода неудачливым оказывался, все прахом! Салтык до сих пор был удачливым…
Самые тревожные и нестерпимо трудные минуты для воеводы, когда приказы уже отданы, когда воеводская власть будто растворяется в воинах и только от храбрости, старания и разумного уяснения воеводской воли воинами зависит, придет ли победа. Бессилен в такие минуты воевода, одно ему остается – ждать.
Салтык ждал, медленно прохаживаясь по влажному, облизанному речными волнами песку, с нарочитой беззаботностью помахивал прутиком. Но никто не смотрел на него. Ратники, оставленные возле ушкуев, стояли цепью ближе к горе, Салтык видел только их напряженные спины и запрокинутые головы: на вершину смотрели ратники, никто не оборачивался к реке. Видно, тоже тревожатся…
На большом обласе постукивали топориками люди Петра Сиденя. Не приглянулась Вологжанину остяцкая оснастка, велел перерубить уключины, поставить новые весла. Салтык решил везти Молдана на его собственном обласе, и Петр Сидень был поставлен туда кормщиком.
Добро пожаловать, князь Молдан, ждем не дождемся!…
Удача, конечно, оставалась удачей, но дело решил неистовый приступ князя Федора Курбского, неразумный остяцкий обычай спасать своих князей в ущерб остальной рати, разбойничья опытность шильника Андрюшки Мишнева.
Князь Федор Курбский развернул свою большую рать на поляне, прямо перед капищем Обского Старика, дерзко выдвинул вперед тюфяки и начал беспрерывную пальбу. Железная стена детей боярских то расступалась, открывая огнедышащие пасти тюфяков, то смыкалась снова, закрывая пищальников от остяцких стрел, и тогда вступали в дело остро жалящие ручницы. Русский строй неотвратимо надвигался на остяцкое разноголосое воинство. Долго противиться такому приступу не смогли бы и упрямые литовцы. Смешались ряды воинов князя Молдана, а самые слабодушные начали разбегаться.
Еще держались в челе остяцкого войска богатыри-урты, а телохранители подхватили под локти Молдана и двух молодых князей, сыновей Екмычея, и насильно поволокли через священную рощу, к потайной тропе.
Шильник Андрюшка Мишнев удачно выбрал место для засады: тропа делала крутой поворот и проваливалась в овраг с крутыми склонами; над вершиной оврага нависли огромные ели. Шильники быстро подрубили секирами несколько еловых стволов и, когда люди князя Молдана миновали засаду, обрушили подрубленные стволы поперек тропы. Засека надежно преградила путь дружинам уртов, которые отступали следом за своими князьями, только отчаянный вопль доносился из-за непролазной путаницы ветвей. Князя Молдана и немногих телохранителей, оказавшихся возле него, взяли, считай что, голыми руками, связали и быстро понесли на плечах к реке. Засадный полк никто не преследовал.
Первым на песчаном берегу показался Андрюшка Мишнев. Радостно размахивая руками, кинулся к воеводе Салтыку. Следом кучкой бежали шильники, подняв на вытянутых руках, как икону, спеленатого веревками старца в нарядном халате; красные замшевые сапоги старца покачивались безжизненно, как у мертвеца, ветер раздувал длинные седые волосы на голове.
– Молдан! – издали кричал Андрюшка. – Радуйся, воевода!
Князя Молдана, сыновей Екмычея, нескольких богатырей-уртов – тех, что показались понаряднее, – бросили через борт в большой облас. Кормщик Петр Сидень тут же велел отчаливать. Облас в окружении ушкуев с пищалями на палубах остановился поодаль от берега: слишком ценной была добыча, чтобы ею рисковать!
Воевода Салтык ждал, когда к реке выйдет остальная остяцкая рать, но рати не было: из прибрежных зарослей вываливались на песок разрозненные кучки лучников, урты в изодранных кольчугах, окровавленные, потерявшие свои круглые шлемы. Какая уж тут битва! Увидев суровый и молчаливый русский строй, преградивший путь к спасительным обласам и берестянкам, остяки бросали оружие.
Простых воинов, охотников и рыбных ловцов, Салтык приказал отпустить. Обезоруженных уртов посадили на ушкуи – под крепкий караул. Урты – знатные заложники, у каждого – родичи-старейшины, послужильцы, рабы. Целый двор собирался к большому князю Молдану, не скучно будет обскому владетелю!
Так сказал, довольно посмеиваясь, воевода Салтык, когда благодарил своих доверенных людей за добычу. А шильника Андрюшку Мишнева отметил особо:
– Если бы ты и больше нагрешил, за нынешнее славное дело – искупление грехов!
Великий Торум невидим. Никто не слышал его небесного гласа. Даже шаманы не могли похвастаться, что он являлся им в пророческих видениях. Но обские люди почитают Торума больше всех других богов. Торум единственный и полновластный обладатель лесов и болот, рек и озер, ущелий и гор, зверей, птиц и рыбы – всего, что в совокупности составляет Землю. Торум хозяин всей сущей жизни.
Торум не вмешивается в людские дела. Люди кажутся ему ничтожными, как бурые лесные муравьи, копошащиеся вокруг своих муравейников. Но если Торум чем-либо недоволен, горе людям! На них обрушиваются всепожирающие таежные пожары и неожиданные наводнения, лютый голод и непонятные страшные болезни, которые сокращают и без того короткую человеческую жизнь. Сам же Торум вечен. Нет предела его могуществу.
В небесной юрте живут восемь больших духов, но девятого духа, Лунка, отца медведей, Торум изгнал за жадность и излишнее любопытство на Землю.
Лунк тоже отдален от людей, хоть изредка и показывается им, обратившись в медведя или иного большого зверя. У Лунка множество слуг, тоже духов, только поменьше, и называются они Лиль. Между малыми духами поделены все реки и речки, ручьи, озера, болота, рощи и холмы. А лесные духи Унт-Тонгк, внешне похожие на людей, но лохматые, как звери, – живут на каждом большом дереве. С малыми духами умеют разговаривать шаманы и передают их волю людям…
Так рассказывают седоголовые старцы, и кондский князь Екмычей им верил, потому что юрт духов Торума был похожим на обский народ, где тоже были и большие и малые люди.
Большого князя Молдана почитали, но мало кто видел его вблизи. Простым людям он казался недоступным, как небесный владетель. Только Екмычей, Лятик, Лаб, Чангил и другие такие же князья удостаивались внимания Молдана. Но и князья были далеки от жизни юртов. Охотники и рыболовы были под малыми князцами, под старейшинами паулов. Подобно духам Лиль, князцы и старейшины поделили обские берега, долины малых речек, охотничьи угодья, кедровники, даже на бортные деревья повесили личную тамгу – монас. Так было раньше, и, наверное, так всегда будет. Если людей собрать вместе, как они станут добывать себе пищу? Бестелесные духи и те живут отдельно…
Князь Екмычей зябко повел плечами, плотнее запахнул полы халата. Утро было прохладное, в месяц городьбы больших соров [73] начинаются первые заморозки. А угли в чувале уже остыли. Позвать раба, чтобы затопил?
Но Екмычею не хотелось нарушать плавного течения мыслей. Ранним утром, в тишине и одиночестве, думалось особенно хорошо. А подумать было о чем.
С обского устья прибежал гонец. Русские богатыри в железных рубахах разметали воинство большого князя Модана, а его самого увезли на большом обласе. В плен попали сыновья Екмычея, Игичей и Лор-уз, и множество достойных уважения уртов. Плач стоит в городках и селениях, родственники пленных приносят жертвы духам. Скоро князцы и старейшины придут к Екмычею, набьются в дом, как окуни и плотва в морду, станут спрашивать: «Как быть?» А что им ответит Екмычей?
Большой князь Молдан храбрый и гордый, он сразу пошел с уртами к Обскому Старику. А Екмычей старый и осторожный. Когда Молдан позвал его с собой, Екмычей сначала отправился к шаману.
Шаман у Екмычея был хороший, сильный, недаром люди прозвали его Олынг-игн, что означает Башковитый Старик. Шаман умел не только изгонять из тела болезни и просить духов об удаче на охоте, но и предсказывать будущее.
Олынг-игн шаманил для одного князя Екмычея, даже сыновья остались за порогом юрты. Гудел, надрываясь, большой бубен, звенели бронзовые колокольчики. Шаман скакал вокруг костра, трясся и завывал, катался по земле, выкрикивая непонятные слова.
Екмычей терпеливо ждал. Когда Олынг-игн возвратится из путешествия в страну духов, он все расскажет князю и получит в награду за пророчество молодого оленя.
Наконец шаман повалился на спину, бессильно раскинул руки. Екмычей склонился над ним, погладил мокрую от пота щеку. Шаман зашептал в самое ухо тихо, прерывисто:
– С неба опускается веревка… Ползу по веревке… Выше, выше… Звезды загораживают путь… Отстраняю звезды руками… Горячо… Печет ладони… Ледяная лодка… Плыву в лодке по небу… Веслом загребаю облака… По лунной дорожке, как по речке, спускаюсь в лодке с неба… Быстро спускаюсь… Вихрь пронзает меня… Крылатые духи несут лодку в подземную пещеру… Темно, темно… В костре синие холодные угли… Старая Ама, мать шаманов, говорит со мной… Говорит, быть беде, быть беде… Больше ничего не помню…
Шаман задергался в конвульсиях, из перекошенного рта потекла пена, глаза остекленели. Страшным был шаман, будто воплощение беды. И Екмычей решил: пусть к Молдану идут сыновья с немногими воинами, они молодые, быстроногие, а как убегать ему, старому князю?
Сбылись пророческие слова матери шаманов Амы. Молдан и сыновья Екмычея в плену, большие лодки русских воинов плывут по Оби, скоро будут здесь. Что делать?
За свою жизнь князь Екмычей не боялся. Городок его стоял неподалеку от реки, но в глухом лесу. Вал высокий, стены крепкие, у воинов много стрел с зазубренными железными наконечниками, смертоносные отказы [74] и остро заточенные пальмы [75], легко пробивающие самую толстую звериную шкуру. Даже войско, состоящее из одних богатырей, надолго задержится под стенами городка.
Но если и падет городок, самому Екмычею опять же ничего не угрожает. Только немногие, самые доверенные урты знают, что дом больших собраний, жилище князя, пуст. Екмычей с близкими родственниками, рабами и телохранителями ушел в потаенное селение, к которому через болота и урманы вела извилистая тропа. Селение Екмычея стояло на берегу лесного озера. Стража на тропе предупредит об опасности, и княжеская семья переплывет озеро на легких долбленках-хопах и спрячется в лесу. Погони можно было не опасаться: больше лодок на озере не было…
Отсюда, из безопасного места, Екмычей смотрел на людские тревоги как бы со стороны, отстраненно. Это для простых людей князь Молдан был вроде самого великого Торума, повелителя больших и малых духов. Екмычей признавал силу большого князя, но не преклонялся перед ним. Владетель неведомой за-каменной страны, пославший свои суда на Ась-Ан [76], оказался сильнее Молдана. Почему бы не подчиниться ему и покорностью вернуть плененных князей и уртов?! Русские воеводы не останутся вечно в стране ась-як [77], они возьмут ясак и уйдут в свою землю. За плененных сыновей придется отдать большой выкуп, но Екмычей заплатит, сколько попросят. Наверно, так будет угодно богам, ибо, если боги не пожелали, они бы не пропустили русские суда через Камень…
Старый Екмычей превыше всего ценил неизменность жизни. Княжескую власть он воспринимал как нечто приятное, но одновременно слишком хлопотное, отвлекающее его от главного – от простых человеческих радостей в окружении детей, внуков, верных слуг, от удачной необременительной охоты в заповедных урманах [78], надежно огражденных от чужих охотников белыми затесами с княжескими знаками. Счастье человека – в его собственном юрте, чужие заботы лишь отягощают голову, и меха, которые приносят охотники из подвластных князю паулов, не окупают эти заботы. Только неразумные мечтают о военных тревогах, мудрые живут тихо и устойчиво, как деревья в лесу. Бури проносятся над лесом, не касаясь корней, питающих жизнь. Так и русские суда – пробегут по великой реке, не подрубив корней обского народа. Если русские воеводы предложат мир, Екмычей посоветует принять его со смирением и верой в единственную справедливость содеянного. А может, и к лучшему это пришествие воинов в железных рубахах?! Как два оленя в одном урочище, сшибутся рогами тюменский хан и повелитель закатных стран… А обский народ останется в стороне от их схватки, будет пребывать в мире… Так и надо сказать седоголовым старцам…
Екмычей, кряхтя, поднялся с лавки, побрел к двери, потирая тыльной стороной ладони поясницу. В жердевом тебане [79] сидел на корточках гонец, который принес весть о поражении князя Молдана и теперь ждал решения Екмычея.
– Передай старейшинам, чтобы вышли на берег с подарками, – говорил Екмычей почтительно склонившемуся гонцу. – Пусть седоголовые старцы скажут русским воеводам, что князь Екмычей не хочет войны. Пусть воеводы возьмут ясак и вернут пленных князей. Пусть посол воевод придет в дом больших собраний, я сам буду говорить с ним.
Гонец убежал. Екмычей долго смотрел ему вслед сквозь жерди тебана. Молодой воин, быстрый воин… Не пройдет и двух варок [80], как старейшины будут оповещены о воле князя.
По ступенькам, вырезанным в земле, Екмычей поднялся из жилища, привычно, по-хозяйски, огляделся. Берестяная крыша заглубленного в землю дома оказалась вровень с его глазами, над крышей покачивались лохматые еловые лапы. Хорошо, когда спину жилища прикрывает могучая толща леса. И щедрая зелень поляны, полого спускавшейся к озерной глади по другую сторону дома, – тоже хорошо.
Тяжкая надежность леса и светлый водный простор – такой представлялась Екмычею вся земля его юрта. И в подземном царстве тоже будут, наверно, лес и вода…
Большими серыми рыбинами приткнулись к берегу остроносые лодки-хопы. Костер дымится, пахнет от него дымком и рыбным варевом, воины в кожаных панцирях сидят кружком, копья воткнули древками в землю, а на остриях прозрачные стрекозиные крылья, как трепещущие блики солнечных лучей. Хорошо!
Ребятишки в штанах из скользкой кожи налима играют с лисятами. Чернобурых лисят, по обычаю обского народа, привязали веревками к колышкам и откармливали все лето, чтобы потом убить и сшить из шкурки шапку – каждому мальчику из своего лисенка. Как кто ухаживал за зверенышем, такой и будет шапка. А люди будут сравнивать, чья шапка лучше. Нет горше позора для мальчика, чем ходить в шапке с залысинами, с жидким неровным мехом. И отцу будет стыдно, и деду. Но Екмычей знал, что ему-то стыдиться не придется. Внуки росли здоровыми, послушными, старательными. Хорошо, когда у человека много внуков, которыми можно гордиться!
Женщины сидят на песке возле самой воды, пластают рыбу широкими ножами. Екмычей залюбовался, как ловко и быстро они швыряют рыбину на доску, одним округлым движением вспарывают брюхо, отсекают кишки и бросают в котел с кипящей водой – вытапливать рыбий жир. В другом котле, поменьше, где варился клей, тяжело поворачивались рыбьи пузыри. Клей из рыбьих пузырей дорого ценился, его покупали даже татары. Очищенную рыбу женщины надрезали вдоль хребта, распластывали, как большую лепешку, делали несколько неглубоких поперечных надрезов и передавали девочкам, которые уносили ее на помост – нором – вялить над огнем. На плетенке норома уже светлели длинные рядочки разделанной рыбы.
Сколько у него внучек, Екмычей не знал, по обычаю называя их всех одинаково: ими-баба [81]. Собственные имена девушки получат, когда придет время выдавать их замуж. А пока ими-бабы учились хозяйничать, помогали взрослым женщинам готовить и заготовлять впрок пищу, шить одежду, плести из крапивных волокон рыболовные сети.
Пожилые женщины присели в тени у стены дома. Здесь их почетное место – матерей многочисленного семейства, хранительниц домашнего очага и искусных мастериц. Женщины разминают в ладонях полосы ровдуги на зимние сапоги, сучат нитки из оленьих жил, вышивают красной и синей шерстью подолы рубах. Мелькают смуглые руки, украшенные татуировкой; изображения зверей и птиц шевелятся, как живые. Старательными женскими руками приумножается богатство рода. Повзрослевшие ими-бабы уходят в другие юрты, и за них присылают калым: оленей, медные котлы, ткани, оружие. В юрте Екмычея много трудолюбивых женщин и красивых девушек. Хорошо!
Женщины заметили старого князя, переполошились, поспешно закрылись платками: показать лицо свекру или старшему брату мужа считалось у обских людей неприличным. Екмычей удовлетворенно отметил, что женщины знают обычай и соблюдают его. Хорошо!
Над серой кучкой женщин поднялась высокая девушка в непривычно пестром полосатом халате, смело глянула на князя большими, широко расставленными глазами. Екмычей узнал ее: татарка Сулея, дочь мурзы Акила, новая жена младшего сына Лop-уза. Откуда ей знать обычаи обского народа, если даже женщиной еще не стала, ибо не познала брачной ночи. Сулею привезли в селение, когда Лор-уз уплыл с воинами к Обскому Старику. Впрочем, невестой ее тоже нельзя считать, ибо родичи уже приняли калым и отказались от нее. А какой был калым, какой большой калым!… Половину пятого десятка [82] оленей отдал Екмычей, девять медных котлов, почти новый панцирь, соболиные и беличьи шкурки… И еще пришлось посылать жадному мурзе облас с копченым мясом, рыбой, жиром и съедобными кореньями – в татарских селениях этим летом было голодно, хитрый мурза передал через вестника, что невеста сильно исхудала, стыдно посылать к благородному сыну князя Екмычея. Что было делать? Поворчал Екмычей, но облас послал…
Обременительным показался калым даже богатому Екмычею. Зато невеста была хороша: статная, с сильными плечами, гладкими круглыми щеками и гордым носом, длинные черные волосы уже по-женски переплетены в косу. От такой жены можно ждать здоровых и красивых сыновей. А что до обычаев обского народа, то женщины быстро научат. Вот и сейчас тянут Сулею за рукава накидывают на голову платок, гомонят недовольно. На Екмычея боязливо поглядывают: не сердится ли князь?
Но Екмычей не сердится. Покойно ему среди людей своего юрта, благостно. И знакомый лес гудит как-то умиротворяюще, и озерная вода шевелится под берегом тихо, бережно. Хорошо!
«Хорошо, если ты князь, если рабы и женщины делают за тебя всю черную работу, а люди из подвластных юртов приносят необходимое для жизни, – размягченно думал Екмычей. – Только неразумные ропщут на то, что великий Торум не всех наделил богатством и сытой праздностью. Так было и, наверное, всегда будет. Князьям – властвовать, богатырям-уртам – совершенствоваться в искусстве войны и копить силы для походов, охотникам и рыбным ловцам – проводить дни в неустанных трудах и добывать пищу и дорогие меха для князя и уртов». Если люди из юртов не отдадут требуемого, Екмычей пошлет воинов и заберет силой. Но и у князя есть обязанности, и главная среди них – забота о безопасности своих людей…
Екмычей помрачнел, быстро пошел по мягкой песчаной дорожке к костру, возле которого сидели кружком урты. Воины молча раздвинулись, освобождая князю почетное место с подветренной стороны, чтобы дым не ел глаза.
Молчит Екмычей, молчат воины, – по обычаю, первое слово принадлежит князю. Сильные руки, привыкшие держать копье и натягивать тугой боевой лук, могучие плечи, мускулистые необъятные груди, бесстрастные скуластые лица, величавая неторопливость движений… Урты, гордость и надежда рода!
Екмычей жестом подозвал раба, громко сказал:
– Пусть приготовят богатырскую пищу!
Урты многозначительно переглянулись: свежую оленину обские люди ели только перед походом или большим советом, когда старейшины обсуждали дела многих юртов. Но никто из них не спросил князя, почему вместо обычной рыбной варки воины будут лакомиться богатырской пищей. Мужчине не подобает суетиться и любопытствовать.
Сидят воины у костра, смотрят на бесцветные язычки пламени, облизывавшие сосновые поленья, неторопливо обмениваются малозначительными новостями:
– Женщина в пауле у Соболиной речки поймала сетью большую щуку, а мужчины не было, ушел в лес. Протухла щука, а жалко – большой был зверь… [83]
– Ими-баба видела в лесу дедушку [84]. Испугалась ими-баба, прибежала в слезах, а я ей говорю: пусть ходит…
– Был большой ветер, и берестянку прибило к коряге, весь борт изорвался. Надо просить старого Вандыма, чтобы сшил новую берестянку…
Воины важно кивнули, одобряя разумные слова. Берестянки, сшитые старым Вандымом, славились прочностью и легким ходом.
Из маленького домика с оленьими рогами на коньке крыши – мань-кола [85] – выбежала женщина с берестяным ведерком в руке, зачерпнула воды в озере и поспешила обратно. Из приоткрытой на мгновение двери донеслись протяжные стоны, женский плач. Екмычей прислушался. Агар, вторая жена Игичея.
Жены сыновей прилежно рожали Екмычею внуков, новых воинов и охотников. Не оскудевает юрт Екмычея богатырями, и на этот раз, наверно, будет мальчик, все приметы на мальчике сходятся: и месяц плавает по Небесной реке рогами вперед, и медведя видели возле самого селения – лесной дедушка всегда приходит посмотреть на будущего охотника, боится за своих детей.
Воины тоже припомнили разные добрые приметы, говорили о них долго и подробно, как будто только это занимало сейчас их головы. На молодого Юзора, обмолвившегося было о городьбе больших соров для осенней ловли рыбы, урты посмотрели неодобрительно. Ведь известно, что к городьбе не приступали из-за русских лодок, которые приплыли на Обь-реку, и даже простое упоминание о сорах было равнозначно прямому вопросу: придут ли русские в юрт Екмычея и что собирается делать князь? А спрашивать князя считалось неприличным. Придет время, и он расскажет своим уртам обо всем, что посчитает нужным рассказать…
Юзор, почувствовав молчаливое неодобрение старших, смутился и отодвинулся от костра.
Тем временем рабы вывели из выли-хота [86] упирающегося, испуганно всхрапывающего оленя. Умерщвлять оленя для богатырского пиршества полагалось самому уважаемому воину, достигшему возраста мужской мудрости и отличившемуся на войне. Нельзя было проливать на землю кровь оленя – животное убивали одним ударом обуха топора по голове. Воины ревниво поглядывали друг на друга, ожидая, кого выберет князь.
– Покажи свою силу, Ешнек! – помедлив, произнес Екмычей.
Коренастый воин в распахнутом на груди халате проворно вскочил, вытащил из-за пояса топор на короткой рукоятке. Урты удовлетворенно склонили головы. Ешнек – славный воин, достойный этой чести. Он храбро сражался на войне, а в прошлом году один добыл зверя для медвежьего праздника – отправился в лес и убил копьем. В одиночку отваживались ходить на медведя только, самые большие богатыри…
Чуть раскачиваясь на кривоватых толстых ногах, Ешнек подкрадывался к оленю. Рабы расступились, удерживая оленя за ешь-юх [87] вытянутыми руками. Ешнек высоко подпрыгнул и обрушил топор на голову оленя. Обернувшись, показал обух топора князю: крови не было.
– Гей! Гей! Гей! – прокричали урты и разом поклонились на закат.
Обычай был соблюден. Урты снова погрузились в многозначительное созерцание игры огня, ожидая, пока рабы разделают тушу и принесут богатырскую пищу, от которой мышцы становятся сильнее, а сердце – мужественнее.
