Корабль безмолвствовал, пока она шла по паутине его коридоров

По проходам из черного железа блуждало, словно призрак, не отсутствие звука, а скорее некое самостоятельное присутствие. С того момента, как «Завет крови» последний раз двигался с включенным питанием, прошло три дня. Теперь же он плыл в космосе по инерции, его палубы были холодны, а двигатели еще холоднее. Охота — так они называли это на своем шепчущем языке. Призрачное скольжение в пустоте, приближение к цели в лишенном энергии безмолвии, незримо и неслышимо для всех. Охота.

Октавия называла это ожиданием. Ничто другое не было для навигатора столь томительным. Корпус все еще поскрипывал, пока успокаивалась потревоженная сталь, но издаваемые экипажем звуки были еще более приглушенными, чем раньше. Их оставалось так мало.

Когда она вышла из комнаты, за ней по пятам последовал один из ее слуг. Он представлял собой неряшливое закутанное в мантию существо, более половины его сгорбленного тела заменяла грубая бионика.

— Хозяйка, — снова и снова шептал он. — Хозяйка, хозяйка. Да. Хозяйка. Я иду за хозяйкой. — Не похоже было, что он способен говорить громче, чем шепотом.

Октавия приучалась не обращать внимания на надоедливых созданий. Этот был одним из наиболее уродливых среди группы прислуживавших ей аугментированных мужчин и женщин. Он доставал ей только до плеча, а глаза были зашиты толстыми и грубыми нитками. Каким бы модификациям не подверглось его тело, они жужжали, щелкали и тикали, пока он двигался скачущей походкой горбуна.

— Хозяйка. Служу хозяйке. Защищаю хозяйку. Да. Все это.

Существо разглядывало ее безглазым лицом, глядя вверх и видя ее способом, который ей вряд ли хотелось понимать. Странно, но оно выглядело преисполненным надежды. Казалось, ему хочется похвалы за шарканье возле нее и периодические столкновения со стенами.

— Заткнись, — сказала она ему, что было довольно вежливо, принимая во внимание обстоятельства.

— Да, — согласился сгорбленный человек. — Да, хозяйка. Тишина для хозяйки. Да. Тишина сейчас же.

Ну, попытаться стоило.

— Пожалуйста, иди назад в комнату, — произнесла она и даже мило улыбнулась. — Я скоро вернусь.

— Нет, хозяйка. Должен идти за хозяйкой.

Она ответила неподобающим леди фырканьем, и их башмаки продолжили лязгать по полу коридора. Когда они вошли в секцию корпуса, сделанную из полированной стали, с ними вместе зашагали их изображения. Октавия не удержалась и бросила на себя взгляд, хотя и знала, что увиденное ей не понравится.

Неопрятные черные волосы, путаница которых лишь наполовину укрощена потрепанным хвостиком. Лишенная загара бледная нездоровая кожа. На челюсти был потускневший синяк. Она не могла припомнить, откуда он взялся. Изорванная одежда вымазана маслом и обычной для палубы грязью, грубая ткань выкрашена в синий цвет полуночного неба родной Терры. Будь одеяние более аккуратным, получилась бы униформа: нестиранное и мешковатое облачение корабельной касты рабов, свисающее с ее стройной фигуры.

— Ну просто картинка, — упрекнула она собственное неряшливое отражение.

— Спасибо, хозяйка.

— Да не ты.

Казалось, что горбун на какое-то мгновение задумался над этим.

— Ох.

Никаких дальнейших комментариев не последовало из-за раздавшегося вдалеке приглушенного плача. Человеческая эмоция, беспомощность без малейшей примеси злобы. Девочка. Звук странным образом доносился по коридору, отдаваясь от металлических стен.

Октавия ощутила на коже покалывание. Она уставилась в коридор, вглядываясь во мрак, куда еле-еле могла проникнуть ее переносная лампа. Луч света метнулся влево и вправо, тыкаясь во тьму слабым освещением. Результатом поисков оказывались только голые металлические стены, пока свет не перестал доставать в глубину темного коридора.

— Только не опять, — прошептала она, а затем нерешительно окликнула. Никакого ответа.

— Привет? — снова попыталась она.

Плач девочки прекратился, стихая под отзвуки голоса Октавии.

— Привет, хозяйка.

— Да заткнись ты.

— Да, хозяйка.

Она сглотнула, и в горле что-то тихо щелкнуло. На корабле не было детей. Больше не было. Октавия потянулась к ручному воксу и почти нажала руну вызова. Но какой смысл? Септима не было на корабле. Он отсутствовал уже почти два месяца, оставив ее одну.

Октавия щелкнула пальцами… слуге? Рабу? Вещи.

Он повернул к ней слепые глаза. Было выше ее понимания, как ему удавалось с обожанием глядеть наглухо зашитыми глазами.

— Иди, — произнесла она.

— Да, хозяйка.

— Ты ведь это слышал, да? Девочку?

— Нет, хозяйка.

Она повела его за собой, оставив комнату далеко позади. Пока они шли, он перебирал грязные бинты, которыми были обмотаны его руки, однако более ничего не говорил. Иногда по костям корпуса проносился звук из глубины корабля. Бряцанье инструментов механика или лязг шагов несколькими палубами выше. Периодически она слышала бормочущие голоса, шипевшие на языке убийц. С момента пленения она пыталась выучить хотя бы основы нострамского. На слух он звучал одновременно соблазнительно и медоточиво. Но учить его было совсем другим делом. По своей сути нострамский был настоящим кошмаром из сложных слов и путаных формулировок, которые вообще были едва связаны с готиком. Невзирая на приятные похвалы Септима, она подозревала, что произносит все неправильно, и была вполне уверена, что словарным запасом, которым она овладела, вряд ли стал бы гордиться даже особенно тупой ребенок.

Они шли во мраке, приближаясь к концу прохода. Впереди, во мраке, где коридор разветвлялся на перекрестке, из одного прохода в другой метнулась фигура. Она перебежала дорогу — слишком маленькая и хрупкая, чтобы принадлежать взрослому, крошечная даже для развалин вроде ее слуги. На глаза попалось размытое синее одеяние, а затем фигурка исчезла. Октавия слышала, как по другому коридору удаляются тихие и частые шажки.

Ей снова послышался детский плач — тихое хныканье пытающегося скрыть боль ребенка.

— Эй?

— Ashilla sorsollun, ashilla uthullun, — отозвалась маленькая девочка, и звук убегающих шагов смолк.

— Думаю, я вернусь в свою комнату, — тихо проговорила Октавия.  

Осколок полуночи скользил на мертвых двигателях, ничто не выдавало его присутствия.

Планета вращалась в пустоте, ее лишенный облаков лик состоял из серого камня и безжизненных континентов. Даже необученным глазам хватило бы одного лишь взгляда на скалу, чтобы разглядеть ее потенциал, но не для взращивания жизни, а для питания промышленности драгоценной рудой.

Единственное свидетельство присутствия людей висело на орбите: громадная платформа цвета бронзы, протягивавшая в пустоту свободные причальные рукава. По всей длине корпуса было выведено по трафарету слово на имперском готике: ГАНГ.

Осколок полуночи подплыл еще ближе, оставаясь столь же невидимым для звездных сканеров, как и для невооруженного глаза. Машина внутри похожего на клинок корпуса начала издавать визг.

Крысы всегда выживают.

В этой мысли было нечем гордиться, однако она была постыдно точна. В этом тусклом багровом мире аварийного совещения он протянул дольше, чем большинство остальных.

— Пошли, — прошептал Марук через плечо. Посылая вперед тонкие полосы света из своих осветителей, трое людей двинулись по коридору. Всякий раз, когда луч светильника касался стены, нарисованные на корпусе палубные указатели именовали проход E-31:F. Марук постоянно делал все, что было в его силах, чтобы держаться подальше от основных коридоров станции. С тех пор, как пришли убийцы, на Ганге не осталось полностью безопасных мест, однако Марук продержался дольше остальных на целый дневной цикл благодаря тому, что был в первую очередь осторожен. Везде, где это было возможно, он держался третьестепенных проходов и сервисных трубопроводов.

Он знал, что от него смердит после пережитых семидесяти девяти часов, на протяжении которых их немытые тела ползли во мраке. Глаза стали омутами боли от бесконечного озирания по сторонам. Но он был жив. Словно крыса, он выжил, слушая звуки далеких воплей, стрельбу и смех, которые разносились по железным костям станции Ганг.

Хуже всего был холод. Как мог холод быть настолько сильным, чтобы обжигать? Окружавшие их металлические стены были расписаны алмазами ледяных кристаллов. Дыхание срывалось с губ и носов разреженными облачками, забирая с собой драгоценное тепло. Марук не был врачом, однако он знал, что они не переживут еще одну ночь в этой секции станции. Убийцы, кем бы они не были, разрушили теплообменники в Восточном Ганге. Может быть, они хотели выгнать оставшийся экипаж из укрытий. Такое было возможно. Или же им надоела охота, и они хотели просто заморозить выживших насмерть, где бы те не прятались. Ни та, ни другая мысль не успокаивала.

— Слышите? — шепнул Марук.

Впереди что-то металлическое гремело о металл. Он прошипел сигнал остановиться, и три осветителя вперились в проход. Ничего. Пустой коридор. Дребезжание продолжалось.

— Это вентиляционная турбина, — прошептал Джоролл. — Просто вентилятор.

Марук отвернулся от расширенных глаз человека и легкого давления его тухловатого дыхания.

— Ты уверен?

— Это всего лишь вентилятор. Я думаю, — голос Джоролла дрожал так же, как его руки. — Я работал в этих трубах. Я знаю, какие они издают звуки.

Ну да, подумал Марук, только это было до того, как ты сломался. Джоролл сдавал быстрее, чем остальные. Он уже начал непроизвольно мочиться под себя. Марук, по крайней мере, делал это, чтобы сохранить тепло. Еще один прием выживания. Крысы всегда выживают, снова подумал он с отвратительной улыбкой.

— Тогда пошли.

Они двинулись с повышенной осторожностью, не зная точно, что могут почувствовать убийцы. Джоролл разглядел одного из них лучше всего, но не хотел об этом говорить. Дат, замыкавший троицу, утверждал, что видел больше, чем Марук, однако обсуждать там было мало что — огромная фигура с красными глазами, кричавшая механическим голосом. Дат сбежал, не увидев более ничего. Он нырнул в служебный люк и, тяжело дыша, пополз по туннелям, пока позади него с шумом рвали на куски его рабочую бригаду. Одного убийцы хватило на пятнадцать человек.

Марук не мог претендовать на подобные свидетельства. Он подозревал, что именно потому и был все еще жив. Впервые услышав о высаживающихся на борт убийцах, он сразу же забился в самые мелкие проходы, покидая их только по необходимости, например для налетов на склады продовольствия или мародерства в кладовых в поисках наборов батарей.

Теперь стало слишком холодно. Нужно было двигаться и молиться, чтобы в других секциях станции еще было отопление.

Некоторое время он даже подумывал сдаться, просто лечь в тесном замкнутом пространстве сервисного лаза и позволить льду забрать себя. Возможно, после смерти он бы даже не разложился. По крайней мере, пока спасательные команды Адептус Механикус не прибыли бы, чтобы восстановить теплообменники… тогда он несомненно распался бы и растекся по стали пузырящейся лужей гнили.

На следующем перекрестке Марук долго ждал, изо всех сил стараясь расслышать что-то за шумом собственного сердцебиения. Он двинулся по левому проходу.

— Думаю, все в порядке. — прошептал он.

Джоролл потряс головой. Он не сдвинулся с места.

— Это не тот путь.

Марук услышал, как Дат вздохнул, однако ничего не сказал.

— Это дорога в столовую, — произнес Марук настолько мягко и спокойно, насколько это было в его силах, — а нам нужны припасы. Не время спорить, Джор.

— Это не дорога в столовую. Направо, — указал Джоролл в противоположный коридор.

— Там восточная техническая палуба, — ответил Марук.

— Нет, не она, — Джоролл повысил голос, к которому добавилась жалобная грань. — Нам надо идти туда.

Ближайший вентилятор продолжал неторопливо пощелкивать.

— Просто пошли, — сказал Маруку Дат. — Оставь его.

Прежде, чем Маруку пришлось делать выбор, Джоролл заговорил, за что пожилой рабочий мануфакторума был ему безмерно благодарен.

— Нет, нет, я пойду. Не бросайте меня.

— Говори тихо, — спокойно произнес Марук, понятия не имевший, изменит ли это что-либо. — И держите светильники пониже.

Марук повел их. Налево. Снова. По длинному коридору, потом направо. На повороте он замер, неохотно направив осветитель вдоль прохода в сторону двойной переборки на входе в столовую.

— О нет… — его голос был слабым, настолько лишенным силы, каким не бывает даже шепот.

— В чем дело? — прошипел Джоролл.

Марук прищурил больные глаза, позволив лучу света плясать вокруг разбитой двери. Переборка была сорвана с шарниров, ее вырвали из стены перекрученной мешаниной истерзанного металла.

— Это нехорошо, — пробормотал Марук. — Убийцы побывали тут.

— Они везде побывали, — произнес Дат, практически выдохнув слова.

Марук стоял, дрожа на кусачем холоде, луч светильника страдал от трясущихся рук.

— Пошли, — шепнул он. — Тихо.

Когда они приблизились к сломанным дверям. Джоролл шмыгнул носом.

— Я что-то чую.

Марук медленно вдохнул. Воздух казался достаточно холодным, чтобы обморозить легкие, однако он ни черта не чувствовал, кроме влажного металла и собственной вони.

— А я нет. Что там такое?

— Пряности. Плохие пряности.

Марук отвернулся от трепета в глазах Джоролла. Тот явно давал трещину, никаких сомнений.

Марук первым повернул за угол. Он подкрался к краю разорванного дверного проема и оглядел большое помещение, залитое красным аварийным освещением, не в силах что-либо разглядеть из темноты. Десятки столов были перевернуты и разбросаны, оставшись на месте своего приземления. Стены были темными и испещренными следами стрельбы, а по полу были раскидано множество стульев — несомненно, остатки бесполезной баррикады. Тела, много тел, лежали поверх столов и распростершись на обледеневшем полу. На открытых глазах блестели кристаллы инея, а лужи крови превратились в прекрасные озерца рубинового стекла.

По крайней мере, движения не было. Марук поднял светильник и позволил свету попасть внутрь. Темнота расступилась, и лампа открыла то, чего не показало аварийное освещение.

— Трон Бога-Императора. — прошептал он.

— Что такое?

Он тут же опустил луч осветителя.

— Оставайтесь здесь. — Марук не собирался рисковать и без того собранным из лоскутков рассудком Джоролла. — Просто оставайтесь здесь, я возьму то, что нам нужно.

Он вошел в столовую, хрустя подошвами по красным стеклянистым лужицам замерзшей крови. Дыхание образовывало перед лицом белый туман, который при движении клубился в тусклом свете. Обходить тела было нелегко — Марук делал все возможное, чтобы не касаться их, однако не мог не глядеть. То, что продемонстрировал свет лампы, вблизи стало еще более очевидно: на один из трупов в этом помешении не избежал осквернения. Сжавшись, он аккуратно переступил через освежеванную женщину и обошел груду полос кожи на том месте, где ставшая трофеем плоть примерзла к полу. Пока он двигался, зловеще ухмыляющееся бескожее лицо с оголенными венами и чернеющими мускулами одаряло его зубастой улыбкой.

Некоторые из тел были не более, чем покрасневшими скелетами, лишенными конечностей или вообще едва скрепленными, они лежали поверх столов, жесткие и высушенные льдом. Мороз во многом скрадывал запах, однако теперь Марук понимал, о чем говорил Джоролл. Плохие пряности, ну конечно.

Он подкрался поближе к запертому люку склада, молясь, чтобы колесо запора не завизжало при повороте. Марук приготовился к ощущению замерзшего металла в руках и крутанул. В этот раз удача оказалась на его стороне — дверь подалась со внезапным рывком и хорошо смазанным милосердием. Сделав глубокий вдох, он распахнул люк, открыв проход в складское помещение за ним.

Оно выглядело нетронутым. Полки с коробками сухого пайка, ящики восстановленных мясопродуктов — на каждом контейнере гордо выбита аквила или шестерня Марса. Марук продвинулся внутрь на три шага, когда услышал позади вопль.

Он знал. что может спрятаться. Закрыть дверь склада и замерзнуть в одиночестве, или же найти, куда заползти, и переждать, пока все не закончится, чтобы ни происходило. В конце концов, его единственным оружием был зажатый в оцепеневшей руке осветитель.

Джоролл снова закричал отвратительно влажным голосом. Еще не сознавая этого, Марук побежал, шлепая башмаками по холодному полу.

Таща в руках Джоролла и Дата, в столовую вошел убийца. Трон, существо было огромно. В красном полумраке его черный доспех выглядел чернильным пятном посреди крови, а от исходящего из внешней силовой установки злобного жужжания у Марука заныли зубы.

Джоролл свисал в его руке безжизненным грузом, темный кулак охватывал шею, которая не должна была запрокидываться так далеко назад. Дат все еще брыкался и вопил, пока убийца волок его, схватив за волосы.

Марук швырнул свой осветитель вспотевшей рукой. Тот лязгнул об наплечник убийцы и, не оставив следа. отскочил от изображения крылатого черепа.

От этого убийца повернулся и прорычал через внешние динамики шлема два слова.

— Я вижу.

Убийца с будничным безразличием отшвырнул тело Джоролла в сторону, и оно упало на стол рядом с бескожим трупом. Дат бился в захвате чудовища, колотя пятками по ледяной поверхности в поисках опоры и безрезультатно царапая омертвевшими руками сжавший его длинные сальные волосы кулак.

Марук не побежал. Он был до мозга костей измучен холодными и тесными пространствами, полумертв от голода и изможден тремя бессонными ночами. Его тошнило от жизни крысы, когда через медленное подступание обморожения и боль голода пробивается один лишь отчаянный ужас. Слишком сломленный, чтобы заставить себя совершить бессмысленное бегство, он стоял в наполненной освежеванными телами комнате и смотрел на убийцу. Неужто умереть будет хуже, чем жить вот так? В самом деле?

— Почему вы это делаете? — произнес он мысль, которая все эти дни стучала у него в голове.

Убийца не остановился. Закованная в броню рука, уже покрывшаяся инеем, сомкнулась на горле Марука. Давление было еще хуже, чем холод. Он почувствовал, как хребет трещит и трескается, как мышцы гортани сжимаются и полностью глушат дыхание, будто виноградная кисть внутри шеи. Убийца с неторопливой аккуратностью приподнял его, нарисованный на лицевом щитке череп источал злобу.

— Это вопрос? — голова убийцы наклонилась, разглядывая жертву немигающими красными линзами. — Это то, на что ты хочешь получить ответ, или же твой разум просто отказывает в панике?

