Холод. Проклятый холод. Голгоф уже взбирался на эти пики, чтобы доказать, что он мужчина и может выстоять перед ледяными бурями, одиночеством и галлюцинациями, которые порой прилетали на ветрах, поднимающихся перед метелью. Таков был обряд инициации, который должен был пройти каждый истинный воин племени Изумрудного Меча — и, хотя Голгоф никогда и ни с кем бы этим не поделился, тогда он едва смог выжить. Теперь, даже под защитой толстой волчьей шкуры, наброшенной поверх многослойного кожаного одеяния с подкладкой, он чувствовал себя так, будто смерть пыталась вытащить из него кости. Хотя Голгофу было немногим более двадцати зим, он был крупным мужчиной, и мощные мышцы, подобно канатам, оплетали его руки. И все же ветер пронзал его насквозь, до самой души. Несмотря на юность, Голгоф с его буйной гривой волос, не знавших ножниц, и безбородым лицом, которое начало покрываться темным налетом щетины, знал, что выглядит, как предводитель, и не мог позволить, чтобы люди, которые шли за ним, увидели, как горы отнимают его силы.

Небо над головой было ясное, усеянное острыми холодными звездами и мазками туманностей, которые, как говорят, суть пятна от крови богов. Горы Канис, суровые и не прощающие ошибок, возвышались вокруг, словно огромные клинки из камня. Между ними зияли провалы, столь темные, что казались бездонными. Всю свою жизнь Голгоф прожил среди этих пиков, но никогда не заходил так далеко в глубину нагорья, и даже его впечатляло грандиозное великолепие опасных гор.

Высоко в небе горела Песнь Резни, яркая серебряная звезда, названная в честь легендарного скакуна Аргулеона Века — добрый знак для быстрых путешествий и скрытных переходов. На миг Голгоф забыл про обжигающую горло стужу и увидел себя вождем, горделиво возвышающимся в том месте, где сыны Изумрудного Меча собирались для состязаний в силе, посреди стены щитов племени, собравшегося на войну.

Уже много лет народ Изумрудного Меча не выходил воевать как единое целое. Они были разрознены и рассеяны по всем горам Канис. Многие жили в изолированных поселениях, которые больше контактировали с соседними племенами, чем со своими сородичами. Проклятый вождь племени, Грик, правил целым городом Меча, а с остальных взимал дань.

Старейшины провозглашали, что племя существует так же долго, как горы и моря, но если народ Изумрудного Меча продолжит скрываться среди хребтов, в то время как на западе правит леди Харибдия, скоро он погрязнет в застое и погибнет. Чтобы спасти Изумрудный Меч от угрозы забвения, нужен был кто-то, обладающий настоящей мощью. Нужен был кто-то вроде Голгофа.

Он бросил взгляд назад. Десять дней назад он начал путь с пятьюдесятью соплеменниками, вышел пешим из своего родного поселения у подножия горы и двинулся на восток. Теперь осталось тридцать пять воинов, следующих за ним к вершине. Вокруг них развевались волчьи шкуры, под щитами на спинах были закреплены топоры и мечи.

Пятнадцать погибло. Не так уж плохо для такой погоды. Изумрудный Меч взращивает крепких сынов, гордо подумал Голгоф. Они могут стать куда большим. Они могут снова возвеличиться.

Хат с трудом поднялся по острой, как клинок, скале к Голгофу.

— Кирран сломал лодыжку, — сказал он. — Оставить его?

Хат был старше, чем Голгоф, настолько стар, насколько мог быть воин, проживший почти сорок зим. Его лицо, озаренное светом звезд, от возраста стало темным и морщинистым, а волосы и борода — редкими и седыми. Голос был хриплый, ему не хватало воздуха.

Голгоф окинул взглядом разбитые скалы вокруг, подобно ножам вонзающиеся в небо. Как бы враждебны не были горы, лежащий впереди путь, что проходил от пика к пику, был самым безопасным способом их пересечь. Людям Голгофа следует поспешить, если они не хотят упустить след своей добычи.

— Устроим привал через час, — ответил он, указывая на место под выступом скалы внизу, на противоположном склоне. — Если он не сможет столько пройти, то не заслуживает того, чтоб выжить.

Хат кивнул и помахал остальным воинам Изумрудного Меча, чтобы они шли дальше. Самому молодому, Лонну, приходилось помогать на крутых подъемах. Если бы паренек не был одним из Затронутых, Голгоф бы его не взял, или, может быть, обогнал бы его и оставил замерзать, чтобы показать остальным, как он относится к слабости. Но глаза Лонна, непрозрачные, белые с красными разводами, словно кровь в молоке, могли пронизывать тьму и туман. Он был слишком полезен, чтобы его оставить.

Мальчишку подтянули к Голгофу. Он был на целую голову ниже, чем воин. Голгоф схватил его за затылок и рыкнул:

— Что ты видишь?

Лонн опустился коленями на холодный камень и уставился вниз, на расколотые камни. Холодный и резкий свет Песни Резни выхватывал из темноты острые грани, но расселины и ущелья оставались густо-черными. В воздухе звенел тонкий свист, с которым ветер проходил сквозь узкие трещины.

Щетинистое лицо Хата опустилось к самому уху Лонна.

— Парень, если мы их потеряли, — прорычал он, — то к утру нас будет на одного меньше, зато все — с полными желудками.

Лонн промолчал, продолжая рассматривать горный ландшафт.

— Они прошли этим путем, — сказал он наконец. — Потеряли еще двух человек.

— А повозки?

— Они по-прежнему волокут все три. Колдуны Грика, должно быть, говорят с камнями.

Голгоф был впечатлен, хотя и не собирался говорить об этом. Грик был неподходящим вождем для племени, которое жило войной, но он мог быть умен. Одинокий караван, ведомый заклятьями, которые проплавляли сквозь камень прямой путь, отправлялся в дорогу каждую третью зиму и привозил все дары и дани прямо к шатру вождя. До Грика каждое племя посылало свою дань отдельно, и многое терялось, зачастую неслучайно. Теперь же колдуны Грика гарантировали, что караван пройдет свой долгий путь меж поселений племени в полной безопасности и привезет обратно все, что причиталось вождю. Но это было лишь показное богатство. Какой толк от копий из драконьей кости или выкованных демонами скелетов из золота, если они наполняют сундуки вождя, чье племя вымирает?

— Подождите-ка, — встревожился Лонн. — Рядом кто-то есть… Незнакомый…

— Где? — Хат припал к земле, пытаясь увидеть во тьме чужака.

Вдруг под ними, на дальнем склоне, вспыхнула крошечная точка света, и, когда Голгоф пристально вгляделся в нее, он понял, что там разжигают костер. Огонь дрожал у ног сжавшегося от холода человека, одетого в мантию с капюшоном. Хотя его едва можно было разглядеть, а воины находились в глубокой тени, незнакомец, похоже, увидел их, на мгновение всмотрелся, а потом приветственно помахал рукой.

— Ты слышал когда-нибудь об отшельнике, что бродит по этим горам? — спросил Голгоф.

— Здесь? Нет. Здесь ничто не выживет без колдовства, кроме нас, — ответил Хат.

— Может, он из каравана?

— Выглядит старым, — заметил Лонн. Он видел черты лица незнакомца, которые больше никто не в силах был разобрать. — Разве Грик послал бы старика охранять свою дань?

— Вряд ли, — сказал Голгоф и повернулся к своим людям, собравшимся позади. — Варкит, Тарн, за мной. Остальные — идите к выступу и разбейте лагерь.

Воины Изумрудного Меча начали пробираться к месту привала, а Голгоф направился туда, где отшельник сидел у костра и грел руки, не зная, что ночь, проведенная в горах Канис — лишь еще один способ умереть.

Леди Харибдия плавно дрейфовала вниз по шахте, уходящей далеко вглубь громады фундамента, и вздохи призраков, заточенных в стенах, замедляли ее нисхождение. Очень немногие знали, что спускаться так глубоко вообще возможно, ибо блоки основания крепости казались столь же цельными, как все части планеты. Но этот блок был, словно бриллиант с изъянами, пронизан сетью узких каналов и галерей с низкими потолками, которые вились среди массивных камней, уходя вниз, на уровень наиболее древних мест сражений. Древний воздух был пронизан превратившимися в прах костями павших в бою, а в шершавых камнях виднелись закручивающиеся и переплетающиеся куски скелетов.

Леди Харибдии нравилось, что только ей было известно об этих местах, и что только она могла путешествовать между ними и остальной частью крепости. Большая часть придворных, обитавших здесь, понятия не имели, что за пределами тесных туннелей и теплых от крови гротов существует иной мир.

Она приблизилась к перекрестку, откуда вел длинный, освещенный факелами проход. Она выдохнула приказ, и стенающие духи выпустили ее, позволив изящному измененному телу в белых шелках опуститься на пол. Воздух здесь был теплый и удушливый, и она почувствовала, как легкие открываются в ответ — это был рефлекс выживания, пережиток прежней жизни, когда она сражалась и убивала, как любой другой чемпион Хаоса.

Стены были усеяны черепами, прибитыми к камню золотыми шипами. Обычно леди Харибдия считала подобные украшения слишком прямолинейными, но эти черепа были особенными. Их вырубили из земли в самой глубокой шахте, которую когда-либо выкапывали ее миньоны, настолько глубокой, что жар там убивал простых смертных, и пришлось призывать драгоценных демонов, чтобы завершить работу. Но это того стоило, ибо они нашли не человеческие черепа.

Они принадлежали эльдарам. В некие невероятно отдаленные времена по Торвендису бродили эльдары. Это была странная раса, одержимая желанием добывать секреты вселенной, а потом охранять их, как жадный ребенок охраняет свои игрушки. Но потом жажда знаний практически полностью уничтожила их цивилизацию, когда декаданс эльдаров привлек внимание Слаанеша. Некоторые говорили, что эльдары своими действиями создали этого бога, но это была ересь — Слаанеш так же стар, как похоть, а похоть старше, чем что бы то ни было.

Леди Харибдия не знала, зачем эльдары посещали Торвендис многие тысячелетия назад. Может быть, их случайно выкинуло на этот мир, ведь космические корабли могли легко заблудиться в Мальстриме. С другой стороны, попытка изучить секреты Торвендиса вполне соответствовала бы отчаянно любознательному поведению эльдаров, так что они могли прибыть сюда намеренно. Как бы там ни было, леди Харибдия была единственным существом на всей планете, которое знало, что чужаки некогда были здесь, и это знание — как и много иных вещей — доставляло ей удовольствие.

Она восхищалась очертаниями черепов, проходя мимо них. Они выглядели человеческими только на расстоянии, вблизи становилось видно, что они отличаются по всем параметрам — широкие глаза, формой напоминающие слезы, небольшие челюсти и зубы, элегантные скулы, сужающиеся черепные коробки. Леди Харибдия могла с легкостью представить, как Слаанеш возжелал завладеть столь изящным видом и превратить его утонченность в орудие поклонения. Они были прекрасны, почти так же прекрасны, как она, и последние чувства этих существ, когда они умирали, должны были доставить Слаанешу большое удовольствие, когда его прибытие уничтожило их планеты.