На запах свежей крови сбежались собаки, поползли на брюхе к оленьей туше. Рабы отгоняли их палками. Собаки отбегали, повизгивая от боли, и снова позли по песку к дымящемуся мясу – упрямо и бесстрашно.
Суматошные выкрики рабов, лай и рычание собак не раздражали Екмычея. Все было так, как должно быть. Собаки помогают людям добывать зверя и стерегут оленей от волков, они имеют право на свою долю. В юрте Екмычея собаки сильные и храбрые, они не боятся никого, кроме собственного хозяина. Но они, как и люди, должны быть терпеливыми. Нетерпеливые вместо пищи получают удары палкой…
Старший из рабов принес большой деревянный ковш, наполненный оленьей кровью. Князь Екмычей бережно принял ковш двумя руками, сделал глоток – такой большой, что едва не захлебнулся теплой солоноватой жидкостью. Струйки крови потекли по подбородку, брызнули на грудь. Екмычей медленно провел ладонью по подбородку, вытер окровавленную руку о полу халата. Урты переглянулись: князь не отметил свой лоб кровью, войны не будет!
Вторым к ковшу приложился Ешнек и, следуя примеру князя, тоже обтер ладонь о халат.
Ковш обошел круг воинов и вернулся к Екмычею. Тот выплеснул остаток крови на песок. Ешнек опустился на колени, принялся внимательно разглядывать кровяные брызги. Острыми концами они показывали в сторону от селения. Это был добрый знак: жилища останутся неприкосновенными, а люди – живыми…
На большом хуване [88] князю принесли сырые оленьи потроха и костный мозг; отдельно лежали глаза и губы животного. Екмычей взял двумя пальцами олений глаз, медленно поднес ко рту и проглотил, не разжевывая. Другой глаз он протянул Ешнеку. Тот бережно принял студенистый комочек в ладонь, гордо покосился на воинов: все видели милость князя?
Теперь никто не может сомневаться, что именно его, богатыря Ешнека, князь считает своей правой рукой! Если князь отдавал кому-нибудь олений глаз на богатырском пиршестве, это означало, что избранный урт ближе к нему, чем все остальные…
Оленьи потроха Екмычей собственноручно разрубил ножом. Воины, подползая на четвереньках к князю, принимали с кончика ножа кусочки сырой печени, почек, желудка и проглатывали, почтительно зажмуривая глаза.
Рабы поставили перед уртами маленькие деревянные корытца с ломтями свежей оленины. Воины выхватили из ножен, привязанных ремешками к ноге, длинные ножи, отрезали кусочки мяса и обмакивали в кровь, скопившуюся на дне корытца. Ели медленно, тщательно разжевывая нежное мясо, всем видом своим показывая, какое удовольствие они испытывают.
Закончилось богатырское пиршество. Воины побросали свои хуваны собакам, и те вылизали деревянную посуду, очистив от кровяных подтеков и остатков пищи. Потом женщины соберут посуду и спрячут в берестяной короб – до следующего богатырского пиршества.
Рабы сгребли в кучу оленьи кости, сухожилия, лоскутки кожи, легкие и кишки, копыта и поспешно отбежали. Собаки кинулись к добыче. Но первым успел вожак стаи, встал над пищей, загривок его ощетинился, из пасти донеслось грозное рычание. Собаки, окружившие вожака, тоже злобно рычали, нетерпеливо перебирали ногами, но приблизиться не осмеливались – ждали, пока тот насытится.
«У всех одинаково – и у людей, и у собак, – размышлял Екмычей. – Один повелевает, остальные повинуются. Но собаки растерзали бы вожака, несмотря на его силу, если б не знали, что он – вожак и что ему следует повиноваться. В чужой стае вожак и сам бы не осмелился отнимать пищу, чтобы не быть растерзанным. Так и князь: в собственном юрте сила его бесспорна, а в чужих юртах власть князя призрачна и обманчива. Лишь о своем юрте надо заботиться, если хочешь остаться сильным и уважаемым. Остальное зыбко, неверно, неустойчиво…»
Мысли старого князя переключились на нынешние тревожные дела. Наверное, он все-таки прав, решившись на мирные переговоры с русскими воеводами. Пусть каждый князь заботится о своем, а Екмычей о своем – о плененных сыновьях, о безопасности юрта. Окончательно утвердившись в своем решении, Екмычей вдруг забеспокоился, что старейшины могут не понять его, и решил послать в городок верного человека. Ешнек, пожалуй, подойдет…
– Поспеши в дом больших собраний, – сказал князь Ешнеку. – Седоголовые старцы должны предложить мир русским воеводам. Если кто-нибудь заговорит о войне, пригрози, что мои урты придут и убьют ослушника, а семью продадут в рабство татарам. С тобой пойдет Юзор. Он прибежит ко мне и расскажет, что ответили седоголовые старцы.
– Никто не осмелится перечить князю! – оскалил желтые зубы Ешнек. – Я сам убью дерзкого!
– Иди!
Последнее слово было произнесено. Князь Екмычей вернулся в свое жилище, чтобы предаться отдохновению. Рабы, бережно поддерживая своего господина под локотки, помогли спуститься по ступенькам, задернули полог из оленьих шкур.
В доме было уютно и тепло. Еле слышно потрескивали березовые поленья в чувале. Солнечные лучи, с трудом пробивавшиеся сквозь узкие оконца, дрожали на красной шелковой занавеске, которая отделяла женскую половину дома. Екмычей знал, что там никого нет: единственная оставшаяся в живых жена старого князя ушла в мань-кол, помогать родам, – но все же заглянул за занавеску, чтобы удостовериться в своем одиночестве. Больше не хотелось ни видеть людей, ни разговаривать с ними.
Екмычей не чувствовал ни тревоги за будущее, ни удовлетворения сделанным – только усталость. В голове шевелились бессильные, безрадостные мысли. Может, все-таки лучше удалиться со всеми родичами в леса и переждать, пока русские лодки со страшным огненным боем проплывут мимо?
Он бы так и поступил, если бы не плененные сыновья. Игичей… Лор-уз… Кто, кроме них, примет власть над юртом? Без князя юрт рассыплется, как кучка песка от порыва ветра, некому будет приносить жертвы на родовое кладбище, и иттармы [89] останутся голодными. Души умерших станут мстить живым, и исчезнут люди юрта Екмычея в пещерах подземного царства… Вернуть сыновей… Ни о чем другом Екмычей не мог думать. Он готов отдать русским воеводам столько мехов, мяса и рыбы, сколько они потребуют. Если нужно будет изъявить покорность или даже признать себя уртом князя Ивана – он согласится и на это. Ешнек верен и жесток, седоголовые старцы не осмелятся перечить ему и выполнят все, что велено…
– Ешнек! Ешнек! – шептал как заклинание старый князь.
По берестяной крыше зашелестел мелкий частый дождик, обычный для второй половины августа. Прогревшийся чувал дышал мягким теплом. Екмычей откинулся на ложе, закрыл глаза. Устал, ох как он устал!
В жилище несмело заглянул раб, мягко ступая, приблизился к ложу, накрыл лежавшего навзничь князя одеялом из беличьих лапок.
Екмычей дышал ровно и глубоко…
Верный Ешнек сделал даже больше, чем было ему поручено. Он сам отправился в обласе навстречу русскому судовому каравану, разговаривал с воеводами и даже видел большого князя Молдана и сыновей Екмычея.
Пленных князей везли на большой лодке с палубой из досок, на них была чистая и нарядная одежда. Кормили их, наверно, часто и обильно, потому что лица у князей были гладкие, сытые. Большой князь Молдан сидел на корме рядом с молодым русским уртом, и разговаривали они не как враги – дружелюбно…
Самый большой русский воевода, черная борода которого внушала уважение и доверие, обещал Ешнеку не разорять городок князя Екмычея, но, приняв ясак и изъявления покорности, плыть дальше. Пусть Екмычей со старейшинами выйдет завтра на берег, когда солнце поднимется над лесом.
Так передал Ешнек слова воеводы, преданно заглядывая в глаза своему князю и ожидая похвалы. Но Екмычей только молча кивнул: пусть будет так!
…Серый неоглядный простор Оби, а неподалеку от берега, будто отгораживая этот простор поплавками сети, – прерывистая цепочка русских судов. Высокие носы с резными медвежьими головами, черные мачты, опущенные в воду весла, поникшие флаги, одинокие фигуры воинов на пустых палубах. Спит судовая рать, удерживаемая на медленном обском течении цепкими пальцами якорей.
Когда из-за леса брызнуло лучами солнце и рассыпалось по речной глади мерцающими бликами, князь Екмычей раздвинул руками кусты и вышел к берегу. За ним плелись, глубоко вонзая в песок длинные посохи, седобородые старцы.
Обгоняя старейшин, побежали к воде молодые воины, складывали на песок соболиные, лисьи и беличьи шкурки, ставили в ряд корзины из корней кедра с копченым мясом и рыбой, большие берестяные туесы с затвердевшей варкой, сушеными ягодами и кореньями. Отдельно бросали в кучи медвежьи и рысьи шкуры, полосы ровдуги, оленьи гамусы, свертки крапивного полотна, кожанишки и штаны из рыбьей кожи; венчая выложенное на берегу богатство, опрокидывали вверх дном начищенные медные котлы. Не было только оружия – ни в ясаке, ни в руках воинов и старейшин. Послы русских воевод могут безопасно ступить на землю юрта князя Екмычея!
Над рекой раздались устрашающие трубные гласы. Палубы лодок мгновенно заполнились людьми. Старый князь с трудом различал вышивку на подоле своей собственной рубахи, но вдаль его глаза смотрели по-прежнему зорко. Он силился разглядеть железные рубахи, которые делают воинов неуязвимыми в бою. Но русские были одеты в бурые, красные и синие кафтаны, железа на них не было. Может, они надевают железные рубахи только для боя? Тогда это добрый знак: русские воеводы тоже желают мириться…
Оглушительный грохот сломал утреннюю тишину. Из бортов самой большой русской лодки выплеснулось пламя, взметнулись клубы синего дыма.
Старейшины испуганно закрыли глаза рукавами халатов.
Екмычей тоже испугался, но постарался не показать этого. Гордо выпрямившись, он ждал, когда его поразят невидимые огненные стрелы. Ведь это он привел старейшин на берег, значит, он и должен первым принять смерть.
Но огненные стрелы никого не убили. Дым медленно опускался, будто растворялся в воде. Из-за кормы большой лодки вывернулась лодка поменьше, но тоже с высоко поднятым носом и множеством белых весел, которые, разом поднимаясь и опускаясь, мощно толкали лодку вперед. Лодка стремительно скользила по воде, оставляя за кормой пенистый след.
«Пожалуй, от русской лодки не убежать даже в легкой берестянке!» – невольно отметил Екмычей и нахмурился. Обские люди привыкли думать, что их легкие лодки не может догнать никто, чувствовали себя на воде в полной безопасности. Убедиться в противном было неприятно…
«Однако почему столь стремительна русская лодка, ведь она, конечно, много тяжелее берестянки?» – размышлял Екмычей, следя глазами, как ровно и слаженно опускаются в воду весла. Что-то мешало ему оторвать взгляд от размеренных взмахов весел, как будто в этой частности заключалось нечто существенное, способное пролить свет на причины непобедимости русских. Здесь была какая-то внутренняя связь, которая пока ускользала от Екмычея, но он чувствовал, что она есть…
«Ну конечно же! Причина – в удивительной согласованности усилий многих людей, которые налегают на весла единым порывом, одновременно и сильно! Согласованность усилий! Вот что есть у русских и чего нет у обского народа, чтобы обрести такое же могущество!»
Как люди ась-як рассыпаны по своим берестянкам и в одиночку борются с могучей рекой, так и юрты разъединены замкнутостью жизненного уклада, подвластностью лишь собственным князцам и старейшинам, верой в своих отдельных маленьких богов!
Князь Екмычей и раньше догадывался об этом, но, если бы его попросили выразить свою догадку словами, он не сумел бы это сделать. Теперь догадка обрела плоть, стала угнетающе зримой, и Екмычея охватило обидное чувство беспомощности перед чужой властной силой, посланцы которой приближались к берегу на своей стремительной лодке. И то, что еще вчера казалось ему свободным выбором, зависевшим лишь от его собственной княжеской воли, вдруг представилось неизбежностью, такой обнаженной и ясной, что не увидеть эту неизбежность мог только безрассудный юнец, вроде Юзора: с русскими воеводами бороться бесполезно. Еще не выслушав посла, Екмычей был готов согласиться со всем, что тот потребует…
Но русский посол ничего обидного не требовал. В облике посла не было высокомерия победителя – только спокойная уверенность. Высокий, светловолосый, с серыми холодными глазами, в длинном кафтане с серебряными пуговицами и высокой суконной шапке, посол разговаривал с Екмычеем как ровня, негромко и дружелюбно. Стоявший возле него толстый толмач – судя по выговору, вогулич – казался куда как грознее: бросал на старейшин презрительные взгляды, сжимал пальцами рукоятку сабли, гордо выпячивал обтянутую железным панцирем грудь. Спокойные слова русского посла в его передаче приобретали раздражающую крикливость, злобную насмешливость, какой-то скрытый угрожающий смысл. Но Екмычей не обращал внимания на недоброжелательность толмача. Он вслушивался в спокойную речь посла, а выкрики толмача отсекались его сознанием как нечто ненужное, не соответствующее сути происходящего. Оставался смысл сказанных слов и общее ощущение миролюбия, исходившего от русского посла.
Екмычей уже знал, что у воеводы-посла четыре имени, как приличествует иметь каждому знатному человеку закаменной страны, но запомнил только последнее имя, похожее на татарское и потому более привычное для слуха, – Салтык.
Салтык… Он определенно нравился старому князю, хотя в облике русского воеводы было много непривычного. Он был белоголовый и белобородый, как старец, но тем не менее явно переживал возраст цветущей зрелости. Глаза у Салтыка были светлые, почти прозрачные. Обские люди считали, что такие глаза бывают у водяных духов и большой белой рыбы, матери остальных рыб, а Салтык был земным человеком. Было в Салтыке что-то значительное, возвышавшее его над остальными русскими, хотя одет он был в простой кафтан, а сопровождавшие его воины щеголяли сверкающими панцирями и высокими шлемами с пучками разноцветных перьев.
Князь Екмычей привык думать, что сильнейший обязательно должен быть высокомерным и презрительным, унижать достоинство слабого, ибо унижение – признание власти над собой. Так вели себя татарские мурзы, которые заставляли уважаемых старейшин часами стоять на коленях перед порогом и целовать голенища сапог в знак покорности. Русский посол был совсем иным. Признание его превосходства не казалось унижающим и обидным.
Может быть, именно поэтому, а не только из-за осознания неизбежности происходящего, князь Екмычей легко соглашался со всем, что говорил посол. Да, обские люди признают великого князя русских своим верховным правителем… Да, они поклянутся на медвежьей лапе, чтобы клятва была крепкой… Да, князья и старейшины обского народа будут просить великого князя русских о покровительстве и защите от тюменского хана… Да, они дадут ясак сейчас и будут посылать ежегодно… Да, князь Екмычей пошлет гонцов вниз по реке, чтобы старейшины других юртов не воевали с русскими, но давали ясак и изъявляли покорность… Да, Екмычей доволен подарками, потому что о такой железной рубахе мечтает каждый юрт, а саблю, которую подарил славный русский богатырь, он никогда не обнажит против людей его племени…
Салтык улыбался, довольный.
Уверившись в благорасположении русского посла, Екмычей наконец заговорил о том, о чем неотступно думал, легко соглашаясь на ясак и признание власти великого князя русских:
– Пусть плененные князья и урты порадуются вместе с нами и, возвратившись в свои юрты, расскажут о милосердии русских воевод…
Но Салтык отклонил просьбу, высказанную столь тонко и ненавязчиво, что даже хитроумный визирь тюменского хана Ибака позавидовал бы красноречию старого Екмычея. Русский посол строго сдвинул брови к переносице, его серые глаза стали жесткими, колючими.
– Большой князь Молдан и твои сыновья пожелали самолично предстать перед светлыми очами великого государя Ивана Васильевича, а урты будут сопровождать их в пути. Когда мы покинем вашу землю, пусть соберутся князья вогуличей, Конды, Коды и Югры и, согласившись между собой, пришлют посольство в стольный град Москву – бить челом великому государю во всем быть по его воле и условиться о ежегодном ясаке. И чтоб впредь посылали тот ясак не по принуждению, но токмо служа верно великому государю Ивану Васильевичу. Это последнее мое слово!
Оробевший Екмычей склонил голову, соглашаясь. Он ничем не выдал своего разочарования, хотя судьба сыновей была единственным, что действительно тревожило его, – со всем остальным он был заранее согласен. А может, и согласен он был лишь потому, что надеялся: выкупом за это согласие будет возвращение Игичея и Лop-уза?
Перерешать что-нибудь было поздно, и изворотливый ум старого князя услужливо подсказывал оправдания случившемуся. Сыновья живы и останутся живыми благодаря заключенному миру, а это главное. Остается надежда на их благополучное возвращение. Он, Екмычей, постарается убедить Асыку, Пыткея, Лаба, Чангила и других князей, что выгоднее покориться русским и послать посольство в город великого князя Ивана. «А может, и без посольства можно будет обойтись, – вдруг подумал Екмычей и приободрился. – Водный путь до каменных гор продлится долго, и нынешний месяц городьбы больших соров пройдет, и месяц случки оленей [90], а может быть, и месяц рубки леса [91], пока русские лодки плывут по рекам обского народа. Сыновьям может представиться случай вырваться из плена, особенно если помочь им в этом. Умиротворенные богатым ясаком и изъявлениями покорности, русские воеводы не будут излишне строго охранять пленников…»
– Князьям будет худо в пути без женщин и рабов, – с печалью в голосе проговорил Екмычей. – Урты умеют охотиться и сражаться, но кто приготовит пищу и починит одежду? Кто скрасит князьям одинокие ночи? Пусть вместе с князьями в страну великого князя отправляются их жены и рабы.
Сказал и боязливо втянул голову в плечи, ожидая резкого отказа. Но Салтык воспринял просьбу Екмычея как должное, сразу согласился:
– Пусть едут!
Давая понять, что переговоры закончились, русский посол поклонился Екмычею, произнес вежливые слова прощания:
– Оставайся во здравии, князь!
Екмычей не увидел спины русского посла. Вперед тут же шагнули воины в железных рубахах и сомкнулись стеной. Предостерегающе глянули круглыми черными глазницами железные палки, из которых (Екмычей уже знал это) вылетают с огнем и дымом невидимые стрелы.
Суровые бородатые лица под железными шлемами, смертоносные очи ручниц – это зримое воплощение чужой непреодолимой силы, которой вынужден был покориться Екмычей и которой покорятся остальные князья (Екмычей был уверен в этом), – навсегда остались в памяти старого князя.
В глубокой задумчивости шел Екмычей от берега. Старейшины, обретшие после успешных переговоров прежнюю уверенность и величавость, шествовали за своим князем, взмахивая посохами. Из-за кустов, уже не таясь, выглядывали воины, тоже радовались, что битвы не будет.
Екмычей отослал всех людей в городок, а сам поднялся по обрыву и остановился на краю, прислонившись плечом к огромной лиственнице. Русская судовая рать непреодолимо влекла князя, и он не посчитал нужным противиться этому влечению, хотя излишнее любопытство не украшает мужчину. Может, он надеялся увидеть нечто такое, что позволило бы раскрыть, в чем уязвимость пришельцев из далекой закатной страны?
Лодка русского посла еще бежала к большой ладье с флагами, а к опустевшему берегу подплыло несколько других лодок, таких же остроносых и стремительных. Проворные бородатые мужи, голые по пояс, – не то рабы, не то воины, скинувшие кафтаны и рубахи, – спрыгивали в воду и вытягивались к берегу живыми цепочками, дальние – по грудь в воде, ближние – по пояс, по бедра, по щиколотки босых ног. Связки мехов, шкуры, съестные припасы, посуда, медные полукружия котлов перелетали с рук на руки, мгновенно исчезая в чревах лодок. Потом лодки так же без суеты и спешки будто втянули в себя цепочки воинов и отплыли.
На самой большой лодке протяжно заревела труба. Разом взметнулись бесчисленные весла. Судовой караван медленно двинулся вниз по реке. Только три лодки остались на якорях. Екмычей догадался, что люди на этих лодках ожидают княжеских жен и рабов, – русский посол выполнил свое обещание.
Екмычей подозвал Юзора, зашептал в почтительно подставленное ухо. Юноша кивнул, передал кому-то из уртов свое тяжелое копье и побежал по лесной тропинке.
Екмычей знал, что он возвратится с женщинами не скоро, но решил дождаться здесь, на берегу, как будто от его присутствия могло что-то измениться. Почтительное оцепенение, охватившее Екмычея во время разговора с русским послом, давно прошло, и старый князь прикидывал, как лучше помочь сыновьям. На женщин надеяться нельзя, женщины глупы и болтливы. Помочь в побеге могут только молодые воины, сильные и храбрые. И хитрые, ибо без хитрости не обмануть русских караульных. Они поедут в русских лодках под видом княжеских рабов. Но кого послать, чтобы была сила и хитрость? Екмычей перебирал в памяти своих молодых уртов, но ни у одного не сочетались эти качества. Пусть будет так: Юзор – сила, хромоногий и слабый Каяр – хитрость. И с ними еще двое, или четверо, или шестеро – сколько разрешат взять рабов русские…
И еще, подумал Екмычей, нужно послать следом за русскими ладьями быстроходный облас, чтобы сопровождал их неслышно, как предрассветная тень, чтобы урты на обласе всегда были готовы принять пленников и уйти от погони. На обласе пойдет верный Ешнек. Надо сказать Ешнеку, чтобы готовился…
Солнце уже стояло прямо над головой. В реке стали видны желтоватые клыки подводных отмелей, которые охватывали русские ладьи, тихо покачивавшиеся на волнах, – будто готовились сжать их в смертельных объятиях. Но Екмычей знал, что глубина над отмелями достаточна, чтобы пропустить даже тяжело груженные обласы. Не подобны ли этим обманчиво грозным отмелям замыслы самого Екмычея, не обманывается ли он в своей надежде?
Однако ведь и из мягкого, податливого песка порой поднимаются острые камни, пробивающие днища лодок. Пусть Ешнек, Юзор и Каяр будут такими подводными камнями…
На берег гуськом спустились женщины. Рослые юноши, одетые, как рабы, в длинные крапивные рубахи, несли за ними поклажу. Позади всех ковылял Каяр – маленький, жалкий. Несправедливы боги, одарившие умного человека столь невзрачным и хилым телом!
Русская лодка приблизилась к берегу и забрала княжеских жен и рабов. Екмычей велел отобрать для сыновей четырех самых молодых и красивых жен; среди женщин была Сулея. А рабов на свою лодку русские пустили только двоих. Это были, конечно, Юзор и Каяр. Остальные урты, переодетые рабами, что-то кричали, размахивали руками, но полоска воды между берегом и лодкой продолжала расширяться. Екмычей с досадой ударил кулаком по стволу лиственницы. Двое – это мало, совсем мало!
Но ведь в этих двоих складывалась сила и хитрость…
Федька Брех доподлинно знал, какая у него будет жена: молодая, пышнотелая, росточка не большого, но и не малого – по плечо чтобы, нравом послушная и приверженная к дому, обязательно из родни заметного государева служилого человека или даже боярина. Милая жена – половина счастья, а именитый тесть – вторая половина.