Хватка на горле достаточно ослабла. чтобы позволить говорить и сделать несколько судорожных глотков драгоценного воздуха. Каждое вздувание легких Марука втягивало внутрь его тела смрадный воздух, который был настолько холоден, что причинял боль.

— Почему? — выдавил он сквозь влажные от слюны зубы.

Из череполикого шлема убийцы с рычанием раздались слова.

— Я создал этот Империум. Я строил его своими потом и гордостью, ночь за ночью, с клинком в руках. Я купил его кровью, текущей в жилах моих братьев, сражаясь возле Императора, ослепленный его светом во времена, когда вы еще не погребли его, словно мессию. Смертный, ты живешь лишь благодаря моему труду. Твое существование принадлежит мне. Посмотри на меня. Ты знаешь. кто я. Забудь о том, что это не может быть правдой, и узри, что держит в руках твою жизнь.

Марук почуствовал, как по ноге, обжигая кожу, стекает струйка мочи. Падшие ангелы Великого Предателя. Миф. Легенда.

— Просто легенда, — прохрипел он, болтаясь. — Просто легенда.

Его дыхание при протесте превратилось в пар на броне воина.

— Мы не легенды, — кулак убийцы снова сжался. — Мы архитекторы вашей империи, стертые со страниц истории, преданные пустышкой, которой вы поклоняетесь, пока она гниет на золотом троне.

Мучимые жжением глаза Марука уперлись в украшавшую нагрудник убийцы серебряную аквилу. Расколотый и изломанный имперский орел, носимый еретиком.

— Ты задолжал нам жизнь, смертный, так что я дам тебе выбор, — посулил убийца. — Ты будешь служить Восьмому Легиону, или же умрешь с воплями.  

Захват станции прошел так легко, как все они и ожидали. Можно было гордиться, хоть и не много. Если бы какой-то воин счел славным захват захолустного сооружения мануфакторума вроде этого, Талос не стал бы его осуждать. Но после побед это отдавало фальшью. Налет по необходимости, а не из мести. Набег ради пополнения, слова уязвляли его, хотя и вызывали на губах усмешку. Это не то сражение, которое будет украшать знамена Легиона на протяжении грядущих столетий.

Но при этом он был доволен Септимом. И рад, что тот вернулся на борт корабля — два месяца без оружейника были, мягко говоря, неприятны.

Три ночи назад Талос сделал первые шаги по палубе станции. Этим воспоминанием он не дорожил. Двери абордажной капсулы раскрываются, раздирая сталь корпуса станции с характерным визгом протестующего металла. Затем, как всегда, выход в гостеприимную тьму. Визоры пронзали черноту с запрограммированной легкостью. Термальные кляксы смутно напоминали эмбрионы, свернувшиеся в клубок: люди на четвереньках, которые слепо тыкались, сжимаясь и плача. Добыча, рыдавшая возле его лодыжек, делая лишь самые жалкие и тщетные попытки сопротивляться смерти.

Человечество выглядело уродливее всего в моменты отчаянного стремления выжить. Все эти унижения, которое люди творили над собой. Просьбы. Слезы. Стрельба, которая никогда бы не пробила керамит. Восьмой Легион рыскал по станции, практически не встречая сопротивления и испытывая возбуждение, сколь бы мало поводов к нему не было. Талос провел несколько часов, слушая, как в воксе кричат другие Когти. Несколько из них впало в бешенство, устраивая бойню и наслаждаясь своей способностью вселять в людей ужас. Они радостно перекрикивались на протяжении долгих часов безумной охоты.

— Эти звуки, — произнес Талос. — Голоса наших братьев. Мы слышим предсмертный хрип Легиона. Забавно, насколько звуки вырождения напоминают смех.

Ксарл заворчал в ответ. Это мог быть смешок. Прочие воздержались от комментариев, двигаясь по лишенным света коридорам.

С тех пор прошло три ночи.

На их протяжении Первый Коготь выполнял приказ Возвышенного, надзирая за пополнением запасов "Завета". Прометиевое топливо забирали бочками и баками. Из генераторов станции выкачивалась сырая бурлящая плазма. Уносилиcь огромные порции руды всех видов, чтобы переработать ее в технику в оружейных мастерских "Завета". Полезных членов экипажа станции — из числа нескольких сотен, переживших первоначальную резню — волокли на борт в цепях. Корабль все еще был пристыкован, продолжая высасывать все необходимое через топливные магистрали и грузовые автопогрузчики.

Шесть часов назад Талос был одним из последних, кто притащил на борт рабов, которых обнаружил прячущимися в столовой, где Когти явно учинили очередное побоище. Согласно распоряжению Возвышенного, кораблю предстояло оставаться пришвартованным еще две недели, чтобы вытянуть все стоящее из перерабатывающих фабрик и литейных цехов.

Все шло наилучшим образом, какого только можно было ожидать, пока кое-кто не сорвался с привязи. С резней на борту Ганга было покончено, однако некоторые души никогда не бывают удовлетворены.

По палубам "Завета" бродил одинокий воин с клинками в руках и кровью на лицевом щитке. Его мысли отравляли суеверия, касающиеся проклятий.

Она обнаружила Септима на Черном Рынке и заметила его первой. Она наблюдала сквозь редкую толпу, как он разговаривает с собравшимися рабами и членами экипажа. Неряшливо спадавшие волосы практически скрывали бионику на левой стороне головы, где висок и щека были заменены на изящную аугметику из композитных металлов, которым была придана форма его лица. Подобную степень хирургического мастерства она редко встречала за пределами богатейших теократических кланов и знатных семейств, обитавших в самых высоких из шпилей Терры. Даже сейчас прочие люди взирали на него с пестрой смесью неприязни, доверия и почтения. Мало кто из рабов на борту "Завета" столь явно носил признаки собственной ценности для Повелителей Ночи.

В общем рыночном помещении было менее людно, чем до осады Крита, и не так душно и тесно. К несчастью, в отсутствие напирающих тел стало еще и холоднее — так же, как и в остальной части корабля. Пока она смотрела на толпу, ее дыхание клубилось в воздухе. Скрючившийся возле нее слуга, казалось, был занят бормотанием под нос.

— Я думала, что мы захватили больше… людей, — сказала она ему. Он перевел на нее слепые глаза и не ответил, так что она упростила фразу. — Новые рабы с Ганга. Где они?

— В цепях, хозяйка. Скованы в трюме. Они будут там, пока мы не покинем док.

Октавия содрогнулась. Теперь это был ее дом, и она стала неотъемлемой частью происходящего.

На том конце зала Септим все еще продолжал разговаривать. Она понятия не имела, о чем он говорил. Его нострамский лился шепчущим потоком, и Октавия могла разобрать в лучшем случае одно слово из десяти. Вместо того, чтобы пытаться следить за его речью, она стала смотреть на лица тех, к кому он обращался. Несколько из них хмурилось или толкало в бок товарищей, однако большинство выглядело успокоенными сказанным, что бы там ни было. Она подавила усмешку при виде его бесстрастной искренности, манеры поворачиваться к людям и при помощи изящной жестикуляции настаивать на своем и спорить в равной мере словами и глазами.

Она увидела в толпе потемневшее от усталости лицо, и улыбка умерла на ее губах. Лицо скрывало скорбь за маской мрачной злобы. Не став прерывать Септима, Октавия двинулась через толпу, тихо извиняясь на готике и приближаясь к убитому горем мужчине. Когда она оказалась рядом, он заметил ее и явно сглотнул.

— Asa fothala su’surushan, — произнес он, отгоняя ее слабым взмахом руки.

— Vaya vey… эээ… я… — слова застряли во рту, и она ощутила, как щеки заливает румянец. — Vaya vey ne’sha.

Люди вокруг уже пятились назад. Она не обращала на них внимания. С учетом того, что скрывалось под ее повязкой, остракизм был для нее привычным.

— Я не видела тебя с момента… битвы… — выдавила она. — Я просто хотела сказать…

— Kishith val’veyalass, olmisay.

— Но… Vaya vey ne’sha, — повторила она. — Я не понимаю.

Она сказала это на готике, опасаясь, что ее сбивчивый нострамский непонятен.

— Конечно, не понимаешь, — снова отмахнулся мужчина. Его налитые кровью глаза окружали темные круги от накопившегося недосыпа, а голос был надтреснутым. — Я знаю, что ты хочешь сказать, и не желаю слушать. Никакие слова не вернут мне дочь. — Его готик как будто заржавел от долгого неиспользования, однако эмоции добавляли словам смысла.

— Shrilla la lerril, — прошептал он с усмешкой.

— Vellith sar’darithas, volvallasha sor sul.

Это произнес из центра толпы Септим. Он протолкался между людей и оказался перед мужчиной. Хотя раб явно был не старше сорока лет, он состарился раньше срока от лишений и горя — по сравнению с ним Септим выглядел юным, невзирая на всю свою потрепанность. Взгляды Септима и Октавии встретились, и в них мелькнул проблеск приветствия, впрочем, тут же исчезнувший. Оружейник взглянул сверху вниз на сгорбившегося раба, и в его человеческом глазу появился гнев.

— Следи за языком, когда я в состоянии услышать твою ложь, — предостерег он.

Октавия ощетинилась — ее защищали, а она все еще понятия не имела, что же такого ей сказали. Она была не из числа застенчивых девушек, нуждавшихся в защите, чтобы не упасть в обморок.

— Септим… я в состоянии разобраться сама. Что ты мне сказал? — спросила она более старого человека.

— Я назвал тебя шлюхой, которая совокупляется с собаками.

Октавия пожала плечами, надеясь, что не покраснела.

— Меня называли и хуже.

Септим выпрямился.

— Ты средоточие всех этих волнений, Аркия. Я не слепой. За твою дочь отомстили. Как бы скверна ни была ее судьба, большего сделать нельзя.

— За нее отомстили, — также на готике откликнулся Аркия, — но ее не защитили. — В руке он сжимал медальон Легиона. Тот отбрасывал тусклый свет через неравные промежутки времени.

Септим положил руки на пистолеты, которые висели на бедрах в потертых кожаных кобурах.

— Мы все рабы на боевом корабле. Я скорблю вместе с тобой об утрате Талиши, однако мы живем мрачной жизнью в самом мрачном из мест, — его акцент был неуклюж, и он пытался подобрать слова. — Часто мы даже не можем надеяться на отмщение, не говоря уже о безопасности. Мой хозяин выследил убийцу. Кровавый Ангел умер собачьей смертью. Я видел, как лорд Талос задушил убийцу, и собственными глазами наблюдал, как свершилось правосудие.

Собственными глазами. Октавия непроизвольно бросила взгляд на его темный и дружелюбный человеческий глаз, соседствовавший с установленной в хромированной глазнице бледно-голубой линзой.

— Tosha aurthilla vau veshi laliss, — безрадостно усмехнулся мужчина. — Этот корабль проклят.

Раздалось согласное перешептывание. Ничего нового. С момента гибели девочки среди смертного экипажа быстро распространялись разговоры о знамениях и неудачах.

— Когда к нам присоединятся новые рабы, мы расскажем им о проклятии, в котором им предстоит теперь жить.

Октавия не поняла ответа Септима, который перешел обратно на нострамский. Она выбралась из толпы и присела за пустой столик на краю большого зала, ожидая окончания собрания. За ней притащился слуга, невыносимо верный, словно бродячая собака, которую имели несчастье покормить.

— Эй, — пихнула она его ботинком.

— Хозяйка?

— Ты знал рожденную в пустоте?

— Да, хозяйка. Маленькая девочка. Единственная, кто когда-либо родился на "Завете". Теперь мертва по вине Ангелов Крови.

Она опять на некоторое время умолкла, наблюдая за тем, как Септим спорит, пытаясь утихомирить разговоры о мятеже. Странно, на любом имперском мире он вероятно был бы богат, а его умения высоко востребованы. Он мог пилотировать атмосферные и суборбитальные аппараты, говорить на нескольких языках, использовать и обслуживать оружие, а также проводил восстановительные работы с аккуратностью оружейника и эффективностью механика. А здесь он был всего лишь рабом. Никакого будущего. Никаких богатств. Никаких детей. Ничего.

Никаких детей.

Мысль ужалила ее, и она снова толкнула своего маленького слугу.

— Пожалуйста, не надо этого делать, — пробурчал тот.

— Извини. У меня вопрос.

— Спрашивай, хозяйка.

— Как так получилось, что за все эти годы на борту родился только один ребенок?

Слуга опять повернул к ней незрячее лицо. Оно напомнило ей тянущийся к солнцу умирающий цветок.

— Корабль, — произнес он. — Сам "Завет". Он делает нас бесплодными. Утробы сохнут, а семя истончается.

Маленькое существо по-детски пожало плечами.

— Корабль, варп, вся эта жизнь. Мои глаза, — он прикоснулся забинтованной рукой к зашитым глазницам. — Эта жизнь меняет все. Отравляет.

Слушая, Октавия кусала нижнюю губу. Строго говоря, она не была человеком в буквальном смысле слова — генокод рода навигаторов поместил ее в неудобную эволюционную нишу, близкую к подвиду Homo sapiens. Ее детство было заполнено уроками и преподавателями, которые вдалбливали этот факт ей в голову при помощи строгих лекций и сложных биологических таблиц. Мало кто из навигаторов с легкостью производил потомство, и дети были для Домов невероятной ценностью — теми монетами, на которые покупалось будущее. Она знала, что если бы ее жизнь шла запланированным чередом, то спустя одно-два столетия службы ее бы отозвали в фамильное имение на Терру, чтобы свести с отпрыском невысокого ранга из другого малого дома с целью произведения потомства на благо финансовой империи ее отца. Пленение пресекло эту идею, и этот аспект грязного и тусклого рабства она в какой-то мере рассматривала как приятное дополнение.

Однако ее рука все равно метнулась к животу.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Фигура пожала плечами, и грязные лохмотья зашуршали. Она не поняла, не было ли у него имени никогда, или же он просто забыл его, но в любом случае ответа ждать не приходилось.

— Ну что ж, — выдавила она улыбку, — хочешь получить его?

Он снова пожал плечами, но на этот раз жест завершился рычанием.

Октавия увидела его причину. Приближался Септим. Позади него толпа рассеивалась, возвращаясь к ветхим рыночным лоткам или же небольшими группами покидая общий зал.

— Тихо, песик, — улыбнулся высокий пилот. Аугметический глаз зажужжал, подстраивая резкость, и синяя линза расширилась, словно увеличивающийся зрачок.

— Все хорошо, — Октавия похлопала сгорбленного человека по плечу. Рука под драным плащом была холодной и бугристой. Не человеческой. Не вполне.

— Да, хозяйка, — тихо произнес слуга. Рычание стихло, и послышалось приглушенное пощелкивание оружия, досылающего заряд.

Септим протянул руку, чтобы пригладить выбившуюся за ухом прядь волос Октавии. Она почти что наклонила щеку навстречу его ладони, тронутая интимностью жеста.

— Отвратительно выглядишь, — сообщил он ей жизнерадостно и с туповатой прямолинейностью, словно принесший хорошие вести маленький мальчик. Октавия отстранилась от его прикосновения, хотя он уже убирал руку.

— Да, — сказала она. — Хорошо. Спасибо за это наблюдение.

Идиот.

— Что?

— Ничего, — на этом слове слуга снова начал рычать на Септима, явно уловив в ее голосе раздражение. Наблюдательный малыш. Она подумала, не похлопать ли его по плечу снова. — Разговоры о бунте продолжаются?

Септим обернулся к уменьшающейся толпе, скрывая вздох.

— Нелегко убедить их, что корабль не проклят, когда нас убивают наши же хозяева, — он помедлил и снова повернулся к ней. — Я по тебе скучал.

Неплохая попытка, но она не собиралась смягчаться.

— Тебя долго не было, — произнесла она, сохраняя бесстрастность.

— Кажется, ты мной недовольна. Это из-за того, что я сказал, что ты отвратительно выглядишь?

— Нет, — она едва удержалась от раздраженной улыбки. Идиот. — Все прошло хорошо?

Септим смахнул костяшками пальцев волосы с лица.

— Да. Почему ты на меня злишься? Я не понимаю.

— Без причины, — улыбнулась она. Потому, что мы в доке уже три дня, а ты не зашел повидать меня. Друг, называется. — Я не злюсь.

— У тебя злой голос, хозяйка.

— Ты же должен быть за меня, — обратилась она к слуге.

— Да, хозяйка. Прости, хозяйка.

Октавия попыталась сменить курс.

— Убийства. Это был Узас?

— На этот раз да, — Септим снова встретился с ней глазами. — Первый Коготь увел его на тюремную палубу.

— Он схвачен. Есть приток новых членов экипажа. Возможно, теперь наступит некоторая стабильность. Дела могут придти в норму.

Септим криво улыбнулся.

— Я все пытаюсь до тебя донести — это и есть норма.

— Это ты так говоришь, — фыркнула она. — На что был похож "Вопль"? Я имею в виду, внутри станции.

При этом воспоминании он ухмыльнулся.

— Он заглушил детекторы ауры. Все ауспики захлебнулись в помехах. Затем прикончил внутренний и внешний вокс станции, но было и еще кое-что: по всему Гангу погас свет. Понятия не имею, планировали ли так Делтриан с Возвышенным и как это было реализовано, но для меня оно стало неожиданностью.

— Рада, что ты развлекся, — она перевязала хвостик волос и проверила плотность прилегания повязки. — Нам было не так весело. Ты просто не поверишь, как Вопль высасывает энергию. Двигатели практически заглохли, а пустотные щиты были все время опущены. Мы дрейфовали целыми днями, а мне оставалось только ждать. Надеюсь, мы больше не будем им пользоваться.

— Ты же знаешь, что будем. Он же сработал, не так ли? — она не ответила на ухмылку, и та исчезла. — В чем дело? Что стряслось?

— Ashilla sorsollun, ashilla uthullun, — тихо проговорила она. — Что это значит?

Он вскинул бровь. Искусственный глаз щелкнул, словно пытаясь подстроиться под выражение лица.

— Это рифма.

— Я знаю, — она подавила вздох. Иногда он бывал таким медленным. — Что она значит?

— Это не перевести досло…

Она подняла палец.

— Если ты еще хоть раз скажешь мне: "Это не перевести дословно", вот этот мой маленький друг прострелит тебе ногу. Ясно?

— Ясно, хозяйка, — руки слуги скрылись под плащом.

— Ну… — начал Септим, хмуро глядя на сгорбленного раба, — это не будет рифмой на готике. Вот, что я хотел сказать. Sorsollun иuthullun оба означают "лишенная солнца", но с разными… эээ… оттенками. Это примерно означает "Я слепа, я холодна". А почему ты спрашиваешь? В чем дело?

— Дочь Аркии. Рожденная в пустоте.

Руки Септима в потертых кожаных перчатках без пальцев легли на нижнюю портупею. Он присутствовал на похоронах девочки пять месяцев назад, когда ее родители позволили выбросить закутанное в саван тело через воздушный шлюз вместе со многими прочими убитыми членами смертного экипажа.