Впереди находился большой круглый зал, где похожие на ребра опоры поддерживали куполообразный потолок из пестрого красно-черного камня. Это была одна из самых крупных полостей внутри фундамента, для глядящего с порога она выглядела, словно огромный живой орган, темный и горячий, и через подошвы ног можно было почувствовать, как гудит в ней жизнь.

В центре помещения, где пол опускался в круглое углубление, стоял на коленях один из легионеров леди Харибдии. Ростом он был значительно выше двух метров, а кожа была столь плотно испещрена татуировками, что невозможно было сказать, каков ее первоначальный цвет. Торс был обнажен, а у защищенных доспехами ног свисали длинные шелковистые знамена, расшитые символами Бога Наслаждения. Нитями служили волосы, срезанные с голов выдающихся противников, побежденных легионером. В одной руке он держал копье с наконечником в виде двойного клинка, созданного пронзать и потрошить. Другую он прижал ладонью к полу, чтобы чувствовать движения и осязать малейшие признаки того, что нечто внизу начнет шевелиться.

Леди Харибдия приблизилась к коленопреклоненной фигуре в центре зала.

— Встань, центурион, — сказала она. О ранге ей сказали особые символы, нанесенные на его шелка и кожу, но имени она не знала. Для нее все они были безымянными. Они были всего лишь инструментами, потребными для того, чтобы сохранять положение и наслаждаться, отправляя культ.

Легионер встал, не отводя взгляда от пола. Смотреть на леди Харибдию без подобающей причины давно стало преступлением, и правительнице города даже не пришлось объявлять соответствующий указ.

— Проснулся ли наш гость?

— Нет, моя госпожа.

— Значит, наше гостеприимство ему не по нраву. Не стоит ли нам пробудить его и узнать, что ему нужно?

— Как пожелает моя госпожа.

— Так и желает.

Легионер поднялся и вышел из углубления. Он снял с пояса нож и молча сделал длинный глубокий порез сбоку живота. Убрав клинок в ножны, он вытянул из раны свиток пергамента, скользкий от крови, и развернул его. По-прежнему не глядя на леди Харибдию, воин протянул ей пергамент.

На свитке был написан ритуальный шифр, который чародеи леди Харибдии создавали и переписывали заново после каждого визита к гостю. Нужно было тщательно оберегать методы, с помощью которых его можно было пробудить, поэтому шифр должен был меняться каждый раз. Если бы кто-нибудь ворвался внутрь и победил легионера, с его смертью погиб бы и пергамент, так как пищеварительные кислоты проникли бы сквозь заранее подготовленные внутренности и растворили свиток.

Леди Харибдия произнесла священные слоги голосом, едва поднимающимся выше шепота, чтобы сила этих слов не проникла в фундамент и не загрязнила чистоту крепости. Когда она закончила, под ногами послышался скрежет, камни задвигались, и оба они отступили назад. Дно углубления начало подниматься, достигло уровня пола и продолжило подъем, став вершиной каменного столба. Полированная окружность столба демонстрировала разрез скалы, полный призрачных очертаний мятых и растянутых грудных клеток и деформированных черепов.

Часть столба была полой и образовывала альков высотой в человеческий рост, к стене которого был кто-то прикован. Цепи состояли из выделанных и сшитых в цепляющиеся друг к другу кольца языков, которые некогда произнесли слова, пленившие обитателя камеры.

Это был демон.

Леди Харибдия часто имела возможность лицезреть воплощения демонов. Слуги Слаанеша, созданные из частиц его великолепия и наделенные сознанием, с диким энтузиазмом искали наслаждений, и из них получались несравненные стражи и солдаты. Но этот демон не походил на них. Князь Наслаждения никогда не взирал на это существо с похотью или восхищением. Оно было совершенно противоположным леди Харибдии и всему, во что она верила, ибо ненавидело всю жизнь и все удовольствия и скорее бы залило всю галактику кровью, нежели возмечтало бы об одном мгновении декадентства.

Оно в определенной степени походило на человека. Пальцев было слишком мало, кривобокое и сгорбленное тело бугрилось звериными мышцами. В темно-серую плоть демона были вбиты какие-то угловатые механизмы, ни один из которых не выглядел функциональным, но все же они вибрировали и пульсировали в тех местах, где потемневший металл соприкасался с кровоточащей кожей.

Его лицо выглядело гротескным, не так, как слегка гипнотизирующие измененные черты самой леди Харибдии, но скорее как морда животного. Глаз было слишком много. Рот представлял собой узел из мышц, прикрывающих толстые желтые клыки. Носа не было, изо лба, висков и подбородка торчали рога. На широкой мускулистой груди виднелось глубокое выжженное клеймо — грубый, похожий на череп символ Кровавого Бога, запечатленный на сочащейся влагой коже.

Леди Харибдия не позволяла произносить имя Кровавого Бога на своей планете. В то время как Слаанеш ценил жизнь и многочисленные увеселения, которые из нее можно было извлечь, Кровавый Бог принимал только смерть. Его поклонники были помешанными на крови разбойниками, а его демоны — тупыми машинами разрушения.

Некогда, в одну из многочисленных фаз истории Торвендиса, князь демонов Кровавого Бога установил над миром короткое и безумное царствование. Сс’лл Ш’Карр — таково было наименее богохульное из его многочисленных имен. По его слову поднимались огромные легионы демонов, созданных по его безобразному подобию, легионы, которые в конце концов были разгромлены очередной силой, захватившей Торвендис. Леди Харибдия знала об этом, потому что сама видела разрез скалы в том месте, где гнили останки того сражения, и хранила уродливый окаменелый череп Сс’лла Ш’Карра в глубинах крепости Харибдии.

Время Кровавого Бога на Торвендисе прошло, и пленный демон был последним отголоском его присутствия здесь.

Леди Харибдия очень редко спускалась сюда, чтобы поговорить с узником. Но с ее миром было что-то не так, она чувствовала это, слыша эхо предчувствия и близящегося отчаяния, которое пронизывало небо и облака. Ее слуги и лазутчики не смогли ничего выяснить о госте, чей корабль до сих пор лежал в трясине за горами. Леди Харибдия знала лишь то, что он прилетел на звездолете, построенном до Ереси, вроде тех, которые использовали налетчики и отступники по всему Мальстриму. Она не знала, кто или что посетило Торвендис, а главное, зачем. Подобное незнание совершенно не соответствовало тому, как именно она желала править, и это вызывало у нее неудовольствие. А неудовольствие следовало пресекать.

И было еще кое-что. Вся планета как будто клокотала, просто слишком тихо, чтобы она могла услышать, и гудела от тяжести грядущих событий.

Демон уставился на леди Харибдию большей частью своих глаз. Остальные бешено вращались. Он ощерился и пустил слюну.

— Ты голоден? — мягко спросила она.

Демон зарычал, как пес.

— Хорошо, — она сделала жест, и легионер поднял свое копье. — Ты будешь говорить, порождение уродства. Ты знаешь, что я могу сделать с тобой, если ты откажешься.

Демон задергался, пытаясь вырвать колдовские узы из камня. Он боролся с цепями уже много веков, с тех самых пор, как его случайно вызволили из скалы несчастные рабы-шахтеры, а потом выследили и поймали десантники-Насильники. Леди Харибдия давно пришла к выводу, что существо слишком глупо, чтобы сдаться, и что его следует мучить, чтобы оно стало послушным, как животное.

— Пусти ему кровь, — скомандовала она, и легионер вонзил клинок глубоко в брюхо демона.

Существо завопило, и леди Харибдия поморщилась, услыхав столь нестройный звук в своих владениях. Густая красная кровь потекла из-под вынутого клинка и закапала на каменный пол, шипя, как кипяток, от соприкосновения с холодной поверхностью. Демон затрясся, истекая своей возлюбленной влагой, которая уносила с собой саму его душу. Угроза гибели от обескровливания приводила последователей и слуг Кровавого Бога в нечто подобное холодному ужасу, как будто кровопотеря каким-то образом делала их недостойными благодати божества, которое больше всех презирало жертв.

— Я могу остановить кровотечение, — спокойно проговорила леди Харибдия, пока демон смотрел на свою кровь, бесполезно льющуюся на пол. — Или сделать его сильнее. Или медленнее. Мы будем говорить, раб Бога-Мясника. Ты будешь отвечать.

— Говори, что хочешь, — прорычал демон низким и мрачным голосом. — Я отвечу лишь ложь.

Леди Харибдия улыбнулась. Она часто говорила с демонами, причем куда более коварными, чем этот.

— Почему мой мир столь беспокоен? — спросила она. — Быть может, нечто посеянное много лет назад начало расти?

Демон засмеялся. Звук был неприятный.

— Твоим миром правит королева-потаскуха, которая слишком боится вести войну. Неудивительно, что он дрожит.

— Кто прилетел сюда? Почему он не объявил о визите?

— Он пришел убить тебя.

Прямолинейный ответ. Редкое дело. Демоны лгали, но предполагать, что они просто говорят противоположное правде, было опасно. В том, что они говорили, всегда была доля истины, ее просто нужно было отделить от плевел.

— Почему?

— Быстрее будет сказать, почему нет.

Леди Харибдия притопнула ногой, легионер вонзил копье обратно в рану и провернул его, сильно разорвав кожу. Демон застонал, когда новый поток крови брызнул на камни.

— Я не хочу, чтобы ты меня разочаровывал, демон.

— Я не знаю ответов, — выплюнула тварь. — Я был молод, когда этот мир был стар. Твой гость плюет и на моего, и на твоего бога, Мальстрим не породил эту планету, и вещи, которые ты видишь, начали разлагаться еще до того, как Ш’карр ходил по этим землям. Я не знаю ничего больше. Шлюха, сгнои свой язык, ты больше ничего не можешь от меня потребовать.

Допрос наскучил леди Харибдии. Демон подошел опасно близко к признанию слабости. Теперь его разум замкнется в себе и спрячется за оскорблениями и угрозами.

Она повернулась на каблуках, бросив лишь мимолетный взгляд на легионера.

— Оставь его на час, — приказала она. — Потом отошли обратно вниз.

Легионер почтительно преклонил колени. Леди Харибдия пошла обратно по коридору с никому не ведомыми эльдарскими черепами. Она чувствовала неудовольствие, причины которого не совсем могла понять. Нужно утопить раздражение в безупречных и очищающих наслаждениях крепости.

Пракордиан, как решил Фаэдос, оказался полезен.

Хотя его преданность пантеону Хаоса вызывала сомнения, умение Пракордиана говорить с мертвыми наконец-то навело ковен на четкий след отступника. Семь дней назад болтеры Несущих Слово и меч самого Фаэдоса не оставили в храме ничего живого, но даже смерть не могла замолчать того, что хотел услышать Пракордиан.

То, что послушник уже был убит, не остановило его — фактически, это делало все легче, потому что у мертвеца было мало средств обороны. Колдовство заставило губы открыться и говорить, приказало дышать разорванным легким и вспоминать — превращенному в пульпу мозгу. На каменном полу храма, под вздохи леса цепей над все еще дымящимися рваными знаменами, Пракордиан выяснил правду.

