Писать о стриптизе — значит проводить целое исследование о всех его тонкостях, что, разумеется, одной мне было не под силу. Поэтому я благодарна своим подругам, которые вместе со мной наслаждались, жаловались, хихикали, анализировали и просто посещали занятия по стрип-танцам: Венди Уолкер, Андреа Шелл, Шеннон Мюллен, ее подружке, которая при падении ударила спину о барную стойку, и Фа ни Сил-вермен. Я также благодарна мужу за то, что он в это время оставался дома.

Следующие люди имели сомнительное удовольствие читать мои первые наброски: Жюли Карпентер, Анна Гален, Ли Пайк, Элизабет Одли и Миннетт. Спасибо за ценные замечания.

Ценный вклад в мое познание искусства раздевания и сексуальной индустрии внесли: Анни Сприкл, Скай Лондон, Элизабет Ивз, Лили Бурана, Мэт Сай-камор, Хейди Мэттсон, Тим Кифи, Лиа Стауффер, Шейла Кэли, Джил Нэгл, Шай Стефан, Мэри Лиза Джонсон и Кэтрин Франк. Их вдохновенные и содержательные книги, спектакли и импровизации, беседы и мастер-классы очень помогли мне в воплощении художественного замысла.

Хочу также поблагодарить кулинарных экспертов, поделившихся своим опытом в искусстве приготовления пищи и ресторанном бизнесе: Эндрю Мак-Лохан, Джеремиа Тауэр, Энтони Бурден, Мишель Рухлман, Хелен Стадли и Карн Хаберт Эллисон. Спасибо также Лизе Хейзен за то, что она npedocmaewia мне эти книги. Благодарю Саймона Фейла за последнее прочтение.

Хочу выразить глубочайшую признательность Элейн Костер, научившей меня основам издательского бизнеса, Райэн Монтгомери за ее воодушевление и поддержку, Элизабет Кэндалль за то, что заставила меня «вновь задуматься», и особенно, за беседу о «сексуальных объектах».

Хочу также поблагодарить мою дочь Мадлен и моего сына Дэвида за то, что терпят меня, когда наваливается много работы. Вы постоянно отвлекаете меня на просмотр Остин Пауэрс no DVD, магазины, дантиста и еду, а моя работа горит синим пламенем с острым чувством срочности. Что еще можно желать мамочке?

И наконец, я хочу выразить признательность Стефании Кип Ростен — моему литературному менеджеру, Каре Чезаре — моему издателю, за работу над этим проектом. Спасибо за то, что с самого начала указали мне верный путь. С вами было здорово работать.

— Значит, все вы думаете, что я шлюха!

Тридцать студентов всех возрастов, форм и размеров пришли на занятие для начинающих стриптизеров к моей мамуле.

— И все вы тоже хотите стать шлюхами!

Бывшая стриптизерша Коко Винтерз, моя мамочка, вполне осознавала всю силу своей иронии. Ее всегда считали распутной, а теперь это вошло в моду. Женщины табуном валили на ее занятия, желая поучиться у профессионала.

В мои обязанности входило включать диск Мадонны, когда она демонстрировала свое искусство, и продавать пушистые воланчики, розовые фаллоимитаторы, колье из искусственного жемчуга, вибраторы и ее книжку «Как раздеваться перед своим любовником» с автографом.

Мне это не нравилось.

Но ее помощница Санни была в отпуске в Греции, и когда Коко попросила меня заменить ее в июле, я не смогла отказать. Но отпуск Санни, похоже, затянулся, и приближался уже сентябрь. И вот я наблюдаю за всем происходящим и чувствую себя очень глупо. Хорошая девочка, помогающая мамочке продавать вибраторы.

Особенно обидным было то, что в этот день мне пришлось к ней переехать. Да, пришлось снова вернуться, чтобы жить вместе. Нанять грузовик с водителем по имени Стэн и перенестись со всем своим барахлом со Сто пятнадцатой на Сорок восьмую улицу. Бамс! А вот и я. В двадцать пять лет снова в своей детской спальне.

— Значит, снова будете жить со своей мамой? — спросил водитель грузовика. Мы ехали по Бродвею, попав в желтую волну светофоров. — Надеюсь, вы поладите.

— Да, все нормально.

У нас с Коко, конечно, были проблемы, но не настолько серьезные, чтобы я не смогла этого выносить. По крайней мере, не придется платить за квартиру.

— Я жил на этой улице, прежде чем переехать к своей матери, — заметил Стэн. — Но ее это очень беспокоило.

— Мою маму ничего не беспокоит. — Мимо проплывали знакомые магазинчики. — В этом-то и проблема.

Мы остановились у светофора на большом перекрестке перед Линкольн-центром. В этот момент крышка письменного стола съехала с кучи моего хлама, нагруженного позади, и стукнула меня по спине. Не сильно, но малоприятно. Я повернулась и затолкала ее обратно.

— Вы уверены, что там все нормально упаковано?

— Все под контролем. Порядок.

У меня не было причин сомневаться, ибо его «порядок» означал небритую физиономию, давно немытые волосы и красноватые припухшие глаза. И не нужно было иметь диплом психоаналитика, чтобы понять — нажми он на тормоза чуть сильнее и нам обоим снесет головы. Я могла бы выйти из машины, устроить скандал, задев его профессиональную гордость, и добраться другим транспортом со всеми своими пожитками. Но, в конце концов, именно он согласился везти мое барахло, так что я решила промолчать.

То, что рухнула крышка стола, было еще не самым страшным. Наибольшую ценность среди моих вещей представляли кулинарные ножи. Любимым был восьмидюймовый японский из легкой стали. С ним я управлялась значительно легче, чем с ножами «Хенкель» или «Вустхоф» с лазерной заточкой. Он был словно естественное продолжение моей руки шеф-повара. И что самое невероятное, у него была полая ручка из нержавейки.

Нержавейка радовала меня больше, чем кого-то могли порадовать бриллианты. Ее приятный серебристый блеск создавал ощущение безопасности. Мне нравилось, что после каждой протирки он снова выглядел, как новенький.

Я пошарила сзади рукой, проверяя, в порядке ли мои ножи. Вот они, на месте, завернуты в синюю ткань наподобие многослойного торта. Вот бы схватить их и выскочить из машины! Но жизнь в цивилизованном обществе поставила меня в жесткие рамки: я вынуждена была сидеть тут и молиться, чтобы мое путешествие за шестьдесят семь кварталов завершилось без увечий.

— Могу я спросить, почему вы переезжаете? — заговорил Стэн. — Мне нравится слушать людей, узнавать, меняется ли их жизнь к лучшему или к худшему. Словно перебегаешь с горки на горку. — Он усмехнулся. — Я прав?

Хотя о его существовании я узнала из объявления, прикрепленного к телефонной будке, во мне еще не угасла потребность самозащиты.

— В нашу квартиру переезжает парень моей соседки. Документы оформлены на ее имя, так что я вынуждена переехать. И я собираюсь учиться в кулинарной школе, которая всего в нескольких кварталах от дома моей мамы. Поэтому целесообразно вернуться к ней. Получу диплом, устроюсь на работу и снова перееду. Так что все это временно.

И все же меня немного обескураживало возвращение в дом, где я выросла. И хотя все там было знакомо и привычно, Коко порой сводила меня с ума.

— Круто! Но ведь эти кулинарные школы, должно быть, дорогие?

— Да уж…

Впервые заглянув в эту школу, я едва могла поверить, насколько это дорого. Хотя программа была подходящая и далеко не самая дорогостоящая — всего каких-то десять тысяч долларов за семестр. Стипендия покрывала часть этих расходов, но тем не менее. У Коко никогда не водилось свободных денег, а просить отца о помощи я не хотела. Поэтому неизвестно еще, как все получится. Родители развелись почти сразу после моего рождения. Коко была слишком гордой, чтобы принимать какие-то алименты от отца, так что если не считать платы за колледж, отец никогда нас не поддерживал. Скрепя сердце, я все же у него попросила деньги на учебу. Он не отказал мне, хотя и не одобрял моего решения получить некий «диплом», который всего лишь дал бы мне возможность устроиться на обычную среднеоплачиваемую работу с низким социальным статусом.

— Я тоже о чем-то таком подумывал, — проговорил Стэн.

Казалось, все, за исключением моего отца, хотели пойти в кулинарную школу, когда слышали, что я собираюсь это сделать. Даже Коко. У меня до сих пор звучат в голове ее слова: «Это несправедливо. Я тоже хотела бы там учиться!» Когда я сообщила ей, что собираюсь специализироваться на выпечке, ее зависть еще больше усилилась. Она неустанно повторяла, что десерты — это «секс на тарелочке». Я же думала, что секс — это «десерт в постели».

Когда до моего нового жилища осталось десять кварталов, я позвонила своему парню Айе-ну по мобильнику. Мы договорились, что он будет ждать меня возле дома.

— Я не забыл, — сказал он.

— А где ты?

— Уже еду. Застрял в пробке.

— Через сколько будешь?

— Примерно через полчаса.

— Ты нужен мне сейчас!

— Начинайте без меня. Я помогу, как только доберусь.

Я отключила мобильник и постаралась на него не злиться. Никто не захотел помочь мне переехать, поэтому я и вынуждена платить какому-то незнакомцу. Хотя все немного не так. Наши отношения давно были обречены, просто никто не желал разрывать их первым.

Я позвонила маме, чтобы узнать, дома ли она, но услышала автоответчик и не оставила ей сообщения.

— Мой парень задерживается, — призналась я Стэну. — Придется начинать без него.

— Одному из нас надо будет остаться в фургоне, иначе меня отбуксирует эвакуатор.

— Мы можем по очереди таскать вещи наверх.

Он был раздосадован. Естественно! Разве двадцать долларов в час достаточная плата за такую работу? Он припарковался рядом с моим подъездом. Коко досталась квартира на четвертом этаже в наследство от моей бабушки, которая купила это жилье в начале семидесятых, когда еще существовали кооперативы. И хотя это было обычное здание на шумной улице в центре города, расположено оно было очень удобно.

Парковаться здесь было нельзя. Если бы нас увидел полицейский, мы вынуждены были бы уплатить штраф.

— Давайте по-быстрому, — буркнул Стэн.

Наш подъезд находился в торце здания. Сразу за углом высился Центр Рокфеллера. Дальше по Восьмому авеню располагалось множество небольших уютных кафе, где даже в будни можно было неплохо посидеть. В этом квартале был даже театр, а также гараж, маникюрный салон, аптека, букинистическая лавка, ломбард, шиномонтаж и небольшой спортивный магазинчик. И конечно, огромное количество разной еды: китайский и индийский рестораны, ирландский бар, небольшая бакалея. На первом этаже нашего дома работала небольшая кофейня с горячими булочками. Движение на улице было очень оживленным, так что полицейские не скучали.

Мы открыли заднюю дверцу фургона, выгрузили мелкие вещи и, пробираясь через бесконечный поток пешеходов, перетаскали их к моему подъезду. Я осталась в фургоне, мучаясь чувством вины, пока Стэн заносил все наверх. Потом подошла очередь стола. Он был слишком тяжелый даже без внутренних ящичков, так что мы потащили его вместе. Потом мы побежали вниз, посмотреть, на месте ли фургон. Слава богу, он был на месте и даже без штрафного талончика. Мы это сделали!

Я поблагодарила Стэна, заплатив ему три двадцатидолларовые банкноты и десятку чаевых. Он уехал, пожелав мне удачи. Именно в этот момент на улице появился Айен в своих мешковатых штанах цвета хаки и темно-синей футболке. Высокий, загорелый, немного неопрятный из-за небритого лица и грязных коротко стриженных светлых волос. Но все же при взгляде на него я еще чувствовала прилив внутренней теплоты.

— Вот я и здесь! Чем могу помочь?

— Ты, как всегда, вовремя!

Он отговорился тем, что задержался в студии «Тауэр Рекордз» на Четвертой Восточной улице.

— Я слушал кое-какие записи и потерял счет времени. Извини!

Мы поднялись в квартиру с двумя спальнями и огромным холлом по всей ее протяженности. Кухня выходила окнами на улицу. Гигантская голубая вывеска «Горячая выпечка» находилась прямо напротив двух наших окон. В квартире была еще гостиная, моя комната, ванная и комната Коко. Все это далеко не в блестящем состоянии, учитывая еще и беспорядок. Дом, милый дом!

Моя комната совсем не изменилась с тех пор, как я переехала отсюда, поступив в колледж. Коллекция «Твити Бердз» выстроилась на полке, плакат Аланиса Мориссета, и мой истертый голубой коврик на полу. Единственное, что мне всегда нравилось, когда я здесь росла, так это бурлившая за окном жизнь, в то время как в моей комнате царили уют, спокойствие и защищенность маленького мира.

Я закрыла дверь и начала распаковывать веши. Айен растянулся на моей детской постели, и мы оба помалкивали о том, что я переехала в квартиру матери, вместо того чтобы переехать к своему парню, у которого была собственная однокомнатная квартира на улице Вашингтона. Я предполагала такую возможность, но он отклонил мое предложение. Он был музыкантом, работал в своей квартире, ему самому нужно было много места… Его инструменту. Его компьютеру. Он был помешан на идее создать музыкальную программу на компьютере, где он сам мог «играть» на всех инструментах. Но я бы и не заняла много места. Я вообще-то совсем нетребовательна. Да и проводила бы большую часть времени в кулинарной школе. Эта идея жить вместе казалась мне чертовски привлекательной. Мы могли бы представить себя молодоженами. Поиграть в совместную жизнь, в общий дом. Проводить вместе время каждый вечер после работы. Разве это не здорово?

Очевидно, нет.

И все-таки он чем-то привлекал меня. Возможно, у нас еще была надежда. Может, когда-нибудь он станет ценить меня больше. Я улеглась рядом с ним на узком матрасе. Мне хотелось прижаться щекой к его груди, охватить его ноги своими. Но я сдержалась. Все-таки он должен был прикоснуться ко мне первым.

— Жаль, что у мамы занятия сегодня вечером.

— Я могу пойти?

— Нет.

Как-то раз я позволила ему прийти. И потом пожалела об этом.

— А что такого?

— Просто мне неприятно смотреть, как ты глазеешь на мою раздевающуюся мамашу.

— Ты не находишь забавным то, как… сильно отличаешься от Коко?

Он намекал на мою скромность. Когда мы только начали встречаться, я снимала одежду и ложилась в постель только в темноте. Теперь, конечно, все было иначе. Я даже могла пройти через комнату обнаженной. Но на самом деле только притворялась, что для меня естественно расхаживать перед ним во всей своей красе.

— Ты хотел бы, чтобы я занималась стриптизом?

— Было бы забавно.

— Забудь об этом.

— Почему?

— Если бы я хоть немного походила на свою мать, мы все были бы счастливы.

— Никто от тебя этого и не хочет.

— Ты хочешь.

Он усмехнулся.

— Я даже не могу себе представить, что ты похожа на свою мать.

Входная дверь открылась и захлопнулась. Она!

— Привет! — прокричала Коко и направилась прямо к моей комнате.

Я села.

«Стучи! Постучись и спроси, можно ли войти».

Коко открыла дверь, не медля ни секунды. Я как раз вставала с постели.

— Упс! Извините. Но вы же не занимались тут сексом, не так ли?

Я сжала зубы и села за стол. Знала бы она, как редко теперь это случалось, была бы горько разочарована.

— Привет, мамочка.

Мамочка… Сорок три года. Высокая и привлекательная. Длинные темно-рыжие волосы с ярким мелированием. Бледная молочная кожа чуть тронутая веснушками. Сочные губы, огромные зеленые глаза. Моя внешность была намного проще, словно я ее бледная копия. И мне было не очень-то приятно наблюдать, как Айен разглядывает ее узкий топ, обтягивающий силиконовую грудь.

— Привет, Коко, как поживаете?

— Отлично. Ну, а у вас как дела? Нормально переехали?

Она подняла ногу и стянула за ремешок яркорозовую сандалию.

— Да. — Я придвинула стол вплотную к стене.

— Джинджер немного не в настроении. Я должен был помочь, но опоздал, — сказал Айен.

Коко сняла вторую сандалию.

— Значит, она сердится на тебя, а не на меня.

— Она не сердится, — проговорила я, задвигая в стол пустой ящик.

— Отлично. Тогда иди сюда!

Она призывно распахнула объятия. Я подошла к ней.

— Добро пожаловать домой! — Она крепко обняла меня и поцеловала: — Мва!

— Спасибо, мамочка.

Мне было приятно это слышать. Я ведь понимала, что стесняю ее. А кому же это понравится?

— Если вы меня извините, я вас оставлю. Надо подготовиться к занятию.

Она подхватила обе сандалии за ремешки. Айен наблюдал, как ее крепкие босые ноги шлепают из комнаты.

Я закрыла за ней дверь и пошла в кладовку. Она оказалась меньше, чем я ее помнила. К счастью, у меня никогда не было много одежды, поэтому сохранились кое-какие игры. «Жизнь». «Риск». «Сожаление». «Беда».

Айен вздохнул:

— Представляю, как это должно быть нелегко.

— Что? — я понимала, что он скажет. Но мне хотелось услышать это от него.

— Соревноваться со своей мамой.

— Потому что она сексуальная? — Я расстегнула свой чемодан. — А я — нет?

Он сел. Поставил ноги на пол и вздохнул:

— Послушай, может, я пойду.

Я сжала губы. Вытащила стопку футболок из чемодана. Мне нужно было быстро справиться с собой. Конечно, он не предпочитал мне мою мать. Конечно, он любил меня такой, какая я есть, даже если не хотел со мной жить.

— Не буду мешать тебе разбирать свои вещи.

Я положила футболки в шкаф. Уж больно я придирчива. Ведь эта квартира действительно будет значительно ближе к моей школе, и мне не придется таскаться к нему через весь город. Он встал.

— Я пойду.

«А что, собственно, в этом такого? Почему бы и правда, не показать ему стриптиз? Куда же ты пойдешь? Садись обратно на кровать, мой сладкий. И я покажу тебе, что там у меня есть…»

— Увидимся, — проговорила я.

— Пока.

Он ушел, так и не прикоснувшись ко мне. Я закрыла за ним дверь.

По крайней мере, он не увидел Коко, выплывшую из своей комнаты «в полной готовности к занятию». На ней были короткие узкие красные шорты на молнии спереди и топ «под леопарда» с глубоким декольте. Накрашенная, она выглядела лет на десять моложе.

— Разобрала вещи?

— Да.

— Ну и отлично.

Мы стояли рядом перед зеркалом у двери. Я перечесывала хвост, а она поправляла длинные густые волосы.

— Такое чувство, словно я и не уходила отсюда.

Она нахмурилась, глядя в зеркало:

— Если бы у меня не прибавилось морщин…

— Шутишь? Ты прекрасно выглядишь.

— Но теперь на это приходится тратить куда больше усилий. Готова?

Я хотела накрасить губы, но потом передумала. Я, конечно, не выглядела так роскошно, как она, но, по крайней мере, молодость была моим козырем.

— Идем.

Она скользнула в красные стильные туфли. Я надела белые кроссовки. Мы взялись с двух сторон за ручки тележки с секс-игрушками и аксессуарами для стриптиза и вытолкали ее за дверь.

— Итак, леди, в первую очередь вам необходимо избавиться от лобковых волос!

Она расхаживала по комнате вдоль зеркальной стены. Ученицы сидели в три плотных ряда, скрестив ноги по-турецки, готовые в любую секунду вскочить и сделать все, что она скажет. Они смотрели на нее как завороженные.

— Избавьтесь от них! Мужчинам не нравятся заросли! Кому охота потеряться в ваших джунглях? Сколько пройдет времени, пока он доберется до вашего клитора?

Женщины рассмеялись. Я вернулась к своему «рабочему столу». Вибраторы были расставлены в ряд соответственно размеру, словно готовое к бою подразделение солдат, внимающих своему командиру. Лично мне больше всех нравился вибратор «Привет, Китти». За сорок долларов. На батарейке. Мягкая стимуляция. Довольно симпатичный. Весь розовый, а сверху на маленьком пластмассовом медвежонке сидит кошечка.

Возможно, я слишком к нему привязалась. Но когда мы с Айеном занимались сексом, моей главной заботой всегда было его удовлетворение. О себе я думала в последнюю очередь. Даже во время оргазма мне не нравилось выставлять напоказ свои чувства.

Коко любила, когда восхищались ее телом. Она была стройная, но округлая в нужных местах. С тонкой талией. Комплекция без особых данных, как и у меня, но в двадцать пять она поставила имплантанты. Сейчас она восхитительна. Я бы тоже так могла. Мы ведь похожи — обе высокие, стройные, и надеюсь, я хотя бы частично унаследовала ее милую внешность. Но держать себя в форме стоило таких сил! Косметика, аксессуары, диеты, изнурительные занятия в тренажерном зале… Коко ходила туда каждый день. У нее были отличные ягодицы. И целлюлит меньше, чем у меня! А я ненавидела тренажерный зал — этот вечный запах пота вперемешку с дезодорантом, от которого меня просто тошнило.

Тем временем Коко рассказывала о бразильском средстве для эпиляции. Оказывается, чем больше страданий вы испытаете, готовя себя к встрече с мужчиной, тем лучше. Я не брила лобковые волосы. И ненавидела брить подмышки. На следующий день всегда был ужасный зуд от этих мелких красных прыщиков. И кому это надо? В колледже я целый год не брила ноги. Это было здорово. Мой парень считал, что это сексуально. В общем-то мне не требовалось его позволения, хотя, когда мы расстались, я снова начала брить ноги. На самом деле волосяной покров свидетельствует, что мы тоже животные, верно? Но разве животные не сексуальны?

— И очень важно… — продолжала мама, прохаживаясь на высоченных шпильках. — Важны каблуки. — Коко любила шпильки. — Вы сразу поймете, что я стриптизерша, потому что я отлично танцую и на таких каблуках.

Ну и что же? По мне, так никакой мужчина не стоит того, чтобы испытывать из-за него дискомфорт в повседневной жизни. Моя любимая обувь кроссовки «Найк» с оранжевой полоской и пурпурными шнурками.

Я просто не могу понять, почему мужчинам так нужно, чтобы женщины испытывали дискомфорт? А иначе почему бы им не сказать: «Дорогая, надень-ка лучше эти мокасины, в них тебе будет намного удобнее»?

— Если вы считаете, что вам будет неловко, — ораторствовала моя мама, — сделайте это как можно проще. Да, собственно, вам и не придется чрезмерно трудиться. Выберите музыку, которая возбуждает вас, а не его. Ведь именно вам принадлежит главная роль. Это спектакль. Настоящее действо. И очень важно постоянно сохранять с ним зрительный контакт. Чтобы он чувствовал, что тоже участвует в этом. Потому что внимание у мужчин коротко, и он захочет трахнуть вас задолго до того, как вы закончите танцевать.

Некоторые женщины смущенно захихикали. Коко нарочно так выражалась, словно это была часть ее реальной жизни.

— И время от времени облизывайте губы. Но не стоит с этим перебарщивать. — Она подергала своим языком, словно яшерица в эпилептическом припадке. — Делайте это так, словно говорите «уау». Словно его пенис находится у вас во рту и это вас заводит. Поверьте, он от этого еще больше возбудится.

Парочка симпатичных двойняшек в первом ряду восторженно переглянулись. У них были почти одинаковые фигуры, оливковая кожа и длинные черные волосы до плеч. Я подумала, что они готовятся показывать лесбийские штучки какому-нибудь богатенькому мужику.

— Главное, — вещала Коко, проводя руками по своему телу, — не бояться себя трогать. Используйте руки, чтобы привлечь его внимание к вашей груди, бедрам, самым интимным местам… А сделав несколько движений, что-нибудь с себя снимите. Еще несколько движений, и опять что-то снимите…

Даже если бы мне удалось заиметь такое тело, как у нее, я все равно никогда не смогла бы служить сексуальном объектом. Потому что у меня нет ее фации танцовщицы. Просто ей это было дано. А мне — нет. Я никогда не смогу двигаться, как она, — грациозно и женственно. Мне даже не надо пробовать, чтобы понять — эти движения не для меня. И втайне я ей завидовала. Потому что сама никогда бы так не смогла.

Более того, я чувствовала себя крайне глупо, когда кто-то смотрел на мое тело. Обнажаться? Забудьте. Единственное, чего мне хотелось в этот момент, так это исчезнуть. Смешно, если учесть, что я была дочерью стриптизерши. А еще смешнее то, что у меня были феминистические взгляды на многие вещи. Я читала у Наоми Вульф, что общество обязывает женщину быть ухоженной, причесанной и накрашенной, но я не собиралась следовать этим глупостям. Независимо от количества прочитанных мною злобных феминистических книг, я все равно чувствовала, что причина была во мне. И это просто сводило меня с ума.

Учась в колледже, я считала, что проблемы с застенчивостью уйдут сами собой, едва я получу диплом. Я порой завидовала своей матери, и это меня беспокоило. Но что я могла сделать? Только держаться от нее подальше.

Я искала учебные заведения вдали от Нью-Йорка. Мне хотелось уехать в Санта-Круз, Мичиганский университет, Рид или штат Оригон. Но там пришлось бы платить за учебу. А Коко едва сводила концы с концами. Отца я не хотела просить о помощи. Поэтому когда Санни в Бингемтоне предложила полную стипендию, я приняла ее. Это было не так далеко, как мне бы хотелось, но все-таки достаточно далеко.

— Я люблю использовать воланчик, — говорила моя мамочка, доставая большой красный волан с перьями. — Он поднимает настроение. Развлеките себя и своего партнера. Закройте воланчиком свой лобок. Или подвесьте его сзади. Подбрасывайте и ловите. Делайте с ним все, что только можете придумать.

И женщины думали: «Да, я смогу это сделать. Куплю-ка я воланчик!» Мы закупали воланчики оптом всего за пятьдесят центов и выручали по семь долларов с каждого.

В колледже у меня были неплохие отношения с парнем, которому нравились мои волосатые ноги. Мы встречались пару лет, и именно с ним я испытала свой первый неискусственный оргазм. Раздеваться при нем мне тоже было некомфортно, но он обычно сам раздевал меня, когда мы были уже в постели, аккуратно снимая вещь за вещью, так что мы оба возбуждались все больше и больше.

Но мы повзрослели, устали друг от друга и просто расстались. Через год после возвращения обратно в город, я встретила Айена. Тогда он еще встречался с девушкой из университета, моей подругой, но вскоре порвал с ней и начал встречаться со мной. С тех пор мы с ней не разговаривали. Иногда я жалею, что не дала ему от ворот поворот.

Коко предложила женщинам встать и повторить за ней несложные движения. Я наблюдала, как одна из женщин в пурпурной футболке и серых бриджах покачивала бедрами, и видела, как при этом колышется ее грудь. Ее тело было дряблым и обвисшим, вены на ногах набухли, а волосы выглядели так, словно их подстригли блендером. Какой ей, к черту, стриптиз? Она не сможет даже подобрать свое расплывшееся тело. Я представила мужа этой дамы, взирающего на ее стриптиз и терпеливо ожидающего, когда наконец он сможет уйти, чтобы посмотреть Ховарда Стерна.

— Двигайте бедрами, леди! Вас словно сонные мухи покусали!

А с другой стороны, я восхищалась этой дряблой женщиной. Она хотела показать мужчинам, что сексуальна, вне зависимости от своего возраста и несовершенства. И плевать, что ее муж видит по телевизору милых двадцатилетних девушек в бикини. Дай бог ей силы! И мне есть чему у нее поучиться. Верно?

Да, она выглядела смешной!

Но ее это забавляло! Их всех туг это забавляло!

Я же была никчемной ученицей. Столько раз присутствовала на занятиях и ничего для себя не усвоила.

Коко, конечно, сказала бы, что мне надо похудеть. Иногда она называла меня туго набитой задницей. Я это ненавидела. Да и кому понравится, когда тебя называет так собственная мать? Но была ли я такой на самом деле?

Я смотрела на часы. Мне хотелось домой. Поскорее лечь в постель и хорошенько выспаться.

— И еще мне очень нравятся бусинки, — продолжала Коко, доставая длинную нитку розовых бус: двадцать пять центов оптом, пять долларов — у нас. — Как будто у вас собственная лавка на Хеллоуин. И еще искусственные пенисы. Очень важно иметь различные аксессуары. — Два доллара оптом — четырнадцать для них. Она покрутила фаллоимитатором, поводила по своим плечам, принимая эффектные позы из «Плейбоя». — Тут есть, с чем поработать, — пропела она, проводя фаллоимитатором между ног, и передала его женщине в первом ряду. Все были в поросячьем восторге. Неудивительно, что Коко нравились собственные занятия.

Интересно, сколько женшин на самом деле показывали стриптиз своим партнерам?

— И начинайте в чем-то сексуальном, ладно? Не надо приступать к стриптизу в джинсах. И ни в коем случае не смейтесь и не хихикайте, когда раздеваетесь. Тогда он точно забудет, что перед ним — вы!

Забудет, что это вы! Но почему? Может, оттого, что вы недостаточно хороши?

— Если вы засмеетесь, то выйдете из роли и разрушите иллюзию стриптиза, — заключила она.

Поведав собравшимся все, что считала нужным, Коко закончила занятие небольшим шоу. Женщинам действительно было интересно. Вполне вероятно, что большинство из них никогда не бывали в стрип-клубах и впервые получили возможность посмотреть на то, что так возбуждало мужчин.

Я поставила диск Мадонны «Открой свое сердце». По этой песне был снят ее клип в пип-шоу. Раньше она мне нравилась, пока не надоела оттого, что я слушала ее слишком часто. Коко танцевала очень проникновенно и серьезно.

Упс! Уже расстегнула рубашку. Та соскользнула с ее бедер и упала на пол. За ней последовала юбка, обнажая роскошные бедра. Коко развела ноги. Присела. Покачала бедрами. Присела еще ниже. Легла на живот. Выгнулась, покачала ногами в воздухе. Вот она уже стоит на коленях. Ползет. Облизывает губы. Качает головой. В комнате мертвая тишина. Села, широко разведя ноги. Обхватила гигантские груди под черным бюстгальтером.

Ее грудь казалась мне огромной. Хотя она поставила имплантанты лет двадцать назад, они были как новенькие. Ее лицо оставалось серьезным. Полным силы и страсти. Она делала свое дело. Ее взгляд испугал меня. «Я знаю, ты меня хочешь», — говорил он. И мужчины действительно ее хотели. «А ты осмелишься?» Для меня этот взгляд ничего не значил. Так же, как и ее занятия.

Женщины в задних рядах перешептывались:

— А сколько ей лет?

Мне хотелось ответить, что моей мамочке сорок три. И я гордилась ею. С ее макияжем ей легко можно было дать чуть за тридцать.

Она закончила, сделав последний выпад. Все смотрели на нее, как завороженные. Но только не я. Я вообще чувствовала себя не в своей тарелке. Выключила музыку. Переоделась.

— На этом, леди, на сегодня все. Если хотите углубиться в детали, приходите ко мне на следующее занятие, через неделю в то же самое время. Возьмите флайерсы[1]…

Все зааплодировали. И она сказала свою коронную фразу:

— Вы должны сами дать им то, что они хотят. Иначе они пойдут искать это где-то еще. Пойдут к таким, как я. Потому что не смогут получить от вас того, чего хотят. А если уж у них есть деньги, то почему бы не потратить их по назначению? И вы хотите, чтобы они тратили свои деньги на вас? Или на нас? Конечно же, на вас! Так что воспринимайте это с юмором и получайте от этого удовольствие!

Она говорила так, словно собиралась решить проблемы их взаимоотношений с другими людьми. Как будто когда-то с кем-то имела подобные отношения и разбиралась в этом. Даже мой отец ушел от нее. Тогда они заканчивали школу. Ее единственный брак. Продлившийся так недолго после моего рождения. Они практически и не жили вместе. Всего несколько месяцев, и мне от этих их отношений осталась только фамилия отца — Ливайн. Коко была непостоянным человеком. Для нее брак являлся лишь финансовым соглашением, не более. А если она могла сама себя обеспечить, то зачем беспокоиться?

Занятие закончилось. Женщины собрались вокруг нее, жаждая ее внимания, засыпая вопросами, будто она знала все секреты на свете. Вскоре они столпятся у моего стола. Девушка примерно моего возраста подошла первой. У нее была короткая стрижка, плоская грудь и хорошие ноги.

— Было весело, — сказала она. Интересно, есть ли у нее парень и собиралась ли она показать ему стриптиз сегодня вечером. Ее взгляд прошелся по вибраторам. Но я уже знала, что даже если ей было интересно, то сейчас она ничего не купит. Слишком стесняется.

— Ох, уж эта Коко. Она такая крутая.

Я кивнула, пытаясь казаться милой. Она взяла розовый искусственный пенис и коснулась им шеи.

— Сколько это стоит?

— Четырнадцать долларов.

Она протянула мне деньги. Я взяла их с натянутой улыбкой.

Со своим шестилетним опытом работы в ресторанах я знала намного больше, чем основная часть студентов нью-йоркской Школы кулинарного мастерства. Пока еще. В этот первый день я стояла у разделочного стола, смотрела, как Жан-Поль раздает дурацкие белые бумажные шапки для поваров, и чувствовала, что предаю свои интересы.

Когда я начинала учиться в колледже, я собиралась стать юристом. Мой отец адвокат, а мачеха практиковала в области природоохранительного законодательства. Я же намеревалась заняться чем-то разумным и престижным и твердо решила не повторять ошибок своей матери. Я собиралась спасти всех несчастных женшин, работающих в сексиндустрии, от эксплуатации и порабощения.

Я достигла больших успехов в занятиях по этике и общественной работе в Женской психологической консультации графства Брум. Но, тем не менее, почти засыпала на «Основах юриспруденции». Конституционные законы? Сухие, как мука. Я переключилась на антропологию. Может и не слишком востребованная специальность в практическом смысле, но, по крайней мере, не так хотелось спать.

В то время я работала официанткой в университетском городке в заведении под названием «Обед у ди-джея». Мне нравилось работать там, куда люди приходили расслабиться и хорошо провести время — совсем как моя мама. Но мне противно было брать чаевые. Чего мне на самом деле хотелось, так это готовить еду.

И однажды я спросила владельцев, позволят ли они мне когда-нибудь встать у плиты. Но это был семейный бизнес: трое сыновей работали посменно, я им была не нужна. Через несколько месяцев я нашла место в пригородной блинной. Ее владельцы, пара с Украины, были недовольны тем, что я женщина да к тому же и неопытная. Но я несколько раз бывала здесь в качестве клиента и рассказывала им, как сильно я люблю блины, что было правдой, и как сильно хочу научиться их готовить. И они дали мне шанс.

Я любила эту работу. Мне нравилось лить тесто на сковородку, смотреть, как плавно оно растекается по кругу, вдыхать аромат замечательной смеси разогретых яиц и муки, снимать блины как раз в тот момент, когда они покрывались ярко-золотистой корочкой, и наполнять их потом кусочками ветчины, тертым сыром, перышками петрушки или грибами. Но самым лучшим моментом было заворачивать их, как маленькие подарки, поливать сметаной и украшать веточкой петрушки. А десертные блины с клубникой и сливками! Плита стояла так, что я видела, как светлели лица людей, когда их обслуживали. А начисто вылизанные тарелки? Что могло быть лучше? Я зарабатывала всего лишь десять долларов в час, но этого хватало для счастья.

Блинную закрыли через два года. К сожалению, это случилось. Рестораны открываются и закрываются. Выручка невелика, особенно, если вы не продаете ликер, а люди устают от однообразного меню и декора. Этого следовало ожидать. Привлекательность ресторана для посетителей — непродолжительна. Закрытие совпало с окончанием колледжа, поэтому, когда владельцы сказали мне, что их знакомые ищут повара, я села в автобус, и поехала на собеседование. И меня тут же приняли на работу в «Шанталь».

Я переехала обратно на Манхэттен. Я долго искала комнату в Интернете, пока не нашла сту-дентку-старшекурсницу, которая пустила меня в свою маленькую двуспальную квартирку. Это удовольствие обошлось мне в тысячу долларов — неплохое соседство, но ощутимый удар по карману.

Верхний Вест-Сайд никогда не славился своими кухнями, и «Шанталь» тоже не был чем-то особенным. Я помогала Карлосу, главному менеджеру, шеф-повару, в приготовлении холодных закусок. И вскоре научилась быстро шинковать петрушку, морковку и салат. Я слышала, что до меня здесь работал иммигрант из Мексики, ни слова не говорил по-английски и нашел занятие получше — теперь он доставлял белье из прачечной — но я собиралась учиться всему и шагать вверх по карьерной лестнице.

Оказывается, меня совершенно не привлекали холодные закуски. Репка, морковка… что это за блюда? Мне нравились такие восхитительные ингредиенты, как масло, сливки и мука. Я сказала об этом повару-кондитеру. Это был мужчина средних лет, бывший агент по недвижимости, который бросил свою «вольво», чтобы научиться готовить «Кордон Блю». Именно он подал мне идею пойти в кулинарную школу.

И вот я здесь, в нью-йоркской Школе кулинарного мастерства, стою с моими новыми сокурсниками вокруг разделочных столов, составленных в центре хорошо оборудованной кухни. Моя униформа — черно-белые брюки и белая хлопчатобумажная курточка — совершенно новая. В «Шанталь» я носила джинсы и бейсболку, поэтому сейчас чувствовала себя, как ряженая во время Хеллоуина. Коко бы не оценила этот шутовской наряд; единственным достоинством которого, с ее точки зрения, была его яркость. А мне моя форма нравилась. Это черно-белое сочетание, единое для всех. Кроме, конечно, дурацких колпаков. Впрочем, я не жаловалась.

— А теперь давайте познакомимся, — сказал Жан-Поль с французским акцентом.

Он был довольно высоким, лет пятидесяти, с бледной кожей, круглым лицом и редеющими светло-каштановыми волосами.

Нас было человек двадцать. Много прыщавых мальчишек, которые выглядели так, будто только что закончили школу, демобилизовались или вышли из тюрьмы. Несколько человек средних лет, у которых уже была одна профессия. Четыре девушки — я, очень хорошенькая блондинка, невысокая брюнетка Присцилла, с которой я могла бы подружиться, и женщина постарше, похожая на школьную буфетчицу. А еще там был один симпатичный парень. Опрятный с волевым подбородком, короткими каштановыми волосами, удивительно голубыми глазами и, что самое важное, он был выше меня и очень хорошо сложен. Представившись, он сказал, что приехал из штата Айова. Или Огайо? Какой-то маленький городок, не помню, с каким названием. И выглядел он так солидно, так надежно! Его звали Том Карпентер.

Потом я познакомилась с Тарой, блондинкой. Я хотела подружиться и с другими девушками в группе. Нам, девочкам, следовало бы держаться вместе! Но Жан-Поль обхаживал именно блондинку.

— Мисс Тара Гласс — дочь Джонатана Гласа, владельца ресторана «Этуаль».

«Этуаль» был одним из самых преуспевающих ресторанов на Манхэттене, и Жан-Поль светился от удовольствия.

— Отец владел ресторанами еще до моего рождения, — объявила Тара. — Моя мечта — приобрести когда-нибудь собственный ресторан.

— Добро пожаловать в нашу группу! — суетился Жан-Поль.

— Для меня честь быть здесь.

Интересно сколько времени ей понадобилось, чтобы так уложить волосы?

Когда подошла моя очередь, я только коротко представилась, чтобы не тратить зря время. В этом мире умственные способности служат лишь дополнением. Главным является способность адаптироваться в стрессовой ситуации, где каждую минуту можно ошпариться, обрезаться или обжечься, найти общий язык с иммигрантами-мойщиками посуды и поварами. Уроки по антропологии? Здесь они были бесполезны. Я не хочу сказать, что работа в блинной и в ресторане «Шанталь» существенно отличалась от моего нынешнего занятия.

Познакомившись с нами, Жан-Поль перешел к объяснениям.

— Вам придется крутиться между главной кухней, где командую я, и демонстрационной кухней — занятия в которой ведет Роберт Кингсли. Он читает лекции по истории приготовления пищи, ресторанному бизнесу и винам. Научитесь отличать бургундское от бордо.

При упоминании Роберта Кингсли мое сердце учащенно забилось. Он читал лекции только в этом семестре и был своего рода знаменитостью в мире приготовления пищи. Именно его преподавание здесь повлияло на мое решение выбрать эту кулинарную школу.

— Из двадцати студентов выберут только десять для продолжения обучения в мастер-классе. Кроме того, вы сможете готовить в ресторане нашей школы.

Трое из выбранных десяти будут специализироваться в выпечке. И Жан-Поль будет решать, кто окажется этими счастливчиками. Нэнси Ри-вьер, мировая знаменитость в области выпечки, специально приедет из Парижа преподавать в нашей школе. Было бы просто великолепно обучаться у нее.

Но пока мне предстояло освоить курс занятий Жан-Поля, после чего он определится насчет мастер-класса. Первое занятие было посвящено подготовке ингредиентов и оборудования, затем предстояло приступить непосредственно к процессу приготовления пищи.

— Следует тщательно подготовить свое рабочее место: все эти кастрюли, сковороды, сотейники должны быть под рукой. Не забывайте также про чистые полотенца, приправы и специи — соль, перец, масло подсолнечное и сливочное, вино, томатная паста, зелень… Все должно быть на своих местах, у вас под рукой, чтобы вы точно знали, где это лежит, когда понадобится. Почему? Да потому что, когда все усядутся за столы и начнут выбирать свое меню, вам потребуется сразу двадцать-тридцать вещей! Одновременно! А теперь мы приступим к первой заготовке для соуса.

Когда мы дружно принялись нарезать овощи, я стала разглядывать Тома Карпентера. Он резал лук. У него было спокойное и серьезное лицо, а глаза слезились, и казалось, что он чем-то огорчен. Он перестал резать и вытер глаза тыльной стороной ладони. Снова порезал. Опять вытер глаза. Потом осмотрелся и увидел, что я за ним наблюдаю. Он потряс головой, смущенный, что его глаза так сильно слезились. Плакать было совсем не по-мужски, тем более от какого-то лука. Я сочувственно кивнула ему, показывая, что все в порядке. Он улыбнулся и кивнул в ответ. Я тоже улыбнулась и продолжила резать морковь, а он — лук.

— Как вы думаете, что важнее, — спросил Жан-Поль, — вкус блюда или способ его подачи?

Был конец дня. Мы вновь собрались вокруг стола для разделки мяса и озадаченно смотрели на него. Когда его палец указал на меня, мне захотелось спрятаться за стоящим поблизости холодильником.

— Что вы думаете?

Я вспомнила одно из высказываний своей мамочки: «Ты можешь заработать на жизнь, демонстрируя свое обнаженное тело, но многого тебе не дадут, пока ты сама не заставишь их прийти к тебе».

— Вкус?

Жан-Поль взглянул на меня, как на прокисшие сливки:

— Это почему же?

— Потому что надо готовить еду так, чтобы людям она понравилась.

Руку подняла Тара, и он спросил ее.

— То, как подается еда, — сказала она.

— И почему же, мисс Гласс, так важна презентабельность?

— Потому, — ответила Тара, — что сперва блюдо оценивают глазами. — И кокетливо улыбнулась Тому Карпентеру.

— Правильно! Сперва — видишь, а потом уже — пробуешь! Первое впечатление — самое важное. — Он снова обратился ко мне: — И кто, скажите мне, станет есть вашу еду, если она отвратительно выглядит?

Я хотела ответить, что никто не станет есть твою еду, если она паршивая на вкус. Но я уже поняла, что Жан-Поль всегда прав, потому что в четырнадцать лет он уже учился готовить в отеле «Монте-Карло», в то время, как мы зря просиживали штаны в школе. Когда я уходила из кухни, Жан-Поль бросил мне в след, что мое призвание мыть полы или, в лучшем случае, посуду в каком-нибудь второсортном заведении.

Я стояла в холле, переваривая его слова.

— То, что он сейчас сделал, — послышатся позади меня мужской голос, — было несправедливо.

Я обернулась. Это оказачся не Том Карпентер, а парень, чем-то похожий на Пиллсбери Добойя. Светловолосый, статный, щеки с ямочками.

— Разве он задал не риторический вопрос? — спросила я.

— Да, обе вещи очень важны. Нельзя выбрать что-то одно.

— И не важно, что я бы ответила. Это все равно оказалось бы неправильным.

— Он просто хотел выставить ее во всей красе.

— Или меня во всем безобразии.

— Он же о тебе ничего не знает, правда?

— Нет. Но уже может все обо мне сказать.

— Что?

— Я — неудачница. Обречена на провал!

— О боже! — Он взял меня за руки. — Я тоже это чувствую. Жан-Поль — опасный человек.

— Ты тоже так считаешь?

— Я просто в панике!

Том Карпентер проходил мимо. Увидев нас, он улыбнулся и опустил глаза. Мы с Добойем провожали его взглядами, пока Том не скрылся в раздевалке.

— Я бы остался и поболтал с тобой, — сказал Добой, — но не хочу пропустить шоу.

— Несправедливо, что раздевалки раздельные.

— Как тебя зовут?

— Джинджер.

— Джинджер? Как одну из «Спайс Герлз». Мне это нравится.

— А тебя как?

— Ральф. Ну, я пойду, иначе пропущу все веселье.

Отца я всегда побаивалась. Красивый мужчина. Высокий. Широкоплечий. Коротко стриженные черные волосы, очень модный. Любил дорогую одежду. Дорогие рестораны. Мне было страшно.

Симпатичный мужчина да еще и с деньгами мог получить в этой жизни практически все. Конечно, он не заслуживал такого отношения. Ему нужна была душевная теплота. Но мне трудно было себя перебороть. Рядом с ним я держалась пай-девочкой. Вежливая. Мечтающая об отцовской похвале. Готовая растаять от малейшего внимания с его стороны, вроде вопроса «как дела?». И мне было не важно, станет ли он слушать, что я отвечу. И не важно, будут ли еще вопросы. Мне было достаточно единственного взгляда в мою сторону. Я знала, что не стоило рассказывать ему о своих чувствах. Он хотел думать, что у меня все отлично, и я позволяла ему так думать. Так что истинной подоплекой этого вопроса являлось подтверждение того, что у меня нет к нему никаких требований. И все-таки, он этот вопрос задавал.