— А что с ней?

Октавия посмотрела ему в глаза.

— Я ее видела. Видела, пока ты был на станции. А неделю назад и слышала. Она обратилась ко мне с этими словами.

Люкориф вошел в комнату звериной походкой, крадучись на четвереньках. Его закованные в керамит ноги превратились в бронированные лапы: скрюченные, многосуставчатые и снабженные страшными клинками, в точности похожими на когти ястреба. Ходьба уже многие века была для Люкорифа настоящим бедствием — даже подобное неуклюжее ползанье давалось ему с трудом. Установленные на спине воина скошенные двигатели указывали на то, что теснота коридоров лишала легионера возможности летать.

Его глаза кровоточили, и именно этому проклятию он был обязан своим именем. Из раскосых глазных линз по белому лицевому щитку бежали два багровых ручейка. Люкориф из Кровоточащих Глаз, чей птицеподобный шлем превратился в издающее безмолвный вопль лицо демона, осмотрелся взглядом хищника. Кабели шейных сочленений издавали механическое рычание, когда мышцы воина напрягались в непреднамеренных судорогах. Он поочередно оглядел каждого из собравшихся Повелителей Ночи, птичий шлем дергался влево-вправо, высматривая добычу.

Когда-то он был таким же, как они. О, да. Точно таким же.

На его доспехе было мало следов верности Легиону или роду. Все его воины демонстрировали свою связь одинаково: на лицевых щитках изображались красные слезы предводителя. Кровоточащие Глаза были в первую очередь самостоятельным культом, а уж только потом сынами Восьмого Легиона. Талоса интересовало, где в этот момент находились остальные. Они составляли половину той мощи, которую банда Возвышенного забрала на Крите из восстанавливающихся рот Халаскера.

— Возвышенный посылает меня к тебе, — Люкориф строил слова из звуков скребущих по наждаку ногтей. — Возвышенный в гневе.

— Возвышенный редко бывает в ином состоянии, — заметил Талос.

— Возвышенный, — Люкориф прервался, чтобы с шипением втянуть воздух через зубчатую ротовую решетку, — гневается на Первый Коготь.

Сайрион фыркнул.

— Да и это тоже не уникальное происшествие.

Люкориф издал раздраженный лающий звук, напоминавший вопль сокола, искаженный воксом.

— Ловец Душ. Возвышенный просит о твоем присутствии. В апотекарионе.

Талос поставил шлем на рабочий стол перед Септимом. Смертный начал вертеть его в руках и, не скрывая, вздохнул.

— Ловец Душ, — снова проскрежетал Люкориф. — Возвышенный просит о твоем присутствии. Сейчас.

Талос неподвижно стоял, его лицо было обезображено полученными всего лишь час назад ранами. Он возвышался над скрюченным раптором, облаченный в броню, которая была изуродована недавней местью братьев. Висевший за спиной украденный у Кровавых Ангелов клинок отражал скудное освещение каморки оружейника. На бедре в магнитных зажимах покоился массивный двуствольный болтер героя Восьмого Легиона.

Люкориф же, напротив, пришел безоружным. Забавный жест со стороны Возвышенного.

— Возвышенный попросил, — улыбнулся Талос, — или потребовал?

Люкориф дернулся в непроизвольном мускульном спазме. Птичья голова мотнулась вбок, и из-за демонического лицевого щитка раздалось шипящее дыхание. Левая рука-лапа сжалась, когтистый кулак дрожал. Когда пальцы разжались, то раздвинулись с визгом металлических суставов.

— Попросил.

— Впервые за все время, — произнес Сайрион.

Свобода.

Относительное понятие, подумалось Маруку,я ведь понятия не имею, где нахожусь. Но это было начало.

Время текло, и ничего не происходило. По его оценкам, его держали в цепях, словно собаку, шесть или семь дней. Не имея возможности узнать наверняка, он строил догадки на основе того, сколько люди спали и были вынуждены испражняться под себя.

Мир ограничивался покровом темноты и запахом человеческих отходов. Время от времени по сгрудившимся людям скользили лучи тусклого света ламп, и появлялся бледный экипаж корабля с пайками из полосок просоленного мяса и жестяными кружками с солоноватой водой. Они общались на языке, которого Марук никогда раньше не слыхал, шипя и издавая звуки «ash-ash-ash». Никто из них ни разу не обратился к пленникам. Они приходили, кормили узников и уходили. Цепи позволяли вновь погруженным во мрак пленникам расходиться едва ли более, чем на метр.

С повышенной скрытностью, к которой он привык на Ганге, он стянул железное кольцо с натертой лодыжки. Он стоял в носках посреди лужи холодной мочи, и ему не хватало его ботинок. Однако, снова подумал он, это определенно начало.

— Что ты делаешь? — спросил сосед.

— Сваливаю. Ну и вопрос. Убираюсь отсюда.

— Помоги нам. Ты не можешь просто уйти, ты должен нам помочь, — он слышал, как головы поворачиваются в его сторону, хотя никто и не мог видеть в абсолютном мраке. К просьбе присоединились новые голоса.

— Помоги мне.

— Не бросай нас тут…

— Кто на свободе? Помоги нам!

Он зашипел, призывая к тишине. Со всех сторон напирали холодные мясистые вонючие тела. Скованные за лодыжки рабы стояли в кромешной тьме. На всех была та одежда, в которой их выволокли с палуб станции «Ганг». Марук понятия не имел, сколько людей находится вместе с ним в помещении, но на слух их было несколько дюжин. Голоса эхом отдавались от стен. В какой бы складской трюм их не бросили, он был велик. С напавшим на Ганг кораблем явно не стоило шутить вне зависимости от того, были ли это мифические убийцы.

Я решил не умирать. Это прозвучало глупо даже для него самого.

— Я иду за помощью, — произнес он, не повышая голоса. Это было несложно — горло огрубело от обезвоживания, практически полностью лишив его речи.

— Помощью? — тела толкнули его, кто-то впереди сменил положение. — Я из сил обороны станции, — раздался грубый шепот. — На Ганге все мертвы. Как ты выбрался?

— Расшатал оковы, — он шагнул в сторону, вслепую пробираясь через напирающие тела в сторону, где, как он надеялся, располагалась дверь. Люди проклинали его и толкали назад, словно свобода уязвляла их.

Вытянутые руки коснулись холодного металла стены, и на него нахлынуло облегчение. Марук начал нащупывать дорогу влево, выискивая дверь грязными кончиками пальцев. Если он сумеет ее открыть, есть шанс, что…

Ага. Ищущие руки соприкоснулись с ребристой кромкой двери. Она открывается нажимом панели на стене или кодовым замком?

Вот. Вот оно. Марук погладил выступающие клавиши кончиками пальцев, ощутив стандартный девятикнопочный замок. Кнопки были больше, чем ожидал, и слегка вдавлены от использования.

Марук задержал дыхание, надеясь утихомирить колотящееся сердце. Он в случайном порядке нажал шесть кнопок.

Дверь скользнула по несмазанным направляющим, издав достаточно громкий скрип, чтобы разбудить покойника. В глаза Маруку брызнул свет с той стороны.

— Эээ… привет, — произнес женский голос.

Он знал, что был одним из тех детей — «малоспособных».

Так его учителя называли учеников, сидевших отдельно от других, и он понимал, что там ему и место. Четверо в его классе были «малоспособными» — интересно, что даже про себя он произнес это слово с той особой интонацией, которую использовали в речи взрослые, когда говорили о таких детях; эти четверо сидели у окна и зачастую вообще не слушали учительницу, однако никакого наказания за это им не полагалось.

Став четвертым — и последним — в этой группе, мальчик сидел глядя в окно, как и остальные трое. По темной улице проезжали машины, щадяще приглушив свет фар. Облачное небо заслонили башни, на каждом шпиле светились огромные надписи, рекламировавшие всякие штуки, без которых не могут жить взрослые.

Мальчик повернулся к учительнице. Некоторое время он слушал, как она рассказывает о языке, о новых словах, которые другие ученики — способные — теперь будут знать. Мальчик не понимал. Как могут какие-то слова быть новыми? Они все уже не раз попадались ему в книгах, что были у его матери.

Учительница заметила его взгляд и запнулась. Обычно она не обращала на мальчика внимания, с давно выработавшейся привычкой забывая о том, что он находится в классе. Отводить взгляд он не стал. Может, она попробует и его научить новым словам?

Да, она попробовала. Она указала на мерцающий экран и спросила, знает ли он, что значит написанное там слово.

Мальчик не ответил. Мальчик вообще редко отвечал на вопросы учителей. Он подозревал, что именно поэтому взрослые считали его «малоспособным».

Прозвенел короткий звонок, уроки на сегодня закончились, и все ученики встали со своих мест. Большинство складывали тетради, «малоспособные» же складывали обрывки бумаги с незатейливыми каракулями. Мальчику собирать было нечего, так как почти весь вечер он просто смотрел в окно.

Путь домой занимал больше часа, а в тот день из-за дождя получилось еще дольше. На дорогах скопились пробки, машины застряли намертво, и мальчик слушал, как переругиваются водители. Где-то совсем рядом, в паре домов от улицы, по которой он шел, раздался треск стрельбы — две банды устроили разборки. Интересно, что за банды и какими потерями все обернулось?

Чуть позже мальчика нагнал его друг; обычное дело, но мальчик надеялся, что этим вечером ему удастся побыть одному. Он улыбнулся, скрывая досаду. Друг улыбнулся в ответ.

На самом деле друг другом не был. Они дружили только потому, что дружили — по-настоящему — их матери, да и жили они в соседних квартирах.

— Учительница тебя сегодня вызывала, — сказал его друг, как будто мальчик и сам этого не заметил.

— Вызывала.

— А почему ты не ответил? Не знал что сказать?

В этом-то и была проблема. Мальчик никогда не знал, что нужно сказать, даже когда знал правильный ответ.

— Не понимаю, зачем нам вообще учиться, — признался он наконец.

Город вокруг жил обычной жизнью. С соседней улицы донесся визг шин. Множество голосов, кто-то кричал — обвиняя, требуя, умоляя, — другие кричали в ответ. В ближайших зданиях слышался ритмичный гул музыки.

— Чтобы набраться знаний, — ответил друг. Мать мальчика однажды сказала, что тот станет «настоящим сердцеедом», когда вырастет. С чего бы? По мнению мальчика, его друг умел только смущаться, или злиться, или злиться из-за того, что смутился.

— Я и так знаю все, о чем рассказывает учительница, — мальчик пожал плечами. — И зачем нам нужны знания? Вот этого я не понимаю.

— Нужны, потому что… нужны. — Его друг смутился, что вызвало у мальчика улыбку. — А ты если и решишь открыть рот, то только чтобы задать какой-нибудь кретинский вопрос.

Ну и ладно. В таких вещах его друг ничего не понимал.

Когда они были на полпути домой, мальчик внезапно остановился. Они шли через переплетение переулков, которые взрослые окрестили Лабиринтом, и сейчас мальчик вглядывался в одну из узких боковых улиц. Он не прятался и не высовывался; он просто смотрел.

— Что там? — спросил его друг.

Мальчик не ответил.

— О, — добавил товарищ секундой позже. — Пойдем, а то они нас заметят.

Мальчик не двинулся с места. Узкая улица была завалена мусором, и на одной из куч обнималась пара. Точнее, мужчина обнимал женщину, а та безвольно лежала на грязной земле, одежда где разрезана, где просто разорвана. Голова женщины была повернута в сторону детей, и пока мужчина ерзал на ней, она не отводила от мальчиков черных глаз.

— Пойдем же… — прошептал его друг, оттаскивая его прочь.

Какое-то время мальчик ничего не говорил, но его товарищ старался за двоих:

— Ты так пялился, что нас запросто могли пристрелить. Мать хорошим манерам не учила? Нельзя вот так открыто смотреть.

— Она плакала, — сказал мальчик.

— Откуда ты знаешь? Просто показалось.

Мальчик посмотрел на товарища.

— Она плакала, Ксарл.

После этого его друг заткнулся. Они молча прошли сквозь Лабиринт и даже не попрощались, когда добрались до шпиля, в котором жили.

В тот вечер мать мальчика рано вернулась домой. По запаху он понял, что она варит лапшу; из-за пластековой раздвижной двери, отделявшей кухню от единственной комнаты, доносилось негромкое пение.

Когда она вернулась в комнату, то опустила рукава до запястий, так что ткань прикрыла татуировки на предплечьях. Она всегда старалась их вот так спрятать, и мальчик никогда ни слова не говорил по этому поводу. Специальные символы, нанесенные на ее кожу, указывали, кто владел этой женщиной. Это мальчик знал, но подозревал, что у татуировок есть и другое значение.

— Сегодня со мной связались из твоей школы, — мать кивнула в сторону настенного экрана. Сейчас на нем были только зернистые помехи, но мальчик без труда представил, как на нем появилось лицо учительницы.

— Это из-за того, что я малоспособный?

— С чего ты взял?

— Потому что ничего плохого я не сделал. Я никогда не делаю ничего плохого. Значит, потому что малоспособный.

Мать присела на краешек кровати и сложила руки на коленях. Она недавно вымыла голову, и мокрые волосы казались темными. Вообще-то она была блондинкой — редкий случай среди обитателей этого города.

— Скажешь, в чем дело?

Мальчик сел рядом, и она с радостью обвила его руками.

— Я не понимаю, для чего мне школа, — ответил он. — Мы должны учиться, но я не понимаю зачем.

— Чтобы стать лучше, — сказала она. — Тогда ты сможешь жить на Окраине и работать где-то… где будет не так плохо, как здесь.

К концу фразы голос матери стал совсем тихим; она почесывала татуировку на предплечье, не отдавая себе отчета в том, что делает.

— Этому не бывать, — возразил мальчик и улыбнулся, чтобы ее подбодрить. В ответ она обняла его, прижала к себе, как делала всякий вечер, когда хозяин избивал ее. В такие вечера кровь с ее лица капала ему на волосы; в этот вечер капали лишь слезы.

— Почему нет?

— Я пойду в банду, как мой отец. И Ксарл пойдет — тоже как его отец. И нас обоих убьют на улице, как убивают всех. — Мальчик казался скорее задумчивым, чем печальным. Такие слова разбивали сердце его матери, но в нем самом не вызывали особых эмоций. — На Окраине же не лучше? Ну, не сильно лучше?

Теперь она и вправду плакала — так же, как плакала та женщина в переулке. В глазах та же пустота, та же мертвая безнадежность.

— Нет, — призналась она шепотом. — Что там, что здесь — одинаково.

— Тогда зачем мне ходить в школу? Зачем ты тратишь деньги и покупаешь мне все эти книги?

Она задумалась, прежде чем ответить. Мальчик слышал, как она с трудом сглотнула, чувствовал, как она дрожит.

— Мама?

— Ты можешь сделать еще кое-то. — Теперь она укачивала его так, как делала, когда сын был маленьким. — Если ты покажешь, что не такой, как другие дети, что ты лучше, умнее и понятливее их, то сможешь навсегда выбраться с этой планеты.

Мальчик посмотрел на нее, думая, что ослышался. А если и нет, он не был уверен, что ему нравится такое предложение.

— Выбраться с планеты? Совсем? Но кто будет… — Он чуть не сказал «…заботиться о тебе», но от этого мать бы только снова расплакалась. — Кто будет с тобой рядом?

— Не надо обо мне волноваться, все со мной будет хорошо. Но прошу тебя, пожалуйста, отвечай, когда учитель тебя спрашивает. Ты должен показать, насколько ты умный. Это важно.

— Но куда я потом отправлюсь? И чем буду заниматься?

— Куда захочешь, и делать сможешь все, что захочешь. — Теперь она улыбнулась. — Герои могут делать все что хотят.

— Герои? — Сама идея заставила его рассмеяться. Для матери его смех был лучшим лекарством от грусти — он уже достаточно вырос, чтобы заметить это, но пока еще не понимал, почему столь простые вещи, как смех детей, так действуют на родителей.

— Да. Если ты пройдешь испытания, тебя возьмут в легион. Ты станешь героем, рыцарем, что странствует среди звезд.

Мальчик долго и пристально смотрел на нее.

— Мама, а сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— Ты слишком стара для испытаний?

Она поцеловала его в лоб, прежде чем ответить. Потом внезапно снова улыбнулась, и напряжение, повисшее в маленькой комнате, рассеялось.

— Мне нельзя проходить испытания, потому что я женщина. И если ты станешь таким же, как твой отец, то тоже не сможешь их пройти.

— Но легион все время набирает мальчиков из разных банд.

— Так было не всегда. — Она отодвинула его от себя, встала и вернулась на кухню, где принялась помешивать лапшу в кастрюле. — Помни вот что: из банд берут только некоторых мальчиков. Но легион всегда ищет самых лучших, самых способных. И ты будешь таким, обещаешь?

— Обещаю, мам.

— Больше не будешь отмалчиваться в школе?

— Да, мам.

— Хорошо. Как дела у твоего друга?

— Он не настоящий друг, ты же знаешь. Он всегда злится. И хочет в банду, когда вырастет.

На это мать опять улыбнулась, но на этот раз улыбка вышла грустной, словно скрывала невысказанную ложь.

— Все попадают в банду, мой маленький ученый. Такова жизнь. У каждого есть дом, банда, работа. Но помни: есть разница, когда делаешь что-то, потому что должен, и когда тебе это дело по-настоящему нравится.

Надев на руки тонкие рукавицы, чтобы не обжечься, она поставила на небольшой стол горячие жестяные миски с их обедом; потом отбросила рукавицы на кровать и улыбнулась, глядя, как он ест.

Он посмотрел на нее: лицо матери замерцало, словно сбилась картинка. Улыбка превратилась в кривой оскал, глаза стали уже, уголки их приподнялись вверх, и в их новом разрезе появилась нечеловеческая утонченность. Мокрые волосы встали дыбом, словно наэлектризованные, и свились в высокий султан, изменив цвет на багряно-красный.

А потом она закричала на него — пронзительный вопль, от которого лопнули стекла в окнах, и осколки дождем посыпались на улицу далеко внизу. Кричащая дева протянула руку к изогнутому клинку, что лежал на кровати, и…

Посетители Черного рынка отреагировали по-разному, когда той же ночью там появился один из хозяев — воин легиона. Большинство замерли как вкопанные, гадая, где, кто и какое преступление совершил, и опасаясь, что грядет кара за их собственные прегрешения. Некоторые склонили головы в приветствии, некоторые подобострастно опустились на колени. Кое-то обратился в бегство, едва завидев во тьме алое свечение глазных линз на шлеме воина. В основном это были рабочие с машинных палуб, перемазанные в масле; они кинулись врассыпную по коридорам, выходившим из кубрика.

