Когда русские иконописцы начинали работу над новой иконой, то первым делом на ровную доску (чаще всего из древесины липы) наносили специальный грунт, так называемый левкас — меловой порошок, замешенный на животном или рыбьем клею. Белый цвет лился с готовой иконы, символизируя душевную чистоту. Святых изображали с помощью натуральных красок — в ход шли лазурь из Афганистана, зеленая ярь, киноварь. Если икону создавали по особому заказу, то большую часть полотна покрывали золотом, иногда оставляя только окошки, из которых выглядывали лики святых, а в качестве заключительного штриха оклады наиболее выдающихся образцов иконописного искусства украшали драгоценными камнями, поскольку они символизировали небо, тогда как краски символизировали землю.

На написание первой книги[1] меня вдохновили натуральные красители — различные растения, минералы и даже насекомые, которые служат сырьем для изготовления красок. Однако, собирая материал, я также частенько слышала истории о еще одном источнике цвета — драгоценных камнях. Я узнала немало интересного: оказывается, в былые времена человек, подобравший на побережье Северной Европы кусочек янтаря, рисковал оказаться на виселице; самый насыщенный черный тон назван в честь редкого драгоценного камня, который рождается благодаря той же химической реакции, что и уголь; а Христофора Колумба бросили в тюрьму за то, что он утаил жемчуг от королевской семьи, снарядившей его экспедицию. Но особенно меня потрясли рассказы о том, что благодаря последним открытиям науки алмазы теперь можно получать в лабораториях и ювелирный рынок стоит на пороге серьезных изменений.

А затем жених подарил мне в честь помолвки кольцо с тремя небольшими квадратными камешками — один бледно-зеленый, как мятная жвачка; второй темно-зеленый, словно бутылка, выловленная из морских глубин; а третий темно-красный и напоминает крошечный кирпичик. Эти камни не слишком ценны сами по себе, честно говоря, это просто стекляшки, зато они могут похвастаться интересной историей. Им уже исполнилось восемь веков, а восемьдесят лет назад их отковырял от стены мальчик, которому впоследствии предстояло стать митрополитом, причем произошло это в месте, чья священная красота изменила ход жизни целых империй.

Я имею в виду храм Святой Софии в Стамбуле (некогда Константинополе, бывшем столицей Византийской империи). наверное самый величественный в христианском мире. В 987 году убранство этого храма произвело столь сильное впечатление на киевского князя Владимира, что он избрал для Руси христианство в качестве государственной религии. Однако в 1453 году Константинополь захватили мусульмане, и храм на долгое время превратился в мечеть. Христиане никак не могли с этим смириться, в их числе был и тот самый маленький мальчик, которому в 1920-е годы довелось жить в Стамбуле. Вместе с друзьями он часто пробирался в храм, притворившись мусульманином, и делал вид, что молится, а сам тем временем тайком отколупывал от стены кусочки мозаики, которые потом продавали туристам на рынке. Когда мальчик вырос, то стал священником, а потом митрополитом. Он и не вспоминал о своей детской шалости до тех пор, пока, будучи уже совсем старым, случайно не нашел у себя три последних камушка, которые и подарил моему жениху. Когда камешки попали ко мне в виде обручального кольца, то стали для меня настоящими сокровищами: ведь содержимое шкатулки с драгоценностями ценится не только и не столько за редкость, размер или чистоту, самое главное — истории, которые рассказывают нам камни.

Так вот и получилось, что с новеньким кольцом на пальце я отправилась на поиски историй, связанных с драгоценными камнями. Да уж, интересного оказалось немало: я увидела самую грандиозную в мире выставку-продажу драгоценностей, кроме того, я посетила древнюю Столицу драгоценностей в Шри-Ланке, побывала в Бирме на легендарных рубиновых приисках в Могоке, а еще в японской деревеньке, где юный продавец лапши грезил о выращивании жемчуга, и в оживленном «алмазном» районе Антверпена. Я даже слетала в Калифорнию, чтобы встретиться с человеком, отец которого «изобрел» изумруд, а сам он обнаружил способ получения идеальных желтых алмазов.