Тот, с кого они решили начать, был низкопоставленным, но его тело сохранилось лучше всего. Пули попали в живот и разорвали хребет, однако верхняя часть тела осталась относительно невредимой. Пракордиан пробормотал заклинания, слова которых не могли произнести более слабые люди, сделал над телом сложный жест и соткал чары, которые вытянули оскверненную душу послушника обратно из мира мертвых Торвендиса.

Это была форма пытки через посредство трупа — хотя и существовали вещи более страшные, чем выглядывать наружу из гробницы мертвой плоти, их было не очень много. Послушник в ужасе забормотал о кошмарных снах, где удовольствие становилось болью и наоборот, о тайной войне, бушевавшей в разуме каждого слаанешита между требованиями бога и их собственным человеческим достоинством. Это многое поведало ковену об опасностях, которые таились в вознесении одной силы Хаоса над другими. Самой сущностью Хаоса была анархия, любая сила могла усилиться или пойти на ущерб, и поклясться в верности какой-то одной значило предать свою душу разложению и безумию. Но в этом бреду можно было отыскать правду, пока мертвая душа распадалась в оковах заклинания Пракордиана.

Послушник знал немногое. Храм был форпостом веры, эпицентром, от которого распространялось поклонение Слаанешу, питающее леди Харибдию. Верховный жрец храма, дегенерат по имени Ирво, обладал не слишком большим влиянием за пределами странной шелковой клетки своего святилища. Жертвоприношения, грубое чувственное колдовство, прорицание на крови и агонии — все это было типично для зашоренных, непросвещенных существ, которые населяли империю леди Харибдии.

Но было кое-что еще, скрытое в глубинах безумия умирающего духа.

Несколько дней назад скованный демон-посланник принес приказ, который отдала сама леди Харибдия, и наделенный поэтому наивысшей важностью. Космический корабль незваным прибыл на планету и сел в безлюдной местности по ту сторону гор. Он был мал, но являлся чужаком, захватчиком. Приказ гласил, что все храмы должны давать приют всадникам, которые отправились исследовать это нарушение.

Было много подобных приказов, распоряжений, навязываемых праздников, новых и порой загадочных законов, а то и просто обрывков мыслей леди Харибдии, которые распространялись во благо ее подданных. Но эта крупица информации засела в умах воинов ковена, как добыча в ловушке.

Космический корабль, которого не должно быть здесь.

Карнулон.

Это было, пожалуй, даже лучше, чем если бы отступник попался им на глаза. Несомненно, он мог практически одним усилием воли менять свой облик, и хотя космические десантники достигают трех метров роста и весьма широкоплечи, магия Карнулона наверняка придала ему пропорции обычного человека. Можно было снять боевое снаряжение десантника Хаоса, замаскировать шрамы от имплантатов и стереть все признаки истинной сущности Карнулона. Но спрятать космический корабль было труднее.

Капитан Амакир послал Фаэдоса, Скарлана и громадину Врокса на поиски этой первой улики. Сам же Амакир с Макело, Пракордианом и Феорканом остались в храме, чтобы выявить иные аномалии в магической атмосфере Торвендиса.

Амакир никогда не спал. Космические десантники редко этим занимались, ибо спящий человек уязвим. У них имелся сложный набор органов, которые имплантировались во время отбора и обучения, и один из них позволял отключить одну половину мозга, чтобы войти в состояние полутранса, когда разум отдыхал, но чувства сохраняли остроту. Мир вокруг ускорялся, но легчайшего ощущения угрозы или перемены в окружении было достаточно, чтобы сознание космического десантника со скоростью мысли вернулось к полной бдительности.

Именно в таком полутрансе капитан Амакир из Несущих Слово впервые услышал зов Сс’лла Ш’Карра.

Внутри стены было сухо и темно. Сквозь камень начали просачиваться звуки битвы — глухой пульс боевых кличей и воплей, перемежающихся внезапным ревом пушек и грохотом, с которым магические залпы ударялись в землю.

Тарн вытащил кинжал и зажал его между зубами. Боком он втиснулся в расщелину и начал продвигаться вверх. Крепкая кожаная одежда защищала его от острых камней. Кинжал был его единственным оружием, потому что здесь, в середине стены, не было места, чтобы брать с собой щит или меч. Тарн не возражал — кинжалом он мог убивать лучше, чем большинство людей — чем бы то ни было другим. По правде говоря, он был достаточно силен, чтобы обходиться даже голыми руками. Грик выбрал его еще при рождении, отделив от более слабых младенцев очень простым способом: он держал их на холоде все дольше и дольше, пока не остался только один, и это был Тарн.

Для большинства эта трещина была бы слишком узкой, но Тарн был стройным и гибким, все его тело состояло лишь из мышц и костей. Массивные камни, из которых была выстроена стена, слежались за долгие века, но при этом немного сдвинулись с мест, так что остались промежутки, достаточно большие, чтобы туда мог протиснуться худой человек.

По мере того, как он взбирался, глухие отзвуки сражения смещались — снизу доносился громоподобный рев орды, сверху — грохот орудий и треск колдовства. Он чувствовал запах благовоний и парфюмов, которыми умащали себя служители Бога Наслаждений и с помощью которых производили ритуалы. Многие могли бы назвать этих людей женоподобными, но Тарн видел, в какое жуткое месиво они превращали охотников и падальщиков, которые попадались в руки их патрулей, и знал, что они были столь же безжалостны, как самый горделивый варвар. Он слышал слухи, что легионеры не чувствуют боли, как все. Их магия была столь же смертоносна, как у самых могущественных племенных колдунов, и к тому же они советовались с демонами, строя свои планы.

Порой Тарн размышлял, не мог ли он стать хорошим слугой для леди Харибдии. Боги знали, что он не слишком предан Изумрудному Мечу или Голгофу. Он сбежал со службы Грику, когда стало ясно, что старик обезумел так же сильно, как и мутировал, и присоединился к Голгофу по большей части из-за того, что погиб бы один в горах, и Голгоф казался наилучшим вариантом для убийцы, жаждущего выжить. Тарн даже не ненавидел легионы, как большинство племен — он вообще никого не ненавидел и просто считал, что все остальные — второстепенны перед его собственными желаниями выжить и найти себе приключений. Но судьба решила, что Тарн должен достаться Изумрудному Мечу, а не леди Харибдии, поэтому Тарн убивал для Голгофа и наслаждался этим, пока мог.

Тарн протискивался вверх по трещине, пока не выбрался через пол крохотной комнаты, заключенной в глубине стены. Воздух был спертый, дышалось с трудом. От сильного запаха пряностей и какой-то странной алхимической субстанции обжигало глаза. На стене, коптя, горел единственный зажженный факел — Тарн решил, что какое-то забытое заклинание не давало ему угаснуть.

Он взял кинжал в руку и осмотрелся, чтобы убедиться, что он в безопасности. С одной стороны пол просел, вероятно, из-за трещины в стене внизу, и открывал взгляду расщелину, из которой он выполз. Стены были какие-то странные, покрытые сложными узорами с необычной текстурой — только со второго взгляда Тарн понял, что они увешаны растянутыми и выделанными кожами, усеянными татуировками. Узоры искажались и скручивались на глазах у убийцы, на него как будто уставился призрачный взгляд — но он выкинул эту мысль из головы и бесшумно вышел через единственную дверь в комнате.

Выход находился под деревянной лестницей. Очевидно, солдаты поднимались по ней на укрепления, об этом можно было сказать по бряцанию доспехов и топоту ног. Тарн чувствовал запах пота и духов воинов, слышал неразборчивое бормотание — видимо, молитвы их богу. Он выглянул между досками ступеней и увидел десятки босых ног, многие из которых были покрыты старыми неглубокими ранами, нанесенными самими воинами.

Бойцы прошли мимо, и Тарн быстро выкарабкался на лестницу. Она была узкая, и воздух по-прежнему был затхлым, но на этот раз доносящиеся сверху запахи были смешаны со зловонием крови и смерти. Тарн хорошо знал эти ароматы — это место, хотя и странное и наполненное многими непонятными ему вещами, все же было полем боя, таким же, как и все остальные. И лишь на поле боя Тарн чувствовал себя как дома.

На стенах висели золоченые иконы, формами напоминавшие свернувшихся змей или переплетенные ветви. Повсюду были следы царапин, над дверью в самом верху лестницы был прибит старый гниющий труп. Он был одет в обрывки униформы легиона, поэтому Тарн предположил, что это преступник, убитый за какое-то нарушение и вывешенный в наказ остальным. Эти люди не так уж сильно отличались от его народа, подумал Тарн.

Пока что он был один. Но Тарн знал, что стены не только кишат легионерами, есть еще и несколько других лазутчиков, которые так же, как он сам, пробираются в сердце обороны.

Некоторые направятся в казармы, чтобы убивать резервных бойцов и оттянуть легионеров от стен. Другие, как Тарн, должны устроить как можно больший переполох на самих укреплениях. Большинство, конечно, не пройдет дальше стен или бастионов, но те, кому это удастся, принадлежали к числу самых хладнокровных убийц в горах.

По ту сторону двери стоял стражник — Тарн услышал сквозь дерево, как тот дышит. Он тихонько приоткрыл дверь и вонзил кинжал за ухом часового, даже не глядя за порог. Убийца поймал тело, вытер клинок об атласную униформу, положил труп прямо у порога и закрыл дверь за собой. Так Тарн впервые убил одного из этих врагов — еще одно убийство для бесконечного каталога, который он хранил у себя в голове. Немногие из подобных ему людей так долго считали свои жертвы, но Тарн считал, хотя ему понадобилось бы какое-то время на пересчет, чтобы назвать конечную цифру.

Лестница закончилась, и Тарн оказался в коридоре под самыми укреплениями — потолок коридора был полом для верха стены, и здесь, внизу, слышался топот десятков ног, выкрикиваемые приказы и свист летящих стрел. Тарн устремился по коридору и вышел на свежий воздух, на уступ в задней части стены, по которому можно было пройти вверх, к бастионам. Уступ был узок, чтобы затруднить продвижение врагов вниз, и это был единственный способ достичь уязвимых казарм и командных постов, если не считать очень длительного падения. Оборонительные сооружения были хорошо продуманы и выстроены таким образом, чтобы атакующие попадали в узкие места, где их могли бы удержать или уничтожить относительно немногочисленные обученные воины, или же так, чтобы они застряли на стенах, где на них обрушились бы пушки и лучники.

Короткий и узкий лестничный пролет вел к бастионам, и Тарн видел, что там творится бурная деятельность. Группы лучников давали залп, а потом уходили, в то время как ответные стрелы колотили по камню. Копейщики формировали резервы, чтобы заполнять бреши, оставленные погибшими. Отряды бойцов, вооруженных щитами, мечами и более экзотическим оружием, занимали позиции на перекрестках и у дверей, чтобы дать отпор любым врагам, которые могли пробраться на стены.