Мой отец не был особенно разговорчив. Но считал себя экспертом во всех делах. Вино, еда, кино, театр, литература. Его звали Бэн, но давным-давно Коко дала ему кличку Шериф.

Мы сидели за столиком в дорогом ресторане в нескольких кварталах от его таунхауса в Верхнем Ист-Сайде. И я чувствовала себя счастливой. Блюда были из французской, итальянской и средиземноморской кухни. Мы обсуждали фрески на стенах и огромную духовку для пиццы, выложенную мозаикой. Вокруг было очень оживленно, казалось, все отлично проводили время.

Моя сводная сестра Эмма не была приглашена, поскольку это было «лично мое время». А она жила с отцом всю свою жизнь. Какая-то часть меня хотела, чтобы она была с нами, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Его вторая жена Ли умела поддержать беседу, но и ее тут не было.

Чувство тревоги нарастало. Казалось, я схожу с ума. Такое бывает, когда редко видишься с человеком и скрываешь от него свои истинные чувства. Возможно, я испытывала такие ощущения, потому что никогда не жила с ним под одной крышей. В детстве я вообще с ним практически не виделась, хотя он жил на Манхэттене, всего через автобусную остановку от нашего дома. Но он ушел от матери, когда мне был лишь год. И никогда не пытался поддерживать отношений, долгое время они и вовсе не разговаривали. Только когда я уже училась в средней школе, после смерти моей бабушки, Ли практически заставила его общаться со мной. Именно она организовывала наши совместные обеды раз в месяц, чтобы помочь нам выстроить хоть какие-то взаимоотношения. Мне всегда было приятно видеть Ли на этих обедах, и радовало, что он обращал на меня хоть какое-то внимание.

Именно Ли заставила меня забыть о гордости, пойти к отцу и попросить его оплатить мою учебу в кулинарной школе. Он всегда оплачивал мою учебу, когда я была ребенком, но это было совсем другое. Я словно говорила ему, что не держу на него зла за все те годы, что он не воспитывал меня. «Ты хороший отец, я признаю это и принимаю твою помощь, надеясь, что мы станем ближе друг другу».

Он тоже чувствовал себя неуютно в моем обществе. На подсознательном уровне я всегда ощущала, что мысленно он отвергает сам факт моего существования.

— Как твои дела? — спросил он, после того как официант разлил в наши бокалы «Пуили Фьюис».

— Хорошо. А твои?

Он был в традиционной, сшитой на заказ, белой рубашке из египетского хлопка за три сотни долларов и синем шелковом галстуке. Я тоже была при параде (хотя он вряд ли мог оценить это) — в черных брюках-стрейтч, застегнутой наглухо цветастой блузке и новых блестящих яркорозовых кроссовках. Я ждала, когда он выразит сожаление, что совсем меня не воспитывал, скажет, что переехать снова к Коко было бы, конечно, забавным, но почему бы мне не переехать к нему, чтобы мы наверстали упущенное?

— Все хорошо. Как кулинарная школа?

— Нормально. Как законы?

— Занимаюсь…

— Как дела у Эммы?

— Справляется.

— Ну и отлично.

— Знаешь, — улыбнулся он, — лучше не бывает.

— Здорово.

Эмма родилась, когда я пошла в среднюю школу. Тогда я была нескладным прыщавым подростком с перхотью в волосах, потрясенным неожиданно начавшимся половым созреванием. Эмма? Она была такая маленькая, миленькая и бесценная, обожаемая всеми, что хотелось ее убить. Но такие мысли возникали только у меня, и это было несправедливо. Она росла в их красивой квартире в Ист-Сайде. Ходила в лучшие частные школы, ездила в дорогие летние лагеря отдыха, жила в роскошных европейских отелях. Она имела все блага жизни, которых не было у меня, и к тому же росла в полноценной семье.

Когда я перестала их ненавидеть, мне захотелось жить с ними. И появилось чувство вины, что я вот так предаю маму, хотя это были всего лишь мои мысли.

Но Ли была чудесным человеком. Она работала адвокатом, специализирующимся на защите тропических лесов. И ее не волновало, если в квартире было неубрано. И даже несмотря на то, что она, как я думала, была помешана на дизайне одежды и интерьера, я ее прощала. Потому что она умела слушать других. Всегда заставляла говорить меня о своих проблемах и не лезла с советами. И она никогда не отзывалась плохо о Коко, хотя наверняка испытывала такое искушение. Просто позволяла мне рассказывать про свою мать. И мое отношение менялось от злости и агрессивности к осознанию собственной противоречивости. Потому что я понимала, что стеснялась своей матери. Она была не такой, как все, а я этого слишком долго не сознавала. Мне казалось, что у всех дочерей есть проблемы с матерями, а моя — лишь одна из разновидностей. И только в колледже я поняла, что это вовсе не разновидность, а абсолютно разное мировосприятие и жизненные ценности. И если до этого мне казалось, что все нормально, то теперь между нами разверзлась огромная пропасть. Но Ли никогда не настраивала меня против Коко. Просто пыталась помочь разобраться.

А потом, два года назад, у Ли обнаружили опухоль.

Год химиотерапии и облучения был сплошным кошмаром, но она прошла через это, и мы надеялись, что все позади. Но болезнь вернулась, поразив печень и легкие. Ли снова прошла сеансы химиотерапии, но опухоль продолжала расти. Ли слабела, сильно исхудала, начала задыхаться.

Она умерла дома. Ей исполнилось сорок пять.

Когда это случилось… отец позвонил и сообщил нам, что Ли умерла… И тогда я осознала, какое это счастье — иметь взбалмошную, сумасшедшую, но любящую мать, которая не болела в этой жизни ни одного дня.

В день похорон квартира моего отца была забита людьми, искренне рыдающими или притворно выражающими соболезнования. Я сидела на диване и чувствовала себя лишней. Коко рассказывала анекдот. «В отделение больницы звонит женщина и спрашивает, как чувствует себя миссис Джонс из 420-й палаты. Ей отвечают, что давление пациентки восстановилось, больная выглядит хорошо, и ее скоро выпишут. Звонящая отвечает, что очень рада, потому что она и есть та самая миссис Джонс из 420-й, а у врача узнать ничего невозможно». И я засмеялась. Засмеялась громко и весело над ее глупой шуткой. Потому что хотела показать десятилетней Эмме, что впервые в жизни не мучаюсь чувством ревности. Потому что моя мать, будь она шлюхой, самой последней потаскухой, в отличие от ее — была жива.

Конечно, я не высказала этого вслух. Но я так думала и смеялась… А потом чувствовала себя отвратительно. Меняло сих пор передергивает, когда я вспоминаю об этом. Не стоит говорить, что мы с Эммой никогда не были близки. Хотя иногда мне этого очень хотелось. Я знала, что мы должны наладить отношения, забыть все, что нас разделяет. И именно я должна проявить инициативу, потому что была старше. Но рядом с ней я не могла избавиться от чувства, что она считала себя лучше. Я была лишь бедной родственницей из далекого прошлого ее отца. Результатом не сделанного когда-то аборта. Глупо, конечно. Но я так и не смогла сломать этот барьер.

И теперь в ресторане я думала, смогу ли сломать наш барьер с отцом. Прошло почти три месяца после смерти Ли. Могло ли это изменить наши отношения? Сумели бы мы стать ближе, готов ли он поделиться со мной своими чувствами или отделается формальным замечанием о том, как это печально? Пока все так и было. Возможно, сегодня вечером…

— Я слышал, что здешний шеф-повар учился с Вольфгангом Паком, — сказал отец.

— Правда? Его замороженная пицца действительно неплоха…

— Вольфганг Пак известный повар в «ЛА», — добавил отец. — Знаешь, эти специальные рестораны для звезд?

— Да. — Неужели он думал, что я их не знаю? — У него тоже есть линия замороженной пиццы.

— Правда? — Отец отхлебнул глоток вина.

Или он считал, что известный повар, работающий в престижном ресторане, не может готовить замороженную пиццу?

— У тебя в последнее время было что-нибудь интересное в практике? — спросила я.

— Два сына, оспаривающие завещание. Их отец разбился в авиакатастрофе. Все деньги завещал собаке.

— Это жестоко.

Отец пожал плечами:

— Это личное дело каждого.

И снова глотнул вина. Мы пили легкое белое шардоне. Я заказала жареные каштаны с рагу. Блюдо оказалось восхитительным. Отец заказал кальмаров. Потом мы ели десерт из кусочков груши и миндального торта с карамельным соусом. Десерт тоже был очень вкусным и оригинальным. В разговоре мы, как обычно, не упоминали ни Коко, ни Ли. Он, как всегда, заплатил по счету, и мне в голову пришла мысль, почему я, взрослая женщина, ждала приглашения от своего отца жить у него? Не лучшим вариантом было и то, что я до сих пор жила у своей матери.

И все же в конце обеда он меня удивил. Мы уже стояли на улице перед рестораном, собираясь разойтись. И вдруг, после некоторого колебания, он спросил:

— Могу я попросить тебя об одолжении?

Моему отцу надо было что-то от меня?

— Конечно.

— Возможно, это несправедливо, но…

«Все, что угодно, — думала я. — Все, что угодно…»

— С тех пор как Ли умерла…

«И все-таки разговор зашел об этом?»

— У меня были тяжелые времена…

«Он решил поговорить о тяжелых временах? Вот так, посреди улицы, в толпе, когда мы почти попрощались?»

— Я не смог позаботиться об ее вещах.

«Вещи? Вещи Ли?»

— Ее вещи?

— Вещи в ее шкафах. Они все еще в ее шкафах.

Мне показалось, или я действительно увидела слезы в его глазах? Или просто попала соринка?

— Да, — кивнула я.

— Я хотел спросить, не поможешь ли ты мне их разобрать? Рассортировать, что-то выкинуть, что-то отдать, что-то оставить Эмме. Наверное, я не должен тебя об этом просить, но…

— Я буду рада помочь.

— Правда?

— Конечно.

— Я бы и сам это сделал, только…

Я ждала, когда он закончит фразу. Мне так хотелось услышать, что ему это будет трудно, ему так ее не хватает, он не может жить без нее, жизнь рушится…

— Просто я сейчас очень занят, — закончил он.

— Понятно. — Я посмотрела ему в глаза. Мне так хотелось сказать, что впервые в жизни он повел себя человечно, но я промолчала, потому что это задело бы его.

— Эмма все еще в шоке, поэтому я не могу ее попросить. Ну, мне пора.

Если бы Коко умерла, я бы ни за что не избавилась от ее вещей. Они бы так и остались в квартире, собирая пыль, и куча вибраторов для продажи стала бы бессмертной коллекцией. Интересно, был ли вибратор у Ли?

— Когда мне лучше прийти?

— Позвони мне. Мы договоримся о времени. — Он полез в карман. — Я дам тебе ключ, чтобы ты пришла и ушла в удобное для себя время.

— Хорошо. — У меня никогда не было ключа от его квартиры.

— Спасибо, ты мне очень поможешь. Я знаю, как это непросто.

Он протянул ключ и поцеловал меня. Быстрый поцелуй, но все же.

— Приятно было с тобой повидаться, — сказала я.

— Мне тоже. Скоро увидимся. Звони…

— Ладно.

И мы разошлись в разные стороны. Я все еще сжимала в руке ключ, когда шла по Пятой авеню. Как же мне рассказать об этом Коко? Ей это точно не понравится.

Значит, не нужно рассказывать. Я положила ключ в секретный внутренний карман своей сумочки. Там бы его не нашел даже грабитель.

— Итак, он предложил тебе вычистить дерьмо своей жены?

Я изо всех сил старалась держать себя в руках. Пока у меня это получалось. Почти час. По четвертому каналу показывали «Секс в большом городе», и мы неплохо провели время, потому что мне действительно было хорошо рядом с ней. Уютно и спокойно. Мы и раньше отлично отдыхали вот так, ничего не делая, поглощая еду из китайского ресторанчика и обсуждая, с кем Сара Джессика останется на этот раз. И я всегда надеялась, что когда-нибудь она скажет что-то теплое о моих отношениях с отцом. Но надежды опять не оправдались, и я горько сожалела о том, что все ей рассказала.

— Я знала, что не стоило тебе этого говорить.

— А чем он думал, когда попросил тебя об этом?

— Я знала, что ты все перевернешь с ног на голову. Я сейчас ему нужна!

— Он что, не может кого-то нанять?

— Тебе не кажется, что это неприлично позволять чужому человеку копаться в твоих вещах?

— Так почему же он просит тебя?

— Я — его дочь!

— Но ты — не ее дочь.

— А мне приятно, что он меня попросил.

— Джинджер, перестань. Не позволяй ему пользоваться тобой, дорогая. Позвони и скажи, что передумала.

— Нет! — Я вспомнила о ключе, надежно спрятанном в тайном кармане сумочки. — Я хочу ему помочь.

— Отлично! — Она смахнула остатки цыпленка с брокколи в пакет, где они до этого были. — Но не приходи ко мне жаловаться, когда он тебя разочарует.

— Как же он может меня разочаровать? Это я делаю ему одолжение.

— Верно.

— Ну да!

Она немного помолчала, прежде чем уйти на кухню.

— Думаешь, он будет больше тебя ценить? Удачи.

Это из-за того, что он никогда не ценил ее.

— Я иду спать, — сказала я, прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Разговоры с матерью об отце всегда портили мне настроение. Я знала, что она так и не простила его за то, что он ушел от нее и поступил в колледж, оставив ее со мной одну. Они учились в старшей школе в Вагнере, огромной общеобразовательной школе в Верхнем Ист-Сайде, когда она забеременела. Это было в 1978 году, и ей тогда не пришло в голову ничего лучшего, чем выйти замуж. Отец был честолюбив, его уже приняли в Корнелл, и он бьш для нее неплохой партией. Она никогда не говорила, что любила его. Хотя бабушка уверяла, что Коко сходила по нему с ума, но я думаю, что она просто меня успокаивала. Но меня это не утешало. Для отца мы были обузой. Закончив школу, он не взял нас к себе. Мы остались с бабушкой. В этой квартире. Дедушка погиб на войне во Вьетнаме, поэтому в доме остались одни женщины.

Моя мама никогда не сидела на месте. Она начала «профессионально» танцевать вскоре после того, как отец поступил в колледж. Бабушка Мими преподавала социологию в начальной школе и заботилась обо мне, когда Коко работала. Первая работа Коко была в баре «Пушистая кошка» на окраине города. Туда стекалась куча парней с Уолл-стрит, чтобы расслабиться после трудового дня. Это было злачное место, и Коко танцевала там в бикини для всей этой пьяни — бандитов, похотливых самцов и транжир. И говорила, что ей это нравится. Сцена была расположена прямо за баром, так что контакт с клиентами сводился к минимуму. И ей нравилось танцевать. Нравилось восхищение мужчин. Так что это была идеальная работа для Коко. Насколько такая работа вообще могла быть идеальной: ведь любому понятны ее темные стороны. Но Коко это все же нравилось больше, чем сидеть со мной дома.

Когда мне было два года, Коко ушла из «Пушистой кошки» и стала гастролировать по городам со своей индивидуальной программой. Возможно, она всегда к этому стремилась. Ее идеалом была Лили Сан Сир, которая покрывала себя гардениями, а потом медленно обнажалась, пока на ее теле не оставалось ни одного цветка. У Коко тоже были свои «фишки», например, водопроводный кран и множество мыльных пузырей.

Отец узнал, чем она занимается, и счел это обстоятельство поводом для развода. Во всяком случае, мне так сказали. Думаю, это было не главной причиной. Он никогда не пытался забрать меня к себе, считай ее недостойной матерью. Он просто хотел исчезнуть. И она ему это позволила. Ведь на самом деле его никогда и не было рядом.

В любом случае, она не собиралась бросать свои танцы. Да и гонорары были приличные. И всеобщее внимание. Поэтому, с ее точки зрения, отец мог катиться ко всем чертям. Так с тех пор и повелось.

Совсем не просто готовить круассаны, когда шеф-повар Жан-Поль дышит тебе в затылок.

— Быстро! Быстро! Что ты копаешься?

Я сжала зубы и смотрела только на свои руки — я буду сворачивать тесто в треугольники лучше и быстрее всех или умру.

— Вспомните о клиентах! — кричал Жан-Поль. — Сейчас они еще спят, но скоро поднимутся с постелей, думая только о вашем круассане! Круассане с хорошей чашкой горячего кофе! За это все они готовы идти в кондитерскую, стоять в очереди и ждать, чтобы заплатить за вашу выпечку. Вы собираетесь разочаровать их? Нет! Ваше изделие должно быть восхитительно вкусным! И всегда быть таким! Каждый день!

Я старалась изо всех сил. Но лейкопластырь на указательном пальце (порезалась, шинкуя лук) мешал мне. Жан-Поль стоял за моей спиной и действовал мне на нервы. Руки начали трястись. Черт. Терпеть этого не могу!

— Что это? — Жан-Поль взял круассан, который я только что приготовила, и выставил его на всеобщее обозрение. Тот свисал с его руки, как вялый член импотента.

— Это оскорбление профессии кондитера! — И он выбросил его в мусорный ящик.

— Мисс Левайн! — Его голос разорвал мерзкую тишину. — Что вы тут делаете?

Все перестали работать и смотрели на меня.

— На вашем месте, — сказал он, — я бы нашел себе другую работу. Это не ваше призвание!

Я молчала. Шла третья неделя семестра. Что он мог знать о моих способностях? Все смотрели на меня с сожалением — даже те неумехи, которые никогда не будут работать в ресторане — и я не знала, что делать. Даже если я останусь здесь учиться, они все будут знать, что Жан-Поль обо мне думает плохо.

Зачем я стою здесь, в этой комнате пыток? Лучше уйти из школы и никогда больше не видеть всех этих людей.

— Ну, что уставились? Займитесь работой! — прикрикнул Жан-Поль.

И все уткнулись в свои столы и продолжали сворачивать тесто как ни в чем не бывало. Хотя нет. Они делали это еще усерднее, опасаясь, что Жан-Поль скажет им то же самое.

— Тесто не должно так долго находиться на открытом воздухе, — бушевал он. — Оно высохнет!

И посмотрел на меня. Я все еще стояла, пытаясь вспомнить, за что по Уставу меня могут исключить из школы, и как тогда сложится моя жизнь.

— Достаньте мясо, которое мы запекаем в духовке, — приказал он. — И овощи, которые нам понадобятся для мирепуа. Когда мы разделаемся с этим, то приготовим коричневый соус!

Я сумела взять себя в руки, пока резала репчатый лук, лук-порей, сельдерей и морковь и складывала все это в горшок, вполуха слушая нравоучения Жан-Поля по заготовке основы для соусов.

— Из ваших заготовок вы приготовите пять основных соусов, — разглагольствовал он, раскладывая на столе овощи. — Ваши основные соусы — это ключ ко всем приправам, которые вы когда-либо будете готовить. Итак! Три главных компонента — это мука, ароматические добавки и жидкость, как правило, вода. Иногда, — продолжал он, — включается и четвертый ингредиент…

Конец фразы я пропустила, потому что отправилась вынимать из печи огромный «десятитонный» противень, наполненный мясом. Я заметила сочувственный взгляд Тома, когда грохнула противень на стол перед Жан-Полем.

— Заготовка, пожалуй, самая важная вещь из всего, что вы когда-либо будете делать! Это как растить ребенка. Следует быть терпеливым, чтобы добиться хорошего результата! — И после небольшой паузы он сказал мне с укоризной: — А где же томатная паста?

Я пошла на склад, взяла большую банку и открыла ее мощной открывалкой. А когда вернулась, он забрал ее, не сказав ни слова. Я заняла свое место за столом. Он говорил, что пузыри должны «улыбаться легкой улыбкой», а не «хохотать во всю глотку». Мне казалось, что каждый за нашим столом в душе усмехается над моим унижением.

Мы с Айеном договорились встретиться после занятий, чтобы выпить по чашечке кофе на Пятьдесят седьмой улице. Когда я добралась туда, в кафе было полно народу. Айен, естественно, еще не пришел. Я заняла очередь. Передо мной стояло еще шесть человек.

— Следующий! — время от времени бросала барменша, а я думала, не уехать ли мне из Нью-Йорка.

Девушка за стойкой кипятила молоко. Могу поспорить, что люди, которые стоят за капучино в больших очередях, возбуждаются без проблем в хорошей компании. Очередь еле продвигалась, а я размышляла о том месте в мире, которое выберу для своей дальнейшей жизни. Например, Средний Запад. Совсем неплохо. Какое-нибудь местечко, где живут приятные люди. Открою кафе со свежей выпечкой на главной улице. Неважно, на какой именно. Подойдет любая.

Наконец-то подошла моя очередь! Неплохое завершение дня. Я хотела сделать заказ. Девицы за стойкой не обращали на меня внимания, болтая о наращивании волос. Когда одна из них наконец спросила, чего я хочу, это выглядело огромным одолжением. Я вежливо попросила кофе со льдом, дала ей три доллара пятьдесят пять центов, и она крикнула: — Следующий.

Ну почему продавцы в Нью-Йорке не могут сказать «спасибо»? Это же так просто. По всему миру говорят «спасибо» после каждой покупки, но только не в. Ныо-Йорке. Здесь предпочитают промолчать. «Следующий!» На вас не обращают никакого внимания. «Следующий!» А может быть, это нам следует говорить им «спасибо»? Но, с другой стороны, разве они не должны благодарить нас за покупку? Но ты думаешь: «Она много работает, так почему бы мне не сказать ей „спасибо“? Просто, чтобы поддержать, помочь в трудном деле. И тогда, возможно, она тоже тебя поблагодарит». Итак, ты говоришь: «Спасибо!» И слышишь: «Следующий!»

Я молилась, чтобы мне попался пустой столик. Ну, хоть немного удачи! Кто-то освобождает столик. Я его занимаю. Даже оставили парочку журналов. Один из них «Космополитен», а в нем статья о том, как ублажать мужчин. Коко любила повторять, что если ты хочешь удержать своего мужчину, просто ублажай его время от времени.

Зазвонил мой мобильный. Айен.

— Джинджер?

— Да?

— Я не смогу прийти.

— Не стоит беспокоиться.

Кстати, я его не ублажала уже два месяца. Или три?

— Мне очень жаль, — сказал он. — Но не могу отойти от компьютера. Я как раз на середине песни…

Отключив телефон, я смотрела в окно на женщину, которая тащила за собой плачущего ребенка. «Может, одна такая „блажь“ решит все наши проблемы? Точно!»

Я отложила в сторону «Космополитен» и открыла «Путешествия и развлечения». «5 °CПА-КУРОРТОВ СДЕЛАЮТ ВАС СЧАСТЛИВЫМИ». Они забыли подзаголовок: «НА КОТОРЫЕ ВЫ НИКОГДА НЕ ПОПАДЕТЕ». Ну, по крайней мере, я сижу за свободным столиком. И от этого уже чувствую себя счастливой. Я глотнула кофе и действительно была счастлива минут пять. Потом ко мне подсела влюбленная парочка.

Да, они были молоды и счастливы и по-брат-ски делили кусочек морковного пирога со сливочным сыром. И так целовались и обнимались, не в силах оторваться друг от друга, что не могли скрыть удовольствия. По правде говоря, я терпеть не могу такое публичное выражение чувств. Мне стало неловко. Возможно, потому что у нас с Айеном никогда не было ничего подобного.

Девушка засмеялась. Я не обращала внимания, тшетно пытаясь сосредоточиться на спа-курортах Седоны, штат Аризона. Я старалась не показывать, что мне неприятно слушать чмокающие звуки их поцелуев, и вдруг почувствовала, что и сама немного возбудилась, при этом испытывая легкое отвращение. А ведь я всего лишь хотела почитать о преимуществах массажа на горячих камнях.

Девушка явно наслаждалась. Совершенно ясно, что они не собирались есть свой пирог. Я отложила «Путешествия и развлечения». Сделала последний глоток кофе. Мысленно попрощалась. И оставила их навсегда. Извините. Но такое поведение не для меня.

Бекон. Я пошла на запах из кухни, где Коко разогревала в микроволновке содержимое коробки. Она была в футболке и шортах, только что из спортзала.

— Привет, дорогая! Хочешь немного? Мне, конечно, не следовало есть. Джек в городе, и мы идем сегодня вечером ужинать, но я подумала о беконе и просто не смогла удержаться…

Джек.

Я избегала разговоров о нем. Он был ее бойфрендом. Шестидесятипятилетний старик. Слишком древний для моей сорокатрехлетней мамы, как мне кажется. Промышленник на пенсии, родом из Лонг-Айленда, седой, высокий и тощий, но с животом, нависавшим над поясом. У него была очень смуглая кожа, с оттенком готового красного мяса, который обычно появляется у любителей проводить много времени на солнце. У него был дом на Палм-Бич, где он жил со своей женой, и квартира на Централ Парк. Белое кирпичное послевоенное здание, через улицу от отеля «Плаза», шестнадцатый этаж, прекрасный вид из окна. Одиннадцать кварталов от нас — и совершенно другая жизнь. Весь прошлый год он разводился с женой. Коко это не волновало. Она не собиралась выходить за него замуж, даже из-за денег. Очень любила свою независимость. Но тем не менее они хорошо проводили время вместе. Поэтому я старалась не осуждать их отношения. По крайней мере, не высказывать это при нем.

— Люди правильно говорят, что рот лучше держать на замке, — сказала она, убирая коробку обратно в холодильник.

— Тебе не нужно сбрасывать вес.

— Не нужно, потому что я на диете. А иначе была бы толстухой, и тогда было бы нужно.

— Брось.

Микроволновка зазвенела.

— Может, поешь? Я знаю, что ты не можешь устоять перед этим запахом…

— Нет, спасибо.

Мама могла разогреть для меня еду, но никогда не готовила. Делая гамбургеры, Коко узнавала об их готовности, когда срабатывало противопожарное устройство.

Я села за наш крохотный кухонный столик и посмотрела на бело-голубую вывеску «Горячая выпечка» за нашими окнами. Она мешала целиком видеть улицу, зато мы были награждены волшебным запахом выпечки, хотя Коко утверждала, что уже не может его терпеть.

— Айен опять не пришел.

— Удивительно!

— Мы договорились встретиться в кафе, но он позвонил, и сказал, что занят…

Она вытащила огромную бутылку диетической колы из холодильника.

— Не пора ли тебе расширить свои горизонты?

Я взяла стакан молока и два инжира.

— Знаю, тебе страшно надоело слушать мои жалобы…

— Ничего не поделаешь. — Она плюхнулась в кресло передо мной и посмотрела мне в лицо. — Я хочу, чтобы ты была счастлива!

Меня всегда раздражали эти ее декларации.

— Ты была с ним сколько, два года? Что за постоянство? Ты молода. И должна не сидеть дома, а встречаться с другими парнями. Набираться опыта. Веселиться. Наслаждаться. Откуда эта меланхолия?

Она говорила так, будто у меня стряслось ка-кое-то несчастье. Ну, хорошо. Она права насчет одной вещи — бекон здорово пахнет. Я оторвала кусочек. Этот копченый запах! Просто слюнки текут. Жирный. Поджаристый. Кровавый. Блестящий. Яростный. Убойный.

— Ты права. Айена больше волнуешь ты, чем я.

— Если ты, правда, так думаешь, брось его. Айен — не единственный мужчина на планете.

— Но тогда я останусь совсем одна. Все мои старые друзья исчезли: одни уехали, с другими мы не общаемся, а новых я пока не встретила.

— А как насчет парней в кулинарной школе?

Я подумала о Томе Карпентере.

— Возможно.

— А почему ты думаешь, что он впустую тратит на нас время? — спросил Ральф.

Мы были в демонстрационной кухне и ожидали Роберта Кингсли, который собирался почтить нас своим присутствием. Это была маленькая чистая комната без окон с тремя рядами стульев, размещенных на трех уровнях так, чтобы отовсюду хорошо видна была стойка, оборудованная плитой, раковиной и большим столом для разделки мяса с одной стороны и мраморной поверхностью с другой. Мы с Ральфом сидели в углу на заднем ряду. Том Карпентер сидел в середине первого ряда. Тара — в середине второго, прямо за ним.

— Наверно, пожалел о том, что обещал нам прийти, — предположил Ральф. — Был в хорошем настроении, когда согласился, а теперь не знает, как из этого выбраться.

Человек, который собирался к нам прийти, не нуждался в преподавании. Он был востребован везде. Имел собственное шоу на «Пищевом канале». Выступал по всему миру. Сотрудничал с Пердю. Его книга по кулинарии стала бестселлером. Он владел «Зин» — лучшим рестораном в Сономе, штат Калифорния. Не то что обыкновенный повар-преподаватель.

В общем, все они делились на три вида. Первые — это образованные выходцы из буржуазных семей. Они практически никогда не готовили в ресторанах. У них были красивые, хорошо оборудованные кухни дома. Они умели хорошо говорить перед камерой, неспешно перемешивая ингредиенты своего блюда.

Затем шли вышколенные европейцы, которые преподавали в школах при отелях и ресторанах. Ими можно было только восхищаться.

И, наконец, у нас был Ван Дизель, «повар-мачо», который считал, что пока ты не выстрадаешь на кухне всю ночь с переломанными конечностями, не обожжешь каждый сантиметр своего тела, не приправишь филей собственной кровью и не выучишь правила хорошего сервиса, ты — останешься размазней, у которой нет права стоять за плитой.

Роберт Кингсли учился в Стэнфорде, где получил степень по философии. Его первая работа? Он был помощником повара у Панисса, пока не отправился путешествовать по миру. Он готовил в разных отелях и ресторанах, а потом открыл «Зин». Гениально сочетал местные ингредиенты с импортными приправами и являлся экспертом по винам с мировым именем.

Так чего же ему было возиться с нами? Конечно, не из-за денег. Так или иначе — нам повезло.

Он работал на Эллис Уотерз, а его помощницей в «Зине» была Шарлотта Вилкокс, тоже своего рода знаменитость. Кингсли везде окружали женщины, и он нормально к этому относился.

— Одно я знаю наверняка, — заметила я. — Вырваться из кухни Жан-Поля хотя бы ненадолго — уже счастье.

Теперь оставалось надеяться, что Жан-Поль не сократит часы занятий Кингсли и не рассердится на меня.

Все возликовали, когда он вошел в класс, не похожий на знаменитых поваров, потому что не выглядел как кинозвезда. Ему было тридцать четыре. Крепкий калифорнийский мужчина. Густые каштановые волнистые волосы зачесаны назад. Красивый, гладко выбритый. На нем был не костюм повара, а белая рубашка, темный твидовый костюм и черные кожаные ботинки.

— Я только что из аэропорта, — сказал он бархатным голосом. — Как вы думаете, что я видел?

Все молча смотрели на него.

— Я сидел за столиком в ресторане, если его можно так назвать, ожидая рейса.

Я ждала, что Тара откроет свой рот, но даже она молчала.

— Мне хотелось есть. Но какой же был у меня выбор? Сухая пицца. Бургеры в масле на витрине под лампочками. Фруктовый салат в пластиковой чашке. И что еще?

— Хот-доги? — Поднял руку Ральф.

Он явно заигрывал. Но Кингсли не был геем. В его книге явственно просматривались две любовные аферы. Одна — с дочерью французского винодела. Он писал о том, как познавал с ней «все прелести вин» во время пикников на Стинсон-Бич и на горе Тамалпе. И он чуть не женился на Кэрол Бинчи, когда готовил сюжеты для ее утреннего шоу в Лондоне.

— Там висела вывеска, — продолжал он. — «Бутерброды для гурманов».

Класс молчал.

— «Бутерброды для гурманов»! — рассмеялся он. — Знаете, что было у них внутри?

— Сушеные помидоры? — спросил кто-то.

— Консервированная ветчина?

— Хуже! — возмутился он. — Салат из яйца с тунцом, ветчина, сухой американский сыр, мороженая зелень, горчица и майонез. А теперь я спрашиваю вас: это называется «гурман»?

Все в один голос ответили:

— Нет!

— Но на вывеске было написано «Гурман»!

— Это ложная реклама, — вылезла Тара.

— Разве? — спросил он, обводя взглядом зал.

Все молчали. Я медленно подняла руку, и он кивнул.

Впервые в жизни мне пригодились занятия по лингвистической антропологии:

— Это и есть гурман.

— Продолжайте, — сказал Кингсли. И по его липу я видела, что он заинтересован.

— Словом «гурман» обозначали еду высокого качества, — пояснила я, — но теперь в бизнес-кругах оно используется немного иначе. Его употребляют для увеличения продаж продуктов питания…

— Точно! — Кивнул он. — И что это говорит нам о ресторанном бизнесе?

Все молчали.

— Это значит, что все меняется. Модное в прошлом году сегодня становится скучным. Азиатская кухня? Всем уже до лампочки. Экзотические местные ингредиенты? Десять лет назад это предложение было бы революционным. Теперь, слава богу, его приняли. Сегодня альтернативой экзотическому стало импортное. Все доступно в Интернете! Все готово для вас! Сейчас все ждут, а что же произойдет дальше. Некоторые вообще думают, что открывать уже нечего. Невозможно изобрести никаких новых блюд. Никаких новых сочетаний. Вы с этим согласны?

Никто не осмелился ответить.

— Конечно же, это неправда. И именно вы предложите новые идеи. А чтобы это сделать, стоит попутешествовать по свету. Поработать в разных ресторанах. Познакомиться с новыми кухнями. И это — единственный способ стать искусным шеф-поваром. А сидя на занятиях, ничего не добьешься.

Отлично. Значит, он тоже считал, что здесь мы зря тратим свое время.

— В ваши обязанности не входит подавать им то, что они хотят! — провозгласил он. — Ваша задача — научить клиента любить то, что вы предлагаете!

Повисла полная тишина. Звучало неплохо. В его словах был здравый смысл, хотя казалось, будто он всего лишь рассказывал историю собственного успеха. Такому человеку не требуется чужая похвала. Он самодостаточен. Родился с этой уверенностью? Или она была воспитана близкими людьми? Я читала, что он был тесно связан с матерью, которая постоянно брала его с собой в Европу, когда он был ребенком. Боже, как было бы здорово завести интрижку с подобным человеком! Не то чтобы он был моим типом. Слишком взрослый. Слишком серьезный. Никогда и не взглянет на такую, как я. Что он мог знать обо мне, кроме того, что я одета, как все остальные? Но он точно успел доставить удовольствие женщине. Возле чанов с молодым вином. В ароматах винограда и листвы, под горячими лучами солнца…

— Итак, если бы у вас была возможность открыть собственный ресторан, каким бы он был? — оглядел он класс.

Я поерзала на своем сиденье. Вот бы одногруппники узнали, о чем я тут думаю!

— Кто из вас хотел бы иметь собственный бизнес?

Тара подняла руку. Еще бы! И проблем у нее не будет. Ее отец устроит все в лучшем виде. А я? Откуда я возьму деньги? Одна только мысль снова просить деньги у отца действовала угнетающе. И таких, как я, много. Только Тара и еще двое учащихся подняли руки.

— И все? — произнес Кингсли. — Честно говоря, я удивлен. Ну, по крайней мере, вы должны хоть что-то знать о ресторанном бизнесе. Об этом мы с вами и поговорим. Как составить меню и список вин. Как нанимать на работу персонал и увеличить свои доходы. Потому что, окунувшись в этот бизнес только из-за любви к приготовлению пищи, вы полюбите и все остальное, а именно — священнодействие, частью которого является создание собственного ресторана… И если вы не знаете, как делать деньги, то будете обречены на неудачу.

С этими словами он покинул класс. Мы с Ральфом шли к лифту, собираясь позавтракать. Оказавшись на улице, Ральф заныл:

— Я влюблен.

— Он — не гей.

— Всегда можно перевоплотиться.

— Это не по его части.

— Что уж, и помечтать нельзя?..

Мы зашли в фаст-фуд. И взяли себе парочку «бутербродов для гурманов».

Отец открыл мне дверь. Его квартира занимала целый этаж таун-хауса девятнадцатого века на Шестьдесят шестой восточной улице. Не самая большая, но красивая.

— Спасибо, что пришла, — сказал отец. Он был все еще в костюме, но уже без галстука.

— Рада помочь, — ответила я. — Можно оставить это здесь?

Я положила сверток с ножами на маленький столик возле двери.

— Конечно. Хочешь что-нибудь выпить? Содовую?

— Просто немного воды. Спасибо.

— Нет проблем.

Почему мы официально так общаемся друг с другом? Каждый раз встречаемся словно впервые.

Он ушел на кухню, и я увидела Эмму. Она сидела на кушетке, смотрела телевизор и даже не шелохнулась.

— Привет, — поздоровалась я.

— Привет, — холодно откликнулась она и даже не оторвала взгляда от телевизора.

И все же мне стало жаль ее. Она казалась такой одинокой на этом диване в футболке с надписью «Блондинки веселятся лучше». А у нее были каштановые волосы и худенькое личико. Ее двенадцатилетнее тело только начало округляться. Ей нужна была мать. Но мамы рядом не было. Как это печально! Однако в комнате еще чувствовалось присутствие Ли. Она любила ходить на аукционы и в антикварные магазины и сумела создать роскошную и одновременно слегка старомодную обстановку. Огромный глобус. Толстый шерстяной коврик. Громоздкая золотая с коричневым софа. Оказывается, и в Нью-Йорке можно жить неплохо. Если, конечно, приходить с работы в комфорт такого дома. По крайней мере, раньше это было так. Что же будет теперь?

Отец вернулся со стаканом воды.

— Эмма, ты поздоровалась с Джинджер?

Она не ответила, словно еще больше погрузившись в свои мысли.

— Мы поздоровались, — сказала я. Он провел меня в свою спальню.

— Прости ее. Когда такое происходит…

Мне не доводилось до этого бывать в его спальне, если не считать походов в ванную, когда другая ванная комната рядом с кухней была занята. Теперь я стояла возле гигантской кровати со статуэткой толстого белого гуся, наклонившегося, словно осматривающегося по сторонам. Только сейчас я поняла, что мне придется проделать, и спрашивала себя, зачем согласилась на это.

— Я ценю, твою помощь, — сказал отец. — Я знаю, что прошу слишком много. Большинство вещей находится здесь. Я пытался заняться этим, но понял, что не смогу себя заставить к ним прикоснуться. Может, мне следовало кого-нибудь нанять…

— Да нет, я действительно рада помочь.

— И признаюсь, что позвал тебя не только за этим.

Я подняла брови. Может, таким способом он пытался сблизиться со мной? Собирался работать вместе, рука об руку и, раскладывая по коробкам вещи Ли, поговорить о ней, потом о нас, и таким образом ближе узнать друг друга?

— Мой рабочий график такой плотный, — сказал он. — И Эмма все время одна. Мне хотелось бы, чтобы у нее было побольше друзей. Я беспокоюсь за нее. Может, вы сумеете поладить.

Я пожала плечами:

— Боюсь, что для нее это не так просто.

— Да, в ее возрасте трудно быть откровенной с отцом.

Я хотела сказать, что быть откровенным с ним трудно в любом возрасте. Разве он не замечал, что я никогда не показывала ему истинных чувств? А может, и замечал, просто не считал это проблемой. Но я смолчала. Я не была больше ребенком. (Хотя уверена, что все рядом с ним чувствовали себя подобным образом.) А у Эммы просто умерла мать. Мои боль и обида были ничем по сравнению с этим.

— Я попробую. Хотя думаю, что она меня не особенно любит.

— Уверен, тебе она откроется.

Я хотела спросить, почему он так думает? Потому что я такой мягкий, податливый человек? Почему же до этого он не горел желанием общаться со мной? Ну ладно, я опять жалуюсь. Отец провел меня по квартире и все показал. Он торопился на деловую встречу.

— Мешки для мусора — в кухне под раковиной. И еще, возьми все, что тебе понравится. Но сначала спроси у Эммы, вдруг она захочет что-то себе оставить. Хотя, когда она вырастет, эти вещи уже выйдут из моды.

— Не думаю, что эта одежда подойдет мне по стилю.

— Ну, это невозможно предугадать. — Он посмотрел в зеркало и поправил галстук. — Ну, ладно. Ключ у тебя есть. Приходи, когда захочешь.

— Спасибо.

— Не благодари меня. Это тебе спасибо.

Он ушел, а я села на край кровати. Так много работы! С чего же начать? И почему я вообще согласилась? Пожалуй, стоит сперва разобрать ее письменный стол. Верхняя его часть была набита всякой ерундой: расчески, шкатулки, книги, бумаги. Отец тут и вправду ничего не трогал. В ее кладовке с одеждой половина вещей была сложена, часть висела на вешалках: строгие костюмы, юбки, летние платья, вечерние наряды, зимние пальто. Две полки под потолком были завалены коробками и сумками от покупок. Тоже мне — сокровища… Весь пол кладовой был уставлен обувью. Очевидно, она не была аккуратным человеком, за это я ее и любила.

Эмма. Она все еще сидела в гостиной. Надо с ней хоть как-то пообщаться. И я заставила себя выйти к ней.

— Ну вот, — проговорила я. — Пора браться за дело. Если хочешь мне помочь… Ты, конечно, не должна, но если хочешь…

— Я смотрю передачу. — Она едва шевелила губами, не отрываясь от экрана. Какой-то кудрявый парень брал интервью у Джи-JIo.

— Говорят, у нее огромная задница, — сделала я еще одну попытку, — но мне так не кажется.

Ее задница была не больше моей. Хотя трудно быть объективным, оценивая размер собственной задницы. В любом случае, Эмму это не интересовало, и я пошла за мусорными пакетами.

Я начала с ящика нижнего белья. Он был набит хлопковыми трусиками, черными и белыми носками и колготками. Смерть Ли приоткрыла мне эту сторону ее жизни. Я потрясла головой, чтобы не расплакаться, сгребла все это в пакет для мусора, говоря себе, что не дам волю эмоциям, просто сделаю то, что нужно. И тут на дне уже опустевшего ящика я нашла сложенный листочек бумаги.

Я расправила его, положив на кровать. Это был детский рисунок цветными карандашами: две фигурки в треугольных юбках, одна побольше другой, держатся за руки. Корявым детским почерком внизу было написано: «Я буду скучать без тебя сегодня за завтраком, мамочка. С любовью, Эмма».

Мои глаза наполнились слезами. Показать это Эмме? Но уж точно не выбросить. Она должна знать, что ее мама хранила этот рисунок в нижнем ящике с бельем. От этого девочка почувствует себя лучше. Несчастной, но все же лучше.

Я вышла в гостиную. По телевизору показывали фанатов, визжащих на площади Таймс.

— Я кое-что нашла, — присела я рядом с ней. — Рисунок, который хранила твоя мама.

На экране хлопали и подбадривали Джи-Ло.

— Хочешь посмотреть? Он очень милый.

Девочка нахмурилась. Может быть, я делала что-то не так?

— Я положу его на твой письменный стол, ладно? Оставишь его себе.

— Лучше уйди отсюда.

— Что?

— Ты не должна рыться в вещах моей мамы. — Для нее стоило огромных усилий говорить со мной. Казалось, ее личико распадется на две части. Хорошо, что она вообще говорила хоть что-то. Я помнила, как Коко призналась мне однажды, что прочитала мой дневник. Как она сидела на краешке моей кровати и извинялась. А я просто отвернулась, уставившись в пустоту. Не сказала ни слова и чуть не лопнула от злости.

— Меня попросил об этом твой отец, — напомнила я и поморщилась от своих слов. Словно он не был и моим отцом тоже.

— Она — не твоя мама.

Я подавила в себе желание встать и молча уйти из квартиры. Или напомнить о том, что даже если Ли не была моей матерью, я тоже горько переживала ее смерть. Но не было смысла говорить ей об этом. Моя потеря несравнима с ее, и моя мама жива. Я не могла даже представить себе, что потеряю Коко, что она может умереть. В ней было столько жизненной силы. Мне тоже было плохо, когда умерла моя бабушка. Я тогда уже заканчивала школу. Но мамы не должны умирать.

Я вернулась в спальню, положила рисунок в шкатулку с украшениями Ли и взялась за следующий шкаф.

Был субботний вечер, и я приготовила баранью ногу для Коко, Айена и, черт возьми, Джека, который тоже собирался прийти. Блюдо было вкусным и довольно простым в приготовлении: натереть баранью ногу чесноком, солью и перцем, обмазать горчицей и запечь.

Айен рассуждал о последнем диске «Стро-укс», когда я поставила блюдо на середину стола. Джек наблюдал за мной. Когда я вернулась с салатом, он спросил:

— Коко уже сказала тебе?

Коко отщипнула кусочек барашка, необычно тихая, с виноватой улыбкой. Я села на свое место.

— Сказала мне что?

— Я собираюсь оплатить для нее кое-какие косметические процедуры. В качестве подарка на день рождения.

— Наша квартира! — выпалила я, прекрасно понимая, что он имеет ввиду. — Косметический ремонт — отличная идея. Ванная выглядит просто отвратительно. Старая побелка вся растрескалась.

— Я говорю не о ванной.

— И я так не думаю, — сказал Айен, отрезая кусок мяса на общем блюде и перекладывая его в свою тарелку.

— Так ты имел в виду кухню! Не могу передать, как давно мне хочется новый холодильник… А можно, я сама выберу новые обои?

— Косметическая подтяжка ее лица!

— Что?

— Я знала, что ты не одобришь, — усмехнулась Коко, — но я и так нервничаю, так что не усугубляй…

— Мамочка, не делай этого, пожалуйста!

Айен полил маслом зеленый салат.

— Джинджер, перестань, все сегодня делают это.

— Да мне плевать, кто и что делает! Мамочка отлично выглядит, ей не нужно уродовать лицо, чтобы выглядеть лучше.

Боже, она совсем не старая. Я предполагала, что когда-нибудь этот вопрос встанет на повестку дня, но чтобы так скоро!

— Она не уродует свое лицо, — сказал Айен, добавляя уксус. — В природе нет ничего совершенного. Человек вправе это исправить. Посмотри с другой стороны. Это то же, что превратить себя в произведение искусства или вырезать скульптуру из куска дерева.

— О чем ты, черт возьми?

— В некоторых племенах подтяжку делают всем. Это часть их культуры. В какой-то степени это и часть нашей культуры.

— Тогда культура глупа. Люди умирают, ложась под нож. Анестезия опасна.

— Менее опасна, — проговорил Джек, — чем переходить Бродвей, если хочешь знать мое мнение.