Эта книга в основном посвящена совсем маленьким камушкам; да, я упомянула пару раз о камнях внушительных Размеров, но это так, для пущего эффекта. Даже самые крупные из драгоценностей невелики по размеру. Корень слова «ювелирный» восходит к латинскому jocale, означающему «маленькая игрушка, предмет для забавы», от которого и произошло старофранцузское слово, заимствованное английским языком в виде jewel. Так что в мире ювелиров термин «величиной с куриное яйцо» означает ну просто гигантские размеры. Из упомянутых в книге камней только гагат, коралл, янтарь и жемчуг имеют органическое происхождение; большинство драгоценностей — это минералы в чистом виде, кристаллы, которые созревают в недрах земли миллионы лет, а потом являют миру красоту, ради которой люди готовы пойти на воровство, измену и даже убийство.

Я ожидала, что в процессе сбора материала обнаружу массу забавных исторических анекдотов, но никак не думала, что в настоящее время отрасль переживает такой кризис. Фальшивки существовали испокон веков, это неотъемлемая часть ювелирного дела, но лишь сравнительно недавно появилось огромное количество искусных подделок и технологий «доводки» камней; кроме того, активно развивается целая новая отрасль по выращиванию синтетических камней столь высокого качества, что даже специалисты иногда затрудняются определить разницу. На конференции по проблемам геммологии я познакомилась с одной дамой, которая служит оценщиком ювелирных камней, и она мне призналась, что ей как профессионалу просто страшно.

В ходе своих изысканий я выяснила, что за многими редкими камнями тянется целый шлейф историй, порой удивительных, а иногда и страшных. А еще у любого, пусть даже небольшого и не совсем чистого, камня есть своя собственная биография: место рождения, имена тех, кто изобрел такую огранку, имена владельцев и так далее. В самом маленьком камушке, который мы носим или еще только собираемся примерить в качестве украшения, пусть это даже искусная подделка, сокрыто множество сведений о геологии, культуре, жизни наших предшественников. И если некоторые из драгоценных камней и впрямь являются настоящими кладами в прямом смысле слова, то абсолютно все они представляют просто кладезь разнообразной информации для пытливого ума.

И последнее. Решение о написании этой книги я приняла при довольно странном стечении обстоятельств. Весной 2002 года я жила в Гонконге, где заканчивала книгу по истории красок и набрасывала тезисы следующей книги, и тут мне позвонил мой друг, сообщивший печальную новость: его отец внезапно скончался от сердечного приступа. Мы поехали на похороны в Англию и задержались там на пару недель. Покойный был пастором, и на меня большое впечатление произвели рассказы о том, как его воля, решимость и подлинно христианская любовь повлияли на судьбы многих людей. Однажды мы гуляли вдоль Темзы неподалеку от Оксфорда, и я призналась своему другу, что идея написать книгу о драгоценностях отошла на второй план, поскольку все эти байки кажутся мне слишком легкомысленными, но он горячо возразил, заявив, что рассказы о драгоценностях многослойны: здесь тебе и страсть, и жадность, и чудеса; по большому счету, это истории о человеческой природе и о Природе с большой буквы. А еще мой друг напомнил, что его отец одобрял замысел этой книги и наверняка уговорил бы меня продолжить работу. В этот момент мимо нас по реке проплыла баржа с говорящим названием «Самоцвет». Как я потом выяснила, эта баржа обычно стояла на причале в Рагби и редко заплывала так далеко на юг. Это показалось мне загадочным совпадением и добрым предзнаменованием, поскольку Дерек, покойный отец моего друга, очень любил каналы и баржи. Уж не знаю, найдутся ли другие авторы, кого на написание книги вдохновила случайно проплывшая мимо баржа, но со мной произошло именно так. Надеюсь, вам понравится то, что у меня в конечном итоге получилось.