Тарн увидел какое-то существо, которое, вероятно, принадлежало к человеческой расе, но не слишком походило на человека — оно было вдвое выше взрослого мужчины, покрытое темно-красной чешуйчатой кожей, а вместо рук у него были плети со щупальцами на месте пальцев. Ног у него не было, вместо них под юбками из чешуи и шелковыми обмотками виднелась толстая кожаная оболочка, похожая на ногу слизня. Огромная широкая пасть изрыгала приказы, и по сложным украшениям на его растянутой униформе Тарн понял, что это нечто вроде офицера. Тарн бы назвал его Затронутым, другие сказали бы, что это урод или мутант — потомство Торвендиса часто рождалось со множеством аномалий, и некоторые дети были достаточно сильны, чтобы не только выжить, но и во многом превосходить обычных людей. Некоторые племена убивали их при рождении, неважно, насколько сильны они были.

Леди Харибдия определенно ценила тех, кто был для нее полезен. Тарн видел, что это конкретное чудище — хороший солдат, которого, несомненно, немало уважали другие легионеры.

Тарн не питал ни капли уважения ни к кому и ни к чему, кроме себя. Низко пригнувшись, он взбежал по лестнице, пока не оказался прямо под мутантом. Существо смотрело в другую сторону и указывало на поле боя своими змееподобными пальцами, выкрикивая лучникам, куда им обрушить свои залпы, на каком-то странном языке.

Тарн беззвучно прокрался по нескольким последним ступеням до самой тени мутанта, ясно понимая, что достаточно лишь одной пары зорких глаз, чтобы заметить его и поднять тревогу. Он выпрямился и впервые увидел поле боя. Темная шевелящаяся масса на земле растекалась, словно слизь, в направлении стен, постепенно истончаясь по мере продвижения через траншеи и ряды кольев. Сверкали взрывы, пушки и магия поднимали в воздух нечто, напоминающее фонтаны темной пыли — Тарн знал, что эти пылинки на самом деле — тела и фрагменты тел, мгновенно разорванных на куски.

Это была плохая смерть, что под молотом пушечного огня, что под ногами своих же товарищей. Еще до начала атаки Тарн надеялся, что Голгоф позволит ему вести бой здесь, наверху, где можно убивать чисто.

Пора было присоединиться.

Один из лучников потянулся, чтобы достать из колчана охапку стрел, и случайно оглянулся. Он встретился взглядом с Тарном, и мгновение они просто смотрели друг на друга. Легионер был старше большинства, с запавшими глазами и морщинистым лицом, которое к тому же было рассечено прямыми вертикальными шрамами, нанесенными им в знак верности Богу Наслаждений. Легионер выкрикнул предупреждение, и командир-мутант обернулся, уставившись на Тарна глазами на коротких стебельках.

Тарн никогда не делал ошибок. Иногда он ненамеренно создавал ситуацию, которая, хоть и незапланированная, могла, тем не менее, стать необычным преимуществом. Но не ошибки.

Он с силой метнул кинжал и исчез из виду, упав на лестницу, как только полетели стрелы. Убийца услышал звук металла, пронзающего кость, и понял, что клинок пробил череп мутанта. Если повезет, его мозг окажется на правильном месте, и существо умрет еще до того, как коснется пола.

Тарн поторопился вниз по краю лестницы, пригибаясь, чтобы увидеть любого, кто пойдет навстречу, прежде чем тот увидит его. Он услышал шаги, инстинктивно метнулся вперед и вогнал локоть в первое появившееся перед собой лицо, сломав противнику челюсть и всадив обломки кости в артерии в верхней части горла. Той же рукой, не прекращая движение, он выхватил стрелу из колчана умирающего и вонзил ее в пах следующего за ним лучника. Когда тот с воем согнулся пополам, Тарн схватил его за загривок и швырнул через плечо. Изломанное тело покатилось по ступеням.

Придут другие, а он в ловушке на этой лестнице, именно так, как и предвидели строители этих укреплений. Тарн потянулся вверх, зацепился пальцами за трещину между двумя каменными блоками и, опираясь краями подошв, сделал два широких шага вверх по стене. Потом он перескочил через парапет и оказался на основных укреплениях, приземлившись позади лучников, которые собирались ринуться на него вниз по лестнице. Убийца охватил рукой шею ближайшего воина и сломал ему позвоночник у самого черепа — этот прием он выучил в детстве, и теперь для него это было практически рефлекторное действие. Другой даже не заметил, что кто-то стоит позади, пока Тарн не схватил лук убитого, немного стрел и выпустил три из них в лучников. Стреляя, он быстро считал. Шесть — нет, девять осталось. Две стрелы попали в цель. Семь.

Он оглянулся. Позади, на расстоянии краткой пробежки, возвышалась причудливо украшенная башня, ребристая колонна, увенчанная острыми зубцами, словно короной, и высоким тонким шпилем. В башню вела солидная дверь, покрытая рунами. Она могла быть открыта, могла быть закрыта, но других вариантов не было, кроме как прорываться сквозь лучников или прыгать со стены.

В него полетели стрелы, выпущенные более решительными лучниками. Они что-то голосили на незнакомом языке, но Тарн понимал, о чем идет речь — «кретины, он позади нас, убейте его побыстрее».

Если бы Тарн начал пятиться, то даже если бы каждый его выстрел убивал по человеку, отряд бы утыкал его стрелами еще до того, как уполовиниться. Он хорошо владел луком, но лучше — голыми руками. Он бросился на них.

Лук был тонкий, но крепкий, изготовленный из какого-то матового черного вещества. Место, за которое надо было его держать, было позолочено, как и концы лука, сужавшиеся до тонкого острия. Тарн пробежал несколько шагов, вогнал острый конец в живот одного лучника и позволил своему телу по инерции пронестись дальше, к остальной шестерке, и сбить их с ног. Чья-то шальная стрела взмыла высоко в воздух.

Тарн пошарил вокруг и нашел короткий меч в ножнах, прицепленных к поясу лучника. Рывком он высвободил оружие и позволил своему телу совершать привычные движения, отточенные бесчисленными тренировочными поединками и свалками на поле боя. Он хлестал и парировал клинком, вонзил его под челюсть одному врагу, высвободил меч и отрубил другому руку.

Четыре.

Рукоять, увенчанная золотым шаром, пробила висок, а клинок проткнул бедро.

Три.

Бой закончился. Трое на одного практически означало победу: легионеры были хорошо натренированы и, что может быть важнее, были полностью преданы своему делу, но Тарн уже сто раз атаковал более многочисленных врагов и побеждал. Раньше, когда он работал на Грика, убийца прославился тем, что шел на риск, на задания, для выполнения которых надо было не просто перерезать людям глотки, пока они спят, и был всегда готов доказать, что он может драться с кем угодно, на любых условиях, и победить.

Три человека? Три мертвеца, насколько мог сказать Тарн. И они стали мертвецами еще до того, как эта мысль успела покинуть его разум.

Теплая липкая кровь в волосах вызывала знакомое, почти уютное ощущение, как и ладони, онемевшие от ударов клинка, натыкающегося на кость. Руки и ноги ныли, и они будут гореть, как в аду, на следующее утро, но пока что это говорило лишь о силе и скорости, которые позволили ему убивать, не дав жертвам издать ни звука.

После целой жизни, проведенной в убийствах, это занятие должно было стать скучной рутиной, но для Тарна в целом свете не было иного дела, которым бы стоило заниматься.

Стоны умирающих лучников привлекли чужое внимание. Он услышал голоса и звон копий на бастионах и даже заметил, как ствол одной из инфернальных пушек поворачивается к нему, готовый в упор стрелять по укреплениям, если враги пробрались на стену в большом количестве.

Значит, башня.

Тарн сбежал вниз со стены, поднялся по ступеням. Дверь была сделана из тяжелой древесины, почерневшей от времени и покрытой рунами. Глаза отказывались фокусироваться на них, как будто какая-то его часть боялась их увидеть. По дереву извивались размытые силуэты.

Тарн понял, что потерял драгоценные мгновения, таращась на дверь.

Он толкнул ее. Она распахнулась. Убийца бросился внутрь, выставив перед собой меч, готовый сразиться с отрядом мстительных легионеров.

Комната внутри была освещена четырьмя жаровнями, испускающими темно-красный болезненный свет. Повсюду вырезаны все те же странные, обжигающие глаза руны — на стенах, потолке и на полу, где узоры концентрическими кругами окружали единственный закрученный символ, изображающий свернутую змею.

В комнате было слишком много стен. Тарн не мог сосчитать их.

Дверь позади захлопнулась сама по себе. Других выходов видно не было.

Тарн не паниковал. Раньше он бывал в ситуациях, которые, фактически, были безнадежны. Как-то элитные стражи племени Змеи окружили его банду на какой-то одинокой горе, и он выполз из образовавшейся после стычки кучи трупов — раненым, но живым. Он с боем пробился сквозь длинный дом врагов Грика и попал в засаду лучников, которые осыпали его горящими стрелами, но отчаянно бросился на ближайшего врага и вышел из дома живым. Он даже решил помочь убить самого Грика, и не только остался жив, но увидел Грика мертвым и к тому же прикончил немало своих соплеменников.

Нет, это была не паника. У Тарна были большие возможности — выйти обратно на стену и умереть или остаться здесь и умереть. Это было жуткое место, которое по непонятным причинам вызывало у него отвращение, но у него была дверь, достаточно широкая, чтобы вместить двух человек, и, по крайней мере, он мог убить свою долю врагов, прежде чем они прорвутся и одолеют его числом. Не такой уж и плохой способ уйти, и к тому же многие сукины дети будут долго, очень долго помнить Тарна. Сколько людей проникло на стены леди Харибдии и пролило кровь их защитников голыми руками? Немного. Может быть, и вовсе никто.

Тарн никогда ни о чем не жалел. Он убил больше людей, чем большинство встречало за свою жизнь. Он никогда не растрачивал свою жизнь на служение тому, кого он скорее бы убил, чем подчинился ему. Он никогда не проигрывал в честном бою. Хороших дней для смерти не существовало, но этот был лучше, чем большая часть других.

Заложить дверь было нечем. Но когда он услышал легионеров, поднимающихся по ступеням, дверь не распахнулась. Что-то тяжелое ударило в твердое дерево, и дверь выгнулась — они пытались ее выбить. Она закрылась? Тарн не видел на ней ни замка, ни засова.

Наверное, магия. Тарн не обращал внимания и выжидал, прижавшись спиной к стене возле двери, у самого ее края. Еще один удар, дверь снова прогнулась и треснула. Руны скорчились, будто от боли, и потекли по древесине подобно каплям воды.

Наконец дверь лопнула, и в комнату ворвался окованный бронзой наконечник ручного тарана, рассчитанного на четырых человек. Прежде чем его успели вытащить, сквозь дыру мелькнул клинок Тарна и глубоко вонзился в горло одного из легионеров. Он услышал крик боли и гнева. Двое попытались пробраться в комнату, но Тарн врезал одному из них ногой в бок головы, а второму вогнал в шею набалдашник на рукояти меча. Он выглянул наружу меж обломков и трупов и увидел на стене примерно две дюжины легионеров, которые выстроились в очередь, чтобы убить лазутчика.