Будто наяву представлялось Федьке, как умывается он поутру родниковой водицей из серебряного корытца, а молодая жена белый ручник с поклоном подает, а на ручнике – красные петухи. Потом выходит он, нарядный и сытый, на крылечко новых хором, а во двор телеги заезжают целым обозом – мужики оброки привезли из вотчины, в вечное владение ему отданной тестем-боярином. Стоит Федька на крылечке, на солнце жмурится, и мимо жена проворно бегает от амбара к подклети, от подклети к поварне, принимает добро, ключами звенит – хозяйка! Дворовые холопы глаз с господина не спускают, ждут ревностно: не прикажет ли чего Федор Милонович? Ой как любо!
Но мечтания – мечтаниями, а наделе выходило по-иному. Не было у Федьки жены, и невесты тоже не было. То ли просто не везло Федьке, то ли завидных невест на Москве было много меньше, чем холостых детей боярских, кто знает!
Федька не унывал, жил маленькими земными радостями и надеялся на удачу. Нрав у него был легкий, веселый, девки и молодые посадские вдовы привечали бойкого парня, согревали бабьей лаской и хмельным медом, а случалось, что, не поделив быстротечной Федькиной любви, и в волосья друг другу вцеплялись, обвиняя разлучницу во всех смертных грехах. Федька только плечами поводил презрительно, а на шутки товарищей отговаривался, что он-де птица вольная, с одной бабой ему скучно, потому что, если присмотреться, любая не без изъяна. Вот если бы от одной любушки взять глаза голубые, а от другой губы горячие да грудь упругую, а от третьей нрав добрый – вот тогда бы он, Федька, навечно прилепился. А пока верит Федька, что ходит где-то на земле такая раскрасавица, и вот-вот сойдутся их дорожки, и получится из двух дорожек одна, и позовет он друзей-приятелей на последний молодецкий пир – пропивать холостую свободу…
– Смотри не проплутай по чужим дорожкам до седых волос! – не то в шутку, не то всерьез предупреждали товарищи, на что Федька бойко ответствовал, что самый-де молодецкий обычай с седой бородой к юнице свататься, благородные мужи завсегда так поступают. Седина в бороду, бес в ребро!
– Так то благородные да богатые, – осуждающе качали головами Федькины приятели. – Ты бы, чем бахвалиться, лучше мужиков на своих пустошах пересчитал, сколько осталось?
Но Федька и без пересчета знал, что дело худо. Крепких мужиков-страдников, лошадных и подводных, в его деревеньках осталось совсем мало. Окончательно оскудело поместьице, поверстанное боярскому сыну Федору Бреху для государевой воинской службы. Пришло время, когда не то что служить великому князю конно и оружно – самому кормиться стало не с чего. Не от хорошей жизни попросился Федька на двор к давнему знакомцу своему Ивану Ивановичу Салтыку – не то в товарищи, не то просто послужильцем. Самое бы время задуматься, как существовать дальше. Но Федька даже не очень огорчился. Весело было Федьке, беззаботно, сытно – на всем готовом. Дворовые девки быстро узнали тропинку к низенькому, на две каморки, домишке за поварней, куда поселили нового послужильца. О будущем Федька задумывался редко, больше надеялся на счастливый случай. Вот пошлет великий государь своих детей боярских на войну, отличится Федька в сече или ином ратном деле, и пожалуют ему поместье вдвое против прежнего, с доброй землицей и послушными мужиками. Много было подобных примеров, когда распропоследний сын боярский вдруг поднимался до больших людей, щеголял на Красной площади в высокой бобровой шапке. Чем он, Федька, хуже? Было бы серебро, а шапку бобровую и богатый выезд о двух вороных жеребцах он сам себе заведет, вихрем промчится по Москве. Какая невеста устоит перед этакой пышностью?
А пока доволен был Федька тем, что имел. Смущали только холодные, вечно недовольные глаза Авдотьи, Богом данной жены Ивана Ивановича Салтыка. Будто подглядывала Авдотья за непутевым сыном боярским, грехи его считала, и счет этот был уже немалым. Федька пробовал утешать себя, что хозяйке до него дела нет, не дворовый он холоп, а слуга военный, которому лишь перед господином Иваном Ивановичем ответ держать, но успокоение не приходило. Поди, нашептывает рыбоглазая (так про себя называл Авдотью раздосадованный Федька), что беспутен-де новый послужилец, что от него на дворе один срам… Конечно, Иван Иванович может не поверить бабьей болтовне, но может и поверить – воля его. Муторно, нехорошо становилось на душе у Федьки, когда он встречался с Авдотьей.
Как в воду глядел Федька, сторонясь недоброго внимания хозяйки. Однажды после общей трапезы, когда послужильцы, перекрестившись на красный угол, затопали к двери, Иван Иванович окликнул Федьку:
– Обожди, слово есть…
Отводя глаза в сторону, будто самому неловко стало, Салтык заговорил:
– Вот что, Федор… Авдотья жалуется… Ты мне дворовых девок не порть! – и, усмехнувшись, добавил: – А ежели терпежу нет, на соседний двор сходи. Боярыня всю оконницу носом протерла, на тебя, шалопута, заглядываясь. Застоялась боярыня, третий год без мужа живет. А что дородна малость Марфа Евсеевна, так то не помеха. Авось осилишь! Чем за десятью зайчихами гоняться, не лучше ли сразу медведицу валить?
И опять строго, без улыбочки, предупреждающе:
– Запомнил, Федор?
Федька покаянно склонил голову. Попробуй тут не запомнить! На своем поместье сидючи и то перечить Ивану Ивановичу не смел, понимал, что не ровня. А в нынешнем подневольном житье только слушаться и оставалось. Как сказал господин Иван Иванович, так и будет. Закручинятся теперь любушки, бывшие Федькины подружки, слезами вышивание обкапают, на поварне в щи либо соли переложат, либо биты будут за недосол Авдотьиной тяжелой дланью. Но в том Федькиной вины нет. Как велит господин Иван Иванович, так он и поступает, убегая блуда на хозяйском дворе. Скучное житье наступает…
Но долго отчаиваться Федька не умел. Вспомнились слова Ивана Ивановича о вдовой боярыне. Он и сам замечал, что подглядывает боярыня из оконца своего терема, когда появляется Федька на улицу выезжать застоявшихся воинских коней. Это было единственное дело, порученное новому послужильцу, и относился к нему Федька с большим рвением – коней он любил. Мчался Федька по улице, то пригибаясь по-татарски к лошадиной шее, то выпрямившись и твердо упираясь ногами в стремена – русской воинской статью. Ветер шапку смахнет, русые кудри развеет, красный плащ птицей за плечами бьется, ледяные брызги из-под копыт искрами летят – удал молодец, пригож, горяч, тут не только затомившаяся вдова, нерастревоженная девица и та сердцем дрогнет!
Стал Федька, мимо терема проезжая, на оконце заглядываться. Когда ни глянет – в оконце боярыня, лицо круглое, румяное и будто бы молодое. Осмелел Федька. Остановится перед теремом, рукой помашет, встряхнет кудрями – и дальше мчится, рысью, галопом, бешеным наметом – черт на коне, а не сын боярский!
Не скоро, недели через две, дождался Федька ответного знака. Помахала боярыня белой тряпицей и тут же ставенку захлопнула – застеснялась. В чем другом, а в женской лукавой слабости Федька разбирался преотлично. Застыдилась боярыня, что на Федькино внимание откликнулась, спряталась. А теперь Федька сам от нее спрячется, пусть думает-гадает: не случилось ли что?
Прикинулся Федька больным, залег в своем домишке, как медведь в берлоге, притворно охал, ворочаясь на лавке. Приходили дворовые, сочувствовали. Федьку люди любили, скучно без него стало на дворе. И господин Иван Иванович приходил. Посоветовал париться в бане по два раза на дню, а на ночь прикладывать к пояснице мешочек с горячим песком. Нагреть песок в печи и прикладывать, лучшего средства от поясницы нет, еще покойный батюшка Ивана Ивановича так лечился.
Даже Авдотья однажды заглянула, принесла кувшин с клюквенным квасом. Федька растрогался: готовила такой квас Авдотья для одного мужа, послужильцев им не баловала. Простила, значит…
Блаженствовал Федька в тепле, в покое, в людской заботе. Дни проходили нетомительно. Да и с чего бы ему томиться? Пусть томится боярыня! Дозреет – бери ее голыми руками!
Как задумал Федька, так и получилось. В назначенный им самим час вылетел на гнедом жеребце за ворота, перед теремом красуется, коня на дыбы поднимает. Боярыня к оконцу прилипла, тряпицей машет, остановиться не может, поди, ветер уже в горнице гуляет, так усердствует, что щеки трясутся.
«Моя боярыня, моя!» – торжествует Федька.
Перед вечером снова вышел Федька за ворота, теперь уже пешим. Неторопливо прогулялся взад-вперед перед боярским двором, прислонился к тыну возле калитки.
Ждать пришлось недолго. Скрипнула калиточка, выглянул здоровенный мужик в волчьей шапке, недобро глянул на Федьку, но сказать – ничего не сказал, только проворчал что-то невнятное и захлопнул калитку. Из-за тына донеслись звуки удаляющихся шагов – поспешные, с морозными взвизгами под сапогами, потом с коротким твердым топотком по закаменевшим ступеням крыльца. Спустя малое время – снова шаги, уже приближающиеся. Федька прислушался. Так и есть: с редкими тяжелыми мужскими шагами переплетались бабьи – частые-частые, шаркающие.
Федька приосанился, провел пальцами по усам, поглубже надвинул на лоб шапку. Сердце застучало часто, глухо. Федька даже удивился своей нетерпеливой взволнованности.
Девка в большом черном платке, накинутом прямо на домашний сарафан, высунулась из калитки, поманила пальцем:
– Иди, что ли!
Сама зашаркала чеботами впереди, зябко поводя плечами, через широкий, чисто подметенный двор. Федька оглянулся. Мужик-воротник угрюмо смотрел ему вслед, в руках дубина, такая толстая, что быка можно оглушить. Из-за амбара еще один мужик вылез, такой же большой и звероподобный, с саблей и копьем, тоже вперился глазами в Федьку.
«В случае чего живым отсюда не выбраться!» – боязливо подумал Федька, но виду не подал, вышагивая за девкой гордо, упруго.
В хоромах покойного боярина Вантея Замришина было столько запутанных переходов, лестниц и лесенок, неожиданных поворотов, горниц и горенок, чуланов и других, неизвестно для чего выгороженных помещений, что Федька понял – обратной дороги ему самому не найти. Оставалось одно: довериться девке, которая шла впереди, шлепая босыми ногами (кожаные чеботы она скинула еще в сенях). В руке девки трепыхался светлячок свечи, выхватывая из мрака то пестрые печные изразцы, то грузные лари с домашней утварью, то полки с разной посудой (зачем столько посуды, полк накормить можно!), то лавки под красным сукном. Половицы в хоромах были непомерной ширины, локтя в два, и чисто выскоблены; по таким половицам только босиком и ходить, но Федька разуваться постеснялся.
Душный жар перехватывал дыхание. Нещадно было натоплено в боярских хоромах, вроде как в бане, стены и то от жара постанывали. Дурманяще пахло какими-то травами, воском, еще чем-то непонятным – сладким.
Перед низенькой дверцей с резным узором из цветов девка остановилась, насмешливо прищурила глаза. Федька понял: дальше надо идти одному. Вздохнув, толкнул дверь ладонью.
Вот она, свет Марфа Евсеевна! Стоит посредине горницы, большая, как башня, вся в шелку да в бархате. Самоцветы мигают, огоньками бегут – на широком ожерелье, в венце на голове, на пальцах – в перстнях. На лице румяна и белила, брови тонко подведены, не поймешь, что свое в лице, а что чужое. Только глаза настоящие, без прикрасы – голубые, испуганные.
Другой бы невежа прямо к молодухе шагнул – обнять, поцеловать ее, заждавшуюся. Но Федька приличные обычаи знал, насмотрелся на дворе господина Ивана Ивановича. Шапку бережно снял, отыскал взглядом красный угол с иконами, трижды осенил себя крестом:
– Господи помилуй!
Только потом глаза на боярыню поднял.
Не так испуганно смотрит боярыня, как раньше. Поняла, видно, что не гультяй какой-нибудь пришел, но человек приличный.
Поклонился Федька Марфе Евсеевне поясным поклоном:
– Дай Бог здоровья!
И она ему поклонилась и тоже здоровья пожелала. Еще кланялись друг другу – до пяти раз. Улыбается боярыня: довольна Федькиной вежливостью. Позвала к столу, усадила в широкое кресло (не покойный ли боярин Вантей в этом кресле сиживал?). Сама на ногах осталась, вино из сулеи льет, что повкуснее да пожирнее на Федькину тарелку подкладывает – гостеприимничает. То будто ненароком бедром к Федьке притронется, то грудью. Под пышным сарафаном и летником раньше не понять было, какова телом, видно только, что большая. А тут чувствует Федька, что грудь твердая, упругая, а бедро еще тверже, как каменное, не ущипнешь.
Млеет Федька, дышит распаленно, вливает в себя чашу за чашей, а во рту – сухо.
Марфа Евсеевна близко наклонилась, глаза в глаза. Смотрит Федька в бездонную синь, кружится у него голова, руки сами к боярыне тянутся – обнять.
Но Марфа Евсеевна руки отвела, отшатнулась:
– Грех это, грех… – А у самой в голосе дрожание, прерывистость, не сказала – выдохнула в бессилии.
Сидит Федька дурак дураком, что делать – не знает. Пора бы трапезу кончать, а как? Не осерчает ли боярыня, ежели ее, как девку дворовую, в охапку схватить да на ложе?
Марфа Евсеевна еще вина налаживается в чашу налить, но Федька крутит головой отрицательно: «Довольно!» Боярыня к ларю метнулась, чистое полотенце несет. С красными петухами полотенце…
Сидит Федька в боярском кресле, мается. Марфа Евсеевна напротив присела, глядит кротко. А что за этой кротостью? На лице у боярыни улыбка, но самоцветы колюче, предостерегающе поблескивают. По себе ли Федька собрался дерево рубить? Не в насмешку ли выйдет эта вечерняя трапеза?
Ой, смотри, Федька, смотри!
Жар от изразцовой печи, жар в груди. Плывут, плывут в глазах свечи. Зачем столько свечей? Подняться, что ли, – и как в омут: «Люба ты мне, боярыня»? Или поклониться – и в дверь?
Тягостно Федьке, неуютно в жаркой духоте боярского дома.
Вздохнула Марфа Евсеевна, медленно поднялась.
– Опьянела я… – А сама-то чашу едва пригубила. – Помоги до ложницы дойти, Федуша…
Федьку с кресла будто ветром сдуло. Сорвал со столешницы медный подсвечник, другой рукой боярыню за стан охватил, повел, прижимаясь к горячему боку. Снова горенки, переходы, лестница куда-то наверх – крутая и скрипучая. Темный чулан, едва освещенный тонкой свечечкой. На сундуке давешняя девка сидит, моргает сонными глазами.
Дверь в ложницу Федька сапогом ткнул – руки заняты. Свечка кончила дрожать и вспыхнула ярким пламенем, осветив широкое ложе с горой подушек, узорный ковер на полу, маленький столец возле изголовья, а на стольце – жбан с квасом и две чаши. Две!
Федька воровато покосился на красный угол: лики святых занавешены полотенцами – от греха. По-нят-но-о…
Не робея больше, Федька кинулся к двери, задернул лязгнувший засов, потушил свечу и будто утонул в скользких волнах шелка, в мягкой телесной трепетности, в учащенном сердечном биении…
Уходил он утром, когда за оконцем начало сереть. Смутно белело в полумраке ставшее родным лицо Марфы, полные сильные руки в последний раз обвили шею, - и Федька задохнулся в прощальном благодарном поцелуе.
– Любый мой, любый… – шептала Марфа.
Та же сонная девка вывела Федьку из хором, но не к воротам, а к заднему тыну, где оказалась потайная калиточка.
– Здесь теперь ходить будешь, – сказала девка. – Нынче же, как стемнеет, приходи, боярыня велела.
Федька не слышал, чтобы Марфа Евсеевна что-нибудь наказывала девке. Наверно, заранее сговорено было, еще вчера. А он-то, он-то, дурак, сомневался!
Ветер с поля морозно обжег лицо. Бледно мигали рассветные звезды. Увязая в глубоком снегу, Федька прошел к своему двору. Заледенелые бревна тына неприступно высились над сугробами. Будить воротника в столь ранний час Федьке не хотелось, и он побрел вдоль тына, отыскивая жердину – где-то здесь она была, под снегом. Нашел, прислонил к тыну, подтянулся наверх и тяжело перевалил через заостренные бревна.
Домишко Федькин за ночь успел выстыть до инея, и Федька повалился на ложе, не раздеваясь. «С разговеньем тебя, Федор Милонович!» – дурашливо поздравил сам себя Федька. Но насмешничал он больше по привычке. Душевный покой, благодарную усталость, бережную нежность к Марфе чувствовал Федька, вспоминая пролетевшую как единое дыхание ночь. Господи, и за что такое счастье недостойному рабу Твоему?
От тына на заднем дворе, через который Федька приспособился перелезать по веревке с железным крюком, до потайной калиточки протопталась тропинка. Калиточку Федька отпирал своим ключом, девка больше его не встречала. Марфа теперь принимала дорогого гостя не в шелках и самоцветах, а в простом домашнем сарафане, только на голые плечи платок накидывала – стеснялась еще своей пышности. Простой она оказалась бабой, душевной, будто и не из рода спесивых новгородских бояр Замришиных (братьев покойного боярина Вантея Федька как-то раз видел в Кремле – не подступись!). Ходил Федька к Марфе еженощно, как на службу. Однажды услал его господин Иван Иванович в дмитровскую вотчину с невеликим делом, неделю отсутствовал Федька, а когда явился к Марфе – застал свою любушку в слезах. Возомнила Марфа, будто шляется Федька по посадским девкам, приревновала и в ревности своей еще ближе Федьке стала. Ревнует, – значит, любит…
Неперечлива была Марфа, во всем с Федькой соглашалась, кроме одного: стоило намекнуть, что пора бы им прикрыть грех венцом, по христианскому доброму обычаю, как Марфа испуганно всплескивала руками:
– Как можно без благословения мужниной родни?!
А что никакого благословения не будет, Федька знал твердо. Куда ему, мизинному человеку, беспоместному послужильцу, к боярам соваться! И еще одна причина была, потаенная. От бездетной Марфы мужнины вотчины должны были отойти обратно к Замришиным. Костьми лягут братья Замришины, чтобы новой женитьбы не допустить. Да и то верно: кто согласится упускать этакое богатство?
Но размолвки были краткими. Привык Федька к Марфе, сердцем прикипел. Господин Иван Иванович их любви не препятствовал, шутки других послужильцев пресекал своим властным словом. Так всю зиму и жил Федька на два двора, в неразвязный узел заплелись их отношения с Марфой.
Сибирский поход заронил надежду. Вернется Федька из похода с богатством и славой, не осмелятся Замришины от него нос воротить. А нет, так постарается забыть Марфу. Не век же в тайных полюбовниках ходить!
Но забыть – не получалось. Образок на шелковом шнурочке, что Марфа на прощание на шею ему надела, всегда на груди; нет-нет да острой гранью уколет. Ручница, Марфин подарок, в походе непременно при нем. Богатая была ручница, другие дети боярские завидовали: с узорным стволом, удобным прикладом, выложенным серебром, легкая и дальнобойная. За пятьдесят шагов всаживал из нее Федька свинцовую пульку в деревянный круг, а круг был не более аршина. Даже у воевод не было такой ручницы, как у Федьки.
На коротких походных ночлегах, прислушиваясь к плеску речной волны и тяжелому дыханию леса, Федька вспоминал кроткие Марфины глаза, ласковые руки, уютное тепло ложницы. И воспоминания эти переплетались с видениями подмосковных березовых рощ, рассветов над ржаными полями, золотыми куполами под голубым русским небом, и Марфина любовь представлялась ему частицей родной земли, оставшейся в немыслимой далекости.
Может, потому и не баловался Федька с полонянками, как иные дети боярские, хоть и не считал сие большим грехом. Да и забот было много. Сначала в сторожевых воеводах ходил, день и ночь в дозорах, а потом, как взяли в полон обских князей, молодые князцы Игичей и JIop-уз были доверены сыну боярскому Федору Бреху (большого князя Молдана Курбский взял к себе на насад, под бдительный присмотр Тимошки Лошака).
Салтык предупредил строго-настрого:
– Смотри, Федор! Ежели упустишь князцев, много крови придется пролить, чтобы твою оплошность исправить!
На корме большого ушкуя было две каморки с крепкими дверями, в них и посадили князцев, а между дверями, на коробе, постоянно сидел караульный воин. Еще двое караульных стояли на палубе, на носу и на корме. И не какие-нибудь мужики-ополченцы караулили, но токмо московские дети боярские, давние Федькины знакомцы, которым он верил, как самому себе. Днем, когда Игичея и Лор-уза выпускали из тесного заключения на палубу подышать воздухом, вдоль всех бортов дети боярские с ручницами становились, поболе трех десятков их было на ушкуе. И еще был приставлен к пленникам, в помощь Федьке, верный телохранитель воеводы Салтыка татарин Аксай. Федька это оценил. Значит, больше себя бережет Салтык князцев, если Аксая отдал!
Аксай неизвестно когда и спал. Как ни выйдет Федька на палубу, Аксай тут как тут с сабелькой своей неразлучной: или где-нибудь в укромном месте на корточках сидит, или, неслышно ступая мягкими сапогами вдоль борта ходит. Да и сам Федька спал не помногу, больше днем, когда ушкуй плыл в окружении других судов и пленным деваться было некуда.
В то, что князцы попробуют убежать, Федька не верил. Младший князец Лop-уз мало походил на смельчака: малорослый, рыхлый, медлительный, он не представлял опасности даже для отрока. Игичей был совсем другим: сухой, жилистый, с недобрыми глазами и шрамом на щеке, быстрый в движениях. Воин! Но в битве у капища Обского Старика Игичею чья-то пуля крепко подпортила ногу, едва ковылял он по палубе, морщась от боли. Нет, сами князцы не побегут. Вот если со стороны кто поможет…
Так и сказал Федька своим подначальным детям боярским: перво-наперво смотреть по сторонам, к ушкую никого не подпускать без его, Федькиного, разрешения. Остяцкая лодка или своя подходить будет – звать его.
Когда воеводы милостиво разрешили взять в судовой караван княжеских жен и рабов, забот еще прибавилось. Рабов Федька отослал на другой ушкуй и допускал к князцам только днем, да и то на малое время, но женок (что поделаешь!) пришлось взять. На носу выгородили еще одну каморку и там поселили женщин, всех четверых вместе. Дверь на засов не замыкали и караульного не ставили: не пленные, чай! На палубу им выходить не возбранялось.
Остяцкие бабы, укутавшись до глаз большими платками, подолгу стояли у борта, вздыхали, о чем-то тихо шептались. Только перед тем как выпускать на прогулку князцев, женщин загоняли обратно в каморку. Воеводы не сказали Федьке, можно ли допускать их к мужьям, и он решил на всякий случай поостеречься.
А вот за рабами присматривали бдительно. Рабом Игичея был рослый и сильный юноша, истинный богатырь обликом, а Лор-узу прислуживал хилый и колченогий уродец по имени Каяр. Улыбался Каяр лживо и заискивающе, но Федька, научившийся за свое короткое воеводство разбираться в людях, чувствовал, что от него можно ждать любой пакости. Шибко не понравился он Федьке.