— Ну, давайте не будем спорить, — сказала Коко. — Я хочу сделать это, вот и все. Кстати, баранина — отличная, дорогая. У тебя снова здорово получилось.

— Почему вы не можете любить ее такой, какая она есть? — спросила я, в упор глядя на Джека. — Она не кукла, а живой человек.

— Это моя идея, а не его. Он благородно согласился заплатить за это, так что помолчи, пожалуйста.

Я уставилась на кусок мяса в своей тарелке. Когда Коко поставили имплантанты, я была слишком маленькой, чтобы понять это, и все время говорила, что ее грудь надули, как воздушные шарики. Я помню, как просила ее:

— Не улетай!

Когда я подросла, это показалось мне отвратительным. И я сказала ей:

— Как ты могла? Это же безобразно! Вызывающе. Где твое достоинство?

Ее ответ чуть не свел меня с ума:

— Разве ты не понимаешь? Так я дороже стою.

А ведь она никогда не использовала грудь по прямому назначению — чтобы кормить меня, а лишь соблазняла мужчин.

— Даже если не учитывать тот факт, что анестезия сама по себе противна человеческой природе, — сказала я, — подумайте, сколько людей впадают в кому во время таких операций. А сколько умирают! Я видела по телевизору, как женщине исправляли веки, и она не смогла закрыть глаза после операции. Вы можете себе это представить! Нельзя подвергаться хирургическому вмешательству, если в этом нет необходимости.

Джек отрезал кусок баранины, как всегда, громыхая ножом по тарелке, что меня очень раздражало.

— Никто не заставляет ее делать операцию. Она сама этого хочет.

— Потому что вы убедили ее.

— Он не убеждал меня! Я сама хочу этого. Ясно? Мне не нравятся морщины, — показала она на глаза.

— А я обожаю морщинки от смеха, — сказала я. — Не могу дождаться, когда они у меня появятся.

— А эти скулы!

— У тебя нет морщин на скулах! А если и есть, то это никого не касается!

— Если она считает, что у нее морщины на скулах, — заметил Айен, — она вправе сделать пластику и от них избавиться.

Коко погладила лицо ладонями.

— Сделаю подтяжку на щеках, на лбу и вокруг глаз. Тут не так много работы, как ты думаешь.

— Всем известно — стоит лишь начать, и это тут же входит в привычку. И придется постоянно подправлять то тут, то там. Кожа обезвоживается…

— Тебе не кажется, что это, вообще-то не твое дело, — опять влез Айен. — Она взрослая женщина и вправе решать сама.

— Не мое дело? А сам-то ты, какое имеешь к этому отношение?

— Я просто не вижу в этом ничего плохого. А ты, как обычно, примеряешь всс на себя. Как будто это имеет какое-то отношение лично к тебе.

— Тогда причем здесь вы с Джеком? Она все-таки — моя мама.

— Это ее личное решение.

— А вы куда лезете?

— Я просто пытаюсь поддержать твою маму.

— Ах, гак она все-таки моя мама?!

— Какого черта ты так со мной разговариваешь?

— А почему ты думаешь, что можешь высказываться здесь так, словно моя мама — это твоя мама?

— О, боже, неужели следует спорить об этом сейчас? — Коко глотнула вина.

— У меня есть своя мама, так что, заметь, на твою я никак ие претендую, — съязвил Айен.

— Точно. Тебе бы хотелось иметь ее своей подружкой. Вот каковы твои истинные мотивы, не так ли?

Теперь пришло время заинтересоваться Джеку:

— Какого черта она несет?

— Ничего. Джинджер, успокойся, пожалуйста.

— Я спокойна! — Я отодвинула стул. — Чертовски спокойна! — Я встала. — И не голодна. — У меня пропал аппетит.

— Отлично! — сказал Айен. Он продолжал сидеть, следовательно, это я уходила, а он оставался обедать. Неплохо, правда? Сожрать приготовленную мной еду?

— Уходи! — повернулась я к Айену.

— Не понял?

Мое сердце разрывалось, когда я произносила эти слова:

— Я хочу, чтобы ты ушел.

— Но я голоден!

— Я прошу тебя уйти из моей кухни. И из кухни дома, в котором я живу.

Айен вопросительно взглянул на Коко.

— Если она хочет, чтобы ты ушел, — пожала она плечами, — думаю, ты должен уйти.

Ему потребовалась минута, чтобы это осмыслить.

— Хорошо, — сказал он. — Но это смешно.

Он положил вилку, жадно взглянул на баранину, как будто собирался забрать остатки с собой, и ушел. Воцарившуюся тишину нарушало лишь чавканье Джека. Это было ужасно. Я так унизила Айена. Я не хотела причинять ему боль, даже если он причинял ее мне. Он не должен был так уйти.

Я выбежала за дверь и услышала его удаляющиеся шаги.

— Айен?

Я слышала, как он прошел через вестибюль и открыл дверь на улицу. Через несколько секунд я уже стояла у этой двери. Но… так и не открыла ее. Почему, собственно, я должна извиняться? Еще одна никчемная перебранка. Через несколько дней мы снова будем вместе, притворяясь, что ничего не случилось.

— Айен! Подожди, пожалуйста.

Мы вместе пошли вдоль улицы. Свежий воздух, снующие мимо прохожие, машины, запах свежей выпечки.

— Извини. — Почему же я все-таки извинялась? — Но… — наши глаза встретились. — Мы оба знаем, что ничего не получится.

Мне же хотелось сказать совсем другое… Или нет? Почему он вдруг показался мне таким юным? Таким растерянным? Словно заблудившийся ребенок. Нет, нельзя думать об этом. Мы мешали прохожим, но не могли сдвинуться с места.

— Наверное… мы просто… не подходим друг другу…

— Да, — ответил он. — Видимо, ты права.

Какой-то мужчина в полосатом пиджаке обругал нас:

— Дайте же наконец пройти!

Мы отошли на обочину.

— Думаю, — сказала я, — нам следует расстаться.

Женщина, выгуливающая золотистого ретривера, услышала мои слова и притормозила, пока ее собака обнюхивала трогуар. Я ждала, пока она пройдет.

— Возможно, — ответил он.

— Значит, ты тоже так считаешь?

— Да.

— Ну… Удачи тебе.

— Тебе тоже.

Он повернулся и ушел. Я постояла немного, борясь с чувством жалости к самой себе. Меня бросило в жар. Меня трясло. Из глаз покатились слезы. Я повернулась и пошла к дому, вдыхая запах свежеиспеченных булочек и испытывая внезапное облегчение.

— Цветы, — сказал Кингсли, — чудесный способ украсить блюдо.

Мне нравилось присутствовать на занятиях Кингсли, но все же не терпелось вернуться домой.

— Мы знаем, что римляне использовали розы для ароматизации вин. Ацтеки добавляли в шоколад ноготки.

Я записывала и думала, что цветы, стоящие на моей полке, неплохо подобраны. Но я почему-то никогда не использовала их в приготовлении пищи.

— Я люблю добавлять настурцию в салаты, она придает им пикантный аромат. Вы все, наверное, видели огромные фиалки, которыми украшают торты, но они очень дорогие. Для большего эффекта их можно разместить и на украшениях из крема.

Когда Кингсли закончил, я бросилась в раздевалку, мечтая поскорее добраться до дома, чтобы хоть немного поспать. К несчастью, у Коко были занятия сегодня вечером. Конечно, я бы с большим удовольствием поспала вместо того, чтобы помогать ей. Не могу дождаться, когда доберусь до постели.

Раздевалка была в конце коридора. Ее отгородили стеной и поставили серые металлические двери, а посередине скамью. Получилось крохотное помещение. Но на Манхэттене место стоило дорого. И мы толкались, задевая друг друга локтями.

Я, конечно, заметила, какое у Тары красивое, загорелое тело. Я всегда старалась переодеться как можно быстрее, а она словно нарочно продлевала свое «неодетое» состояние. Эффектно обнажалась, болтая с Присциллой о льготах, которые ресторан ее отца предоставляет сегодня вечером Центру Линкольна.

— Мы доставим им тушеное мясо с рисом и винегретом, кролика с полентой и этот роскошный творожный торт с козьим сыром в черничном соусе…

Я пыталась удержаться на десяти сантиметрах скамейки, чтобы завязать кроссовки. Многие парни и девушки носили тяжелые рабочие ботинки. Виной тому была кулинарная школа, потому что такие ботинки хорошо защищали, если кастрюля, поднос или нож случайно упадут на ногу. Но все же большинство носили кроссовки: в них было удобнее, ведь на ногах приходилось проводить целый день. Так что удобство ценилось превыше всего.

Тара стояла в черном бюстгальтере и черных кружевных стрингах, украшенных фальшивыми бриллиантами. Подумать только, какое добро спрятано под форменными штанами будущего кулинара! Больше всего ее волновало, как уложить волосы: наверх или вниз.

— Наверх — я выгляжу элегантнее, но укладка вниз делает меня более милой. А сегодня я хочу выглядеть особенно привлекательной, — говорила она. — Потому что, угадай, с кем я встречаюсь?

Присцилла в брюках и бюстгальтере причесывала свои длинные густые каштановые волосы.

— Ты меня спрашиваешь или приглашаешь в компанию?

— Можешь пойти, если хочешь быть третьей лишней. Я пригласила Тома Карпентера.

Я запуталась в шнурках. Черт! Конечно, она запала на Тома Карпентера. Но это еще не значило, что и он запал на нее. Возможно, она его пригласила, а он не мог ей отказать лишь потому, что не хотел обидеть. Так в чем же его вина?

— Том — самый симпатичный парень в этой кулинарной школе, — сказала Присцилла.

— Том — единственный симпатичный парень в этой кулинарной школе, — уточнила Тара.

Кроме, разве что, Роберта Кингсли, но он был не парнем, а мужчиной.

— Наверх? — Тара подняла волосы и с удовольствием посмотрела на себя в малюсенькое зеркальце, которое повесила на дверце своего шкафчика. — Или вниз? — Она отпустила волосы, рассыпавшиеся прядями по ее плечам. — Как ты думаешь, Джинджер?

— И так, и так хорошо, — пожала я плечами.

— Мне обидно за тебя, — посочувствовала Тара. — Жан-Поль ужасно с тобой обращается. Молодец, что все еще держишься.

Голос звучал равнодушно, а в ледяных голубых глазах не было ни капельки сочувствия. Я проигнорировала этот ее легкий выпад в мой адрес, подхватила пакет с ножами и вышла.

Том стоял в холле, очевидно, ожидая Тару. Я вызвала лифт. Мы кивнули друг другу. Что-то в его лице заставило меня подумать, что кивок был более чем дружеский. Конечно, это был лишь обмен взглядами, но по моему телу словно прокатилась волна электрического тока. «Лучше бы он провел этот вечер со мной», — подумала я, заходя в лифт.

Мыс Коко вывезли тележку из лифта и оставили ее в холле на нашем этаже. На занятиях по стриптизу этим вечером было полно народу, и продали мы довольно много. Мне хотелось лечь, но Коко смотрела в сторону лифта, словно это был путь в преисподнюю без обратного билета. Она все еще оставалась под впечатлением от занятия.

— Не хочешь выпить чашечку кофе?

— Мне завтра рано вставать.

— Просто быстро перекусим.

— Ладно.

Я могла злиться на нее, дуться и не желать с ней общаться, но когда она приглашала меня перекусить, я мгновенно переключалась на другую волну. Ведь это значило, что она хочет провести время лично со мной.

Мы поставили тележку в кладовку и пошли вниз, в уютный ресторанчик на углу в стиле пятидесятых под названием «Обеды от Бетти». В нем были все эти пикантные мелочи: столы с белыми скатертями, ностальгические плакаты с веснушчатыми детьми и домохозяйками, до сих пор красующимися в рекламе натуральных продуктов «Нестле» и «Пепси». Официантка хотела посадить нас в конце зала, но Коко кивнула на столик у окна:

— А как насчет вон того?

Официантка неодобрительно посмотрела на Коко, словно столик стоял здесь на тот случай, если вдруг заглянет королева Елизавета.

— Вон тот?

— Да, он выглядит неплохо, — ответила Коко.

Мы пошли за официанткой к столику у окна.

Она молча, не глядя на нас, положила два меню и пошла обратно к своему маленькому подиуму у двери.

Клянусь, однажды я уеду из этого города. Если не на Средний Запад, то, возможно, в Калифорнию. В Южную Калифорнию, где солнце светит круглый год. Единственное «но» — эти пышнотелые блондинки, разгуливающие там в таком виде, что всем делается плохо. Или, допустим, в штат Орегон. Северо-западное побережье Атлантики. Деревья. Дождь. Прохладная погода. Бледные люди, которые носят много одежды и ходят в кафе с выпечкой. Моя стихия.

Коко пошла в туалет, пока я просматривала меню. Похоже, мой мочевой пузырь вместительнее, чем у нее. Кроме того, ей приходилось постоянно поправлять свой макияж, даже теперь, в конце дня. Мне это было непонятно. Кто тут будет смотреть на нее? Я обычно пользовалась только помадой, да и то по утрам. Накрасив губы с утра, я ни разу не смотрела на себя в зеркало в течение дня, так что мне было не о чем особенно беспокоиться. Подобное отношение к собственной внешности приводило Коко в бешенство.

Я закрыла меню. Я знала все блюда этого заведения, и практически все мне нравилось. Бургер отпадал. У них были отличные супы, словно домашние, хотя на самом деле их могли доставлять в огромных контейнерах откуда-нибудь из Квинс. Или наплевать на все диеты и заказать десерт? Послеобеденные десерты хороши, я люблю их больше всего, хотя вынуждена признать, что считать так — богохульство, особенно когда изучаешь в кулинарной школе французскую выпечку. Больше всего мне хотелось заказать яблочную запеканку от Бетти.

Когда вернулась Коко, я изучала десертное меню, готовая поддаться искушению, потому что всю неделю боролась с соблазном позвонить Айену и теперь нуждалась в своеобразном утешении. Шоколадный торт. Пирог с банановым кремом. Клубничное печенье. Мороженое с фруктами. Но уже слишком поздно. И я не голодна. Зачем мне лишние калории?

— Возьми запеканку от Бетти. А я возьму салат. И мы поделимся, — предложила Коко.

— Идет.

Приняв столь тяжелое решение, мы расслабились. Подошла официантка и приняла заказ.

И в этот момент я увидела Роберта Кингсли, идущего мимо кафе по улице. Он случайно взглянул через окно, оказавшись напротив нас с Коко, и я сказала:

— Это Роберт Кингсли!

Коко, не имевшая представления о том, кто такой Роберт Кингсли, призывно махнула ему рукой.

— Мамочка, нет!

Но было уже слишком поздно.

— А в чем дело?

— У меня нет никакого желания с ним болтать.

— У меня есть. Он просто милашка.

Черт! Идея поболтать с одним из моих преподавателей была просто идиотской. На самом же деле я просто не хотела, чтобы он встречался с Коко. Теперь он на меня больше не взглянет.

Но это и неважно. Он все равно недосягаем. Все это мои глупые фантазии.

— Добрый вечер, — сказал он, подходя к нашему столику. — Джинджер, верно?

Он помнил мое имя!

— Привет.

Он взглянул на Коко. Она натянула одну из своих самых обворожительных улыбок. Он поднял брови. Черт.

— Это — Коко. Моя…

— Сестра.

Моя мать уже не в первый раз проделывала такое.

— А это — Роберт Кингсли. Он преподает в нашей кулинарной школе.

— Значит, сестра Джинджер. Рад познакомиться, — вежливо улыбнулся Кингсли.

— Взаимно.

Коко явно не считала, что он вне пределов досягаемости. Для нее любой мужчина с функционирующим пенисом и не гей считался доступным. И он уже посматривал на грудь моей мамочки. Я прикинула в уме: мне — двадцать пять, ей — сорок три, он где-то посередине.

— Ну, расскажи мне что-нибудь, — посмотрел на меня Кингсли. Я это оценила. Взгляды мужчин не часто возвращались ко мне после того, как они видели мою мамочку.

— С удовольствием.

— Я ужасный преподаватель?

— Вовсе нет, — улыбнулась я.

— Наверное, объясняю слишком скучно?

— Напротив.

Мне хотелось сказать ему, что дело вовсе не в его объяснениях. Мы все были счастливы просто сидеть и наблюдать, как грациозно движутся его локоть и запястье, когда он пишет что-то на доске. А нежность, с которой он наливал вино в сотейник для приготовления соуса? В нем просто жили эта трогательность и шарм.

— Оставайтесь! — пригласила Коко. — Перекусите вместе с нами.

— Спасибо, я не голоден. — Может, Кингсли принципиально отвергал ресторанную еду? Он взглянул на свободное место рядом со мной. — Разве что присяду на минутку.

Я подвинулась. Его серый твидовый пиджак слегка коснулся моей руки, когда он садился. Это было лишь легкое прикосновение, но меня словно подхватил ураган. К счастью, они с матерью продолжали болтать и ничего не заметили.

— У вас обеих необычные имена, — заметил он.

Естественно, у матери был псевдоним. Она была урожденной Элей Вайнберг. Сначала, еще танцуя в «Пушистой кошке», она была Синна-мон. Но потом решила, что это слишком длинно и выбрала Коко. Коко Винтерз. Мне тоже так больше нравилось. Лучше бы она назвала меня Коко. Или хотя бы Синнамон, но не Джинджер.

— Пикантно, — оценил он. — Оба имени связаны с едой.

— Я читала, что шоколад — афродизиак, но в жизни это не особо работает…

Официантка принесла нам напитки, и я спросила Кингсли, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он отказался. Я плеснула немного сливок в свой кофе.

— Говорят, любители шоколада, живут дольше, — заметил он.

— Вот вам и реклама! Съешьте меня и живите дольше!

Коко засмеялась. Она практически все могла превратить в грязную шутку. Я выразительно посмотрела на нее и перехватила инициативу.

— Меня назвали в честь Джинджер Роджерс. Не кинозвезды в «Острове Гиллиган». Мне всегда казалось, что людям важно знать это. Джинджер в «Острове Гиллиган» не имеет со мной ничего общего. Она слишком искрометна.

— Разве тебе нравятся все эти старомодные мелодрамы с Джинджер Роджерс и Фредом Астером? — продолжала Коко. — Она пытается убедить всех, что влюблена в него, хотя он отнюдь не привлекателен.

«Как стриптизер, — подумала я, — размазывающий по себе сливки».

— Он был великолепным танцором, — сказал Кингсли. — В детстве я пересмотрел все фильмы с его участием в Тихоокеанском архиве в Беркли. У них был отличный ресторан «Кашалот». Там работала Руфь Райхл… — Он переключился на меня. — Ты знала об этом? А еще там были чудеснейшие булочки с апельсином и клюквой.

— Какая Руфь? — спросила мама.

— Она писала о еде, — объяснила я. — И работала в «Таймс».

— У меня ресторан в Сономе, — сообщил он Коко, представляя себя во всем величии. — А здесь, в Нью-Йорке, я преподаю в кулинарной школе вашей сестры, но, боюсь, студенты хотят готовить, а не сидеть за партами.

— Почему же? Я уверена, что каждый из нас мечтает о том дне, когда получит свой собственный ресторан. И нам приятно, что именно вы… — Он смотрел прямо на меня, и я начала краснеть.

— А как вам Нью-Йорк? — вступила в разговор моя мама, и на сей раз я была этому рада.

— Обожаю этот город. Отчасти поэтому и согласился здесь работать. Использовал как лишний повод пожить здесь. Вы когда-нибудь бывали в Сономе?

— Нет, — сказала Коко. — Но мне хотелось бы там побывать. Прокатиться по окрестностям, попробовать вина…

— А ты, Джинджер? Тебя привлекают местечки, подобные Сономе?

— Мне хотелось бы жить в таком месте. — Я просияла, снова погрузившись в свои грезы. — Открыть небольшую пекарню.

Мои слова его позабавили:

— Но это же скучно! Маленький заспанный городишко.

— Вы шутите? Это лучшее место на всем белом свете. Конечно, я никогда там не была, но почему-то думаю, что это именно так. А люди там ценят хорошую еду. Умеют отдыхать и наслаждаться жизнью.

Северная Калифорния. Вот туда-то я и перееду Найду там главную улицу и открою собственное кафе.

— Ты думаешь, что все свое время они просиживают под солнцем, распивая вино и поглощая деликатесы? — лукаво улыбнулся он.

— Отчего же? Я уверена, там есть и нищета, и преступность, и одиночество.

— Вот именно! Ну ладно.

Он вежливо кивнул каждой из нас.

— Я должен идти. Приятного аппетита, леди. Увидимся на занятиях, Джинджер. Приятно было познакомиться, Коко. — Он перевел взгляд с меня на нее и обратно. — А вы действительно похожи. Наверное, ваша мать была красавицей.

— Спасибо за комплимент! — ответила Коко. Я же просто улыбнулась.

Мы с Коко смотрели ему вслед. Даже через костюм было заметно, что его задница тянет на десять баллов.

— Он великолепен, — оценила Коко.

Официантка принесла еду. Моя яблочная запеканка от Бетти оказалась довольно вкусной. Торт с запеченными яблоками. Толстая сахарная корочка. Великолепно взбитые сливки. Просто здорово!

— Да уж, — погрузила я ложечку во взбитые сливки.

— Кажется, ты ему нравишься.

Мягкая сладость приятно растаяла на моем языке.

— Ты шутишь? Он подошел лишь потому, что увидел через стекло тебя. Возможно, я даже не доучусь в школе до следующего семестра.

— Даже не думай об этом.

Я доела свой десерт. А Коко свой салат. Мы так и не поделились, хотя договаривались.

— Ты все еще намерена стать шеф-поваром? — Жан-Поль смотрел на меня в упор.

— Да, — я тоже взглянула ему прямо в глаза.

— Тогда разбери для начала доставленный на сегодня запас продуктов.

Пока все остальные упражнялись в украшении тортов, я таскала в кладовую тяжеленные мешки с мукой и сахаром.

Во время перерыва на обед я осталась в зале, чтобы поупражняться с кондитерским мешком. Выдавливала узоры из крема на столе для разделки мяса и старалась, чтобы буквы получались как можно лучше. Жан-Поль рассказывал нам, как, работая по договору, по тысяче раз в день писал «С днем рождения!» И теперь может написать это даже с закрытыми глазами.

— Твои буквы — просто дерьмо! — подошел ко мне Жан-Поль.

Я молча продолжала выводить слова. Делала вид, что этим меня не проймешь, но в душе готова была умереть.

Когда на свет появилось двадцатое «С днем рождения!», ко мне подошел Ральф.

— Привет, моя прелесть!

— Жан-Поль меня ненавидит.

— Вовсе нет.

— Тогда почему он именно меня ставит на тяжелую работу?

— Ты хорошо с ней справляешься. Мне бы мускулы, как у тебя.

— Не смешно!

— Да я серьезно! Прекрасно смотрится! — кивнул он на мою работу на столе.

Так оно и было. А где же Жан-Поль, которому следовало бы увидеть это? Нигде.

— Мне придется уйти. Он никогда не переведет меня в мастер-класс. Вся эта учеба — пустая трата денег. Он только надо мной и смеется, разве не так? Почему он так злится на меня?

— Может, потому что любовь зла?

— Я скажу тебе, почему. — И, подняв вверх свой мешочек с кремом, я вывела: «Потому что он — козел».

— Отлично получилось, — одобрил Ральф. — Выглядит вполне профессионально.

— Выглядит как дерьмо! — неожиданно загремел у меня над головой голос с сильным французским акцентом.

Я застыла на месте.

— Ах, черт! — воскликнул Ральф. — У меня чуть сердце не разорвалось!

Я обернулась, это был Том.

— Прости, — смутился он.

— Смешно, — сказала я, стараясь сохранить спокойствие, и вновь отметила, что присутствие Тома заставляет мою кровь бежать быстрее, будто кто-то резко давит на педаль газа. Я снова повернулась к столу и закончила слово «рождения». Но руки дрожали и хвостик у буквы «д» стал похож на свернувшееся лассо.

— Я не думал, что мой французский акцент настолько хорош, — заметил Том.

— Достаточно хорош, — подмигнул мне Ральф и ушел.

«Не оставляй меня наедине с ним! О чем нам говорить?» — запаниковала я.

Том оперся о край стола, разглядывая дело моих рук. Пальцы, сжимающие кондитерский мешок, вспотели. Это было безнадежно. Я положила мешок на стол и широко развела руки, распрямляя усталую спину.

— Ты ведь местная, да? — спросил он.

— Урожденная и взращенная.

— Круто.

— А ты из Огайо?

— Айова.

— Точно. Извини. Стало быть, переживаешь большой культурный шок.

— Да, и довольно сильный. Еще и потому, что практически никого здесь не знаю.

— Это, конечно, тяжело.

— Да уж. Я легок на подъем. Езжу домой в Квинс, возвращаюсь сюда рано утром. В субботу болтался по городу, но это скучно, когда ты один.

«Он что-то хочет предложить?» Я смотрела в его яркие голубые глаза, на легкую улыбку, скрывающуюся в уголках губ, такую милую. Он как будто по-новому раскрылся передо мной. «Бедный мальчик… один в большом городе. И ждет моей помощи!»

— Хочешь, я покажу тебе город?

— Это будет здорово!

— О'кей! А… в какое время… когда ты хочешь этим заняться?

Он пожал плечами:

— Сегодня?

— О'кей.

— Блеск! Ну… — кивнул он, — увидимся позже!

Том ушел с таким видом, словно самомнение резко возросло. Он что, нервничает из-за меня? Неужели это возможно?

Может, мне и не стоит пока уходить из школы?

Когда придумывали слоган: «Возьми свою дочь с собой на работу», вряд ли имели в виду матерей, которые работают в стриптиз-клубах. Я никогда не забуду тот первый раз, когда пришла с Коко в клуб «Платинум». Мне было семь лет, но это осталось одним из самых ярких воспоминаний детства.

Клуб «Платинум» был модным тусовочным местом для элитной публики, которая жила в Квинсе или искала там развлечений. Иногда Коко оставалась с нами и спала на кушетке, но у нее была квартира, которую она снимала с другой танцовщицей неподалеку от клуба, чтобы ей не приходилось на такси перебираться через мост на Пятьдесят девятой улице среди ночи, добираясь до дома. А бабушка помогала мне делать уроки и укладывала спать. Но однажды ей пришлось уехать на какой-то съезд учителей. А у женщины, которая оставалась со мной, возникли срочные дела, так что Коко пришлось взять меня на работу.

Мне так хотелось увидеть, где она работает и чем занимается. Я знала, что танцует и снимает одежду перед мужчинами, позволяя им рассматривать свою грудь. Я так привыкла видеть ее голую грудь дома, что мне это не казалось чем-то особенным. Поэтому я была спокойна в отличие от Коко, которую не радовала необходимость взять меня с собой.

Мы вышли из метро и зашагали мимо убогих домов, контор и складов. Я думала, что же заставляет людей искать удовольствия в таком отвратительном месте? Здание, на котором серебряными буквами по черному фону было написано «Платинум», выглядело, как большая черная коробка. Никаких окон. Просто уродство.

Но внутри оно оказалось совершенно удивительным, сказочным — просто мечта. Кругом зеркала. Стены выкрашены серебряной краской. Золотые ковры. Хозяин этого заведения явно очень богат! И все были так милы со мной. Женщина за кассой с длинными красными ногтями спросила маму:

— Это твоя дочка? Какая хорошенькая! Женщина, продававшая сигары и сигареты, оперлась на стеклянный прилавок, сделанный в виде подковы. Ее металлические браслеты звякали о поверхность стола, а сигары выглядели, словно бабушкины краски, аккуратно расставленные в ящичках, если не считать того, что все они были коричневые. Эта женщина ничего не сказала, только улыбнулась. Было что-то странное в ее светлых волосах цвета меда, свободно спадающих на плечи, и я не могла отвести от нее глаз.

К сожалению, мать постоянно подгоняла меня, и я едва успевала смотреть по сторонам, чтобы все увидеть и запомнить. Мы прошли мимо женщины-азиатки, сидевшей в нише перед створкой двери, словно разделяющей ее тело пополам. «Что это она делает?»

— Привет, дорогая, — сказала азиатка и улыбнулась. «Что здесь смешного?» Ее чрезмерно полные губы были темно-красного цвета. А на щеках остались шрамы от прыщей.

— Пойдем, — торопила меня Коко. — Мне надо переодеться.

Я взглянула налево сквозь открытую дверь, а мама тянула меня за руку дальше. Там было что-то похожее на ресторан с белыми скатертями и золотыми занавесками. Справа светилась неоновая вывеска с причудливыми белыми буквами «Комната отдыха». Надпись манила и, казалось, за ней скрывается что-то исключительное, необычное, и это не просто вывеска. Возле нее стояли двое мужчин в черных смокингах. Они не улыбались. Мы прошли мимо них через двойные двери в зрительный зал. Я тут же споткнулась на ступеньке лестницы, которая вела вниз, обозначенная по краям маленькими светящимися лампочками.

Здесь было еще темнее. В центре зала размещалась квадратная сцена. Женщина с очень загорелой кожей и длинными светлыми волосами танцевала под песню Майкла Джексона. На ней было белоснежное маленькое платье с меховым воротником, едва доходившее до бедер. Белоснежные чулки, заканчивавшиеся вверху двумя большими кольцами. Серебряные туфли на шпильках. Такие наряды валялись у моей мамы по всему дому. Мой взгляд привлекла неоновая табличка с надписью «Гостиная с шампанским». Рядом был изображен покачивающийся неоновый бокал. В зале было пусто, зато у бара на высоких табуретах сидели, закинув ногу на ногу под высокими круглыми столиками, несколько красивых женщин в длинных вечерних платьях. Они серьезно и мрачно курили. Перед стойкой бара на мягкой, как подушка, кушетке, сидели ровным рядком другие красивые женщины. Они тоже скучали в своих вечерних платьях. Прекрасные. Ожидающие.

В зале появились несколько мужчин в черных смокингах.

— Кто это? — спросила я маму.

— Вышибалы. Хватают и бьют.

— Кого?

— Тех, кто плохо себя ведет.

«Я буду хорошо себя вести».

Чуть позже появились четверо гостей-муж-чин. Они сидели в удобных кожаных креслах возле низких столиков с блестящим верхом, пили и смотрели на танцующую женщину. Мне было не понятно, почему мужчины сидят отдельно от женщин и почему женщин здесь намного больше, чем мужчин.

Зал казался громадным, он словно уходил в бесконечность, может из-за того, что был пустым. Вокруг сцены располагались ряды кресел, уходившие в глубь зала, и мне не верилось, что кто-то захочет сидеть так далеко от сцены. Вокруг танцующей женщины было пусто, и я жалела, что никто не смотрит ее выступление.

— Почему здесь так пусто? «Может, плохо идут дела? Может, мама потеряет свою работу?»

— Еще рано, — сказала она. — Пошли.

Я оглянулась на танцовщицу. Она успела снять свое мини-платье и осталась в трусиках-стрингах, выставив напоказ грудь. Она у нее не такая большая, как у моей мамы. У меня-то вообще ничего не было, даже намека на то, что когда-нибудь на этом ровном месте появится бюст. У этой женщины груди были очень загорелыми, с бледными розовыми сосками. Не такие, как у моей мамочки, которая была светлокожей, зато соски имела темные.

Позади сцены, в гримерной, еще с десяток танцовщиц готовились к выступлению.

— Посмотрите на эту малышку! — умилилась одна из женщин. — Какая хорошенькая!

— Она просто твоя копия! — добавила другая.

— Приучается прямо с детства, — сказала еще одна, и все захохотали.

Меня это просто взбесило. Они что, смеются надо мной? Лучше бы я осталась дома перед телевизором. В глазах рябило от ярких нарядов, кругом сияли зеркала и стоял невообразимый шум от их болтовни. Всюду валялась косметика. Карандаши для подводки, помада, баночки с гелями и маленькие пластиковые чемоданчики, которые громко защелкивались, коробки с розовыми ватными шариками и белые хлопковые тампоны, кисточки и щеточки, тюбики — как будто все это вынесло на берег после шторма.

Женщины были в разной степени одеты — от трусиков до длинных вечерних платьев — и мне казалось, что здесь может произойти все, что угодно, что в этом месте живет веселье. Доносящаяся со сцены музыка оглушала, но не могла перекрыть громкой болтовни танцовщиц.

Мамочка усадила меня в угол и начала раздеваться. Я видела ее голой миллионы раз. Она любила бродить по квартире без одежды. Но обнаженные тела других женщин были для меня тайной. Я восхищалась тем, как сильно они отличаются друг от друга. И мои глаза перебегали с одной на другую, стараясь заметить все эти отличия. Словом, я глазела по сторонам. И это, казалось, никого не беспокоило. Никто из них не сказал мне: «Прекрати пялиться!»

Было очень приятно смотреть на то, что обычно прячут от глаз. Прямые ноги, упитанные бедра, большие груди, маленькие. Светлые и темные соски. Длинные и короткие торсы. Икры и бедра, гладкие и блестящие от прозрачных чулок. Стринги всевозможных цветов, охватывающие бедра, как тугие резиновые повязки. Крошечные кусочки ткани, едва прикрывающие маленький треугольник в низу живота. Стринги врезались в кожу и исчезали между ягодицами. Неужели им это не мешало? Возможно, но не больше, чем туфли. Они громко жаловались и облегченно вздыхали, снимая туфли, разминали пальцы ног, потирали ступни. Одна негритянка, одна азиатка, много блондинок. Сначала я не могла различить их. У многих был иностранный акцент. Но все они были очень милы со мной.

Все это походило на игру, словно они возвращались в гримерную, чтобы показать мне очередное раздетое тело. Потом следующее и следующее. Словно кто-то наугад выдергивал их одну задругой. Смотри! Смотри! Мир полон прекрасных женских тел, немного разных, но в конце-то концов, очень похожих.

Моя мамочка вытащила из своей сумки длинное облегающее розовое платье на бретельках, отливающее золотом. Оно было довольно узкое, но она легко скользнула в него, подтянув верх до самой шеи. А на мне было мое любимое платье — синее с белыми маргаритками поперек лифа и короткими рукавами. Сегодня оно показалось мне слишком простеньким.

Когда подошла мамина очередь выходить на сцену и танцевать, она велела мне остаться в гримерной. Коко зачесала волосы наверх и выглядела просто прекрасно. Намного красивее финалистки роскошного шоу «Мисс Америка»!

— Я хочу пойти с тобой!

— Нельзя!

— Но я хочу посмотреть!

— Сидеть, — велела она мне, как будто я была какой-то дрессированной собачкой. — Оставайся на месте.

Она вышла через переднюю дверь. А я забилась в угол и слушала болтовню других женщин.

— Меня тошнит от его дыхания. Что за сопляк!

— Но он хотя бы хочет тебя. Мне здесь ловить нечего!

Мама вернулась, чтобы поправить макияж. И я снова спросила ее:

— Можно мне выйти отсюда?

Я заметила, как блондинка с длинными вьющимися волосами обменялась взглядами с моей мамочкой. Она смеялась надо мной?

— Нет.

— Почему нет?

— Просто нет.

— Но я хочу увидеть танцы! — «И к тому же эти женщины все время курят, и у меня от спертого воздуха болит голова».

— Нет, и не спорь со мной. Ложись лучше спать. Уже поздно.

На маленькой раскладушке сидели три женщины и курили. Они потеснились, чтобы освободить для меня место.

— Я не хочу спать.

— Устраивайся.

Мамочка опять ушла на сцену. Одна из блондинок поманила меня рукой.

— Иди сюда, дорогуша, устраивайся поудобней.

Она похлопала рукой рядом с собой. Я села и продолжала наблюдать за тем, как женщины приходят и уходят, поправляют косметику, ругаются и смеются над мужиками, судачат о завсегдатае, который только что появился.

— Он спрашивал о тебе, Энжел.

Энжел была единственная негритянка.

— Он хочет, чтобы ты надела свое красное платье.

— Он обожает это чертово платье.

Энжел втирала детское масло, намазала им ноги и грудь перед тем, как надеть платье.

Я поняла, что женщины в вечерних платьях должны были составлять компанию мужчинам, которые еще только начали приходить.

— Он заплатил мне всего пятьдесят баксов. Я убила на него целый час, выслушивая жалобы на жену. Целый час! Мать вашу. И этот козел дал мне только пятьдесят баксов! Не удивительно, что жена не хочет заниматься с ним сексом!

«Разве мужчины платят своим женам, чтобы заниматься с ними сексом? Тогда кто-то должен сказать ему, чтобы платил ей больше».

Всякий раз, когда дверь гримерной приоткрывалась, я старалась подсмотреть, что делалось в зале. «Чье это голое тело? У колен того мужчины? Но он был одет. И даже не трогал ее. Тогда что же она там делает? Разве это можно делать на публике? Это моя мамочка? Нет! Она не стала бы делать это. Только другие, наверно, должны этим заниматься». Меня огорчало, что я никак не могла как следует рассмотреть, происходящее в зале. Но людей там становилось все больше. И чем сильнее увеличивалась толпа, тем меньше женщин болталось в гримерной. Теперь веселье царило за стеной, а я скучала на задворках. Но я и думать не смела о том, чтобы выйти отсюда. В какой-то момент голова моя отяжелела. Я прилегла на раскладушку. Но все еще старалась не закрывать глаза, боясь пропустить что-то интересное, а танцовщицы все так же приходили и уходили. Поправляли косметику, курили. И я не заметила, как уснула.

Мамочка привезла меня домой среди ночи, и утром я проснулась в собственной кровати. Но образы и звуки вчерашнего дня жили в моей памяти. Украшения на пупках плоских животов. Соски, похожие на глаза быка. Покачивающийся бокал шампанского на неоновой вывеске. Пустые сиденья, постепенно заполнявшиеся.

Я пошла к Коко. В те дни, когда мама не оставалась в Квинсе, она спала в гостиной на раскладном диване. Она любила спать долго, и я это хорошо знала. Мне надо было вести себя тихо, а если я хотела посмотреть телевизор, то делала это в бабушкиной спальне, поедая хлопья прямо на ее кровати. Коко обычно вставала в час или два, а иногда и в три часа дня. Но в это утро я не могла ждать.

— Мам!

— Я сплю.

— Ма-ам!

— Ну что там, ради бога?

— Ты возьмешь меня на работу сегодня вечером?

— Дай мне поспать!

— Скажи мне.

Она не ответила.

— Когда вернется бабушка?

Мне не понравилось, как некоторые женщины смеялись надо мной. Мне не понравилось, что никто из них не собирался мне ничего объяснять. Мне это не понравилось!

Глаза Коко были закрыты.

— Мам!

— Посмотрим, — бросила она.

Я не поняла, что именно она имела в виду.

— Что посмотрим?

— Джинджер! — рассердилась она. — Убирайся!

И накрыла голову подушкой. Я вышла из гостиной и знала точно — если она еще раз возьмет меня с собой, я узнаю, чем она занимается в комнате, расположенной в дальнем конце зала.

Но больше она не брала меня с собой. И я расслабилась. Потому что на самом деле ничего не хотела знать.

Сейчас я открою гардеробную и вдохну этот запах. Его невозможно определить, разве что набрать во флакончики и продавать, как духи под названием «Ли».

Проход был завален барахлом. Может, Эмма захочет поносить что-нибудь из этого? Костюм от Ральфа Лорена. Рубашки-поло всевозможных цветов с претенциозными вышитыми лошадками. Вещи от Лакосты с надоевшими аллигаторами. А как насчет платьев? Донна Каран, Ив Сен Лоран, Оскар де Ла Рента. Коллекция по стоимости равнялась небольшому состоянию. В гардеробе Ли такие марки, как «Энн Тейлор» и «Банановая республика» — еще два магазина, куда я никогда не заглядывала, — были бы отнесены к низшему разряду.

Она любила делать покупки в магазине «Бар-низ». И однажды пригласила меня туда в ресторан. Я никогда в жизни не ела кальмаров лучше! Они были обжарены в масле до тонкой хрустящей корочки и чуть спрыснуты лимонным соком. Это было здорово! А тряпки я предпочитаю покупать в каком-нибудь деревенском магазинчике. В городских магазинах я чувствовала себя так, словно с меня снимают скальп. Почему я должна тратить тридцать долларов на футболку только из-за какой-то миленькой надписи? Однажды Коко купила футболку с половинками апельсина на каждой груди, под которыми было написано «ВЫЖМИ МЕНЯ». Я представила себе психа на улице, который хватает меня за грудь. Коко тогда сильно смеялась.

Как можно избавляться от дорогих нарядов Ли? Когда-нибудь Эмма захочет надеть что-то из них. Сказать папе, чтобы он сложил все это в кладовку, до лучших времен? Но его здесь не было. Похоже, он почти не появляется дома, и бедная Эмма совсем одна. У них была домработница, которая убирала и приносила продукты, но она появлялась редко и казалась не слишком дружелюбной. Не удивительно, что отец просил меня заходить почаще. Настало время налаживать отношения.

Эмма сидела в своей комнате, дверь была закрыта и новый альбом «Колдплей» звучал на всю катушку. Я решила спросить, не хочет ли она разобрать вещи вместе со мной. Честно говоря, я бы не отказалась от компании, потому что это занятие настроение мне не поднимало.

Я постучала в дверь.

— Эмма?

Тишина.

— Эмма!

— Что?

— Можешь выйти на минутку?

— Мне некогда.

— Я только хочу спросить тебя!..

Она прибавила громкость.

Я складывала вещи и запихивала их в мешки. Какая-нибудь бедная, но амбициозная приезжая просто вцепится когтями во все эти тряпки, увидев их развешанными на плечиках в «Армии спасения». А может, это будет какая-нибудь бомжиха. Хотелось бы мне увидеть кого-нибудь с протянутой рукой в длинной льняной юбке цвета баклажана от Эйлин Фишер.

Папа сказал, что я могу взять себе что-нибудь. Ли бы только порадовалась. В тот день в универмаге «Барниз» она заставляла меня купить голубую джинсовую куртку, просила ее примерить. Но там были кусочки кожи, нашитые на воротник и манжеты, и стоила она восемьсот долларов. Это были почти все мои доходы за месяц. Она действительно была очень хороша, но я не могла себе это позволить. Просто не могла.

Но может быть… если я найду что-нибудь попроще среди этих вещей… что-нибудь похожее на то, к чему привыкла. Было бы приятно иметь какую-то из вещичек Ли. Я взяла белый свитер из кашемира от Томми Хиглера. Смогу я носить это? Чтобы не облить чем-то или не вымазать едой? Белая одежда приводит меня в ужас. Значит, и его тоже в мешок для мусора.

Я открыла встроенный шкаф. Груда поясов. Крокодилова кожа. Сумки вывалились на пол большой кучей. Может, начать с обуви? Здесь были сотни пар. Сколько туфель нужно одному человеку? Большинство из них не надевали ни разу, и все они были практически одного фасона.

Я присела на краешек кровати. Гора барахла! Чего-то я не понимаю! Похоже, мой поезд ушел. Поезд, в котором едут все остальные женщины, действующие не задумываясь. Одежда, косметика, туфли, украшения. Мне это совершенно не интересно. Я не хочу этим заниматься. Что же со мной не так?

Я снова встала и попыталась всунуть свою ногу в одну из черных туфель Ли. От Феррагамо. У них были каблучки всего лишь два сантиметра, закругленный мыс и небольшая золотая пряжка сверху. Коко подняла бы их на смех и назвала старьем, но они всем своим видом заявляли о хорошем вкусе и респектабельности. Ноги у Ли были меньше моих, поэтому я не могла втиснуть ногу даже наполовину. Раньше из-за веса и больших ног я чувствовала себя страшно неуклюжей. Ужасно переживала и считала, что мое тело предает меня. Я была существом женского пола, а оно отказывалось становиться женским.

Но разве я не предназначена самой природой для того, чтобы усвоить все, присущее женщинам, а не наоборот? Неужели так уж необходимо всячески подчеркивать разницу между полами? Зачем люди так упорно напоминают об этом всякими отличиями в одежде? Ведь если поставить рядом голых мужчину и женщину, вы никак не сможете ошибиться и перепутать их. Отчего же от так стремятся подчеркнуть свою непохожесть еще и одеждой? Как будто бы, раздевшись, можно забыть, какого вы пола. А если надо куда-то пойти, просто необходимо надеть шпильки — ах да, шпильки! — чтобы выглядеть, как женщина.

Мне нравится отличаться от мужчин. Это заставляет чувствовать себя особенной. Мне приятно осознавать, что мое тело отличается от мужского и на свете существуют два разных пола, а не один. И они прекрасно дополняют друг друга.

Я взглянула на шкаф моего отца. Запретная зона. Что будет, если я отважусь открыть ее? Внутри — темно. Я передвинула лампу, чтобы осветить внутренность. Ряд темных пиджаков на деревянных плечиках. Под ними аккуратно расправленные брюки с наглаженными стрелками. Внизу поблескивают хромированные подставки для обуви с совершенно одинаковыми на вид туфлями с торчащими из них распорками, позволявшими сохранять форму. Наверху большая полка с рядами светло-коричневых коробок, упирающимися в потолок. А запах! Твид, кожа, крем для обуви. Мои глаза наполнились слезами. Как это — жить вместе с мужчиной? Хотела бы я знать. Было бы так смешно жить вместе с Айеном. Даже просто иметь парня, который приходит ко мне домой, ко мне одной.

Я вернулась к шкафу Ли. Открыла еще один мешок для мусора. Я не могла заставить себя так сразу избавиться от всей обуви. Поэтому сняла с плечиков несколько свитеров и сунула их в мешок. Мне всего-то и надо найти парня, которому наплевать на все эти прибабахи. Парня, которому буду нравиться я сама. Разве я хочу слишком многого? Конечно, если я когда-нибудь захочу жить в таком изобилии, мне придется одеваться получше. Никакой богатый мужик не посмотрит на такую, как я сейчас.

Я сгребла в кучу несколько пиджаков и сорвала их с вешалок. Кому какое дело! Меня бы раздражала такая куча вещей. Мне нужен человек, который будет хорошо со мной обращаться. Заботиться обо мне. Только и всего.

Я вспомнила нежное прикосновение Тома, когда он приклеивал пластырь мне на палец, и вдруг меня охватило желание немедленно испечь кексы. Ванильные кексы с ванильной глазурыо. Я пошла взглянуть, что у них есть в буфете.