В древнем ущелье Чеддар в графстве Сомерсет есть огромная пещера Гофа, названная в честь капитана Ричарда Гофа, открывшего ее более века назад. С тех пор археологи обнаружили здесь массу предметов материальной культуры, а также множество останков древних людей, включая полностью сохранившийся скелет человека, жившего девять тысяч лет тому назад. А в 1950 году в пещере вдобавок нашли и, видимо, самый древний из драгоценных камней, известных человечеству, — темно-красный, довольно грязный и смахивающий на залежалую полупрозрачную ириску, по размерам не больше кредитной карточки. Это был янтарь, который добыли как минимум двенадцать с половиной тысяч лет тому назад. И пускай внешне находка мало напоминает сокровище, — это сокровище по сути, поскольку является одним из первых свидетельств любви человечества к янтарю, зародившейся еще в доисторические времена.

Когда археологи нашли янтарь в пещере Гофа, наука еще не шагнула так далеко, чтобы выяснить, откуда он, из Британии или нет. В Британии редкие образцы необработанного местного янтаря встречались на острове Уайт, а одно из древнейших изделий из этого камня было обнаружено в начале 1970-х на Украине, в приднепровском селе Добраничевка. Вопрос о происхождении находки в пещере Гофа оставался открытым четырнадцать лет, и вот наконец профессор Вассар-колледжа Нью-Йоркского университета сумел дать на него ответ. Применив стоматологическое оборудование, он взял кусочек янтаря и измерил способность материала поглощать инфракрасное излучение. Выяснилось, что образец имеет балтийское происхождение, а значит, ему около сорока миллионов лет.

На самом деле, ничего удивительного. Большая часть всего янтаря в мире происходит именно из Балтийского региона Северной Европы. Но вот каким образом янтарь попал в пещеру Гофа так давно? Сейчас на восточное побережье Англии каждый год выбрасывает небольшое количество янтаря, но в те времена Британию еще связывал с материковой Европой земляной мост, который исчез только восемь с половиной тысяч лет назад. Да и Балтийское море вплоть до 5500 года до нашей эры было вовсе не морем, а огромным пресноводным озером. Напрашивается вывод: раз маленький обломок янтаря проделал путь в сотни километров, то его принесли сюда люди.

Возможно, это единичный образец, который завез сюда в своем дорожном мешке какой-нибудь случайный путешественник, но, скорее всего, учитывая расстояние, которое преодолел камень, речь идет о целой серии торговых сделок. Янтарь передавали из рук в руки, выменивая на еду, оружие, кремень, меха, и находка в Сомерсете — самое раннее свидетельство наличия на территории Европы разветвленной торговой системы, которую можно назвать Янтарным путем.

Итак, мы отправимся на восток и из Южной Англии через древний земляной мост переберемся в нынешнюю Северную Францию, а оттуда в Нидерланды, через Северную Германию в Данию и еще восточнее, в дельту реки Вислы в Польше, поскольку это самый богатый янтарем регион в мире: по статистике, восемьдесят процентов мировых запасов сукцинита, как еще называют янтарь, находится именно здесь. Торговля янтарем развернулась настолько активно, что, по мнению ученых, ускорила наступление бронзового века в Балтийском регионе. Янтарь и изделия из него обнаружены не только в пещере Гофа. Находки в многочисленных могильниках и пещерах по всей Европе, а также в Северной Африке и на Ближнем Востоке свидетельствуют, что балтийский янтарь путешествовал за многие сотни километров, начиная с каменного века. Самое интересное, что янтарь описывается уже в древнегреческих источниках. К примеру, в «Одиссее» Гомера (приблизительно VIII век до нашей эры) янтарь упоминается трижды. Описывая убранство комнат царя Менелая, Гомер называет, наряду с золотом, серебром и слоновой костью, и единственный самоцвет — электрон, как греки именовали янтарь.

Вы удивлены? Еще бы, ведь в наши дни к янтарю относятся как к бедному родственнику других драгоценных камней: он легкий, мягкий, дешевый и отнюдь не редкий. Однако в былые времена этот самоцвет за свою историю и физические свойства ценился на вес золота, а то и дороже. Янтарь настолько заинтриговал первых физиков, что в честь него назвали одно из самых необычных явлений природы — электричество. Мало того, на протяжении истории человечества янтарь вдохновлял искателей сокровищ, диктаторов, воров, крестоносцев, ученых, безумцев и кинематографистов. Для кого-то он являлся доказательством существования Господа, а для кого-то наоборот, но обо всем по порядку.