Внутрь полетели стрелы, и Тарн отступил. С ревом легионеры ринулись внутрь, намереваясь заполнить маленькое помещение своими телами и задавить Тарна массой и численностью. Убийца дважды ткнул мечом и почувствовал, как свежая кровь хлынула на его руки и грудь, покрытые старой, уже запекшейся. Три или четыре легионера ворвались в комнату с копьями наперевес. Изгибаясь между острыми наконечниками, Тарн крутанулся и срубил голову одному из них. Потом он прыгнул на врагов, сбил двоих на пол, прижал их коленями и врезал ребром ладони по челюсти следующего за ними.

Тарн снова уколол коротким мечом в правой руке, а левой вытащил из месива убитых копье. Еще больше легионеров побежало на него, выкрикивая слова, которых он не понимал, и бесстрашно хлынуло в дверной проем.

Тарн хватал их, насаживал на клинок, парировал копьем, шаг за шагом отступая вглубь комнаты по мере того, как росла куча падающих тел. Раненые выбирались из потока трупов, отплевываясь кровью, только чтобы умереть еще раз. Кровь хлестала из перерезанных глоток и отсеченных конечностей, брызгая на стены. Голодные руны как будто упивались кровью, становились все больше и начинали светиться.

Лучники, стоящие прямо за дверью, стреляли в него, но теперь тела были навалены до середины проема, и большая часть стрел зарывалась остриями в мертвечину. К этому времени Тарн затаскивал копьеносцев и мечников за баррикаду из трупов, чтобы убить их там. С башен на него бросили подкрепления, но Тарн одолел и их. Скольких они пошлют? Скольких они позволят ему убить, прежде чем разрушат башню тяжелым снарядом из пушки или заставят какого-нибудь чародея метнуть в дверь трескучие потоки молний? Скоро ли они начнут бросать внутрь бутыли с маслом и горящие головни?

Тарну было все равно. Это случится, рано или поздно. Но пока что он был твердо намерен провести остаток своей жизни, убивая, как он провел все минувшие годы.

Сквозь кучу тел пробился мутант с четырьмя толстыми мускулистыми руками и огромной рогатой лошадиной головой. У него не было оружия, но здоровенная лапа одним ударом отшвырнула Тарна на заднюю стену помещения. Наступая на трупы, существо подошло к нему и занесло над распростертым телом огромные, туго стиснутые кулаки. Тарн откатился в сторону, так что крошащий камень удар обрушился рядом с ним, и вскинул руку вверх, пронзив мечом мягкую часть мутантского бедра. Клинок перерубил артерию, наружу хлынула сине-зеленая кровь. Тарн рванул меч, рассекая сухожилие монстра, тот покачнулся и упал на стену. Убийца подполз к нему сзади и перебил врагу позвоночник на уровне талии. Мутант еще больше завалился набок, и тогда он нанес последний удар в затылок.

Тарн позволил себе почувствовать боль, чтобы оценить ранения. На нем была добрая сотня порезов. Пара пальцев на руке, в которой осталось измочаленное древко копья, была сломана. Чудовище перебило ему несколько ребер, грудина отделилась от них и двигалась, причиняя боль, когда он дышал. Обломки костей могли пробить легкие или задеть какую-нибудь артерию или вену. Возможно, сейчас он истекает кровью изнутри.

Он выронил древко и подготовился к новой атаке. Но ее не было. Через останки, наваленные у двери, он видел, что на стене никого нет вплоть до следующего бастиона. Дальше виднелись блестящие острия копий между бастионом и платформой орудия, но никто, похоже, не горел желанием отомстить за десятки убитых. Рявкнула пушка — но стреляла она не в башню, а почти прямо вниз. Взрыв далеко внизу отдался эхом, и Тарн понял, что орда уже у самого подножия стен, обменивается стрелами с защитниками и пытается найти способ забраться вверх.

Может быть, у врага кончились люди? Может, Тарн убил всех легионеров на этом участке стены, и в неразберихе еще никто не заметил их гибели?

Нет… кто-то приближался. Тарн посмотрел на изуродованные тела в поисках лука и стрел, чтобы убить его до того, как он войдет, но их не было. Он только сейчас заметил, что комната по колено залита кровью.

Приближающийся силуэт не принадлежал легионеру. Он был одет в свисающий до земли плащ, темно-синий с вышитым на нем закрученным пурпурным орнаментом и золотой отделкой. В одной руке фигура сжимала длинный бронзовый посох, чей набалдашник имел форму руны вроде тех, что покрывали стены комнаты. Как и они, набалдашник менялся и причинял боль глазам, которые отказывались фокусироваться на нем.

Высокий воротник незнакомца скрывал всю голову, кроме щели спереди. Тарн был рад этому, потому что, когда фигура приблизилась, он разглядел только серую, обескровленную кожу и рваную дыру на месте носа. Говорили, что колдовство взимает дань с тела и делает человека старым задолго до срока. Но те, кто овладел им, могли не обращать внимания на плоть, жить в мертвом теле и оставаться такими же ловкими и сильными, как в молодости. Должно быть, это было подобное существо.

Оно подняло свободную руку, и трупы начали подниматься. Тарн набросился с мечом на сочащиеся тела и отрубленные конечности, парящие в воздухе. Но они выплыли из комнаты и зависли над полом, а колдун прошел между ними. Кровь осталась на месте — пруд крови, глубиной по колено и становящийся все глубже.

Колдун стоял в дверях. Тарн зажал меч в обеих руках и приподнялся на носках, готовый нанести удар, но при этом он инстинктивно понимал, что нечто настолько обыденное, как клинок в сердце, даже не отпугнет такое создание.

Кровь бежала вверх по стенам, напитывая руны, которые становились все больше и жирнее, корчились и содрогались. Тарн пытался посмотреть на них, но его глаза сами с силой отворачивались от размытых форм.

В тени на лице колдуна светились затянутые катарактой глаза. Иссохшие губы вымолвили слова на языке, который Тарн никогда не учил, но каким-то образом понял.

— Спасибо тебе, друг мой, — сказал он. — Ты весьма облегчил мне дело.

На первый взгляд ландшафт мог бы сойти за естественный, но на деле был совершенно иным. Возвышенности рядом с границами города леди Харибдии были не холмами, а наполовину погребенными под землей зданиями, вросшими в почву и походившими на животных, утопающих в болоте. Рощи, которые росли между ветшающими галереями и амфитеатрами, состояли вовсе не из деревьев, но из пучков накренившихся колонн. Резкий звездный свет озарял скульптуры на пьедесталах, которые, покачиваясь, поднимались из песка. Говорили, что город всегда расширяется, потому что растет по собственной воле и рассыпает по окраинам свои семена, из которых произрастают здания и дороги, тянущиеся обратно к своему родителю.

Тарн жестом приказал двигаться вперед ближайшим воинам, по большей части Змеям, которые, как выяснилось, превосходно умели скрываться и были почти столь же свирепыми убийцами, как сам Тарн. Было тут и несколько других — пустынные кочевники, чья врожденная магия заставляла тени сгущаться вокруг них, и парочка зловонных болотников, которые могли убить человека так быстро, что он и не понял бы, что мертв.

— Кто-нибудь потерялся? — прошептал Тарн ближайшему, землистокожему воину Змеи с черными зубами и двухклинковым кинжалом, который он не выпускал из рук.

— Отряд Кин’рика час назад свернул не туда, — ответил Змея.

— Мы их больше не увидим, — сказал Тарн. Он не особо сочувствовал Змеям — в свое время он убил их почти столько же, сколько собственных соплеменников — но они были хорошими рубаками, и нужно было сохранить как можно больше из них живыми, чтобы кто-то мог вернуться к Голгофу до наступления рассвета. — Перевалим еще одну высоту и будем на расстоянии полета стрелы от окраин города. Передай дальше, пусть все двигаются как один. Найдите, что сможете, и возвращайтесь, не попадаясь на глаза. Если кто-то останется здесь, когда взойдут солнца, ничто его не спасет.

Змея кивнул и уполз прочь. Приказ распространился быстро и тихо. Разведчики достигли нужной позиции и начали выполнять свою миссию.

Тарн полз, волоча свое тело по земле. Над возвышенностью вырисовались высочайшие вершины города, увенчанные булавочными головками света. Даже Тарн ощутил изумление, когда перед ним распростерся город, ощетинившийся светом и злобой, и он увидел в первый раз, насколько тот огромен и ужасен.

Город был отвратительным шедевром. Тарн не понимал, каким образом ему еще удается стоять — громадные башни с массивными вершинами нависали над бездонными ямами карьеров, удерживаемые мостами и лестницами, которые с такого расстояния казались тонкими серебряными нитями. Каждую из этих раздутых башен окружали галереи и балконы, кишащие несчетными тысячами легионеров и вооруженных граждан. В руках жителей, оставивших ночные гулянья ради службы, под болезненным светом сверкали луки и копья, смертоносные плети и болевые стрекала. Тарн знал очень немногое о том, что происходило в этих зданиях — и вряд ли кому-то из-за пределов города хотелось об этом знать — но понимал, насколько серьезной угрозой они считают Голгофа, если им пришлось отказаться от ночи священных наслаждений, чтобы стоять на карауле. Весь город казался живым, и Тарн мог поклясться, что башни медленно, едва заметно пульсировали, как будто дышали.

Город был целью Тарна. Ему в кои-то веки приказали не убивать, но собрать информацию. Голгофа нельзя было назвать очень хитроумным лидером, но даже ему хотелось знать, против чего он идет. В его войске было мало провидцев (не в последнюю очередь потому, что он сжег живьем всех волшебников Меча), поэтому знание должны были добыть зоркие глаза таких людей, как Тарн.

Яркое огненное копье взмыло с вершины одной башни, и по вспышке света, которая расцвела ниже по склону, Тарн понял, что часовые заметили разведчиков, и те поплатились жизнями за свою неуклюжесть. Послышался опасный свист отдельных стрел — лучники на внешних башнях города стреляли в любое движущееся пятно, которое замечали. Немного Змей или кочевников переживут эту ночь, подумал Тарн. Впрочем, это неважно, главное, чтобы хоть кто-то вернулся — и лучше всего, чтобы это был он.

Ветер дул с низким, непрекращающимся воем, и Тарн не мог как следует разобрать звуки, доносящиеся из города. Но прижатыми к земле ладонями и всем своим распростертым телом он чувствовал, как вибрирует монотонный гул тысяч и тысяч голосов, бормочущих молитвы и угрозы, стонущих от боли и рычащих от гнева. Тарн не видел людей, но чувствовал их — громадные стада рабов, которых били кнутами, сгоняя в толпы и готовясь присоединить к далеко не добровольной армии. Эту тактику они уже применяли, всего несколько дней назад Сс’лл Ш’Карр просто раскатал войско рабов. Но Тарн понимал, что если все рабы города выберутся из шахт и встанут на пути атакующей орды, то воины Голгофа и демоны Кровавого Бога увязнут в бойне, а город останется цел.

Ах, демоны. Тарн сражался рядом со всевозможными дикарями и мясниками, людьми, к которым он бы предпочел не поворачиваться спиной, если только не хотел получить кинжал в ребра, и людьми, которых он убивал бы из принципа, будь в его сердце хоть капля морали. Но даже у него становилось кисло во рту от мысли, что демоны называют себя его союзниками. Он видел, как страстно убивают демоны, прислуживающие леди Харибдии, и от этого зрелища на его разуме остались толстые извивающиеся шрамы.