Буфет был пусг!

Ни тебе ванили, ни кондитерского сахара, ни муки!

Я подошла к двери в комнату Эммы и, перекрикивая музыку, сообщила:

— Я иду в магазин! Но я еще вернусь!

Я действительно хотела, чтобы она знала об этом и не думала, что я ее бросила. На тот случай, если ей важно, здесь я или нет.

Минуту было тихо. Потом она крикнула:

— Хорошо.

Я пошла на Третью авеню и в «Империи вкуса» купила все нужное для выпечки, в том числе маленькую баночку с разноцветными карамельными крошками.

Когда я вернулась, в комнате Эммы было тихо. Я постучала:

— Эмма?

Спустя мгновение раздался недовольный голосок:

— Что тебе?

— Поможешь мне печь кексы?

Еще через минуту прозвучало раздраженное:

— Нет.

Я купила одноразовые формочки, потому что в доме и в помине не было ничего подобного. Я разыскала в буфете миксер и две миски в шкафу возле плиты. Мерные ложки, мерный стакан. Все, что нужно.

Я отмерила сухие компоненты в миску. Потом разогрела в микроволновке масло, пока оно не стало достаточно мягким, добавила немного ванили. И начала все смешивать. Процесс был завораживающий. Тихое жужжание. Круженье миксера, похожее на движение вибратора. По кругу, по кругу, и еще раз. Куски желтого масла постепенно смешиваются с мукой. Вращение — в этом весь секрет, это я знаю. Круги и вращения… вокруг клитора. Теплые волны накатываются и уходят. Завиваются воронкой. Прямое движение не работает. Надо кружить, подбираясь все ближе, пока не попадешь в цель… Отлично!.. А потом кульминация.

Наконец масло стало достаточно эластичным и однородным. Я попробовала. Ням! Объедение.

Эмма все еще сидит в своей комнате. Теперь поет Джессика Симеон. Может, она захочет вылизать миску или считает себя слишком большой для этого? Мне бы не хотелось, чтобы она снова прогнала меня, но, с другой стороны, что значит еще один отказ? Я подошла к ее двери.

— Не хочешь облизать миску?

Через мгновение:

— Нет, спасибо.

Ну, ладно, «спасибо» — это уже прогресс.

Я мыла миски и подумала, а кто же съест мои кексы? Я могу взять немного домой, но Коко не притронется к углеводам, а я не хочу отдавать кексы Джеку, который их просто не заслужил. Хотя, если мне удастся сделать из него толстяка, мамочка вряд ли захочет заниматься с ним сексом.

Может, мой отец вернется домой, и мы съедим их, сидя за кухонным столом напротив друг друга?

Но на самом деле я этого не хотела. Это испортит саму идею кексов.

Я пошла в гостиную и растянулась на софе. Теплый сладкий аромат наполнил квартиру. Ням-ням! Надо взглянуть, как бы они там не сгорели.

Да и самое время готовить глазурь.

Мой рецепт был прост: масло, ваниль и сахар. Едва я смешала все это, появилась Эмма. Она стояла в дверях кухни так, словно это была не ее квартира. На футболке красовалась надпись «НАСТОЯЩАЯ СУЧКА». Вся в мамочку.

— Поможешь мне с глазурыо?

— Ладно.

Стало быть, не так уж сильно ненавидит меня, чтобы испортить удовольствие от украшения кексов.

— Вот нож. Садись за стол.

Мы уселись напротив друг друга и принялись за дело. Глазурь получилась что надо. Не слишком жидкая, хорошо держит форму, но и не такая жесткая, чтобы разорвать корочку кексов. Мы впервые по-настоящему общались. Я боялась все испортить, поэтому молчала.

Она облизала палец.

— Мммм.

Я облизала свой.

— Мммм.

Меня так и подмывало сказать что-нибудь об отце, спросить, что это такое — жить с ним. Почувствовать, что он совсем не бывает дома. Поделиться, как горько быть выброшенной из его жизни. Но я заставила себя молчать. Ради того, чтобы приходить сюда почаще, потому что мне нравилось, что он во мне нуждается. Конечно, мне хотелось поддержать Эмму, но в гораздо меньшей степени. Я не знала, как она отнесется к моим откровениям. Не исключено, что встретит их в штыки, и все мы окажемся у разбитого корыта. Так что лучше пока держать рот на замке.

— Есть один парень… — сказала она.

Я молчала в надежде, что она продолжит.

— В моем классе…

— Да?

— Я его ненавижу.

— За что?

— Он все время меня обзывает.

— Например?

— Говорит, что я похожа на Келли Осборн.

Она действительно слегка напоминала Келли Осборн, но была тощей.

— Ты на нее не похожа.

— А он говорит, что похожа.

— Ну, если и похожа, то ты ее сильно похудевшая версия. А лицо у нее очень приятное. Может, он таким образом пытается сделать тебе комплимент? Кто знает. Парни — просто идиоты. Они не могут выразить свои чувства.

— Я так не считаю.

Мы украсили еще несколько кексов. Я подумала о Томе. Он так откровенно восхищался своей матерью, не испытывая никаких комплексов по этому поводу. Возможно, не все парни идиоты.

— Есть еще другой парень… Евгений… — сказала Эмма. — По-моему, он похож на Ника Лэчи.

— Симпатичный.

— Да уж. — Она сунула нож в миску. — Ой, слишком много! — Отложила назад часть глазури и вздохнула.

— Он тебе нравится?

— Пожалуй, да.

Это должно было означать, что она смертельно влюблена.

— А ты ему нравишься?

— Он даже не знает о моем существовании.

— Ну и… ты собираешься что-нибудь предпринять в связи с этим?

— В связи с чем?

— Может, отнести ему кекс?

— Да он раскрошится, пока я донесу его до школы.

— Он и не заметит. Посыплем сверху украшения?

— А у нас разве есть?

— Ага. — Я вытащила маленькую баночку из сумки с покупками.

— Ой, а можно я сама это сделаю?

— Конечно.

Я позволила ей высыпать крошки поверх глазури на кексах. Когда она закончила, мы полюбовались своей работой. Кексы словно улыбались нам. Как тут не почувствовать себя на седьмом небе?

— Они прекрасны, — оценила Эмма.

— Приступим? — спросила я.

— Само собой.

Мы с Эммой взяли по кексу, одновременно откусили, проглотили по кусочку и улыбнулись друг другу.

— Так же хороши на вкус, — одобрила я, как и на вид.

— Сюда бы большой стакан молока.

— Будет сделано.

Я направилась к холодильнику, ощущая внутри тепло. Мы стали ближе. Она приняла меня! И хочет, чтобы я здесь бывала! Было так приятно сознавать это, что внутри меня все ликовало. Я налила два стакана молока. Вот как, наверное, чувствуют себя люди, помогающие другим постоянно. Нянечки, медсестры, работники социальных служб и даже стриптизерши. Ведь они делают мужчин счастливыми, дарят им радость жизни, хотя это ощущение мимолетно и связано с особым видом удовольствия. Я знала, что моей мамочке очень нравится ее работа. Я поставила стаканы на стол. А мне нравилось делать пирожные и сладости, хотя я прекрасно осознавала, что они не слишком полезны. Жан-Поль заставлял нас щедро добавлять в блюда масло, сливки или соль, совершенно не думая о завтрашнем дне. Я подняла свой кекс. Если бы люди понимали, какие смертельно опасные элементы содержатся в еде, они бы не баловали себя ресторанной пищей. Я откусила еще один вкусненький кусочек.

— Убедитесь, что ваш нож достаточно острый. Сделайте надрез на кожице между бедрышком и грудкой. Возьмитесь за ножки. — Жан-Поль показывал, как правильно вынимать кости из куриной тушки. У каждого из нас было по курице, и мы выполняли его указания. — Разведите ножки в стороны, пока не услышите характерный хруст и не почувствуете, что кость свободно двигается внугри.

Говорят, что мясники — самые счастливые люди, и теперь я понимаю, почему. Вонзаюсь в плоть, нож скользит по кости, рассекаю связки, отрезаю оба бедрышка.

— Теперь займемся грудками. Положите птицу на спинку так, чтобы грудка смотрела на вас.

Мы с Ральфом обменялись взглядами — очень сексуально с точки зрения любого садомазохиста. Резать эту мягкую, холодную тушку цыпленка на аккуратные маленькие кусочки.

— Сделайте сквозной разрез и отделите мясо от центральной косточки на грудке. Короткими точными движениями сделайте разрезы как можно ближе к кости, пальцами отделите мясо от скелета…

После того, как мы жестоко расправились с куриными тушками, Жан-Поль велел студентам приготовить пикатту из цыпленка. Мне он приказал нарезать морковку. Очень увлекательно!

Отложив свой тесак, я заметила, что Том и Тара стоят рядышком у своих разделанных грудок. Он смеялся над тем, что она сказала. Что там происходит? Это плохо. Ужасно, что Том смеялся вместе с Тарой. Если он влюбился в нее, то у меня нет никаких шансов. Мы с Тарой такие же разные, как сахар и перец. И я ничего не смогу с этим сделать. Сражение проиграно.

А Жан-Поль? Почему он все время старается унизить меня? Нарочно удерживает в стороне от самых интересных занятий и низводит до уровня чернорабочей. Это все из-за моей стипендии? Что происходит? Если бы Жан-Поль по-настоящему узнал меня, он бы понял, что я способная. Я заставлю его заметить это!

В обеденный перерыв я отправилась в правление школы и в дверях столкнулась с Робертом Кингсли, который как раз выходил оттуда.

— Привет, Джинджер!

— Привет. — Неужели он запомнил, как меня зовут?

— Как твоя сестра?

— Хорошо, спасибо. — Вот и разгадка — его интересует только она.

Жан-Поль разговаривал с секретаршей. Я села на стул возле ее стола и ждала, пока они закончат пререкаться по поводу не доставленных утром продуктов. Не самый удачный момент для разговора с ним. У него и так плохое настроение, но я уже настроилась на стычку. Может, он думает, что я попала сюда случайно или ради забавы? Ему и в голову не приходит, что это мое призвание. Если бы я только могла объяснить ему это…

Нельзя допускать, чтобы мои слова звучали по-детски. Мне бы не хотелось слишком раскрываться перед ним. Важно, чтобы он понял меня, не вдаваясь в мои личные мотивы.

Наконец разговор с секретаршей закончился. Я поняла, что он собирается выйти из комнаты, хотя и видит, что я сижу здесь и жду его. Я встала, не зная, как обратиться. Шеф? Жан-Поль? И то, и другое казалось мне не подходящим, поэтому я никак его не назвала.

— Извините. У вас найдется минутка? — пролепетала я. — Мне нужно поговорить с вами.

Он недовольно взглянул на меня:

— Да?

— Я просто хотела сказать вам, что добьюсь успеха, потому что собираюсь заниматься именно этим делом. И очень хочу освоить все, чему вы нас учите. И я лишь… хотела, чтобы вы знали об этом.

Он пожал плечами:

— Это ваши деньги.

Секретарша, круглолицая женщина в платье с цветочками, которая обычно с удовольствием поедала обеды, приготовленные студентами, навострила уши.

— Да. Я плачу большие деньги за обучение, хотя и получаю крохотную стипендию. И какое это имеет отношение к вашему со мной обращению?

— Мне дела нет до вашей стипендии! Я обращаюсь с вами, как и с другими студентами.

— Неужели?

— Ну ладно. Если уж вы сами спросили меня, Джинджер Ливайн. Вам нужно научиться ремеслу повара? Но есть ли у вас хоть какая-то тонкость вкуса, изящество, деликатность, чтобы постичь искусство кулинарии? Вот в чем вопрос. — Он презрительно посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Деликатность. Да уж. Моя мать не обладала ни тонкостью, ни изяществом — я это знала. Может, и я не такая тонкая натура? Может, веду себя так же, как она, и не осознаю этого? Ведь я выросла рядом с ней. И я не хочу становиться деликатной. Деликатность очень похожа на скованность.

Но разве я не смогу делать изящные пирожные? Пирожные, которые будут выглядеть легкими и воздушными?

Секретарша пожалела меня:

— Не бери в голову. Он любит издеваться над студентами.

— Спасибо, — нахмурилась я. — А я, видимо, доставляю ему наибольшее удовольствие.

Это был обычный девичник или столпотворение в доме невесты, где моя мамочка собиралась провести занятие на тему «Мастерство в сексе». Наступил октябрь, но Санни все еще была в Греции, поэтому мне приходилось заниматься продажей вибраторов. Вечеринку устроили для лучших подруг невесты, которые нашли объявление Коко в газете «Тайм аут». Не меньше двадцати девиц хихикали и трещали без умолку в ожидании выступления Коко, и я пожалела, что не захватила беруши.

Если вы находитесь в комнате, набитой женщинами, говорящими о приспособлениях для занятий сексом, там неизбежно начинает звучать истерический хохот и становится очень шумно. Выпустите перед ними каких-нибудь исполнителей танцев восемнадцатого века, и они превратятся в разъяренных гиен. Я не хочу сказать, что мужчины никогда не ведут себя подобным образом, особенно в барах, где проводятся соревнования по армрестлингу или их обслуживают официантки, раздетые до пояса. А еще хуже, если эго — пьяненькие молокососы, которые пытаются доказать всем, что они тоже настоящие мужики. (И во время этих попоек они действительно показывают себя «во всей красе».) Но, в общем-то, достаточно взглянуть на клиентов стриптиза для мужчин: они исключительно спокойны. Предпочитают разглядывать женщин в некоем боязливом оцепенении, а не вопить, надрывая глотку и демонстрируя всем отсутствие мозгов.

Все устроились и приготовились слушать. Опоздавшие гости все еще подтягивались. Участницы вечеринки были взбудоражены видом всевозможных искусственных пенисов и разноцветных фаллоимитаторов, выставленных на всеобщее обозрение в центре комнаты.

— О боже!

— Взгляни на этот!

— Он такой большой!

— Такой соблазнительный!

— Мне лучше выпить!

В сторонке были сервированы вина и сыр, но все были так поглощены разложенными штучками, что даже взрыв хлопушки их бы не напугал и потонул в этом шуме.

— Как же выбрать себе то, что нужно? — прозвучал традиционный вопрос типичной заинтересованной покупательницы.

— Зачем так много разных видов? — спросила другая.

— Мы поговорим об этом, не беспокойтесь! — попыталась Коко утихомирить слушательниц. — Мы поговорим обо всем.

Поскольку комната была набита гостями, я втиснулась в маленькую кухню, уселась на высокий табурет немного в стороне от места действия и приготовилась ждать, пока придет моя очередь выйти на сцену. Черная кошка хозяйки тронула лапой силиконовые члены, стоящие торчком. И это вызвало такой бурный эффект, что я, поймав взгляд Коко, дала ей понять, что пора что-нибудь со всем этим сделать, потому что я не могу выстраивать их в ряд, когда все уже расселись по местам, смотрят и ждут.

— Кто-нибудь подержит кошку? — спросила она.

— Спасибо, эти для нее великоваты. Ох! О'кей! Может, начнем?

— Во-первых, я хочу прочитать вам небольшую лекцию о сексе — полагаю, все вы знаете, где у вас находится клитор.

Опоздавшая гостья позвонила в дверь. Я чуть не бросилась открывать, но женшина, принимавшая гостей, поднялась со своего места. Я слышала, как она встретила вновь пришедшую. Предложила ей бокал вина.

— Ты смеешься? Я должна быть совершенно трезвой!

Голос показался мне знакомым. Я вывернула шею, чтобы рассмотреть последнюю гостью.

Когда она наконец появилась в поле моего зрения, мой желудок чуть не прилип к кишкам. Это была Тара. Тара Гласс! Наверное, Хемфри Богарт, почувствовал себя так же, когда Ингрид Бергман вошла в его бар.

«Во имя всех вечеринок с вибраторами в мире…» Я хотела раствориться в воздухе, исчезнуть. Но я была нужна Коко. Я попала в ловушку.

— В клиторе собрано множество окончаний нервных волокон…

Тара пока не смотрела по сторонам — устраивалась поудобнее и внимательно слушала лекцию. Я еще немного отодвинула свой табурет и попыталась уменьшиться, но чтобы действительно спрятаться, мне оставалось только сесть на пол. Другой возможности не было. Но что толку? В конце девичника она все равно увидит меня. Оставалось только сбежать и бросить Коко на произвол судьбы.

— У клитора есть только одна функция — доставлять удовольствие. В теле человека нет другого такого органа. Стало быть, его предназначение — дарить вам радость.

Конечно, Коко совершенно безразлично, получают ли они удовольствие от своего тела. Она просто хочет продать свои приспособления после того, как закончит рассказ. Меня это раздражает. Зачем покупать что-то, чтобы наслаждаться своим телом? Так ли уж нужны им все эти штучки? Или я рассуждаю и веду себя, как парень? Как Том. Я стала стесняться его после того дня в парке, и он тоже сторонится меня. Но вместо того, чтобы подойти к нему, я выражаю свои чувства вибратору, когда думаю о Томе, потому что это легче. И менее рискованно. Ваш вибратор никогда вас не отвергнет.

Между тем я заметила, что Тара все больше и больше общается с ним. Надо что-то делать. Может, предложить ему сходить в магазин, поставляющий оборудование для ресторанов, как мы и собирались?

— Итак, центр удовольствия, о котором вы так много слышали.

Я заметила, как Тара быстро огляделась, но почти сразу сосредоточила все свое внимание на моей мамочке и не заметила меня.

— Кто из вас знает, где расположен этот центр? — Некоторые женщины подняли руки. («Фи, Тары среди них не было».) — В этой точке собрано множество нервных окончаний. Как, спросите вы, женщина может рожать, если здесь столько нервов? Но близко к поверхности находится лишь одна треть. Большая часть нервных окончаний значительно глубже. Вот каким образом вы можете рожать малышей и при этом не умирать от боли. Так оно и есть. И моя дочь, которая сидит здесь, подтвердит вам, что у меня очень низкий порог чувствительности.

Коко кивнула в мою сторону. Все обернулись. «Уже не скрыться!» И, конечно, Тара тоже уставилась на меня, раскрыв рот.

— Если бы эти нервные окончания располагались ближе к поверхности, вы, вероятно, могли бы умереть, — подытожила Коко.

Тара произнесла одними губами:

— Это твоя мама?

— Итак, зная, где расположен центр наслаждения, вы можете заставить парня принять подходящую позу, чтобы он туда попал. Его пенис может двигаться внутри в самых разных направлениях, пока не найдет правильный путь.

Я улыбнулась Таре одними губами и уставилась на Коко, будто она читала лекцию о предотвращении глобального потепления.

— Если вы посмотрите, как это делают собаки, то увидите, что самое лучшее положение, при котором ваш парень может достичь центра наслаждения, именно такое. Это удобно сучкам, потому что кобель сразу же попадает в точку. Попробуйте сами отыскать эту точку, двигайте телом, и сами укажите ему правильное направление. Вы будете счастливы, а он припишет это своим потрясающим способностям!

Все рассмеялись.

Коко начала демонстрировать новинки. Водонепроницаемые вибрационные перчатки с массажерами на каждом пальце.

— Наденьте это, леди, и он будет в ваших руках!

Маленький вибратор в форме тюбика помады.

— Так вы сможете пройти таможню в аэропорту!

«Звезда». Здоровенный вибратор, изобретенный, наверно, баскетболистками. Коко прижимала эту штуку к груди так, словно держала в руках статуэтку Оскара.

— Хочу поблагодарить Академию!

Они просто полопались от смеха.

Магический прутик «Хитачи».

— Он продается уже давно. И работает много лет. Большинство женщин любят такую головку. Она похожа на теннисный мячик. — Она помахала им, как ракеткой. — Кто хочет сыграть в теннис?

Тара смеялась громче всех.

— А это съедобные массажные кремы… — Коко взяла одну из баночек, отвернула крышку и пустила по рядам. — У них прекрасная текстура. Они очень вкусные. Ванильный крем, малиновый, кокосовый с ментолом, который вызывает легкое пощипывание… Каждая получит набор образцов…

— А это не опасно? — спросил кто-то. — Ведь потом это попадает внутрь.

— Разумеется, и к тому же это — кошер, поэтому с вашим раввином не будет проблем.

Смех еще громче.

— У меня есть вопрос. — Это будущая невеста. — Если клитор приносит столько удовольствий, то почему же именно мужчины все время хотят заниматься сексом?

Все головы повернулись к Коко.

— Мужчины быстрее достигают пика наслаждения. Женщины слишком многого хотят, чтобы получить удовольствие. Мы беспокоимся о том, чтобы он был счастлив. Чтобы это не заняло слишком много времени. Ему скучно? Безопасно ли заниматься сексом именно в этот день месяца? Не испытает ли он отвращение, если увидит, что у меня месячные? Забудьте об этом! Мужикам это состояние очень нравится!

Моя мама в роли терапевта по сексу. Она была буквально «рождена» для наслаждений (утверждает даже, что помнит, как мастурбировала в три годика) и не сочувствует женщинам, которые не достигают оргазма. Для нее секс не был связан с эмоциями. В этом смысле она походила на мужчин.

— Как бы там ни было, — продолжала Коко, — такие вещи, как крем, очень важны, потому что позволяют нашему мозгу расслабиться и забыться. — Она продолжала в том же духе, не забывая, что продукция должна быть продана. — А вот здесь у нас… Это просто здорово! Набор для выходных дней. — Она подняла небольшой чемоданчик, внутри которого располагались всевозможные приспособления и косметика. — Мне нравится. Вы запланировали небольшую поездку, чтобы слегка отвлечься. Или медовый месяц? — Кивнула она в сторону невесты. — Тогда берите это с собой. Мило и забавно. Я люблю пробники, а вы? Всего понемногу. Все это также съедобно. Бальзам для удовольствий. Ароматизированные презервативы. Ароматизированная смазка. Массажные масла…

«Змеиные масла», — подумала я. Потому что, если отношения зашли в тупик, никакое разнообразие средств не поможет спасти их. Но она была хорошим продавцом, это точно.

— А теперь вибраторы!

«О да! Гвоздь программы!» Все разом выпрямили спины. Она приступила к своей «лекции», которую, собственно говоря, написала для нее я.

— Первые вибраторы появились на стыке веков, когда… было открыто электричество! Так что вы все должны благодарить Томаса Эдисона. После первой лампочки, именно они были в числе первых промышленных электрических приборов. Почему? Потому что ими пользовались доктора для лечения истерии. В те дни женщинам не полагалось получать от секса наслаждение или иметь оргазм, поэтому неудивительно, что все они становились истеричками. Они приходили к своим врачам раз в неделю по записи, укладывались, и доктор принимался работать руками. Неплохо, да? Поэтому эскулапы были просто счастливы, когда появились вибраторы. Это чертовски облегчило им работу! Попробуйте все вибраторы, леди. Передайте их по рядам. Включите их. Позвольте им вибрировать у вас в руках. Одни работают более интенсивно, другие менее. У этого есть отличия — двенадцать скоростей. Вы можете сидеть на диване, смотреть телевизор со своим другом и позволять ему то включать, то выключать вибратор…

Все разом заговорили, получив в руки вибраторы, рассматривали их, передавая по кругу.

— Мне нравится перчатка.

— Может, купить для моей сестры…

— А этот цвета помады такой хорошенький…

— Никогда не знаешь…

— Разрешите, — сказал кто-то, — задать вопрос. Что это такое?

Женщина показала «Кролика». Самый возбуждающий из вибраторов.

— Отлично! Это, леди, разновидность вибратора двойного действия! Он известен под названием «Кролик», потому что по бокам у него торчат плоскости, похожие на кроличьи уши. Эти ушки щекочут ваш клитор. По ощущениям они похожи на два маленьких зуба, которые покусывают все вокруг. Затем здесь есть вращающаяся рукоятка для погружения. И еще одно необычное приспособление — соединенные в кольцо жемчужинки вокруг рукоятки. Смотрите, когда она вращается, жемчужинки вибрируют, стимулируя ваши половые губы, так что вы получаете тройное удовольствие! Самое близкое по ощущениям к подлинному половому акту. А в общем-то, все это гораздо лучше обычного секса. Некоторые становятся просто фанатиками. Особенно в самом начале. Именно к этому стремятся многие люди, прилагая колоссальные усилия.

— Как только вы научитесь делать это, — сказал кто-то невесте, — вам больше не понадобится муж!

Все вокруг расхохотались.

И в этот момент Тара подняла руку.

— Вы думаете, вам понадобится что-то из этого, если у вас и так прекрасные отношения?

Коко взглянула на нее так, словно та изъяснялась на суахили.

— Простите?

— Два человека любят друг друга. А это все так… механизировано. Где же романтика?

— Романтику, — произнесла Коко, — мужчины используют, чтобы затащить нас в постель.

— Но это же ужасно, — сказала Тара. — Вам не кажется?

Я с интересом прислушалась.

— Женщины тоже пользуются этим, — с презрением изрекла Коко. — Потому что чувствуют себя виноватыми в том, что им нравится секс. Если они «влюблены», то тогда все в порядке.

«Никогда не слышала, чтобы Коко говорила, будто влюблена в мужчину».

— Значит, вы думаете, что любовь и верность не имеют никакого отношения к сексу?

— Эй! Послушайте, если это поможет вам заняться сексом с парнем, тогда пожалуйста! Но вы можете получить секс и без этого. Вы можете заниматься сексом и без него! Мужчины, в общем-то, вещь, неизменная и одноразовая, а посмотрите-ка на предложенный здесь ассортимент!

— Но ведь гораздо разумнее заниматься этим с одним человеком? Разве он не лучше всех этих приспособлений?

Мне понравилось, что Тара провоцировала мать, вместо того чтобы послушно заглотнуть наживку. Но, в то же время, хотелось, чтобы Коко размазала ее здесь по паркету прямо в квартире невесты.

— Почему это должно быть или-или? — спросила Коко. — Это можно великолепно использовать параллельно. Позвольте ему возбудить вас вибратором или употребите его на глазах у парня. Они обожают, когда вы сами себя удовлетворяете. К тому же им проще завершить процесс, когда вы уже проделали несколько раундов.

Коко ухмыльнулась. Я глупо улыбалась. Тара замолчала.

— Я не смогу, — сказала одна из женщин. — Прямо у него на глазах? Ни в коем случае.

— Знаете что? — спросила Коко. — Вам надо пройти через это.

Я и не сомневалась, я знала, что Коко вынудит ее пойти на это.

— Я не могу, — обиделась женщина. — Это было бы слишком стыдно!

— Знаете что, девочки, пожалуй, я поделюсь с вами тем, что бывает по ту сторону.

«Ай! Ой! Пожалуйста! — запаниковала я, — Пожалуйста, не продолжай…»

— Многие годы я работала стриптизершей. И поверьте мне, женщины просто ангелы, учитывая, чего хотят от них мужчины!

Черт. Ну ладно. Теперь Тара узнает обо всем. А завтра об этом будет говорить вся школа. Толпа притихла. Тара уставилась на мою мать, приподняв бровь, готовая осудить. Все они ждали, затаив дыхание. И она продолжила.

— Вы хотите знать, почему мужчины изменяют? — Это был ее любимый конек. — Потому что женщины поглощены мыслями о том, что они чувствуют. Всегда стараются все проанализировать и поговорить об этом. Мужчины же не хотят говорить о своих чувствах, понятно?

Она так произнесла слово «чувства», будто это было лицемерием.

— У них разламывается голова от ваших разговоров о том, что вы чувствуете. И они не хотят слышать, что вы там сегодня купили в магазине. — Публика обменялась одобрительными взглядами и смешками, подтверждающими ее правоту. — Обсуждайте свои чувства и покупки с подружками, ладно? Но не с ним. Ему нужна только ваша писька. И это правильно. Это единственное, чем он интересуется. Или он не мужик. Впрочем, в любом случае он хочет только одного — куда-нибудь запихнуть свой член. Вот так, это и есть самый большой мужской секрет, леди. Все просто!

На лице Тары появилась дьявольская усмешка. Теперь у нее был полный арсенал средств против меня. «Угадай-ка, — слышала я ее голос в холодном цеху, — кто мать Джинджер? Стриптизерша! Какая наглость! Что позволяет себе эта сучка!»

Меня поставят на одну доску с матерью. Но, несмотря на это, и бог знает почему, мне хотелось поднять руку и спросить: «Ладно, мамочка, если все так просто, если мужчинам все равно кого трахать, почему же все твои романы так тебя выматывают и заканчиваются ничем?»

— Не бойтесь пробовать новое! — убеждала Коко своих учениц.

Она подняла «Кролика» и включила его. Он вибрировал, словно скособоченная сосиска на вертеле. Толпа ловила каждое ее слово.

— Не осуждайте его, если то, что он хочет сделать, для вас является грубым и отвратительным извращением. Не зацикливайтесь на этом! Вам нужно разнообразие, чтобы внести свежую струю, не так ли, леди?

Они чуть не сшибли меня с ног, бросившись к моей тележке. Я не успевала брать их кредитные карты! Все они спрашивали моего совета, консультировались с Коко, покупали, покупали и покупали. Я боялась момента, когда ко мне подойдет Тара. Она ждала, пока отойдут остальные. «Может, она хочет уже сейчас посмеяться надо мной? Или потерпит до прихода в школу, чтобы сделать это на глазах у всех?»

Она держала в руках «Кролика».

— Посмотри-ка! Какой он трогательный!

— Наличные или карта?

— Это просто замечательно, что твоя мать была стриптизершей. А теперь продает вибраторы! — Тара едва сдерживала свое ликование. — Кто бы мог подумать?

— Послушай, Тара. Я понимаю, что тебя это забавляет. Но, пожалуйста, держи язык за зубами.

— И что тогда?

— Я не стану рассказывать, какой вибратор ты выбрала.

— Ах, — сказала она, включая и выключая его. — Мне это совершенно не нужно. У меня есть кое-что поважнее. Том получил работу в ресторане моего отца. У парней в двадцать лет есть одно большое преимущество. Им не нужны батарейки! — Она рассмеялась, или, точнее сказать, расхохоталась и вернула мне «Кролика».

Эмма поднялась с дивана, едва я вошла в двери и (вот это да!) выключила телевизор. Я готовилась изобразить, что будто бы пришла навестить ее. Поэтому по дороге забежала в магазин и купила продуктов для выпечки.

— Ну и как, понравился Евгению кекс? — спросила я, направляясь с пакетами на кухню. Она последовала за мной.

— Проглотил его целиком. И даже спасибо не сказал.

— Очень типично.

— У меня есть его фотография. Хочешь посмотреть?

— Да!

— Она там. — И Эмма направилась в свою комнату.

Я задержалась у дверей. Потому что не была уверена, хочет ли она, чтобы я вошла следом.

— Ты идешь? — обернулась Эмма.

Ее комната напоминала место стихийного бедствия. Одежда раскидана по полу. Везде валяются косметика и украшения, пояса, сумочки и трусики. Стены оклеены плакатами с Бритни, Джастином и Эштон. Под хаотичным нагромождением тряпок почти полностью исчезли подушки с ярким розовым цветком, такие же занавески и покрывало. Ли сшила их на заказ в Потери Барн. «Идеальная комната» для «идеальной дочери». Ли была счастлива, отыскав такой идеальный рисунок.

— Вот почему так приятно иметь дочку, — говорила она.

Эмма вытащила фотографию Евгения из своего дневника. Это был тощий парень в бейсболке со скейтбордом в руках.

— Симпатичный.

— Мне кажется, он похож на Эштона Кэтче-ра. Правда?

— Более мягкий, и волосы падают на лицо.

— Мне нравятся его глаза. — Она аккуратно уложила фотографию обратно в дневник и засунула его в стол. Я подумала об Айене. Мы не разговаривали с тех пор, как я лишила его бараньей ножки. Может, он скучает, жалеет о нашем разрыве, ждет, что я ему позвоню? А может, совсем и не думает обо мне.

Мы пошли на кухню и стали готовить масляное печенье по особому старинному рецепту, который я получила от своей бабушки. Я разложила немного порубленных миндальных орехов на промасленную бумагу для выпечки. Остальной миндаль смешала с сахаром, добавила муки и немного апельсиновой цедры. Потом позволила Эмме нарезать холодное масло кубиками, мы добавили его в тесто и тоже перемешали. От смешанного запаха апельсинов и миндаля у нас потекли слюнки.

Когда печенье было в духовке, я подумала обо всех этих туфлях, которые все еще стояли в шкафу у Ли. Может, начать с них? Нет. У меня есть идея получше.

— Ты не поможешь мне разобраться в твоей комнате?

— Я не хочу этого делать.

— Почему?

— Ух! Папочка не разрешает даже домработнице входить туда. Говорит, что это пустая трата времени. Он заставляет меня стирать свою одежду. Разве это не полный отстой?

Я не считала, что это такой уж отстой, но не собиралась становиться на его сторону и выступать против нее.

— Давай уберемся вместе, — предложила я.

— Правда? Я просто не знаю, что с этим делать. Такой бардак! Я не могу с ним справиться!

Идея ей, кажется, понравилась.

— Я справлюсь. Пошли.

Я начала с одежды, разбросанной на полу, разделив на две кучи чистые и грязные вещи. Сложила их. Убрала в ящики или швырнула в корзину, стоящую в ее шкафу. Корзина была пуста, потому что перед шкафом валялось такое количество тряпок, что до нее невозможно было добраться. У этой девочки было много одежды.

Когда зазвонил таймер, Эмма побежала на кухню, чтобы взглянуть на печенье.

— Посмотри, чтобы они по краям были золотисто-коричневыми, — крикнула я ей вдогонку.

Я заглянула под кровать, проверяя, не валяется ли там что-то из одежды. И вытащила кучу нижнего белья. Все трусики были в пятнах крови. Крови от менструации.

— Они готовы! — крикнула Эмма из кухни.

— Вытаскивай! — прокричала я в ответ.

Может, она всего лишь неряха? Или ей не хватает тампонов и прокладок? Папы не занимаются такими вещами, разве не так? Не могу представить, чтобы Бен покупал такие средства гигиены. Или их домработница должна следить за этим? Если так, то не очень-то хорошо она справляется со своей работой. У нас с Коко все было иначе. Я помню, как в пять лет нашла коробку тампонов и растрепала целую кучу, решив, что это маленькие волшебные подарки. И даже растерзанные, они все равно выглядели очень таинственно. Обнаружив, какой я устроила беспорядок, облепив маленькими белыми цилиндриками все полотенца в ванной, Коко сначала рассердилась, а затем все мне объяснила. И научила меня пользоваться тампонами задолго до того, как мне это понадобилось. Сама идея засовывать себе эти штучки внутрь заставляла меня чувствовать, будто я сама лишаю себя девственности. Но она уверяла, что мне вряд ли захочется разгуливать с комком ваты между ног. Поначалу я сопротивлялась, но потом привыкла и больше уже не пользовалась ничем другим.

Надо было решить, говорить ли с Эммой или сделать вид, что ничего не вижу? Смутится ли она? Или испытает облегчение?

Эмма переложила печенье на блюдо и налила два стакана молока. Мы устроились за столом. Я решила не притворяться. Она ведь все равно увидит, что ее вещи в корзине для грязного белья. И именно ей больше всего нужно, чтобы я вмешалась, нравится ей это или нет.

— Эмма. — Я взяла с тарелки печенье, но так и не поднесла его ко рту. — Я нашла у тебя под кроватью много белья.

Ее щеки вспыхнули, и она опустила глаза, уставившись в крышку стола.

— Ах, да…

— Я положила все в корзину.

— Спасибо.

— Значит, у тебя уже есть месячные?

— Да.

— Давно? — Я так и держала печенье во вспотевшей руке.

— Несколько месяцев.

— Значит, это началось, когда Л и была в больнице?

Она кивнула, взяла печенье и раскрошила его на кусочки.

— А твой папа знает?

Она отрицательно помотала головой.

— Ты скажешь ему?

Она сморщилась, словно ей дали понюхать какую-то гадость.

— Тебе надо сообщить ему, — сказала я, разламывая свое печенье пополам, но так и не приступив к еде. — Как ты считаешь?

Она пожала плечами.

— Хочешь, я сама ему скажу?

Она снова пожала плечами.

Придется сказать, хотя сама мысль об этом казалась мне не слишком привлекательной. Я не так уж близка с ним. Но отцу следует знать.

— Тебе нужны гигиенические прокладки.

Когда произносишь это вслух, звучит очень глупо. Гигиенические! Как будто наша кровь — грязная и в ней полно бактерий. Господи Иисусе!

Она бросила остатки печенья на блюдо.

— Я схожу в магазин и куплю тебе их.

Она взглянула на меня.

— Ты купишь?

— Конечно.

«Господи, ей, кажется, полегчало. Я думала, что она вот-вот расплачется».

— Схожу прямо сейчас, если хочешь.

Она кивнула.

— Конечно. — Тон был будничным, но в нем отчетливо звучали нотки отчаяния. Может, у нее сейчас месячные, и она напихала туалетной бумаги в свои трусики?

— Ладно, я пошла. — Я откусила кусочек печенья. Оно было отличным.

«Но вполне можно добавить немного глазури, фруктов, джема или мороженого», — подумала я и встала.

— А ты бы пока начала убирать свой шкаф. Как ты на это смотришь?

— Ладно.

— Хорошо, я скоро вернусь.

— О'кей! — Она встала, избегая моего взгляда, и, сделав над собой усилие, произнесла:

— Спасибо, Джинджер.

— Нет проблем. — Я постаралась, чтобы голос звучал обыденно, а почему бы и нет? Это не так уж сложно. Такого не было в нашем доме. Коко бросала свои тампоны, куда попало, даже в вазочку у телефона, где мы держали карандаши и ручки. — Я скоро вернусь, — сказала я.

— О'кей!

— Не ешь печенье!

— Не буду!

В магазине «Дуан Рид», расположенном через несколько домов, я взяла тампоны самого маленького размера, несколько пачек ночных прокладок и тонкие прокладки на каждый день. Стоя в очереди в кассу, я думала о том, что Эмма совершенно не понимала, что с ней происходит, а рядом не было мамы, чтобы помочь ей справиться с этим. Боли в животе, протекающие прокладки, месячные, которые начинаются в совершенно неподходящий день или запаздывают по срокам, и нельзя быть уверенной полностью… И прекрасная способность рожать… Как бы я хотела поддержать ее! Но… Однако… А если месячные еще и болезненные, дочке особенно нужна мама. Но у Эммы в данный момент, как это ни странно, есть только я… Бедняга, не повезло ей. Я с восторгом подумала о Коко. Она любит создавать проблемы, бывает нудной, тяжелой, но нет никаких сомнений в том, что она живет ради меня. Я передала свои покупки кассирше и мысленно поклялась себе, что сделаю для Эммы все, что только сумею. Даже несмотря на то, что никогда не восполню ей потерю Ли.

Что со мной происходит? Задела сотейник и соус залил всю плиту, сожгла противень корзиночек, даже петрушку не могу толком порезать!

— Посмотрите, как она режет зелень! — набросился на меня Жан-Поль. — Тук-тук-тук, да тебе понадобится вся ночь, чтобы заполнить форму. Быстрее! Быстрее! Время — деньги!

Я умею шинковать зелень так же быстро, как остальные, и даже еще быстрее. Почему он не кидается на толпу бездельников, стоящих здесь без всякого дела?

Я молча дорезала петрушку и занялась другим делом. Моя новая философия: быть при деле, держаться от Жан-Поля подальше и не привлекать его внимания.

Единственное, что меня утешало, пока я превращала ктубнику в пюре, было то, что, судя по всему, Тара еще никому не рассказала о Коко. Может, она просто сжалилась надо мной? Почему бы нет? Жан-Поль по-прежнему облаивает меня, Том работает на ее отца и, вероятно, занимается с ней сексом, и она просто не видит во мне соперницы.

Я украдкой съела несколько ягод малины. Но они, к сожалению, оказались кислыми. И с чего я взяла, что они с Томом занимаются сексом? Я-то думала, что нравлюсь ему. Хотя и не разговаривали с тех пор, как гуляли вместе. И, если уж быть совсем точной, он явно игнорирует меня с тех пор, как начал работать в «Этуаль». Я вытащила несколько заплесневевших лимонов из картонной коробки. Бог знает почему, но я неважно смотрюсь в своей униформе шеф-повара, не как «Мисс Хорошенькая Девушка». У Тары никогда не бывает пятен на ее просвечивающем белом халате. Свой фартук она завязывает так, что он больше напоминает корсет. И носит такие тесные трусики, что даже сквозь одежду видно, как они врезаются ей в задницу. Я предпочитаю двигаться свободно и дышать во время работы. Не поэтому ли мне приходится томиться в стороне у шкафа? Ждать, что меня обнаружит какой-нибудь проницательный покупатель, разглядев за штабелями коробок, среди которых я скрываюсь?

Я собрала подгнившие лимоны в передник и отнесла их в мусор.

— Я уже хотел посылать за тобой поисковую партию.

Я обернулась. Моим предполагаемым спасителем был Том.

— Ах, — произнесла я будничным тоном, — привет!

— Я подумал, что ты здесь превратилась в одну из ледяных скульптур нашего шефа Зигфрида.

— Да нет, просто хотела немного размяться и скрыться от Жан-Поля.

Бак для отбросов был набит до отказа, поэтому я пошла в кладовую, чтобы взять новый мешок для мусора и удержаться от вопроса, почему он сторонится меня в последнее время. Или это просто игра моего воображения?

Том пошел следом.

— Этот парень просто любит тебя, — сказал он.

— Да уж, так и есть, — согласилась я.

Теперь он проследовал за мной к мусорному баку.

— Дай я помогу тебе.

— Да ничего, я сама. — Я сразу заняла оборонительную позицию. Не выношу, когда кто-то посягает на мою территорию и сомневается в моих поварских талантах, даже если речь идет всего лишь о выносе мусора. — Я слышала, ты теперь работаешь в «Этуаль», — заметила я, вытаскивая набитый мешок из бачка.

— Да. Это так здорово! Я многому могу научиться.

— Просто фантастика.

Пока я завязывала полный мешок, он запихнул в мусорный бак новый. Раз уж мусорный бачок создает такую романтическую атмосферу, почему бы в нее не погрузиться?

— Помнишь, мы договаривались сходить в магазин, который обслуживает рестораны?

— А ты все еще хочешь туда сходить?

— Я знаю, что ты теперь очень занят.

— Я свободен по выходным. И прихожу не раньше трех часов дня.

— Здорово.

— Отлично.

— Пойду вынесу, — кивнула я в сторону мешка с мусором.

Я старалась выглядеть как можно грациознее, поскольку знала, что он наблюдал, как я тащу мешок, такой тяжелый, что я с трудом могла поднять его и донести до грузового лифта.

На кухне Тара точила свой длинный разделочный нож и пристально смотрела на меня. Том вытирал плиту. «Если она видела нас возле помойки — это плохо». Я тоже взяла свой разделочный нож и принялась его точить.

Единственный материал, который я люблю больше нержавейки, — это хром. Оба они приводят меня в восторг — такие гладкие, блестящие. Пленяют мой взгляд. Обещают мне, что я увижу нечто в своем отражении. Что-то есть в них успокаивающее и надежное.

Итак, пока остальные женщины возбужденно бегают по магазинам на Пятой авеню, исследуют содержимое бутиков Гарри Винстона и Тиффани, я дрожу от восторга, обходя полки в «Бове-ри» — лучшем из магазинов, снабжающем рестораны оборудованием.

Мне нравятся поблескивающие сотейники, которые еще не испорчены подтеками жира, стопки формочек для выпечки пирожных, сверкающие сахарницы с хромированными крышечками.

Том уже ждал меня у входа.

— Взгляни на этот половник для блинчиков с мерными делениями, — сказал он. — Можно делать блинчики от крохотных до огромных, всего доллар за самый большой.

— Очень мило. А резак для пирогов! — У него было четыре лезвия, закрепленные на большом круге в виде звезды. Просто надавить на пирог и, вуаля! Восемь одинаковых кусочков готовы.

— Круто. А как насчет вот этого? — Он направился к большой стеклянной емкости на колесиках для попкорна, похожей на тележку уличного разносчика начала века. — У них продаются даже красно-белые картонные коробочки.

— А как насчет машинки для изготовления сливочной помадки? Или гриля для хот-догов? Ой, взгляни-ка на эти вывески! — показала я на таблички с классическими надписями: «БЕЗ РУБАШКИ, БЕЗ БОТИНОК НЕ ОБСЛУЖИВАЕМ!»

— А как тебе нравится это? — кивнул он на дощечку: «ЭТО ПРИЛИЧНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ. ВЕДИТЕ СЕБЯ СООТВЕТСТВЕННО».

— Класс!

— Если бы ты открыла собственный ресторан, какой бы он был? — спросил он.

— Кафе-кондитерская, — ответила я, — на центральной улице.

— А где на центральной улице?

— Не важно.

— В городе? Пригороде? Маленьком городке?

— Достаточно большом, где не все тебя знают. И достаточно маленьком, чтобы многие были с тобой знакомы.

— А ты знаешь, как бы оно выглядело внутри?

— Деревянные столики. Деревянный пол. Много света. Комфортное, чтобы было приятно посидеть там. Большие красивые окна по фасаду, чтобы можно было наблюдать за людьми, проходящими по улице.

— По центральной улице.

— Точно. И большая стеклянная витрина перед ним со всеми моими десертами. Может, даже с барной стойкой, чтобы люди могли перехватить чашку кофе за полдоллара, поболтать с официанткой, перед тем как вернуться в супермаркет или магазин. Ведь они еще сохранились где-то?

— Наш закрылся много лет назад.

— А еще у нас будут бесплатные газеты, чтобы люди могли полакомиться пирожными и сидеть сколько захочется. Ну и, разумеется, большая торговля на вынос, которая позволит не обанкротиться.

— А у тебя будут подавать горячее?

— Небольшое меню, — сказала я и пояснила, чтобы он понял: — Как в бистро. Хотя я могу пойти и на что-то более элегантное, более высокого класса. Белые скатерти. Прекрасная винная карта. Какой ресторан хотел бы иметь ты?

— Я бы не хотел иметь свой собственный ресторан.

— Неужели?

— Мне не интересно управлять и хозяйствовать. Я хочу работать в лучшем ресторане города. Составлять меню, готовить блюда, изобретать новые.

— Так что ты будешь совершенно счастлив, если тебе удастся подняться по служебной лестнице в ресторане «Этуаль»?