Единственное, что древние греки знали о янтаре, — это то, что его привозят издалека, из страны, над которой, как начертал на обелиске правитель Ниневии, «стоит в зените Полярная звезда». В подробности торговцы их не посвящали. Финикийцы, раньше других начавшие торговать янтарем, снабжали им весь Средиземноморский регион и даже территорию современного Ирака. Это была нация торговцев и изобретателей, населявшая восточное побережье Средиземного моря, где расположены современные Ливан, Сирия и Израиль. Финикийцы, как и многие нынешние торговцы драгоценными камнями, предпочитали держать рот на замке и не рассказывали, откуда привозят самоцветы. Капитан одного финикийского корабля так рьяно оберегал свой секрет происхождения олова, что, когда кто-то из конкурентов попробовал плыть за ним, он специально направил судно на отмель, обрекая и преследователей на ту же участь. Покупатели в те доисторические времена верили в мифы о происхождении янтаря, а продавцы охотно кормили их баснями. К примеру, вплоть до XVII века бытовала легенда о том, что янтарь — это якобы застывшая моча рыси, причем в письменных источниках эта легенда впервые зафиксирована в III веке до нашей эры в первом из известных нам лапидариев (так называются книги о целебных свойствах драгоценных камней), принадлежавшем перу философа и естествоиспытателя Теофраста Парацельса. Могли такой серьезный ученый, как Парацельс, всерьез верить, что моча диких кошек превращается в драгоценные камни? Подсказка содержится в самом тексте лапидария, поскольку там утверждается, пускай и ошибочно, что камень этот якобы привозили из района Италии, который назывался Лигурией, что созвучно греческому словосочетанию «моча рыси», то есть это своего рода каламбур.

Куда более распространена была легенда о Фаэтоне, которую передает Овидий в своих «Метаморфозах»: Фаэтон, сын Феба, бога Солнца, каждый день наблюдал, как его родитель управляет солнечной колесницей, и умолял отца дать ему попробовать. Однажды юноша получил такую возможность, однако сбился с пути, не смог справиться с лошадьми, опустился слишком низко — чудовищное пекло обрушилось на Землю, высохли реки от Дона до Рейна, образовались великие пустыни, почернели жители Эфиопии, загорелись леса, раскололись вершины гор, мир оказался на грани гибели. Ситуацию спас Юпитер: он молнией сбросил неудачного наездника на землю, убив его. Тело юноши упало на землю подле реки Эридан, что текла на север. Сестер, которые помогали Фаэтону запрягать лошадей, наказали и превратили в тополя, но они продолжали оплакивать бесшабашного брата, и с их ветвей падали в реку слезы, моментально твердевшие на солнце и превращавшиеся в янтарь.

В этой популярной истории усомнился в V веке до нашей эры Геродот. Причем его смутило вовсе не то, что девушки превратились в деревья, а то, что река текла на север. Древние греки полагали, что все реки впадают в Средиземное море. Геродот со всей уверенностью писал: «Я считаю, что не было никакой реки, которую варвары именовали Эридан и из которой якобы добывают янтарь». И далее приводит аргументы. Во-первых, Эридан — это греческое название, так что его вряд ли могли бы предложить «варвары». И во-вторых, отсутствие доказательств: «Многих я спрашивал, однако никто из путешественников не видел там никакого моря, куда могла бы течь эта река». Вполне обоснованные возражения для историка той эпохи, особенно если учесть, что он имел лишь смутные представления о странах, расположенных к северу от Черного моря, и считал, будто там «кругом роится столько пчел, что трудно пройти». Но, возможно, Геродоту стоило бы более тщательно проанализировать легенду, прежде чем поставить на ней крест, ведь там присутствуют и плачущие деревья, и смерть, и раскаленное солнце, и странная река, текущая на север, а все вместе это и есть история янтаря. Греки называли янтарь «электроном», что буквально значит «солнце», поскольку его цвет варьируется от светло-желтого до красноватого, как закатное небо; кроме того, если янтарь потереть, то к нему прилипают пушинки и сухие травинки, при этом он искрится. Позднее английский физик Уильям Гильберт заметил, что подобным свойством помимо янтаря обладают еще некоторые другие материалы, например турмалин, стекло, сургуч, сера, и в 1600 году дал этому явлению название «электричество».