На их бегство никто не обратил внимания. Толпа расступилась перед воином, и он подошел к своей цели — мужчине, на лотке которого были разложены куски белой ткани и амулеты, сплетенные из женских волос. Люди, стоявшие рядом, в знак уважения приглушили свет переносных ламп.

— Аркия, — произнес воин. Вокс превратил его голос в утробный рык, вокабулятор шлема добавил скрежета. Мужчина испуганно отшатнулся и остался стоять на месте только из упрямой гордости.

— Господин?

Воин подчеркнуто медленным движением потянулся к гладию в ножнах на голени. Достал его и, не отводя взгляда от взмокшего мужчины, прорычал еще три слова:

— Возьми этот меч.

Талос бросил гладий на стол. Меч лязгнул, с краев лотка посыпались мелкие безделушки; стальной клинок, длиной в руку человека, в тусклом свете ламп поблескивал золотом.

— Возьми его. Я должен увидеться с техноадептом, а вместо этого трачу время здесь. Поэтому бери меч, смертный. Мое терпение имеет предел.

Мужчина подчинился и нерешительно взял гладий.

— Господин? — снова спросил он, и теперь его голос дрожал.

— Оружие в твоих руках было изготовлено на Марсе во времена, которые почти все нынешние обитатели Империума считают достоянием легенд. Этот клинок обезглавил множество мужчин, женщин, детей, ксеносов и диких тварей. Я сам, своими руками, вогнал его в сердце человека, который правил целым миром.

На короткой цепи с толстыми звеньями, прикрепленной к поясу воина, висел шлем. Одним рывком легионер сдернул его с цепи и также с грохотом бросил на стол. Красный керамит исцарапан и измят, зеленые линзы треснули; шлем воззрился на Аркию мертвыми окулярами.

— Этот шлем — все, что осталось от воина, который убил твою дочь, — сказал Талос. — Я сам прикончил его в одной из стычек, что разгорелись на палубах, когда мы бежали с Крита. Когда все было кончено, я отрубил ему голову тем самым мечом, который ты сейчас едва можешь поднять.

С трудом удерживая гладий, торговец положил его на стол.

— Господин, чего вы хотите от меня?

— Говорят, что ты сеешь недовольство среди смертных в команде. Утверждаешь, что корабль проклят, и всех на его борту ждет та же судьба, что настигла твою дочь. Это так?

— Знамения…

— Нет, — Талос усмехнулся. — Не смей заикаться о «знамениях», если хочешь дожить до конца нашей беседы. Или ты скажешь правду, или замолчишь навсегда. Ты действительно пытаешься убедить других в том, что «Завет» проклят?

Дыхание Аркии облачком тумана повисло в холодном воздухе.

— Да, господин.

— Хорошо, — воин кивнул. — На это я не сержусь. Рабы имеют право на собственные чувства и мнения, пусть даже ошибочные, если при этом они не забывают о своих обязанностях. Какие твои обязанности, Аркия?

— Я… — Уже не молодой мужчина сделал шаг назад. — Я просто чернорабочий. Делаю все, что мне прикажут.

Талос сделал шаг вперед. Работающий доспех издавал гул, от которого ныли зубы.

— А тебе приказывали читать команде проповеди о вечном проклятии?

— Не убивайте меня, господин, пожалуйста.

Талос пристально посмотрел на мужчину с высоты своего роста:

— Я не убивать тебя пришел, идиот. Я пришел, чтобы кое-что тебе показать и преподать урок, который все мы должны усвоить, если хотим выжить в таких условиях и при этом сохранить рассудок. — Он указал на шлем. — Тот воин убил твою дочь. Разрубил ее надвое. Но и в этом случае она бы прожила еще несколько мгновений — мгновений столь мучительных, что ты даже не можешь себе представить. А твоя жена, ведь она тоже погибла во время того нападения? Погибла от меча Кровавого Ангела? Если они с твоей дочерью были вместе, скорее всего, их зарубил один и тот же воин.

Талос обнажил собственный меч — огромный, в рост человека. Когда-то он вырвал это оружие из рук павшего героя, тоже из Кровавых Ангелов. Серебро и золото, отполированные до блеска, крылья, украшавшие рукоять: настоящая мастерская работа, настоящий бесценный шедевр. Талос медленно и аккуратно опустил клинок на плечо мужчины, так что лезвие почти касалось шеи.

— Вероятно, это последнее, что они обе видели в этой жизни. Над ними возвышается воин без лица, меч занесен и вот-вот разрежет их, разрубит пополам.

Глаза мужчины наполнились слезами. Он моргнул, и по щекам пробежали блестящие полоски влаги.

— Господин, — только и сказал он. Всего одно слово.

Во взгляде несчастного Талос прочитал немой вопрос.

— Я пришел, чтобы успокоить твои сомнения, Аркия. Я сделал все, что мог. Разорвал ее убийцу на куски. Съел его сердце, и с его кровью присвоил себе и его память. Ты потерял дочь и имеешь право чувствовать горе. Останки этого убийцы — вот они, прямо перед тобой. Возьми меч. Разбей шлем. Отомсти, если так этого жаждешь.

— Я хочу не мести, господин, — мужчина наконец вновь обрел дар речи.

— Нет. — На лице Повелителя Ночи, скрытом под шлемом, растянулись в улыбке едва зажившие мышцы. Он соврал Октавии: на самом деле лицо превратилось в маску постоянной гнетущей боли. Он подумывал даже о том, чтобы удалить кожу с левой стороны черепа, лишить нервы чувствительности и заменить рубцовую ткань элементарной аугметикой. Непонятно, почему он никак не может на это решиться.

— Если месть для тебя не имеет смысла, — продолжил Талос, — значит, ты просто недостаточно страдал. Каждый раз, когда мы зализываем новые раны и ждем, что они излечатся, нас поддерживает единственная надежда — на отмщение. Эту истину принимают все на корабле — как смертные, так и сверхлюди. Все, кроме тебя. Только ты думаешь, что судьба обошлась с тобой суровее, чем с остальными. Только ты, прячась в тени, призываешь к раздору, забывая при этом, что в этой же тьме живут твои хозяева. Тени говорят с нами, Аркия. Помни, человечек: на этом корабле с предателей заживо сдирают кожу.

Теперь Талос говорил не только ради Аркии: он развернулся к толпе, что собралась вокруг, хотя и обращался по-прежнему к отцу, лишившемуся дочь.

— Так что признайся, почему ты бормочешь свои изменнические речи — потому что в своем эгоистичном горе думаешь, что никто, кроме тебя, не терял столь многое, или потому что и вправду веришь, что другие пойдут за тобой на восстание против легиона?

— Моя дочь…

Вихрь движения, урчание сервоприводов: секунду назад Повелитель Ночи стоял перед толпой, повернувшись спиной к Аркии, а в следующий миг плачущего мужчину уже вздернули в воздух за седеющие волосы, так что ноги болтались над палубой.

— Твоя дочь — одна из многих сотен, кто погиб в ту ночь, — прорычал легионер. — Погиб на корабле, который теперь разваливается на ходу из-за повреждений, полученных как раз тогда. Хочешь, чтобы я извинился за то, что не смог ее защитить? Или и этого будет мало? Что если мои слова, пусть даже искренние, все равно покажутся тебе такими же бесполезными, как и месть? Если я извинюсь, это вернет ей жизнь?

Талос отшвырнул мужчину от себя, и тот рухнул на стол, который опрокинулся под его весом.

— В ту ночь, когда ты лишился дочери, мы потеряли несколько десятков воинов. Воинов, которые когда-то ходили по самой Терре и смотрели, как рушатся стены Императорского дворца. Эти воины целую вечность сражались на войне, которую невозможно выиграть, и держались только во имя мести. В ту ночь потери среди смертных в команде исчислялись сотнями. В ту ночь каждый человек на этом корабле лишился кого-то или чего-то дорогого, но все они справились со своим горем ради шанса на отмщение. Но не ты. Ты просто не можешь не твердить всем и каждому, что по сравнению с твоим их горе — ничто. И именно ты нашептываешь остальным, что нужно жить в паническом страхе перед тем, что может вообще не случиться.

Талос вернул оба клинка в ножны и покачал головой:

— Я скорблю о твоей дочери, человечек, скорблю о том, что ее жизнь оборвалась, а вместе с ней — и все, что она значила для нас в этом злосчастном прибежище, которое мы не можем покинуть. Мне жаль, что в качестве утешения я мог дать ей лишь возмездие. Но давай окончательно проясним одну вещь, смертный. Ты живешь только потому, что мы позволяем тебе жить. Ты родился в империи, которую построили мы, и ты служишь, чтобы мы смогли ее разрушить. Можешь нас ненавидеть. Можешь презирать. Нам нет и не будет до этого дела, даже если мы проливаем кровь, защищая тебя. Учти вот что, человек: ты не смеешь ставить свое горе выше страданий других. Дураки всегда становятся жертвами варпа, а ядовитые мысли притягивают нерожденных.

Люди завороженно слушали; повернувшись к ним, Талос по очереди посмотрел на каждого из собравшихся здесь рабов.

— Течения варпа, по которым мы движемся, суровы, и не буду обманывать вас насчет того, что ждет в конце пути. «Завет» истекает кровью, ему срочно нужен ремонт. Мы приближаемся к докам в Зенице Ада — месте, которое у некоторых из вас точно не вызовет радостных чувств. Как только мы причалим, запритесь в каютах и не выходите, если только этого не потребуют ваши обязанности. Если у вас есть оружие, носите его с собой постоянно.

Вперед выступил один из рабов — новичок с «Ганга»:

— Что происходит?

Талос повернулся к нему, вгляделся в небритое лицо — и только тогда понял, что все это время говорил на нострамском. Новички теперь составляли половину команды, а этого мертвого языка они не знали.

— Неприятности, — сказал Талос на низком готике, презренном языке Имперума, в употреблении которого он постоянно практиковался с тех пор, как на корабле появилась Октавия. — Мы направляемся в гавань, которую ренегаты выстроили в самом сердце имперского пространства. До прибытия осталось всего несколько часов. Есть вероятность, что во время стоянки в доке корабль попробуют взять на абордаж. Если это произойдет, защищайте «Завет» изо всех сил. Восьмой легион — не самые великодушные из хозяев, но по сравнению со сбродом, который нам придется считать союзниками, мы — настоящие святые. Подумайте об этом, если у вас вдруг появится желание сбежать.

Напоследок Талос еще раз обратился к Аркии:

— А если ты, человечек, решишь перейти от трусливых наговоров к чему-то большему и в своем эгоизме еще раз бросишь вызов легиону, то я сам срежу с твоих костей сначала кожу, а потом и мясо. Твой скелет повесят прямо посереди этого зала — в назидание остальным. Если ты понял меня, то кивни.

Мужчина кивнул.

— Мудрое решение, — одобрил Талос и вышел из зала. Оказавшись во тьме коридора, он проговорил по открытому вокс-каналу всего четыре слова:

— Первый Коготь, ко мне.

Его прозвали Живодером, и он прекрасно понимал, почему. Это прозвище не казалось ему ни лестным, ни оскорбительным: просто один из многих внешних жизненных факторов, которые он никак не мог контролировать.

У него были блеклые глаза, в которых обычно не выражалось никаких эмоций, кроме отрешенного равнодушия, и лицо настолько худое, что казалось изможденным. За работой он не снимал доспеха и поэтому обязательно по несколько раз в день чистил и заново освящал броню. Тряпка, которой он протирал керамит, неизменно становилась красной от крови, которой была заляпана броня, ибо он делал грязную работу. Шлем у него был белый, но он редко надевал его, когда был на станции.

— Живодер, — вкрался в его сознание чей-то слабый голос. — Не дай мне умереть.

Вариэль устремил холодный взгляд на воина, лежавшего на операционном столе. От раненого исходил резкий, тяжелый запах обожженной кожи и спекшейся крови; красный керамит и бронзовая отделка его брони превратились в сплошное переплетение трещин. Несколько мгновений Свежеватель смотрел, как через эти бессчетные трещины уходит жизнь его брата.

— Ты уже мертв, — сказал Вариэль. — Просто твое тело этого еще не понимает.

Вместо протестующего крика из горла воина вырвался сдавленный хрип, но ему хватило сил вцепиться в перчатку с нартециумом на руке Вариэля. Окровавленные пальцы оставили пятна на кнопках и экране сканера.

— Пожалуйста, не прикасайся ко мне. — Вариэль мягко высвободился из хватки умирающего. — Не люблю, когда ко мне прикасаются.

— Живодер…

— И не надо меня ни о чем умолять. Это бесполезно. — Вариэль провел рукой над разбитым нагрудником. Измазанный кровью нартециум какое-то время пощелкивал, обрабатывая данные, а затем сканер издал двойной звуковой сигнал. — У тебя пробито одно легкое и серьезно повреждены оба сердца. Из-за сепсиса твоя кровь насыщена токсинами, что вызывает дисфункцию и отказ органов.

— Живодер… Прошу тебя… Я лишь хочу и дальше служить нашему господину…

Кулак Вариэля опустился рядом с виском воина, мокрым от пота.

— Я знаю тебя, Каллас Юрлон. Твоя смерть не будет потерей. — Он сделал паузу, но не ради того чтобы улыбнуться. Вариэль уже и не помнил, когда в последний раз улыбался. За последние десять лет — уж точно ни разу. — Одарить тебя милостью Императора?

— Ты смеешь издеваться надо мной? — Каллас попробовал встать, и из трещин в доспехе хлынула кровь. — Я… хочу поговорить… с Владыкой трупов…

— Нет, — Вариэль плотнее сжал кулак. — Спи.

— Я…

Внутри перчатки-нартециума громко щелкнул один из приводов, запустивший дрель, адамантиевое сверло которой с треском пробило височную кость воина и погрузилось в его мозг. В тот же миг тело Калласа Юрлона обмякло, и руки Живодера бережно опустили его на хирургический стол.

— Ты не сможешь поговорить с лордом Гарреоном, потому что, как я и сказал, ты уже мертв.

Вариэль разжал кулак, убирая пальцы с нажимного диска, встроенного в ладонь перчатки. Окровавленное сверло втянулось в свое гнездо на предплечье Живодера, погружаясь при этом в стерилизующий раствор.

Он набрал короткую команду на панели управления нартециумом, и в действие пришли еще несколько традиционных инструментов: лазерный скальпель, пила с электроприводом и серебристые зубья реберного ретрактора.

А затем началась работа: он выжигал, резал, отделял кости и снимал с них мышцы. Как обычно, он трудился в абсолютной тишине, с неприязнью вдыхая запахи, которые исходили от горелой плоти и вскрытых органов. Вот из влажной липкой оболочки показалась первая прогеноидная железа, облепленная защитной слизью — вязкие нити этого изолирующего вещества протянулись от нее к теперь пустой полости.

Вариэль опустил кровоточащий орган в жидкий консервант, после чего направил свои инструменты к гортани воина, повторяя процедуру извлечения. В этот раз он работал быстрее, почти как мясник. Сделав на шее сбоку вертикальный надрез, он ввел внутрь армированные щипцы из наручного медкомплекта. Плотные края разреза неохотно разошлись, сочась кровью, и обнажили внутренние слои. Эта железа отделилась легче, и Вариэль отправил второй орган, с которого свисали порванные вены, в тот же раствор, что и первый, после чего запечатал трофеи в стеклянный цилиндр.

Подчиняясь внезапной прихоти, он вновь активировал лазерный скальпель. Анатомирование много времени не заняло, и вскоре Вариэль уже снял с трупа кусок кожи, оставив его сверлить потолок мертвыми глазами на освежеванном лице. Закончив, Вариэль медленно отвел от тела равнодушный взгляд. С окончанием работы ушла и сосредоточенность внимания: теперь Живодер вновь замечал окружающие его предметы — и какофонию шума, где крики, вопли и проклятия пронзали пропахший кровью воздух.

Вариэль жестом подозвал двух рабов-санитаров. На лицах обоих была грубо выжжена Звезда Пантеона; оба были в фартуках, измазанных различными выделениями человеческого тела. Благодаря аугментическим конечностям они были достаточно сильны, чтобы работать грузчиками, и могли перетаскивать трупы воинов в полном боевом доспехе.

— Отнесите эти останки инсинераторам, — приказал Живодер. Когда рабы сняли тело со стола, он опустил стеклянный цилиндр в отсек для хранения, расположенный в набедреннике.

В завершение он очистил нартециум дезинфицирующим спреем, после чего произнес одно лишь слово:

— Следующий.

«Завет крови» плыл в мутной пустоте; его больше не терзали вихри истинного варпа, но корпус все еще содрогался под напором более слабых течений в этом…

Ну, чем бы ни было это место. Октавия точно не знала. Она потянулась к бандане, словно не верила, что та никуда не делась и все так же блокирует ее скрытый глаз. Как одна из рода навигаторов Октавия не могла не знать, что Море душ иногда выплескивается в материальную вселенную. В космосе редко, но все же встречались разломы — мерзостные язвы, вечный источник опасности для космической навигации. Их обходили стороной все навигаторы, кто хотел сохранить в целости и корабль, и собственный разум. В этих разломах варп и реальность, отрицая законы физики, сливались воедино: варп под влиянием реальности истончался, реальность же под влиянием варпа превращалась в призрачное, искаженное подобие самой себя.

Они уже пересекли три солнечные системы и миновали в них несколько планет. Океаны на одной из них кипели — это было видно даже с орбиты. Над поверхностью буйствовали неестественные шторма, орошая землю экскрементами, кислотой и кровью.

Порча обезобразила даже сам космос. На экранах Октавия видела тысячу оттенков фиолетового и красного, силившихся проникнуть в линзы внешнего наблюдения. Это беспорядочное многоцветье плескалось и бурлило вокруг корпуса; словно вода и масло, цвета не смешивались, но сталкивались и накладывались друг на друга, чтобы тут же вновь разделиться. Глаза Октавии воспринимали этот пестрый танец как текучий туман, достаточно плотный, чтобы вызывать дрожь в корпусе корабля, и в то же время прозрачный — сквозь него просвечивали звезды.

Стоило ей задержать взгляд, как в тумане начинали возникать контуры лиц и рук. Призраки кричали, тянулись к ней — и исчезали. Некоторые казались до боли знакомыми: она могла поклясться, что где-то там промелькнул и Картан Сайн, последний капитан, которому она служила. Одно лицо появлялось чаще других: ее старший брат Ланник, погибший шесть лет назад, когда его торговое судно пропало в варпе на Восточной окраине.

— Зачем вы смотрите, хозяйка? — спросил кто-то из ее свиты. Октавия взглянула на это существо: неестественно высокого роста, под объемной накидкой не поймешь, то ли мужчина, то ли женщина, а лицо скрыто под грязными повязками. Еще несколько слуг притаились у двери, шепотом переговариваясь между собой, но запах их невозможно было не чувствовать: пот, вонь пропитанных кровью бинтов, едкий запах маслянистых жидкостей в бионических протезах.