— Да.

— Тогда ты на правильном пути.

— Я слышал, что парень, который готовит соте, уходит. Мистер Гласс сказал, что позволит мне доучиться, чтобы я смог занять его место. Это было бы просто великолепно — освоить все эти соусы! А пока я счастлив, что работаю у гриля.

— Ты обязательно пробьешься, — сказала я.

Особенно, если учесть, что Тара рвется залезть к нему в штаны. Или уже влезла. Я все никак не могу понять, то ли она просто хвастается и врет, то ли это имеет какое-то отношение к действительности. Пока я не замечала между ними ничего такого.

Похоже, что она не рассказала ему ни о девичнике перед свадьбой, ни о Коко. А может, все же рассказала, но ему неловко упоминать об этом?

— А ты ходишь у Жан-Поля в любимчиках, — обронила я.

— Однажды он поймет, что тот, кто освобождает мусорный бак с такой сноровкой, как ты, имеет большое будущее на кухне.

— Спасибо.

— Послушай, возможно, он придирается к тебе только потому, что ты женщина.

— Но он же не придирается к Таре. Я даже не знаю, почему он взялся учить кого-то. По-моему, он просто ненавидит это занятие.

— Наоборот! Он удовлетворяет тем самым свои садистские наклонности…

Я промычала нечто неопределенное. Мне больше не хотелось жаловаться. Я взяла подставку для салфеток. Она была прямоугольной с хромированными сторонами, какие обычно используют во время званых обедов.

— Хочешь купить? — спросил Том.

— Почти невозможно найти салфетки, которые подойдут сюда по размеру.

— Готов поспорить, что здесь их продают целыми упаковками.

— Глупо заводить дома предметы ресторанной сервировки. Ведь они и так будут стоять на твоем столике в любом ресторане. Вот почему поход в ресторан превращается в целое событие. Если эти приборы станут повседневными, они утратят свою привлекательность.

— Ты так считаешь?

Я обвела взглядом сверкающие металлом полки и подумала, что Коко позволяет мужчинам платить за возможность взглянуть на ее почти полностью обнаженное тело. Самая запачканная взглядами женщина из всех, что я когда-либо встречала, она все еще испытывает наслаждение от секса, хотя сама является предметом на продажу. Я заставила себя продолжить осмотр. Том догнал меня.

— Ты не виновата, что Жан-Поля плохо к тебе относится. Ты самая прилежная ученица в классе.

— Точно! Мне приходится прилагать большие усилия, чтобы не отстать от остальных.

Я остановилась перед разнокалиберными миксерами. Настоящая семья. Большой промышленный миксер фирмы «Хобарте» для работы с большими объемами — папа, стандартная ма-шинка-мама, такая же, как в нашей школе. И целый ряд деток — кухонных приспособлений всех цветов для украшения дома.

— Неправда, — возразил Том.

Мне всегда хотелось иметь красный миксер или синий, а еще лучше хромовый. Но я все равно не могу позволить себе покупку на триста долларов, к тому же мой ручной миксер прекрасно работает.

— Почему ты так говоришь? — Я определенно напрашивалась на комплимент.

— Я сразу понял это. Ты знаешь, как вести себя на кухне.

— Ты заметил?

— А как ты разговариваешь с Жан-Полем? Я слышал от тех, кто учился до нас, что он заставлял крепких парней плакать! А тебя пока нет.

— Спасибо. — Я решила погреться в лучах своей славы. Зачем ему знать, что всякий раз я исчезаю в холодном цеху, скрывая горячие слезы ярости и обиды.

— Ты можешь гордиться собой, а не казнить себя.

Мы встретились взглядами. Приятно получить такую похвалу, в самом деле, приятно. А то я постоянно сомневаюсь в себе. И боюсь, что все остальные тоже сомневаются в моих способностях. Я потрогала большой крюк, предназначенный для промышленного миксера фирмы «Хо-барда».

— Ты просто хочешь меня утешить.

— Это правда. Ты довольно толстокожая… и упрямая. Если честно, я хотел бы походить на тебя.

— Правда? — Я положила крюк на место и застыла, как привязанная, будто от восторга не могла двинуться с места. «Он хочет быть похожим на меня? Толстокожую и упрямую? Может, поэтому мне казалось, что он не испытывает ни малейшего желания прикоснуться ко мне? И возможно, именно поэтому он якобы тискает Тару?»

Он взглянул на свои часы.

— Пора.

Мы направились к выходу. Жаль, что время, которое мы могли провести вместе, заканчивается, но ему было пора на работу.

Когда мы проходили мимо кассы, Том замедлил шаг.

— Хочу купить нож для чистки овощей, — сказал он. Перед кассой стояли корзины с такими ножами. — Боюсь, что свой я потерял.

— Да уж, они так и норовят исчезнуть.

Пока он расплачивался, я забросила удочку:

— Может, зайдем куда-нибудь перекусить или как-нибудь сходим в кино, или еще что-нибудь такое… — «Что-нибудь, похожее на настоящее свидание». Я посмотрела на него и слегка покраснела. «Уж не паника ли это у него на лице?»

— Да, можно, — ответил он.

А я добавила, потому что сам он этого не сделал:

— Было бы здорово!

Элвис Монтгомери — трансвестит, устраивающий вечеринки, организовал день рождения для Коко. Приглашения были отпечатаны блестящими золотыми буквами на черных трусиках. Здесь были широко представлены такие игры для взрослых, как «Приставь пенис к плакату с Дереком Джетером в натуральную величину». И каждый получил пакет для остатков (украшенный картинкой, на которой две собачки «делали это»), чтобы отнести домой часть угощений, а также пластиковые наручники, черную фетровую повязку на глаза и презерватив с фруктовым вкусом в качестве небольших подарков для гостей.

Джек сидел на диване и разговаривал с любым, готовым его слушать. Его голос действовал мне на нервы. Он все говорил и говорил о каких-то сделках с какими-то переключателями.

— И вот, когда они заказали их в первый раз. я продал им со скидкой…

Через каждые пару минут он громко смеялся над своими словами.

— И вот они приходят через шесть месяцев и хотят заказать больше. И вешают мне на уши какую-то лапшу, что заслужили, чтобы им продали товар по той же самой цене. — Он хихикнул и сделал паузу, чтобы почесать за ухом. При этом он несколько стушевался, если такое вообще возможно. (Наверно, заметил, что я сверлю его взглядом?) — Но это была сделка, действительная на тот момент, сказал я им!

Казалось, его громкий занудный голос никого, кроме меня, не раздражает.

— И я выставил им обычную цену.

Они просто вежливо терпели — это довольно дикое сборище, состоящее из старых друзей мамочки, которые совершенно не относились к числу его обычных слушателей. А ему какое дело? Или не понимает, что у большинства из них есть в запасе множество гораздо более интересных историй? Вот, например, Линда Спранглз, ведущая порнозвезда 80-х, или Хейди Хо, старая подружка моей матери, которая многие годы работала в пип-шоу, а теперь стала дизайнером порносайтов в Интернете.

Я пригласила Ральфа. Хотела, чтобы он знал, что я собой представляю в действительности. В кулинарной школе мне было все равно, что другие люди думают по поводу моей жизни дома. Все мои друзья знали, чем занималась Коко, да и многие учителя тоже знали об этом. Кто-то думал, что это круто. Другие не одобряли ее занятий. Я старалась абстрагироваться от всего этого, хотя это оказалось нелегко. Но я знала, что если Ральф относится к чему-нибудь критически, то делает это ради меня самой.

Мы стояли в углу комнаты, разглядывая Хейди Хо и ее подружку Мелиссу, которая работала в рекламном агентстве. Вместе они составляли отвратительную парочку Мелисса была самой настоящей классической лесбиянкой — обесцвеченные светлые волосы, розовые туфли на шпильках, шелковое розовое платье в горошек. У Хейди была стрижка ежиком и мускулы. На ее полных руках красовались татуировки в виде драконов, а в носу торчало кольцо, какие обычно вдевают в ноздри быкам. Мне хотелось схватиться за это кольцо и отвести ее к кормушке.

— Это и есть твоя роскошная мамочка? — спросил Ральф.

Коко в серебряном мини-платье и на огромных прозрачных платформах оживленно болтала с Понгом — театральным художником.

— Ага.

— Она разит наповал!

— Мда, — это было не то, что мне бы хотелось услышать.

— Я тебе сочувствую.

Я ждала его сочувствия, но сейчас меня это рассердило.

— На самом деле она хорошая мама.

— Ага.

— По крайней мере, живая, любящая и веселая.

— Не сомневаюсь.

К нам подошел Элвис, и я его представила:

— Элвис устраивал эту вечеринку. Правда, здорово?

— Потрясающе! Я с нетерпением жду торта, интересно, какой он формы?

— Наверно он был бы в виде груди, — кивнул в мою сторону Элвис. — Но с тех пор, как у нас завелся профессионал в этом деле…

— Я приготовила пирог. Вишневый. Это любимый пирог Коко. Пойду посмотрю на него.

Я пошла на кухню. Пирог остывал на подставке. Я собиралась украсить его свежеприготовленным сливочным кремом и вставить блестящие именинные свечки. Но он не остыл еще, поэтому я вернулась обратно в гостиную и была неприятно удивлена, увидев Айена, который как раз входил в дверь. «Что он здесь делает?» Я оглянулась по сторонам, в поисках Коко, но она ушла, и я отправилась, проверить ее спальню.

Они с Линдой лежали на кровати и обсуждали маммографию, которую она делала в начале этой недели.

— …Как будто ты запихиваешь свою грудь в холодильник, и кто-то очень сильный начинает медленно давить его дверцу, а потом наваливается на нее со всей силой…

— Что здесь делает Айен? — спросила я.

— Айен?

— Он только что пришел. Это ты его пригласила?

— Зачем мне это?

— Тогда почему он здесь?

— Не знаю. — Она снова повернулась к Линде. — И она сказала, что я должна прийти еще раз из-за имплантатов.

— Бред! — возмутилась Линда.

— Ей было плохо видно. Мне показалось, что она вообще ни черта не понимает.

Я вернулась к Ральфу, который в одиночестве восторгался картинками, висящими в рамочках на стене, где были изображены голые женщины со спущенными трусиками, болтающимися на лодыжках.

— Очень смешные.

— Побочное увлечение.

— Что-то не так, ваша милость?

— Мой бывший парень здесь.

— Укажи ему на дверь.

— Видишь, возле стеклянной миски с чипсами? Со светлыми волосами и с маленькой козлиной бородкой, которой, кстати, у него раньше не было.

— Обожаю козлиные бородки.

— А я их ненавижу!

— Очень мило!

— Очень претенциозно, как и сам он. И что ему вообще здесь надо?

— Он без ума от тебя и просто не может уйти?

— Он без ума от моей мамочки. Знает, что у нее день рождения. Должно быть, она пригласила его, а мне не сказала. Каким же дерьмом надо быть!

— Ты действительно думаешь, что она его пригласила?

— А как еще он мог узнать, что здесь будет вечеринка? У него хотя бы хватает вежливости держаться в сторонке…

— Тогда она его не приглашала.

— Он идет сюда.

— Блин!

— Надо же? — постаралась я изобразить улыбку. — Привет, Айен!

— Привет, Джинджер! Рад тебя видеть!

— Я тоже. — «Возможно, козлиная бородка не так уж плоха…»

— Приятно познакомиться. Я Ральф. Хожу в кулинарную школу вместе с Джинджер.

— Блеск! И как там?

— Она звезда в нашем классе, — сказал Ральф. Я злобно зыркнула на него. Он сделал невинный вид. — Что такое?

Я заметила, что Коко направляется в кухню с пустым подносом.

— Простите, надо взглянуть, как там пирог. — И я последовала за ней.

— Этот пирог, — сказала она, — так вкусно пахнет!

— Итак, мам. Ты хочешь сказать, что он как-то узнал о вечеринке и просто заявился сюда?

— Послушай, — ответила она, наливая немного кофе. — Я разослала групповой e-mail. Тем же людям, которым посылала приглашение по электронной почте на новогоднюю вечеринку, поэтому, вероятно, Айен все еще среди адресатов.

— Ну, мам!

— Мне действительно пора почистить свою адресную книжку, но где взять время? Ну, неважно. Не обращай на него внимания!

Я пыталась, прилагала максимум усилий. Я достала пачку сливок и перелила их в миску, присоединила к миксеру насадки для взбивания, добавила в сливки немного сахара и принялась за работу. Все было прекрасно. Но тут на кухню явился Айен.

— С днем рождения, Коко!

— Спасибо!

Он обнял ее.

— Как поживаешь?

— Прекрасно, а ты? Твой диск уже готов?

— Да! Я встретил парня, который им заинтересовался, представил меня продюсеру в Лос-Анджелесе, и оба они хотят поднять мой рейтинг…

«Хорошие новости», — подумала я, наблюдая, как сливки постепенно превращаются в крем. Приятно услышать, что его жизнь пошла в гору с тех пор, как мы расстались.

— Мои поздравления! — воскликнула Коко.

— Это просто невероятно!

— Я подумываю о том, чтобы перебраться в Лос-Анджелес. А почему бы и нет? Иметь свой дом на берегу океана просто здорово, так что я вполне счастлив…

Еще приятнее услышать, как он счастлив. Я даже перестала обращать внимание на свой крем. А он тем временем становился все пышнее и пышнее. Я водила взбивалками по кругу, по кругу и по кругу, а они все смеялись, смеялись и смеялись, и им было так хорошо вдвоем, так хорошо, хорошо, так хорошо вдвоем. Она вовсе не собиралась говорить, что не хотела приглашать его и какого черта он здесь делает, и пусть уносит свою задницу или проваливает ко всем чертям.

— Я тоже хотела жить в Лос-Анджелесе, — говорила Коко. — Не знаю, почему так и не поехала туда. Особенно мне понравилась Флорида. И еще Хьюстон. Как я люблю все это! Люблю юг. И обожаю солнце. Это так дико, так глупо, что я живу здесь.

— Солнце — это круто! — изрек Айен.

— Солнце — это тепло, — сказала я, но они не обратили на меня внимания.

— Мое тело. — добавила Коко, — тоскует по солнцу.

— Всем нам нужен витамин С, — согласился с ней Айен.

— Витамин Д, — поправила я его.

Похоже, никому здесь нет дела до того, что последние два года своей жизни я убеждала себя, будто что-то значу для него, даже если он хочет встречаться с другими женщинами. И идет домой, чтобы углубиться в порносайты в Интернете, мечтая о больших сиськах моей мамочки, а не обо мне. Все эти мысли так меня огорчили, что я чуть не превратила крем в плотно сбитый ком масла.

Я выключила миксер и отложила в сторону. Айен не замечал меня. Может оттого, что и я не обращаю на него внимания? Или он больше не интересуется мной? И ему уже не надо притворяться и проявлять ко мне внимание?

Коко ушла в гостиную. Я слышала, как она объявила:

— Мой пирог почти готов! Прошу всех за стол! Я уже испытала целых три оргазма только от его аромата!

Радует меня или нет, что Айен остался здесь со мной? Неужели я все еще нуждаюсь в его одобрении? Глупости!

— Расслабься, — произнес он. — Ты кажешься напряженной.

— Я? Да нисколько. — Я покрыла пирог кремом.

— Я скучал по тебе, — заметил он.

— Правда? — Я стала снимать часть крема.

— Но я помню, из-за чего у нас возникли проблемы.

Я снова нанесла на пирог тот слой крема, который только что сняла.

— Я не понимаю, о чем ты?

— Брось! Все ты прекрасно понимаешь. Просто не можешь состязаться с ней. И это приводит тебя в бешенство.

Я воткнула свечки.

— А кто тебя пригласил на эту вечеринку?

— Твоя мать.

— Она забыла вычеркнуть твой электронный адрес из своего списка.

— Какая ты ревнивая! — усмехнулся он. — Ты когда-нибудь справишься с этим?

— Неси! — заглянула Коко.

— Я знаю, что это звучит жестоко, — сказал Айен, как только она ушла. — Но тебе придется признать, что это правда.

Я знала, что он прав, но ему ли говорить об этом? Я подошла к шкафу и достала блюдо для пирога.

— Может, я была бы не столь ревнива, — заметила я, роясь в шкафу, — если бы ты так не таращился на ее сиськи. — Всякий раз, когда мне нужно блюдо для пирога, оно куда-то исчезает.

— Может, я бы и не пялился на ее сиськи, если бы ты позволила мне взглянугь на твои!

Не схватить ли вилку для прокалывания картошки, чтобы выколоть ему глаза? К счастью для него, я нашла блюдо.

— Это день рождения моей матери, — напомнила я. — Если не можешь вести себя прилично, сделай одолжение — убирайся!

Он пожал плечами.

— Я просто хотел сказать, что если вас сравнивать, то ты будешь вполне на уровне.

— Айен, я не нуждаюсь в твоих советах, понял?

Как только он ушел в гостиную, появилась Линда.

— Все готово? Помочь тебе?

— Мне осталось только зажечь свечки.

Я была так расстроена словами Айена, что держала горящую спичку до тех пор, пока она не обожгла мне пальцы.

Почему он так сказал? Я все еще ему небезразлична? Сомневаюсь. Скоро он уедет в Лос-Анджелес. Попытка загладить свою вину? Или это действительно правда?

— Ой! — вскрикнула я, еще раз обжегшись. Линда помогла мне зажечь свечки и придержала дверь, чтобы я могла свободно пройти.

— А вот и мы! — объявила она.

Я медленно вышла из кухни с приклеенной улыбкой на лице. Все запели «С днем рожденья тебя!» Я несла свой самый прекрасный пирог (домашний, свежеприготовленный, а не покупной, должна заметить) на вытянутых руках прямо перед собой. Он был украшен крупными сочными вишнями (особый сорт консервов без кукурузного сиропа, который я специально заказывала), роскошным белым кремом и сверкающими зажженными свечками. Я видела, что Айен стоит позади, а Джек слева от меня, но все это в тот момент не имело никакого значения. Меня обрадовало счастливое лицо Коко, когда я ставила пирог на стол.

— Просто чудо! — сказала она перед тем, как задуть свечки, и все рассмеялись, когда свечки снова разгорелись, и ей пришлось тушить их еще раз. Я отрезала первый кусок и положила его на красную пластиковую тарелку. Ральф воткнул в него вилку и передал Коко.

— Спасибо! — улыбнулась она.

— Всем тортам торг! — произнес Джек.

— Это не торт, — поправила я, — пирог.

— Пирог, — повторил Джек, — торт. Какая разница?

— Да, в общем-то, разница есть. — Я начала было объяснять ему, как вдруг он объявил:

— Думаю, сейчас самый подходящий момент! Ты не против, Коко? Ну что, расскажем всем?

— Да, — ответила Коко, задержав на мне взгляд на несколько секунд. «Что это значит? Ей требовалась мое мнение?» — Слушайте все, у нас есть важное сообщение.

Я перекладывала кусок пирога на тарелку, которую Ральф держал передо мной.

— Мы с Коко хотим, чтобы все вы знали…

Я отрезала следующий кусок.

— Мы собираемся пожениться!

Лопаточка для торта соскользнула, зацепилась за край, и весь оставшийся на блюде пирог опрокинулся прямо на меня.

— О Боже! — завопил Ральф.

Подставка вместе с пирогом упала на пол, но большая его часть осталась на моих бедрах. Казалось, Ральф был единственным, кто это заметил. Я стояла, вымазанная кремом, с ногами, облепленными вишнями, а все вокруг аплодировали и выкрикивали поздравления счастливой парочке, пока не осознали, что лишились десерта.

Коко заметила это первая.

— Мой пирог! — возопила она.

— Погиб…

— Ерунда! — Коко положила свой кусок обратно на тарелку и подошла, чтобы помочь мне привести себя в порядок.

— Прости меня! Не знаю, как это случилось!

— Придется теперь слизать все это с твоих колен! — сказала она, и все рассмеялись, когда она сняла немного вишневой начинки с моих брюк и облизала пальцы.

Я села в кресло, чтобы избежать ее пальцев, но это только спровоцировало ее следующий ход. Она потерлась своей задницей о мои ноги и предложила Джеку облизать ее.

— Иди попробуй!

— Мам, пожалуйста!

Но все гикали, кричали, и она прошлась по комнате, виляя испачканным задом.

— Кто хочет лизнуть мою попку? Лизни мою попку за доллар!

— Это не смешно! — сказала я.

— Да ладно, расслабься, — ответила Коко. — Подумаешь, мелочи!

— Ты просто не понимаешь, что для меня важно, а что нет!

— Успокойся! — Коко хотела похлопать меня по плечу, но я сбросила ее руку.

— Успокоиться? — выкрикнула я. — Я так старалась! Так долго пекла его! Как будто это не просто пирог… А ты тут ходишь кругами и суешь всем в лицо свою задницу!!!

— Как ты разговариваешь с матерью? — набросился на меня Джек. — Да еще в день ее рождения!

— Не вмешивайся, Джек. Знаешь что? — обернулась ко мне Коко. — Расслабься и не принимай все так близко к сердцу. Я просто хочу позабавиться.

— Но это не забавно! Это стыдно! Если ты вообще понимаешь разницу.

— Как я могла родить такую зажатую дочку?

Повисла гнетущая тишина. Все смотрели на меня, а Айен ухмылялся. Как я веду себя в день ее рождения? Должно быть, я действительно отвратительный ребенок. И действительно зажатая. Даже Ральф замер в молчании. Оставалось только отправиться в свою комнату и переодеться.

— С днем рождения, мамочка! — сказала я. — Мне жаль, что ты родила такую дрянь.

— Ты не дрянь, — проговорила она мне вслед. — Просто очень скованная!

— Проси прощения у матери, — продолжал настаивать Джек, но я хлопнула дверью. — Я требую, чтобы ты извинилась!

Чувствуя себя в безопасности, я сняла наконец пропитанную вишневым соком и сливками одежду, легла в кровать и накрылась одеялом. Спустя некоторое время постучали в дверь.

— Джинджер! — это был Ральф. — Можно мне войти? С тобой все в порядке?

Я вылезла из постели, натянула треники и майку и впустила его.

— Мне очень жаль, что ты стал свидетелем моего идиотизма!

— Не извиняйся.

— Я такая дура!

Он присел на кровать рядом со мной.

— Перестань казниться! Просто, бог мой, твоя матушка — сплошное приключение! И я вовсе не имею в виду туристическую поездку с гидом! Она не из этого мира. Коко похожа на сафари, когда едешь в Африку и пытаешься выжить в дикой природе. К тому же она совсем без комплексов, тебе не кажется? Так что не убивайся.

— Я просто взбесилась, увидев Айена.

— Неужели?

— Я знаю, что говорю сейчас, как глупый, плохо воспитанный подросток. И конечно, она может делать все, что угодно, чтобы чувствовать себя счастливой.

И все это не потому, что мне придется жить с ними. Просто я не хочу, чтобы она выходила замуж за Джека!

— Я тоже этого не хочу.

— Правда?

— Хотя и знаком с ними меньше часа.

— Ты так добр ко мне, — обняла я его.

— Не увлекайся, а то я сменю ориентацию.

— Нет, ты не сменишь.

— Как знать?

Вряд ли он говорил серьезно, но, действительно, как знать? Должно быть, он заметил выражение моего лица, потому что сразу сказал:

— Не беспокойся. Я не собираюсь ничего менять. Разве что адская жаровня превратится в лед, так что остынь.

Я посмотрела на свои ноги, а потом снова на Ральфа:

— Как ты думаешь…

— Что?

— Ты думаешь, Том может считать меня привлекательной?

— А что?

— Просто, в отличие от меня, Тара знает, как понравиться мужикам. Вот почему Том к ней неравнодушен, а я всего лишь могу стать его другом.

— Если это правда, то нам придется переориентировать его.

— Или изменить меня.

— В объект сексуальных домогательств? — засмеялся он. — Хорошо.

Глупо, но когда он засмеялся, я почувствовала себя оскорбленной.

— Ты думаешь, я не могу быть сексуальной?

— А ты хочешь стать объектом для секса?

— Нет, но теоретически, если бы захотела, то смогла бы. Тебе так не кажется?

— Отлично, — ушел он от ответа. — Накрасься, и мы посмотрим, сможешь ли ты выиграть конкурс мистера Карпентера.

Я встала.

— Нет. Мне это отвратительно.

— Ну, разумеется. — Он тоже встал. — Давай разорвем этот узел. Я поведу тебя поужинать. И заставлю выслушать все о моих переживаниях и колебаниях.

— Например?

— Как вынудить Роберта Кингсли обратить на меня внимание.

Я невольно рассмеялась.

— Если бы ты видел, какими глазами он смотрел на мою мать, то понял бы, что это — проигранная битва.

— Не говоря уже о том, какими глазами он смотрит на тебя.

— На меня? Да брось! Наверно, видит во мне потенциально дешевую рабочую силу.

— И это правда.

— Тебе не надо было так быстро соглашаться со мной!

— Ты просто принадлежишь к тем людям, которых он хочет видеть на своей кухне.

— Эй, я каждый день почти даром продаю ему свои услуги.

Мы выскользнули из квартиры. Надо было бы, конечно, попрощаться с Коко, но мне не хотелось говорить с ней. К счастью, Хейди была в холле, и я попросила ее передать Коко, что ушла.

— Твоя мама не хотела тебя обидеть, Джинджер.

— Я знаю. Скажи ей просто, что я пошла прогуляться.

— Конечно.

Когда мы вышли на улицу, Ральф напомнил, что во всем есть хорошее.

— Эй! Когда твоя мама выйдет замуж за мистера Короля Кнопок, квартира достанется тебе!

— Тогда у меня есть к чему стремиться.

«Том сможет заходить, — подумала я. — И мне не придется беспокоиться, что он встретит Коко, демонстрирующую себя в нижнем белье. А это дорогого стоит. И может быть, заслуживает того, чтобы примириться с Джеком.»

Конечно, мне еще следует побеспокоиться по поводу собственного нижнего белья. Интересно, нравятся ли Тому трусики на бедрах? Есть только один способ узнать это. И я попробую устроить это до того, как Тара получит шанс раздеться перед ним первой.

Это был мой счастливый день. Жан-Поль поставил меня на приготовление чизкейка. А моим партнером стал Том. Это было легко. Из раскрошенных сливочных крекеров нам требовалось сделать начинку.

Мы приготовили все ингредиенты. Я старалась работать спокойно и сосредоточенно, чтобы он не догадался, что я получаю удовольствие уже от того, что просто стою рядом с ним. Миксер превращал плотный ком мягкого сыра в крем. Может, он и считает меня «жесткой и толстокожей», но, стоя рядом с ним, я чувствовала себя маленькой, беззащитной и хрупкой. Его широкие плечи, казалось, прикрывали меня, как щит, отгораживающий все зло мира.

Мы почти не разговаривали. Он, в общем-то, почти не общался со мной с тех пор, как мы ходили в магазин ресторанного оборудования. Неужели я отпугнула его, предложив вместе пойти в кино? Может, Тара наконец рассказала ему о Коко, и он был сражен наповал? Или он влюблен в Тару, считает себя виноватым и поэтому не может смотреть мне в глаза? А может быть, все это сразу? Я боялась спрашивать. И не хотела ничего знать. Почему я все время вношу смятение в свою душу, задаваясь подобными вопросами?

Мы поставили формы на водяную баню, которая придаст торту воздушность. Затем переместили их в духовку для запекания.

— А мы с тобой — хорошая команда, — сказал он.

— Да, — согласилась я, хотя предпочла бы слово «партнеры» или «пара», или даже «парочка». Это было бы здорово!

И тут до меня наконец дошло.

Я влюбилась в Тома Карпентера.

В раздевалке Тара снова хвасталась Присцилле:

— С Томом так здорово проводить вечера в ресторане.

Я старательно завязывала шнурки на кроссовках.

— Ну, и как он орудует своим «ножом»? — полюбопытствовала Присцилла, скорчив гримаску.

— Он довольно опытен, спасибо, что спросила.

— А как насчет соусов?

— Я пробую его «соус» каждый день.

— И ты глотаешь его соус?

И они заржали.

— Вы, чучелы! — сказала я. — Хуже пары сексуально озабоченных солдатиков.

Тара сняла свой рабочий поварской халат и явила миру маленький малиновый лифчик на бретельках.

— О! У нас появился новый спикер, защищающий права мужчин, подвергающихся сексуальным домогательствам на рабочем месте?

— Если бы я услышала, что какой-то парень так обо мне говорит, я бы почувствовала себя оскорбленной.

— Но здесь нет ни одного парня, который стал бы говорить о тебе в таком духе, — парировала Тара. — С чего бы ему это делать?

Дома мы с Коко старательно избегали друг друга. Наши пути пересекались в холле, мы вынимали еду из холодильника, переключали программы телевизора. Но старались не есть в одной комнате в одно и то же время. Между нами воцарилось гробовое молчание. Я понимала, что должна извиниться. Она решила выйти замуж за Джека, неважно из каких соображений, а я думаю только о себе. Это она выходила замуж и, именно она (пожимаю плечами), а не я, собиралась житье ним.

Но почему она передумала? Из-за денег? И почему не сказала мне об этом заранее, до того как объявила всем остальным? Она могла хотя бы притвориться, что мое мнение что-то для нее значит, даже если это не так. Я тоже ждала извинений.

Отец спросил, где бы я хотела с ним пообедать. Я назвала «Этуаль». В конце концов, у этого ресторана прекрасная репутация и просто великолепное меню…

Ну да, я хотела пошпионить.

Хорошо, не только пошпионить. Я хотела оказаться там, где был Том. Мне важно было сознавать, что он где-то поблизости. Я попалась основательно.

В огромном ресторане царило оживление. Здание находилось на Таймс-сквер, всего лишь в пяти кварталах от моей квартиры. Сюда приходили звезды Бродвея до и после спектаклей, а следом за ними ринулась публика, так что заведение являлось современным вариантом «Сар-ди». Но, в отличие от «Сарди», с его традиционной кухней и привычными блюдами вроде отбивной под соусом «тартар», филе-миньон и запеченной рыбы «Аляски», в «Этуаль» все было самое модное. На закуску предлагались макароны «фарфаль» с сыром «Маскарпоне», спаржа с пюре из лесных орехов, шоколадно-апельсино-вый сырный пирог из рикотты без грамма муки. Ресторан был набит битком. Если учесть, что в обеденном зале могло одновременно разместиться около трехсот человек, это впечатляло.

Несмотря на белоснежные скатерти и подсвечники, здесь царила непринужденная атмосфера. И это было как раз то, что нужно — шумно, весело, и демократично — от черной пиджачной пары с галстуком до синих джинсов. Здесь был огромный переполненный бар, стены, украшенные фотографиями звезд и обои с автографами знаменитостей, которые когда-то выступали на Бродвее. Бернадетта Петерс, Хью Джекман, Лайза Минелли, Мадонна, Рози О’Доннелл и так далее.

Я насчитала, по меньшей мере, десять поваров, работавших на кухне, которая выходила прямо в обеденный зал. Том был среди них. Мое сердце забилось быстрее, когда я узнала его со спины, похожего на ангела в белых одеждах. Вид умудренного опытом повара делал его еще более при влекател ьны м.

Тары нигде не было видно.

Пока мы ели свои закуски, я решила поговорить с отцом об Эмме.

— Я начинаю больше узнавать ее, — сказала я, жуя артишоки, — и это очень хорошо.

— Она говорила мне. Я рад.

— Сначала она сопротивлялась. Но постепенно успокоилась и почувствовала себя свободной.

— Похоже, ты ей понравилась.

— Она мне тоже нравится.

— Я рад, — сдержанно произнес он. Словно знал, что обязан быть довольным, и поэтому декларирует это, но может ли он испытывать настоящую радость? — Я попробовал твои кексы. Очень вкусно.

Мне показалось, что в его голосе прозвучало удивление.

— Тебя удивило, что я умею печь?

— Да. А кекс действительно был хорош. Правда.

— Спасибо. И вот еще что… — Я сделала глубокий вдох и заставила себя продолжить. — Я помогала Эмме убрать в ее комнате… немного…

— Я наконец-то смог увидеть пол в ее комнате, впервые за много лет.

— Да. — У меня мелькнула мысль, что, может быть, ему и не следует ничего знать. Это могло бы стать нашим с Эммой секретом. Я прослежу, чтобы у нее всегда были прокладки. Зачем посвящать в это отца? Но, с другой стороны, она сама просила, чтобы я все ему рассказала. А мне хотелось открыть ему глаза на реальное положение дел. Его маленькая девочка больше уже не маленькая. — Ты вряд ли на это обратил внимание, но у Эммы начались месячные.

— Что?

«Мне что повторять дважды?»

— Месячные. У нее менструация.

— Правда? — Он проглотил последний кусок, посмотрел в сторону бара, а потом опять на меня. — Я не знал. — Еще один взгляд в сторону бара и опять на меня. — Это она тебе сказала?

— Да.

— А мне не говорила.

— Наверное, потому что ты мужчина.

— Конечно.

«А скорее всего, из-за его холодности и отчуждения».

— Я обещала ей, что расскажу тебе, и купила все, что нужно, поэтому ты можешь не беспокоиться. По крайней мере, ближайшие несколько месяцев.

— Спасибо.

— Я могу вместе с ней отметить в календаре дни, когда это будет в следующий раз. Но, мне кажется, тебе следует поддержать ее. Скажи ей что-то ободряющее. Чтобы она почувствовала твое участие и успокоилась.

Подошел официант и унес наши тарелки. Было странно давать советы собственному отцу. Когда официант удалился, он произнес:

— Конечно, я поговорю с ней.

Вот и хорошо, что эта проблема решена. Но почему мне так тяжело и неловко говорить с ним о чем-то личном? Хотя я никогда и не пробовала это сделать.

Я решила отложить новости о Коко до основного блюда. Мы оба заказали лосось с сезамом и апельсиново-имбирным соусом. Интересно, не Том ли его готовил.

— Очень вкусно! — Мы съели по второму кусочку. — Можно я спрошу тебя о маме?

— Конечно.

— Когда вы познакомились в колледже, ты думал, что она влюблена в тебя, и поэтому женился?

— Влюблена? — удивился он. — Понятия не имею.

— Правда? — подалась я к нему.

— Ну, возможно, она и была… — пожал он плечами.

— А ты любил ее?

— Джинджер. К чему все это?

— Мы же не в суде. Я просто хочу узнать. Как это было? Вы когда-нибудь были счастливы вместе?

— Послушай, мы были молоды. Я был честолюбив. Время было выбрано неудачно. И твоя мать… — Он кольнул вилкой свою рыбу. — Она сама избрала свой жизненный путь. И я был не против…

— Что-то я не вполне понимаю… — Я отложила свою вилку. — Никогда не понимала… — Мой голос дрогнул. Под правым глазом задергалась жилка. Я не могла сказать этого. Не могла спросить его, почему он никогда ничего не делал для меня? Только платил деньги, и все. — Я могу понять, — признала я. — Коко может быть необузданной и дикой, ее ничто не остановит. Никаких границ. — «Но она, по крайней мере, растила меня вместе с бабушкой. А он не делал ничего». — Иногда она сводит меня с ума!

Отец кивнул мне, и я заметила интерес в его глазах. Он хотел бы услышать больше.

— Я не решаюсь пригласить своих друзей, боюсь, что они увидят ее и станут иначе ко мне относиться. — Я вернулась к своему лососю. Все его составляющие великолепно дополняли и подчеркивали вкус друг друга.

— Это должно быть очень тяжело.

— И все всегда вертится вокруг секса. Я бешусь от этого! — Я взглянула на Тома, раскрасневшегося у плиты. Мне хотелось промокнуть ему пот на лбу холодной салфеткой. — Иногда я просто мечтала, чтобы она сделала что-нибудь нормальное, понимаешь?

— Конечно, понимаю.

«О, господи! Я предаю свою мать!»

— А теперь она собирается выйти замуж за этого Джека.

— Неужели?

Я вновь почувствовала его интерес. «Может, я слишком далеко зашла?»

— Он тебе не нравится?

«Неужели мой отец ревнует Коко?»

— У него много денег, квартира возле Южного Централ-парка.

— Ну, что же, это ее жизнь. — Отец вытер рот салфеткой. — Ей бесполезно что-то советовать. Она, в любом случае, все сделает по-своему. — Он отвел глаза, и я поняла, что наш полудоверительный разговор закончен.

Отец расплатился по счету и предложил вызвать для меня такси. Но я предпочла пойти домой пешком. Надо было подумать. Как же мне хотелось гордиться женщиной, которая меня вырастила! В общем-то, Коко была сильной личностью. С детства я выслушивала бесконечные рассказы о том, как ее подруги-танцовщицы не могут отработать смену без выпивки или наркотиков, как после работы они в погоне за легкой наживой спят с клиентами и уходят в штопор, опускаясь все ниже и ниже.

Но Коко была не такой. Она не курила, не пила и не употребляла наркотики. Насколько мне известно, она никогда не спала со своими клиентами. И что удивительно, она действительно любила свою работу, с горечью ожидая того момента, когда возраст больше не позволит ей танцевать в ночных клубах. Да, с этим были связаны самые мрачные ее переживания.

И, в конце концов, если разобраться, нет ничего плохого в том, что ей так нравится собственное тело, и она легко и безо всякого стеснения занимается тем, что люди лицемерно осуждают. На занятиях по культурной антропологии нам рассказывали, что танцы, в которых женщины вращали животами и бедрами, раньше не предназначались для мужских глаз и символизировали плодородие и мать-природу. И только когда мужчины стали за ними наблюдать, общество сочло их чем-то непристойным и порочным.

В нижней части парка я миновала череду запряженных в прогулочные коляски лошадей. Вдохнула запах конского навоза и вспомнила, как он навевал Тому приятные мысли о доме. Сев на скамейку, я еще раз глубоко вдохнула. Лично мне этот запах навеял приятные мысли о Томе.

Кингсли стоял в кухне, на фоне впечатляющей батареи бутылок с дорогими винами и подносов, заставленных красивыми бокалами.

— Ваша винная карта покажет клиенту уровень вашей компетентности, так что уделите этому вопросу особое внимание. Научитесь выбирать вина, покупать и хранить их. Каждые несколько недель я провожу семинары с дегустацией вин, так что мой персонал прекрасно разбирается в том, что мы подаем.

Вот, опять же, еще одно преимущество работы у Кингсли.

Расставив на столе двенадцать бокалов, он поведал, что содержимое нужно наливать только на треть, чтобы напиток распространил свой аромат, подышал, и тому подобное… Затем он пустился в рассуждения о разнице между белыми и красными винами.

— Остановимся сначала на красном? — спросил он, ни к кому, собственно, не обращаясь, откупорил несколько бутылок каберне и наполнил бокалы. С виду вино было первоклассным. — Белые вина делают из зеленого винограда или красного, с которого сняли кожуру. Для красного вина используется виноград целиком, с кожурой и зернами. Это сильно воздействует на вкусовые качества. Кожура способствует образованию танина. А чем больше танина, тем более горьким становится напиток.

Он раздал нам бокалы.

— Кто из вас предпочитает красные вина белым?

Я подняла руку. Том тоже. Тара нет.

— Лично я склоняюсь к красным. Они более яркие, насыщенные, я бы сказал, более близкие к земле. Убрав с винограда кожуру, люди лишают его важного компонента, и от этого он становится менее целостным. — Я сделала глоток и отрезала себе кусочек сыра. — Но многим кажется, что белое вино пьется легче, и они выбирают именно его, — продолжал Кингсли. — И это совсем не плохо. Но лично мне больше импонирует полнота вкуса красного вина. — Он качнул свой бокал, отчего вино всколыхнулось. Я готова поклясться, что, приподняв его вверх, он посмотрел прямо на меня.

Неужели это что-то значит? Правильно ли я его поняла? Я сделала еще один глоток. Возможно. Мне хотелось думать, что он заинтересовался мною. Конечно, я поводов не давала. Да и он тоже вряд ли собирается предпринимать какие-либо шаги. Но было бы здорово. И страшно в то же самое время. Мне пришлось бы убедить его, что, на самом деле, я… не такая, какой кажусь. Потому что вряд ли ему удастся разглядеть мою истинную натуру. Думать об этом было очень приятно. Но ведь мои мысли занимал только Том. Верно?

Время шло к обеду, все мы наслаждались процессом познания, причем самые прилежные ученики были уже под градусом. Ральф показывал Кингсли язык, а я тешила свое воображение мыслью о том, как подойду к Тому, заключу его в объятия и осчастливлю влажным поцелуем в губы. Чем только его покорила эта Тара? Может быть, проблема в том, что я не проявляла особой активности? И, как дура, позволила ей украсть его у меня. Благоприятная возможность представилась, когда Кингсли попросил Тару убрать грязные бокалы в мойку. Том сообщил, что идет подышать свежим воздухом на крышу. Я восприняла это как предложение присоединиться.

— Я с тобой.

Я проследовала за ним вверх по лестнице, и он с усилием открыл массивную дверь на крышу. Ходил слушок, что однажды ученица выбежала сюда и спрыгнула вниз, перемахнув через перила, потому что спалила в духовке целый противень с печеньем.

— Свежий воздух — это хорошо! — провозгласила я.

— Н-да, не привык я столько пить в середине дня.

— Зато было весело. Ну и полезно, конечно.

— Я все равно не уверен, смогу ли различить терпкое вино от не терпкого и вообще…

— Да как вообще можно описать вкус словами?

— Я видел тебя в «Этуаль» прошлым вечером, — сказал он, усаживаясь на скамейку, которую, похоже, самовольно перенесли сюда из парка. — Почему ты не подошла и не поздоровалась?

Мне показалось, будто меня застукали со спущенными штанами.

— Ты же был занят. Не хотела мешать.

— Надо было подойти! Тебе понравилась еда?

— Очень.

— А что ты ела?

— Лосось под соусом. Апельсиново-имбирным.

— Хороший выбор, — одобрил он. — Апельсин и имбирь отлично сочетаются друг с другом.

— О, да. В жизни довольно редко можно найти так хорошо подходящие друг другу вещи.

— Хотя частенько ингредиенты смешивают бездумно, и это портит все блюдо.

— Например, какая-нибудь экзотическая приправа. — Я глупо хихикнула. Вино напомнило о себе. — А ты здорово смотрелся там, когда готовил.

— Спасибо. По правде говоря, мне было довольно страшно. Отец Тары настоящий перфекционист. Каждую минуту я думаю, как бы не облажаться.

— Да ладно тебе.

— Я серьезно. Очень большая ответственность. Заказы поступают один за другим. Одновременно готовишь сразу десять блюд. Стоит сделать что-нибудь не так, и на тебя орут повара, а потом официанты. Ты просто не представляешь, как сильно я устаю после смены. Как выжатый лимон.

— Да, я тоже натерпелась, когда работала в «Шанталь».

— А самое страшное — просыпаться утром с мыслью, что придется опять возвращаться в этот ад.

— Может, ты слишком много на себя берешь?

— А как иначе? Эта такая благоприятная возможность.

— Лучше сказать, слишком много положил в свою тарелку. Не люблю эту фразу — «слишком много на себя берешь».

— Но пока я справляюсь.

— Просто… — я замолчала. Он посмотрел на меня. Я придвинулась к нему ближе. — Жаль, что ты теперь так занят. — Я смотрела в его голубые глаза так призывно, как только могла. — Мы здорово провели с тобой время на продовольственном складе в ресторане.

«Продовольственный склад» я произнесла уже не так соблазнительно, как хотелось бы. Я была не настолько пьяна, чтобы поцеловать его, но приподняла подбородок и чуть подалась ему навстречу.

Он ровно на столько же отодвинулся от меня.

— Да, было здорово.

— Ага, — согласилась я, убеждая себя, что он отодвинулся только потому, что хотел, чтобы я еще чуть придвинулась к нему. — Ну, и мне бы хотелось… хм… показать тебе… город.

— Было бы отлично, — отозвался он.

Я улыбнулась. Он тоже. Это был прекрасный момент для поцелуя.

Он поднялся на ноги.

— Дело в том… — Его внимание, казалось, полностью занимал открывающийся вид. — Дело в том, что я не могу бросить работу. Логичнее было бы бросить школу. Мне платят за то, что я учусь. Это здорово. Мне действительно повезло. И Тара мне очень помогла. Познакомила меня с отцом. Уверен, что именно она убедила его взять меня. Я должен быть ей благодарен.

— Мистер Гласс не взял бы тебя, если бы ты не был талантлив.

— Шутишь? Он мог взять кого угодно. Но взял именно меня.

— Ага.

Он снова сел рядом со мной.

— Слушай, Джинджер, извини, но…

Мое опьянение вдруг улетучилось.

— Мы с Тарой…

Его голос стал совсем тихим. Он мог больше ничего не говорить. А я могла больше ничего и не спрашивать, но сложно было отказать себе в удовольствии помучиться.

— Она твоя девушка?

— Ну, мы нравимся друг другу. Как оказалось.

— А, понятно. Это здорово.

— Я… — Он наклонился вперед, облокотившись на колени, и уставился в пол.

Вид у него был пристыженный, словно я увидела, как он ворует деньги из кассы в конце рабочего дня.

— Ничего удивительного. Она красивая девушка.

— Ты мне тоже нравишься, Джинджер. Я надеюсь… — Он повернулся ко мне. — Мне бы очень хотелось, чтобы мы остались друзьями.

— Конечно.

— Ты не злишься?

— С чего бы?

По периметру крыши проходил бетонный бортик. Я представила, каково это будет — перелезть через него и спрыгнуть. Быстрый полет, кувырок на голубом козырьке над входом, и все. В лепешку.

— Никогда бы не подумал… что все случится так быстро.

— Наверное, она вскружила тебе голову.

— Похоже на то.

— Ну… — Я встала со скамейки. — Интересно, чем Жан-Поль сегодня захочет меня занять. Может, заставит отмывать жир с противней? Ах, нет, постой-ка, я видела, что сегодня нам доставили кальмаров. Может, он попросит меня разделать их все. Шесть миллионов штук это, в конце концов, не так уж много…

— Не тушуйся перед ним, Джинджер. Жан-Поль рано или поздно оценит твои старания. Это замечательно. Ты вкалываешь, прямо как парень.