Демоны были чудовищами, ни в облике, ни в мыслях они не имели ничего человеческого. Будучи лишь фрагментами воли своего бога, они были совершенно непредсказуемы. А само понятие Кровавого Бога наполняло Тарна ужасом. Он убивал умело и быстро, но те, кто следовал за Кровавым Богом — они именовали его Кхорном, Забирающим Черепа, Владыкой Кровопролития и всевозможными иными титулами — сражались лишь со слепой яростью и жаждой крови. Они готовы были бросать в безнадежную схватку одну волну солдат за другой и бились не ради победы, но ради одного лишь наслаждения резней. Победа для поклонников Кровавого Бога состояла в том, чтобы пролить как можно больше крови, и, желательно, но не обязательно, выжить, чтобы повторить это на следующий день.

Но леди Харибдия призвала из варпа демонов собственного бога, чтобы те убивали для нее, поэтому для Голгофа имело смысл обзавестись таким же союзником. И, кроме того, Сс’лл Ш’Карр — будь он демоническим князем из легенды или нет — все всякого сомнения, возглавлял самые свирепые и эффективные ударные войска, которые Тарн видел за всю свою жизнь, полную резни. Но все же… демоны. Высшие боги, кто бы мог подумать, что дойдет до этого!

Вряд ли он выяснит еще что-то в эту ночь. Город до краев полон защитников, рабов в нем больше, чем можно сосчитать. Надо будет прорубить путь сквозь них, прежде чем удастся хотя бы ступить на землю города. Все так, как он ожидал. Голгофу, наверное, понравятся эти вести — Тарн подозревал, что ему хочется устроить настолько тяжкую и жестокую битву, насколько возможно.

Еще пара воинов Змеи погибла под огненными стрелами, которые летели вниз, словно светлячки. Тарн развернулся и уполз обратно за возвышение, чтобы вернуться в лагерь Голгофа и сообщить о том, что увидел.

Если состоится битва, какой хочет Голгоф, то в ней вряд ли кто-то выживет. Тарн понимал, что сам он, скорее всего, не войдет в число уцелевших. За последние недели он слишком часто выезжал на своей удаче. Но ему было все равно. Большинство людей рано или поздно умирают, и если есть битва, в которой ему суждено найти свой конец, то это именно она.

— Открывай! — выкрикнул командир Деметрий, и брюхо «Громового ястреба» раскрылось, словно стручок с семенами. Город закрутился под ним, головокружительно высокие башни и затянутое облаками небо сменялись водоворотами крови. Из пассажирского отсека вытянуло зловонный воздух, и он сменился воющим ветром.

Стоял страшный шум: рев ветра смешивался с прерывистыми очередями из пушки транспортного корабля. Командир Деметрий уставился сквозь окулярные сенсоры дредноута и заметил движущееся пятно серой плоти, пронизанной грязными дымящими механизмами.

Не то что бы ему нужно было его видеть. Его измененная нервная система всюду чувствовала порчу Кровавого Бога. Ш’Карр был в океане крови прямо под ними.

— По моему сигналу! — рявкнул Деметрий в вокс. — Приземляемся в храмовый округ Воспаленной Роскоши! — он ткнул рукой с пальцами-кнутами в направлении простирающегося внизу круга из пронизанного пурпурными прожилками камня, что возвышался на колонне над багровой поверхностью, как огромный каменный гриб. — Стрелять на ходу и быть начеку — мы заманим его наверх!

Его поле зрения превратилось в стробоскоп, когда в ответ на сетчатке замелькали руны. Сержанты были готовы.

— Прыгаем! — приказал Деметрий, и в тот же миг гравитационные скамьи отключились, сбросив тридцать космических десантников, набившихся в «Громовой ястреб», прямо вниз. Прыжковые ранцы включились все как один, замедляя падение и давая контроль над ним. Деметрий не озаботился ранцем — его саркофаг раскрылся, и он расставил толстые металлические пластины подобно плавникам, чтобы направлять тяжелое металлическое тело в полете.

Его кожа открылась напору воздуха, обнаженные нервные окончания натянулись, и болезненная дрожь разошлась по искалеченному телу. Это походило на прыжок в океан бритвенных лезвий. Именно за такие ощущения Деметрий чтил Слаанеша превыше всех остальных богов — но пока он только пробовал истинное чувство, пока еще не началось убийство.

Деметрий врезался в священную землю, образовав кратер в камне вокруг себя. Компенсаторы в ногах дредноута полностью смягчили удар, и через миг Деметрий был готов к бою. Штурмовая пушка задвигалась по сторонам в поисках жертв, а саркофаг закрылся вокруг него, словно панцирь жука.

Каменный остров имел форму круга, и на черной, пронизанной пурпуром поверхности были выгравированы белым сложные диаграммы. В центре находилась группа культовых сооружений — несколько храмов в честь малых аспектов Слаанеша, похожий на гигантскую жаровню факел жизней, где сжигались жертвы, статуя Аргулеона Века и святилище рядом с ней. Впрочем, сейчас здесь не было верующих. Несколько легионеров укрылись среди зданий, выпуская бесполезные залпы стрел в дикарей, которые карабкались на дальнюю сторону каменного диска.

Деметрий дал очередь из штурмовой пушки, в восторге от ощущения раскаленной шрапнели, вырывающейся из многочисленных стволов. Взрывы прошили край платформы, и несколько южных варваров разлетелись на части от пушечного огня. Насильники уже приземлялись всюду вокруг, обнажали цепные мечи и стреляли из болтпистолетов в захватчиков.

Деметрий оставил своих людей разбираться с варварами, а сам потопал к ближайшему краю храмовой платформы, откуда уставился вниз, на бурлящий кровавый океан.

Где он? Где демон?

Здесь! Он то появлялся из крови, то снова исчезал, плывя на сверхъестественной скорости, и вел за собой косяк меньших демонов. Один из «Громовых ястребов» низко опустился и взметнул фонтаны крови огнем своих пушек — и с внезапным ревом Сс’лл Ш’Карр выпрыгнул из океана, как морское чудовище, хлопая огромными механическими крыльями.

Его голова представляла собой клыкастую маску бронзовой горгульи, и ее гигантские челюсти сомкнулись на крыле «Громового ястреба». Даже с расстояния Деметрий услышал вопль, когда крыло отвалилось, выпуская струи топлива и ихора. Машина безумно накренилась, перевернулась и спиралью полетела к платформе.

Она прошла над головой Деметрия, врезалась в землю, испустив фонтан крови, пропахала распоротым брюхом камень и врезалась в скопление храмов. Монументальная статуя Века рухнула, как огромное дерево. Бак с топливом загорелся и выпустил столб пламени.

Насильники выбрались из-под обломков и побежали, не обращая внимания на огонь, лизавший их доспехи. Многие выжили. Многие погибли. Деметрий поклялся, что за каждую смерть Сс’лл Ш’Карр заплатит сотней жизней своих демонов.

Деметрий развернул шасси дредноута и отправил во взбирающегося по башне Сс’лла Ш’Карра очередь из штурмовой пушки. Снаряды осыпали князя демонов, взрываясь при столкновении с его плотью и пульсирующими машинами. Новоприбывшие Насильники подбежали к Деметрию, и Хаггин выкрикнул приказ стрелять. Те, что были вооружены болтерным и другим дальнобойным оружием, открыли огонь по Ш’Карру, перча его шкуру снарядами. Рявкнул ракетомет, в воздухе повис шлейф дыма, и прямо над Ш’Карром расцвел взрыв. Металлическая голова князя демонов повернулась к храмовой платформе, и полные злобы огненные глаза уставились на Насильников, строящихся в ряды вокруг Деметрия.

Сс’лл Ш’Карр спрыгнул с башни и снова нырнул в кровь. По морю в направлении платформы пошли волны, расшвыривая плавающие на поверхности трупы.

— Он идет к нам! — воксировал Деметрий. Над ним снижался третий «Громовой ястреб», раскрыв брюхо и готовясь выпустить последний отряд Насильников. — Братья, готовьтесь к контратаке!

Космические десантники Хаоса начали строиться рядами за командиром. Нейробичи самого Деметрия были полностью заряжены и гудели.

Окулярные сенсоры дредноута сканировали поверхность крови прямо под краем каменной платформы. Волны исчезли — Ш’Карр нырнул еще глубже. Он рассчитывал, что князь демонов прыгнет, когда снова появится на поверхности, одним рывком перелетит через край и приземлится прямо посреди Насильников…

Звук крушащегося камня был подобен грому. Платформа треснула, огромный кусок ее поднялся в воздух, сбивая с ног десантников-отступников. Еще один удар, и эта часть полностью отвалилась. В проломе появилась бронзовая голова Ш’Карра, подтягивающегося вверх на когтях.

Вся платформа накренилась. Деметрий устоял, как и большинство десантников Хаоса, но Ш’Карр защелкал своим громадным металлическим клювом, отсекая руки и ноги бронированных воинов. Каждый болтпистолет изрыгал снаряды в князя демонов, вырывая куски его плоти, пока тот взбирался на поврежденную платформу. Чудовище ринулось к отряду Койваса, истекая дождем кипящей демонической крови и каплями машинного масла.

Они загнали его в ловушку. Настало время убивать.

Деметрий тяжело ступал вперед, поливая Ш’Карра снарядами, так что ствол его пушки раскалился докрасна. Он хлестнул второй рукой, и шипастые бичи глубоко вгрызлись в бедро демона, прорубая мускулы и обнажая бронзовые кости, которые поблескивали сквозь кровоточащие рваные раны.

Ш’Карр взревел от боли и взмахнул когтистой лапой. Деметрий принял удар рукой, снабженной кнутами, отвел от себя его мощь и, пригнувшись, ушел в сторону, где Ш’Карр не мог его достать. Стреляя в торс демона в упор, он снова хлестнул его ногу.

Бичи оплели лодыжку Ш’Карра и натянулись, прорезая мышцы. Одна стопа Деметрия зарылась в камень, и сервомоторы в ногах завизжали — он тянул со всей силой, которую позволяло тело дредноута. Силовая установка на спине светилась, как раскаленное железо, выжимая из реакторов всю энергию до последней капли. Бичи врезались в кость — но теперь Деметрий понимал, что скелет Ш’Карра состоял не из кости, но из горячей бронзы и стали.

Оружейный огонь трепал Ш’Карра, как штормовой ветер. Его кожа была усеяна дырами от пуль, перепонки крыльев превратились в лохмотья. Всюду разлетались клочья демонической плоти. Зверь взвыл, и под натиском Деметрия его чудовищное тело потеряло равновесие и медленно завалилось на поверхность платформы.

Насильники включили свои прыжковые ранцы, вскочили на огромную, силящуюся подняться тушу и начали сечь ее цепными мечами, как дровосеки, разрубающие поваленное дерево.