— Потому что, — заговорила Октавия, — это как варп, но… но здесь я могу смотреть обычными, человеческими глазами.

Как объяснить разницу тому, в ком не было крови навигаторов? Никак.

Один из слуг медленно прошаркал поближе.

— Хозяйка, — проговорило это сгорбленное создание.

— Привет, Пес. Можешь выпроводить остальных? — Она просила не из-за запаха, потому что Пес тоже не благоухал розами, да и сама она уже не помнила, когда в последний раз мылась.

Пока Пес разгонял других слуг, взгляд Октавии вернулся к экранам. Корабль пролетал мимо безоблачной планеты, своей окраской напоминавшей ржавое железо. Можно было только гадать, какой планета была раньше, но Мальстрим превратил ее континенты в огромные плиты из металлолома, которые постоянно терлись друг о друга. Октавия рассматривала огромные каньоны, прорезавшие поверхность, и гадала, каково это — побывать в подобном мире.

— Corshia sey, — произнес за ее спиной женский голос.

В тот же миг Октавия вскочила с трона с пистолетом в руках, резко развернулась, целясь в…

— Какое оригинальное приветствие, — сказал Септим. Он положил руки на пояс с пистолетами, засунув большие пальцы под кожаный ремень. — Неужели я тебя разозлил, правда, неведомо как?

— Сколько ты уже здесь стоишь? — Октавия прищурилась. — Когда ты вошел?

— Пес только что впустил меня. Он снаружи с Маруком и остальными из твоей nishallitha клики.

А вот это слово она знала. Nishallitha. «Ядовитый».

Септим подошел, и она позволила ему забрать пистолет. Он стоял достаточно близко, чтобы Октавия уловила его запах: свежий пот и медный привкус масла, которым он смазывал оружие Первого Когтя. Он положил пистолет на сиденье трона и взял ее за руки, обхватив ладонями в полуперчатках ее загрубевшие бледные пальцы.

— Что случилось? У тебя руки ледяные.

Ростом Октавия была ему по плечо, а потому ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Длинные волосы прикрывали большую часть хромированной аугметики у него на щеке и виске.

— Здесь везде холодно, — ответила Октавия. Трудно было игнорировать тот факт, что сейчас он стоял совсем рядом. Уже несколько месяцев — с того дня, когда Талос вынес ее из тюрьмы — она не была так близко к другому человеку. Да и в тот раз это была простая операция по спасению, которая принесла облегчение, но не поддержку и покой. Сейчас же рядом с ней был настоящий человек из плоти и крови, а не гигант-фанатик в гудящем доспехе или скрюченный мутант с зашитыми глазами.

— В чем дело? — спросил Септим. Он не брился уже два дня, и на подбородке появилась светлая щетина. По лицу видно, что он беспокоится. Октавии в голову вновь пришла непрошеная мысль: он мог бы показаться красивым, если бы не был еретиком — если бы тьма этого корабля не впиталась в самую его кровь.

— Я не привыкла к прикосновениям. — Она наклонила голову, даже не подозревая, как величественно выглядит в этот миг. От аристократического терранского воспитания было не так-то просто избавиться.

Он отпустил ее, правда, не сразу. Его пальцы медленно разжались, и вместе с ними ушло и тепло.

— Прости. Иногда я забываю, в каких исключительных условиях ты росла.

— Это одна из причин, почему я тебя терплю, — улыбнулась Октавия. — Что ты сказал, когда вошел?

Особое настроение, возникшее было между ними, исчезло. Септим прищурил здоровый глаз, и аугметический окуляр защелкал, пытаясь воспроизвести это движение.

— Я ничего не говорил. Вошел и просто смотрел. В кои-то веки ты казалась спокойной, и я не решался тебя потревожить.

— «Corshia sey», — тихо повторила она. — Что это значит?

— Это значит «берегись», — ответил Септим. — Жаргонное выражение, в родном мире легиона означавшее угрозу. Предупреждение тем, кто должен вскоре умереть: «Дыши пока», если дословно. Имеется в виду, пока можешь.

— Я так и поняла, — она изобразила улыбку. — Какие милые культурные традиции.

Септим пожал плечами; куртка его при этом зашуршала.

— Блатной язык нострамских низов. Хозяева часто им пользуются. Кто-то из команды сказал тебе эту фразу?

— Перестань уже волноваться, — она тряхнула головой и смерила его самым сердитым из всех сердитых взглядов. — И убери руки от своих пушек. Здесь не схолумная площадка, а я не ребенок, которого надо опекать и бросаться защищать, когда другие дети начинают обзываться.

Внезапно смутившись, Септим отвернулся:

— Я не хотел сказать ничего такого.

— Да ладно, — ответила Октавия тоном, который говорил, что ничего не ладно. — Забудем.

— Как скажешь, — Септим вежливо поклонился. — Кажется, ты хочешь побыть одна, так что я удаляюсь.

— Подожди.

Он остановился; Октавия кашлянула:

— Подожди минутку. Ты ведь за чем-то пришел? В последнее время ты у меня редко бываешь. — Она постаралась произнести последнюю фразу обычным голосом, так, чтобы не осталось даже намека на личную заинтересованность, но особого успеха в этом не достигла: взгляд, который Септим бросил на нее, был тому доказательством.

— Возвышенный приказал оставить тебя в покое, да и много работы навалилось. Нужно было обучить Марука, отремонтировать пять комплектов боевой брони, плюс еще оружие Первого Когтя.

От этих оправданий Октавия просто отмахнулась:

— Так чего же ты хотел?

Он нахмурился.

— Прости, но я не понимаю, почему сегодня ты такая резкая. Я хотел увидеть тебя, только и всего. — Он спрятал руку в карман куртки и после секундной заминки спросил: — Как ты себя чувствуешь?

Значит, вот в чем дело. Все как всегда. Только этого еще не хватало.

— Пожалуйста, расслабься уже. Ну хоть разок. Септим, не думаю, что сегодня у меня хватит сил на твой официоз. Мне нужен друг, а не еще один сторож. Решай, кем ты будешь, и веди себя соответственно.

Увидев, как сжались его челюсти, она ощутила торжество, к которому примешивалось чувство вины. Она все-таки задела его за живое.

— Это не официоз, — ответил Септим, — а уважение.

— Да что бы это ни было, когда входишь, оставляй это за дверью. — Она вымученно улыбнулась, распустила волосы и снова стянула их в хвост. — Ты в последнее время смотрел, что делается, образно говоря, за окном?

— Я стараюсь не смотреть — и тебе советую. — Пояснять свою мысль он не стал, а пошел по комнате, перешагивая через разбросанную одежду и бумажные комки — результат неудачных попыток Октавии вести дневник. — Когда ты в последний раз убиралась? Такое впечатление, что здесь прошел ураган.

— Не так уж все плохо.

— По сравнению с трюмами для рабов — да, прямо дворец принцессы. — Он наконец вынул руку из кармана и бросил что-то Октавии: — Это тебе.

Она поймала предмет обеими руками. Нечто маленькое, размером с ее большой палец, завернутое в кусок синей ткани. Ткань, судя по всему, оторвали от робы, принадлежавшей кому-то из слуг легиона. Октавия посмотрела на Септима, но он был занят тем, что один за другим выключал мониторы — все два десятка. Она медленно развернула сверток.

Внутри оказалось кольцо. Светло-бежевый костяной ободок, на поверхности выгравированы несколько крохотных и изящных нострамских рун.

— О, — только и могла сказать Октавия. Она не знала, какие чувства тут уместны: радость, удивление или недоумение, — знала лишь, что чувствует все это одновременно.

— Это в знак благодарности. — Септим отключил последний экран. — За Крит. За то, что помогла сбежать, а не убила нас всех.

— О, — сказала она снова.

— Я его выменял, — пояснил он. — На Черном рынке, само собой. — Подошел ближе, остановился у трона. — Они очень редкие. Материал плохо поддается обработке, и такие вещи изготавливают только те, кто работает на станках.

Октавия повертела кольцо в руках; вязь нострамских рун она прочитать не могла.

— А из чего оно сделано?

— Из кости. Вот это кольцо сделано из кости Кровавого Ангела — одного из тех, кто был убит при абордаже.

Октавия вновь взглянула на него:

— Ты принес мне подарок, сделанный из останков имперского героя. — Она не спрашивала, а утверждала, и на ее губах не было улыбки.

Септим, напротив, улыбнулся:

— Ну, если так сказать…

— Мне оно не нужно, — Октавия протянула ему кольцо и покачала головой, встретившись с ним глазами. — Ты просто невозможен. А еще ты идиот и… и еретик.

Обратно подарок он не принял. Он просто пошел к выходу, по пути отпихнув с дороги кучу мусора.

— Все, в чем ты меня обвиняешь, — правда.

Гнев Октавии нарастал, и она не стала его сдерживать и говорила теперь, забыв о всякой осторожности:

— Так ты хотел произвести на меня впечатление?

Септим остановился.

— Впечатление? Зачем?

Октавия окинула его сердитым взглядом:

— Ты знаешь зачем.

Его смех только усилил ее раздражение.

— Ты это всерьез, — констатировал Септим и вновь расхохотался.

— Убирайся, — она выдавила скупую улыбку, — а не то я тебя пристрелю.

Но он не убрался. Он опять подошел к ней, взял за руку и медленно, осторожно поднес грязные пальцы к губам. Поцелуй был мягким, как воспоминание о легком ветре.

— Все не так, Октавия. Ты — самый важный человек на этом корабле, и смертный приговор грозит любому, кто посмеет тебя обидеть, ибо ты самый ценный трофей легиона. Ты прекрасна — и в этом темном мире нет иной красоты. Но у меня и в мыслях не было ничего такого, я просто любуюсь тобой издали. Как я мог даже задуматься о чем-то подобном?

Он все еще держал ее за руку и, кажется, искренне веселился:

— Я не трачу время на погоню за недостижимой целью — хватило бы сил и на обычные обязанности.

Она все еще хмурилась и сдерживалась, чтобы не облизать пересохшие губы. В том, как он на нее смотрел, не было ничего неприятного, хотя Октавия и твердила себе, что это не так.

— Тебе пора идти. — Ее голос дрогнул. Трон, какие же у него темные глаза. Ну, точнее, глаз. Косматые волосы прикрывали линзу протеза.

— К тому же, я слышал, — он заговорил тише, — что от поцелуя навигатора умирают.

— Думаю, это миф, — ответила она, поглядев на него. — Но ручаться нельзя. — Склонила голову, чуть приоткрыв рот. — Навигаторы — опасные создания. Не доверяй им.

Он провел большим пальцем по ее подбородку, но ничего не сказал. Октавия вдохнула и…

…замерла, когда дверь со скрежетом открылась. В ту же секунду она неловко отшатнулась от Септима и врезалась задом в собственный письменный стол. Ковыляющей походкой вошел Пес, за ним Марук; одеяния последнего были в таком потрепанном состоянии, что он выглядел как бродяга. Чувствуя, что они не вовремя, Марук робко помахал Октавии.

— Хозяйка, — заговорил ее слуга. — Простите, хозяйка.

— Все в порядке. — Она упорно не смотрела в сторону Септима. — В полном порядке. А в чем дело? Что-то случилось?

— У вас гость, хозяйка. Я не мог его не впустить.

В комнату вступил один из воинов легиона. Броня цвета полуночи заблестела в тусклом свете; разряды молнии, нарисованные на полированной поверхности, разбегались по керамиту, как вены. Легионер был без шлема, и глаза на худом, без единого шрама лице казались на удивление выразительными несмотря на их глубокую черноту.

— Лорд Сайрион, — поклонился Септим.

— Септим, — ответил воин. — Сегодня мы причаливаем, и ты нужен в подготовительном отсеке. — Зарычав сочленениями доспеха, Сайрион указал на Марука: — И ты тоже, Нонус. Мои дорогие мастера, нас ждет трудовой подвиг.

Когда смертные вышли в коридор, легионер взглянул на раскрасневшуюся навигатора. Казалось, она пристально изучает какие-то обрывки записей на столе и целенаправленно игнорирует все остальное.

— Итак, — обратился он к Октавии. — Как поживаешь?

— Вы отправитесь с нами к Виламусу.

— Я так и знал, что все идет чересчур хорошо, — произнес Сайрион по закрытому каналу вокса. Талос проигнорировал его слова

— Такова цена моей помощи, — добавила сидящая фигура. — Когда мы начнем осаду Виламуса, ваши силы пойдут в авангарде.

Тронный зал лорда Гурона в Зенице Ада едва ли отличался каким-либо намеком на изысканность. Оперативный центр станции переделали в покои монарха с троном на возвышении и множеством знамен крестовых походов, которые в изобилии ниспадали с потолка. Вдоль стен стояли ряды телохранителей, просителей и молящихся: людей, отступников-астартес и существ, заблудившихся в переменчивых обличиях рабского служения Хаосу. Грязный пол гордо демонстрировал свои пятна — кровь, подпалины и сероватую слизь вперемешку, а в воздухе висела вонь чего-то серного, поднимавшаяся от дыхания собравшихся воинов.

Все это накладывалось на пульсирующую боль, гудящую в черепе пророка.

— Нигде так не смердит, как в пристанище Красного Корсара, — тихо сказал по воксу Меркуциан.

Войдя на станцию, Талос вновь надел шлем.

— Мы должны согласиться с его желаниями. Если мы откажемся, Гурон нас живыми не выпустит.

— Его предложение — самоубийство, — заметил Сайрион. — Мы все об этом знаем.

— Нужно посовещаться с Возвышенным, — отозвался Меркуциан.

— Да, — улыбнулся за лицевым щитком Ксарл. — Уверен, что так и будет. Просто соглашайся, Талос. Запах этого места просачивается сквозь броню.

— Ну? — спросила фигура на троне.

Изуродованное лицо лорда Гурона смотрело с радостным интересом. Гурон был не из тех, кто скрывает эмоции, и остатки человеческого лица скривились в хитром выражении, лучившемся превосходством. Он знал, что одержал верх еще до того, как это отребье из Восьмого Легиона прибыло к нему с просьбой, и не испытывал сомнений, демонстрируя на растерзанном лице торжество. Однако даже в чудовищном ликовании не было заметно особой мелочности. Казалось, что он практически перешучивается с Первым Когтем.

Талос поднялся с колен. Позади него Первый Коготь сделал то же самое. Вариэль стоял в стороне, тщательно сохраняя на лице бесстрастную, скучающую маску.

— Будет исполнено, лорд Гурон, — произнес Талос. — Мы согласны с вашими условиями. Когда отправляемся?

Гурон откинулся на костяном троне — настоящий король-варвар из древних времен.

— Как только мои рабочие бригады вернут к жизни ваш разбитый «Завет крови». Через месяц, может быть раньше. Вы предоставите материалы?

Талос кивнул.

— Рейд на Ганг был чрезвычайно результативен, милорд.

— Однако вы сбежали от Странствующих Десантников. Был бы результативнее, если бы вы рискнули поступить иначе, а?

— Да, повелитель, — пророк наблюдал за полководцем, жалея, что к обезоруживающей непосредственности Гурона сложно испытывать неприязнь. От израненного тела Владыки Корсаров исходила аура странного, настойчивого обаяния.

— Знаешь, я наблюдал, как «Завет» приближается, — сказал Тиран. — Подозреваю, что это интересная история: как вы позволили столь величественному кораблю превратиться в такие вот обломки.

— Так и есть, сир, — согласился Талос. — Я с радостью поведаю ее в более подходящее время.

Сухие глаза Гурона моргнули. Их оживило веселье, и наплечники загремели от тихого смеха.

— Кажется, сейчас идеальное время, Повелитель Ночи. — По всей комнате раздались грохочущие смешки легионеров. — Давай послушаем историю.

Талос сглотнул, его разум бешено работал, несмотря на боль. В словах Гурона таилась ловушка, столь же явная и грубая, сколь и неизбежная. На мгновение поддавшись дурацкому инстинкту, он чуть было не бросил взгляд на Вариэля.

— Милорд, — склонил голову пророк. — Думаю, вы уже знаете об основных обстоятельствах наших бед на Крите. Право же, для рассказа нужен кто-то с большим поэтическим даром.

Гурон облизнул мертвенные губы.

— Потешь меня. Поведай, как вы предали Черный Легион и сбежали от Кровавых Ангелов.

Вооруженная аудитория снова засмеялась.

— Будь проклят Возвышенный, что отправил нас на это, — вздохнул Сайрион.

— Он нас дразнит, — голос Ксарла теперь был низким и холодным.

Пророк не был в этом столь убежден. Он театрально поклонился, принимая свою роль в потехе над Первым Когтем.

— Простите меня, лорд Гурон. Я и забыл, как вам, должно быть, трудно получать точную информацию о войне, которую ведут Первые Легионы. Те из нас, кто шел рядом с примархами, имеют свойство забывать, насколько далекими и изолированными могут чувствовать себя младшие астартес-отступники. Я расскажу вам о приготовлениях Абаддона к грядущему крестовому походу и, разумеется, о роли Повелителей Ночи в нем. Надеюсь лишь, что и вы просветите нас насчет того, в какие игры вы и ваши пираты играли так далеко от фронтов войны.

Зал встретил слова Талоса молчанием, и Узас захихикал по воксу, будто ребенок.

— И ты еще укоряешь Ксарла за его дипломатию? — казалось, Меркуциан в ужасе. — Ты всех нас убил, пророк.

Талос ничего не ответил. Он просто смотрел на сидящего на троне военачальника. Шеренги Красных Корсаров стояли наготове, ожидая приказа открыть огонь. Вокруг их бронированных сапог носилось, квохча себе под нос, чахлое нечеловеческое создание.

Наконец Гурон, повелитель Мальстрима и крупнейшего пиратского боевого флота в восточных пределах галактики, позволил своему лицу расплыться в улыбке. Подергивающиеся мускулы и дрожащие, лишенные нервов губы искривились в ухмылке, что явно потребовало усилий.

— Жаль, что мне не довелось пройтись по Нострамо, — наконец произнес Тиран. — У меня сложилось впечатление, что у его сынов забавное чувство юмора. — Гурон постучал бронированными когтями по подлокотникам трона, издав близкий к бульканью смех.

— Как всегда, рад вас развлечь, повелитель, — Талос тоже улыбался.

— Знаешь, ты все еще ослеплен чрезмерной самоуверенностью.

— Это проклятие, — согласился пророк. Военачальник издал еще один задыхающийся гортанный смешок — звук невыплюнутой слизи, запертой в дыхательном тракте. Тонкие поршни в горле полководца, видимые за кожей, сшитой из лоскутов, щелкнув, сжались.

— А если бы я смог обойтись без вас в этом маленьком задании, легионер? Что тогда?

— Тогда вы бы помогли нам по доброте душевной, повелитель.

— Понимаю, почему Возвышенный тебя ненавидит, — вновь ухмыльнулся Владыка Корсаров.