Заканчивался очередной путевой день, обычный день среди многих подобных ему. Как всегда, в предвечерний час Федька лежал под медвежьей шкурой в закутке между двумя пищалями – отдыхал перед бессонной караульной ночью. Но сегодня почему-то не спалось. Москва вспоминалась, пьянящий яблочный дух. Второй Спас давно миновал, яблочный и медовый, а здесь райские плоды разве что во сне видели, одна горечь от сушеной рыбы. И третий Спас уже проходит [92], мужики в деревнях именинный сноп [93] чествуют, на сладчинах братское пиво пьют. Молодое бабье лето [94] на Руси, благодать…
Тихо подошел кто-то, оперся о борт – ослабевшая доска скрипнула. Давно хотел Федька распорядиться, чтобы гвоздем прихватили, да все забывал.
Федька осторожно приподнял шкуру, выглянул.
У борта стояла одна из остяцких женок – платок на плечи сброшен, волосы в косу заплетены, лежат на голове гладко. Одно это уж диво: прячутся остяцкие бабы под платками, ни одной из них Федька в лицо не видел. А тут глянул и залюбовался.
Четко очерченный, будто вырезанный резцом, маленький рот; тонкие брови вразлет; нежный подбородок; ямочки на щеках; лицо в закатном солнце розовое, свежее, как у ребенка. До того красивой показалась молодая остячка, что Федька дышать перестал, боялся спугнуть. Закутается в свой платок, плечи ссутулит – и нет красы!
Молодая женщина что-то напевала – тонко, едва слышно. Федька с трудом разбирал отдельные слова. Неужто по-татарски поет? Похоже, по-татарски. Да и песню эту Федька точно бы слышал, когда зимовал с Иваном Ивановичем Салтыком в Городце-Касимове, при дворе царевича Нурдовлата – девки татарские ту песню пели…
Не таясь больше, Федька отбросил шкуру, спросил по-татарски:
– Как звать? Откуда песню знаешь?
Боялся, оробеет женка, ан нет: спокойно повернулась к сыну боярскому, глазищами своими прямо в него уставилась. Карие глаза большие, как вишни, хоть и вытянуты к вискам. А в глазах – зыбкая поволока, глубина потаенная. Пропал Федька!
Охрипшим голосом переспросил:
– Как звать-то?
– Сулея… А песня эта наша, татарская, в юрте отца моего, мурзы Акила, все ее знают…
Радостно так ответила, с улыбкой. Видно, приятно ей было услышать слово на родном языке. И молодой русский бек ей понравился, поговорить с ним давно хотелось. Его слушаются все воины. Может, в его власти отпустить Сулею обратно к отцу? Утром Сулея украдкой выглянула на палубу, увидела будущего мужа и пришла в отчаяние. Толстый, словно евнух, глаза сонные, шаркает ногами по- стариковски, на щеках лишаи. Как такого любить?
Смотрела Сулея на Федьку с надеждой. А тот рядом встал, лоб наморщил, задумался. Невеселые были у Федьки думы. Приглянувшаяся ему молодая женщина была женой пленного князца, пусть не единственной, но женой. Федька знал, что у остяков в обычае иметь несколько жен, причем все считаются законными. Которому из князцев принадлежит Сулея?
Спросил, отводя глаза. И до того обидно стало Федьке, что предназначается этакая красота замухрышке Лор-узу, что зло ударил кулаком по борту и выругался по-русски отчаянно и безнадежно.
На сжатые в кулак пальцы легла горячая легкая ладонь. Сулея придвинулась совсем близко, зашептала торопливо, будто боясь, что не успеет договорить:
– Не жена я ему… Привезли меня в юрт, а его нет… Только здесь увидала издали… Не хочу… Не люблю… Пусть меня отпустят…
Федька и сам не понял, как голова Сулеи оказалась вдруг у него на груди. Он тихо гладил ладонью гладкие жесткие волосы и повторял, будто клялся:
– Не допущу! Не допущу!
– Шибко хорошая девка! Шибко! – раздался за спиной голос Аксая.
Федька отпрянул, резко повернулся.
Аксай стоял, слегка покачиваясь на кривых ногах, улыбался во весь рот, но в улыбке не было насмешки, только дружелюбие, сердечное расположение.
– Шибко хороша девка! Не нужна тебе большая баба, такая девка в жены нужна. Горячо любить будет, рядом на коне скакать будет. Хороша девка!
Федька тоже улыбнулся – открыто и благодарно. Сжал ручищей узкую кисть Сулеи, сказал многозначительно:
– Ты иди, я думать буду…
Бессонная караульная ночь длинна, о многом можно передумать. Федька сидел на стволе пищали, поглядывал на звездное августовское небо, на берег, шумевший неподалеку строевым кедровником (ушкуи с пленниками к берегу не причаливали, стояли ночью на якорях), и в голове его обрывисто и стремительно, как грозовые облака, мчались горячечные мысли.
Броситься в ноги господину Ивану Ивановичу, сказать: «Вот голова, вот сабля! Не могу жить без Сулеи, по христианскому обычаю обвенчаюсь!…»
Уйти с Сулеей из судового каравана, поставить городок на ничьей речке (верные товарищи найдутся, а свободных мест при сибирском малолюдье сколько угодно!), остаться здесь навечно…
Зарезать JIop-уза, сказать, будто бросился на него, Федьку, с ножом, да сам на нож и напоролся…
Нет, не то, не то!
Всматривался Федька в бегущую под бортом темную обскую воду, будто надеялся прочитать верный совет, перебирал в мыслях возможное и невозможное.
Опять не то, не то!
Однако додумался все-таки Федька, как спасти Сулею от нелюбимого мужа, да так хитроумно, что сам удивился собственной сообразительности, долго крутил головой и восхищенно посвистывал. Княжеский духовник Варсонофий, как сразу в голову не пришло?!
Отец Варсонофий слыл ревнителем церковных законов, неистовым искоренителем людских грехов. Даже священника Арсения укорял в вольнодумстве. Совсем недавно последняя стычка была. Вернулся Арсений из остяцкого стойбища довольный: больше десятка язычников склонил к истинной вере, и все в один день провернул – и помазание, и крещение. Новообращенные остяки в белых русских рубахах провожали его до самого судового каравана, нательные крестики гребцам показывали и даже крестились прилюдно, как обучил их Арсений. Казалось, радоваться бы только приумножению паствы. А Варсонофий принялся зудить, все-де Арсений свершил неверно, в нарушение церковных правил. При крещении иноверца надлежит помазовать главу его елеем, дать в руки восковую свечу и читать молитвы по четыре раза в день в течение недели. Как посмел Арсений в единый день все окрутить? По истечении семи дней обмыть обращаемого в бане, чтобы тело его от скверны очистить, и только тогда начинать обряд крещения. В бане обмыть, не в нечистой речной воде! А где Арсений баню нашел? Помыслы священника достойны похвалы, но способ греховен. Жалко Варсонофию неразумного Арсения, ибо стоять тому по возвращении перед церковным судом…
Вспомнил Федька и о том, как рыскал Варсонофий ночами по стану, в шалаши нос совал, вынюхивая, не занимаются ли ратники блудом с иноверными бабами. Срамно сие, грех, прямая дорога в геенну огненную, тьфу!
Такому только подскажи о греховных делах – взовьется.
Утром Федька, оставив за себя Салтыкова же послужильца, боярского сына Ивана Луточну, отправился к Варсонофию. Пришлось подождать: духовник молился в своей каморке, бил поклоны и вслух отсчитывал: «Господи помилуй!… Два на десять раз… Господи помилуй! Два на десять два… – Из-за щелястой дверишки доносились кряхтение, натужные вздохи – в истязании своей плоти Варсонофий был поистине безжалостен. – Господи помилуй! Три на десять пять…»
На палубу Варсонофий вышел багрово-красный, пыхтящий, но довольный. Благословил Федьку, хоть и без большой приветливости: излишне боек, насмешлив, шатлив сей сын боярский, неизвестно, за что его воевода Салтык жалует…
Федька смиренно поведал духовнику, что у него на ушкуе – неладно, соблазн и в людях смятение.
– Что такое? – поинтересовался Варсонофий.
– Князцам по воеводскому указу женок привезли, каждому по две женки. Соблазн сие для христиан, на ушкуе обитающих. По заповеди Божьей жена едина есть…
– Верно глаголешь! – вскинулся Варсонофий. – Едина жена есть! Греховным языческим обычаям не потакай!
– А младшему князцу вдобавок к законной жене девку нехристи прислали, даже женой не считается, токмо на ушкуе своего князца увидела, – жаловался Федька.
– Девку вовсе к полоняникам не пускай! Ишь чего надумали, нечестивцы! – закипятился Варсонофий.
– А ежели воеводы распорядятся? Человек я подневольный… – вздохнул Федька.
– Не твоя забота! Тотчас же к князю Федору Семеновичу иду, вразумлю. Князь добрый христианин, греховодства не допустит. А чтобы нехристи на соблазн людям с двумя бабами не баловались, ты присмотришь. С тебя спрос!
– Исполню, отче! – смиренно склонился Федька, торжествуя в душе.
Отпускал Варсонофий Федьку много милостивее, даже руку дал поцеловать. Решил, видно, что не безнадежен сын боярский, хотя, конечно, разумом легковесен. Искоренять надобно скверну!
Вскоре Федьку позвал воевода Салтык. Расеянно толкая пальцем по столешнице хлебный катыш, бросил вскользь, как о малозначительном:
– Ты остяцких женок к князцам ночью допускай. Не для того их везем, чтобы отдельно в каморке сидели. Одна пусть ходит – которую князец выберет… – и, досадливо поморщившись, будто вспомнил что неприятное, добавил: – Девка там есть. Девку не посылай – соблазн людям. А может, совсем ее отослать, как думаешь?
И тут Федька вывернулся, проговорил будто бы с сомнением:
– А не обидится князец? При другом две жены на ушкуе, а у него одна останется…
– Ну, коли так, вези девку дальше, – решил Салтык и добавил с усмешечкой: – Не объест, чай!
Вот Сулея-то обрадуется! Молодец Федька!
Вечером Федька привел к JIop-узу жену, еще молодую, но толстую и сонную бабу. Князец рассыпался в благодарностях – толмач едва успевал переводить.
– Ну хорошо, коли так! – с сомнением протянул Федька.
У толмача все же поинтересовался: с чего князец так обрадовался? Баба-то незавидная…
Толмач сказал, что Лор-уз и вправду может быть довольным. У остяков, как у татар, чем толще баба, тем считается красивей. Знатные люди стесняются, если жена худая, прячут ее от посторонних. Вот, к примеру, новая жена Лор-уза – Сулея… Телом недозрела, надобно ее долго откармливать и не позволять много ходить, прежде чем брать на брачное ложе…
«Много вы понимаете в бабах, нехристи!» – усмехнулся про себя Федька. Остяцкие представления о женской красоте как нельзя лучше соответствовали Федькиным желаниям. Удачно все складывается. Вот если бы заупрямился Лор-уз, потребовал прислать Сулею, а не другую женку, могло получиться по-разному. Варсонофий Варсонофием, а обижать знатного пленника воеводы навряд ли пожелали бы. Да и не больно они слушаются духовника, больше из вежливости не перечат его путаным речам.
Ничто не мешало теперь Федьке встречаться с Сулеей. Виделись каждодневно и подолгу: сидеть в каморке, с другими остяцкими бабами, Сулея не любила, выходила на палубу, а Федька тут как тут!
Обычно в любовных играх Федька был быстр. Случалось, что и начинал он прямо с поцелуя. А тут вдруг робким стал, стеснительным, сам на себя удивлялся. Довольно было Федьке, что Сулея просто рядом стоит, что можно слушать ее тонкий голосок, смотреть в глаза-вишни, гладить смуглую руку. Нежность, бережная жалость, ласковое томление переполняли Федьку, и он был счастлив.
Ничего похожего Федька раньше не испытывал. Нет спору – мила была Марфа, но влекло к ней плотское желание, потребность в ласке, неустроенность одиночества, не более. Да и расчет, что ни говори, тоже был (себе-то Федька в этом признавался!). Маячили за любовью к Марфе Евсеевне богатые хоромы в Москве, новгородские вотчины, притягательность боярского чина. Переплелись женские чары и корысть, и неизвестно еще, что перевешивало. Нынче же – иное…
Не о блуде думал Федька, любуясь Сулеей, но о совместной честной жизни. Так ей и сказал. Сулея была согласна: видно, приглянулся ей молодой и ласковый русский богатырь. Предупредила только, что старый князь Екмычей отдал за нее немалый калым.
– Вдвое калым верну! – горячился Федька. – И еще от себя добавлю, пусть подавится!
Ночевать Сулея продолжала в каморке, вместе с княжескими женами, – честь свою блюла. Тяжко ей там было: косые взгляды, злобный шепоток, враждебная отчужденность.
Княжеские рабы, проходя по палубе, тоже бросали на Сулею ненавидящие взгляды, особенно уродец Каяр. Столь злобен был, что, дай ему в руки нож, зарежет. Но ножи у рабов давно отобрали, Сулея это знала и презрительно поворачивалась к Каяру спиной.
Когда Федька отсутствовал, Сулея забивалась в его любимый закуток между двумя пищалями, тихо лежала под медвежьей шкурой, будто спала. Сквозь щели палубы ей было слышно, как возятся внизу, в каморке, княжеские жены, лениво переругиваются, сплетничают (Сулея хоть по-ихнему говорить еще не умела, но понимала многое).
Однажды в женское бестолковое лопотанье вплелся жесткий мужской голос. Сулея прислушалась: Каяр!
Каяр говорил негромко, но отчетливо, и Сулея, прижавшаяся к щели, разбирала каждое слово.
– Этой ночью… Будьте готовы… Как придет Юзор, зажгите свечу, три раза покажите в окно… Ешнек и воины на обласе будут близко… Татарку зарежьте ножом, чтобы не помешала…
Едва дождалась тогда Сулея своего любимого, кинулась, трепещущая, на грудь, обо всем рассказала.
Федька посуровел:
– Иди в каморку. Прислушайся, может, еще что скажут. И не бойся, никто тебя не зарежет.
Подозвал Аксая, Ивана Луточну, что-то строго наказал им и спрыгнул в долбленку – поспешил к воеводе Салтыку.
Юзора и Каяра схватили в тот же час, заковали в железо. В берестяном коробе, принадлежавшем Юзору, на самом дне, под сушеной рыбой, нашли ножи и мешки из налимьей кожи; на таких мешках остяки плавали по воде, как на лодке. Розыск поручили Тимошке Лошаку и вогуличу Кынче. Юзор только вздрагивал от ударов плетью, скрипел зубами, ненавидяще щурил глаза. Ни слова не добились от него розыскники. А вот Каяра даже стращать не пришлось: как увидел исполосованную плетью заплывшую кровью спину своего товарища – рухнул в ноги, все выложил. Злодейское было задумано дело. Юзор должен был ночью приплыть к ушкую на пузыре из рыбьей кожи, подняться незаметно на корму (Каяр еще вечером там веревку привязал и спустил в воду), зарезать караульных ратников. Потом женщины посветят свечой, и подоспеет облас урта Ешнека – освобождать сыновей князя Екмычея. Отчаянно рискованной казалась эта попытка, но, если неожиданно, могла и получиться. Так сказал воевода Салтык, выслушав Тимошку Лошака и Кынчу. Обратился к Федьке: - Подумай, как встретить этого Ешнека, чтоб другим лиходеям впредь соваться неповадно было!
Вечером, как обычно, суда с пленниками встали на якоря поодаль от берегового стана. Охранявших их с реки ушкуев было не больше, чем всегда. А о том, что под палубами ушкуев бдят настороженные вооруженные люди, что возле заряженных пищалей лежат пушкари и гребцы не выпускают из рук весла – никто из посторонних знать не мог.
На большой ушкуй Федора Бреха пробрались в темноте дети боярские, москвичи и вологжане, десятков пять, если не более, забили все судно: и в трюме сидели, и на палубе лежали рядами, выставив вперед ручницы. Дальнобойные пищали от борта откатили, а на их место поставили легкие тюфяки, заряженные дробосечным железом, – бой предстоял близкий. Остяцким женкам рты заткнули тряпицами, чтобы голосом своих не предупредили.
Федька строго-настрого приказал, чтобы воины не шептались, оружием не звенели, но как вдарит он из ручницы – тотчас, над бортом поднявшись, били остяков нещадно.
Ночь выдалась мглистая, сырая. Дождик не дождик, а так, пыль водяная оседала на шлемы, на стволы тюфяков. Тихо было вокруг, только вечно текущая обская вода вдоль бортов шуршит.
Было далеко за полночь, когда Федька негромко постучал в палубу прикладом ручницы два раза, а потом спустя малое время – еще. Перегнулся через борт и удостоверился, что оконце, прорезанное близко к воде, трижды осветилось. Ну, с Богом!
Едва слышный плеск весел раздался неожиданно близко. Как тати подкрадываются, тишком!
Из темноты наплывало на ушкуй что-то черное, большое.
Облас мягко прислонился к борту.
Федька с носа выпалил из ручницы вдоль обласа, в самую толпу остяцких воинов. Вскочившие на ноги дети боярские дружно ударили из ручниц. Вспыхнули факелы, выхватив из темноты заметавшихся остяков.
С ушкуя снова трескучим раскатом ударили ручницы – другие дети боярские выскочили к борту с заряженным оружием.
Толстый урт в медном шлеме что-то закричал, размахивая саблей.
Остяцкие воины принялись отталкивать свой облас от ушкуя древками копий.
Аксай сунул в руку Федьке заряженную ручницу, ткнул указательным пальцем в толстого урта:
– Воевода, поди, ихний!
Федька тщательно прицелился, прижал к затравке фитиль.
Толстый урт взмахнул руками и упал.
Но остяки успели оттолкнуть облас. Ширилась полоса взбаламученной, дрожащей багровыми отблесками факелов воды. Тогда ударили тюфяки – почти в упор, смертоносно.
Облас вздрогнул, начал тонуть.
Загорелись факелы на караульных ушкуях – они спешили на помощь, охватывая облас кольцом. Но все было уже кончено. Взбурлила вода. Поднялась огромным пузырем и поглотила остяцкое судно, только обломки дерева и круглые шапки покачивались на поверхности.
– Знатно встретили лиходеев, знатно! – возбужденно говорил, подходя к Федьке, Иван Луточна.
– Ты вот что, – остановил его Федька, – вели остяцких женок развязать. Задохнутся еще с тряпицами во рту…
Ни радости не чувствовал Федька, ни удовлетворения. Может, не надо было так – всех разом на дно? Больно уж зло получилось. Как на облавной охоте беззащитное зверье били…
Сказал о своих сомнениях Салтыку (не удержался воевода, прибежал с берега на легкой ладье сразу после боя!). Но воевода Федькиных сомнений не разделил. Сказал, что распорядился Федька как истинный воевода, урок уртам преподал, больше не сунутся.
Потом приплывали ладьи с других ушкуев, отвозили обратно детей боярских, посаженных в засаду. Потом сам Федька к князю Федору Семеновичу Курбскому ездил – пожелал большой воевода самолично расспросить очевидца. Так в колготе и прошла вся ночь.
Утром Федька обошел ушкуй. Кое-где выдернул из борта остяцкие стрелы (успели-таки урты луки натянуть!). Заглянул в каморки к князьям.
Лор-уз посередине каморки на коленях стоит, лепечет испуганно, что не виноват. Напали-де урты без его воли. А ему, Лор-узу, на русской большой лодке даже нравится: еды много дают и с женщиной спать позволяют. Совсем потерял лицо князец!
Игичей на скрип двери даже не обернулся. Как лежал на лавке, уперевшись носом в стену, так и остался лежать. Федька даже за плечо его потеребил: живой ли? Оказалось – живой, только злой очень.
На палубе спохватился: где Сулея? Всегда выходила восход солнца встречать, а нынче нет ее. Может, спит?
Нырнул, обеспокоенный, в женскую каморку. Так и есть, под своим одеялом из беличьих лапок лежит. Подошел, осторожно приподнял одеяло.
Между лопатками Сулеи торчала рукоятка остяцкого охотничьего ножа…
Ох, бабья злобная глупость! Свою зарезали!
Федька вырвал из ножен саблю, шагнул в угол, куда забились княжеские женки. Те заверещали дурными голосами, натянули на головы платки. Змеи зловредные, погань!
Федька поднял саблю! Но опала с глаз черная пелена, сдержал карающую руку. Пошатываясь, выполз на палубу, прислонился к борту.
Текла навстречу обская вода, тяжело и неумолимо, как время. Давно унесла она остяцкие шапки, последние следы быстротечного боя.
В небытие ушла беспокойная, кровью омытая ночь. В другом времени уже Федька, и нет возврата ни к чему прожитому. Закончилась короткая Федькина любовь.
Только на великой реке Оби понял Салтык, что есть противник много опаснее, чем жертвенные дружины вогульских богатырей-уртов и засады остяцких лесных лучников, – немереные сибирские расстояния.
Путевые дни складывались в недели, а вдоль бортов ушкуев по-прежнему тянулись унылые обские берега, и каждый новый день казался повторением пройденного.
Левый берег – плоский, испятнанный болотной ржавчиной, ощетинившийся клочковатой некошеной травой, – словно сползал в воду, и речные струи лениво обтекали притопленные ивовые кусты. Правый берег был высокий, словно срезанный ножом. Кедры-долгомошники швыряли с высоты тяжелые литые шишки. Под бурыми обрывами, на узкой полоске прибойного песка, угрожающе растопырились коряги, огромными берцовыми костями громоздились вповалку голые древесные стволы, выбеленные солнцем и ветрами. Из оврагов спускались в воде заросли колючих кустарников, через которые не продрался бы даже дикий зверь.
Река – единственная проезжая дорога в здешних глухих местах, с нее не свернешь. Неразумного, рискнувшего отклониться от текущей воды, подстерегали зыбкие болота, непролазные урманы, цепи озер, буреломы и мертвые гари. Путь судовой рати князя Курбского и воеводы Салтыка был предопределен самой природой, и она послушно плыла на полуночную сторону, навстречу леденящему ветру, в неизвестность.
Все вокруг было серым: и беспредельная ширь реки, и окутанные дымкой леса и болота, и сам небесный покров, низкий и мутный, истекающий слезами дождей.
Одноцветность, тоскливая хмарь.
Воевода Салтык с беспокойством замечал, что в этой хмари размягчается дух войска. Раньше все ратники были будто в едином порыве, в нетерпеливом ожидании боя, в неудержимом стремлении вперед – и вдруг расслабление.
Так бывает с гонцом, достигшим наконец своей цели и вручившим господину своему долгожданную весть: бешеный азарт скачки сменяется усталостью и равнодушием…
Воины судовой рати, остыв после схваток с вогульскими и остяцкими князьями и оглядевшись, будто изумились громадностью пройденного пути и осознали, что обратный путь будет никак не короче, что ни молитвы, ни воинская доблесть не способны сократить судовые версты, на каждую из которых придется потратить так много полновесных весельных взмахов, что даже всезнающие государевы дьяки не сумели бы установить им счета.
Много тревожного начал замечать Салтык, приглядываясь к своим людям. Гребцы ворочали веслами медленно и натужно, будто весла вдруг стали тяжелее. Реже слышались шутки и смех. Утром десятникам приходилось подолгу свистеть в свои рожки, прежде чем люди собирались к ушкуям, зябко кутаясь в кафтаны и остяцкие халаты на меху. Недобро ворчали, зло пререкались из-за пустяков. Выслушивая наставления воевод, хмуро отводили глаза, и в их привычном послушании проглядывало какое-то скрытое сопротивление. Неблагополучно стало в войске.
Как и опасался Салтык, душевные шатания вскоре обернулись телесными немощами. На ушкуях появились больные, а вологжане и помирать начали, сжигаемые неизвестной быстротекущей болезнью.