Янтарь — это на самом деле слезы деревьев, только не черных тополей, хотя их смола и отличается особой густотой, а хвойных пород, которые росли на Земле в огромных количествах миллионы лет тому назад. Многие вечнозеленые растения выделяют смолу, это своего рода защитный механизм, но, для того чтобы обычный лес превратился в фабрику по производству янтаря, буквально затопив все вокруг смолой, должно произойти нечто экстраординарное. По одной теории, случилось глобальное потепление: якобы однажды давным-давно наша планета повела себя как неуправляемая колесница Фаэтона и оказалась слишком близко от Солнца. Другие ученые считают, что все дело в эволюции: просто некоторые деревья изначально были запрограммированы на то, чтобы выделять огромное количество смолы. Кроме того, возможно, что деревья сразил неизвестный современной науке недуг, они просто ослабли и пытались как-то спастись.

Как бы то ни было, в какой-то момент смола буквально потекла рекой. Судя по массивным кускам янтаря, которые периодически находят в наши дни, зрелище было завораживающее: ведь вес их порой доходит до четырех килограммов (к примеру, в Калининграде в Музее янтаря хранится кусок массой четыре килограмма двести восемьдесят граммов). Смола, наверное, лилась с ветвей, напоминая гигантские тянучки, стекаясь у корней в озерца медового цвета, скапливаясь под корой, как глыбы масла, и заполняя все вокруг опьяняющим ароматом.

Она в основном впитывалась в почву, но иногда затвердевала, и начинался длительный процесс фоссилизации, то есть превращения в камень. Большая часть окаменевшей смолы навсегда похоронена под толщей почвы на глубине нескольких сотен метров в складках земной коры, но около пятнадцати миллионов лет назад реки и ручьи начали вымывать комья смолы из почвы и сносить в устье реки, впадавшей в древнее море. Главный аргумент, который выдвинул Геродот, усомнившись в правдивости истории о Фаэтоне, оказался несостоятельным: в сотнях километров к северу от Греции есть-таки море весьма внушительных размеров, которое поставляет миру янтарь уже по крайней мере тринадцать тысячелетий. Античный ученый явно опрашивал не тех путешественников, но спустя сто лет другой грек исправил его оплошность.

Примерно в 330 году до нашей эры греческий купец и путешественник Пифей покинул свой дом в греческой колонии Массалии (современный Марсель), чтобы найти загадочную северную страну. Сначала он посетил Британию, которая была тогда известна как Оловянные острова (несмотря на все попытки финикийцев сохранить в тайне источник олова), а затем отправился на север, в Исландию. Итак, Пифей нашел олово, видел айсберги, настало время обнаружить и янтарь. Отважного путешественника ждала дорога из Исландии на юг. Как пишет Плиний, Пифей описал бассейн океана, названного им «Ментономоном», где живет германский народ гуттоны. Если отплыть от побережья, то через сутки доберешься до острова Абал, где, по словам Пифея, весной волны выбрасывают на берег янтарь; местные жители используют его как топливо, а также продают своим соседям, тевтонцам.

Не совсем ясно, что за остров мог видеть Пифей, но на побережье Балтийского моря местные жители действительно использовали янтарь в качестве топлива. Девять из десяти найденных кусков янтаря оказывались слишком низкого качества, чтобы их можно было продать соседям, а вот горели замечательно, от такого костра шел приятный аромат. В современном немецком языке янтарь называется Bernstein, то есть «горящий камень», аналогичное название дали янтарю и поляки.

К тому моменту, как там побывал Пифей, Балтика была центром торговли янтарем вот уже много тысяч лет. Да и когда я, через две тысячи триста лет после греческого путешественника, добралась туда, жизнь здесь все еще била ключом, хотя в основном побережье привлекало не торговцев, а туристов.