Все разом выдохнули, напряжение в зале спало. Гурон поднялся, указывая на Повелителей Ночи огромной металлической лапой. При этом движении скачущее по залу четвероногое создание, омерзительное и безволосое, с тощими деформированными конечностями, подбежало к военачальнику и вскарабкалось по доспеху Гурона при помощи шишковатых когтей. Повелитель Корсаров не обратил на него внимания, и оно вцепилось в наспинную силовую установку, держась за нее когтистыми лапками. Выпученные глаза пристально глядели на Повелителей Ночи, неровные зубы щелкали друг о друга, издавая сбивчивый треск.

— Что. Это. За хрень? — выдохнул Сайрион.

— Не уверен, что хочу знать, — прошептал в ответ Талос.

— Выглядит так, будто кто-то освежевал помесь обезьяны с собакой. Я считаю, кто-то из вас должен сказать Кровавому Грабителю, что у него по спине ползает какая-то мерзость.

— Думаю, он знает, Сай.

Гурон вновь поманил их; при движении сочленений когти издали визг.

— Пойдемте, воины Первых Легионов. У меня есть кое-что ваше. Возможно, вы захотите на это взглянуть.

Септим пригубил питье, заставляя себя совершить внезапно оказавшееся сложным привычное действие собственно глотания. Вполне вероятно, что пойло гнали из машинного масла.

Так или иначе, бар был одним из множества на борту Зеницы Ада и не отличался от сотен таких же грязных притонов. В полутьме перемешались мужчины и женщины, которые пили всякую мерзость, смеясь, споря и вопя на дюжине различных наречий.

— О, Трон, — прошептал Марук.

Септим нахмурился.

— Не произноси это здесь, если хочешь остаться в живых.

Старший из двоих указал на грациозную девушку на другом конце комнаты, переходившую от стола к столу. Волосы ниспадали на обнаженную спину безупречным шелковистым белым водопадом, а бедра с подчеркнутой женственностью покачивались при каждом шаге.

— Не разговаривай с этим, — покачал головой Септим. На мгновение Маруку показалось, что он видит на лице слуги улыбку.

Этим? Не говорить с этим?

Однако девушка заметила интерес Марука.

— Friksh sarkarr? — промурлыкала она, приблизившись, платье из потрепанных кожаных полос шелестело об ее собственную кожу молочного цвета. Белые, словно чистый фарфор, пальцы коснулись его небритой щеки. Она кивнула своим мыслям, будто соглашаясь с чем-то.

— Vrikaj ghu sneghrah? — у нее был юный голос девочки, которая скоро станет девушкой.

— Я… я не…

Она заставила его умолкнуть, плотно прижав бледный кончик пальца к его сухим губам.

— Vrikaj ghu sneghrah… sijakh…

— Септим… — сглотнул Марук. Ее широко раскрытые глаза были насыщенного зеленого цвета, как леса, которые ему доводилось видеть только на гололитах. Кончик пальца имел вкус неизвестного пряного мускуса.

Септим прокашлялся. Девушка повернулась с изяществом призрака, облизнув губы раздвоенным языком.

— Trijakh mu sekh?

Раб отвел в сторону край куртки, продемонстрировав висящий в набедренной кобуре пистолет. Он нарочито медленно покачал головой и указал на другой стол.

Девушка сплюнула на пол возле его ботинка и удалилась крадущейся походкой, виляя бедрами.

— Она не такая, как все… — Марук наблюдал за ее уходом, с вожделением созерцая все выставленные напоказ прелести.

— Меняющая кожу, — Септим поморщился от вкуса выпивки. Он больше не глотал, но вкус при соприкосновении с губами был достаточно странным даже для того, чтобы притворяться. — Видишь, как сшита кожа, в которую она одета?

— Ага.

— Это не звериная кожа.

Марук следил за тем, как девушка проводит ногтями по загривку мужчины с грубой внешностью.

— Не думаю, что смогу тут долго находиться, — заметил он. — Вон у той жирной твари на том конце комнаты слишком много глаз. Вокруг бродит красивая девочка со змеиным языком, которая одета в человеческую кожу. Здесь все вооружены до зубов, а унылый ублюдок под соседним столиком выглядит так, будто умер пару дней назад.

— Успокойся, — теперь Септим смотрел на него в упор. — Расслабься. Мы в безопасности, пока не привлекаем к себе внимания. Если поддашься панике, мы покойники еще до того, как с твоих губ успеет сорваться первый крик.

— Все будет хорошо, — Марук успокоил себя, сделав глоток. От этого по пищеводу разлилось приятное тепло. — Хорошее пойло.

Лицо Септима приобрело красноречивое выражение.

— Что? — спросил Марук.

— Вполне вероятно, что это перегнанная крысиная моча. Постарайся пить не слишком много.

— Хорошо. Ну конечно, — он снова незаметно оглядел помещение. Еще один из завсегдатаев, казалось, был слишком мал для собственного скелета: кости выпирали из плоти на каждом суставе и даже по длине хребта и на натянутой коже щек. — Знаешь, твой господин был прав.

— В чем?

— Насчет побега, пока мы пришвартованы. Застрять тут было бы хуже, чем остаться на «Завете». Трон…

Септим поморщился.

— Перестань так говорить.

— Извини. Слушай, тебе вообще говорили, на что согласился Легион?

В ответ Септим пожал плечами.

— Первый Коготь пообещал, что Легион примет участие в какой-то осаде. Они называют это Виламусом.

— Планета? Вражеский флот? Город-улей?

— У меня не было возможности спросить.

Взгляд Марука вернулся обратно к красивой девушке.

— А таких… людей много?

Септим кивнул.

— Освежевывание плоти — одна из обычных традиций многих культов. Вспомни, так делает даже Легион. Церемониальный плащ лорда Узаса когда-то был королевским семейством какого-то незначительного захолустного мирка, который был разграблен «Заветом».

— Ты имеешь в виду, что плащ когда-то им принадлежал?

— Нет. Он ими был. Впрочем, меняющие кожу довольно заурядный культ. Главным образом мутанты. Избегай их любой ценой.

— Я думал, она хотела…

— Хотела, — живой глаз Септима бросил взгляд на дверь, и слуга поправил серебряное кольцо на пальце. — Но после этого она бы тебя освежевала. Пошли.

Марук последовал за Септимом к дверям. Молодой раб потянулся назад, чтобы распустить хвостик, позволив нечесаным волосам упасть на подбородок и частично скрыть изящную бионику.

— Держи оружие наготове, — произнес он. — Нельзя знать заранее, когда кто-нибудь на нас обидится.

— Ты до сих пор так и не сказал, зачем мы здесь, — прошептал Марук.

— Вот-вот узнаешь.

Голоса братьев приглушены и легко исчезают из памяти, они принадлежат миру кислых запахов, мучительных мыслей и боли в мышцах. Попытка сконцентрироваться на словах грозит вырвать его из сна, утянуть назад в мерзлую камеру, где его тело бьется на столе, став рабом своего изъяна.

Пророк избавляется от уз, связывающих его с тем миром, и ищет убежища в ином месте.

Братьев больше нет, когда он…

Люкориф из Кровоточащих Глаз провел промасленной тряпицей между зубьев своего цепного меча. Скука одолевала его нечасто, чему он был рад. В те редкие моменты, когда она брала верх, он старался перебороть вялость сознания, которая сопровождала длительные периоды бездеятельности.

«Завет» вел себя так же, как всякий другой корабль Легиона в нейтральном доке. Это означало, что он втягивал в себя экипаж и припасы, крал то, что не мог купить, и в то же время изрыгал блага. И все это под мертвенную мелодию лязгающей песни звенящих о корпус молотков ремонтников.

В грузовой трюм, который Кровоточащие Глаза присвоили себе, вошел Вораша — один из его лучших воинов. Раптор передвигался на четвереньках, так же быстро ползая, как и большинство ему подобных. Металлические когти оставляли в полу палубы вмятины и сквозные пробоины.

— Много недель в доке, да-да.

В ответ Люкориф выдохнул через вокабулятор. Речь Вораши всегда действовала ему на нервы. Раптор практически не строил слова целиком, передавая смысл на выродившемся наречии из щелчков и шипения. Его утверждения часто подчеркивались почти детскими заверениями. «Да-да», — выдыхал он снова и снова. Да-да. Не будь Вораша настолько одаренным, Люкориф бы давно его прирезал.

— Надо летать, — настойчиво произнес Вораша. — Да-да.

Кожухи двигателей на его спине закашлялись от невозможности взлететь и выпустили наружу струйку дыма. Воздух заполнился угольной вонью задушенной тяги.

Люкориф предварил ответ резким карканьем, демонстрируя скрытый за бесстрастной маской гнев.

— Не на что охотиться. Спокойно, брат по стае.

— Много на что охотиться, — хихикнул Вораша. — Мог охотиться на Корсаров. Расколоть броню. Выпить жидкую кровь из разорванных вен.

— Позже, — покачал головой Люкориф редким для себя человеческом жестом. — Пророк согласился служить Кровавому Грабителю. Союз… пока что. Предательство будет позже, — он продолжил чистить направляющие зубьев клинка-потрошителя, хотя даже это портило ему настроение. Не покрытый кровью меч не нуждался в чистке, и в этом-то и состояла проблема.

Предводитель рапторов оглядел грузовой трюм, нашейные кабели изгибались с механическим урчанием. Брошенного оружия было столько же, сколько и мебели, а дальнем углу тихо переговаривалась группа закутанных в одеяния слуг Легиона.

— Где Кровоточащие Глаза?

— Часть на станции. Часть на корабле. Да-да. Все ждут Виламус.

Люкориф издал треск, напоминающий смех. Ах да. Виламус.

На Черном Рынке было спокойнее, чем обычно, и вскоре она увидела почему. Причина — семь лишенных кожи причин — находилась у всех над головой, свисая с потолка на ржавых цепях.

Когда Пес вошел, то наступил в кровь, что привело к потоку приглушенного ворчания.

— Легион преподает экипажу урок, — произнес он, не удосужившись почистить рваные ботинки.

Урок был сырым. Судя по пятнам на полу, с каждого из семи тел изрядно накапало. Люди продолжали разносить на подошвах кровь по всему Черному Рынку, а запах был примечателен даже для корабля еретиков. Пока Октавия наблюдала, по «Завету» пробежала дрожь — очередные тестовые запуски, проводимые двигательными командами. Скованные тела закачались на крестовых подвесах, и из распоротого живота одного из них выпало что-то длинное и зловонное. Оно шлепнулось на пол, словно склизкий канат жира, поблескивающая мясная веревка.

Пес заметил пристальный взгляд Октавии и ошибочно истолковал выражение омерзения на лице как замешательство.

— Внутренности, — сказал он.

— Спасибо, я догадалась.

— Вам не следует их есть, — сообщил он с глубокомысленной мудростью опытного человека.

— Я и не собиралась.

— Хорошо.

Октавия вновь перевела взгляд на толпу. Никто не смотрел в ее сторону дольше секунды. Раньше для одних она была диковинкой, а другие ее игнорировали. Теперь же все они, от мала до велика, сторонились ее и отворачивались, стоило ей хотя бы посмотреть в их направлении.

Разумеется, она знала причину. За недели, которые прошли с тех пор, как она убила своего слугу, история об этом широко разошлась. Покидать комнату казалось ошибкой, однако сидеть и прятаться наедине с собственной скукой больше не было сил. Пребывая в изоляции, она бы сошла с ума с тем же успехом, как если бы отважилась снова пройтись по коридорам корабля в одиночестве.

По Черному Рынку шагал один из воинов Легиона, с оружием и в шлеме. Расслабленная походка указывала на обычное патрулирование, хотя до сих пор она ни разу не видела, чтобы легионеры появлялись здесь иначе, чем по особым делам.

— Навигатор, — поприветствовал ее Повелитель Ночи, удостоив кивка на ходу. Над шлемом возвышался стилизованный гребень в виде расправленных крыльев вроде тех, которые есть у летучих мышей или же у демонов со страниц священных текстов.

Она не узнала воина — он принадлежал к одному из других Когтей — и потому ограничилась приглушенным «повелитель».

Воин покинул Черный Рынок и направился вглубь корабля. «Это также объясняет, почему все ведут себя, как положено», — подумала она.

Освежеванные тела раскачивались наверху, жутко подражая висевшим на мостике боевым знаменам Легиона, и шевелясь от ветерка из системы очистки воздуха. Ободранная рука свисала недалеко от лица Октавии, пока она разглядывала жестяные безделушки, выложенные на столе. Безжизненно улыбнувшись, торговец быстро отвел взгляд.

Октавия двинулась дальше. Добравшись до лотка Аркии, она провела кончиками пальцев по голой деревянной поверхности, озираясь в поисках объяснения его отсутствия. Никто не встречался с ней взглядом на достаточно долгое время, чтобы задать вопрос. Она проверила повязку, хотя и знала, что та на месте, и приняла решение. Пора отсюда убираться. Для прогулки можно найти и другие места. Возможно, наблюдательную палубу.

Она развернулась и налетела прямо на кого-то. Ее лицо отскочило от его груди, голова откинулась назад, и она грохнулась на скользкую от крови палубу. У нее слезились глаза и болел зад.

— Какого рожна… — проговорила она, прикрыв рукой рот и нос. Между пальцев сочилась кровь.

— Прости, — Септим протянул руку. — Не ожидал, что меня боднут.

Она приняла его помощь и поднялась на ноги. Пес предложил ей клочок ткани, который выглядел так, будто он стирал им сажу с тех частей тела, которые не стоило показывать. Она покачала головой и воспользовалась собственным рукавом. Ох, видел бы ее сейчас отец.

— Сломан? — она помяла нос.

— Нет.

— Болит так, как будто «да».

— Как я уже сказал, прости меня. Я тебя искал. Первый Коготь собирается, и они приказали, чтобы мы оба присутствовали.

Это не сулило ничего хорошего.

— Хорошо. После тебя.

Тарина помассировала глаза пальцами, нажав так сильно, что увидела цветные пятна. С облегчением почувствовав, что зуд пропал, она подрегулировала прикрепленную к уху вокс-гарнитуру, дважды постучала по ней и убедилась, что та все еще так же бесполезна, как и последние несколько недель.

Последнее время ее ауспик не столько звенел, сколько булькал, ритмичная запись сканирования превратилась в неровное бормотание помех. Изображение на экране было таким же отчетливым, как и звук сканера — оно демонстрировало поток искажений, в которых не было никакого смысла.

Она знала причину помех. Все знали. Впрочем, это не помогало с ними справиться. Тарина повернулась на кресле.

— Смотритель Примарис? — позвала она через всю комнату.

Смотритель Примарис Матаска Шул подошла, храня строгое молчание. Тарина почувствовала, что за повышение голоса ее вскоре ожидает выговор.

— Да, сестра, — с преувеличенной заботой произнесла старая женщина.

Тарина ввела код перенастройки, после которого на дисплее ее сканера ровным счетом ничего не изменилось.

— Смотритель Примарис, простите, что вмешиваюсь. Я лишь хотела узнать, уточнили ли авгуры свои прогнозы относительно продолжительности этих помех.

Смотритель Примарис одарила ее улыбкой своих тонких губ.

— Солнечная буря создает проблемы для всех нас, сестра. Консилиум Примарис встретится с Десятым капитаном для третьего рассмотрения, когда прозвонит колокол. До тех пор доверяй себе и своим приборам, хотя сейчас они и могут быть слепы.

Тарина поблагодарила начальницу и вернулась к своей консоли. Находившееся в центре системы Виламуса солнце Вила, несомненно, было темпераментным благодетелем. Только-только начинался седьмой год службы Тарины в Смотрителях Виламуса, и это была уже пятая вспышка Вилы. Однако ни одна еще не длилась так долго. Прошлые периоды солнечной нестабильности завершались спустя несколько дней. Этот же продолжался уже третью неделю, и не было видно признаков спада.

Она пролистала архивные изображения яркого и горделивого пламенного сердца, находящегося в центре системы. На нескольких картинках из тех, которые были записаны спутниками крепости-монастыря перед потерей связи с поверхностью, солнце выбрасывало с поверхности огромные дуги туманной плазмы — гораздо выше уровня активности, типичного для солнечной вспышки.

Обучение Тарины было сконцентрировано на межзвездных операциях, поскольку она работала в командном стратегиуме крепости-монастыря. Она знала, на что смотрит, и хотя термин «солнечная буря» был вполне точен, это было не настоящее название феномена.

Коронный массовый выброс. Естественное явление, не совсем необычное для таких агрессивных звезд, как Вила. Как бы то ни было, оно разрушило наиболее чувствительную электронику крепости монастыря, а на поверхности планеты лучше было не появляться без усиленного антирадиационного костюма.

Впрочем, там ничего и не было. Собственно Виламус, крепость-монастырь Странствующих Десантников, являлся единственным жизненным центром на целом мире. Она родилась здесь и умрет здесь. Так было с ее родителями, и так будет с ее детьми.

— Сестра Тарина, — раздался голос с другого края основной консоли. Она обернулась и увидела, что в ее сторону смотрит Джекрис. Его капюшон был откинут, и было видно лицо, помятое многолетними тревогами и обилием улыбок. Ему было около пятидесяти, и он до сих пор не был женат. Он ей нравился, нравилось его отеческое лицо.

— Брат Джекрис, — говорила тихо, памятуя о том, что рядом Смотритель Примарис.

— Сестра, прошу тебя направить целевой провидческий импульс на восток по следующим координатам.

Она бросила взгляд на координаты, которые он переслал на ее монитор, и покачала головой.

— Мои приборы меня подводят, брат. С твоими не так?

— Пожалуйста, — сказал он. — Пойди мне навстречу.

Она ввела цифры, направив сфокусированный импульс ауспика в указанную область. На это ушла почти минута, поскольку тарелкам радаров на стенах крепости требовалось время на разворот и позиционирование. Когда замерцал символ «ГОТОВО», она ввела личный код.

Изображение поступило размазанным пятном бессмысленного вздора. В схемах ясности было еще меньше.

— Ничего не вижу сквозь бурю, — сказала она. — Прости, брат.

— Прошу тебя, — снова произнес он, и в его вежливом голосе послышалось нечто странное. — Попытайся еще раз.

Она послушалась — все равно ей больше нечем было заняться — и потратила несколько секунд, всматриваясь в итоговый объем таких же искаженных данных.

— Ничего не вижу, брат.

— Ты не взглянешь на мои результаты?

Она моргнула.

— Разумеется.

Джекрис передал на ее вспомогательный монитор несколько изображений, которые она прокрутила одно за другим.

— Видишь? — спросил он.

Она не была уверена. Казалось, на нескольких картинках в пустошах виднелось какое-то сооружение, однако помехи напрочь лишали возможности оценить его размеры, не говоря уж о том, чтобы сказать, было ли оно там вообще. В центре некоторых пиктов можно было разглядеть пятно чуть больше отпечатка большого пальца, практически теряющееся в неразберихе искажений.