— Спасибо, — сказала я. Отлично. Теперь я не просто толстокожая, теперь я «прямо как парень»! Понятно, ему хотелось сделать комплимент. И, видит Бог, в другой раз я бы и восприняла это, как комплимент. Но не сейчас. Не из его уст. Мое самолюбие было уязвлено. — Мне пора возвращаться.

Мама была права. Ни один мужчина не сочтет меня привлекательной, если я не буду выставлять на показ свою грудь, следить за лицом, укладывать волосы и брить ноги. В надежде застать ее дома, я пошла напрямик через Рокфеллер-плаза. Я должна была извиниться перед Коко. Все эти годы я обманывала себя, оставаясь заурядной личностью и еще более заурядной женщиной. Я прошла мимо кондитерской, подавив желание зайти и купить что-нибудь с огромным количеством крема и сахарной пудры. Жаль, эго могло бы заглушить боль. Но у меня были дела.

Коко делала гимнастику на полу в гостиной. На ней был черный обтягивающий костюм для занятий йогой с двумя переплетающимися красными драконами на груди. Из динамиков доносился голос Джуди Гарленд: «Мужчина, который ушел».

— Мам, ты можешь на секунду приглушить звук?

— Когда закончу…

— Надо поговорить.

— Подождешь, когда я дойду до сотни?

Я села на диван, сняла кроссовки и стала ждать. На душе было паршиво, но я с трудом могла сдержать смех, так странно было видеть, как кто-то качает брюшной пресс под песни Джуди Гарленд. Зато у меня была возможность лишний раз все обдумать и взвесить. Да, все-таки девушки должны привлекать внимание мужчин. Все эти годы я хоронила свою красоту, поддавшись каким-то самоуничижительным бунтарским настроениям. Но еще не все потеряно. Кто мог стать лучшим тренером в моем углу ринга, чем мама? Преимущество Тары скоро сойдет на нет, потому что мной займется настоящий профессионал.

Наконец она сделала сотое по счету приседание.

— Фу. Ну так в чем дело?

Я выключила музыку.

— Хочу извиниться.

Она надолго приложилась к бутылке с водой.

— Отлично. Валяй. Я пока займусь йогой.

— Извини, что на твоем дне рождения я устроила сцену.

— Ладно, — сказала она, усаживаясь на пятки, распрямив спину и положив руки на колени.

— И еще извини, что наговорила столько всего по поводу пластической хирургии. Если хочешь что-нибудь изменить — пожалуйста. Это твое решение, даже если потом ты навсегда останешься уродиной или умрешь на операционном столе.

— Спасибо, — отозвалась она, приподнялась, заведя руки за спину, выгнула спину и, откинув голову, схватилась за лодыжки. От этой картины у меня самой заболела спина.

— И… если ты хочешь выйти за Джека… я думаю… это тоже твое решение… и я постараюсь с этим смириться и не проявлять негативного отношения, даже если…

— Отлично! — перебила она. — Думаю, на этом можно остановиться. Извинение принимается. — И снова вернулась в исходную позицию.

— Но я хотела сказать еще кое-что.

Теперь Коко тянулась вперед, словно пытаясь лечь на свои бедра.

— И что же это? — Ее лоб коснулся пола. Руки покоились вдоль тела.

— Тебе следовало рассказать мне про Джека до того, как ты объявила об этом всем.

— Ты права. Прости. — Она попыталась взглянуть мне в глаза из такого положения. — Просто он сказал об этом перед началом вечеринки, и мы были так взволнованы…

— И еще ты унизила меня своим танцем. Я готова была сквозь землю провалиться.

— Да ладно тебе! — Она снова смотрела в пол. — Я просто веселилась.

— Это было ужасно! Правда. Иногда ты переходишь всякие границы.

Она оставила попытки достигнуть просветления и села прямо.

— У меня есть границы. Просто они немного дальше, чем тебе хотелось бы.

— Я думаю, что со мной согласились бы многие люди.

— Многие люди думают, что женщина не должна появляться на улице без паранджи. И что теперь?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Меня не волнует, что думают люди.

Мне показалось, что у меня поднялось давление.

— Но тебе же не все равно, что думаю я?

Она закрыла глаза и прижала большой палец к правой ноздре. Я и раньше видела, как она это делает эту свою дыхательную гимнастику. Но когда ждешь от человека понимания и сочувствия, подобные жесты просто выводят из себя. Наконец она открыла глаза и спокойно произнесла:

— Прости, если я тебя смутила.

Ну что ж, извинение я получила. Ожидаемого удовлетворения почему-то не возникло. Хуже того, теперь надо было переходить ко второму пункту повестки дня. Я колебалась. Она растянулась на полу и смотрела в потолок.

— Ох, — застонала она. — Моя спина! Поясница… Похоже, у меня развивается артрит.

— Артрит? Ты что? — Ну и дела! У Коко артрит. Да она в лучшей форме, чем я. — Это бывает у стариков.

— Я не шучу. Вчера ходила к врачу, и он сказал, что такое возможно.

— Может, это связано со стрессом?

— С чего бы это у меня был стресс?

— Ну, например, от мысли, что остаток жизни придется провести вместе с Джеком.

— По-моему, ты только что обещала?..

— Прости. Вырвалось непроизвольно.

— Она снова закрыла глаза. Мне хотелось спросить, почему она переменила свое мнение о нем, но потом я решила, что лучше ничего не знать. Может, просто из-за денег. Зачем лишний раз напоминать ей об этом? А может, она действительно любила его. Неужели, такое возможно? Если в ее сердце наконец-то родилось чувство, то почему именно к Джеку? Я смотрела на пятно от какой-то еды на ковре. Оно красовалось здесь много лет. Было в нем что-то успокаивающее.

— Мам? — Пожалуй, сегодня я потерпела полное поражение. — Я тут подумала… может, мне как-то изменить свой облик?

Она распахнула глаза.

— ЧТО?

— Ну там, косметикой попользоваться. — Я понимала, что она давно ждала от меня этих слов. — Одежды купить какой-нибудь. — Исчезли последние крупицы внутренней силы и уверенности, которую придавали мне старые принципы. — Что-нибудь более женственное, от чего я раньше отказывалась. — Полная капитуляция! — Что-ни-будь более… ну… более сексуальное.

Она вскочила с пола, словно подхваченная неведомой дьявольской силой.

— Пошли!

— Куда?

— В магазин. Купим тебе целый гардероб.

— Ну, я не говорю, что это нужно делать прямо сейчас…

— Если не сейчас, то когда? Пошли! Быстро! Пока ты не передумала! Знаешь, сколько лет я ждала, чтобы эти слова сорвались с этих губок? Все, собираемся!

— Почему ты позволила маме стать стриптизершей?

Был субботний вечер. Мы с бабушкой ели спагетти на кухне. Начался мой первый год в старшей школе. И один мой одноклассник похвастался, что проник в стрип-бар с документами своего старшего брата и ему там понравилось.

Бабушка усмехнулась, накручивая макароны на вилку:

— Ты действительно думаешь, что я могла ей помешать?

Бабушка родилась и выросла на Лонг-Айленде и переехала на Манхэттен при первой же возможности. Ее седые волосы всегда собраны в пучок. Кожа была красивого темно-оливкого оттенка, который не посчастливилось унаследовать ни Коко, ни мне. Складывалось впечатление, что этот цвет создает дополнительный покров для ее тела. Я никогда не видела ее в платье, бабушка предпочитала белые джинсы и простые синие рубашки.

— Но ты хотя бы выражала свое неодобрение?

Коко в тот момент работала в «Классной леди», как раз за углом. Я проходила мимо этого клуба каждый день по дороге в школу. Но внутри не была ни разу. После того случая, когда мне было семь лет, я не видела, как она работает. Коко приглашала меня зайти посмотреть — наверное, хотела, чтобы я из первых рук узнала, за что же ее так осуждает общество, хоть ей и не было стыдно. Я отказалась. Вместо этого предпочла сохранить в памяти «светлые» детские воспоминания о клубе «Платинум». Но сейчас меня беспокоила мысль, что этот мой одноклассник знает больше, чем я. Может, там действительно есть на что посмотреть? Или он просто пускал мне пыль в глаза, стараясь показать, какой он крутой? Нужно разобраться, как обстоят дела на самом деле. Хоть сама мысль о предстоящем культпоходе вызывала тошноту.

— Думаешь, ее волновало, что я думаю? Твоя мать делала то, что считала нужным, и, по правде говоря, хотя я ей немного завидовала, никогда не одобряла ее выбор.

— Серьезно? — Я приправила свое блюдо сыром «Пармезан».

— Никогда не понимала, как ей хватает выдержки танцевать обнаженной на виду у всех.

— Но ты же сама была натурщицей, когда познакомилась с дедушкой.

Он учился рисовать в «Купер юнион». Она позировала на его занятиях. После очередного особенно вдохновляющего урока он пригласил ее на свидание. Они поженились и, насколько мне известно, жили счастливо. Какое-то время он работал дизайнером в рекламном агентстве. Она забеременела. Его призвали в армию. Он не провел во Вьетнаме и месяца, когда ей сообщили, что дедушка погиб при падении вертолета.

— Знаешь, почему я стала натурщицей? Потому что была слишком закомплексованной и хотела это изменить.

— Да ладно. Если ты на такое решилась, то вряд ли была скромницей. — «Кто здесь скромница, так это я. Лучше умру, чем займусь чем-то подобным».

— Еще какой! Ты не представляешь, как тяжело мне давались эти уроки. А Коко? Она даже подгузники не терпела. Стаскивала их при первой возможности…

Я улыбнулась. Очень похоже на мою маму.

— И к тому же, — добавила бабушка, — она всегда любила танцевать.

Я знала, что в детстве Коко занималась балетом. И чечеткой. И бальными танцами.

— Так почему же она не пошла на Бродвей? Не попыталась устроиться в труппу? Почему выбрала стриптиз?

— Сейчас объясню. В девятнадцать лет она уже зарабатывала в два раза больше меня. И все проматывала. Временами я задумываюсь, может это у меня неправильная профессия?

Бабушка была школьной учительницей. Почему же в нашем обществе учительница получает меньше, чем стриптизерша? Отвратительно. Но я была удивлена. Коко зарабатывала больше бабушки!

Когда мне исполнилось десять, Коко уволили из клуба «Платинум». Им нужны были молоденькие девушки, не старше двадцати пяти. После этого она какое-то время работала в одном заведении в Ист-Сайде, а потом перешла в клуб за углом, «Классная леди». Конечно, такой путь сложно назвать карьерным ростом, но для женщины ее возраста это был успех. Мне, в мои четырнадцать, такой «успех» не светил.

— Что бы тебе хотелось сегодня приготовить? — спросила бабушка, убирая грязную посуду.

— Что-нибудь вкусненькое.

— Да, что-нибудь вкусненькое мне по душе.

Под «вкусненьким» мы обе подразумевали шоколадный торт. Его можно было приготовить быстро и без особых хлопот. Пока она собирала тарелки, я сбегала в продуктовый магазин за углом и купила недостающие ингредиенты — шоколадный пудинг и взбитые сливки.

Стоило нам поставить торт в духовку, как зазвонил телефон. Это был один из моих школьных друзей.

— Все собираются в «Коламбус серкл». Придешь?

В этот год мы много гуляли по городу. Мне нравилось жить в мегаполисе, ведь он представлял собой огромную детскую площадку, где можно было ходить в кино, есть в бесчисленных закусочных, просто шляться без определенной цели и наслаждаться этим процессом. Но субботний вечер принадлежал бабушке. Я хотела было согласиться, но напомнила себе, что не имею права ее бросать.

— Думаю, не получится.

Когда я повесила трубку, бабушка спросила, кто звонил.

— Друзья. Зовут гулять.

— Если хочешь пойти, я тебя не держу.

Из духовки донесся стойкий запах шоколада.

— Но мы же еще не съели десерт.

— Но тебе же не обязательно торчать здесь, пока он будет готовиться. Торт никуда не денется, поешь, когда вернешься. Ступай!

— Ты уверена? — У меня сердце кровью обливалось, стоило представить, как она сидит вот на этом диване, смотрит по телевизору «Золотых девушек» и ест шоколадный торт. Совсем одна.

— Я не пропаду. Иди! — Она перестала протирать стол и посмотрела на меня. — Мне кажется, тебе стоит посмотреть, как проходит мамин рабочий день, то есть, ночь. Попроси ее взять тебя с собой.

— Не знаю, готова ли я к этому морально.

Бабушка пожала плечами.

— А что может случиться? В худшем случае, узнаешь правду, а это уже хорошо.

Через несколько дней мы с Коко пошли в магазин за покупками на неделю. И я сказала, что хочу пойти в «Классную леди».

— Я уж думала, ты никогда не заинтересуешься моей работой, — откликнулась она обиженно. Слишком обиженно, чтобы быть искренней.

— Не больно-то радуйся. Это еще не значит, что я пойду по твоим стопам.

— Ну, может же у меня быть сокровенная мечта.

Клуб «Классная леди» занимал подвал здания, расположенного на пересечении Бродвея и Сорок седьмой улицы. Я проходила мимо него множество раз, старательно обходя парня, раздававшего купоны, в которых была обещана скидка «джентльменам», пришедшим до девяти вечера. От клуба нас отделяли два квартала, и мы пошли пешком, мимо корейского магазинчика, где продавались цветы, фрукты и овощи. Я старалась убедить себя, что в предстоящем походе нет ничего особенного. Я часто видела, как Коко танцует дома, на вечеринках. Я видела, как она исполняла приватные танцы для друзей, которые не хотели появляться в подобных заведениях, но сгорали от любопытства. Я много раз видела ее обнаженной. Так почему же я вся тряслась, спускаясь вслед за ней по покрытым красной ковровой дорожкой ступеням? Отчего у меня перехватило дух, словно я каталась на американских горках?

Я старалась держаться непринужденно, стоя рядом с ней перед Джером, управляющим клубом. По идее, чтобы попасть внутрь, нужно было достигнуть двадцати одного года. Коко была уверена, что с этим проблем не будет, особенно в будний день.

— Послушай, некоторые танцовщицы даже моложе тебя, — рассеяла она мои сомнения.

Она объяснила Джеру, что я просто посижу немного у девушек в раздевалке. — Ты же не против, правда?

Дородный мужчина средних лет оглядел меня с ног до головы. Я даже постаралась чуть принарядиться (в своем стиле) и выглядеть старше своего возраста (опять же, в своем стиле), так что на мне были черные кроссовки, красные хлопковые брюки «капри» и черная куртка моей матери.

По моему мнению, он не должен был пускать меня вовсе не из-за нежного возраста. Стоит мне увидеть происходящее, и моя физиономия станет такой кислой, что все клиенты разбегутся. Поэтому я ангельски улыбалась, всем своим видом выражая благонадежность. Я открыта. Не собираюсь никого осуждать или бросаться на сцену и хватать маму за руку, чтобы утащить подальше отсюда. Я принимаю все, как есть.

— Только смотри, — у него был грубый акцент, характерный для выходцев из Квинса, — чтобы она не светилась в баре.

— Конечно, Джер! Ты же не думаешь, что она собирается выступить на уроке с докладом о быте и нравах стриптиз-баров?

К слову сказать, я должна была подготовить огромный доклад по японской религии, и оставалось у меня на это всего два дня. А еще алгебра. Плюс лабораторная работа. Ну, ладно. Джер впустил нас внутрь. Вот мне и позволили переступить порог в мир, который всегда был от меня на расстоянии вытянутой руки и в то же время таким далеким. Мир, устроенный специально для мужчин. Я была на чужой территории. Словно шпионка, которой грозила смерть, стоило кому-либо узнать о моей тайной миссии. Потому что мне бы и вправду хотелось написать школьный доклад об этом походе (невинная улыбочка для вышибалы, стоявшего возле внутренних дверей). Разоблачительный доклад, в котором бы я разгромила всю эту позорную для общества индустрию и рассказала про тебя, Джер, а также про всех остальных подонков (кивок бармену, с которым только что приветливо поздоровалась Коко, исполненный искренней доброжелательности), зарабатывающих на «девочках» деньги. Я кивнула девушкам, одетым в вечерние платья и напомнившим мне поход в клуб «Платинум». Из стереосистемы доносилась песня «Би Джиз». Повернув налево, мы с матерью пошли в сторону уборной.

Да, женской уборной. Она же «раздевалка». В «Классной леди» не было даже отдельной комнаты для танцовщиц! Однажды я посоветовала Коко поднять этот вопрос перед руководством, но она сказала, что это не так важно. Нужно танцевать на сцене, а не трещать с подружками в раздевалке. Все эти разговоры она знала наизусть. И они ей порядком надоели. Единственный вопрос, который ее волновал, — что она будет делать, когда станет совсем старой.

Коко наносила макияж, а я устроилась так, чтобы видеть сцену, несмотря на полумрак. Туалет представлял собой освещенное неоновыми лампами помещение с кафельным полом и стенами и двумя бежевыми металлическими кабинками (только у одной из них имелась дверь), а также невообразимой горой косметики на стойке возле раковин. Здесь, как всегда, царило оживление: полуодетые женщины сновали взад-вперед, поправляли губную помаду, жаловались на своих ухажеров и обменивались последними новостями. Обстановка казалась приятной и знакомой. Коко частенько приглашала подруг из клуба к нам в гости. С «девочками» было уютно и весело, но это здесь. А что же было по ту сторону кулис?

Именно это мне требовалось увидеть.

Я ненавидела мужчин, пришедших в клуб.

Но, в то же время, давала им шанс убедить меня в обратном. Может, им просто нравится смотреть на женское тело. Испытывать желание. В этом же нет ничего плохого. Опять же, возвращаясь к старому спору, еще не известно, кто кого эксплуатирует. Мужчины используют женщин, отдавая им деньги. А женщины используют мужчин, выказывая притворную заинтересованность, чтобы их деньги заполучить. Любовь за деньги. Деньги за любовь. Все по-честному. До тех пор, пока все мыслят одними категориями. Пока кто-нибудь не встанет и не скажет: «Простите, но где же здесь чувства?»

Да и возможно ли такое? Как люди могут вступать в интимную близость, ничего не чувствуя друг к другу? Все говорят, что мужчины хотят секса больше, чем женщины. Что им нужно «распространять» свое семя, и все такое. Но неужели при этом они ничего не испытывали к женщинам, с которыми спали? А женщины — к мужчинам? Лично я каждую секунду испытываю хоть какие-то чувства даже к людям, которых просто вижу на улице. К таксистам, продавцам, официанткам. Так чем же отличаются от меня завсегдатаи клуба?

— Как же я завелась! — воскликнула ворвавшаяся в комнату блондинка с неестественно бледной кожей. Она продефилировала в кабинку без двери и уселась на унитаз, чтобы справить малую нужду. — Надо будет найти какого-нибудь жеребца. — И без всякого стеснения вытерла свою гладко выбритую промежность.

Мне стало интересно, завелась она после своего выступления, или же причиной стало нечто другое? Этим женщинам нравилось, что на них смотрят. А мужчинам нравилось смотреть.

В этом смысле «Классная леди» была идиллическим местом, где каждый делал то, что ему по вкусу А за сценой царила веселая и даже в чем-то комичная обстановка. Интересно, как чувствовали себя редкие женщины-посетительницы, которые заходили в туалет по прямому назначению и при этом оказывались в святая святых? А если бы сюда позволено было заходить и мужчинам? Изменилось бы их отношение к богиням из сладких грез? Или только распалилось вожделение?

— Ты слышала, что случилось с Тристой в «Скорс»? — спросила невысокая блондинка, поправляя помаду перед зеркалом.

— Нет, а что?

— Она вышла танцевать, и прямо на сцене у нее лопнула грудь.

— Шутишь!? Прямо у всех на виду?

— Ага. И знаешь, что она сделала? Повалилась на пол и свернулась клубочком, так ее и пришлось утаскивать. Но никто ничего не понял, и шоу продолжалось как ни в чем не бывало.

— Черт.

— Ну, с ней все в порядке. Такое иногда случается. — Блондинка придирчиво оглядела собственный бюст.

Прошло немного временя, и в комнатушке стало нечем дышать, а бесконечные разговоры против воли проникали в мои мысли. Я вышла за дверь, готовая тут же юркнуть обратно, если кто-то обратит на меня внимание. В зале уже собралось довольно много народу, а действие шло полным ходом. Почему-то я вспомнила каток, на котором побывала в Джерси. Здесь стояли столы с пластиковым покрытием под дерево. Медную барную стойку не протирали, наверное, уже несколько лет. По стенам метались лучи разноцветных светильников. Музыка ревела на полную громкость. Ди-джей то и дело предлагал посетителям отправиться в VI P-комнату с одной из «лисичек». А с потолка свисал дурацкий серебряный шар в стиле диско.

Ну и, конечно же, в центре всеобщего внимания возвышалась платформа; это была территория танцовщиц, на которой они показывали свои прелести. По краям платформы стояли деревянные стулья. Остальное пространство занимали небольшие столики. Ну а вдалеке, там, где залегли глубокие тени… Не хотелось мне туда смотреть. Но я смотрела. И тут же отводила глаза к относительно безопасной для меня сцене.

Я думала, что каждой девушке отводится какое-то время, скажем, минут пять, чтобы выступить и продемонстрировать свое мастерство. Но в этом заведении были другие порядки. На сцене, чем-то напоминающей взлетную полосу, скопилось сразу несколько стриптизерш. И одной из них была моя мать. Она была лучше всех, это сразу же бросалось в глаза и не имело никакого отношения к родственным связям. У нее получался настоящий танец, с настоящими движениями, так что глаз невозможно было оторвать. Ее настоящий возраст терялся в тусклом освещении клуба, и сейчас она была просто красавицей.

Хорошо, что свет был неярким, потому что посетители не видели того, что могла разглядеть я (ведь мой взгляд не был намертво прикован к сцене): изношенную мебель, потрепанный ковер на полу, убогость этой обители удовольствий. Грустно было наблюдать за мужчинами, которые пришли именно сюда в погоне за разнообразием и яркими впечатлениями. Так деревенский мальчишка, попав на ярмарку, видит только конфеты и красочные игрушки, но не пьяницу-про-давца, балансирующего на краю пропасти, где нет ни жилья, ни семьи.

Остальные танцовщицы особо не утруждались — стояли, чуть покачивая бедрами и постепенно обнажаясь, пока не оставались в едва заметных трусиках и туфлях на высоких каблуках. Но Коко показывала настоящий стриптиз. И привлекала внимание поклонников. Мужчины, сидящие у сцены, не сводили с нее глаз и совали купюры за ее подвязки. Они смеялись и, судя по всему, были ею крайне довольны. Как я могла их осуждать? Разве лучше сидеть дома и уныло напиваться, чем так хорошо проводить время? Она стянула длинную белую перчатку и бросила ее в толпу. Мужчины начали шумно ее подбадривать.

Но только не я.

Вторая перчатка отправилась вслед за первой. Мужчины еще более оживились. Она улыбнулась им, млея под их восторженными взглядами. В моей душе, оказывается, есть место для ревности. Они радовались за мой счет. Ее улыбки предназначались им, но не мне.

Надо быть сильной, сказала я себе и отвернулась. Будь сильной! Я уже не маленькая. Мне не требовалось ее внимания. Пусть мужчины восхищаются ее телом. И пусть она получает от этого удовольствие. Все равно, она остается моей матерью. Все равно, она любит меня. Одно другому не мешает.

Я попыталась отвлечься. За одним из столов, я увидела девушку, которая рассказывала истории в раздевалке, ее звали Эмбер. Типичная блондинка, каких всегда берут в группу поддержки школьных футбольных команд, она сидела рядом с тучным мужчиной с толстыми губами; ни одна женщина в здравом уме не согласилась бы заняться с ним сексом. На ней было золотое платье без бретелек, а его рука покровительственно покоилась на ее голом плече. По его взгляду было видно, что он жаждет обладать ею. В «реальном мире» Эмбер не провела бы с ним и минуты, но здесь он мог просто уйти и заплатить кому-нибудь еще. Не удивительно, что этот бизнес процветал. Идешь по улице и покупаешь себе женщину на вечер, точно так же, как хот-дог в какой-нибудь забегаловке. Я, конечно, понимала, что это абстрактная метафора, но видеть подобную ситуацию своими глазами было просто невыносимо.

Я снова перевела взгляд на сцену. Коко как раз выступала из своего платья. Сейчас на ней были только трусики и туфли на высоких каблуках. Я убедила себя, что мне хватит смелости на это смотреть. Что меня это не разочарует. Что я справлюсь с захлестнувшими меня эмоциями, переживу и не буду воспринимать все происходящее как личное оскорбление.

Теперь, когда она была почти голой, настал черед приватных танцев.

Приватные танцы. Коко говорила, что они разрушили профессию стриптизерши. Они появились в начале восьмидесятых, примерно в то же время, когда танцовщицы стали делать операции по увеличению груди. Совпадение?

До этого времени стриптизерша была недосягаемым существом и смотрела на своих поклонников с высоты неприступного подиума. Мужчины, словно почетные гости, осмотрели на женщину, которой никогда не могли обладать. Сегодня девушки должны были спускаться в зал и не только общаться с гостями, но и танцевать для каждого из них. Это делало работу куда более тяжелой. Многие даже не представляли, что танцовщицам приходилось платить за право отработать смену, а потом еще и делиться выручкой с хозяевами заведений. Без приватных танцев они не смогли бы зарабатывать себе на жизнь.

Правила в клубе «Платинум» были очень строгими. Даже во время приватных танцев мужчинам запрещалось прикасаться к девушкам — только смотреть на задницу, качающуюся в нескольких сантиметрах от их лица. Если шаловливые ручонки все же решались прикоснуться к запретному плоду, в дело тут же вступали вышибалы. В «Классной леди» к этому подходили без излишнего пиетета. К слову, именно поэтому они согласились нанять маму, хотя она и преодолела тридцатипятилетний рубеж. Мужчинам не разрешалось касаться танцующих для них девушек.

Я никогда не понимала, как она может с этим мириться. Коко говорила, что вынужденные запреты даже хуже, чем вседозволенность. Мне и представить было страшно, каково это, когда тебя в течение всего вечера лапают незнакомые мужики. Наверное, так обращаются с женщинами черти в аду.

Я видела, как Коко подошла к одному из мужчин. Он мог быть кем угодно — седые волосы и доброе лицо — наверное, приятно иметь такого дедушку. На нем были белые слаксы, клетчатая рубашка и белая куртка. Ничего необычного. Может быть, чей-то муж. А может, и нет. Выглядел он одиноко. Конечно, до тех пор, пока она не подошла к нему. Его лицо тут же озарила улыбка. Неужели он ее знает? Может, постоянный клиент? Я увидела, как она провела руками по его спине и что-то зашептала на ухо. Он поднялся и последовал за ней в затемненный уголок в дальней части помещения, где и должен был состояться праздник жизни. Я видела, как он садится, а мама встает у него между ног и начинает танцевать.

В моей душе животный страх смешался с искренним изумлением. Мужчина сейчас походил на ящерицу, забравшуюся на камень, чтобы погреться на солнышке. То, что он видел, приковывало его к месту. Я тоже смотрела, как завороженная, хотя и понимала, что следует отвернуться. Но ничего не могла с собой поделать и пожирала их глазами. Она терлась о его бедра, наклонялась над ним всем телом, так что ее груди почти касались его лица, и с губ ее не сходила легкая полуулыбка, словно происходящее нравилось и ей самой. Скука отражалась на ее лице, только когда она поворачивалась к нему спиной. Тогда она могла оглядеться по сторонам, зевнуть, посмотреть в потолок.

Меня как током ударило, когда он коснулся ее покачивающихся бедер. «Убери от нее свои руки! — хотелось кричать мне. — Это не твое! Она принадлежит мне!» Ну, это я, конечно, размечталась. Она мне не принадлежала. Но и ему тоже, это точно! Я скрестила руки на груди, деля с ней предполагаемое негодование. Но она-то его не испытывала. Я делала это за нее и, в то же время, по отношению к ней. Было совершенно очевидно, что он хотел обладать ею. Неужели, это ее не тревожит? Он был незнакомцем. А незнакомцы таят в себе опасность. Как она могла быть такой доверчивой? Мое тело трепетало от страха, который я почему-то испытывала вместо нее. Убери руки от моей матери! Прекрати смотреть на нее! Хватит пожирать ее взглядом!

Я пыталась отвести глаза и не могла. И пусть мне кто-нибудь скажет, что тут не замешаны чувства. Видно было невооруженным взглядом: он чувствовал. Думаешь, ей хочется, чтобы ты трогал ее? Думаешь, она ведет себя естественно? Думаешь, ей не все равно? Слышал бы ты, что она говорит о тебе подобных, когда приходит домой. Она смеется над вами. Называет вас дураками. Ты в курсе?

По правде говоря, не так уже часто она над ними смеялась. Скорее, отзывалась с теплотой, особенно о постоянных клиентах. Но тем не менее ей не хотелось бы продолжить этот танец за стенами клуба. Не говоря уже о чем-то большем. Ее выбор никак не зависел от их личных качеств или же социального статуса, чтобы им там не думалось. Может, стоит сделать ему одолжение и объяснить все это? Потрепать по плечу, вернуть из мира грез на грешную землю и сказать: «Извините, мистер. Моей маме нет до вас никакого дела».

А впрочем, она была ему столь же безразлична. Для них обоих это не имело значения. Здесь и заключался весь смысл: всем все равно.

Но, черт возьми. Он смотрел на нее по меньшей мере заинтересованно. Почему же интерес этот так быстротечен? Он длится столько же, сколько и приватный танец. Три минуты. И все.

Она улыбнулась, принимая его ласку. Почему же ее тело не содрогнулось от этого, как мое? Просто она привыкла. Наверное, научилась не чувствовать прикосновений чужих рук. Или ей действительно нравилось? А было ли так с самого начала?

Ди-джей плавно переключал песни. «Я чувствую любовь» Донны Саммер превратилась в «Твой каждый вздох» группы «Полис». Наконец-то я поняла, почему все песни были такими древними. В зале, в большинстве своем, присутствовали мужчины средних лет.

Мне сразу же стало грустно. Даже дыхание перехватило. Люди! Такие уязвимые в своих низменных желаниях! Наверное, они правы, стараясь забыть о чувствах. От них временами на душе становится совсем паршиво. Я вернулась обратно в раздевалку. Достаточно насмотрелась.

В ту ночь по дороге домой я спросила Коко:

— Как мужчины справляются с этим?

— С чем?

— Ну, они же возбуждаются? Что они с этим делают?

— Ну, распускают руки в туалете. Или возвращаются домой к своим женам. Или спускают прямо в штаны, наверное. В любом случае, это не такая большая проблема.

— Но неужели это их не напрягает?

— Они приходят напряженными, дорогая. Обратно выходят уже расслабленными.

Тогда я ей не поверила. С возрастом стала верить еще меньше. Он платит ей и должен злиться, потому что понимает: она делает это только ради денег. А она испытывает раздражение из-за того, что он может купить ее. Так что в результате они оба недовольны. И это недовольство распространяется по миру, как круги по воде, и отравляет жизнь всем окружающим.

Мы добрались до дома, и, шагая вслед за Коко по лестнице, я вспомнила про свое домашнее задание. Математика? К черту. Японская религия? Да кому это интересно? Мои мысли сейчас заняты совершенно другим. Да уж, поход на стриптиз способен выбить из колеи.

Неудивительно, что люди на него все еще ходят.

Наконец-то с помощью Эммы мне удалось упаковать вещи Ли. Эмма решила оставить себе несколько свитеров, красивую длиннополую шубу и немного нарядных платьев. Я была рада, что она смирилась с ситуацией и начала плавно из нее выходить.

Теперь настал черед письменного стола. Эмма делала в гостиной уроки. В духовке доходило до готовности шоколадное печенье. Я уселась на крутящийся стул Ли с мыслью, что теперь разбираться мне будет проще, ведь одежда вызывала более яркие воспоминания о ней.

С верхним ящиком дела обстояли просто: в нем хранились ручки, листы бумаги, старые ключи от неизвестных замков, пакетики с сахаром, никому не нужные рецепты… Я выбросила весь мусор и рассортировала оставшееся по кучкам. Рядом со столом стояла дубовая тумба с двумя выдвигающимися ящиками. Верхний из них был заполнен документами, и я, не зная как с ними поступить, оставила бумаги на месте.

Нижний ящик оказался заперт. Наверное, тоже документы. Ну и ладно.

Остался ее рабочий стол. Стопка книг: «Незнакомцы на поезде», биография Зельды Фицджеральд, «Моби Дик», старые выпуски «Нью-Йоркера», каталог товаров. Довольно внушительная кипа корреспонденции. Мне казалось неуместным копаться в ней, ведь там были и личные письма, поздравительные открытки от ее погибшего отца, весточки от друзей. Я все собрала в аккуратную стопочку, ничего не выбрасывая.

Затем занялась одним из трех боковых ящичков. Работы было непочатый край, и я уже подумывала, не попросить ли отца заняться разбором бумаг. Налоговые декларации, счета по карточке «Виза». В нижнем ящичке я обнаружила перекидной блокнот в желто-оранжевой обложке. Раскрыла его и поняла, что это дневник. Первая запись была сделана примерно полгода назад. Последняя — всего за несколько дней до ее смерти.

— Джинджер!

Эмма звала меня из кухни. Но я все равно на всякий случай закрыла блокнот.

— Что?

— Печенье, по-моему, готово.

— Выключишь?

— Ладно.

Я снова раскрыла дневник и прочла последнюю запись.

Я перечитала последние строчки еще раз. И еще раз. Словно это могло хоть ненадолго продлить ее жизнь. Было как-то не по себе от того, что дневник заканчивался именно таким образом. Интересно, знала ли она, что запись окажется финальной? Когда я в который раз осознала, что ее уже не вернуть, у меня перехватило дыхание. Как же это несправедливо.

Эмма снова позвала меня из гостиной.

— Ты идешь? Я уже вынула печенье из духовки.

— Сейчас приду!

Я убрала блокнот обратно в ящичек. Если есть один дневник, то почему бы не быть и второму? Или же она начала вести его, осознав, что времени осталось не так уж много?

Мой взгляд наткнулся на деревянную тумбу. Закрытый ящик! Может, к нему подходит один из ключей?

Всего ключей было три. Самый маленький из них, на вид мог подойти к замку.

Но это же было нарушением тайны личности. Если она заперла свои дневники, значит, не хотела, чтобы их видели посторонние. Мне следовало уважать ее решение.

Маленький ключик вошел в замок, и ларчик открылся.

Ящик был заполнен перекидными блокнотами. Тридцать или даже сорок штук. Все они были братьями-близнецами найденного мною блокнота и отличались только цветом обложки. Я пролистала один из них, синий, он лежал на самом верху. Точно, еще один дневник. И сиреневый, и зеленый тоже. Все это дневники. Вряд ли отец бы обрадовался, узнав, что я нашла их. Тогда зачем он просил меня разобраться в ее вещах? Может, не подозревал, что она хранила здесь свои дневники. Да, скорее всего так и есть.

Я выудила блокнот с самого дна. На обложке стояла цифра — 1985. Ух ты! Я отложила его, и взяла один из тех, что повыше. Январь 2003. Вот это подарок! Эмма с радостью прочитает их со временем. Я открыла первую страницу.

Это еще ни о чем не говорит. Я продолжила читать дальше.

Я бросила быстрый взгляд в сторону двери. Сердце бешенно колотилось в груди. Искушение было слишком сильным.

«Он сделал меня несчастной. Но его это, кажется, вообще не волнует. Я думала, он любит меня. Но когда сказала ему, что знаю о той, другой женщине, он даже не выказал своего сожаления. И это, черт возьми, так на пего похоже! Она молода, у нее красивая фигура. Никогда не думала, что он падет так низко. Я считала, он не такой, как другие. Ха! Видимо, все они одинаковые. Вот почему они… Нет. Не стоит делать обобщений. Речь идет только о нем. Моем собственном муже. Я ненавижу его. Я ненавижу его!»

Я быстро пробегала глазами по строчкам, сгорая от любопытства, что же он такого натворил. Понятно, что завел любовницу, но как ее звали? И сколько это продолжалось? Где? Как?

Ответы не спешили появиться на страницах дневника. Здесь требовался более тщательный поиск. Наверное, чтобы разобраться в ситуации, нужно обратиться к более ранним записям.

Я убрала блокнот в ящик, закрыла его и положила ключ в задний карман. После чего вышла к Эмме в гостиную.

— Ну, как продвигается? — поинтересовалась она, не отрываясь от учебника истории.

— Нормально.

— Хочешь печенье?

— Да.

Меня всю колотило. А что, если дневники ка-ким-то образом попадут к Эмме? Пусть ящик и заперт, но где гарантия, что не существует другого ключа? Этот ключ я могла оставить себе, но что, если отец спросит о нем? Мне хотелось сохранить содержание дневников в тайне. Вряд ли Ли желала, чтобы он прочитал их. Я направилась к холодильнику, собираясь налить себе немного молока.

— С тобой все в порядке? — спросила Эмма.

— Да! — Я откусила кусочек печенья.

— Хорошо получились, правда?

— Да, очень вкусно.

Жан-Поль не торопился начинать свою речь, ждал, когда все мы соберемся вокруг большого стола для разделки мяса.

— Через две недели будет банкет. Мы должны подготовиться. В числе приглашенных — инвесторы, а также потенциальные инвесторы. Каждый из вас получит по блюду. Пожалуйста, не говорите мне, что хорошо готовите салаты или супы, или овощи, или утку, или что-то там еще: задание определяю я. Хотя, если в следующем году вы собираетесь заниматься кондитерскими изделиями, скажите мне, и я поручу вам приготовление десерта.

Тара подняла руку.

— Скажите, а насколько важен этот банкет для мастер-класса?

— Все, что вы делаете, — прикрикнул он, — определяет, попадете вы в мастер-класс или нет.

В душе я порадовалась тому, как он ее осадил.

— Естественно! — продолжал Жан-Поль. — Этот банкет очень важен для мистера Никерброкера.

Мистер Никерброкер был президентом школы. Я видела его лишь дважды: когда поступала в школу и когда отдавала секретарше чек о плате за обучение. Оба раза он сидел за массивным столом красного дерева. Ему было восемьдесят лет, и на наш этаж он не спускался ни разу, но ходили слухи, что он обедал в школьном ресторане в компании своей подружки, тридцатипятилетней крашеной блондинки.

— Итак! — продолжал Жан-Поль. — Пожалуйста, те, кто хочет заниматься кондитерскими изделиями, поднимите руку.

Вот и настал этот момент. Предстать перед Жан-Полем в качестве повара-кулинара. Руки подняли Ральф и несколько человек, получающих второе образование. Их примеру последовала и я. И Тара. Вот черт.

— В конце дня, — сказал он, — я вывешу список. Там будет указано, какое блюдо вам готовить. Пожалуйста, не приходите ко мне с жалобами — я все равно не передумаю. Теперь разделимся на две группы. Половина из вас будет делать томатное конкассе. А другая половина — сливочные пирожные.

Конечно же, я хотела делать пирожные. Томатное конкассе я уже тысячу раз делала в «Шанталь». Но нет. Меня направили в первую группу. Единственная отрада — Тома тоже туда направили. Таре предстояло заниматься пирожными. Я заметила, как она что-то прошептала Тому на ухо. Как плохо-то. Ральф, которому также предстояло делать пирожные, подмигнул мне, когда я поставила свою доску рядом с доской Тома.

— Ну, как дела на работе? — Я старалась говорить безразлично, будто и правда примирилась с фактом, что мы останемся просто друзьями. Конечно, мы были друзьями. Да кто бы мог подумать, что наши отношения выйдут за рамки дружеских? Так что, пожалуйста, не думай, что наплевал мне в душу, ладно?

— Неплохо.

Когда я закончила точить свой нож, он попросил у меня металлический брусок.

— Конечно. Нет ничего хуже, чем резать помидоры тупым лезвием.

О том, что я соблазню его в присутствии Тары можно было и не мечтать. К тому же я была без красного платья. И без шпилек, которые бы так хорошо к нему подошли. Лучше пока оставить эти попытки, а то он снова начнет сравнивать меня с парнем.

Помидоры забросили в кипящую воду, потом достали, и все мы начали очищать их от кожуры. Я выбрала себе крупный экземпляр, сделала крестообразный надрез и стала снимать кожицу.

— Ну, а как мистер Гласс? Хорошо к тебе относится?

— Должен сказать… — Том огляделся по сторонам, чтобы убедится, нет ли поблизости Тары. — Джонатан Гласс — очень строгий человек. Не упустит возможности дать понять, что любого из н, с очень просто в случае чего заменить.

— Все настолько плохо? — Это не стало для меня больном откровением, просто хотелось, чтобы Том еще немножко покритиковал его.

— Да. Я, конечно, понимаю, что должен быть благодарен за работу. Я многому учусь. Но это дается мне нелегко.

— Особенно весь день проторчав здесь.

— Вчера я насчитал на своих руках тринадцать ожогов.

— Да ладно! — Я разрезала свой очищенный помидор пополам.

— Погляди-ка! — Он засучил рукав рубашки, и я увидела россыпь красных пятен.

— Ого.

— Вчера я обжег ладонь. Не мог толком ничего держать в руках. И все равно он не разрешил мне уйти пораньше.

— Вот болван.

Возможно, Том заметил, что слишком увлекся критикой, и начал оправдывать своего работодателя.

— Ну, конечно, его можно понять. Я был ему нужен. А обжегся по собственной вине. В общем, ничего, справился.

— Но, тем не менее… — Я раздавила помидор на своей разделочной доске и принялась отделять зерна, затем измельчила его и бросила в общую кастрюлю.

— Мужик — настоящий гений, — не сдавался Том. — Иногда мне кажется, что глупо платить столько денег за то, чем я здесь занимаюсь. — Он кивнул в сторону быстро заполняющейся кастрюли.

— Да, — согласилась я. — Это точно. — И, не удержавшись, добавила самым невинным тоном: — По крайней мере, для тебя здесь скрашивает обстановку Тара.

Он немного помолчал, выбирая следующий помидор.

— Ага. — И сделал надрез. — Тара идеализирует своего отца. Не думаю, что когда-либо мне удастся выйти на его уровень.

— Ты имеешь в виду, в профессиональном смысле или по отношению к ней?

Он замешкался. Разрезал помидор пополам.

— И то, и другое.

— А вот я не сомневаюсь, что однажды ты превзойдешь Джонатана Гласса.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что видела, на что ты способен. Я знаю, что ты достаточно честолюбив. И обладаешь всеми необходимыми качествами.

Возможно, я слегка лукавила. Но я и вправду думала, что его ожидают успехи на кулинарном поприще. Он был толковым, привлекательным белым мужчиной, полным амбиций. Почему бы и нет?

— Спасибо, — поблагодарил он, вытирая ладонь о полотенце, и пожал мою руку. — Эти слова многое для меня значат. Особенно из твоих уст.

— Не за что, — сказала я, глядя на его руку. Он до меня дотронулся! У меня еще есть шансы.

В конце дня мы все столпились в холле, ожидая, когда Жан-Поль вывесит лист с заданиями для банкета. Из лифта появился Кингсли.

— Джинджер! Как раз тебя я и ищу.

— Добрый день.

— Как ты?

— Неплохо.

— А твоя сестра?

Ральф удивленно поднял брови: «Какая еще сестра?»

— Я тут подумал… — Кингсли понизил голос и оглянулся, чтобы никто не мог его услышать. — Я бы хотел пригласить вас с Коко на ужин…

— Я… — Я не знала, что и сказать. Он приглашал меня просто потому, что хотел видеть Коко? Или же приглашал ее только для того, чтобы я не думала, будто это свидание. А хотела ли я поужинать наедине с Робертом Кингсли?

— Найджел Ситвелл сейчас в городе, — продолжал он. — И я подумал, что было бы неплохо с ним пообщаться. Обменяться рецептами…

— Найджел Ситвелл? — спросил Ральф. — Тот самый Найджел Ситвелл?

Он был знаменитостью в кулинарном мире. Этого толстого семидесятилетнего британца считали самым знающим из всех всезнаек.

— Ты тоже можешь прийти, Ральф, — пригласил Кингсли. И снова обратился ко мне: — Я думаю, Найджелу понравится Коко. А я разрабатываю новое меню, так что мне могут понадобиться подопытные кролики…

— Конечно, — согласилась я.

Ральф усиленно закивал:

— Мы обязательно придем.

— Отлично. Позднее я сообщу вам конкретную дату и время. Найджел еще не до конца составил свое расписание. И, прошу вас, особо не распространяйтесь. Не хотелось бы, чтобы все остальные чувствовали себя неловко из-за того, что я пригласил именно вас.

Кингсли направился в кухню. Я повернулась к Ральфу:

— Думаешь, он сохнет по Коко?

— Твоей сестрице?

— Она иногда любит так представляться. Просто подыграй, хорошо?

— Как ты позволяешь ей так с собой обращаться?

— Я здесь ни при чем. Просто ее не устраивает биологический возраст.

— Милая, ты слишком легко сдаешь свои позиции. На этом ужине ты должна ее затмить.

— Ни за что. Знаешь, иногда я за нее волнуюсь. Она так долго эксплуатировала свою внешность. Что произойдет, когда эксплуатировать станет нечего? Если ей от этого легче жить…

— А о себе ты подумала?

— Я справлюсь. Я ведь вообще могу не приглашать ее. Просто скажу, что она занята и все.

— Но ты ведь ее пригласишь.

— Я с Кингсли. Готова поспорить, что этого Найджела будет проще чем-нибудь занять, если на ужин придет Коко.

Из кухни появился Жан-Поль и вывесил список заданий. Как по мановению волшебной палочки, все присутствующие устремились к нему. Никому не хотелось исполнять «роль второго плана» и готовить фруктовый салат.

Присцилле досталась закуска из бекона и козьего сыра. Тому выпал ростбиф. Ральф получил яблочные тарталетки. Наконец-то я нашла свою фамилию. Мое задание — пирожные-лебеди.

Поначалу я расстроилась. Я ненавидела этот осточертевший пережиток уже не помню, какой эпохи. Конечно, люди их обожали, и приходили в полный восторг. Неужели кулинария должна была столько развиваться, чтобы в результате предлагать людям фигурки водоплавающих птиц, напичканные заварным кремом?

И тут я услышала, как жалуется Тара:

— Бисквиты? Он хочет, чтобы я приготовила бисквиты. Да кому они нужны?

Правильно, никому. А лебеди станут достойной демонстрацией моих способностей.