Салтык велел позвать вологодского воеводу Осипа Ошеметкова к себе на насад. Осип явился незамедлительно, будто заранее знал, что потребуется большому воеводе. Сбросил на руки Личко мокрый плащ, присел на лавку, вытянув ноги; с сапог воеводы потекла на чистый пол мутная вода. Протянул зазябшие руки к огню, весело трещавшему в очаге из плоских камней: Салтык любил тепло, очаг в каморке большого воеводы на корме насада редко остывал. Уютно было у Салтыка, сухо, по стенам ковры развешаны, а на полу, возле кресла, медвежья шкура. Очень нравилось здесь Осипу, но сейчас понимал – не для веселого разговора зван. Смотрел настороженно.
А Салтык принимал вологодского воеводу по-домашнему, в исподней полотняной рубахе, в полотняных же узких портах, босые ступни погрузил в густую медвежью шерсть, саблю воеводскую отложил в сторонку. Приветливо поздоровался, но Осип легкого разговора не принял, сидел хмурый, видно, не ждал для себя ничего хорошего из этой беседы.
«Конечно, обвиноватить воеводу Осипа легче легкого, – размышлял Салтык. – Не далее как вчера похоронили еще троих вологжан. А на других ушкуях померших нет. Но Осипа ли вина? Будто тяжестью какой пригнут воевода, жалкий какой-то… Надобно ли добивать?»
И Салтык начал издалека:
– Духовные отцы на твоих ушкуях бывали?
– Как же! Чуть не каждый день молебны о здравии воинства христианского служат! – понимающе усмехнулся Осип.
Салтык нахмурился, резко поднялся, зашагал по каморке. Глянет на вологодского воеводу – и отвернется, глянет – и отвернется. И раньше Осип ростом не отличался, но не казался маленьким: дороден был, багроволиц, плечи широкие, руки длинные, мосластые – крепкий мужик. А ныне усох будто, щеки ввалились, а в глазах – тоска.
И сдержал Салтык готовые вырваться резкие слова, вернулся к своему креслу. Поерзал, устраиваясь поудобнее.
Осип терпеливо ждал, что скажет большой воевода.
– Помирают вологжане-то, – негромко начал Салтык. – Может, нужду в чем испытывают? Припасами оскудели? Лиственную смолу не жуют, как я велел? Перетрудились на веслах горше прочих? Говори, воевода, жалуйся!
Осип только руками развел:
– На что жаловаться, Иван Иванович? На немилость Божью, что ли? Больше жаловаться не на что! – И, загибая пальцы, принялся перечислять: – Князцы припасы привозят в изобилии, как обещано было. И свежая дичина на ушкуях есть, и дикий лук, и коренья разные. А вот помирают людишки…
– Так в чем причина?
Осип задумался, проговорил нерешительно, будто сомневаясь в истинности сказанного:
– Заскучали люди…
– Как это «заскучали»?
– Ну, невеселыми стали будто. Вот, к примеру, десятник Кузьма пожаловался вчера: «День прошел – а будто дня и не было, одна вода да небо. И завтра пустой день, и после. Тягостно». А чем тягостно – не объяснил. Сыт ведь, одет тепло, с веслами сам не мается, приглядывает только, чтобы гребцы не ленились. Не понял я его, Иван Иванович. А ныне гляжу – лежит Кузьма под шубой, тоже занедужил. С чего бы?
– Ты бы песни велел петь, чтобы не скучали.
– Какие тут песни? – вздохнул Осип. – Не до веселья…
Пустой точно бы получился разговор, но что-то зацепило в нем Ивана Салтыка, заставило призадуматься. Не выходили из головы Осиповы слова: «Заскучали люди…» И тягостей вроде бы меньше стало у ратников, по мирной реке плывут, а радости нет. Как там еще говорил десятник? «И завтра день пустой, и после…»
Где-то близко была разгадка. Салтык это чувствовал. Вспомнилось, как сразу всколыхнула войско ночная схватка с уртами князя Екмычея. Оживились люди, будто стряхнули сонную одурь. Но – ненадолго. Снова потянулось томительное однообразие судового пути. Плыли мимо неразличимые, смазанные дождевой пеленой берега. Привычно-буднично выбегали навстречу обласы покорных князей, остяки перебрасывали на ушкуи ясак.
Серая вода, серые дали, усыпляющее поскрипывание уключин – бесконечное повторение обыденного, сиротливая затерянность в необъятности воды, неба и леса…
Проникновение в сущность явлений всегда неожиданно, как озарение. Понял вдруг Салтык, что никто не виноват в беде, постигшей войско: ни Осип Ошеметков, ни другие воеводы, ни князь Курбский, ни он сам. Просто наступил непредсказуемый час, когда люди утратили цель. Путевое шествие по бесконечной сибирской реке не было уже целеустремленным движением вперед, но не стало еще и возвращением. Ушкуи плыли в неизвестность, дни утратили ободряющую наполненность. А для бодрости духа войску необходимо постоянное напряжение сил, ожидание победы или свершения большого дела, которые единственно могут заставить позабыть о походных лишениях и угнетающей обыденности пути. Разогнать сонную одурь! Заставить ратников напрячься до предела, до запредельности!
Так думал Салтык, сам еще не догадываясь, что в мыслях этих поднимается к высшей мудрости полководца…
Случай всколыхнуть войско скоро представился, хотя сам по себе он мог пройти незамеченным. На вечерней трапезе повздорили между собой москвич Федька Брех и княжеский дворянин Григорий Желоб. Сказал тот Федьке что-то обидное, а Федька, недолго думая, плеснул ему в лицо пиво из кубка. Григорий выдернул саблю из ножен, но взмахнуть не успел: шарахнул Федька его в лоб тяжелым глиняным кувшином. Зашатался дворянин, размазывая по лицу кровь и пивную пену, рухнул под стол, а когда опамятовался, побежал к князю Федору Семеновичу Курбскому жаловаться.
Князь Курбский, обычно стоявший за своих людей крепко, случай этот близко к сердцу не принял, упрекнул только Салтыка, что его-де люди совсем избаловались, чуть что – в драку.
– Застоялись, жеребцы! Ты этого своего Федьку за весла посади, чтоб руки натрудил, если чешутся. А Григорию пусть подарит что-нибудь за бесчестие, и дело с концом!
Но Салтык княжеского снисходительного прощения не принял, возразил:
– Черные люди промеж собой передерутся, и то батогами их вразумляют, чтобы другим неповадно было. А ведь Григорий да Федька благородные мужи, без малого воеводы. Что ратники подумают? Нет, нельзя сего стыдного дела без суда оставлять! – И добавил, явно льстя честолюбивому князю: – На походе твой суд, Федор Семенович, заместо суда государева, яви справедливость и накажи виновного. Федька ли окажется виноватым, Григорий ли – так тому и быть, спорить не стану.
И, заметив, что Курбский колеблется, дополнил:
– А ежели попросят, дай им Божий суд [95].
Предлагая судебный поединок, Салтык действовал наверняка. Он уже успел расспросить Федьку и московских детей боярских, очевидцев ссоры, и доподлинно выяснил, что прямо обвиноватить Федора Бреха невозможно, оба виноваты поровну. А раз так, то придется искать правды Божьим судом, с оружием в руках. Знал также Салтык, что это придется по душе князю Курбскому. Князь любит рыцарские забавы, и при теперешнем скучном житье поединок вообще покажется ему вроде праздника. Так задумал Салтык – и не ошибся.
– Нынче же судить будем! – заторопился Курбский.
Но Салтык ненужное поспешание отклонил, неожиданно показав себя тонким знатоком судебных обычаев. Подсказал, что прежде надобно бы выбрать судных мужей из достойных детей боярских, свидетелей опросить, чтобы вершилось все по справедливости. Святых отцов позвать на случай, если Федька или Григорий пожелают крест целовать на своей правде.
Курбский со всем соглашался.
Судными мужами выбрали двоих москвичей, Василия Сухову и Ивана Зубатого, и двоих ярославцев, Антона Поршеня и Григория Поплаву, чтоб никому не обидно было, ни княжеским послужильцам, ни детям боярским Ивана Салтыка – поровну в суде представлены.
Съехались судные мужи на княжеский насад, сели рядком на скамейку, красным сукном накрытую. По бокам дружинники с обнаженными саблями встали – для торжественности. Любопытствующие дети боярские палубу заполнили, только перед самой скамьей осталось свободное место, чтобы было где свидетелям стоять.
Очевидцев оказалось много (Федька и Григорий Желоб разодрались при большом застолье), но говорили свидетели по-разному. Одни упирали на то, что Григорий первым сказал невежливое слово – и вроде бы виноват. Другие видели только, как Федька выплеснул пиво в лицо обидчику, что считалось превеликим оскорблением для благородного мужа. Третьи рассказали, что Григорий саблю обнажил и хотел рубиться, и выходило из таких рассказов, будто Федька жизнь свою спасал, кувшин о лоб дворянина разбивая. А иные на том стояли, что видели-де кровь у одного Григория, Федька же невредим остался и, может, не было у него причины увечить ярославского сына боярского, княжеского любимца.
Попробуй тут разберись!
Судные мужи долго спорили, но так и не сошлись, кто виноват. Решили позвать Федора Бреха и Григория Желоба к крестному целованию. Но выяснилось, что Григорий от Федькиного лихого удара расхворался и перед судными мужами предстать не может. Разбирательство пришлось отложить. Дети боярские разъехались по своим ушкуям.
Вечером, как обычно, судовая рать причалила к берегу, ратники поставили шалаши для ночлега, запалили костры. Салтык в сопровождении одного Аксая бродил по стану, прислушивался. У костров только и говорили, что о суде: Федор Брех и Григорий Желоб были людьми немалыми, относились к ним по-разному, но знали их все. Больше сочувствовали веселому и простому в обращении москвичу, Гришкиному позору кое-кто даже порадовался. Высокомерен был ярославский сын боярский, за то, может, и умылся кровью да пивной пеной. Но нашлись и у Григория Желоба свои доброхоты, приятели и земляки, так что предстоящий суд взволновал многих.
Салтык прислушивался к спорам, едким шуткам, обиженным возгласам и довольному смеху ратников и с удовлетворением отмечал, что в стане уже не было прежнего угрюмого равнодушия. Всколыхнулись-таки люди, стряхнули сонную одурь! Не ошибся, значит, воевода Салтык, затевая громкое судное дело. Надобно дальше его раскручивать торжественно, вселюдно. И место для неизбежного поединка выбрать с умом…
Впрочем, место Салтык уже выбрал. Березовый городок, по-остяцки Сумгут-вош, что стоит на трех холмах близ устья реки Сосьвы. Сюда должны князцы югорские прикочевать, чтобы встретить судовую рать и принести присягу великому государю. Большое многолюдство предвидится. А того важнее, что от Березового городка поворачивает судовая рать домой, вверх по Сосьве-реке к Камню. Намекнуть о том ратникам – весла друг у дружки из рук рвать будут, чтобы быстрее до желанного поворота добежать.
Так думал Салтык, медленно шагая по полоске ребристого, обкатанного волнами песка. Аксай бесшумно скользил следом, поддерживая рукой ножны сабли.
За корягой будто бы зашевелилось что-то. Аксай рванулся вперед, грудью прикрыл воеводу. Рвение верного телохранителя оказалось напрасным – за корягой никто не прятался, может, птица вспорхнула в темноте, – но теплое чувство благодарности обласкало Салтыка, ему захотелось вдруг порадовать чем-нибудь Аксая, и он сказал:
– Скоро домой поворачиваем, в Русь!
Аксай заулыбался, замотал растроганно своей лохматой волчьей шапкой, зацокал:
– Хорошо! Хорошо!
Если уж татарин так радуется возвращению, то коренные русаки, ратники и дети боярские, как веселиться будут?! Великим весельем! Надобно всем объявить: суд Божий в Березовом городке и от Березового же городка – начало обратного пути!
Нетерпение переполняло Салтыка. Скорей бы наступило завтра, когда радостная весть птицей полетит от ушкуя к ушкую, будоража людей. Но длинны сибирские ночи на исходе августа, а если они бессонные, то длиннее вдвое. Ходит Салтык с верным Аксаем по урезу воды, песок едва слышно шуршит под сапогами, а кругом такая тишина, будто уши заложило…
И опять сидят рядком на красном сукне судные мужи, но не на них обращены взгляды – на Варсонофия, на Арсения, духовных отцов судовой рати. Воздеты к серому обскому небу серебряные кресты, а под крестами Федор Брех и Григорий Желоб. Оба были согласны целовать крест на своей правде, слово в слово повторили положенную клятву.
Судные мужи озабоченно сдвинули головы. Такого не может быть, чтобы оба правы. Правда одна. Но как быть? Ведь присягнул Федька, и Григорий тоже присягнул – святым крестом, великой клятвой, каждый на своей правде!
Шепчутся дети боярские, на озадаченных духовников поглядывают, словно прикидывают, чья присяга крепче – Варсонофия или Арсения?
Попробуй разберись!
Тимофей Лошак затопотал вниз по лесенке: звать князя Федора Семеновича.
Курбский вышел на палубу в большом боярском наряде: высокая горлатная шапка из чернобурой лисицы, жемчужное ожерелье в три пальца шириной, шелковая рубаха, кафтан из золотой парчи, перетянутый персидским поясом, а поверх кафтана еще длинная, до самых лодыжек, распашная ферязь, подбитая мехом и обшитая галуном; загнутые вверх носки алых сапог поблескивают драгоценными каменьями. Прошагал – тяжелый, негнущийся – сквозь расступившуюся толпу детей боярских, встал перед судьями (те со скамьи повскакали, хотя, по судному обычаю, должны были князя сидя встречать, – оробели перед такой пышностью!).
Выслушав торопливые объяснения Василия Сухова, князь Курбский важно кивнул; лицо князя было спокойным, даже безразличным, словно он заранее предвидел, что именно так все получится и что к нему, князю Курбскому, должны были обратиться судные мужи за последним недвуличным решением.
– Ну, что ж! Не определил виновного суд людской – пусть решает суд Божий! – негромко произнес Курбский.
Все взгляды – на Федьке, на Григории Желобе.
Федька смотрит весело, безбоязненно – вот он, весь тут, готов!
Григорий еще больше побледнел, цветом лица почти сравнялся с белой тряпицей, обмотанной вокруг головы, но в глазах упрямство и злость – тоже не отступит.
Так и вышло.
– Вручаю себя правосудию Божьему и требую поля и поединка! – звонко возгласил Федька.
– Требую поля и поединка! – повторил Григорий Желоб и даже руку на сабельку положил, будто вознамерился тут же рубиться с обидчиком.
– Быть по сему! – решил Курбский и добавил, вспомнив советы воеводы Салтыка: – Поле вам даю в Березовом городке, что на устье Сосьвы-реки. А оттуда и в Русь повернем, к домам своим…
Непредсказуема душа человеческая. Казалось, в войске больше о возвращении домой говорить должны – ведь так ждали этой вести, так волновались, так томились неизвестностью, вглядываясь в беспредельные обские дали! Ан нет! На ушкуях только и разговоров было, что о поединке. Тысячеверстный обратный путь устрашал своей огромностью, а судное поле на Березовом городке представлялось совсем близким, достижимым, и эта достижимость как бы придавала реальность тому главному, что подспудно болело в сознании каждого, – надежде на благополучный исход. Ратники будто намеренно старались не вспоминать неизбежные тяготы обратного пути, каменный волок, о котором без страха и подумать нельзя, надвигающуюся зиму, которая уже предупреждала о себе колючими утренними инеями и студеными ветрами. Достижимое близкое как бы отодвинуло за пределы сиюминутных волнений то великое далеко, от чего в конечном итоге зависела судьба всей судовой рати, – обратный путь…
…Для Салтыка это был еще один урок воеводской мудрости: намечая перед войском великую дальнюю цель, всегда надобно заботиться о постановке целей близких, пусть небольших, но понятных каждому ратнику, оборачивающихся немедленными удачами, а потому создающих видимость непрерывного движения вперед, столь необходимого для сохранения духа войска…
Разговоров о предстоящем поединке было действительно много, и разговоры были разные.
По обычаю, на судном поле можно сражаться конным или пешим, кто как пожелает, с любым оружием, кроме дальнобойного лука и ручницы. Коней в судовой рати князя Федора Семеновича Курбского и воеводы Салтыка не было, а потому о копейном рыцарском поединке речи не шло. Многоопытные дети боярские, болельщики Федора и Григория, соглашались на том, что единственное возможное оружие – сабля или секира. А раз оружие известно, можно было прикинуть, чей окажется верх.
В сабельной рубке многие отдавали предпочтение Федору Бреху. Молод, проворен, напорист был сей сын боярский, саблей владел на диво, к тому же перенял у нукеров царевича Нурдовлата мало кому известные монгольские приемы, обещавшие верную победу в единоборстве. Как против такого удальца выстоять?!
Григорий Желоб – тот потяжелее, огрузнел на обильных княжеских кормах. Зато сила у ярославского дворянина немереная, все это знали. Если на секирах случится бой, трудненько придется Федьке.
Ну а если один с саблей, а другой с секирой? Непредсказуемо тогда, даже старый вымский воевода Фома Кромин не брался предсказывать исход боя, хотя люди привыкли, что у него по всякому поводу свое мнение. Разводил Фома руками: «Как Бог рассудит…»
Было о чем поспорить людям за вечерней трапезой (днем-то не поговоришь, знай налегай на весла, облизывай с усов соленый пот!).
И спорили, швыряли о земь шапки, громогласно призывали Бога в свидетели. Случалось, и за грудки друг друга трясли, но без злобы, больше озоруя, чем в сердцах. Любит русский человек противоборство: на кулачках ли, на кушаках, с медведем ли в обнимку – чтоб только весело было, празднично, заранее не предопределено.
А иные вообще сомневались, что Григорий Желоб выйдет на поединок. Крепко его Федька кувшином приласкал, поди, до сих пор в голове гудит. Выставит Григорий вместо себя другого поединщика, не иначе. Обычаем это допускалось.
Но тогда и Федор Брех вместо себя на судное поле кого-нибудь пошлет, особенно если Григорьев поединщик окажется не ровня ему: благородному мужу зазорно скрещивать сабли с простым ратником из мужиков. Тут уж и самые смелые не решались предугадать исход поединка…
Река разделилась на два рукава; по левому, Малой Оби, плыла судовая рать, заметно склоняясь к закатной стороне. Уползал за горизонт высокий правый берег Оби, потянулась по правому борту болотистая низина, не то скопище бесчисленных плоских островов, не то луговины, изрезанные протоками, – в общем, земля пополам с водой, неверное место. А по другому борту сначала лес был, потом редеть начал, как огород после прополки, – здесь клочок леса, там клочок, а между ними густые заросли ивняка притаились на низинах. Зазывно проглядывали широкие протоки. Местные старейшины говорили, что за низиной течет рядом река Сосьва и что по протокам можно выйти на нее, минуя устье, но пройдут ли протоками большие лодки русских воевод, они не знают. Князь Курбский и Салтык решили не рисковать. Что значит лишняя сотня верст судового пути, если впереди их – тысяча?!
В устье Сосьвы судовой караван свернул перед вечером. Порывистый ветер со Студеного моря разогнал тучи, и ушкуи медленно плыли навстречу багровому закатному солнцу. Полтора десятка верст оставалось до Березового городка, и воеводы решили переночевать где-нибудь на берегу, чтобы прибыть на место не раньше полудновки [96]. Самое подходящее время для общей трапезы, которую задумал Салтык: в светлый полуденный час христиане, отложив труды свои, завсегда за стол садятся, вкушают, кому что Бог послал. Да и югорский князь Пыткей, если придет, как обещал, к Березовому городку, пусть потомится, рать ожидаючи с рассвета, – сговорчивей станет…
На последней стоянке перед Березовым городком Салтык велел раздать по ушкуям остатки мучицы, даже собственного запаса не пожалел для такого случая. Здешние пресные лепешки из толченой рыбы всем успели обрыднуть, пусть порадуются ратники свежему ржаному хлебушку.
Воеводский ключник Нечка Локотаев, отсыпая мучицу, горестно вздыхал, а потом долго корил своего господина за расточительность. Бережливость-де не скупость, даже государь Иван Васильевич бережливости не чурается, а потому богат безмерно. Когда дает государь баранов на корм иноземным послам, шкуры требует обратно и от тех шкур имеет прибыток казне. Золотые и серебряные кубки, которые во множестве подаются на государевых пирах, дворцовые люди недаром называют «соломенными». А почему? А потому, что солому в своих дворцовых селах государь велит не жечь и не швырять под ноги скотине, но продавать за деньги и на те деньги покупать золотую и серебряную посуду…
Салтык про себя посмеивался, но слушал верного слугу не без интереса. Неожиданной стороной поворачивался для него государь Иван Васильевич: вишь ты, за великими делами о мелочах домашних не забывает!
Березовый городок стоял на высоком левом берегу Сосьвы, на трех холмах, будто отсеченных от остального берега рекой Вогулкой и глубоким оврагом. Березовая роща, давшая название городку, шелестела желтыми листьями поодаль, а на самих холмах росли высоченные лиственницы, за которыми видны были деревянные стены и башни. Обрыв под городком отвесный, голый. Весенняя большая вода подмыла его, обрушила земляные глыбы вместе с деревьями; стволы упавших лиственниц с торчащими узловатыми корневищами громоздились у подножия.
В отличие от других обских городков, Сумгут-вош не прятался за лесными чащобами, с реки был виден издалека, и со стены его, в свою очередь, открывался необозримый вид на луговую низину правого берега Сосьвы, простиравшуюся до самой Оби-реки.
«Не боятся, видно, местные жители нападения!» – подумал Салтык, и эта неожиданно пришедшая в голову мысль озаботила его. Не в том, что холмы Сумгут-воша неуязвимы для приступа с реки, а с других сторон городок прикрывают дремучие леса, озера, протоки, – в другом. Некого березовцам бояться, вот что!
О тюменском хане Ибаке здесь, наверно, и не слышали, а если и слышали, то за угрозу для себя не воспринимали – далеко. И с другой стороны, из-за Камня, давно не приходили в Югру рати. Вольные добытчики, вроде шильника Андрюшки Мишнева с его молодцами, если и набегали малыми ватагами, то лишь на верховья Сосьвы, где стоит городок Ляпин. Но там живут сосьвенские вогулы, что до них березовским остякам? А югорский князь Пыткей, наверное, вообще ничего не боится. К Сумгут-вошу югричи собираются ненадолго, разве что для торговли. Богатство Пыткея в оленях, в морском звере. Юрты кочуют по бескрайней тундре. Попробуй дотянись до них!
Однако остяцкие князцы говорили, что большого князя Молдана признает за старшего и Пыткей, должен выйти к нему навстречу хотя бы из уважения. На это только и надеялся Салтык.
Но югорский князь Пыткей в Березовый городок не пришел, прислал своих старейшин с дарами.
Когда судовой караван, оповестив о себе пушечной пальбой, приблизился к городку, старейшины уже стояли на берегу. С ними было множество простых людей из юртов – югричей и местных жителей – остяков. Ясак они принесли богатый, ни в одном селении на Оби-реке такого большого ясака не было: множество мехов, рыбьего зуба, свежего и вяленого оленьего мяса. Салтык велел позвать местных людей на общую трапезу.
Костры разложили прямо на песчаном берегу, у подножия холмов, повесили над огнем воинские медные котлы. Щедро сыпали в котлы ржаную мучицу, швыряли большие куски свежей оленины. Варево получилось густое, пахучее. Десятники принесли в мешках круглые хлебы, наделили толстыми ломтями и своих ратников, и югричей. Деревянными черпаками разлили варево в малые котлы – на каждый десяток. Озадаченно поглядывали на югричей, которые толпились за спинами ратников: воеводы распорядились накормить всех, кто придет на берег, а как кормить? К общему котлу не посадишь, нехристи ведь, как им из одного котла с христианами хлебать?!