— Не думаю, — призналась она. Тарина передала их на основной экран, вводя запрос на распознавание образов. Совпадений не нашлось. — Это призрак сканера, брат. Я уверена.

Однако она бросила взгляд на Смотрителя Примарис. В случае сбоев ауспика о подобных случаях необходимо было сообщать.

Джекрис кивнул и, подняв руку, подозвал старшую.

Тарина сфокусировала на этом месте еще один запрос, максимально сузив импульс ауспика. Конечное изображение было не лучше, чем все остальное, что она делала за эти недели, и на нем вообще не было следов призрачного образа. Будучи старшей из присутствующих мастеров по провидению, она запустила удаление предыдущих данных из памяти сканера и установила все элементы полного провидения на самостоятельную работу. Движение, температура, признаки жизни — все. Один за другим они выдавали: отрицательно, отрицательно, отрицательно.

Все, кроме самого последнего.

— Я… у меня есть показание, — сообщила она. — Замечены следы железа, двести шестьдесят километров к востоку от стен крепости.

— Массовые показания? — Смотритель Примарис вдруг заметно встревожилась.

— Массы нет, — покачала головой Тарина. — Искажение не позволяет уточнить.

— Это десантная капсула, — произнес Джекрис. — Взгляните на форму.

Посмотрев на изображения Джекриса, Тарина издала тихое «ух». Нет. Не может быть.

— У Странствующих Десантников нет сил на орбите, — возразила она. — Откуда им взяться?

— Сестра, мы понятия не имеем, что есть у Странствующих Десантников на орбите, а чего нет, — Джекрис смущенно улыбнулся, сомневаясь, стоит ли ему с ней спорить. — Мы не видим, что там.

— Скорее всего, это один из наших спутников. Наблюдатель или ракетная платформа. При коронном массовом выбросе такой интенсивности практически гарантировано, что несколько наших спутников дадут сбой и упадут по снижающейся орбите.

— Так быстро?

— Многое зависит от самих спутников и причины сбоя. Но да — так быстро.

Джекрис взглянул на Смотрителя Примарис, больше не пытаясь убедить никого, кроме нее.

— Это десантная капсула, госпожа. Я в этом уверен.

Тарина снова уставилась на изображения, облизывая зубы. Но в конце концов она кивнула.

— Не могу сказать. Это может быть спутник. Может быть десантная капсула.

Смотритель Примарис кивнула.

— Я немедленно извещу Странствующих Десантников. Несомненно, они решат провести расследование.

Нельзя было не восхищаться планом Гурона, равно как и тем пылом, с которым он его преподносил. Продемонстрировав удивительную скромность и внимание к сотне воинов, которым он, возможно, приказывал пойти на самоубийство, Тиран прибыл на борт «Завета крови» с минимальным почетным караулом, чтобы лично обратиться к Повелителям Ночи. Повелитель Корсаров в сопровождении двух хускарлов-терминаторов находился на мостике «Завета» и детально расписывал, освещая возможные направления атаки Повелителей Ночи. Он даже признал, что в конечном итоге прибытие Восьмого Легиона было удачей. Их воины куда лучше подходили для первой фазы вторжения, и хотя ему и приходилось полагаться на них, он знал, что самыми лучшими шансами на победу они будут обладать, сражаясь собственными методами.

Талос наблюдал за всем этим, стоя вместе с Первым Когтем, который разрозненной группой собрался вокруг гололитического стола. То же самое сделали прочие Когти. В одиночестве находился лишь один из Повелителей Ночи, доспех которого недавно был заново перекрашен. Изолированность унижала воина, однако тот стоял горделиво. У Рувена не было Когтя, поскольку все его отвергли. Резче всех отреагировали Возвышенный и его Атраментары, которые вслух пообещали убить предателя, если тому хватит глупости еще хоть раз оскорбить их.

В ходе своей речи Кровавый Грабитель вызвал гололитическую проекцию крепости-монастыря Виламуса. Даже нечеткое мерцающее изображение разожгло в недрогнувшем взгляде Талоса нечто вроде зависти. Ни одна крепость-монастырь не была похожа на другую. Виламус высился, словно собор Экклезиархии, превращенный в готический бастион со ступенчатыми бойницами, многоярусными парапетами, посадочными платформами и — на самых верхних уровнях — доками для боевых кораблей, которые спускались с нижней орбиты для ремонта в святилище Ордена.

— Мы могли бы разбить об него «Завет, — задумчиво произнес Ксарл, — а там бы даже вмятины не осталось.

Под мышкой он держал шлем. По непонятным для Талоса причинам с того момента, как они прибыли прибытия в Зеницу Ада, Ксарл стал носить церемониальный шлем. В украшении присутствовали отголоски эмблемы Легиона — сверху элегантным гребнем возвышались два гладких крыла летучей мыши.

— Почему ты его носишь? — тихо поинтересовался Талос, пока шел инструктаж по миссии.

Ксарл глянул на шлем, покоившийся под согнутой рукой, а затем хмуро посмотрел на пророка.

— Немного гордости не повредит, брат.

Талос оставил все как есть. Возможно, Ксарл был прав.

Гурон прервался, чтобы прочистить горло от желчи. Он сглотнул, и внутри его груди и шеи залязгали механизмы.

— Крепость-монастырь представляет собой твердыню, подобных которой нет. Вам всем об этом известно, однако даже подобные цитадели разнятся по мощности. Виламус — это не захолустная крепость на границе Империума. Гололитические симуляции нападения с орбиты даже всей армады Корсаров являют собой мрачное зрелище. Уверяю вас, даже с таким флотом, как у нас, битва не принесет особой славы.

Несколько из собравшихся воинов усмехнулись.

— Вы вправе задать вопрос, почему я столь грубо вас использую, — признал Гурон. — И все дело в том, что если ваш Легион не сможет самостоятельно завершить первые этапы вторжения, то у всей осады нет шансов на успех. Я использую вас, однако не как хозяин раба. Я использую вас, как генерал — оружие.

— Что найдется для нас внутри? — крикнул один из Кровоточащих Глаз. Вопрос вызвал у остальных хор шипящих смешков. Рапторов было тридцать, большая часть присела на корточки, приспосабливаясь к своим когтистым лапам, хотя несколько наименее изменившихся стояли в полный рост.

Гурон не улыбнулся. Он наклонил голову, будто признавая мудрость вопроса.

— Кое-кто мог бы сказать, что разрешение вашему кораблю войти в мой док уже было бы достаточной наградой. Однако я не жаден в отношении трофеев. Вы знаете, что я хочу получить благодаря этому штурму. Восьмой Легион может свободно грабить все, что вздумается, пока запас геносемени Странствующих Десантников остается неприкосновенным. Берите доспехи, реликвии, пленников — они меня не волнуют. Однако если я обнаружу, что генные хранилища разграблены, я отменю свою амнистию. «Завет» не просто обстреляют и будут гнать прочь из пространства Корсаров, как в прошлый раз, когда вы… испытывали… мое терпение. Его уничтожат.

Бронированная громада Возвышенного двинулась вперед, слегка сотрясая палубу. Массивные когти легли на поверхность стола, раздутые черные глаза полуприкрылись, защищаясь от бледного света гололитических проекторов.

— В наземной атаке примут участие все Когти. На борту корабля из воинов останутся лишь Атраментары, — существо сделало паузу, чтобы втянуть воздух и сплюнуть сквозь зубы. — Когти займут десантные капсулы.

— А как мы преодолеем орбитальную оборону? — Карша, предводитель Второго Когтя, в большей степени адресовал вопрос Гурону, а не Возвышенному. — Полагаю, что вы не положите всех нас на алтарь судьбы в надежде, что горстка оставшихся в живых выполнит ваш приказ.

Гурон снова кивнул.

— Я понимаю твой скептицизм, однако это нападение готовилось годами. Флотилии рейдеров координировались по всему субсектору на протяжении нескольких лет, вынуждая Странствующих Десантников патрулировать все более значительные территории. На протяжении почти десятилетия Орден забирался все дальше и дальше от своей крепости, флоты крестового похода полностью посвятили себя присмотру за уязвимыми путями Империума. Чтобы устроить эту возможность, я пожертвовал изрядным числом кораблей и раньше срока отправил в могилу больше воинов, чем хотел бы. Крепость-монастырь защищает самое большее одна рота имперских космодесантников. У них нет флота, он рассеян по всему субсектору. Остаются только орбитальные платформы. Хотя и они опасны, но никогда еще за всю историю у Красных Корсаров не было возможности взять такую добычу.

Улыбка Гурона была столь же хищной, как у любого Повелителя Ночи.

— Ты думаешь, что я столь беззаботен, что просто брошу воинов на планету, уничтожив наш единственный шанс на четкий штурм? Нет. Как твое имя, легионер?

— Карша, — Повелитель Ночи не удосужился отсалютовать. — Карша Отринувший Клятву.

— Карша, — Гурон указал огромной рукой в сторону гололита. Громадные когти прошли сквозь скопление радарных тарелок на одной из восточных стен крепости. — Солнце, Вилу, понуждают истекать кровью, изливать в пустоту огромные вспышки. В системе Виламуса уже текут волны солнечного ветра и искажения магнитного поля. Когда они нахлынут на планеты, те пострадают от геомагнитных бурь, которые зальют небо на полюсах полярным сиянием, а также…

Карша рыкнул, неохотно выражая восхищение.

— Прикончат все воксы и ауспики на поверхности.

— И на орбите, — поправил Гурон. — Магнитные помехи блокируют сканирование и передачи по всей системе. Из-за бури наше собственное наступление будет практически проводиться вслепую, поскольку мы не сможем полагаться на приборы при переходе к осаде. Для вас не составит трудности проникнуть на Виламус. Первая фаза никоим образом не станет для вас испытанием. Впрочем, на второй появятся трудности. Мы сможем обсудить их позже.

Талос шагнул вперед.

— Как вы заставите солнце начать коронный массовый выброс? — он адресовал вопрос Гурону, но его взгляд переместился на Рувена, который стоял с краю толпы. — Подобное нельзя вызвать искусственным образом.

Рувен не стал встречаться с ним глазами. Это сделал Гурон.

— Не существует ничего невозможного, пророк. Мои ткачи варпа способны на большее, чем ты можешь вообразить, — он произнес это без хвастовства, просто констатируя факт. — В сущности, это мелочь — добраться до сердца звезды и запустить механизм термоядерной реакции. Мои люди знают свою задачу и скорее умрут, чем подведут меня.

— Если вы можете ослепить крепость-монастырь Странствующих Десантников, то неудачи не будет, — заверил Карша. По рядам поползло согласное ворчание и перешептывание. Ксарл ухмылялся. Меркуциан что-то бормотал себе под нос. Узас уставился вдаль вялым и расфокусированным взглядом. Сайрион встретился взглядом с Талосом.

— Как ты и говорил, — согласился он. — Здесь мы будем сражаться по-своему.

Пророк кивнул, но не ответил.

В ту же ночь «Завет крови» вырвался из дока и вошел в варп, направляясь к системе Вилы.

Спустя девять дней вниз упали десантные капсулы.

Возвышенный откинулся на троне, вслушиваясь в звуки стратегиума, пробивающиеся сквозь пелену отвлеченных размышлений. Вокруг него играл целый тошнотворный оркестр человеческого бытия: причудливый сырой звук влажного дыхания, шелестящее шипение одежды о плоть, сухой свист слов, которые произносились шепотом в вечном заблуждении, будто хозяева из Легиона не слышат.

Вандред вновь впал в благостное молчание и забрал с собой навязчивые эмоции. Возвышенный мог лишь молиться о том, чтобы на сей раз это было вечное забвение, однако мало надеялся на подобное счастье. Скорее всего, душа прежнего владельца тела снова свернулась в клубок и затаилась в самых потаенных уголках общего разума, тщетно рассчитывая предпринять очередную атаку.

Как безрассудно.

Взгляд Возвышенного переместился к оккулусу, который показывал вращающуюся в пустоте неспокойную луну с метановыми океанами. Она служила прикрытием, эгидой, чтобы поврежденные сканеры крепости-монастыря случайно не обнаружили их на орбите. Вместо того, чтобы оставаться в верхних слоях атмосферы и подвергнуться риску быть раскрытым, Возвышенный проявил осторожность и отвел «Завет» на безопасное расстояние после запуска десантных капсул Легиона.

Пока длилось затишье перед бурей, демон погрузился в глубины собственного сознания, размышляя и выискивая запахи воспоминаний, которые могли бы привести к Вандреду. Не обнаружив даже призрачных следов, он вновь направил удовлетворенные чувства на мир внизу.

Эта передача была гораздо сложнее, она требовала продолжительной и болезненной концентрации. Возвышенный оскалил клыкастую пасть, и с десен закапала едкая слюна.

«Люкориф», — пропульсировал он.

Сайрион присоединился к ним последним. Он с грохотом вбежал в комнату, держа в руке болтер, и чуть не поскользнулся, тормозя на каменном полу с вытравленными литаниями.

— Я заблудился, — признался он.

Ксарл и Талос с натренированной плавностью совершили одинаковые движения, заняв позиции по обе стороны широкого дверного проема, через который только что вошел Сайрион.

— Похоже, ты привел с собой друзей, — заметил пророк. — Сколько?

Сайрион стоял рядом с Меркуцианом, они оба подготавливали болтеры. Узас не обращал внимания на братьев, но его рогатая голова задергалась с нетерпением охотничьего пса, когда он услышал приближающиеся шаги.

— Достаточно, — сказал Сайрион. — Десятки. Но это всего лишь смертные. Я не видел ни одного Странствующего Десантника.

Воин, наконец, осмотрел помещение, отметив, что огромный круглый зал полностью очищен от мебели. Все мертвые тела, скамьи и изукрашенные столы оттащили к стенам, оставив центр пустым.

— А вы были заняты, — отметил Сайрион. Остальные оставили его комментарий без внимания, что его не удивило и не расстроило.

Талос ударил потрескивающим клинком меча по каменной кладке, чтобы привлечь внимание Узаса. На ней осталась подпалина.

— Болтер, — произнес он.

— Что?

— Пользуйся болтером, брат. Мы держим оборону в этом помещении. Нападает слишком много врагов.

Узас заколебался, возможно, не понимая. Он посмотрел на топор и гладий, которые держал в руках.

— Пользуйся болтером, — бросил Ксарл. — Посмотри, мы прижались к стене, урод. Похоже, будто мы нападаем?

Наконец Узас убрал оружие в ножны и отстегнул болтер. Пророк заметил это, и его кольнуло воспоминание. Это была та же реликвия, которой Малхарион почтил деяния Узаса в более светлые, лучшие времена.

— Узас, — сказал он.

— Ммм?

Талос слышал, как приближаются шаги и богатые ругательствами ободряющие крики взводных офицеров.

— Брат, я помню, когда тебе вручили это оружие. А ты?

Узас крепче сжал болтер.

— Я… Да.

Пророк кивнул.

— Используй его, как следует. Они идут.

— Я их слышу, — раздался голос смертного, слабый и тонкий в сравнении с грохочущим рычанием речи легионеров.

Талос кивнул Ксарлу, и они как один высунулись из-за угла. Сжатые темными руками болтеры ударили и затряслись, выплевывая заряды в коридор. Прежде чем по дверям хлестнули первые ответные полосы лазеров, оба воина уже вернулись за укрытие.

— Ты попал одному в лицо, — усмехнулся Ксарл. — Обоими болтами. Его голова превратилась в красную дымку. Я слышу, как его люди давятся ей.

Талос перезарядился, подхватив израсходованный магазин и спрятав его.

— Соберись.

Цепи на его доспехе загремели о керамит, хотя он не двигался. Ксарл бросил взгляд на собственный наплечник, где прикованные черепа стучали друг о друга, словно на ветру.

— Давно пора, — пробормотал Меркуциан.

Первый Коготь отвел глаза от центра комнаты, когда начало появляться свечение. На их броню обрушился лишенный источника ветер: вихрь наоборот, который выдыхал холодный воздух на несокрушимый керамит. Доспехи покрылись тончайшим налетом инея, а измазанная кровью одежда разбросанных по залу мертвых тел смялась и захлопала в нарастающей буре.

— Как драматично, — оскалился под лицевым щитком Сайрион.

Звуковой удар потревоженного воздуха раздробил несколько перевернутых столов, швырнув обломки на стены.

Сияние отступало, распадаясь в ничто, из которого оно появилось.

В центре зала стояли пять фигур в оскверненной броне, увешанной талисманами и покрытой бронзовыми рунами. Четыре из них заслоняли пятую. Огромная боевая броня терминаторов издавала гортанное рычание, пока они осматривались по сторонам, крутя туда-сюда клыкастыми шлемами.

Голова пятого была непокрыта. На фоне остальных он казался карликом, однако излучал радостное и отвратительное обаяние всем своим видом — от блеска в глазах до самоуверенной улыбки.

— Вы хорошо поработали, — ухмыльнулся лорд Гурон из Красных Корсаров.

Они подошли к очередному перекрестку.

— Ненавижу это место, — проворчал Меркуциан.

— Ты все ненавидишь, — отозвался Сайрион. Он постучал кулаком по голове, пытаясь перезапустить отказывающий ретинальный дисплей. — Мой гололит все еще работает с перебоями.

Талос указал клинком Кровавого Ангела в направлении восточного коридора.

— Сюда.

Стены сотрясались. Гурон явно преуспел, лишив Виламус энергии, необходимой для активации последних внешних укреплений. Дрожь воздуха могла означать только то, что спускается первая волна штурмовых транспортов, а десантные капсулы пробивают ломкую кладку.

— Гурон направится к генным хранилищам, — передал по воксу Меркуциан. — Бой не будет быстрым, однако времени у нас все еще в обрез.

Талос перескочил через стену из тел, несомненно, оставленную отрядом терминаторов Корсаров на пути к основному генераторуму.

— Ему придется пробиваться через сотню Странствующих Десантников, — сказал пророк. — Им известно, зачем этот покрытый шрамами ублюдок здесь, и они соберутся вместе, чтобы остановить его.

Первый Коготь занимался именно тем, что им удавалось лучше всего каждый раз, когда грозил честный бой — бежали в противоположную сторону. Талос возглавлял стремительный бег стаи.

— Он разделит силы, чтобы раздробить остатки защитников. Если на этом участке есть Странствующие Десантники, то Красные Корсары будут платить кровью за каждый шаг. Некоторых врагов необходимо разделять, прежде чем завоевывать.

Ксарл рассмеялся.

— С каких пор ты начал проявлять внимание к боевым инструктажам?

— Когда появилась вероятность, что я встряну во что-то настолько дурацкое.

В зал, который находился перед ними, из бокового помещения высыпало отделение слуг. На их табардах была видна падающая звезда Странствующих Десантников. По мнению Талоса, не нужно было быть пророком, чтобы усмотреть в этом дурное предзнаменование.