Деметрий высвободил свои бичи и пробежал к голове демона, уклоняясь от его мечущихся рук. Он поднял штурмовую пушку и опустошил магазины прямо в морду Ш’Карра.

Бронзовый череп прогнулся и треснул. Разлетелись обломки извивающихся металлических жвал. Из глазниц вырвалось пламя, и Ш’Карр заревел от боли. Вокруг по-прежнему падал дождь из крови и мяса, поднятый цепными клинками Насильников, и болтеры всаживали новые снаряды в поверженное тело.

Деметрий хотел почувствовать смерть князя демонов, который дважды объявлял войну Торвендису. Вряд ли еще когда-нибудь будет подобная смерть.

Он раскрыл саркофаг и открыл свое иссохшее тело воздуху, чтобы предсмертные муки Ш’Карра влились прямо в его нервную систему.

Ш’Карр бешено дергался, но большинство Насильников держались и уворачивались от когтей, раздирая его шкуру клинками и огнестрельным оружием. Деметрий ощущал чистую, чудовищную боль, истекающую из князя демонов подобно жаркому мареву, гнев Кровавого Бога, смешанный с яростью зверя, загнанного в угол.

Шел дождь из крови. Кровь капала на обнаженную кожу Деметрия и огнем обжигала его нервные окончания. Он утопал в жаркой боли, что заново включала старые центры удовольствия, которые, как он думал, давно уже умерли. Сила этого переживания, которое Деметрий впитывал во имя Бога Наслаждений, должна была воистину польстить Слаанешу.

Ш’Карр выл. Это был высокий, ужасный звук. Среди Насильников на краю платформы вдруг началась какая-то суматоха, и Деметрий включил вокс-канал, чтобы понять, что случилось. Он был разгневан, что его отвлекли во время столь святого акта ощущения.

— …их сотни, отступаем к огневой поддержке, отступаем!…

Это был голос Хаггина. Его воины уже повернулись и отступали, окружая огнеметы и плазмаганы. И внезапно, словно темная волна, накатывающая на берег, над краем платформы взметнулась стена серой демонской плоти, запятнанной кровью.

Сотня демонов Кровавого Бога ворвалась на платформу, призванная воем своего князя. Первые ряды повалились под огнем болтеров Хаггина, но их было слишком много. На глазах Деметрия половина отряда Хаггина исчезла под бронзовыми когтями и щелкающими челюстями.

Сс’лл Ш’Карр рванулся, как дикое животное, и поднялся на колени. Тем временем Насильников теснили демоны, и они начали поддаваться.

— Убейте князя! — взревел Деметрий. — Убейте его первым! Держаться! Держаться!

Но приказы были бесполезны. Сотни атакующих демонов сметали отряды один за другим. Сс’лл Ш’Карр стряхнул с себя Насильников, которые еще держались за его спину — некоторые спаслись, отлетев на реактивных ранцах, другие беспомощно рухнули наземь, и громадные ноги Ш’Карра растоптали их.

Это было невозможно. Ш’Карр не должен был выжить, только не теперь, когда Деметрий поклялся подарить его смерть Слаанешу. Демоны прыгали на Деметрия, но он раскидывал их во все стороны, хлеща бичами и поливая прерывистым огнем штурмовой пушки. Вокс трещал от призывов к отступлению — Деметрий пытался их остановить, но те, кто подчинялся его приказам, погибали, окруженные и задавленные числом. Койвас еще оставался жив, но его боевые братья были полностью отрезаны от остальных в тени Ш’Карра и отбивались от стай демонов.

Деметрий должен был закончить свое дело сам. Он был в неописуемой ярости от того, что у него отняли смерть Ш’Карра. Его Насильники, величайшие воители Торвендиса, пришли в смятение. Враг, которого им приказали уничтожить, был по-прежнему жив, возвышался над ними и триумфально ревел, хватая когтями все новых десантников Хаоса и сокрушая их.

Но Деметрий поклялся убить Ш’Карра. Если придется сделать это в одиночку, то так оно и будет. Разбросав демонов, которые окружили его, он зашагал к громадному князю, и на его голой коже шипела демоническая кровь. Он перешел на бег, отбиваясь от врагов стволом штурмовой пушки и расчищая путь перед собой шипами своих кнутов.

Пушка разорвала на части последних демонов, которые стояли между Деметрием и его добычей. Он чувствовал, что боеприпасы почти закончились, а силовая установка едва не трескается от напряжения. Ему было все равно. Даже если ему придется год пролежать в бездействии, пока мастера ордена будут чинить его тело-дредноут, это убийство полностью окупит любую цену.

Ш’Карр увидел Деметрия и бросился на него. Пригнувшись, Насильник ушел от мокрых от крови когтей, атаковал ногу Ш’Карра, отчего тот снова повалился на колени, и выпустил очередь в туловище демона.

Кнуты Деметрия опутали шею Ш’Карра и заставили его огромный, похожий на лошадиный череп опуститься. Последние несколько снарядов с грохотом врезались в морду демона.

Огромные когтистые пальцы обхватили саркофаг Деметрия и оторвали его от земли. Ш’Карр дернул, и Деметрий ощутил вспышку боли в руке, когда кнуты оторвались от тела дредноута. Ш’Карр протянул другую руку и выломал руку со штурмовой пушкой из плеча.

Мир вокруг Деметрия закружился. От шока, нанесенного столь сильными травмами, пасмурное небо завертелось над головой, а башни города заплясали. Тысяча демонов бессвязно бормотала, глядя на него вверх, и гул их голосов смешивался с выстрелами последних сопротивляющихся Насильников. В воксе царила дикая какофония смерти, и Деметрий осознал, что он тоже кричит.

Оставался единственный шанс. Силовая установка дредноута добела раскалилась от тяжкой работы. Если перегрузить плазмопроводы, то оболочка лопнет, и он исчезнет в шаре плазменного огня, уничтожив вместе с собой голову и верхнюю часть тела Ш’Карра. Сам Деметрий погибнет, но он часто размышлял о финальном переживании смерти, и если оно смешается с гибелью Ш’Карра, то станет более грандиозным чувством, чем можно вообразить.

Деметрий все еще думал об этом, когда князь демонов вырвал из тела дредноута силовую установку и выбросил ее в море крови, бушующее внизу. Затем, с силой раскрыв саркофаг Деметрия еще больше, он запустил внутрь коготь и вытащил наружу кусочек живого мяса.

Сс’лл Ш’Карр уронил корчащийся комок плоти в пасть и почувствовал, как тот, все еще шевелясь, проскользнул по его глотке. Потом он повернулся к демонам, толпящимся у его ног, и сделал знак следовать за ним. Они одолели непростого врага, но их ждало еще много битв, которые утолили бы их жажду.

Если бы Сс’лл Ш’Карр обладал разумом, хотя бы приближенным к разуму смертного, он мог бы утолить свою жажду. Он мог бы пресытиться кровью и убийствами, когда океан крови впитался обратно в землю под городом. Зловоние раздутых трупов, оставленных отступающими волнами, и давящая пелена дыма, зависшая между башнями, могли бы удовлетворить его страсть к разрушению.

Но Сс’лл Ш’Карр не был смертным. И не был он простым демоном — он был князем среди демонов, с душой, откованной из воли самого Кровавого Бога. Для Сс’лла Ш’Карра никогда не было достаточно крови. Если можно было свершить убийство, то он свершал его. И при бледном свете раннего утра, когда варварская орда Голгофа спала после дня веселья и ночи празднеств, он взялся за дело.

Здесь можно было хорошо спрятаться: ангар был просторен и полон истребителей, каждый из которых предоставлял неплохое укрытие благодаря подвешенным снизу креплениям для бомб и шасси. И именно сюда сбежали двое Несущих Слово.

Аргулеон Век чуял их — запах масла и древности на доспехах, пот, зловоние тел, оскверненных варпом. Он не слышал переговоры по воксу, но по тому, как далеко они были друг от друга, понимал, что каждый боевой брат теперь сам за себя. Их предводитель и псайкер ушли в одну сторону, эти двое — в другую, а опасный — в третью.

Век двигался медленно и тихо, опустив звездный меч, чтобы тот не выдал его сиянием, а доспехи глубин источали соленую жидкость, чтобы трущиеся друг о друга пластины не издавали звуков. Так приятно было снова идти в хитиновой броне, с клинком в руках, за врагом, с которым можно сразиться. Век знал, насколько соблазнительно может быть это ощущение, которое завлекло его в объятья Хаоса и поработило на тысячи лет.

Меж лесом шасси не было видно ни единого отблеска красных доспехов. Было время, когда он мог видеть и слышать все, что отважилось двинуться в лиге от него, но теперь он был стар, и дни славы, как он сам признавал, прошли. Придется охотиться на врага по-старому.

Век увидел болт, прежде чем услышал грохот выстрела — будто крошечное стальное насекомое, снаряд мчался к его голове. Он с удовлетворением отметил, что реакция у него почти так же быстра, как и раньше. Век пригнулся, и болт вонзился в корпус истребителя позади него. Стрелок же снова исчез в укрытии.

Чертовски хороший стрелок. Наверное, это разведчик.

Век перешел на бег и позволил себе ощутить некоторое удовольствие, когда его бегство заставило другого космического десантника обрушить на него бурю болтерного огня. Взрывчатые снаряды, выпускаемые на полном автоматическом режиме, загрохотали вокруг. Миниатюрные взрывы осыпали бок ближайшего истребителя, но Век прыгнул, оттолкнулся ногами от борта и перескочил на крыло стоящей напротив машины.

Несущий Слово был практически прямо под ним. Он пытался проследить за Веком, одновременно опустошая в него обойму. Век нанес рубящий удар вниз и отсек крыло истребителя, выпустив полумесяц искр, так что оно обрушилось на пол и заставило десантника Хаоса отскочить в сторону.

Рука с клинком рефлекторно рванулась вверх, чтобы отразить болт разведчика, выпущенный в тот же миг, как Век оставил себя открытым. В эту долю секунды второй космический десантник нырнул под истребитель.

— «Песнь Резни», дай контроль над истребителями! — закричал Век. Он спрыгнул с корабля, а болтерные снаряды раскололи кабину позади него.

— Да, мой повелитель, — ответил металлический голос древнего корабля прямо в ушах Века, и тут же в кабинах семидесяти кораблей засветились приборные панели.

Враги едва не достали его. Долей секунды раньше или позже, и они бы попали ему в голову или сбили с ног выстрелом в туловище. Он был стар и медлителен, а против него была пара десантников-предателей, которые сражались так долго, что действовали как один. Разведчик лучше стрелял, но другой десантник был более несдержан, и вместе они могли его убить.

Аргулеон Век был величайшим чемпионом на памяти Мальстрима, и он бы не добрался до таких высот, если бы не знал, как опасно недооценивать врага. Он поднял руку, и один истребитель внезапно рванулся с места, испуская синее пламя из реактивных двигателей. Машина поднялась в воздух, открыв прячущегося под ней космического десантника. Когда Век опустил руку, истребитель рухнул, разбился о пол ангара и разметал повсюду клочья металла. Десантник отчаянным перекатом ушел из-под удара. Век взмахнул рукой в сторону, и еще один корабль врезался в первый, расшиб бак с горючим и поднял столб пламени в воздух.