Но югричи оказались предусмотрительными: у каждого деревянное корытце с ручкой, тянутся к котлам, улыбаются, присели югричи со своими корытцами прямо на песок, тянут горячее варево, цокают от удовольствия, крутят простоволосыми головами (капюшоны свои, мехом отороченные, за спину откинули). Славная получилась трапеза, братская!
Тем временем из ушкуев дети боярские вышли, растянулись цепью, выгородив посередине стана поле для поединщиков. Холопы приволокли скамью для судных мужей, накрыли красным сукном. Люди толпой встали вокруг, из-за спин детей боярских выглядывают, ждут поединщиков. И югричи подошли: им тоже любопытно, что задумали бородатые русские урты.
Появились судьи, степенные дети боярские в праздничных кафтанах, высоких шапках, в руках – воеводские позолоченные шестоперы (князь Курбский велел из своих запасов взять – для торжественности). За ними – поединщики, Федор Брех и Григорий Желоб, в шлемах и легких кольчугах, при саблях.
Дети боярские в оцеплении загудели одобрительно: понравилось, что поединщики будут сражаться на саблях. Секира, что ни говори, топору сродни, мужицкому оружию!
Федор Брех на середину вышел, встал, подбоченясь, – веселый, багроволицый, видно изрядно хлебнувший перед боем хмельного меду. А Григорий Желоб к судьям пошел – тяжело, неустойчиво. Опустился перед скамьей на одно колено, что-то проговорил.
Дети боярские снова загудели, теперь уже недовольно. Без слов было понятно, что просит княжеский дворянин. Не оправился-де от раны, просит вместо себя другого поединщика.
Судные мужи, посовещавшись, решили:
– Быть по сему!
Выкликнули, кто вместо Григория биться согласен. И второй раз выкликнули, и третий, как обычай велит.
Раздвинув руками детей боярских, на поле вывалился звероподобный мужик в длинной, не по росту, кольчуге, с секирой за поясом, шлем нахлобучен на самые брови – шильник Гридя Озяблый. За ним Андрюшка Мишнев метнулся, вцепился в плечо. Но Гридя грубо толкнул его в грудь, вырвался, закричал:
– Вот он я! Коли дворянин не против, постою перед Богом за его правду!
Григорий Желоб кивнул судьям: «Согласен!»
Федька вперился в грубияна бешеными глазами – узнал. Не далее как на прошлой неделе встретил он Гридю ночью у стана. Шильник тянул в кусты упирающуюся остяцкую девку, намотав длинную косу на кулак. Федька с этим стыдным делом разбираться не стал, свалил шильника ударом кулака, а ратники, ходившие вместе с ним в дозоре, от себя добавили, чтобы впредь озоровать неповадно было. Докладывать воеводам о Гридиной провинности Федька не стал и об угрозах, которые тот посылал ему вслед, напрочь забыл – посчитал за пустое. А Гридя, выходит, злобу затаил… Хорошего же поединщика выставил вместо себя Гришка, такого же похаба! А может, оно и к лучшему, зараз с обоими посчитаться?!
И Федька поднял руку, соглашаясь на замену.
Не возражали и судные мужи. Оба искателя Божьего суда на замену согласны, зачем возражать?! К тому же Гридя Озяблый хоть нынче и шильничает, но сам из детей боярских, вроде бы не очень зазорно Федору Бреху с ним биться.
Бой случился на диво скоротечным. Едва Гридя набежал, размахивая секирой и выкрикивая бранные слова, Федька резко качнулся вперед, ткнул острием сабли ему между глаз, под нахлобученный шлем. Шильник упал навзничь, раскинув руки, и замер.
Федька дважды погрузил лезвие сабли в песок, чтобы стереть кровь, и пошел, не оборачиваясь на поверженного шильника, к судьям.
Решение судных мужей было единогласным:
– Божьим судом Гришка Желоб виновен! Отдаем его тебе головой!
– На что мне его голова? – презрительно сплюнул Федька. – Была бы голова добрая, а так – дырявая! – И добавил под хохот детей боярских: – Ведите его к большим воеводам. А там как решат – я согласен…
Только теперь, остыв и оглядевшись, Федька понял, что во время поединка на поле не было ни князя Курбского, ни Ивана Ивановича Салтыка. Как же так? Ведь известно, что князь ни одного поединка не пропускает, даже кулачного, а здесь Божий суд, а князя нет? Воевода Салтык говорил, что надобен войску славный рыцарский бой, напутствовал Федьку добрыми словами, а сам не пришел. Может, случилось что?
Непонятно было Федьке, обидно.
Но обижался Федька напрасно, просто не до него было воеводе, хотя и любил Салтык своего верного послужильца, беспокоился за исход поединка. Князь Курбский, узнав, что югорский князь Пыткей не явился на встречу, оскорбился и заперся в своей каморке, передоверив переговоры со старейшинами воеводе.
После Салтыку рассказывали, что буйный князь самолично изрезал ножом богатый кафтан, предназначенный в подарок Пыткею, в лепешку растоптал ногами предназначенный для него же серебряный кубок, а подарочную саблю велел Тимошке выкинуть за борт (саблю Тимошка пожалел, спрятал за сундуком, чтобы вернуть господину, когда тот поостынет). Так что пришлось Салтыку одному встречать старейшин, оделять подарками и везти на большой облас, к князю Молдану.
Все получилось, как было задумано. Большой князь Молдан встретил старейшин, сидя в кресле, величественный и невозмутимый. По бокам обского владыки стояли два урта-телохранителя с обнаженными саблями (то, что сабли были затуплены предусмотрительным Аксаем, старейшины не знали). Все трое были одеты нарядно и чисто, ничуть не хуже русских богатырей, которые сопровождали старейшин. Но даже не на богатую одежду больше смотрели старейшины – на лицо большого князя, сытое, лоснящееся, безмятежное. Не походил Молдан на пленника, скорее на почетного гостя. Старейшины повеселели. Выходило, что напрасно говорили, будто Молдан на цепи сидит и бородатые русские урты хлещут его ремнями. Старейшины выслушали большого князя со вниманием и доверием.
Доволен был и Салтык: Молдан говорил то, что ему было велено. Огорчен-де он отсутствием князя Пыткея, потому что хотел оказать ему гостеприимство и вместе плыть к великому государю закатной страны Ивану Васильевичу, покровителю обского народа. Скучно будет Молдану без князя Пыткея. Вместо него останутся на обласе уважаемые старейшины, по одному от каждого юрта. А остальные вернутся к Пыткею и передадут ему слова большого князя Молдана: «Когда установится для оленьих упряжек ледовая дорога, пусть соберутся вместе князья Асыка, Лятик, Екмычей, Лаб и Чангил и единодушным решением пошлют великих послов в каменный город русских, чтобы встать под высокую руку государя Ивана Васильевича и обязаться ясаком. Тогда вернутся вместе с послами сам Молдан, сыновья Екмычея и старейшины и будет мир для обского народа». И еще сказал Молдан, чтобы старейшины прислали на русские лодки гребцов, молодых и сильных, потому что предстоит далекий путь по реке, а русские воеводы торопятся.
Салтык с удовлетворением отмечал, что Молдан не забыл ничего, что ему было велено сказать. Покладистый старик, благоразумный. А как говорит, как говорит! Будто градоделец каменную стену выводит – каждое слово будто глыба, одно к одному ложится! Недвусмысленно, веско! Истинный князь! Недаром старейшины внимают будто гласу богов!
Между старейшинами сновал Кынча, разодетый как павлин, указывал, кому можно спуститься в ладью и отправляться на берег, а кому остаться. Слушались его беспрекословно, только те старейшины, на которых останавливался указующий перст Кынчи, обреченно склоняли головы.
Спустя малое время судовой караван покинул Березовый городок. Скудно дымились угасающие костры. Молчаливая толпа югричей провожала глазами суда, увозившие их старейшин и молодых воинов.
Салтык спустился в каморку к князю Курбскому:
– Жаль, конечно, что Пыткей не дался в руки. Но заложники с Сосьвы-реки у нас есть. Старейшин здесь тоже уважают. Чаю, по сей реке тоже пойдем мирно…
Курбский тоскливо смотрел сквозь оконце на низкое серое небо, снова заморосившее дождем. Сказал невпопад:
– На святого Лупа [97] овес морозом лупит, так, что ли, на Руси говорят? – И, встретив недоуменный взгляд воеводы, разъяснил: – Я к тому, что, если в Руси зазимье скоро, тут вовсе зима нагрянет. Спеши, воевода, спеши. Иначе погибель всем…
– Не погибнем, князь. Не те у нас люди, чтобы с ними погибнуть!
– А какие?
Вопрос князя остался без ответа. Салтык не знал, как выразить словами то ощущение уверенности, которое он испытывал. Да и нужны ли слова?!
Люди – как реки.
Жизнь человеческая похожа на речное течение – то мощное и ровное, то прерывистое, ломающееся от быстрины к застойному омуту, от спокойного плеса к перекату.
Облик реки меняется от струйно-текущего ручейка до величавого устья. Так изменяется и человек, перелистывая книгу жизни: от юности к возмужанию, от возмужания к зрелости, от зрелости к мудрой старости.
Бывает и наоборот: сломленный несчастным случаем, чужой недоброй волей, собственным постыдным слабодушием или низменными страстями, домучивает неудачник тоскливые дни свои, презираемый и не нужный никому. Однако и реки не всегда вливаются в моря или питают своими водами лоно реки-матери. Исчезают иные реки в песках, пересыхают под палящими лучами солнца, и только изрезанное старческими морщинами трещин лоно таких рек немо свидетельствует о былой жизни воды, вызывая горькое разочарование у жаждущего путника.
Одна и та же река представляется человеческому взгляду по-разному. Реку могут называть свирепой, когда она пробивается пенистыми водоворотами сквозь горные теснины, и ласковой, если она разлилась солнечными плесами по равнине; гнилой, когда она принимает в себя вонючую ржавчину болот, и родниково-чистой, если спокойно бежит по песчаному ложу.
Так и человек поворачивается разными гранями души и разума на крутых поворотах жизненного пути, в непредсказуемых чередованиях высоких помыслов и себялюбия…
В пестрой будничной круговерти люди редко приглядываются друг к другу; порой им кажется более важным сиюминутное в человеке, чем то, каким образом пришел человек к жизни такой и кем станет. Чтобы проникнуть в сущность человека, нужно иметь время для отстраненных размышлений.
Такое время наступило для Салтыка на сосьвенском речном пути.
Судовая рать катилась по Сосьве-реке стремительно и ровно, как хорошо смазанная телега по наезженной дороге. Мерно и сильно опускались в воду весла. Кормщики не забывали вовремя сменить гребцов, поддерживая непрерывность движения. Наступление сумерек само подсказывало, что пора останавливаться на ночлег, а мутная синева рассвета поднимала ратников раньше, чем десятники успевали протрубить в свои рожки. И снова – мерный скрип уключин, усыпляющее однообразие берегов. Болотистые низины, редкие возвышенности с гребенками леса, ивняки на прирусловых валах – взгляду не на чем остановиться.
Речка Ляпин, приток Сосьвы, встретила судовую рать многочисленными излучинами, островами, мелями. Но то была забота не для воеводы – для кормщиков, для гребцов.
Воевода Иван Иванович Салтык подолгу сидел в одиночестве на корме насада – бобровая шапка надвинута на брови, лицо предостерегающе отстраненное. Дети боярские по корме и ходить боялись: суровым казался воевода, неприступным. А тут еще Аксай каждого глазами обжигает, зубы скалит угрожающе – стережет покой своего господина.
«Сердит воевода-то… Может, недоволен чем?…» – шептались люди на насаде, опасливо поглядывая на Салтыка.
Но Салтык не был ни сердитым, ни недовольным. Наоборот – только теперь он окончательно поверил в благополучный исход сибирского похода. Понял Салтык, что не столько от его воеводской воли зависит теперь возвращение, сколько от усердия гребцов, бдительного пригляда десятников, чутья кормщиков. Высвободившись от походных забот, Салтык почувствовал себя лишним и тяготился этим. Одно ему оставалось – размышлять, и Салтык неторопливо перебирал в памяти лица, слова, давнишние и совсем недавние дела знакомых ему людей, походных товарищей, как бы отыскивая запоздало ответ на вопрос князя Федора Семеновича: «А какие люди?»
Размышлял – и чувствовал тихую радость от проникновения в человеческую сущность, вдруг приоткрывшуюся в походных испытаниях. Люди представлялись ему не в окаменелой неизменности, а как бы в двух ликах, прошлом и настоящем, и гранью между этими непохожими ликами были повороты самого похода.
…Федька Брех. Неунывающий весельчак, бабий баловень, легкая душа… Когда-то только и разговоров было, с кем Федька подрался, какую девку обгулял. Припомнил Салтык к случаю и о Федькиных подвигах в девичьей, и о дородной соседке-боярыне. А ведь не так все просто! Трепало Федьку жизнью, как кленовый лист свирепым осенним ветром. Кружит ветер кленовый лист, хлещет о колючие ветви, мнет, засасывает в бурую грязь. Но минет непогода, умоется земля очищающим дождем, проглянет сквозь тучи солнышко – и вспыхнет кленовый лист на дороге красным пятиконечным цветком – неистребимый, радостный. Так и Федька: любые невзгоды ему нипочем. Пройдет беда, и снова Федька светел, распахнут навстречу людям. Уважения сие достойно!
В сибирском походе повернулся молодец неожиданной гранью. Подлинным воеводой стал Федька – рассудительным, неторопливым, надежным. Не Федька уже, а Федор Милонович, государственный человек! Будто переродился лихой сын боярский, откуда что взялось!
Когда рассказали люди, что крутится Федька возле остяцкой девки, подумал было Салтык: «За старое взялся!» Но пригляделся, как Федька подле своей милушки млеет – глаза светятся, на лице доброта, плечи обнимает бережно, любовно, – и засомневался. Может, и вправду Федька любовь свою встретил, надобно ли пресекать?!
Поинтересовался стороной: не было ли соблазна для ратников? Оказалось, не было. Поняли люди светлую Федькину любовь, не злословили и даже завидовали: не каждому такое счастье Богом подарено. А как безвинно зарезали остяцкую девку, почернел Федька, сидит закаменелый или мечется по палубе, как злой медведь-шатун по весеннему лесу, тронь такого – убьет! Но товарищи на него не обижались, понимали: у человека большое горе. Еще больше поднялся Федька в глазах людей через свою несчастную любовь. Вот ведь как все повернулось!
…Андрюшка Мишнев… Шильник, он и есть шильник! Так думал Салтык после первого уклончивого разговора с Андрюшкой в Устюге: корыстолюбец, продувная бестия, скользкий, как соленый рыжик, такого хоть в кулак зажимай – все равно выскользнет! Помнил Салтык, как наушничал Андрюшка князю Курбскому, и о себялюбивом противоборстве с Емельдашем на Вишере-реке тоже помнил. А воровское ночное хождение к татарскому городку на Иртыше, за что шильник едва жизни не лишился, давно ли было!
По времени недавно, а вот по делам…
После битвы у Обского Старика, где Андрюшка Мишнев собственноручно взял большого князя Молдана и заслужил великую честь, будто подменили его. Воровские свои затеи бросил. Боярский сын Шелпяк, который присматривал за шильниками, только головой качал: «Удивляюсь, воевода. Андрюшка на своем ушкуе строгости завел, как в государевом стремянном полку. Остяков запретил обижать, ходят меж них Андрюшкины шильники, яко ягнята, кроткие. Чудеса! – Прибавлял с притворным огорчением: – Матерно лаяться Андрюшка перестал, а ведь каким мастером был, заслушаешься!»
Немало озадачен был Салтык, когда Андрюшка вдруг принес мягкую рухлядь, утаенную раньше от общей казны. Дети боярские и те для себя понемногу мехов припрятывали, воеводы смотрели на сие сквозь пальцы, а тут ведомый шильник бескорыстничает! Заподозрил Салтык, что хитроумный Андрюшка что-то для себя выгадывает. Но тот ничего не просил, смотрел прямо, говорил с достоинством, и Салтык почти поверил. Может, и вправду желает искупить прошлое воровство свое!
А совсем недавно в ватаге Андрюшки Мишнева случилось такое, что воевода Салтык не знал, как и отнестись – гневаться ли, благодарить ли. Один из шильников, которого свои же товарищи наградили позорным прозвищем Лихошерст [98], зарезал в лесу мирного остяка, взял беличьи шкурки и мешок с сушеной рыбой. Андрюшка не довел о злом деле до воевод. Сами ватажники Лихошерста судили, сами приговор вынесли и сами казнили вора – тишком утопили в Оби-реке. Только от Шелпяка узнал воевода про ватажный суд, да и то не сразу. Значит, не напоказ сие было сделано, не для воеводской похвалы, на которую раньше был падок Андрюшка Мишнев, но ради чести государевой рати. Это Салтык понял и поверил Андрюшке, хотя присматриваться к шильнику не перестал. Иногда сам заговаривал с Андрюшкой, спрашивал совета. О чем думает? Оказалось, думал шильник, как побыстрее пройти судовой ратью по русским северным рекам, чтобы в Устюге быть к Покрову [99]. Высчитал, сколько потребуется дней, чтобы по Печоре пройти, сколько по Ижме-реке, сколько по Ухте до Вымского волока, а дальше путь доподлинно известен: Вымь, Вычегда, Двина. Выходило по Андрюшкиным словам, что до Покрова успеют…
– Коли так, тебе судовую рать вести! – решил Салтык.
– За честь почту! – ответил Андрюшка с достоинством. Радость свою постарался не показывать, хотя кто осудил бы его за честолюбие? За доброе дело и честь добра!
Встает Андрюшка Мишнев на свою колею, и колея эта не идет поперек государевой дороги, как раньше, но с нею вместе. Что же так перевернуло лихого шильника? Не находил пока ответа Салтык, но чувствовал, что истина где-то близко и, постигнув ее, он не только Андрюшкину перемену поймет, но и Федькину, и многих других.
Крещеный вогулич Кынча, к примеру, поначалу при Емельдаше вроде скомороха был: суетливый, неприлично многословный, пестрый, как петух. Таких людишек Салтык не уважал – легче тополиного пуха. Но вот оказался Кынча вместо Емельдаша старшим над служилыми вогуличами – и другим стал. Лицом построжал, заговорил медленно, значительно, только по делу. Возле воевод не суетился, как раньше, сам старался управляться со своим бестолковым воинством. На Сосьве-реке все гребцы, взятые из местных вогульских Сортов, оказались под Кынчей, держит их он в руках крепко. Сам съезжает на берег договариваться со старейшинами. Слушаются его старейшины, гребцов выделяют молодых и сильных, сколько Кынча потребует. А тот только ручкой указывает: этим – на тот ушкуй, а тем – на этот. Воевода, да и только!
Кынча-то почему так переменился? Обретенной властью приподнят? Воеводским доверием? Наверно, и это есть, но – не только.
Вовлечение в общее непреоборимое движение, приобщенность к великому делу, перед которым отступает все мелкое, корыстное, – вот что возвышает людей. Когда людские колеи сливаются вместе, то не колея уже получается – широкая дорога!
Салтык поделился своими размышлениями с устюжским воеводой Алферием Заломом. Сей неторопливый и рассудительный муж понравился ему еще при первом знакомстве, в Устюге, мнением его Салтык дорожил.
Помолчал Алферий, пошевелил задумчиво бровями, заговорил медленно, будто размышляя:
– Разные люди у нас, но в чем-то едины. Словно в одной большой ладье. Слово-то какое: Россия! Всех Россия в себя вобрала: и князей, и простолюдинов. Все ей равно служат. Свое место у каждого, своя доля, своя судьба – но в одном. Россия это! Вот ведь как выходит…
Так было сказано слово, связавшее воедино нити давних размышлений Салтыка. Россия! Не только великокняжеская власть соединяет людей, но и глубинное осознание своей Земли. Для государя Ивана Васильевича тоже своя доля, свое место, своя судьба, своя служба – в России и для России. Прав Алфрий Залом, прав!
А Алферий продолжал – неторопливо, задумчиво, как бы заново открывая для себя истинное:
– Ради чего сквозь Сибирскую землю с великими трудами пробиваемся? А? Корысти ради? Чего скрывать – есть и корысть. Но не только… Корысть была у людей и раньше, а сибирский поход только ныне возможным стал, когда Россия сложилась… Москвичи, вологжане, устюжане, вымичи, сысоличи, великопермцы… А вместе – Россия! Так-то вот!
Салтык слушал, согласно кивал.
Далеконько пришлось идти, за Камень, чтобы обрести истину! Но может, именно на чужбине особенно остро сознается принадлежность к великому и вечному, имя чему – Россия?! Да и все ли способны осознать это?
Сразу вспомнился князь Федор Семенович Курбский Черный. Спору нет, высокомерный ярославский вотчинник тоже переменился. Проще стал, сговорчивее, бесконечные свои сетования на умаление княжеской чести оставил. Во многом теперь с Салтыком и другими воеводами соглашается. Но все это – как бы ломая себя, через внутреннее противление. Отсюда и внезапные отстранения князя от будничных походных дел, добровольное затворничество. Встать поперек общего движения князь не смеет, но сердцем не принимает. А каков будет, когда возвратимся? Опять вцепится зубами в свою Курбицу и дальше вотчинной межи заглядывать не будет?
Если честно, Салтык не сумел бы ответить на этот вопрос однозначно…
А еще Арсений…
Молодой двинский священник понравился Салтыку еще в Москве, а за время санного пути к Вологде чуть ли не приятелями стали. Когда перед Устюгом отбежал Арсений вперед, скучал по нему Салтык: и посоветоваться с Арсением хотелось, и легким разговором душу отвести. Где еще найдешь такого приятного собеседника?
Но то был дорожный собеседник, а у Вымского городка встретил судовую рать другой человек – отец Арсений, посол епископа Филофея. Высокомерный, жесткий, насмешливый. Как князя-то Курбского осадил!
Унижение князя расценивалось Салтыком теперь по-другому. Не Федора Семеновича Курбского унизил тогда Арсений, а государева воеводу. Чему было радоваться?
И потом случалось настораживающее. Арсений рассказывал об обычаях вогуличей. Салтык вместе со всеми смеялся глупости вогуличей, веривших в несуразных деревянных богов, которых и прутьями можно высечь, и на мороз выкинуть из юрты, если плохо помогают на охоте. Но Салтык заметил в Арсении какую-то жесткость, нетерпимость, раздражающие проявления вселенской правоты, которую будто источал священник. Ласковость его казалась Салтыку лживой, обходительность – показной. Такой погладит, а потом вдруг пальцами зажмет, а на пальцах – когти…
Как-то обмолвился Салтык при Арсении о братских трапезах у дьяка Федора Курицына, любимые слова его повторил о самовластии разума. Поджал губы Арсений, глаза стали холодными и колючими, руку перед собой выставил, словно отодвигая от себя Салтыка:
– Греховные слова говоришь! В вере истина, не в разуме!
Больше с ним Салтык о силе разума и плотской сущности человека не заговаривал: понял, что Арсения не разубедишь, окостенел в своей ревнивой вере. А что вкрадчив, изворотлив в словах, – так это только до порога, за которым вольное разумение жизни начинается. Будто каменная стена, заросшая зеленым вьюном: просунешь руку сквозь податливую листву, а дальше твердь…
Паству свою отец Арсений наставлял строго, но беззлобно, как малых детишек-несмышленышей, – с видимым сожалением об их неразумности. Всепрощение христианское, как же иначе?