Огонь лазеров хлестнул мимо них и по ним, оставляя на броне уродливые угольно-черные отметины. Первый Коготь даже не замедлился — они прорвались сквозь порядки солдат, словно зимний ветер, оставляя за собой падающие тела и отсеченные конечности.

Клинок Ангела шипел и трещал, его силовое поле выжигало пятна крови. Они испарялись, исчезая с мерцанием дымного пламени, и оружие стало чистым спустя считанные секунды после того, как в последний раз забрало жизнь.

Узас споткнулся, замедлился и нарушил строй.

Талос выругался и оглянулся через плечо.

— Брось черепа, — произнес он по воксу.

— Черепа. Черепа для Трона Черепов. Кровь для…

— Брось проклятые черепа.

Узас повиновался, с усилием отойдя от тел, и ускорился, чтобы догнать братьев. Вероятно, сквозь его искаженное восприятие пробилось ощущение спешки. Талос сомневался, что брат послушался из-за внезапно обретенной способности выполнять приказы.

Зубы Октавии стучали от тряски. То, что она была пристегнута к слишком большому для нее трону, не помогало. Она сжимала сдерживающие ремни куда крепче, чем они ее, ударяясь бедрами о края кресла.

Рядом с ней сидел Марук, который тоже сжимал кулаки так, что у него побелели костяшки пальцев. Возможно, он кричал, но все следы этого тонули в шуме.

— Так всегда? — крикнула она.

— Да, — отозвался по воксу один из легионеров. — Всегда. Ну, только Узас обычно вопит про кровь, а Ксарлу нравится выть.

— Кровь Кровавому Богу! Души, черепа, души, черепа…

— Видишь?

Октавия повернула трясущуюся голову, чтобы взглянуть на Талоса. Тот сидел относительно спокойно, позади него к стене капсулы было пристегнуто его оружие. Она даже не была уверена, что это он кричал через вокс-динамики.

Ксарл откинулся назад и взвыл в полный голос. Динамики шлема исказили звук, добавив дребезжания, однако громкость от этого никоим образом не уменьшилась. Четверо смертных прикрыли уши, даже Пес, который из-за того, что капсулу трясло, не мог сказать ни слова. На фоне грохота его слабый голосок было бы невозможно услышать.

— Пятнадцать секунд, — крикнул ей Талос.

— Хорошо.

— Всегда хотел собственный корабль, — наклонившись вперед, заорал Сайрион. — Талос, можешь забрать себе следующий, который мы украдем.

Октавия вздрогнула от шума, но все же улыбнулась. Она поймала взгляд Септима, сидящего в другом конце капсулы. И впервые за все время обнаружила, что не в силах выдержать его.

— Пять. Четыре. Три. Два. О…

«Эхо проклятия» сбавило ход и легло в дрейф, инверсионные следы превратились в туманные точки, теряющиеся в пустоте.

Талос еще не садился на трон и не был уверен, что хочет этого. Вариэль был рад видеть его на командной палубе, насколько Вариэль вообще бывал чему-либо рад.

— Рассказывай, — произнес Талос. — Мы захватили корабль, не встретив вообще никакого сопротивления. Как тебе это удалось?

— Я пытался выбросить Корсаров в космос, — признался апотекарий. — Когда это не сработало, то принял решение запереть их.

— Где?

— На ангарных палубах. Они пытались выбраться, зарядив основное орудие осадного танка «Поборник» и сделав выстрел.

Талос прокрутил пикт-трансляции с ангарных палуб. Две из них были пусты и обесточены. Две другие… Талос медленно перевел взгляд на бывшего Красного Корсара.

— Это объясняет дыры в корпусе, — сказал Сайрион, заглянув через плечо Талоса.

— Думаю, их вокс ближнего радиуса работал, поскольку они одновременно предприняли попытки в обоих ангарах. Результаты весьма похожи на то, чего можно ожидать после выстрела из «Разрушителя» с ужасающе близкого расстояния.

— Однако это сработало, — заметил Меркуциан.

— Если ты имеешь в виду две пробоины в корпусе, то да — их затея имела потрясающий успех. Если же подразумеваешь обстоятельство, что взрывы и вызванные ими ударные волны прикончили почти четверть Корсаров, то итоги несколько менее блистательны.

Сайрион втянул воздух сквозь зубы. Из-за работы вокалайзера шлема это прозвучало как механическое шипение гремучей змеи.

— Ты хочешь сказать, что, пробив дыру в посадочной палубе, они двинулись по корпусу?

— Да. Калеб вывел их наружу. Несомненно, он искал подходящую точку входа, чтобы, используя силовое оружие, прорубить себе дорогу обратно внутрь корабля.

Талос тихо и мягко усмехнулся.

— Значит, они были на внешней обшивке, когда мы совершили прыжок.

— Практически наверняка. Я наблюдал, что произошло с несколькими, бывшими в радиусе досягаемости наружных пиктеров. Познавательное зрелище наблюдать за тем, как в Море Душ растворяются доспехи, следом плоть, а затем и сами кости. Большинство сорвалось с корпуса, как только по ним ударили первые волны. Однако мне все же удалось поизучать нескольких, глядя, как их рвут в клочья потоки жидкой психической энергии.

Даже Сайрион вздрогнул.

— Кровь Отца, Вариэль, — Талос покачал головой в шлеме. — Хладнокровное убийство.

Апотекарий выглядел задумчивым.

— Я надеялся, что тебя впечатлит.

— Так и есть, — признался Талос. — Жаль только, что я сам об этом не подумал.

Пророк обратился к трем офицерам вокс-консоли.

— Вызвать «Завет крови».

Старший офицер откинул капюшон, словно решив, что традиционное багряное одеяние раба Корсаров больше не годится, учитывая личность новых владельцев корабля.

— Повелитель, «Завета крови» нет в радиусе вызова.

— Ауспик, — распорядился Талос. — Мы не могли прибыть раньше них, прыжок был слишком коротким.

— Повелитель, на ауспике нет ни союзников, ни врагов. Мы в глубокой пустоте.

— Просканировать еще раз. Предполагалось, что мы выйдем из варпа в системе Регаса.

Ауспик-мастер сверился с инфопланшетом. Спустя мгновение он передал результаты изысканий прямо на гололитический проекционный стол. Одинокая золотистая руна, обозначавшая «Эхо», мигала в удалении от всех сколько-либо важных объектов. Даже до ближайшей звезды были миллионы километров.

— Повелитель, мы приблизительно в двух часах полного хода от Регаса.

Все члены Первого Когтя одновременно выдохнули имя.

— Октавия.

Возвышенный бродил по мостику, сжимая и разжимая многосуставчатые лапы. Они то складывались в узловатые кулаки, то раскрывались, будто медленно распускающиеся уродливые цветы.

Атраментары — семеро оставшихся после гибели Враала на Крите — собрались в стратегиуме, чтобы служить своему хозяину и господину, поскольку их хозяин и господин пребывал в ярости.

Один из терминаторов поднял двуручный молот, положив массивное навершие на плечо. Лепная поверхность наплечника изображала рычащую морду нострамского льва. Из-за света, который отражался от молота, глаза зверя казались яркими и золотистыми.

— Пророк вас не предавал, повелитель.

— Ты не можешь этого знать наверняка, Гарадон.

Возвышенный продолжал прохаживаться, хотя и сгорбленной, звероподобной походкой. От каждого шага по палубе расходилась вибрация. Экипажу становилось все неуютнее. Военачальник редко покидал трон, если ему не требовалось отчитать или уничтожить что-то, находившееся вне его досягаемости.

— Мы не можем болтаться тут в неопределенности. Они нас выследят… Затравят… У Гурона есть сведущие в варпе маги, которые способны рассекать Море Душ.

Малек, чемпион Атраментаров, все это время занимался тем, что каждые несколько минут активировал свои молниевые когти, раз за разом изучая их. Они выскакивали из гнезд на тыльной стороне силовых кулаков лишь для того, чтобы после краткого осмотра вновь со щелчком скользнуть назад.

— У вас тоже есть сведущий в варпе маг, повелитель.

Возвышенный плюнул на пол кислотой, отметая саму эту идею.

— Рувен преуспел в трех ролях: чародея, предателя и никчемного куска кожи. Если я отдал настоящего провидца, навигатора и три дюжины Кровоточащих Глаз, а взамен получил Рувена…

Возвышенный снова сплюнул, и один из членов экипажа отскочил с траектории смертоносного сгустка.

— … тогда я лишусь спокойствия, — завершил демон. — А те, кто меня окружают, лишатся крови.

— Сигнал ауспика, мой повелитель.

По мостику раскатилось булькающее рычание Возвышенного.

— Наконец-то возвращаются.

— Второй сигнал ауспика, повелитель. И третий.

Лишенные конечностей сервиторы, прикованные к сканерному столу, забормотали на бинарном канте, отслеживая приближающиеся корабли при помощи встроенных в черепа когитаторов. Возвышенный прислушался к гулу стратегиума, уже возвращаясь к своему трону.

— Эсминцы типа «Кобра», — воскликнул ауспик-мастер.

Демон облизнул пасть, словно выискивая застрявшие между зубов кусочки пищи. Длины языка существа хватало, чтобы слизывать с собственных глаз стекловидные тела, что оно периодически и проделывало, чтобы прочистить их. Вознесение в демоничество лишило глаза Возвышенного век. Он по ним не скучал.

— Сопровождение? — спросил Малек. — Или авангард чего-то более крупного?

— Узнаем, когда уничтожим их, — голос Возвышенного вновь наполнился уверенностью. Война в пустоте. Война в пустоте, которую можно выиграть. Одной только добычи от победы над группой из трех «Кобр» хватит на солнечный год, если корабли удастся сохранить относительно целыми. — Полный вперед. Поднять щиты, открыть орудийные порты, активировать все лэнсы и батареи.

Ответом на приказы существа стало хоровое «есть». Сам «Завет» послушно рванулся вперед, ярко и мощно вспыхнули двигатели, извергая в безмолвие пространства струи прометиевого пламени. Корабль шел, как это бывало прежде, до того, как десятилетия безжалостных походов и торопливых ремонтов превратили его в развалину со славным прошлым. Благодаря бригадам Зеницы Ада и сырью с Ганга Возвышенный получил именно то, что хотел: годы небытия и позора были наконец-то забыты, на их месте вновь вспыхнуло пламя прежней злобы. Они вновь стали охотниками. Пустотными охотниками.

Плотское сердце демона забилось быстрее в неудобной клетке ребер. На оккулусе три корабля увеличились до мельчайших деталей. Их борта, орудия и башни были окрашены в багряный цвет Тирана.

— Не цельтесь в системы вооружения — без них добыча будет неполной. Когда они запустят торпеды, перевести все на фронтальные щиты. Свернуть вправо, если останется менее трети мощности. Когда мы рванемся к ведущему кораблю, произвести прицельные выстрелы из лэнсов, чтобы пробить щиты, а затем четвертной бортовой залп, когда мы будем рассекать их строй.

В черных глазах демона блестело множество желаний, которые объединяла лишь ярость.

— Повелитель, новый сигнал ауспика. Крейсер укрупненного класса. И еще один, перед ним сильный варп-след. Нет, еще три. Очередная группа эсминцев — сопровождение крейсера.

— Это авангард, — Малек тихо выругался, но клыкастый шлем передал это жужжащим вздохом. — Нужно бежать, господин. «Завет» только-только переродился. Выиграть бой, получив тяжелые повреждения — это совсем не победа.

— Ты начинаешь говорить, как пророк, — Возвышенный злобно глядел на оккулус, не обращая на Малека внимания. — Шесть эсминцев и толстопузый крейсер? Да мы могли бы разобраться с ними вслепую и остаться невредимыми. Однако я вижу риск. Когда мы уничтожим три первых корабля, то будем сохранять безопасную дистанцию, пока обстановка полностью не прояснится. Я не хочу сталкиваться с армадой лоб в лоб.

По командной палубе разнеслось еще несколько звонков ауспика.

— Повелитель…

— Говори, глупец.

— Из варпа вышло еще девять кораблей. Три из них — крупные крейсеры. Группа из шести эсминцев типа «Иконоборец» движется полным ходом, чтобы обойти нас с фланга.

Омерзительная звериная ухмылка Возвышенного исчезла.

— Все по боевым постам. Всем Когтям занять оборонительные позиции, готовиться отбивать абордаж. Сообщите «навигатору», что очень, очень скоро нам потребуются его услуги.

— Приближаются торпеды, повелитель.

Возвышенный слизнул с клыков едкую слюну и произнес слова, которые больше всего ненавидел.

— Приготовиться к удару.

Первыми из пылающего «Завета» хлынули хищные силуэты десантно-штурмовых кораблей Легиона. Они выскакивали в пустоту, оставляя за двигателями полосы кометных хвостов, мчась подальше от обреченного носителя.

Талос наблюдал за их виражами и разворотами. Они корректировали курсы, направляюсь к прибежищу на «Эхе», и в этом эгоистичном полете не было ни малейшего намека на порядок.

— Ты только что унаследовал несколько Когтей, — заметил Меркуциан.

Талос опознавал корабли по нарисованным на крыльях перьям. Он гадал, сумел ли Рувен выпросить себе место на одном из них.

Далее последовали нагруженные припасами и беглецами машины гражданских слуг. Их медленное перемещение не могло сравниться со стремительными бросками транспортов Легиона. Единственным исключением был «Эпсилон К-41 Сигма Сигма А:2», бронированный прямоугольный корабль Делтриана, ставший толще из-за расширенного грузового трюма и ощетинившийся нелепой системой турелей, будто мелкое млекопитающее, защищающееся при помощи шипов. «Эпсилон» устремился впереди своих спутников, полыхая широкими соплами двигателей. Автоматические орудия, которые покрывали корпус, будто наросты, сбивали все ракеты, оказавшиеся в пределах досягаемости. Техноадепт спас больше жизней членов экипажа, чем кто-либо из беглецов, сугубо в результате побочного следствия механической эффективности.

Все это время «Завет» продолжал медленно двигаться, производя последние залпы по перегруппировывающемуся вражескому флоту. Корабли Красных Корсаров отвечали огнем дальнобойных орудий, воспламеняя все новые палубы. Несколько спасательных челноков слуг только-только успели покинуть «Завет», когда погибли в огненной буре, продолжавшей рвать корабль-базу на части.

Последними стали спасательные капсулы — самые мелкие, многочисленные и, несомненно, разобщенные. Они сыпались в космос, летя по случайным траекториям. Слишком маленькие, чтобы привлечь внимание, однако слишком медленные, чтобы устремиться в спокойное место.

Как и приказал Вандред, «Эхо проклятия» отступало, выходя из боя и принимая пропащие души в два рабочих пусковых ангара.

Узас повернулся к открывающейся двери. Он стоял в центре камеры, уставившись в стену и думая о запахе крови, о том, как она ощущается на лице и пальцах тонкой масляной пленкой, и о жгучем, вызывающем привыкание, тепле ее горькой сладости на деснах и языке. В этом вкусе, в этом ощущении и в этом запахе крылось имя бога. Бога, которого он ненавидел, но славил за обещание силы.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он стоящей в дверях фигуре. — После Виламуса. После того, что ты сказал в крепости. Я знал, что ты придешь.

Его брат вошел в маленькую комнату — аскетичное эхо принадлежавшей Узасу пустой каюты на «Завете». В самом деле, чтобы воссоздать такое отсутствие комфорта, особых усилий не потребовалось. Не хватало только горы черепов, костей и старых свитков в углу.

— Я его не убивал, — пробормотал Узас. — Это имеет значение?

— Имело бы, будь это правдой.

Узас ссутулился. Обвинение вызвало в нем злость, однако в эту ночь в его жилах не было подлинной ярости, не говоря уж о гневе. На этот раз он не трясся и не проповедовал. В нем этого не было — какой смысл бунтовать против неизбежного?

— Я не убивал Аркию, — сказал Узас, очень тщательно подбирая каждое слово. — Говорю тебе в последний раз, Талос. Делай, что хочешь.

— Аркия был последним в длинном, очень длинном списке. До него были Кзен, Гриллат и Фарик. А до них Ровейя. А до нее Джена, Керрин и Уливан. Ты прорубал себе дорогу сквозь экипаж «Завета» больше века, и на тебе лежит вина за гибель Третьего Когтя. Я не позволю тебе так поступать на «Эхе проклятия».

Узас усмехнулся.

— Я виноват в каждом убийстве, которое когда-либо случалось на освященных палубах «Завета», да?

— В каждом? Нет. Однако на твоих руках кровь многих из них. Не отрицай.

Он не отрицал. Отрицание в любом случае не поможет ему и не спасет.

— Стало быть, суд надо мной закончен. Исполняй приговор.

Узас опустил голову, чувствуя, как оба сердца забились сильнее. Вот… вот оно. Его череп покатится. Больше не будет боли. Никогда больше.

Однако пророк не потянулся к оружию. Тишина заставила Узаса поднять глаза в вялом и притупленном удивлении.

— Тебя судили, — Талос говорил так же аккуратно, как Узас оправдывался, — и ты связан законом Легиона.

Узас бесстрастно стоял, храня молчание.

— Суд приговорил тебя. Ты окрасишь перчатки в красный цвет последнего обета грешника. Когда твой повелитель потребует твоей жизни, ты подставишь горло под лезвие его клинка.

Узас фыркнул, почти рассмеявшись. Эта традиция была редкостью даже в дни славы Восьмого Легиона, и он сомневался, что спустя столько осталось много банд, где она практикуется. На Нострамо членов банд и семей, которые нарушили данные клятвы, порой приговаривали к отсроченной казни, чтобы те смогли отработать свои прегрешения очищающими поступками перед свершением последнего правосудия. Традиция родного мира татуировать руки приговоренных просочилась в Легион в виде более наглядного окрашивания перчаток. Руки, запятнанные красным цветом греха, говорили миру, что ты живешь с чужого попущения и тебе больше никогда нельзя верить.

— Почему бы просто меня не казнить?

— Потому что у тебя есть долг перед Легионом, который ты должен исполнить перед тем, как тебе будет позволено умереть.

Узас задумался настолько, насколько он вообще над чем-либо еще задумывался.

— Остальные хотели моей смерти, не так ли?

— Да. Но остальные не командуют. А я — да. Решение принимал я.

Узас посмотрел на брата. Спустя какое-то время он кивнул.

— Слышу и повинуюсь. Я окрашу руки.

Талос повернулся, чтобы уйти.

— Встречаемся на мостике через час. Нужно решить последний вопрос.

— Атраментары?

— Нет. Думаю, они погибли вместе с «Заветом».

— Звучит непохоже на Атраментаров, — заметил Узас.

Талос пожал плечами и удалился.

Дверь закрылась, и Узас снова остался в одиночестве. Он посмотрел на свои руки, последний раз видя их облаченными в полночь. Чувство утраты было достаточно реальным, чтобы вызвать у него дрожь.

А затем он огляделся в секундном замешательстве, ломая голову, где найти красную краску.