Мы ехали с Ральфом в лифте, и я даже готова была признать, что мое настроение немного улучшилось. Когда мы вышли на улицу, и нас никто не мог случайно услышать, я спросила у него:

— Думаешь, он специально поручил мне лебедей, в надежде, что я сяду в лужу перед всеми?

— Джинджер, дорогая. Я, конечно, могу поверить, что ему нравится наблюдать за твоими неудачами. Но только не на глазах у инвесторов. Это уже какие-то мазохистские наклонности.

— Ну… — Мы остановились на красный свет. — Думаешь, он действительно в меня верит?

— Сложно утверждать, но, похоже, это так.

Зажегся зеленый свет, и мы перешли улицу.

Я сидела на кухне и ела арахисовое масло прямо из банки, запивая его горячим шоколадом, когда услышала, что Коко вернулась.

— Ну, сегодня я сходила за маммограммой. Это была вторая, если ты помнишь, первая была не очень хорошая.

Я испугалась, что у нее что-то обнаружили:

— Ну и?..

Она достала из холодильника немного сыра и упаковку утиного паштета:

— Все в порядке, слава богу.

Я сделала порядочный глоток. Какао было изготовлено из порошка, но я развела двойную порцию, и получилось вполне сносно.

— Мам, тебе не приходило в голову убрать силикон? Ну, в самом деле. Тебе же это сейчас не нужно.

— А ты видела фотографии женщин, у которых его вытащили?

Она откусила кусочек сыра.

— Их грудь выглядит, как вымя.

— Вымя?

— Выдоенное вымя. Меня уже просто тошнит от этой диеты.

— Хочешь немного вина?

Вино было маленькой поблажкой, которую она себе позволяла во время диеты.

— Ужасно!

Я вытащила начатую бутылку каберне из холодильника. Заодно прихватила банку виноградного желе. Я обожаю есть арахисовое масло и виноградное желе без хлеба. Пока что мне удавалось воздержаться от желе, потому что после него еще больше хотелось арахисового масла, из-за чего снова хотелось желе, и так по кругу.

— Я понимаю, Джинджер, ты переживаешь за меня, но, кажется, слишком беспокоишься.

— Может, ты и права, — налила я вина.

— Ну, мы с Джеком строим планы. Думаем сначала поехать в Вегас и там пожениться. Если ты, конечно, не против. В том смысле, что тебя не будет на бракосочетании. Когда мы вернемся, устроим вечеринку и здесь.

— Меня все устраивает. А ты рада? — постаралась я убрать из вопроса нотки сомнения.

— Честно говоря, чувствую себя немного по-дурацки.

— Это серьезный шаг. — Я сделала еще один глоток и запустила ложку в банку с фиолетовой смесью кукурузного масла, пектина и мизерных кусочков того, что когда-то было виноградом.

— Ага, — прихлебнула она из бокала.

Я заела желе арахисовой вкуснятиной.

— Ты, наверное, серьезно в него влюбилась.

— Ты, наверное, с трудом в это веришь. Но нам, правда, хорошо вместе.

— Ну и финансовая сторона согревает…

— Он не заставляет меня подписывать добрачный контракт, если ты об этом.

— Здорово! — еще немного желе.

— Да, это самое романтичное, что у меня было, — рассмеялась она.

Я отложила ложку.

— А у меня тоже есть хорошая новость. — И рассказала ей про банкет и лебедей.

— Вот видишь, я же говорила, что он тебя еще оценит.

А потом я сообщила ей про Роберта Кингсли.

— Он пригласил нас к себе на обед. Только представь, кто там будет. Найджел Ситвелл!

— Тот, что написал эту известную книгу?

— «Искусство американской кухни». Ему лет сто, он ужасно сварливый, ужасно богатый и настоящий гей.

— Потрясающе! Знаешь что, поехали в «Сефору». Надо, чтобы тебе сделали нормальный мейк-ап. По высшему разряду, полный парад. Бровки подкрасить, тон подобрать…

— Зачем?

— А затем, что Роберт Кингсли к тебе неровно дышит.

— Мам, он мой учитель. Это он на тебя заглядывается.

— Увы, я уже обручена. Да ладно, он привлекательный, успешный… почему бы тебе не воспользоваться ситуацией? Давай запишемся к Кристоферу. Пусть он как следует займется твоими волосами — чуть осветлит, масочку увлажняющую сделает. — Она приподняла несколько прядей. — Что-то они стали слишком сухие. И потом, тебе нужны новые лифчики. Твои сисечки обвисли.

— Мам…

— Что?

— Не надо меня готовить на аукцион, как рабыню.

— Да тебе просто нужно пользоваться своими прелестями. Может ты наконец перестанешь бороться со своей природой?

Я глотнула какао. Звучало привлекательно. Но если я пойду по этому пути, то скачусь в болото, где мужики вроде моего папаши барахтаются в изменах.

А вдруг получится? Это, правда, так страшно? Справлюсь ли я с таким привлекательным, успешным мужчиной, как Роберт Кингсли, который на меня запал?

— Ты ошибаешься. Роберт Кингсли совсем другого поля ягода.

Коко взглянула на меня.

— В чем дело? Он что, напоминает тебе отца?

— Нет! — С чего она это взяла. Просто смешно. Кингсли не имел с ним ничего общего.

— Да он просто классный. Но Роберт интересуется мной исключительно в профессиональном смысле.

Коко от души расхохоталась:

— Ну, ты смешная. Ладно, я пойду в душ.

Я чуть не брякнула о дневнике Ли. Но, скорее всего, она сказала бы что-то такое, что меня наверняка бы расстроило. Кингсли похож на папашку? Вот уж нет. Полная ложка арахисового масла заняла мой рот полезным делом.

В отделе белья на четвертом этаже «Блуминг-дэйла» был слишком большой выбор. Эмма напоминала ребенка в лавке со сладостями. Я покорно следовала за ней между вешалками с дизайнерскими фантазиями.

— О-о, ты только посмотри на это! Это же прелесть! А это?! Правда, здорово? Не очень дорого? А что, если я возьму это вот?

Она держала трусики-танга с тремя вишенками и надписью «Джек-пот» на треугольничке.

Мое «прикольно» прозвучало настолько нейтрально, насколько возможно. Я пыталась оставаться в созданном ею образе раскованной и продвинутой девицы.

— Берем?

— Давай еще посмотрим.

— Ты что предпочитаешь?

— Наверное, «Хелло, Китти». Они прикольные, с котенком на треугольничке.

— Да ты еще маленькая для таких.

По крайней мере, удалось отговорить ее, сыграв на возрасте.

— Маленькая для «Хелло, Китти»? Да я уже стара! Да все мои подружки ходят в таких!

Подошла продавщица со своим «чем могу помочь». Лет ей уже под семьдесят, короткие обесцвеченные волосы, в длиннющем V-образном вырезе просматривается былое богатство.

— Мы просто смотрим.

— Позвольте обратить ваше внимание на специальное предложение, — подняла она перед нами бюстгальтер. — Роскошное кружево, на косточках, но очень аккуратно сделано, не вопьется в ваше тело.

Мне хотелось спросить, «так вы позволяете этим косточкам впиваться в ваше?»

— Не надо, спасибо.

Но, обнаружив трусики-танга с картинкой из игральных кубиков и надписью «Не рискуй!», я все-таки не сдержалась:

— А девочки в вашем возрасте такие тоже носят?

— Они их обожают. Смотрите, какая прелесть! — Она вытащила еще несколько вешалок. — Правда, забавно?

На нас смотрел астронавт с приглашением исследовать «мой космос».

— Такие игривые.

Игривые. Не то слово.

— Спасибо за помощь.

— Меня зовут Фиона. Если понадоблюсь, обращайтесь.

Я направила Эмму к рядам обычных бикини и шортов с картинками типа мисс Пигги и лягушонок Кермит.

— Очень славно смотрится.

— Я хочу танга, — упрямилась Эмма.

— Может, пойдем посмотрим бюстики.

— Мне нужны со вставками.

— Зачем?

— А ты как думаешь? — Она уставилась на меня в полном шоке. Мой продвинутый имидж начал таять.

— Да тебе не нужно изображать больше, чем есть на самом деле. Это абсурдно. Ты такая, какая есть. Очень даже фигуристая.

У нее был такой же размер груди, как и у меня.

— Я просто хочу выглядеть привлекательной на все сто! Да и потом, мне нужен хотя бы один нормальный бюстик для этого платья без бретелек, в котором я пойду на вечеринку к моему другу. Вот, ты только посмотри!

Она вытащила один из семейства «Вондербра».

— А зачем в твоем возрасте все эти навороченные тряпочки? Кто это увидит?

— Да никто. Мне просто нравится это носить, вот и все.

Вот и все… Или тринадцатилетняя Эмма уже развлекается с мальчиками? И это юное, невинное существо запрятало белье с менструальными пятнами под кровать? Те трусы выглядели гораздо скромнее, чем модельки, от которых она не могла отвести глаз.

— А что, Ли позволяла тебе покупать все эти секси-шмотки?

— Нет, но она была гораздо строже, чем мамы моих подружек, клянусь. До нее просто не доходило. Но ты же не такая. В смысле, ты же выросла с Коко.

— Может, все же выберешь и померяешь что-нибудь наконец?

— Ты взгляни, — направилась она к мишкам.

— Разве это не прелесть?

Прелесть была ярко-розовая с двумя розовыми сердечками на сосках. Еще одно сердце побольше служило фиговым листком в прилагающихся трусиках-танга. И кто сказал, что романтика умерла?

— Клево.

Она подцепила пальцем ярко-голубую бирку между чашечками, в распахнувшейся одежде мелькнул животик и такие же трусики.

— Вот это классно. Интересно, у них есть размер М? — Она стала просматривать ряд.

Я уже всерьез опасалась, что она и в самом деле захочет надеть это пижонство. Комплект был абсолютно прозрачный, только в самых пикантных местах стыдливо приукрашен полоской кружев. Но она вытащила подходящий размер и протянула мне:

— Тебе точно надо это померить.

— Я так не думаю.

— Да это же твой цвет! И такой классный фасон!

Не представляю, как это Эмма могла вообразить меня в чем-то настолько женственном и фривольном, если до этого видела только в джинсах и футболках. Ей просто показалось, что я могу носить такое.

А почему бы и нет, в самом деле?

Вдруг представилась такая возможность. Просто посмотреть на себя в чем-то подобном. Никто больше и не увидит. Исключительно ради интереса.

— Да твой парень просто обалдеет. Как его зовут? Айен?

— Мы с ним расстались.

— О, прости. Тогда этот комплект понадобится тебе для следующего.

Том? А может, Кингсли? О господи! Я что, буду разгуливать перед ним, как сексапильная киска? Ему бы такой комплектик понравился? Я практически была в этом уверена. Но! В мозгах у мужиков эти штучки напрямую завязаны на эрекцию. И связи с разумом не имеют. Ни один, увидев меня в таком наряде, не устоял бы.

Я забрала вешалку.

— Ага, — прозвучало весьма одобрительно.

Мы пошли искать раздевалку. Помощница продавца оторвалась от своего сизифова занятия — развешивания примеренных лифчиков обратно по вешалкам — и провела нас к кабинкам. Видимо, Фиона не спускала с нас глаз, ибо возникла, как только я собралась задернуть занавеску.

— Дайте мне знать, если понадобится другой размер, юные леди.

— Спасибо.

— Удачи, — пожелала я Эмме, расположившейся в примерочной напротив.

— Наслаждайся, — донеслось в ответ.

Я сняла кроссовки, бейсболку. Затем джинсы, белье. Медленно надела трусики.

Потом сняла футболку, расстегнула лифчик. Скользнула руками в тонкие бретельки, поправила бантик, чтобы он лег точно посередине между грудями, и взглянула в зеркало.

Это было непристойно откровенно. Господи! Хотя у бюстгальтера имелось дополнительное кружево, груди были полностью видны. Плоть просачивалась сквозь ткань, заполняла пространство примерочной. Плоть была вездесущей.

Это уже слишком. Легкомысленное красное платье выглядело весьма скромно по сравнению с этим нарядом. От него становилось ужасно… жарко.

Я распустила волосы, слегка их растрепала. Немного отвела правое бедро в сторону. Выпятила грудную клетку так, чтобы бюст стал более заметен. Ну да, я была сексапильная детка. Опасные изгибы. Неплохие ножки.

Я изогнула бровь:

— Ну ты, поди-ка сюда… Кингсли. То есть Роберт. Боб. Привет, Боб. Удивлен? Да ладно, не стоит. Это же все было здесь… ждало, когда ты обратишь внимание.

— Ну, как дела? — поинтересовалась Эмма из соседней кабинки.

Я запаниковала и еще плотнее запахнула занавеску, и так задернутую до предела.

— Не о чем говорить.

— Размер не подходит?

С этим-то не было проблем.

— Слишком дорого. Пятьдесят восемь долларов.

— Так заплатим кредиткой моего папочки.

Ее папочки, словно он не был и моим тоже!

Ну, у меня, впрочем, никогда не имелось кредитки на его имя — это уж точно. Я выскользнула из комплекта, надела свое белье.

— А ты что-нибудь подобрала?

— Похоже на то.

— Хорошо.

— Джинджер? Можно мне купить парочку стрингов, ну пожалуйста-распожалуйста! Всего пару!

Я поджала губы, застегнула джинсы и запретила себе спрашивать, нет ли у нее такого ощущения, когда она носит танга, как от застрявшего между зубами хрящика.

— Валяй.

— СПАСИБО!

В привычной одежде я чувствовала себя гораздо увереннее. Словно окружающий мир куда-то улетучился на мгновение, а потом вернулся обратно. Хотя и выглядел несколько поношенным.

Мы спустились на эскалаторе. Мне нужно было срочно выпить кофе и съесть что-нибудь сладкое. Рестораны в универмагах обычно переполнены, к тому же мне хотелось на воздух.

— Не хочешь перекусить где-нибудь? Что-нибудь сладенькое?

— Легко! Куда пойдем?

Было четыре часа. Время пить чай. Я обожаю дневные чаепития. В городе не так много мест, где можно попить приличного чая с ячменной лепешкой, свежим салатом и тому подобными вещами, но, к счастью, мы были совсем недалеко от подобного заведения.

— Ты когда-нибудь пила чай в «Плазе»?

— Я не люблю чай.

— Можешь выпить горячего шоколада.

— Хорошая мысль.

Чай в «Плазе» был для особенных случаев, вроде дня рождения. Мы с Коко бывали там всего раз пять. Но сегодня, похоже, выдался как раз такой случай. Эмма впервые купила танга со вставкой спереди. А я впервые надела пижонские кружева.

— Ты любишь ячменные лепешки?

— Я дышу воздухом, как и ты?

— И сандвичи?

— Да пойдем уже!

— Управление рестораном. — Кингсли стоял посреди кухни и смотрел на нас. — Кто из вас знает, каково это на самом деле? Кто, например, может сказать, в чем заключаются обязанности управляющего?

В «Шанталь» менеджеры руководили персоналом, нанимали и увольняли официантов, а также следили, чтобы в туалетных кабинках всегда была бумага.

— Он должен заказывать продукты, — сказала Тара. — И утверждать меню.

— А как он узнает, что нужно заказать? — спросил Кингсли. — И что утверждать?

Наступило молчание.

— Ресторан, это не просто предприятие, где готовят и подают еду разным людям, — сказал он. — Это не благотворительность. И не дорогое хобби: если вы содержите ресторан на свои средства, то не протянете и года. Это бизнес. Способ зарабатывать деньги. В худшем случае, вы должны выходить на нулевой баланс. Так что независимо от того, будет ли у вас собственный ресторан или вы станете работать по найму, внутренние механизмы надо знать обязательно.

И он начал разъяснять нам подробности. Про еженедельную бухгалтерию, про закупки продуктов и снижение постоянных издержек, которое и должно обеспечить прибыль. А я разглядывала его широкие плечи, стройную фигуру и уже в сотый раз удивлялась, как ему удается делать из своего присутствия праздник, и гадала, соберется ли он открыть еще один ресторан в Нью-Йорке.

— Менеджер каждую неделю составляет финансовый план, — продолжал Кингсли. — Он исходит из того, сколько за это время предполагается обслужить клиентов. Затем учитывает среднюю сумму, которую люди оставляют в его ресторане. И именно из этих расчетов исходит шеф-повар. Он знает, сколько денег может потратить. И как вы думаете, какая проблема здесь скрывается?

Тара подняла руку:

— Шеф-повар иногда тратит слишком много. Ведь он хочет предстать перед посетителями в лучшем свете. Поэтому, стараясь всех удивить, заказывает самые дорогие ингредиенты. И в этом случае может сложиться ситуация, когда ресторан набит битком, но о прибыли не может быть и речи. А все из-за высоких издержек на закупку продуктов.

— Именно это я и хотел сказать.

Она довольно хмыкнула.

— Поэтому, шеф-повар редко является одновременно и владельцем ресторана, — подытожил Кингсли. — Ведь так можно заработать раздвоение личности. С одной стороны, вам приходится думать о прибыли, но с другой, не хочется наступать на горло собственному кулинарному искусству.

Интересно, была ли такая проблема у него самого? Неужели «Зин» приносил одни убытки?

— Это очень нестабильный бизнес. Регулярно возникают непредвиденные обстоятельства. У вас ломается холодильник. А в воскресенье была метель. Все отменяется. Бармен пьет на работе, а официанты воруют столовое серебро. Если честно, ресторан — это одна большая головная боль.

Я подняла руку, и Кингсли кивком позволил мне говорить.

— То есть вы хотите сказать, что шеф-повар не должен владеть своим рестораном? Чтобы он мог думать только о приготовлении пищи, но не обо всех организационных накладках?

— Конечно. В начале карьеры лучше поработать в разных заведениях. Впитать в себя как можно больше полезной информации и двигаться дальше.

Он улыбнулся мне. Как приятно! Я улыбнулась ему в ответ.

— Ах, да, — сказал он, все еще глядя на меня. — Есть еще кое-что, о чем я хотел бы рассказать. — Мне казалось, что он обращается только ко мне одной. — Частные вечеринки. — Неужели он имел в виду наш ужин? Нет, это же секрет. — Обслуживать частные вечеринки — отличный способ заработать деньги и добиться финансовой стабильности.

Ну, конечно. Вот, оказывается, что он имел в виду. Я кивнула. Он оторвал от меня взгляд.

— Многие этого не понимают. Клиент предоставляет вам конкретную сумму. Вы точно знаете, сколько еды нужно приготовить. Никаких форс-мажорных обстоятельств, все посчитано. Так что менеджер должен активно продвигать свой ресторан. Запомните. Частные вечеринки.

Когда Кингсли отпустил нас, мы с Ральфом пошли в сторону фойе. Заметил ли он, как Кингсли пожирал меня глазами? Или это мне только показалось? Впереди нас, обнявшись, шли Том и Тара.

— Похоже, у них своя частная вечеринка, — заметил Ральф.

— Не такая уж и частная, если хочешь знать мое мнение.

Мыс Ральфом чуть притормозили, когда Том и Тара расстались, чтобы разойтись по раздевалкам. Потом я пошла вслед за ней.

— Я помогаю организовывать частную вечеринку на следующей неделе, — сообщила Тара Присцилле. — Ее проводит Ассоциация женщин-поваров.

— Круто, — оценила Присцилла. — А можно мне прийти? Попробую завязать знакомства и поискать работу.

— Конечно. Будет весело. Эти женщины-повара умеют отдыхать. — Потом она добавила: — Надеюсь, сегодня после работы Том останется у меня, чтобы не ехать домой в Асторию.

— Бедняга, — сказала Присцилла. — Весь день проводит в школе, потом весь вечер работает и возвращается домой на метро.

— Но я всегда готова принять его у себя. — Она захлопнула свой шкафчик. — Слушай, не хочешь сходить на Викториа-стрит? Мне нужно купить пару лифчиков.

Натягивая джинсы, я подумала о комплекте белья, который недавно купила. Он был запрятан в самом низу моего шкафчика под грудой старых купальников, которые я ненавидела. Однажды, когда Коко будет у Джека, я приглашу Тома на ужин. Мы будем есть спагетти и пить вино. Чисто по-дружески. По-дружески посмотрим телевизор. А потом, когда мы чисто по-дружески посидим на диване, я удалюсь в свою комнату и вернусь в этом восхитительном белье. Но только это будет уже не по-дружески…

Я поставила ногу на скамейку и стала завязывать шнурок на своей кроссовке. Проходя мимо, Тара зацепила мою корму и чуть не сбила меня с ног.

— Ой, прости, — извинилась она. И словно бы дружески добавила: — Я давно хотела тебе сказать. У тебя очень впечатляющая коллекция кроссовок.

— Спасибо, — осторожно отозвалась я.

— У меня тоже была такая, — сказала она, направляясь к выходу. — Лет в десять.

Я зашнуровала свою обувь и уселась на скамейку. Да. Туфли. Их значение сложно преувеличить. Пора было обзавестись туфлями.

— Ты ищешь что-то конкретное? — поинтересовался Ральф, когда мы блуждали по лабиринту полок с обувью в «Шу биз».

Я ничего не могла с собой поделать — неведомая сила тянула меня к кроссовкам. На меня приветливо смотрела пара фиолетово-черных «Кенгуру» с маленькими сморщенными язычками.

— И думать забудь! — заявил Ральф, оттаскивая меня от полки.

— Но они такие классные.

— Ты должна сконцентрироваться. — Он ткнул пальцем в совершенно невообразимые туфли на отвесных каблуках.

— Для людей, не умеющих танцевать en pointe[2], они могут оказаться смертельно опасными, — сказала я, старательно копируя манеру Жан-Поля изъясняться по-французски.

— Нужно будет потренироваться. Поносишь их сначала дома. Накачаешь лодыжки. Нельзя же впервые в жизни прийти в тренажерный зал и отжаться сто раз.

— Почему-то мне кажется, что это проще, чем ходить на каблуках.

— Ну, что за подход? Ты ведь хочешь, чтобы мистер Карпентер увидел в тебе женщину, правда? — Он выбрал пару, которая выглядела чуть менее зловеще. — Примерь их.

— Слушай, это все какая-то глупость.

— Ты права. Более того, люди глупы по своей природе. Твоя проблема в том, что ты считаешь себя не такой, как все. Но, если ты не в курсе, я тебе скажу: ты тоже одна из нас.

— Ладно, сам выбери модель. Удиви меня. Мой размер — десятый, и только попробуй пошутить на этот счет.

Я села возле стены и предоставила Ральфу возможность консультироваться с продавцом.

— Сейчас тебе принесут несколько моделей.

— Спасибо.

Он вручил мне два подследника:

— Надевай.

Я попробовала. Приложила все усилия. Но когда натянула один из подследников на пальцы, он слез с моей пятки. Стоило поправить его, как выскочил большой палец.

— Что за сумасшедший их придумал? Почему не сделать чуть побольше?

— Слушай, все у тебя не слава Богу!

Продавец-консультант принес кипу коробок и поставил их на пол. Ральф открыл первую. Подследник безжалостно стягивал мою стопу.

— Вот, пожалуйста, простые черные шпильки.

— Поторопись, а то подследник опять спадет.

Я торопливо втиснула ногу в туфлю, но, конечно же, все равно умудрилась его потерять. Жесткая клеенчатая поверхность врезалась в изгиб моей ноги.

— У меня ноги слишком большие, — пробормотала я, наклоняясь вперед и чувствуя, как кровь приливает к голове, а щеки краснеют. Снова нацепив подследник на пятку, я кое-как втиснула ногу в туфлю. Жесткая кожа сжимала стопу. Мои несчастные скрюченные пальчики молили о пощаде. Неужели мне придется сдаться врагу? Предаться этому массовому безумию? Мою ногу было не узнать. Она уродливо выпирала из тесной колодки, которую кто-то по недоразумению назвал обувью. Туфли не подчеркивали мою женственность, а скорее, напоминали окружающим, что я произошла от обезьяны.

— Ральф, ты видел когда-нибудь конкурс в купальниках из шоу «Мисс Америка»?

— Не отвлекайся и надевай вторую туфлю.

Я последовала его совету.

— Они выходят на сцену в купальниках и туфлях на шпильках. Ну и идиотизм! На пляже люди ходят в шлепанцах, а не на каблуках.

— Хочешь сказать, что Мисс Америка должна носить шлепанцы?

Словно невеста, собирающаяся отменить готовившуюся несколько месяцев свадьбу, я отчаянно возопила:

— Я не хочу быть объектом!

— Джинджер, дорогая, но ты и есть объект. Как и все мы. Мы занимаем определенный объем, появляемся на фотографиях. Лежим в гробах, наконец. Ты не можешь это отрицать. Ты объект.

— Нет, я субъект.

— Да, к тому же слегка сдвинутый по фазе. Но при этом ты являешься еще и объектом. И тем и другим одновременно, понятно? Знаю, это странно. Скорее всего, объект не должен сознавать своего положения, но так уж устроены люди. Однако мы способны совмещать эти два состояния, так что не надо противиться. Постарайся получить от этого удовольствие. Давай, вставай и дай на тебя посмотреть.

Получить удовольствие. О чем это он? Если тебе предстоит носить вещи, причиняющие физическую боль, нужно постараться получить от этого удовольствие!

Я заставила себя подняться. И почувствовала, что вес моего тела переместился на переднюю часть стопы. Я инстинктивно поджала пальцы, но не тут-то было. Поясница и спина заболели, а грудь выпятилась вперед. Я серьезно рисковала повалиться на живот.

Хммм. В принципе, мне нравилось, что я вдруг стала высокой. Возвышенной, если быть точной. Ноги где-то очень далеко внизу. Только вот какой-то особенной магии и внутренней силы я не ощущала. Опершись на правую ногу, я выставила бедро и скрестила руки на груди. На ум почему-то пришли слова: «Вот я какая, не шутите со мной». Откуда они взялись — черт знает.

— Ну как? — спросил Ральф.

— Вроде ничего. Правда, пока еще не пробовала ходить.

— Так попробуй.

— Ладно. Сейчас я непринужденной походкой продефилирую вон к тому зеркалу, — пообещала я ему и себе. Мои щиколотки пронзила боль, колени свело, и мне вдруг показалось, что лодыжки сейчас сломаются, и следующие несколько месяцев я буду передвигаться при помощи костылей.

— Ты словно по болоту идешь.

— Да это сложнее, чем кататься на коньках спиной вперед!

— Возвращайся и примерь эту пару. У них каблук чуть поменьше.

Я кое-как доковыляла до скамейки и с облегчением сияла туфли. И вдруг почувствовала себя заинтригованной. Было в этом процессе что-то неожиданно приятное. Он извлек из следующей коробки еще одну пару. На этот раз красного цвета, с открытыми пальцами и бантиком. Очень красивые, как бы мне ни хотелось это отрицать. Наверное, они подойдут к красному платью. Неизвестно, правда, будут ли сочетаться оттенки. Учитывая, что подследники остались в черных туфлях, я решила не мучиться и на этот раз обошлась без них. Моя босая нога снова отправилась в железные тиски.

Я встала. Из-за открытых носков пальцам не было так больно. К тому же, трехдюймовые каблуки выгодно отличались от пятидюймовых. Задрав штанину, я с удивлением обнаружила, что моя нога выглядела иначе и гораздо более привлекательно. Туфля выгодно подчеркивала форму стопы и слегка удлиняла ее. Интересно, во время занятий сексом моя нога будет так же напряжена? Неудивительно, что мужчинам нравятся шпильки. Еще бы, ведь женщины ходят, словно принимая удобную для секса позу!

Я подошла к зеркалу. С таким чувством, будто преподношу себя окружающему миру. Вот она я! На своем пьедестале. Великая и ужасная… и уж точно не «прямо как парень».

Прежде чем расплатиться, я убедилась, что в случае чего смогу вернуть их обратно. Вдруг они не подойдут к платью? Или я захочу вернуть платье? Или же снова стану самой собой и выброшу из головы все эти глупости. Мне сказали, что на это у меня будет тридцать дней. Думаю, хватит.

— Стриптиз — это медленная пытка. — Коко проводила специальное занятие для группы разведенных женщин. — Вот так, дамы. Я научу вас, как правильно мучить самого любимого человека в вашей жизни.

Женщины рассмеялись. Именно для этого они сюда и пришли — чтобы научиться привлекать мужчин, несмотря на то, что теперь их ненавидели.

— Суть в том, чтобы полностью раскрыть себя, но делать это нужно продуманно и без лишней суеты. Именно вам решать, что он увидит, когда это случится, и как долго продлится.

Хм. Наверное, я танцевала самый длинный стриптиз в истории. Стриптиз, длинною в жизнь. Похоже, настало время сбросить с себя всю одежду, образно выражаясь. Забыть о своих комплексах и последовать советам моей матери.

— И знаете, почему это работает? Потому что все мужчины очень боятся. А знаете, чего они боятся?

Она окинула комнату взглядом. Ответом ей была тишина. Я знала ответ, но почему-то никак не могла его вспомнить. Черт возьми, чего же они боятся? Наконец из последнего ряда подала голос невысокая хрупкая женщина:

— Что у них не встанет?

Коко указала на нее пальцем:

— В точку!

Ну, конечно! Как я могла забыть?

— Они живут в постоянном страхе, что не смогут проявить себя лучшим образом. Этот страх мотивирует каждое их действие. И, как ни странно, чем успешнее они становятся, тем сильнее боятся и ищут все новых доказательств своей состоятельности. И почему же стриптиз настолько эффективен?

Она вновь замолчала в ожидании ответа. Темноволосая женщина со светлыми прядками попробовала угадать:

— Потому что он просто сидит и смотрит?

— Дело не только в этом. Он отвержен. Подавлен. Лишен всех прав. Лишен снисхождения. Стриптиз — суровое испытание для него. Вот почему он так сильно возбуждает. Чем решительнее его отвергают, тем больше ему хочется. Следовательно, что для вас самое главное?

Никто не рискнул ответить. Я также ждала, чтобы она сама закончила свою мысль. Словно слышала все это в первый раз. Ведь раньше я не позволяла ее словам проникнуть в мои мысли.

— Делайте все медленно. Не дразните, но мучайте его. Это похоже на детектив. Ожидание заставит его трепетать. Он будет жаждать финала, момента, когда ему откроется последняя страница. Чтобы увидеть вас обнаженной. Кто-нибудь из вас бывал в стрип-баре?

Только двое из присутствующих подняли руки.

— Что происходит, — спросила Коко, — когда стриптизерша полностью раздевается?

Обе продвинутые посетительницы стрип-клубов начали было говорить, но тут же замолчали.

— Стоит ей раздеться, — пояснила Коко, — как все заканчивается! Конечно, она может еще немного потанцевать, но, по сути, история завершается.

Она не стала рассказывать им про приватные танцы.

— Аудитория хочет увидеть новую героиню. С этой уже все ясно. Стоит тайне раскрыться, как все теряют к ней интерес. Гораздо занимательней раскрыть новую тайну. И каждая из вас, вне зависимости от того, что там у вас под одеждой, — это нерассказанная история.

Звучало странно. К чему она призывала этих несчастных?

Коко выстроила их в ряд. Я поставила популярную в семидесятые годы песню «Полночь в оазисе». Такую мелодичную, что обычно никто не мог устоять. Даже я стала покачиваться в такт.

Она велела всем повторять ее движения. Поворот. Вращение. Я тоже по-своему подражала ей. Она старалась немного раскрепостить их.

— Двигайте бедрами, дамы! Представьте, что хотите прикоснуться к каждой стене. — Она заметила, что я тоже двигаюсь в такт и, удивленно вскинув брови, расплылась в улыбке. — Да, да, вот так!

Мне тут же захотелось остановиться. Потом я решила, что не стоит давать ей повода думать, будто у нее появляются шансы направить меня по своим стопам.

Хотя какого черта? Пусть порадуется. Я продолжала танцевать. Даже чуть более активно. Она одарила меня благодарным кивком. Получать от нее одобрение было почти неприлично. Я покраснела, голова закружилась, словно комната вращалась вокруг меня, но, оказывается, я просто двигала бедрами.

Я вышла из раздевалки и застала конец их ссоры.

— Но ты вечно работаешь! Я думала, что хотя бы в выходной мы сможем побыть вместе и что-то сделать.

— Я полностью измотан и просто хочу отдохнуть.

— Отлично! Поехали ко мне?

— Мне бы хотелось поехать к себе.

— В такую даль, в Асторию? Зачем?

— Тара… Я просто устал.

Вот тогда-то она заметила и легкую усмешку на моих губах, подчеркнутых помадой Коко, которая, по словам консультанта из «Сефоры», отлично сочеталась с тенями, румянами и тушью.

Все втроем мы загрузились в лифт.

Молчание царило все время, пока мы спускались.

Том, казалось, был слегка удивлен переменами в моей внешности. Изо всех сил я старалась Удержаться и не стереть помаду ладонью.

Когда мы выходили из лифта, он спросил:

— Ну, как поживаешь?

— Неплохо…

— Я провожу тебя до метро.

Тара кивнула Тому:

— Ну пока… — И одарила меня напоследок мрачным взглядом. — Отличненько.

Она удалилась, а Том повернулся ко мне:

— Ты начала говорить…

— Говорить что?

— Э-э, вот… неплохо поживаешь.

— А, в самом деле… — Я заставила себя не тереть глаза.

— Перекусить не хочешь? Я слышал, в «Виллидж» есть потрясающее местечко. Я там еще не был. Пойдешь?

— Конечно! — «Виллидж» была в противоположной от «Астории» стороне. Я едва удержалась, чтобы не подпрыгнуть от восторга. И мы пошли на поезд.

Коко, Ральф и я стояли перед двустворчатыми высокими белыми дверями в городском доме Кингсли, расположенном в районе «Виллидж». Ральф поднял и опустил латунную ручку в форме руки.

Кингсли в коричневых вельветовых брюках и белой рубашке, открыл дверь:

— Добро пожаловать!

— Что за чудесный дом! — не удержалась Коко, когда мы вошли в элегантный холл, отделанный деревянными панелями и устланный восточными коврами.

— Вам нравится? Я доверяю только мнению друзей.

— Вам повезло.

— Хорошо, что вам удалось выбраться. Рад вас видеть.

Коко не совсем соответствовала обстановке, но выглядела шикарно — в блестящем топике, черных кожаных брюках и золотистых босоножках на высоченных каблуках. Хотя я и сопротивлялась ей все утро, сейчас я была благодарна за совет надеть белые пумовские кроссовки, модные белые джинсы, приспущенные на бедрах, и сиреневый вязаный свитер, купленный в «X-Энд». Хорошо, что в холле было прохладно и не пришлось объясняться, почему я не снимаю свитер.

— Ральф, Джинджер, непривычно видеть вас без униформы, — заметил Кингсли.

Мне показалось или в его взгляде мелькнуло одобрение, когда он смотрел на меня?

Он проводил нас в гостиную, откуда послышался голос Найджела Ситвелла:

— Проходите, не стесняйтесь.

Он говорил с заметным британским акцентом. Лысый, усатый, двести фунтов лишнего веса, Ситвелл сидел в огромном мягком кресле, доминируя в пространстве комнаты.

— Неужели вы добрались без проблем, даже не заблудились? Я так вечно путаюсь в «Вил-лидж». Мой водитель болтал по мобильному на каком-то креольском наречии, абсолютно не обращая внимания, куда рулит, а в машине было всего пять дюймов для ног! С моей-то подагрой, представляете, как я намучился? Пришлось всю дорогу держать ступни под углом.

— Все почти готово, — объявил Кингсли, — так что располагайтесь, наливайте себе вина и обязательно попробуйте утиный паштет с фисташками, Акико приготовила.

Акико?

Когда Кингсли заходил на кухню, нам с Ральфом удалось заметить миниатюрную девушку-азиатку. Она выглядела как подросток, не старше двадцати. Интересно, ее наняли только для готовки или Кингсли живет с ней?

— Приятно с вами познакомиться, — пропела Коко, разливая по бокалам вино.

Мы с Ральфом уселись на древний диванчик так, чтобы видеть Ситвелла. Жесткий диванчик с резными деревянными подлокотниками поскрипывал, и было не очень-то похоже, что он предназначался для сидения. Ну, просто Твидлди и Твидлдум.

— Итак, вы студенты Роберта! — воскликнул Найджел.

Лучше бы я, вместо того, чтобы торчать здесь, оказалась сейчас на кухне с Кингсли и помогла ему готовить.

— Они любимые студенты Роберта, — пояснила Коко.

— А вы?

— Коко, сестра Джинджер.

Ральф ткнул меня в бок.

— Сдается мне, что у вас должна быть еще одна сестра по имени Корица.

Ситвелл заржал, а мне осталось только изобразить кривую улыбочку.

— Я читал, что у вас выходит новая книга рецептов.

— У меня? Да кто сейчас внимание на это обращает? Они хотят, чтобы я написал еще одну, но мне больше нечего сказать. Даже у моих поденщиков-писак нет идей.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — промурлыкала Коко, опираясь на подлокотник пустого кресла наискосок от него. — Вы выглядите как мужчина, которому всегда есть что сказать.

— А вы выглядите как шлюха. Откуда такие роскошные титьки?

Коко так и покатилась от смеха:

— И откуда бы им взяться? Мать-природа!

— Как бы не так! Скорее, какой-нибудь сексуально-озабоченный мужик.

Было ясно, почему Кингсли пригласил Коко. Собеседники оказались идеальной парой невоспитанных болтунов.

— Я недавно делала маммограмму. Ну, я вам скажу, это все равно что прижать ваш хрен гаражной дверью.

— У моего родственника был рак груди.

— В самом деле? — Коко потянулась к паштету. — Он, наверное, смущался.

— В общем, он умер, — рассмеялся Ситвелл.

— Представить только, мужику умереть от рака груди.

— Как глупо, — пробормотал Ральф и, повернувшись ко мне, прошептал одними губами: — Он просто ненормальный.

— А кто-нибудь задумывался, зачем мужикам груди? — поинтересовалась Коко.

— В общем-то, мужчины могут кормить грудью. Биологически у них для этого все есть, — отважилась я вступить в разговор. Вот и пригодилась культурная антропология с первого курса. — Просто в нашем обществе это не принято.

— Полный отврат, — не сдержался Ральф.

— Да в жизни не поверю! — заявил Ситвелл.

— А зачем им это? Они же исколют младенцев своей порослью на груди.

— Сестры, говорите? — направил Ситвелл на нас свою трость. — Да вы настоящие соперницы. Конкурируете?

— Нет, не очень, — выпалила я. — Она симпатичнее. Я смирилась.

— Врешь, дорогуша. Ты ее ненавидишь, спишь и видишь, что ее собьет машина и она умрет в муках.

Он снова рассмеялся. Я чувствовала себя ужасно неловко, что никто мне не возразил, уверяя, что я гораздо привлекательнее. Интересно, никто не заметил, как жарко стало в комнате? Я сняла свитер.

— Кто-нибудь попробуйте эту вкусноту. — Коко намазывала паштетом очередной крекер.

— Это просто фантастика.

Она взглянула на Найджела:

— Хотите?

— Отрава, — отрезал Ситвелл. — Моя подагра и холестерин — заклятые враги. Ну и черт с ними, — расхохотался он снова.

Зашел Кингсли и объявил, что ужин готов. Я еще никогда не видела, чтобы он так нервничал и расстилался перед кем-то.

Мы все отправились в столовую с огромными окнами, также украшенную деревянными панелями, здоровенной люстрой и камином до потолка.

Кингсли представил нам Акико. Она была очень милая, миниатюрная и все время кланялась гостям. Потом Кингсли сел за стол, а она стала подавать еду. Это было что-то невероятное — блюдо, приготовленное из молочного ягненка, обжаренного в масле с манной крупой и приправленного шалфеем и пармезаном. Тунец в соусе «Тартар», поданный с молоками и японским хреном. Аспарагус, обжаренный в горчично-шафранном соусе.

— Ну, как твой ресторан? — обратилась Коко к Кингсли. — Я так понимаю, неважно, иначе бы ты не преподавал.

Найджел Ситвелл хмыкнул, но целиком сосредоточился на аспарагусе. Мне так хотелось, чтобы Кингсли ответил что-нибудь вроде «а тебя это ни с какого бока не касается», но, похоже, вопрос его вообще не затронул. Я навострила уши — мне ужасно хотелось узнать, что привело его к нам в школу.

— Дела идут неплохо. Персонал старается. В этом году у нас новое меню. Приходится экспериментировать, обновлять блюда, иначе людям надоедает. К счастью, моя репутация, похоже, притягивает посетителей.

Я так и не поняла, есть ли у него проблемы с бизнесом, или он пытается сделать вид, что все в порядке. А может просто старается быть вежливым, потому что Коко и понятия не имеет, насколько он знаменит.

— Но конкуренция в ресторанном бизнесе очень сильная.

— Очень многие выпячивают свое «я»! — прожевав, заметил Найджел. — И ждут твоего провала. У тебя есть враги, Роберт, помни об этом.

Кингсли засмущался, сделал большой глоток вина. Мы с Ральфом обменялись взглядами.

— Я понятия не имела, что все так жестко.

— Это отвратительный бизнес, — добавил Найджел. — Постоянно приходится ждать подвоха. Правда, Джинджер?

Я кивнула и с трудом выдавила «да».

— Ну, — продолжил Кингсли, — в этом году я отправлюсь в Париж летом.

— Париж! — почти закричал Найджел. — Вот и ответ.

— Я обнаружил, что мне периодически надо там бывать, чтобы просто подзарядиться.

— Я никогда там не был, — заметил Ральф, — но страшно хочется поехать.

— О-ла-ла, — передразнила Коко. — Веселый Париж. Вот там бы я вписалась. Там люди понимают, как сохранить брак.

Она уже почти прикончила свой первый бокал вина. Из кухни появилась Акико, чтобы налить ей еще. Ее лицо вытянулось от незамысловатого вопроса Коко:

— Ваша интимная жизнь стала пресной? Переспите с кем-нибудь из ваших женатых приятелей!

Кингсли улыбнулся мне (с сочувствием) и покачал головой.

Найджел рассмеялся:

— Мне нравится эта женщина.

— Ну, я не самая ярая защитница брака, — продолжала Коко. — Господь свидетель, брак — наипростейший способ разрушить вашу сексуальную жизнь.

— Аминь, — присоединился Найджел. — Интересно, почему геям хочется пожениться?

— Может, чтобы потом они могли развестись?

Никто не рассмеялся этому жалкому подобию шутки. Он пожал плечами.

— О, это было божественно, — не унималась Коко.

После обеда я помогла Акико убрать со стола, а все остальные переместились в гостиную. Мне хотелось узнать, сколько ей лет, какие у нее отношения с Кингсли. Но я только успела поблагодарить ее за обед, когда появился он:

— Джинджер, оставь все это, брось посуду.

— Да мне нетрудно… — Я наклонилась, сметая остатки из тарелки в корзину, и ни на секунду не забывая, как откровенен мой топик.

— Ты такая трудяжка. Кому-то повезет.

— В смысле, с женой? — Я не могла поверить, что он это произнес.

Он расхохотался, а потом погладил Акико попку и добавил:

— В смысле, с работницей.

— Ну да, конечно.

Акико продолжала мыть тарелки, отстранен-но улыбаясь.

— Хочешь посмотреть сад? Он потрясающе красив. В центре города нечасто такое увидишь.

— С удовольствием.

Уау! Он приглашает меня уединиться. И как я буду с ним разговаривать? Как взрослая? О'кей, не как взрослая, я и есть взрослая. И вполне справлюсь. Притворюсь что я ему ровня. А может, так оно и есть. Если он так считает, то кто скажет по-другому? Возможно, он плохо меня знает, но я прикинусь самоуверенной. Ради исключения. О господи, у меня соски проступили? Я оглядела себя. Нет. Успокойся. Расслабься!

Я пошла за ним через кухню. Мы вышли в сад через двустворчатые стеклянные двери и оказались в маленьком патио, отгороженном кустами и деревьями, с журчащим фонтаном. Здесь мы уселись на каменную скамейку под высоким деревом гинкго.

— Твоя сестра не так уж и ошиблась насчет моего заведения. Мы теряем клиентов, теряем деньги. И с сожалением должен заметить, еда уже не та.

— Правда, а я и не знала. — Так, значит, у него тяжелая полоса, но с какой стати он мне это рассказывает?

— Но ведь в этом бизнесе свои циклы. Я уверена, вы придумаете что-нибудь.

— Клиенты хотят видеть меня в ресторане, но как я могу готовить еду, встречаться с читателями, устраивать кулинарные презентации в одно и то же время. Так что, когда Найджел захотел инвестировать в мое заведение, я схватился за эту возможность. Я знаю, он немного взбалмошный, но я его обожаю, он интересный…

— Вполне разумно… — К чему он это говорит, не могу понять?

— Мы хотим открыть кафе в Калистога. Кондитерскую. Конечно, не такое гламурное, как «Зин», но со столь же высокими стандартами качества, высококлассными ингредиентами, местным колоритом…

Я навострила уши.

— Калистога это недалеко от Напы?

— Славный городок, известный своими горячими источниками. Там еще остались эти симпатичные бунгало, построенные в двадцатые годы. Люди начинают покупать их, ремонтируют. Главная улица немного обветшала, но очень мило выглядит.

— Главная улица?

— На ней целых два книжных магазина, старомодная лавка сладостей, пара колоритных мотелей в стиле сороковых годов, где предлагают грязевые ванны, массаж горячими камнями и всякое такое.

— Звучит потрясающе!

Он что хочет предложить мне работу? Мой ответ готов. Конечно, да! Мне плевать на Жан-Поля, на этот чертов мастер-класс, на Тома, Тару, Коко и всех остальных, вместе взятых. Я могла улететь в любую точку на карте Америки и очутиться на любой Главной улице с Робертом Кингсли, чтобы заниматься самым моим любимым делом!

— Ты очень красивая, молодая. И очень талантливая.

— Спасибо.

— Я думаю, у тебя будет прекрасная карьера.

— Приятно слышать.

— Надо признаться, мне не удалось найти много друзей в Нью-Йорке.

— Правда?

— В общем, я хотел попросить…

Кингсли придвинулся ко мне чуть ближе.

О Господи, он собирается пригласить меня на ужин? Только мы вдвоем! А потом мы станем любовниками, я уеду с ним в Калифорнию, мы поженимся и я сделаюсь хозяйкой в кондитерской на Главной улице, а наши дети, когда подрастут, начнут помогать нам, и я буду жить долго и счастливо!