Только однажды увидел его Салтык в неподдельном гневе, в испепеляющей ненависти. На Оби-реке это случилось. Помнится, коротали они вдвоем недлинный августовский вечер, сидели насупротив друг дружки на пеньках возле костерка. Арсений ворот своей рясы распустил, жмурился благостно на проступающие звезды – отдыхал после дневных трудов. А Салтыка словно бес под ребро толкнул, принялся он пересказывать речи новгородских вольнодумцев. Говорят-де некие люди, что Бог для всех народов един, только не познали иные Божьей благодати, но, познав, не хуже истинных христиан станут…
А потом и латынян помянул:
– Латыняне, к примеру, тако же Бога называют, как и мы!
Вскинулся Арсений, побагровел, слова в горле заклокотали жутко:
– Ересь латинская! Прокляну!
На Салтыка двинулся, крест уже поднимает.
Не из боязливых был воевода, а тут оробел. Тоже вскочил на ноги, закрестился:
– Господи, прости грех мой невольный!
Потом и вспомнить не смог, что вымолвил, но оказалось – удачно сказал. Отец Арсений свой карающий крест опустил, тоже перекрестился, успокаиваясь. Накрепко вдолбили ему в голову святые отцы, что неразумного грешника просвещать надобно, а казнить лишь того, кто упорствует в заблуждении своем. Аминь!
Арсений заговорил мягко, по-отечески:
– Слова твои суетны, грешны, но, если не твое это заблуждение, но неких иных людей, изобличу их открыто перед тобой. Бог взыщет, исправит и восстановит истинное!
Салтык смиренно склонил голову.
– В латинстве есть много дурного, что свершается вопреки Божественным законам и уставам, а пуще всего – шесть отступлений от истиной веры. Во-первых, о посте в субботу, что соблюдается вопреки закону. Во-вторых, о Великом посте, от которого латыняне отсекают неделю и в продолжение которого едят мясо и ради мясоедства привлекают к себе людей. В-третьих, латыняне отвергают священников, которые согласно с законом берут себе жен, что заповедь Божью нарушает: «Плодитесь и размножайтесь!» В-четвертых, двойное помазание латинское; а первое что, ложным было? Везде на соборах установлено: «Исповедую едино крещение во оставление грехов!» В-пятых, о неправильном употреблении опресноков [100], которые явно указуют на богопочитание иудейское. И последнее, самое большое зло, будто бы Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына. Латыняне приводят две власти, две воли и два начала о Святом Духе, умаляя Его честь, что согласуется с ересью Македония…
Выговорил Арсений как по писаному все шесть греховных отступлений латинян и замолчал, торжествующе поглядывая на Салтыка. А у того в голове все перемешалось: субботние и Великие посты, безбрачие священников, двойное помазание, Бог Отец и Бог Сын. Одно слово выхватил Салтык из проповеди Арсения: опресноки. Спросил:
– А опресноки почему греховны?
– Заблуждение об опресноках есть начало и корень всей ереси! – зачастил Арсений, воодушевляясь и любуясь собственной книжной мудростью. – Опресноки творятся иудеями в воспоминание их освобождения и бегства из Египта. Мы же, христиане, никогда не были рабами египтян, и нам не подобает исполнять постановления иудейские об обрезании и опресноках, ибо, если кто последует хоть одному из них, тот, как говорит святой Павел, обязан исполнять весь иудейский закон. Ведь сказал Господь апостолам: «Вот хлеб, который я даю вам». Хлеб, но не опресноки! А кто справляет на опресноках, тот следует обряду иудейскому, блуждая в ереси самого Юлиана, Мухамета, и Аполлинария Лиокейского, и Павла Сирина Самосетского, и Евтихия, и Диастерия, и иных извращеннейших еретиков, исполненных духа диавольского! Звучные имена неведомых еретиков будто били по голове Салтыка. Еретики почему-то представлялись ему на одно лицо: горбатые, с козлиными черными бородками и рогами. Господи, спаси и помилуй!
Перед Арсением воевода чувствовал себя смятенным и беспомощным, как малое дитя. Да и возможно ли охватить разумом весь смысл сказанного Арсением? Не разумом принимается такое, только верой…
Князь Федор Семенович Курбский на что уж крепкий орешек, но Салтык умел с ним справляться. Разумными доводами убеждал (не чужд князь здравого воинского смысления). Великокняжескую грамоту умел вовремя напомнить, где товарищами они поименованы (пыжился гордый ярославский вотчинник, но перед государевой грамотой отступал). Но вот перед священником Арсением воевода чувствовал себя бессильным. Что Арсению разумные доводы, что государева воля? Только собственная неистовая вера, только духовный отец епископ Филофей… А над тем – только митрополит…
Салтыку вдруг стало страшно. Не за себя страшно, больше за близких по духу людей: книжника Ивашку Черного, купца Кленова, крестового дьяка Истому, братьев Курицыных, хотя старший из них, Федор, считается ближним государевым человеком [101].
А сам государь Иван Васильевич? Неужто и его наставляет митрополит Геронтий, как сейчас Салтыка наставляет священник Арсений? И сколько их в России, таких неистовых наставников? Великое множество, – поди, на каждого власть имущего свой Арсений найдется…
Темная, непреоборимая сила!
Сила эта затверждает Божьим именем разделение людей, учит мириться со своим местом в жизни и со своей судьбой. Все сущее истинно, все происходящее предопределено Божьей волей – так учат святые отцы.
Но ведь дела воинские не укладываются в такое разделение. Салтык сам видел, как смешиваются в войске места и судьбы, переплавляясь в нечто новое, единое. Не токмо отеческой честью поднимаются люди, но собственным усердием, разумностью, воинским умением. Федька Брех, к примеру, чем теперь не воевода?! А шильник Андрюшка Мишнев, ревнитель воинского порядка, разумный ратеводец?! А иные многие?!
Тесными оказались для сибирского похода местнические рамки. Но скоро ли восторжествует в России новый порядок вещей? [102]
А священник Арсений бубнил и бубнил свое: о зловредных еретических заблуждениях, о греховности сомнений, о Божьей каре за вольномыслие. Салтык не решался прервать его, слушал тоскливо и обреченно. Свободно вздохнул лишь тогда, когда долбленка со священником Арсением отвалила от воеводского насада.
Больше Салтык таких вольных разговоров с Арсением не заводил…
А Камень приближался, синие горные цепи поднимались на глазах, и все сильнее становилась тревога: «Как одолеть эдакую высоту?»
Однако же одолели!
С какими трудами продирались сквозь теснины – страшно вспомнить. Пришлось бросить перед волоком насады и большой облас князя Молдана, – неподъемной оказалась тяжесть. Пушки и тюфяки закопали в землю, отметили это место затесами – надеялись возвернуть в будущих походах. Не последний, чай, поход в Сибирскую землю, пригодятся!
До мяса обдирали ладони бечевой. Ломали кисти в камнепадах. Кровавым потом умывались. Князь Курбский и тот пробовал ушкуи плечиком толкать, чтобы воодушевить ратников. А тех и воодушевлять не надобно было, понимали: не одолеешь Камень – помрешь. Бросались на крутизну, как на приступ каменной крепости, яростно, жертвенно. Господи, избави от повторения подобного!
После волока даже пороги и водовороты реки Щугора, что течет уже по другую сторону Камня, показались райским житьем: река сама несет ушкуи, только подправляй их бег кормовыми веслами. Быстро добежали до Печоры.
Печора встретила ушкуи холодными северными ветрами, секущими злыми дождями, но души ратников уже отеплялись надеждой. Теперь-то дойдем! А если и зазимовать придется, то ведь среди своих, в каждой деревне примут, как родных, обогреют и накормят, а как станут реки – по легкой ледовой дороге обозами. Камень дважды одолели, Сибирскую землю насквозь прошли, неужто по своей земле до дому не доберемся?!
Раскачивала ушкуи тугая печорская волна, текли назад лесистые берега, гребцы взмахивали веслами, помогая течению. Хорошо-то как, просторно!
На корме головного ушкуя, под московским и ярославским стягами, князь Федор Семенович Курбский и воевода Салтык. Шильник Андрюшка Мишнев при них неотлучно. Заметно отощал Андрюшка, ветрами исхлестан, дождями вымочен, но весел. Снова он первый путезнатец, снова к нему обращаются воеводы за советами, а кормчие послушно следуют за головным ушкуем.
За ним, Андрюшкой, бежит вся судовая рать.
– К Покрову в Устюге будем. Верьте мне, воеводы! – настаивает Андрюшка.
– А Салтык о своем толкует:
– Не напрасны труды наши. Будут князья вогульские, кодские и югорские под рукой у государя Ивана Васильевича, беспременно будут!
– Князь Федор Семенович Курбский в сомнении качает головой:
– Думаю, однако, не последний это поход в Землю Сибирскую. Может, и сыну моему Семену выпадет жребий за Камень идти по отцовскому следу…
– Редко в жизни случается, что все собеседники правы, но на этот раз было именно так. До Устюга Великого дошли в назначенный срок, 1 октября 1483 года. А в следующем году посольство сибирских князей в Москву приехало – бить челом государю и великому князю Ивану Васильевичу. И князю Семену Курбскому придется идти походом за Камень – правда, не по отцовскому следу, а другой дорогой, и не судовой ратью, а зимней, на оленях и собаках. [103]
Но о том сибирском походе рассказ отдельный…
Год от сотворения мира шесть тысяч девятьсот девяносто второй [104] прокатился чередой больших и малых событий.
Сентября в первый день, по слову великого князя Ивана Васильевича, пришел Менгли-Гирей, хан Крымский, со всею силою своею на державу польского короля и всю землю учинил пусту за его, королевское, неисправление, что наводил хана Амата Большой Орды на великого князя Ивана Васильевича и хотел разорить христианскую веру.
Того же месяца в четвертый день поставлен на архиепископство Новгороду и Пскову бывший протопоп богородицкий Сергий.
Той же осенью, октября в десятый день, на память святого мученика Евлампия, родился великому князю [105] Ивану Меньшому сын и наречен Дмитрием.
Той же зимой посылал великий князь воевать Немецкую землю москвичей, и новгородцев, и псковичей. Да с ними воеводою Казимер, новгородский боярин.
Той же весной, апреля в восьмой день, родилась великому князю Ивану Васильевичу дочь, княжна Елена.
Той же весной, мая в шестой день, князь великий Иван Васильевич заложил церковь каменную Благовещения на своем дворе, разрушив основание первое, что строил дед его, великий князь Василий Дмитриевич, а за церковью палату заложил, тако же каменную.
Того же лета, июня в двадцать седьмой день, архиепископ Новгородский Сергий оставил епископию и пришел к Троице в Сергиев монастырь в свое пострижение.
Тем же летом митрополит Геронтий заложил у своего двора церковь каменную Ризположения.
Тем же летом хлеб уродился. Рожь жали вскоре после Петрова дня, а ярь – с Ильина дня.
Тем же летом по повелению великого князя Ивана Васильевича начали возводить в Великом Новгороде град каменный по старой основе на Софийской стороне…
Среди прочих летописных записей этого года затерялось известие о прибытии в Москву посольства сибирских князей. Московский летописец отметил только, что пришел-де к великому князю Юмшан, сын Асыкин, и великий князь его пожаловал – устроил дань давать себе. Подробнее описали посольство вологодские и устюжские летописцы: ближе стояли эти города к Камню, сибирскими делами здесь интересовались. Они не забыли указать, что посольство приехало весной, что кроме князя Юмшана были в нем и вогульский князь Калпа, и сибирский князь Лятик, и югорский князь Пыткей, а большой князь Молдан в Москве присоединился – его с собой раньше князь Курбский привел. Князь великий Иван Васильевич всех сибирских князей пожаловал, принял под свою высокую руку, дань на них уложил и отпустил восвояси…
Однако Ивану Ивановичу Салтыку Травину на том посольском приеме, достойно увенчавшем сибирский поход, быть не довелось. Еще по дороге настигла его злая болезнь-горячка, и пролежал Салтык хворый в Вологде до самой весны. Только по первой воде привезли его в родительское сельцо Спасское, что возле Дмитрова. Сюда и награду от великого князя привезли за поход: шубу из соболей, немецкий панцирь и большой кисет серебра. Но в Москву его не позвали, остался Салтык летовать в своей вотчине.
Может, оно было и к лучшему: слаб был еще Салтык, быстро уставал. Иногда бывало обидно, что забыли его, заслуженного воеводу. Но такова уж доля служилого человека: ждать, пока позовет государь Иван Васильевич!
На исходе июля в село Спасское прискакал гонец из Москвы, но не от государя, а от казенного дьяка Василия Мамырева. Велено было торопиться, и Салтык отправился в дорогу следующим же утром, даже тиуна не дождался, отлучившегося в дальнюю деревеньку по своим делам; так и остался тиун без хозяйского наказа.
О причинах срочного вызова можно было только гадать. Дьяк Василий Мамырев не занимался воинскими делами, зачем ему воевода понадобился? Ведал дьяк дворцовыми землями, состоял при казне, которая хранилась сначала в подклетях Благовещенского собора, а ныне в новой палате, выстроенной рядом с собором. Государь Иван Васильевич доверял дьяку самые большие дела. Был Василий Мамырев в посольстве, которое ездило к мятежным братьям великого князя – Андрею Большому и Борису Волоцкому. А в тревожную осень Ахматова нашествия, когда сам великий князь отъехал к войску в Кременец, дьяк Мамырев держал Москву вместе с князем Патрикеевым. Большую честь трудно себе представить: сидел дьяк за одним столом с инокиней Марфой, матерью великого князя, митрополитом Геронтием, ростовским епископом Вассианом Рыло и думными боярами.
Однако паче всего прославился казенный дьяк Василий Мамырев другим – великой книжной мудростью. С молодости обучался в книгохранилище, которое устроил великий князь Василий Темный, а потом и сам начал переписывать книги. С греческого переводил достоверно, языкознатцы хвалили. Некоторые из книг подписывал пермскими письменами, значит, и пермскую азбуку знал. Собирал Василий Мамырев разные редкие рукописи, а люди говорили, что собрал великое множество: в большой палате при казне полки по всем стенам, а на полках – свитки и тетради…
Но воевода Салтык-то при чем тут? Читать он умел, как прочие дети боярские, мог и грамотку собственноручно написать, если не очень длинная, но не больше!
Так и не догадался Салтык о причинах вызова, хотя раздумывал об этом всю дорогу.
До Москвы добрались после полудня, в самый сонный послеобеденный час, когда даже псы не лают. Однако гонец повел Салтыка не на двор Василия Мамыря, а в Казенную палату. Знал, видно, что дьяк и после обеда бодрствует, книги свои читает.
Ратник у крылечка палаты преградил было дорогу копьем, но гонец зло цыкнул на него:
– Глаза разуй! Не признаешь, что ли?!
Ратник посторонился, но смотрел на Салтыка по-прежнему настороженно, как бы с сомнением: «Пускать или не пускать?»
Через узкую дверь, прорезанную в каменной стене непомерной толщины, прошли в сени. Здесь сидел еще один караульный, с ручницей и саблей, по облику – сын боярский из небогатых. Крепко оберегают казенного дьяка!
Гонец сунулся к внутреннему сторожу, что-то зашептал на ухо. Тот лениво приподнялся, толкнул тяжелую железную дверь: проходите…
Салтык, склонив голову, шагнул через высокий порог, огляделся.
Поначалу палата показалась ему пустой. Солнце било прямо в глаза, пробиваясь через зарешеченные оконца, освещало выскобленный пол, большой стол, заваленный рукописями, а дьяк Василий Мамырев сидел за столом спиной к свету, как бы в тени, только каменья на татарской ермолке остро поблескивали.
– Будь здрав, Иван, сын Салтыков! – радушно поприветствовал его дьяк. – Проходи, садись к столу.
Салтык осторожненько присел на край лавки.
– Ближе, ближе придвигайся, – указывал дьяк место возле себя.
Сели за столом рядом, словно товарищи. Так Салтык с другом душевным Иваном Волком на братчинах когда-то сиживал, даже на сердце потеплело. Скосил глаза на дьяка.
Дороден дьяк, чрево кафтан распирает. На голове ермолка, волос из-под ермолки не видно. Может, лысый? А на лице волос много: борода густая, степенная, усы, из ноздрей и то волосы торчат. Шестой десяток, поди, а седины не видно. Могучий мужчина. Лоб высокий, глаза пронзительные – встречный взгляд ломают. На всех перстах кольца с самоцветами. Когда протянул дьяк руку через стол к какой-то тетради – камни на солнце заискрились. Такое богатство!
Но особенно приглядываться было некогда. Дьяк протянул Салтыку толстую тетрадь, приказал:
– Чти вслух!
Чернильные буковки на тетради повыцвели, но Салтык разбирал их без труда – четко прописано, умело:
– «За молитву святых отцов наших, Господи Исусе Христе, помилуй мя, раба Своего грешного Афанасия Никитина сына. Се написал грешное свое хождение за три моря…»
– Не грешное хождение, но великое! – строго перебил дьяк. – Ходил тот человек, тверской купец Афанасий Никитин, в незнаемую страну Индию и все хождение свое описал. Возвращаясь домой, дошел токмо до Смоленска и там в лето шесть тысяч девятьсот восьмидесятое [106] помер. А тетрадь – вот она, перед тобой. Торговые гости доставили, что в смертный час с Афанасием были. Три года несли, но донесли! Вечная им благодарность!
Дьяк задумчиво перелистал тетрадь, разгладил ладонью последний лист:
– Почему донесли, не бросили по дороге? Потому, думаю, что русские были люди, а в тетради той великая любовь к России. Дивные заморские страны насквозь проехал Афанасий Никитин, а Земля Русская для него всех иных земель дороже. Вот ведь как пишет:
«Русскую землю Бог да сохранит! Боже сохрани! Боже сохрани! На этом свете нет страны, подобной ей, хотя вельможи Русской земли несправедливы. Но да устроится Русская земля, и да будет в ней справедливость!»
Помолчав, дьяк добавил:
– Не дожил Афанасий до нынешних времен, когда государь Иван Васильевич начал землю устраивать, несправедливых вельмож укорачивать. Но провидцем был Афанасий, провидцем!
Бережно закрыл тетрадь, отодвинул от себя. Не удержавшись, еще раз погладил ладонью шершавые листы. И сразу – буднично, деловито:
– Наслышан я о прошлогоднем сибирском походе, а знать – совсем мало знаю. Летопись смотрел, две строки токмо. Опиши свое хождение, подобно Афанасию Никитину, чтобы знали люди, какая это страна – Сибирь. Какие реки там текут, какие народы обретаются. Все опиши!
– Дак ведь Афанасий-то за три моря ходил, – засомневался Салтык.
– А ты за Камень да за три великие реки! И думать тут нечего! Велю!
– Ну, коли велишь – исполню, – согласился Салтык.
– Вот и ладно! – заулыбался дьяк, вытащил из ларца чистую тетрадь, протянул Салтыку: – А на первом листе так напишешь: «Хождение за три великие реки».
Ушел Салтык, удивленно раздумывая: какой из него книжник? Ну, грамотку написать по воинским делам, подпись под духовной грамотой – это он может, в детстве обучен. Но чтобы целую тетрадь?
Все еще сомневаясь, явился пред мудрые очи думного дьяка Федора Курицына: так, мол, и так, велено писать хождение за три великие реки, как дьяк посоветует?
Думный дьяк поддержал Василия Мамырева. Сказал, что в латинских странах дальние путешествия стали в большом почете. Кто незнаемые земли открывает, тех короли награждают и книги о странствиях велят писать. Чем мы хуже? Это еще поглядеть надо, чьи деяния выше: того, кто островишко какой в море-океяне отыскал, или того, кто сквозь Землю Сибирскую прошел, всему латинскому миру по простору равную? Так что пусть Салтык в своей тетрадке не сомневается: великое дело ему поручено – память сохранить…
– И не только о ратных забавах пиши, но и о реках сибирских, о горах и о людях тамошних, обычаях и вере, как кормятся и в каких жилищах обитают.
Какой прибыток может быть государю всея Руси от сибирской землицы, если затвердить ее навечно. Отъезжай немедля в свою дмитровскую вотчинку и – с Богом! – закончил разговор думный дьяк. – Здесь на глазах не крутись, мигом зашлют воеводой на крымскую или казанскую украину, время ныне тревожное.
Рати ждали со дня на день. Большая Орда снова Силу набирала, сыновья Ахматовы – Муртаза да Махмут – все Дикое Поле под себя подмяли, с многими тысячами всадников у рубежей рыскали. Король Казимир с ними сносится, на войну подговаривает. Люди служилого царевича Нурдовлата с коней не слезают, ездят под ордынские улусы, языков берут. А языки те ордынские недобрые вести передают.
Как в воду глядел мудрый дьяк: вспомнили в Разрядном приказе о воеводе Иване Ивановиче Салтыке Травине, что судовые рати водил. Казанские дела были тому причиной. Своевольные уланы и беки прогнали Мухаммед-Эмина, московского доброхота, и приняли из ногаев царевича Алегама. Пришлось посылать на Казань судовую рать. Как тут было без Салтыка обойтись?
Повесть о хождении за три великие реки осталась недописанной…
Развязались с казанскими делами – вятчане замятию устроили, отступились от государя и великого князя Ивана Васильевича. Под Устюг Великий ходили ватагами, три волости разграбили.
Все лето простояли в острожках устюжане, двиняне, вожане и каргопольцы, оберегая землю от разбойников-вятчан, а воеводы великокняжеские в Устюге были, тоже обережения для. Воеводе Салтыку места до самого Камня знакомы, насквозь прошел с судовой ратью, ценили его как путезнатца.
В лето шесть тысяч девятьсот девяносто седьмое [107] государь всея Руси Иван Васильевич решил навсегда покончить с вятчанским своевольством. На Вятку двинулась великая рать – москвичи, и владимирцы, и тверичи, и иных русских градов воинские люди, и было всего силы шестьдесят тысяч и еще четыре тысячи. В начале молодого бабьего лета, августа в шестнадцатый день, большие государевы полки взяли Хлынов, столицу Вятской земли, изменников и крамольников похватали и в Москву привезли, но иных вятчан государь пожаловал, наделил поместьями в Боровске, Алексине и Кременце, и записаны были вятчане в слуги великому князю как другие дети боярские и дворяне. В вятских градах сели московские наместники и воеводы.
В государевой разрядной книге сохранились имена воеводам сего славного похода, а среди них на почетном месте Иван Салтык Травин:
«Лета 6997-го князь великий Иван Васильевич посылал к Вятке воевод своих, и они, шед, Вятку взяли: а были воеводы по полкам:
В большом полку князь Данило Васильевич Щеня да князь Андрей Семенович Чернятинской.
В передовом полку Григорий Васильевич Морозов да Андрей Иванович Коробов.
В правой руке князь Владимир Андреевич Микулинский да Василий Борисович Бороздин, да князь Андреев воевода Михайло Константинович.
В левой руке Василий Семенович Бакеев да Семен Карпович, да князь Борисов воевода Фома Иванович.
А в судовой воевода Иван Иванович Салтык Травин да князь Иван Семенович Кубенской, да Юрьи Иванович Шестак, да наместник устюжский Иван Иванович Злоба, да князь Иван Иванович Звенец…»
Вот и все, что мы знаем о дальнейшей жизни Ивана Салтыка Травина, судового воеводы сибирского и вятского походов. В каких он походах еще участвовал, в каких осадах сидел, в каких сражениях бился – неизвестно. Но что без дела не оставался, это бесспорно. Время для России было тревожное, опытные воеводы ценились дороже золота…
Летописцы надолго замолчали о Сибири. Но государь всея Руси уже прибавил к своему громкому титулу многозначительные слова: «Великий князь Югорский, князь Кондинский и Обдорский». Так в московских грамотах писали, так и иностранные государи в своих посланиях именовали Ивана Васильевича.