Несущий Слово бежал к ближайшему укрытию, объятый огнем. Век знал, что благодаря силовым доспехам тот мог не обращать внимания на пламя. Но он горел, как яркий маяк, а Век не пропускал подобные возможности.

Он ринулся к нему, отталкиваясь от фюзеляжей кораблей и кувыркаясь в воздухе, чтобы уклониться от болтов, которые выпускал в него разведчик. Век добрался до истребителя, под которым пытался укрыться пылающий космический десантник, заскочил на него, перекатился по крыше и прыгнул в пространство под брюхом, рубя на лету мечом из сердца звезды.

Звездный клинок не питал ни малейшего уважения даже к самой древней силовой броне. Космический десантник даже не успел понять, что Век рядом, когда меч прошел сквозь середину его шлема и ворот брони, рассек грудь, живот и пах. Чисто разделенное надвое тело космического десантника распалось, испуская струи крови и мерзкое зловоние внутренностей.

Боль вспыхнула в свободной руке Века. Благодаря быстрой реакции тело не пострадало, но выстрел разведчика все равно задел его, болт зарылся в хитин доспехов и взорвался глубоко внутри. Мышцы были повреждены, и Век почувствовал, что треснула кость.

Глупый, медлительный старик.

В нем поднялся гнев, и он приказал дюжине истребителей подняться в воздух, пометаться по ангару и обрушиться дождем из металла, круша корабли повсюду вокруг. Запустилась цепь красочных взрывов. Он превратил еще больше машин в горящие обломки и разбросал по металлическому полу пылающие корабли. Летящие осколки разбили прожекторы на потолке. Волна жаркого воздуха наполнила ноздри Века всепоглощающим запахом топлива и огня.

Мимо промчался шальной болт. Разведчик был в панике. А чтобы заставить космического десантника запаниковать, нужна была серьезная причина — должно быть, он заперт где-то посреди горящих обломков и надеется убить Века выстрелом наугад, чтобы можно было выбраться на открытое пространство и затушить огонь.

Никому за много тысяч лет не удавалось попасть в Века выстрелом наугад. К куче металлолома добавилось еще несколько истребителей, принесших с собой массу ящиков с боеприпасами, которые взорвались в огне, как огромные батареи фейерверков. Один угол ангара полностью забился останками кораблей, наваленных до середины стены и окруженных кольцом топлива, пылающего синим пламенем.

Поразительно, но разведчик еще был жив. С безвольно висящей рукой, объятый огнем, он пытался уползти от кучи обломков. Его болтер был сломан, но здоровой рукой он снял с пояса болтпистолет.

Век зашагал по горящему полу, и огонь потрескивал на доспехах глубин. Разведчик выпустил в него весь магазин болтпистолета, но тот видел каждый снаряд, несущийся к нему, и отбил их все в стороны. Шлема на космическом десантнике не было, и Век видел незащищенное, покрытое волдырями лицо. В его глазах горела решимость, а то, что осталось от губ, исказилось в оскале. Он выронил пистолет и вытащил боевой нож.

— Стоишь до конца, — сказал Век почти что с жалостью. — Что они сделали с твоей душой, что ты столь слеп?

Разведчик не ответил. Возможно, губы сплавились воедино, или же ему выжгло горло. Возможно, он просто не желал отвечать тому, кто столь яро противостоял всему, во что верили Несущие Слово.

Век поднял клинок из сердца звезды и отрубил ему голову.

Мой любимый аспект Warhammer 40,000 — Империум, поэтому демонический мир, пожалуй, был для меня довольно странной идеей, потому что в фокусе там вовсе не Империум. Фактически, в книге Империум практически не упоминается, и Торвендис находится во многих световых годах от ближайшей имперской планеты. Но вторая моя любимая сторона, не слишком отстающая от первой — это Хаос.

Хаос — захватывающая тема, потому что это не просто плохой парень, которого можно легко понять. Он непознаваем, а когда люди пытаются его познать, они сходят с ума. Даже простой вопрос «Что такое Хаос?» довольно сложен. Хаос — это сила, которая каким-то образом существует в параллельном измерении варпа и воплощается в виде четырех (а может, больше — гораздо больше) Темных Богов. Это субстанция демонов, магических существ, которые служат этим богам и так же часто — самим себе, ведут себя как хищники или вмешиваются в дела смертных. И это растлевающая болезнь, недуг души, который червем вползает в невинных или выдающихся людей и уничтожает их моральные качества, пока они не превращаются в монстров, служащих силам варпа. Ко всему прочему, у него есть собственный символизм и особенность, свои трюки, хитрости и персоналии, но при этом он постоянно меняется, как и положено истинному Хаосу.

Самой сложной задачей в процессе написания «Демонического мира» было сделать его «Хаотическим». Я не хотел делать так, чтобы книга просто включала в себя все детали Хаоса, с которыми знакомы любители Warhammer 40,000 — классифицируемые по цветам демоны, магические заклинания, которые им известны, даже отсылки на малоизвестные частицы бэкграунда. Это элементы настольной игры, и хотя многие из них все же присутствуют, от «Демонического мира» требовалось отображать Хаос в более чистом виде, чем привычно фанатам игры. Еще одно отличие — точка зрения. В играх и предыдущих романах Хаос в основном рассматривался с перспективы тех, кто с ним борется, кто видит его злую суть и пытается остановить его планы. Я хотел посмотреть, каков Хаос с точки зрения того, кто завяз во всем этом, одной из миллиардов душ, живущих на мирах, контролируемых Хаосом. Такие миры существовали в бэкграунде и раньше, но редко подробно изучались, а поскольку они все разные по своей природе, то со своим миром я мог делать все, что угодно.

Таким образом, местом действия стал Торвендис, лоскутное одеяло мало сочетающихся меж собой ландшафтов со своими туземными народами (для которых Хаос — буквально способ существования) и силами у власти (включая королеву, правящую в огромном городе странностей и грехов). Начали формироваться зачатки сюжета, но нужен был злодей, пугало, которое призраком витает в истории и открывается в самом конце. Сначала Последний был просто очень могущественным демоном, но это выглядело не слишком многообещающе, потому что книга и так должна была кишеть демонами. Рассматривались и другие варианты (включая К'тана, которых только недавно реализовали в настольной игре), но потом некто из студии дизайна предложил вариант эльдарского девственного мира. Это планета, которая жива и наделена собственным духом, взращенным чужаками-эльдарами. Что, если один из таких миров потерялся в варпе и был заселен демонами? Что, если он сошел с ума?

Второй элемент — главный герой истории. Я с самого начала знал, что этот протагонист — не герой, на самом деле, потому что я не хотел, чтобы откуда-то извне пришел рыцарь Космического Десанта или безупречный инквизитор — должен быть так же загадочен, как все, чо происходит на Торвендисе. Он будет легендой, на него будет лишь намекаться в течение сюжета, а в конце он выйдет на передний план. Я назвал его Аргулеон Век, потому что мне нравилось, как это имя скатывается с языка, и он стал кукловодом, стоящим за планом, который стал очевиден только в самом конце.

Век был средством, через которое я мог проиллюстрировать кое-какие аспекты Хаоса. Первый принцип Хаоса, как я его понимаю, в том, что каждый, кто связывается с ним, становится порченым. Хаос — как духовная кислота, которая разъедает все, с чем соприкасается. Никто и никогда не поклонялся ему, потому что желал осквернить себя — это делают потому, что Хаос обещает силу, или милосердие, или освобождение, или исполнение заветных желаний. Порча начинается сразу же, но становится видна лишь потом, а тогда уже слишком поздно. Таким образом, Хаос, если его можно выразить одним понятием, это ложь.

Аргулеон Век знал это. Он знал, потому что был чемпионом Хаоса, который победил Последнего и завоевал Торвендис. Но потом он пришел к пониманию того, чем стал, и решил отомстить самому Хаосу. Многие герои сорок первого тысячелетия выходили на бой с демонами, зная, что это — зло. Век был другим. Он хотел воевать с Хаосом, потому что тот превратил его из потенциального героя в злодея, и хотел отплатить за то, что его заставили вести существование, полное ненависти. Его поиски возмездия стали основой для сюжета «Демонического мира». Самое веселое было работать над тем, как это все в конечном итоге развернулось.

Большая часть «Демонического мира» посвящена вовсе не Веку, а порченым обитателям Торвендиса, которыми манипулируют и ведут к вражде или уничтожению. Все они иллюстрируют определенные аспекты того, как Хаос оскверняет своих последователей — всеобъемлющий гнев варвара, который не знал ничего, кроме грубости и жестокости, бесконечное высокомерие королевы-слаанешитки, жалкое прислужничество наслаждающихся горожан и красочная брутальность Сс'лла Ш'Карра. Некоторые из них более симпатичны в сравнении с другими, но все равно они все заслужили смерть. Несущие Слово были вовлечены в том числе для того, чтобы предоставить более надежную связь с бэкграундом Warhammer 40,000, но также и чтобы показать, что это сам Хаос совращает людей, а не только Торвендис. Несущие Слово, хотя и лгут себе, что это они находятся у руля, на самом деле — такая же опустившаяся кучка рабов, как и самое низкое отребье города. Кроме того, я не мог отказаться от возможности забросить в эту смесь немного космодесантников, чтобы посмотреть, какие сцены боев из этого получатся, а облитератор позволил мне также использовать тяжелые орудия.

В «Демоническом мире» я дал себе волю, натворив всевозможных странных и напряженных сцен, которые возможны только на таком мире, где обычные правила, вроде гравитации и логики, не в счет. Это самое яркое воспоминание о написании этой книги — как я подчинялся совершенно безумным выдумкам моего воображения и создавал сцены, входящие в число самых странных из всего, что я писал. Морской бой в океане крови, князь демонов размером с титан, город, висящий над пропастью и посвященный созданию непристойных удовольствий. Пробуждение самого Торвендиса, планетарному воплощению всего этого безумия, стало неизбежным завершением. Хорошо, что это было частью плана Века, иначе мне пришлось бы искать какую-нибудь другую причину, чтобы Торвендис в конце превратился в космического хищника. Очень раскрепощающий опыт — делать наброски тех кусков книги, в которые я хочу втиснуть столько сумасшествия, сколько получится, и с головой нырять в великолепие и ужас, которые не вместились бы в большинство иных сюжетов.

Я очень горжусь «Демоническим миром», и отзвуки его Хаотического своеобразия проявляются практически во всем, что я пишу. Мне понравилось его писать, особенно моменты ближе к концу, когда становятся понятны различные детали плана Века, и завершение шло ко мне быстрее, чем я мог писать. К сожалению, сиквел маловероятен, потому что все персонажи мертвы, включая и сам демонический мир, так что история Торвендиса, определенно, завершена. Но «Демонический мир» продолжает жить — всякий раз, когда демон у меня превращается во что-нибудь неизмеримо ужасное, всякий раз, когда варп учиняет безумие в реальном пространстве или когда ломаются законы реальности. И Век тоже поныне жив, как урок о том, чем на самом деле является Хаос и что он может сделать даже с самыми доблестными людьми.