— Твоя сестра, — откашлялся он. — Она же ни с кем не встречается? Потому что… Ну, я подумал, что она такая забавная, мне захотелось пригласить ее на ужин…

Мой взгляд приклеился к окурку, застрявшему между плитками шифера.

— Но сначала я хотел узнать, не возражаешь ли ты? Ты ведь моя ученица, я не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя неловко.

По мне словно водили наждаком.

— Моя сестра… — Пауза. — Она мне не сестра. — И дальше ледяным голосом: — Это моя мать.

— Что ты сказала?

— Коко — моя мать. Ей нравится всем говорить, что мы сестры. Но на самом деле ей сорок три, она обручена с парнем, который раньше производил пуговицы, и он даже не заставляет ее подписывать добрачное соглашение.

Я встала.

— Понятно. Ну что же… — он продолжал сидеть, потирая скулу. — Хорошо, что я сначала поговорил с тобой. Избавил себя от отказа.

Я кивнула:

— Да, этого лучше избегать.

И пошла в комнату за свитером.

Джек сидел в гостиной и пришивал пуговицу к единственному белому платью Коко. Это был роскошный вечерний наряд, который мы нашли в комиссионном магазине в Ист-Вилледж. Коко читала руководство по игре в кости. Завтра они собирались в Лас-Вегас. Он облизал кончик нитки, чтобы удобнее было вдеть ее в иголку. При виде этой домашней сцены я вдруг прониклась к Джеку теплотой и признательностью. Впервые в жизни моя мама почувствует себя в надежных руках.

— На случай, если не увижу вас до отъезда, — сказала я, отправляясь спать, — желаю вам хорошо провести время.

— Спасибо! — отозвался Джек. — Мы постараемся.

Коко была на удивление неразговорчивой. Просто наслаждалась покоем? Наверное, осознание того, что ей больше не придется зарабатывать деньги, явилось для нее серьезным потрясением. Я поцеловала маму в щеку.

— Спокойной ночи.

— И тебе, милая. Я люблю тебя.

— И я тебя.

Она подмигнула мне на прощанье.

— Я правильно тебя понял? Ты расстроилась из-за того, что он предложил притормозить?

Мы с Ральфом шли в кулинарию. Я надеялась, что смогу побыть с Томом наедине во время обеда, но Жан-Поль попросил его и еще нескольких ребят расставить столы для завтрашнего банкета, так что ничего из этого не вышло.

— Ну да.

— А он хотел просто пообжиматься?

— Верно.

— Ну, и в чем проблема, Джинджер? Женщины именно этого и хотят. В этом и заключается цель всех женщин. Найти ласкового мужчину, который не будет настаивать на чем-то большем.

— То есть ты думаешь, что я напрасно злюсь? И не должна чувствовать себя отвергнутой?

— Я думаю, что тебе пора сходить к психиатру. Ты что, не понимаешь, что в твоих руках настоящее сокровище? Благодари судьбу.

— А ты не думаешь, что он хочет остаться друзьями? — Его интимные отношения с Тарой не давали мне покоя. И неважно, предшествовала ли им какая-то проверка чувств или нет. Сильно сомневаюсь, что это было нечто особенное и исполнено искренних чувств.

А если да? Еще хуже.

— Джинджер, извини, конечно, что я тебе это говорю, но друзья не обжимаются и не целуются. Мы же не обжимаемся и не целуемся? Нет. А ведь мы друзья.

— А знаешь что? — спросила я, чуть приободрившись. — Он сказал, что женщины с силиконовыми грудями выглядят неестественно.

— Либо он хороший актер, либо ты нашла себе идеального парня.

После занятий мы с Томом встретились в коридоре и вместе поехали на лифте вниз. Его голубые глаза смотрели прямо на меня.

— Я вчера отлично провел время, — сказал он.

— Взаимно.

— Жаль, что сегодня я работаю. Намечается вечеринка, которую устраивает Ассоциация женщин-поваров. Кстати, не хочешь заглянуть?

— Спасибо за приглашение. — Я чуть было не ляпнула, что сегодня тоже работаю, но как повод для отказа использовала Тару. — Думаю, нам с ней не стоит лишний раз пересекаться. — Не могла же я сказать, что в мои обязанности входила продажа вибраторов после того, как моя мама закончит свой урок стриптиза?

Я не видела Коко с тех пор, как она вернулась из Вегаса. Дома я собиралась поздравить невесту и высказать свое недовольство по поводу того, что она не звонила. Я нашла ее в спальне. Она лежала в полной темноте.

— Мам?

— Мы все отменили.

— Что?

— Я все отменила.

Я присела на край ее кровати.

— Почему?

— Утром, когда мы с Джеком должны были идти в часовню… я сидела за игральным автоматом и скармливала ему монеты. Я была в каком-то гипнотическом ступоре. И вдруг поймала себя на мысли, что больше не чувствую радости. Мысль эта пришла мне в голову после третьего бокала шерри. И я поняла, что не хочу выходить замуж. Видимо, просто не смогла смириться с тем, что пришлось бы навсегда связать себя с одним человеком.

— Что-то я не понимаю. — Ее слова расстроили меня. В категорию «с одним человеком» попадала и я. Конечно, сейчас она говорила не обо мне.

— Да я и сама не понимаю.

— Ну… Мне жаль, что все так вышло.

Она приподнялась и распростерла объятия. И мы обнялись.

На следующее утро я появилась в школе с твердым намерением не обращать на Тома никакого внимания. Выполнить его не удалось по той простой причине, что он сам в упор меня не видел. Затем мимо продефилировал Кингсли, не поднимая на меня глаз. Потом Жан-Поль скомандовал пошевеливаться и отправляться на кухню, готовить сыры для ассорти. Ясное дело, все думали только о банкете, а мои проблемы вообще никого не волновали в этом мире. Едва я появилась в школе в тот день, как мне немедленно захотелось убраться как можно дальше. Даже Ральф был в плохом настроении. Я пожаловалась ему по дороге в гардеробную:

— Я просто без ума от счастья, что потратила такую кучу баксов за уникальную возможность нарезать сыр для швейцарских инвесторов.

— Почему в тебе всегда столько негатива? — отрывисто бросил он.

Может, стоит исчезнуть отсюда и никогда не возвращаться? Тогда они поймут!

Когда мое сырное ассорти было готово, Жан-Поль заставил меня помогать Таре делать розетки из масла. Когда он вышел из комнаты, Тара высказала предположение:

— Все это приведет к увеличению потребления молочных продуктов, не так ли?

Я посмотрела на стол перед ней. Она соорудила из масла большую женскую грудь и украсила ее двумя сосками. Ральф расхохотался. И Том тоже. Она успела ликвидировать свое творение до того, как вернулся Жан-Поль и подозрительно на нас уставился. Он прошелся у меня за спиной. Мои розетки, кажется, получились неплохо. У меня даже руки не тряслись, когда он дотронулся до моего плеча.

— Время для ленча.

Он собрал остатки масла с краев миски и вывалил размягченную массу прямо на стол. Она шлепнулась, как огромная куча птичьего помета.

— Оставайся и сделай еще сто штук. А все остальные идите отсюда.

Словно ушат холодной воды опрокинули на голову. Я превратилась в тлеющий костер. Еще одно унижение. Это было несправедливо. Я склонилась над столом и продолжала делать розетки, но это было просто абсурдно. На шестом десятке моя спина заболела. Я выпрямилась, потянулась. И зачем я все это делаю? Жан-Поль все равно не узнает, закончила я или нет. А если и узнает, то, как всегда, обратит внимание лишь на плохое. Не было никакого смысла в этом дурацком задании, не было смысла ходить в эту школу. Он никогда не допустит меня в мастер-класс. Я зря потратила деньги отца.

Я направилась к холодильнику, где меня поджидали мои лебеди, которых осталось только наполнить кремом. Поднос с шеями стоял ниже.

Под ним я увидела бисквиты Тары. Они уже были выпечены, осталось только украсить и подать. О, искушение! Искушение достать поднос и вывалить его содержимое в мусорку. Как же классно я буду себя чувствовать! Хотя бы мгновение. Да и кому нужны ее бисквиты? Ей и самой наплевать.

Я вытащила свои подносы и поставила на стол. Пирожные смотрелись весьма неплохо. Вполне профессионально. По крайней мере, я так считала. А кто же еще? Жан-Поль охаит их, как и все, что я делала. Все всегда было безобразно, потому что являлось моим творением. Да, наконец-то все понятно. Вот в чем дело! Что там говорил Том? «Она профессионал». А я была дилетантом, и всегда останусь такой. Я брала одну фигурку за другой и сминала их ладони, а потом крошила на мелкие кусочки. Затем большим пальцем я давила на каждую шею, пока она не ломалась пополам. Разве я могла хоть на секунду допустить, что он меня похвалит? Жгучие слезы разъедали глаза, обида поглотила меня. Мой новый рецепт. Лебеди с переломанными шейками и заварным кремом. Добавить слез и размешать.

Я раньше никогда не бывала в офисе у отца. Секретарша даже не знала, кто я такая. Она, скорее всего, понятия не имела, что я вообще существую. Но я настояла, чтобы меня пропустили. Я села напротив него, пристроив свой сверток с ножами на коленях. Между нами был огромный стол, заваленный бумагами, папками, толстыми юридическими книгами. Но сейчас речь шла не о разводах и изменах. И не надо было спрашивать, как дела у Эммы. Пришло время сказать ему, что я неудачница, потерпевшая полное фиаско. Нерентабельное вложение средств.

— Я ухожу из кулинарной школы.

Он откинулся назад в черном кожаном кресле — большом, с массивными подлокотниками и выдвигающимся подголовником.

— Ты больше не хочешь быть шеф-поваром?

— Нет.

— А кем хочешь?

— Снова подумываю о юридическом образовании.

— Вот как.

— Хочу заниматься чем-то полезным. Помогать людям.

— Звучит идеалистически.

— Это плохо?

Слева от его компьютера стояла большая черно-белая фотография Ли, а рядом с ней цветной снимок Эммы.

— Это непросто.

— Ты думаешь, я не справлюсь?

А почему он мог думать наоборот? Я раньше отказалась от юриспруденции. Но сейчас будет по-другому. Я постараюсь прилежно заниматься. С упорством фанатика буду ходить на занудные, сухие занятия. Заставлю себя интересоваться конституцией, федеральным управлением, общественным устройством… И даже носить эти дурацкие костюмы-двойки.

— Я полагал, ты хотела делать пирожные.

— Да.

— Что же случилось? Ты не попала в мастер-класс?

Стало быть, он не в восторге от моего желания идти по его стопам.

— Я хочу помогать женщинам, которые работают в секс-индустрии.

— Помогать им? — удивился он.

— Выбраться оттуда. Начать новую, нормальную жизнь.

Он снова откинулся в кресле. Положил ногу на ногу так, что приподнялась штанина, обнажив полоску кожи между ней и носком. Кожа была белая и волосатая.

— И как ты себе это представляешь?

— Для начала изменить законы. — Я смотрела ему в глаза. — Таким образом, чтобы мужчины, которые пользуются их услугами, несли ответственность и тоже заслуживали порицания, может даже и в большей степени.

Он наклонился ко мне:

— Забудь свой идеализм. Женщинам, которые работают в секс-бизнесе, эго нравится. Если нет, они оттуда уходят. Их никто не заставляет. Да, в этом есть саморазрушение личности, но законы здесь ни при чем. Им не нужна твоя помощь, Джинджер. Психиатрическое лечение и то вряд ли поможет. Если кому и нужна поддержка, так это тебе. А эти женщины очень сильные, жесткие. Как твоя мать. Она же не страдает, правда?

Я не знала, что на это ответить.

— Так что же случилось с кулинарной школой? Я заплатил порядочные деньги за твое обучение. А теперь ты хочешь уйти в середине семестра? Тебе никогда не достичь успеха, если ты не завершишь начатое дело.

— Шеф-повар меня ненавидит.

— Почему?

— Не знаю. Это началось с первого дня.

— Может, стоило сначала выяснить, прежде чем уходить.

— Я пыталась поговорить с ним. Не помогло.

— Попробуй еще. Покажи, что тебе это важно.

Пожалуй, это был перебор.

— Да что ты понимаешь в этом? Я твоя плоть и кровь, а тебе всегда было наплевать на меня.

— То есть?

— Ты всегда был недосягаем! Все мое детство держал дистанцию!

— Я держал дистанцию с Коко, не с тобой. Я не мог общаться с такой женщиной. Что бы стало с моей репутацией, если бы в фирме узнали об этом?

— Да ничего особенного! — задохнулась я. Это было захватывающе жутко — наконец поговорить с ним начистоту. — Им наплевать. Или они бы думали, что это круто! Так думают все мои друзья.

— Не надо вешать на меня всех собак. Ты расстроилась из-за школы, и это не имеет ко мне никакого отношения. Поэтому я тебе советую…

Я выпрямилась:

— Мне не нужны твои советы.

— Ты принимаешь мои деньги, так что, будь добра, прими и совет. И не воображай, что это легко. Ничто мало-мальски значимое не бывает легким и простым! Это налагает определенные обязательства!

Я встала.

— В самом деле? Если ты так силен в обязательствах, то как насчет твоих обязательств к Ли?

— Что?!

— Полагаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

Он молчал, но виноватое выражение лица говорило яснее всех слов. По крайней мере, у него хватило достоинства не отрицать очевидного.

— Если пользоваться твоими деньгами равносильно тому, чтобы следовать твоим советам, я лучше наймусь мешать масло для пончиков.

Я развернулась и вышла. В приемной изобразила на лице кривую улыбку. Моя маленькая победа. Я наконец-то поссорилась с отцом. Еще никогда я не чувствовала себя его дочкой до такой степени. Жалко, что при этом мне очень хотелось его убить.

— Разве банкет не сегодня? — удивилась Коко.

— Я не пойду.

— Почему?

Я попыталась скрыться в своей комнате. Она шла за мной.

— Джинджер, да что с тобой?

— Ничего.

— Почему ты вчера сорвалась ни с того, ни с сего?

— Извини, пожалуйста.

Она зашла ко мне в комнату. Я бросила сверток с ножами на пол. Скинула кроссовки, рухнула прямо в одежде на постель, накрыла голову подушкой. У меня никогда не было замка на двери, а жаль. Убраться бы отсюда куда подальше. На самом деле мне нужна совсем другая дверь, в другой комнате, в ином доме и в другом городе…

— Ладно, — повернулась она, чтобы уйти, — но если тебе захочется высказаться, я внимательно выслушаю.

Я откинула подушку и буквально взорвалась:

— Ты знала, что Бен изменял?

— ЧТО? — Резко повернулась она.

— Он изменял Ли.

— В самом деле?! Рассказывай немедленно.

Она присела на край постели.

— А надо?

— Перестань, мне нужно знать.

Я поморщилась. Она шутила. Как бы. А вот в это мне не хотелось играть. Радовать ее своей ненавистью к отцу. Мне хотелось сбить этот тон. Узнать, что она на самом деле думает об этом. Ну, я и рассказала все о дневниках Ли — как вел себя отец, как она страдала. Меня просто бесило, что он, похоже, вообще не переживал по этому поводу. И это было самое плохое. Он просто извинился. То есть, если бы она не узнала, не о чем было бы и говорить.

— Похоже на то.

— Ты его защищаешь?

— Просто не осуждаю.

— Ты ненавидишь папу по тысяче причин, а за это не хочешь судить?

— Может, она его не удовлетворяла как женщина, и ему пришлось искать удовольствий на стороне.

— А может, это он был посредственным любовником в постели?

— Значит, ей надо было его научить.

— Некоторые женщины не так искусны в этом, — заметила я, сгорая изнутри. — Это же не физкультурные упражнения. Им нужен эмоциональный контакт.

— Мы сейчас говорим о тебе?

«Ну, уж точно не о тебе», — подумала, но не сказала я. Это была проигранная ситуация. Если бы она узнала, что у меня чувства и секс неразрывны, то, возможно, почувствовала бы свое поражение как мать.

— Господи! — Она восприняла мое молчание как «да». — Я думала, если что-нибудь и донесла до тебя, так это то, что сексом надо наслаждаться.

— Но все равно, — прервала я ее, — ты обвиняешь жертву. Как будто это Ли виновата, что бедняге пришлось ей изменять. Неужели верность для тебя ничего не значит?

— У монеты две стороны, в этой истории двое участников. Ли не была совершенством. Я знаю, ты так думала, но, увы, — это не так. Поэтому умерь свои претензии к отцу, вот и все, что я хочу сказать.

Возможно, она не осуждала папу из-за собственного прошлого. Может, Коко и не спала со своими клиентами… Но она развлекала толпы мужчин. Женатых мужчин. Таких, как мой отец.

А может, с кем-то и спала. Я никогда не была уверена насчет того, как далеко она заходила. Никогда не хотела знать наверняка. Но, возможно, пришло время узнать правду.

— Мама?

— Да?

— Ты когда-нибудь…

— Что?

— Имела секс. С мужчинами. За деньги?

Коко взмахнула ресницами и ответила голоском красотки из южных штатов:

— Боюсь, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Имела?

Она встала с моей кровати. Распушила волосы перед зеркалом. Я ждала, пока она заговорит. Не шевелилась. Мои уши превратились в суперлокаторы.

— Возможность была всегда. Исполняешь приватный танец для клиента. Он просит позвонить ему. Он может быть хорош собой, предлагает тебе прогуляться с ним по магазинам, чтобы провести время с пользой. Ну, ты идешь. Потом вы ужинаете. Отправляетесь в отель. Потом секс. Он дает тебе пятьсот баксов. И ты никогда больше его не видишь. Или все повторяется снова. И снова, — рассмеялась она. — Многие так поступают.

— А ты?

Она застонала:

— Тебе правда нужно знать? Хорошо. Был один мужик. Он был несвободен, семья и все такое. Очень привлекательный и предпочитал анальный секс.

— Слишком много информации.

— Его жена ему отказывала! Вот почему я тебе говорю, что надо быть гибкой.

— Спасибо.

— Он потратил на меня кучу денег.

— Очень мило.

Ее брови вопросительно приподнялись, она переминалась с ноги на ногу, ввинчивая шпильки в мой старенький голубой палас. Словно ожидала услышать слова осуждения. Но я уже устала осуждать. Это бесполезно, и ни к чему не приводит.

— Послушай, — продолжала она, видя мою расстроенную физиономию, — это продолжалось полгода. Спустя какое-то время я поняла, что чувствую себя паршиво. И сказала себе: никогда больше, ни за что. Многие девушки прирабатывали этим на стороне. И быстро деградировали. Я не пошла по этой дороге. Мне пришлось провести границу, иначе я не смогла бы работать.

Ну, ладно. Проехали. Это было не совсем ужасно. И она осталась невредимой. Прошла через это более или менее без потерь. Наверное, Ли была права, говоря, что Коко сильная.

— Это все какое-то безумие. Это я ребенок. Я должна бунтовать. Это меня ты должна критиковать. Ну, как я могу заработать твое осуждение? Быть законченной блюстительницей нравов? Супер, вот уж развлекуха. Всю жизнь мечтала. Это невозможно! Тебя невозможно огорчить!

Она изо всех сил старалась не рассмеяться. Возможно, это и было смешно.

— Иногда ты меня раздражаешь. Ты не используешь макияж. Не носишь каблуки. И тебе действительно нужны новые бюстгальтеры.

— Отлично! Я бунтую против матери тем, что позволяю своим сиськам висеть, а не торчать.

Она расхохоталась.

— Извини, я не должна была смеяться. Ты очень много для меня значишь.

Она присела рядом, сжала мою ладонь:

— Ты ведь знаешь это?

— Наверное. Но… — Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, и заставила себя выдавить: — Но не так много, как мужчины.

— Ты что, шутишь? Естественно, ты в сто раз важнее.

Я покачала головой. Слезы полились градом.

— Джинджер, девочка моя, — обняла она меня, — это же просто работа.

— А ты трудоголик, — вырвался у меня отвратительный смешок.

— Ты самый главный человек в моей жизни.

И в тот момент, когда она эго произнесла, я поняла, что это действительно так. Собственно, я и хотела услышать.

И только сейчас я осознала, какой это тяжелый груз. Самый важный. Громадная ответственность. И где этот Джек, когда он мне так нужен?

— Я знаю, было непросто расти рядом со мной… — Пощекотала она меня. — Если речь идет о сексе, моя планка стоит довольно высоко.

— Ага. То есть… я безнадежна. Я дилетантка. Не могу заниматься сексом, если нет эмоций. Должен быть какой-то смысл, или я просто не хочу.

Мы говорили шутливо, но все это было недалеко от истины. Мои слова являлись признанием обывательницы.

— Эй, если тебе хочется погулять и заняться нормальным сексом, ради бога, я не против.

— Ты, правда, так думаешь?

— Конечно!

— И говоришь это не просто так, ради красного словца?

— Только не удивляйся, если почувствуешь боль. Секс с чувствами — опасное занятие, должна тебе сказать. Господь свидетель, у меня не слишком хорошо получалось.

— Значит, я не упаду в твоих глазах, если буду заниматься сексом только с тем, кто мне небезразличен?

— Ну, если ты действительно этого хочешь… Мне придется приспособиться. Но должна тебе сказать, ты слишком серьезно относишься к сексу… А это совсем не обязательно. Может, со временем ты расслабишься и сможешь увидеть в этом своего рода развлечение, потому что, извини, пока ты понятия не имеешь, о чем говоришь и что упускаешь.

Я вздохнула. Было не очень приятно все это выслушивать, но в ее словах было рациональное зерно. И я определенно знала, что упустила.

Я упустила Тома. Я упустила банкет и упускаю возможность представить моих прекрасных лебедей. Я рассказала Коко во всех подробностях, как их уничтожала.

— Жан-Поль теперь ни за что не допустит меня в мастер-класс.

— А у тебя есть время приготовить что-нибудь еще?

— Он раздавал задания.

— И?

— Банкет вот-вот начнется.

— Десерты подают в конце.

— Ну, я же не могу просто так заявиться со своим собственным десертом.

— Почему бы и нет? Если ты не воспользуешься случаем сегодня, тебе все равно придется смотреть этим людям в лицо завтра, и ты будешь чувствовать себя паршиво, никогда не отмоешься, словно в грязи вывалялась.

— В грязи вывалялась? — Я встала. — Вот именно! Я так себя и ощущала.

— И это хорошо?

Я чмокнула ее в щеку:

— Ага. — И добавила: — Это очень-очень хорошо.

Школьный ресторан был готов к банкету. Белые скатерти, живые цветы и даже ледяная скульптура дельфина. Сервированные столы рядами стояли вдоль комнаты. Люди подходили к ним, как в буфете, и накладывали себе в тарелки по чуть-чуть от каждого блюда. Все ученики были одеты в парадную форму и либо подавали еду, либо просто болтали с посетителями. В уличной одежде я чувствовала себя неуютно, но мне хотелось поставить свой десерт рядом с другими, прежде чем пойти и переодеться.

Я продвигалась через толпу собравшихся, держа свое блюдо на вытянутых руках, в робкой надежде, что оно отвлечет внимание от моих джинсов и футболки с надписью «Спасатели» на спине. Некоторые продвинутые студенты, видимо, считая себя знаменитостями только потому, что нарядно оделись, переговаривались с группой инвесторов, среди которых были, в основном, японские мужчины в строгих черных костюмах и женщины не первой свежести. Мистер Гласс общался с мистером Никерброкером. Это меня удивило: не думала, что родители тоже приглашены на банкет. Или же он записался в инвесторы? Жан-Поль стоял возле ледяной скульптуры и разговаривал с Нэнси Ривьер, поваром, которую пригласили вести курс по кондитерским изделиям в следующем семестре. Именно в ее группу я и хотела попасть. Это была симпатичная женщина лет пятидесяти с короткими темными волосами и хорошим загаром, одетая в шикарный брючный костюм, с серебряными сережками и… я не могла поверить своим глазам… в черных теннисных ботинках. В этот момент мне показалось, что все мироздание встало с ног на голову Я просто обязана была попасть к ней в группу!

Найджел Ситвелл восседал за огромным круглым столом и что-то говорил на ухо какой-то старой деве. Она явно чувствовала себя польщенной его вниманием. За одним из столов Том нарезал жареное мясо и накладывал его на тарелку очередной гостье. Ральф трудился за последним столом, там, где располагались десерты. А рядом с ним стояла Тара. Я набрала побольше воздуху и подошла к их столу, чтобы поставить на него свой «Mousse de Jardin». Тара тут же поспешила поинтересоваться:

— А что случилось с твоими лебедями?

— Авария при посадке. Я сделала кое-что другое.

— Красивые лепестки, — заметил Ральф.

— Спасибо.

— А они съедобные? — спросила Тара.

— Попробуй съешь, гладишь, не отравишься.

— Я повернулась к Ральфу. — Я скоро вернусь.

По дороге к раздевалке я чуть не налетела на Кингсли.

— Джинджер, я слышал, с твоим десертом приключилась беда. Все в порядке?

Жан-Поль, Нэнси Ривьер и мистер Никерброкер направлялись к столу с десертами.

— Все нормально, — отмахнулась я и поспешила дальше. Я торопливо разделась, бросила одежду в шкафчик, кое-как застегнула пуговицы на своей поварской форме и рванула обратно в зал. Ральф подавал мой десерт Жан-Полю, Нэнси Ривьер и мистеру Никерброкеру. Что? Среди изобилия всевозможных десертов они выбрали именно мой торт? Я осторожно двинулась в их сторону.

— А что это? — спросил мистер Никерброкер. Сегодня он нарядился в небесно-голубой костюм с красным галстуком. — Лепестки можно есть, или это просто украшение?

— Конечно, их можно есть, — отозвался Ральф.

— Забавно. — Мистер Никерброкер повернулся к Жан-Полю. — Это ваш рецепт? Никогда раньше не видел ничего подобного.

Жан-Поль посмотрел на меня и скорчил гримасу. Я испугалась, что он расскажет про лебедей, но, видимо, он не хотел терять лицо перед мистером Никерброкером. Пока он колебался, в разговор вступила Нэнси Ривьер:

— Как же хочется попробовать! — И она откусила кусочек. Мне казалось, он таял у нее на языке целую вечность. Кто бы мог подумать, что ей захочется отведать мой десерт?

— Мммм, — сказала она. — А кто это приготовил?

Повисла тишина. Настало время признаваться.

— Это я.

Она оглядела меня с ног до головы, задержав взгляд на лимонных кроссовках с оранжевыми полосками.

— И как это называется?

— «Mousse de Jardin».

— Серьезно? — спросила она. — Моя матушка готовила что-то очень похожее. Но как же это называлось?..

Пожалуйста, молила я. Пожалуйста, не говорите всем, что это обычный шоколадный торт. Интересно, во Франции продавался шоколадный пудинг?

— Помню… — Ее лицо приобрело мечтательное выражение. — Коржи делались из шоколадных вафель, которые можно было купить только в одной маленькой лавочке на Елисейских Полях. Мусс готовили из взбитого горького швейцарского шоколада из Цюриха. Ну и, конечно, взбитые вручную сливки. Да, как давно это было… — Она улыбнулась, а к ее верхней губе прилип небольшой кусочек шоколада. А потом, я готова была поклясться, что она украдкой мне подмигнула. — Это фантастика.

Следующим утром я спала довольно долго. Была суббота, и город не так сильно радовал меня своими любимыми звуками. Том пригласил меня к себе сегодня на ужин. Но до этого был еще целый день. Коко пока не проснулась, а я не могла изнывать без дела, так что сама собой родилась мысль пойти позавтракать. Я оставила ей записку и вышла из дома.

Я купила «Пост» в газетном киоске, что стоял прямо возле двери, застегнула куртку и засунула руки поглубже в карманы. Зима вовсю трубила о своем приходе. Я дошла до кафе, открыла тяжелую стеклянную дверь, прошла мимо хозяйки и уселась за стойку.

Я изучила меню, словно в нем что-то могло поменяться, но, естественно, никаких неожиданных блюд мне найти не удалось. Заказать оладьи? Или вафли? Время шло к обеду. Супом дня был куриный бульон с рисом. Скукотища. Наверное, не следует отказывать себе в удовольствии. Поэтому я решила остановиться на яблочном пирожном и чашечке кофе.

Официант принял мой заказ, и я проследила, как он налил дымящийся ароматный напиток из кофейника в чашку. Он поставил ее передо мной, не забыв про два кувшинчика со сливками. Я отхлебнула кофе, разглядывая аппетитную витрину, заставленную всевозможными пирожными. Пригляделась к зеркалам в ее стенках, призванным концентрировать на этих произведениях кулинарного искусства солнечные лучи, и увидела в них свое отражение. Не сказать, чтобы оно мне понравилось. Надо было хотя бы умыться и причесаться чуть получше. Я подумала, не накрасить ли мне губы, но помада осталась бы на кофейной чашке. Ненавижу помаду на кофейных чашках. Да и перед кем красоваться? Я перестала смотреть на себя и начала разглядывать отражающийся в зеркалах интерьер. Как вдруг заметила знакомую фигуру. Он сидел за столиком прямо за моей спиной.

Я резко развернулась, чтобы убедиться, не начались ли у меня галлюцинации. Жан-Поль.

Я тут же отвернулась, пока он меня не заметил. Как его занесло в эту забегаловку? И как я смогу спокойно есть, зная, что он сидит прямо за мной? Может, стоит попросить официанта упаковать мое пирожное и съесть его позже? Дома, скажем. Тут мое внимание привлекла еще одна деталь. В зеркале я увидела, что Жан-Поль с удовольствием поглощает огромный двойной чизбургер. Чудеса в решете.

Я снова обернулась к нему, желая лицезреть эту картину воочию. Все так. Мистер Утонченная Французская Кухня с аппетитом поедал самое американское из всех блюд. Да еще и запивал его молочным коктейлем. Я пораженно наблюдала, как кровь капает на его тарелку и стекает по бороде. Он перестал жевать и поздоровался:

— Бонжур.

Я улыбнулась — по крайней мере, хотела улыбнуться — и тут же развернулась обратно, не произнеся ни слова. Через секунду я снова повернулась к нему.

— Знаете, честно говоря, я не ожидала увидеть вас в подобном заведении.

— Почему?

— Вы же не одобряете такую пищу.

— Мне нужно поддерживать репутацию.

Я снова отвернулась, чтобы подобрать челюсть.

— Кстати, — сказал он. — Ты не знаешь, кто погубил твоих лебедей?

Я глотнула кофе.

— Я обратил внимание, что вы с мисс Гласс плохо ладите друг с другом, — сказал он. — Ты не думаешь, что, возможно….

Я посмотрела на него в зеркало.

— Я сама это сделала.

— Почему?

— Вы действительно хотите знать?

— Oui.

Я встала со стула и посмотрела ему в глаза.

— Я не понравилась вам с первого дня, как только начались занятия в школе. Не знаю, что стало тому причиной. Не знаю, чего вы от меня хотите. Вы сделали мое обучение невыносимым, и, наверное, мне нужно уйти.

Я посмотрела на официанта. Наверное, как раз сейчас он выкладывал мой яблочный десерт на тарелку. Надо было попросить, чтобы его переложили в пластиковый контейнер. Но Жан-Поль тем временем закончил жевать и отпил через соломинку молочный коктейль. Каждая клеточка моего тела порывалась скорее убраться из этого кафе, но мне интересно было услышать, что же он ответит, так что я не двинулась с места. Промокнув наконец-то губы салфеткой, он заговорил:

— Плохо, если ты уйдешь.

— Конечно, ведь вы тогда не получите от меня плату за второй семестр.

Я подумала, пускай школа бодается с моим папашей. Они никогда не выбьют из него ни копейки.

— Нет. Тогда ты закопаешь свой талант в землю.

— Как вы можете так говорить? Ведь весь семестр вы только и делали, что всячески доказывали мне, что таланта у меня нет и в помине.

— А ты сама как думаешь? Есть у тебя талант?

— После полугола обучения у вас, я уже в этом не уверена.

Он указал на свободный стул с другой стороны стола.

— Присаживайся.

Я проигнорировала его предложение.

Он продолжал:

— У тебя все получается. Но ты женщина. В жизни все так и будет. Даже хуже! В настоящем ресторане тебя уничтожат, если ты не научишься держать удар.

— Может, раньше так и было, но времена изменились.

— Изменились. Но не так сильно, как тебе кажется. Вот увидишь.

Он снова откусил свой чизбургер. Пока он жевал, мне хотелось спросить: «Так, значит, вы верите в меня? У меня все получится?»

Но, слава Богу, я не произнесла это вслух. Потому что он сглотнул и сказал:

— Если хочешь добиться успеха, не нужно ждать одобрения со стороны. Неважно, что скажут о тебе другие люди. Ты сама должна понимать, что у тебя все получится, и послать к черту все эти посторонние суждения.

— Но ученик, — заметила я, — жаждет одобрения.

— Слишком уж сильно ты его жаждешь. Я понял это сразу, как тебя увидел. Чтобы стать лучшей, нужно обладать не только хорошим вкусом, но и способностью преподносить себя в выгодном свете.

Я не могла поверить, что он запомнил мои слова. Значит, действительно относился ко мне с вниманием.

— Я понимаю.

— Так почему не доказываешь это на практике? А я скажу, почему. Ты слишком сильно хочешь услышать от меня слова одобрения. Что делаешь все правильно. Многие, особенно женщины, бросят эту работу, когда столкнутся с ее жестокими реалиями. Я просто стараюсь тебя к этому подготовить.

— Почему-то Тару вы подготавливать не хотите.

Он отодвинул свою тарелку.

— А зачем тратить силы на того, у кого нет потенциала? На кухне она — пустое место. И всегда будет выполнять роль гостеприимной хозяйки, встречающей гостей. Создавать блюда она не сможет. Но ты! — Он вытер руки салфеткой. — У тебя есть потенциал. Кондитерское дело отбирает много физических сил, но и требует аккуратности. У тебя получается и то, и другое. Ты выгодно сочетаешь мужское и женское начало. А это, — сказал он, — волшебная комбинация. — Жан-Поль откинулся на спинку, словно освобождая место в своем животе. — Хорошие здесь гамбургеры делают.

Официант принес мое пирожное и поставил его на стойку. Я снова села и выудила снизу кусочек горячего желе. Затем смешала его с мороженым сверху и засунула ложку с этим лакомством в рот, наслаждаясь сочетанием пряного жара и сладкого холода.

Но у меня оставались еще вопросы. Я вновь повернулась к нему.

— А теперь мне жалко, что я поломала своих лебедей. У меня хорошо получилось. — Я их, конечно, не пробовала, но и он тоже.

Он пожал плечами.

— Если тебя волнует мастер-класс, можешь не беспокоиться. Я буду тебя рекомендовать. Если, конечно, уничтожение приготовленных десертов не войдет у тебя в привычку.

— Спасибо. — Я вернулась к своей трапезе. Поначалу мне казалось, что вряд ли получится в полной мере насладиться ею, пока у меня за спиной сидит Жан-Поль. Но к счастью, это было не так.

Смакуя последнюю ложку мороженого, я думала о том, как провести остаток дня до вечера. Нужно было разобрать шкаф Ли. И незачем откладывать это на завтра. Но мне не хотелось наткнуться там на Эмму.

А может, и хотелось. Не могли же мы всю жизнь оставаться врагами, даже если она и думала, что моя мама шлюха. Кто-то должен был поддержать ее, ведь она росла с моим отцом, а это давалось непросто.

Я позвонила по сотовому, но никто не ответил. И все же я рискнула отправиться туда.

Жан-Поль сидел все там же. Теперь он поедал черничный пирог. Я отдала ему свою газету и попрощалась. Когда я уже направилась к выходу, в дверях появилась Коко.

— Уже уходишь?

— Представляешь, здесь Жан-Поль.

— Где?

— Вон сидит, за первым столиком. Газету читает. Он сказал, что будет рекомендовать меня в мастер-класс.

— Поздравляю. А он ничего.

— Думаешь? — Я посмотрела на него и поморщилась.

— Ты не против, если я подойду и представлюсь?

Я пожала плечами.

— С каких это пор ты стала спрашивать моего разрешения?

Коко уже снимала свою куртку, выставляя на показ обтянутую зеленым свитером грудь.

— Пожелай мне удачи. — Она подошла к нему и представилась. Жан-Поль поднялся, и они оба посмотрели на меня. Я одобрительно им кивнула и толкнула стеклянную дверь. Она даже не представляла, с кем связывается. Но он, правда, тоже.

— Есть хочешь?

— Умираю от голода.

— Это хорошо. Я приготовил много еды.

Я последовала вслед за Томом в гостиную его двухкомнатной квартиры на первом этаже небольшого дома в Квинсе. Я доехала сюда на метро всего за двадцать минут. Том встретил меня на платформе, и мы вместе пошли к нему. Улица, ведущая до его дома от станции, пестрела вывесками греческих ресторанов, газетными киосками, забегаловками, где можно было поесть на скорую руку и игровыми автоматами. Мы прошли мимо квартала с аккуратными домиками сороковых годов с зеленеющими перед ними лужайками. Район был удивительно тихим, а небоскребы не загораживали небо.

— На верхнем этаже живет пожилая пара. И у них сын-подросток, — сказал Том, впуская меня в свое недавно отремонтированное небольшое жилище. Здесь стояла простая мебель, было очень чисто и опрятно. Стол в гостиной был уже сервирован. Две длинные зажженные свечи располагались по бокам от вазы с белой розой. — Так они устраивают наверху такие ссоры, что просто ужас. На прошлой неделе он разбил машину, и они чуть не вышвырнули парня из дома. Хочешь бокал вина? Ужин почти готов. Надеюсь, ты не вегетарианка?

— Нет, конечно. А как пахнет!

— А еще я сварил картошку. Думаю, самое время ее растолочь. Ты ешь с кожурой или без?

— Без.

— Я тоже. Ну и еще зеленый горошек. Я сам доставал его из стручков.

— Правда? Как мило! Тебе помочь?

— Нет, спасибо.

Я пила вино, смотрела, как он делает картофельное пюре, и решила, что не стоит вмешиваться в процесс приготовления пищи — ведь Жан-Поль не мог высказать мне свое неодобрение по поводу того, что я бездельничаю.

Когда все было готово, он отвел меня в гостиную и галантно выдвинул для меня стул.

— Смотрю, в ресторане тебя научили и хорошим манерам.

— Не думай, что я всегда буду вести себя так.

Я вспомнила, что сама однажды сказала ему похожие слова, когда была в красном платье. Неужели все это было лишь театральной постановкой?

— Но это вовсе и не обязательно.

— Расслабься. Сегодня я хочу за тобой поухаживать.

Он накладывал еду, а я сидела, как королева. Королева из Квинса. Интересно, а королевская кровать у него найдется? Тогда бы я могла стать королевой на королевской кровати в Квинсе.

Еда оказалась очень вкусной. Даже если бы это было не так, я вряд ли обратила бы на это внимание, ведь он заставил меня чувствовать себя такой особенной. Он учел все до мелочей, даже небольшой кусочек масла на стеклянной тарелочке с маленьким ножичком специально для меня. Аккуратно свернутая салфетка, лежащая под моей вилкой. Ужин, который он приготовил, не противоречил ни одной из известных мне диет, хотя я и не занималась такой ерундой. А главное, его взгляд был исполнен обожания.

Когда мы поели, я уже больше не могла чувствовать себя королевой. И сама отнесла тарелку с мясом на кухню.

Он последовал за мной с картошкой и горошком.

— Я подумал, может, прогуляемся по городу?

— Звучит заманчиво, — сказала я, накрывая блюдо упаковочной пленкой. — Но у меня есть одно желание. После такого ужина хочется испечь шоколадное печенье.

— Сейчас проверю, может у меня в буфете есть шоколад для выпечки.

Мы нашли все необходимые ингредиенты. Он наблюдал, как я плавлю шоколад и масло в кастрюле.

— Сделаем их рассыпчатыми или наоборот? — спросила я, когда настал черед добавлять яйца.

— Лучше наоборот.

— Вот и я так думаю.

— Видишь, сколько у нас общего?

Я позволила ему облизать миску, пока ставила противень в духовку. Затем взяла упаковку с яйцами, чтобы поставить ее обратно в холодильник. Там почти не осталось места, после того как наш недоеденный ужин занял львиную долю пространства. Передвигая продукты, чтобы освободить место, я гадала, что мы будем делать сегодня ночью и как все пройдет. Смогу ли я раздеться без смущения? Смогу ли повторить одно из маминых па, пока буду делать это? Или же поведу себя замкнуто как обычно? Да уж, для холостяка у него было слишком много еды в холодильнике. Я поражалась, как у него остаются силы готовить дома после работы и занятий в школе. Я старалась пристроить блюдо с мясом на картонную коробку и баночку плавленого сыра. В ходе этих манипуляций я случайно задела дыню, и она скатилась с верхней полки и опрокинула кувшин с апельсиновым соком, который расплескался мне на штаны.

— Черт! — Я вся была в апельсиновом соке, а под ногами у меня образовалась оранжевая лужа. Кувшин был пластиковым и не разбился. — Я такая растяпа!

— Не волнуйся. Оранжевый тебе к лицу. Точнее, к ногам.

— Очень смешно.

— Хочешь, я дам тебе свои штаны, и ты переоденешься.

— Они, наверное, будут мне малы.

— Да брось, ты. Сейчас принесу.

Я проследовала за ним в комнату. Мне не хотелось узнать, что бедра у меня шире, чем у него.

— Ох, я вся липкая. Пойду приму душ.

— Конечно.

Спальня была очень уютной. Она располагалась в дальней части квартиры, и выходила окнами в сад. Очень уютное гнездышко для двоих влюбленных, а кровать действительно королевских размеров.

Том выдал мне чистое полотенце и пообещал, что приглядит за печеньем.

Я вошла в его ванную, чуть поколебалась перед тем, как закрыть дверь (а вдруг он захочет войти?), разделась и залезла под душ. Кафель в ванной был как новенький, а краны так и сияли.

Нашлось и небольшое окошко, через которое можно было увидеть часть улицы и наблюдать за жизнью снаружи, не вылезая из-под теплых струй. Забавно было шпионить за людьми, когда моешься в душе. Правда, это вам не Манхэттен, и объектов для шпионажа не нашлось. Казалось, что на планете все вымерли. Я воспользовалась его вишневым шампунем и выстраивала в голове различные сценарии этого вечера, когда он крикнул мне из кухни.

— Печенье готово. Сейчас я его выну!

— Давай.

Вытираясь, я представила, с каким наслаждением буду поедать десерт, запивая его холодным молоком из высокого стакана. После горячего душа меня начала мучить жажда. Я натянула его синие джинсы, но они оказались слишком узкими. Конечно, если втянуть живот, то можно было их даже застегнуть. Только вот ходить так не очень удобно. К тому же, ткань грубо касалась распаренной кожи. Я ненавидела одеваться до тех пор, пока полностью не высохну. Поэтому сняла джинсы и завернулась в плотное белое полотенце, которое и должно было скрыть мою наготу. Разглядеть что-нибудь было невозможно, так что ничего страшного, если я предстану перед ним в одном полотенце. И вот я стояла в дверях на кухню, голая и замотанная в полотенце.

Я видела его спину — он перекладывал печенье с противня на тарелку. Наверное, он услышал как я вошла, и сказал:

— Пахнет вкусно. Надеюсь, оно готово.

— Сложнее всего довести до готовности те, что лежат в самой середине, и не спалить при этом крайние.

— Да уж… — Повернулся он с тарелкой печенья в руках и замолчал, увидев меня голой. То есть почти голой, не считая полотенца.

— Джинсы не подошли. Может, у тебя есть пижама?

— Ага.

Он поставил тарелку на стол, и я вновь отправилась вслед за ним в его спальню. Он достал из ящика просторные штаны на резинке и синюю футболку и положил их на кровать.

— Наверное, подойдет.

— Спасибо.

По идее, он должен был сейчас выйти из комнаты. Но вместо этого еще раз окинул меня взглядом — а ведь я была в одном полотенце — подошел ко мне, обвил руками и обнял.

— От тебя вкусно пахнет, — сказал он, зарываясь лицом в копну моих мокрых волос. Мне захотелось ответить на его объятие, но мои руки были заняты — я держала полотенце.

— Это твой шампунь, — объяснила я.

А вообще, если я обниму его, полотенце никуда не денется. Ведь он прижал меня к себе, и наши соприкасающиеся тела не дадут ему упасть. И вот я тоже обняла его. А полотенце осталось на своем месте. Сейчас он смотрел мне прямо в глаза. Я замерла в нерешительности, но все же решилась спросить:

— Том?

— Да?

— Ты выключил духовку?

— Да.

— Мы же не хотим устроить пожар.

— Нет, — сказал он. — Не хотим.

И тут он поцеловал меня в губы. Я почувствовала, как полотенце начинает потихоньку сползать. Какая-то частичка меня хотела, чтобы оно упало на пол, и я могла прижаться своей грудью к его футболке, и чтобы его грубые джинсы касались моих обнаженных ног. Но белая тряпка по-прежнему держалась между нами. Когда я отступила назад, мои руки сами собой потянулись к нему. Вдруг он подумает, что я слишком толстая? Или что на мне слишком много волос? Что я слишком высокая? Или слишком застенчивая? Неужели мне все так же требовалось одобрение? Почему я так и не научилась ничему у своей матери? Была ли я до сих пор самой плохой ученицей в группе?

Я позволила полотенцу упасть на пол.

Коко бы этот жест явно не понравился. Никаких медленных и грациозных движений. Но она никогда не говорила на своих занятиях одну простую вещь: все эти кривляния ни к чему, если вы с тем, кто уже находится под действием ваших чар.

Том восхищенно смотрел на меня. Он уселся на край кровати и снял туфли.

— Ты такая красивая!

При всем моем стремлении избавиться от желания получать чье-то одобрение, комплимент пришелся мне по душе.

Он снял свою футболку и отбросил ее в сторону.

— Ты тоже ничего.

Он расстегнул джинсы и позволил им упасть на пол.

В этот момент я не представляла, как сложится моя будущая жизнь. Но одно я знала точно — Десерт мы сегодня есть не будем.

Рекламный листок, дающий при предъявлении право на уменьшение платы за вход.

Пуанты (фр.).