Преставился Иван Великий, многими славными деяниями украсив свое господарство. Наследник его государь и великий князь Василий III Иванович сумел сохранить за собой благоприобретенную сибирскую землицу.
Всякое в те годы случалось, и миры были, и размирья с сибирскими народцами. Остяцкие, вогульские и югорские князья – те своим клятвам верны были и при Василии III Ивановиче, а вот тюменские цари, повелители Сибирского царства, порой пакостили.
В лето семь тысяч четырнадцатое [108] сибирский царь Кулуг-Салтан пришел ратью на Великую Пермь, села и деревни повоевал, в Усолье-Камском варницы пожег, многих людей посек и в полон вывел, но город Чердынь устоял, пришлось царю убираться восвояси. Случалось, и пелымского князца подбивали тюменцы на набеги, но то была еще малая беда, пощиплют лиходеи пограничье – и отскочат.
Беда пришла, когда в малолетство Ивана IV Васильевича настало боярское правление, и ободрились казанцы, принялись вымещать прошлые обиды. Не стало от них покоя России, многими ратными людьми приходили в многие лета. Хуже Батыя были казанские мурзы и беки: Батый единожды Землю Русскую прошел, как молнии стрела, эти же лиходеи из Руси, считай что, и не выходили, посекали, как сады, русских людей, грабили дочиста.
Колосья с нивы собирали и сырое зерно жевали, из дверей чеки и пробои выдергивали, чтобы железом попользоваться, – так жадны были на добычу. Вятчане, устюжане, пермяки люто бились на стенах своих городов, отстаивая последнее, а из коренной России ежегодно воеводы с полками сражались в поле, но казанскому неистовому устремлению не было конца. Потом, в спокойные годы, вспоминали и ужасались: как только сумели выстоять?!
Казанцы сотворили пусты Новгород-Нижний, Муром, Мещеру, Гороховец, Бал ахну, половину Владимира, Шую, Орьев, Кострому, Заволжие, Вологду, Тотьму, Устюг, Пермь, Вятку… Казанские кривые сабли перерубили пути-дороги к Камню, и казалось, что навечно отпадет Сибирь от Государства Российского.
Но выстояла Россия, снова поднялась во всей своей силе. Внук Ивана Великого, грозный царь Иван Васильевич, повел на Казань великую рать с пушками. Зашаталось и рассыпалось разбойничье царство на Волге. Случилось сие в лето от сотворения мира семь тысяч шестидесятое [109], а три года спустя в Москву приспели послы оттогдашенго сибирского князя Едигеря – замиряться.
Послы Тягриул и Паньяды били челом государю от князя Едигеря и от всей Сибирской земли, чтобы снова взял их под свою руку и дани положил. И государь их пожаловал, взял Сибирское царство в свою волю и под свою руку и дань установил: давать со всякого черного человека по соболю. Необременительная была дань, необидная, своему царю черные сибирские людишки много больше платили. Тогда же поехал в Сибирь московский посол Дмитрий Непейцын, к правде князя Едигеря и всю Сибирскую землю привел, и черных людей переписал, чтобы соболей сполна давали.
Вроде как и не было черного лихолетья, снова Сибирь под государем крепко. Писался Иван IV Васильевич в титуле «всея Сибирские земли повелителем», не на словах писался – по делу.
Потом в Сибирском царстве началась замятия. Некий казанский царевич убил князя Едигеря, верного государева данника. Прекратились сибирские дани. До даней ли тут? Жгут городки сибирские князцы, режут друг друга, по лесам со своими богатырями-уртами хоронятся.
Через большую кровь поднялся на вершину власти сибирский царь Кучум, прибрал к рукам соседние улусы, утвердился в своей силе. Все-то ему нипочем, гордо держался, заносчиво, перевалы через Камень сторожевыми заставами запер, дотянись-ка до него!
Однако и Кучум одумался, прислал в Москву посольство. Желает-де оставаться в дружбе с грозным царем Иваном Васильевичем, дани готов платить сполна, как прежние сибирские князья платили. Было это в семь тысяч семьдесят девятом году. [110]
Неожиданным кажется внезапное смирение царя Кучума, но только на первый взгляд. Если задуматься, ничего непонятного нет. В истории все завязано в тугой узел. Незадолго до посольства российское воинство отбило от Астрахани турецких янычар с пушками, и крымская конница им не помогла. Постояли турки и крымцы девять дней под стенами астраханской крепости, напотчевались ядрами да тяжелыми пищальными пулями-кругляшами и покатились обратно по кабардинской дороге к Азову, устилая безводные степи павшими воинами и конями. Вот ведь как получилось: аукнулось под Астраханью, а откликнулось – в Тюмени! Призадумался Кучум, когда дошли до Сибири вести о неудачном походе янычар. Значит, по-прежнему грозен белый царь, лучше с ним открыто не ссориться…
А потом еще поворот, для России неблагоприятный. Сорокатысячная конница крымцев и ногаев двинулась на русские земли – крымский хан Девлет-Гирей мстил за астраханскую постыдную неудачу. Ордынцев ждали под Серпуховом, надежно прикрыв береговыми полками переправы через Оку. Но Девлет-Гирей повторил путь хана Ахмата, не в лоб ударил, а обошел русское войско через реку Угру. Не было там ни сторожевых застав, ни пушек на бродах и перелазах – голо, едва под самим Серпуховом воеводы шесть тысяч русских ратников собрали, остальные были на ливонском рубеже.
С ходу перевалив Угру, конница Девлет-Гирея проворно побежала к Москве, дугой огибая пограничные крепости. А от Серпухова спешили по прямой береговые воеводы – спасать стольный град. Едва вошли в город, как хан разбил свои станы под Коломенским и послал свои тумены на московские пригороды.
Стояла великая сушь, в Москве начались пожары. Сплошным набатным гулом возвопили колокола: беда, беда! Знойный вихрь закружился над Москвой. Падали горящие звонницы, город будто онемел, оглох в треске бесчисленных пожаров. Дрогнула земля – это взорвались пороховые погреба в башнях Кремля и Китай-города. Метались обезумевшие люди, и негде было спастись. Внутри стен – огонь, за стенами – улюлюкающие ордынские всадники, там и там – смерть. Большой московский воевода задохся от пожарного зноя, и некому было вывести полки в поле, чтобы отогнать степняков. Но огонь же не пустил в Москву и татар, пограбили они окрестности и ушли восвояси. Подобного злого урона не было со времени проклятого Мухаммед-Гирея, тоже крымского хана [111].
Отъезжая в Дикое Поле, крымский хан Девлет-Гирей вселюдно обещал вернуться в будущем году, и многие поверили ему. Как нож в трепещущее живое тело вошла в русские земли ордынская конница, кто остановит ее, если случится повторение? Войско-то в Ливонии…
На Москве-реке аукнулось, на Иртыше-реке откликнулось.
Брат Кучума, царевич Маметкул, с ратью перешел Камень и принялся разорять русские волости. А сам Кучум решился на прямое злодейство – приказал зарезать московского посла Третьяка Чебукова, в недоброе время отправившегося в Сибирь с государевым наказом – закрепить дружбу с царем Кучумом.
В эти грозные годы защиту восточных рубежей приняли на свои плечи потомки поморских крестьян, сольвычегодские промышленники Строгановы. Им давно были пожалованы камские изобильные места, разрешено набирать охочих людей и казаков в военные ватаги, строить укрепленные городки, а на городках иметь пушки и пищали. Пригодилась строгановская ратная сила. Споткнулись о городки сибирские князцы, умерили прыть, за Камень в русские владения ходить опасались: неизвестно, как обернется набег, то ли добычу возьмешь, то ли свои головы оставишь. А Строгановым – новая жалованная грамота, разрешение ставить городки на Иртыше и Оби. В лето семь тысяч восемьдесят пятое [112] к ним пришел на службу атаман Ермак. Не о набегах пришлось думать царю Кучуму – о собственном царстве…
И грянул гром над Сибирским царством! Снова побежала по сибирским рекам русская судовая рать, ведомая прославленным атаманом. Где с боями проходила, где без боя, потому что помнили малые сибирские народцы былое единачество с Россией, не спешили становиться в войско царя Кучума. Знакомые по прошлым походам и посольским поездкам реки: Чусовая, Серебрянка, Тагил, Тура, Тобол, Иртыш. В трехдневном сражении под Чувашским городком на Иртыше воинство Кучума потерпело поражение. А тем временем в Кашлыке, столице Сибирского царства, сел Сеид-Ахмат, племянник убиенного Кучумом князя Едигеря. Но и он не усидел на царстве. В следующем году Ермак вошел в Кашлык и сызнова бил челом государю Ивану Васильевичу всем Сибирским царством.
В подкрепление атаману Ермаку, пожалованному панцирем и шубой с царского плеча, для продолжения его славного дела шли в Сибирь воеводы со служилыми людьми. Князь Семен Волховский, Иван Мансуров, Иван Глухов, Данила Чулков…
Не со многими ратями они приходили, счет не на тысячи шел, а на немногие сотни, но движение было безостановочным…
Шаги по Сибирской земле закреплялись городовым строением.
В летописях появлялись названия новых городов:
«Лета 7094-го [113] по государеву указу Василий Кукин да Иван Мясной приидоша с Москвы в Сибирь да поставиша град Тюмень…
Лета 7095-го [114] прииде с Москвы в Сибирь воевода Данила Чулков и доидоша реки Иртыша и ту поставиша град Тобольск, и бысть вместо царствующего града Сибири град Тобольск старейшина…
Лета 7099-го [115] царь Феодор Иванович послаша в Сибирь многих ратных людей и поставиша в Сибири многие города: город Пелынь, Туру, Березов, Сургут и иныя городы…»
Вскоре, еще до конца столетия, к списку сибирских городов прибавились Лозьвенский городок, Тара, Обдорск, Нарым, Кете кий острог, Верхотурье, Туринск…
Но еще до того как присланные из Москвы градодельцы поставили новые крепостные стены и башни, на старых городовых местах уже стояли для обереженья воеводы и стрелецкие головы. Как и в коренные русские города, их расписывали дьяки Разрядного приказа на государеву службу. Сохранилась эта уникальная роспись, и мы знаем имена первых сибирских воевод:
«Да в сибирских городах были воеводы и головы:
В Тобольском городе воевода князь Федор княж Михайлов сын Лобанов с 1590-го году, да голова князь Матвей Львов послан со 1593-го году.
В Тюменском городе князь Петр Борятинский с 1591-го году, да голова Богдан Воейков с 1593-го году.
В новом городе на Оби на Березове воевода Микифор Васильев сын Траханистов с 1593-го году да голова Афонасей Благово с 1594-го году.
В новом городе на Пелыми голова Василей Толстой с 1594-го году.
В новом городе на Злове Иван Григорьев сын Нагова с 1589-го году.
Верх Иртыша в новом городе на Таре-реке воевода князь Ондрей княж Васильев сын Елетцкой, да голова Борис Доможиров, да Григорей сын Олферов.
В новом городе вверх по Оби в Сургуте князь Федор сын Петров сын Боротинский да голова Володимер Оничков».
Сибирские воеводы…
Острог из лиственничных бревен в обхват, бревенчатые же башни с невысокими тесовыми кровлями, снег задувает в узкие стрельницы, в ломаной замкнутости стен – крошечный жилой островок, воеводская изба с нарядным крыльцом, стрелецкая общая домина, курные казачьи полуземлянки, амбары для припасов и ясака, обязательная банька, теплая конюшня, скотный двор, сенник. А вокруг – белое безмолвие на сотни и тысячи верст, таежные дебри, немирные инородцы, только посматривай, а надеяться можно только на себя и своих людей, никто больше не поможет. Российского государства – самый край!
Но раз встал на краю – стой честно и строго, с тебя одного спрос, на тебя одного надежда, для того и власть вручена, ни с кем здесь не делимая. Где ты, воевода, стоишь – там Россия!
Первые сибирские воеводы… Много ли мы о них знаем?
Федор Михайлович Лобанов-Ростовский, к примеру, посажен государевым указом в старейшем граде Тобольске. Куда только его воинская служба не кидала, на какие опасные рубежи! Был головой Большого полка в Серпухове, на берегу реки Оки, берег от крымского хана Девлет-Гирея прямую дорогу на Москву. В Ливонскую войну несколько лет был осадным воеводой в крепостице Пернове и выстоял. Закончилась война с немцами, а воевода уже на Волге, в казанском походе, когда шли плавной и судовой ратью. Потом долгих пять лет воеводствовал в Астрахани, на самом дальнем южном рубеже. Другие воеводы и стрелецкие головы приезжали и уезжали, а он сидел в Астрахани беспрерывно, пока не понадобился для нового государева дела – сибирского. Определили Федора Михайловича Лобанова-Ростовского на службу в Тобольск. А под самый исход века на крымской украине оказался, велено ему было строить Волжскую засеку – не было тогда дела важнее, чем крымцев до русских земель не допустить. И не допустили, обгородив рубеж засеками, станичными и сторожевыми заставами!
Березовского воеводу Никифора Васильевича Траханистова возьмем. Поменьше городок, чем Тобольск, и воевода там помоложе, и на государевой службе не так давно, но и он хлебнул лиха. В походе на свейского короля, когда Иван-город, Копорье и Ям обратно отвоевывали, был есаулом. Потом в Смоленске воеводой сидел три года, а оттуда – в самый северный сибирский городок Березов. В лето семь тысяч сто шестое, когда указом государя были посланы воеводы на крымскую украину к засекам, и Никифор Траханистов там оказался, приписан к Тульской и Каширской засеке, на самом сступе с ордынцами. А от Березова до Тулы – не одна тысяча верст…
А из России на Иртыш и Обь-реку шли мужики-землепашцы, казаки, звероловы, разные охочие и вольные люди, осваивали землю, навечно закрепленную воинской силой и городками-острогами.
В следующем столетии перехлестнет волна народной колонизации через воеводские городки, и двинутся землепроходцы дальше на восток, к Великому океану, и воеводы со стрелецкими сотнями едва-едва будут поспевать за ними.
Но это уже иные времена, и повествование о землепроходцах будет отдельное…
[1] [1] Софья – племянница, последнего византийского императора Константина IX Палеолога, жена великого князя Ивана III с 1472 года.
[2] Ханские грамоты, освобождавшие духовенство и всех церковных людей от дани и других ордынских «тягостей».
[3] 1479 год.
[4] 1483 год.
[5] Тюменское (Сибирское) ханство образовалось в 20-х годах XV века в результате распада Золотой Орды. Тюменские ханы проводили завоевательные походы против коренного населения Западной Сибири – вогулов и остяков (современные манси и ханты), стремясь подчинить их своей власти.
[6] Вогулы (вогуличи) в XV веке жили по склонам Уральских гор, по рекам Лозьве, Пелыму, Тавде, Конде и Северной Сосьве. У вогулов были свои племенные объединения – княжества. Князь Асыка, стоявший во главе вогульского Пелымского княжества, неоднократно совершал набеги на русские земли в Приуралье.
[7] Пушнина.
[8] Моржовые клыки.
[9] Югра и Кода – старинное название земель по Нижней и Средней Оби, населенных остяцкими племенами.
[10] Короткоствольные пушки конической формы для веерного разброса картечи (дробосечного железа).
[11] От старинного слова «шильничать» (обманывать, плутовать) – обманщик, плут.
[12] Потомок великого князя Литовского Гедимина (1316-1341).
[13] Дмитрий Шемяка – противник московского князя в феодальной войне второй четверти XV века.
[14] У великого князя Ивана III было два прозвища: Грозный и Великий. Менее известно еще одно прозвище: Правдолюб.
[15] 1469 год.
[16] Феодальная война второй четверти XV века.
[17] 1480 год.
[18] 14 октября.
[19] Верховскими княжествами называли русские княжества в верховьях реки Оки, находившиеся тогда в вассальной зависимости от литовского великого князя, союзника хана Ахмата.
[20] 26 октября.
[21] 7 ноября.
[22] Касимовское царство – удельное княжество, созданное московскими великими князьями для татарских царевичей, которые переходили к ним на службу вместе со своими людьми. Впервые пожаловано Василием II Темным бывшему казанскому царевичу Касиму; отсюда название столицы – Городец-Касимов.
[23] 12 декабря.
[24] Подлинная духовная грамота Ивана Ивановича Салтыка Травина, датированная 1483 годом.
[25] Бассейн Северной Двины и ее притоков.
[26] Писцы ханского совета – дивана.
[27] Ордынский поход 1293 года против великого князя Дмитрия Александровича.
[28] Баня.
[29] Ушкуи – военные ладьи с веслами и парусом, вмещавшие до 30 человек с оружием и припасами. Приподнятый нос ушкуя вырезался в виде медвежьей морды (отсюда и название: ошкуй, или оскуй, – белый медведь). Насад – большое военное судно с палубой, под которой находились каюты, широкое, с плоским дном, с высокими носом и кормой. Насады вооружались пушками, тюфяками, дальнобойными пищалями.
[30] 11 апреля.
[31] 1147 год.
[32] На русском Севере обычно возводились рядом два храма одного названия – холодный летний и зимний, отапливаемый.
[33] 1364 год.
[34] 1478 год.
[35] 14 апреля.
[36] 25 апреля.
[37] Отсчет дневным часам на Руси начинался с восхода солнца.
[38] Половина второго десятка – 15.
[39] На ярославском гербе был изображен медведь с секирой.
[40] Низовской землей называли на Севере Владимиро-Суздальскую Русь.
[41] Прежнее название Сольвычегодска.
[42] Впоследствии Сольвычегодск и прилегающие земли были пожалованы царем поморским купцам и промышленникам Строгановым. Семен, Максим и Николай Строгановы принимали участие в организации Сибирского похода Ермака в 1581 году.
[43] 1 июня.
[44] 3 июня.
[45] 4 июня.
[46] 8 июня.
[47] 12 июня.
[48] 13 июня.
[49] Натуральная подать мехами, которую собирали с нерусских народов Приуралья и Сибири.
[50] 24 июня.
[51] Большая семья из 2-5 брачных пар, объединявшая кровных родственников (братьев, детей, племянников), численностью в несколько десятков человек.
[52] Медведь, верховное божество вогулов. Вогулы считали медведя носителем справедливости и верили, что первый медведь – Нуми-Торум – спустился с неба и поселился где-то в Уральских горах.
[53] Июнь.
[54] Ровдуга – выделанная под замшу шкура оленя или лося.
[55] Плетенная из прутьев запруда поперек малой реки с рукавом – ловушкой для рыбы.
[56] Колыдан – мешкообразная, плетенная из крапивы сеть, напоминающая примитивный трал. Сыр – разновидность бредня, тоже сплетенного из крапивы.
[57] Полоса шкуры с ноги оленя или лося.
[58] Облас – вогульская долбленая лодка, которая изготовлялась из цельного ствола осины. На большие долбленки нашивали борта из тонких досок, они вмещали больше десяти человек.
[59] Невысокая сосна с толстой бурой корой, с мягкой древесиной.
[60] Бешмет-длиннополый кафтан со стоячим воротником.
[61] Сборщики дани.
[62] Владения крупных кочевых феодалов, друзей хана, ясак с которых не поступал в ханскую казну.
[63] Ханский визирь.
[64] Священные камни – метеориты, которым тюменские татары поклонялись. Один из них – Ташатканский камень – был, по преданию, очень большим, «как воз с саньми, видом багров».
[65] 6 августа.
[66] Конский хвост на длинном древке, заменявший степнякам знамя.
[67] Мусульманство.
[68] Север.
[69] Курыспат-урдат-вош – Богатырский город на Стерляжьей протоке, находился где то в низовьях реки Конды, притока Иртыша.
[70] Татарский музыкальный инструмент, дудка из полого стебля.
[71] Расстояние полета стрелы, примерно 100 шагов.
[72] Дух. Остяки верили, что через кулей верховное божество Торым помогает людям, вмешивается в их дела.
[73] Август.
[74] Большое копье.
[75] Большой односторонний нож на длинной рукояти.
[76] Река Обь.
[77] Ась-як – обский народ.
[78] Красный хвойный лес.
[79] Небольшая загородка из жердей перед дверью жилища, где помещались на ночь собаки.
[80] Остяки определяли расстояние временем, необходимым для варки пищи (три варки, пять варок).
[81] Маленькая женщина.
[82] 45.
[83] Щуку остяки почитали как божество, почтительно называли не рыбой, а зверем. По обычаю, щуку могли чистить только мужчины.
[84] Медведя остяки называли в разговоре: «дедушка», «старик» или просто «он».
[85] Домик в отдалении от других строений, где жили женщины до и после родов. Мужчинам туда входить не разрешалось.
[86] Олений дом, летняя постройка без одной стены для оленей; перед открытой стеной разводили костры-дымокуры для защиты оленей от комаров и оводов.
[87] Деревянная колодка на шее оленя.
[88] Деревянное корытце для пиши.
[89] Вместилище души умершего, кукла из дерева, бересты, кожи или ткани, в которую, по верованиям остяков, переселялась душа умершего. Иттарму бережно хранили в доме, «кормили» и «поили», укладывали спать со вдовой, родственники умершего приносили ей подарки. Через 4-5 лет иттарму перемещали на кладбище, продолжая приносить ей жертвы.
[90] Сентябрь.
[91] Октябрь.
[92] Второй и третий Спас – 6 и 15 августа.
[93] Именинным называли последний сноп, знаменовавший конец жатвы.
[94] Молодое бабье лето – с 15 по 29 августа (старое – с 1 сентября по старому стилю).
[95] Судебный поединок, который назначался, если по показаниям свидетелей невозможно было доказать вину ответчика.
[96] Полуденная еда.
[97] 23 августа – первые заморозки, лупенские заморозки.
[98] Злой пес.
[99] 1 октября.
[100] Опреснок – пресный хлеб, лепешка из неквашеного теста.
[101] После смерти старшего брата дьяк Иван Волк Курицын будет сожжен в железной клетке как еретик.
[102] Местничество – феодально-иерархический порядок назначения на государственные и военные должности по «отечеству», «отеческой чести». Местничество в войске было отменено царем Иваном Грозным в середине XVI века.
[103] В государевой Разрядной книге под 1499 годом записано: «Повелением государя великого князя Ивана Васильевича всея Руси хождение воевод князя Петра Федоровича Ушатого, да князя Семена Федоровича Курбского, да Василия Ивановича Заболотского Бражника в Югорскую землю, на Коду и на вогуличи. А от Печоры-реки воеводы шли до Камня две недели, и тут разделились воеводы: князь Петр да князь Семен через Камень шли щелью, а Камня в облаках не видать, только ветрено. Да убили воеводы на Камне самояди 50 человек и взяли 200 оленей, а на оленях от Камня шли неделю до первого городка Ляпина. А всего до тех мест шли 4650 верст. Из Ляпина встретили с дарами югорские князья на оленях, и от Ляпина воеводы пошли на оленях, а рать – на собаках. И Ляпин взяли, и поймали 23 города, да 1009 лучших людей и 50 князей привели. Да Василий Бражник взял 8 городов и 8 голов. И пошли к Москве здоровы все ко государю».
[104] 1 сентября 1483 – 31 августа 1484 года.
[105] Сын Ивана III – Иван Меньшой – был объявлен великим князем и соправителем при жизни отца.
[106] 1472 год.
[107] 1489 год.
[108] 1506 год.
[109] 1552 год.
[110] 1571 год.
[111] Во время нашествия Мухаммед-Гирея в 1521 году крымские татары тоже дошли до самой Москвы и разорили окрестности.
[112] 1577 год.
[113] 1586 год.
[114] 1587 год.
[115] 1591 год.