Я запланировала поездку на «северное море» на август. Это совпало с так называемым Чемпионатом по ловле янтаря, который проводился в Польше, в небольшом прибрежном городке в тридцати километрах от Гданьска. На фотографиях, запечатлевших состязания прошлых лет, их участники ползали по дну моря с сетями, чтобы выловить кусочки янтаря, плавающие среди водорослей. Я решила, что тоже смогу присоединиться к соревнующимся и выведать таким образом все секреты польских ловцов янтаря. Тогда я еще наивно полагала, что в Польше большую часть янтаря волны до сих пор выбрасывают на берег, но позднее оказалось, что это не совсем так.

Я добралась до пляжа в тот момент, когда четверо местных ребятишек в школьной форме исполняли со сцены на польском языке британский хит годов эдак 70-х. Зрители радостно свистели и хлопали, но я, если честно, не разделяла восторгов по поводу местечковой самодеятельности; однако потом оказалось, что это еще цветочки, ягодки ждали меня впереди. На берегу моря около десятка людей ползали по песку на коленях. Казалось, все они ищут потерянную контактную линзу. Поддавшись благородному порыву, я ринулась было на помощь, но тут поняла, что это и есть соревнование. Каждому из участников давали пять минут на то, чтобы собрать как можно больше кусочков янтаря в водорослях, которые организаторы заботливо высадили в прибрежной полосе. Кусочки эти по размеру не превышали пуговицы от рубашки, а само мероприятие было таким же «захватывающим», как соревнование по очистке грейпфрутов на скорость.

— А как же те фотографии? Куда все делось? — поинтересовалась я.

— Ну, все изменилось, — пояснили мне. — С этим янтарем такая проблема: он плавает, но только не тогда, когда нужно…

Янтарь легче, чем морская вода, но не намного. В зимние ветреные ночи Балтийское море сметает его со дна, и камешки всплывают на поверхность, словно крошечные желтые буйки, а утром плавают на отмели или лежат на песке. Местные жители в спасательных жилетах вылавливают янтарь большими сетями (теперь я поняла, откуда произошло английское название янтаря: scoopstone, «черпай-камень»). Обычно кусочки небольшие, но иногда попадаются настоящие кирпичи, как будто где-то под водой осыпается требующее ремонта ветхое здание. В древности литовцы рассказывали детям, что янтарь — это обломки дворца русалки по имени Юрате. Однажды, услышав прекрасную песню, русалка выглянула из воды, увидела молодого красавца-рыбака и влюбилась в него, за что отступницу жестоко покарали: бог Перкунас молнией разбил ее янтарный замок, а заодно убил и возлюбленного. Литовцы верили, что большие куски янтаря — это осколки стен замка, а маленькие — это слезы Юрате. Их так много, потому что настоящая любовь Длится очень и очень долго. Видно, замок у Юрате был весьма внушительных размеров, поскольку осенью 1914 года шторм вынес на один из балтийских пляжей почти тонну его обломков, а еще раньше, в 1862 году, — больше двух тонн (правда, по непроверенным данным). И подобное случалось в истории не раз; не удивительно, что люди полагали, будто без магии тут не обошлось.

Над пляжем разразилась гроза. Я гуляла под зонтиком вдоль моря в надежде найти кусочки янтаря, выброшенные волной, а не заботливо приготовленные организаторами чемпионата. Мне попалось лишь несколько крошечных зернышек, так, ничего заслуживающего внимания, может, потому, что на дворе лето, а лучшее время года для ловли янтаря — зима, тогда волны повыше. Когда я вернулась к месту проведения состязаний, действо уже закончилось и отдыхающие в поисках янтарных сувениров азартно рылись в кучах водорослей. А чуть поодаль ребятишки выстроились прямо под дождем в очередь, чтобы тоже попасть в полуразрушенный замок. Несколько человек с важным видом гарцевали в костюмах крестоносцев в попытке привнести в мероприятие некий дух Средневековья. Поверх доспехов на них были белые свободные туники с вышитыми красными крестами и мечами. Один юный «рыцарь» обхватил за талию молодую девушку, и они что-то горячо обсуждали. И тут я вдруг поняла, что эта сцена странным образом воплощает в себе основные элементы средневековой истории янтаря: замки, которые позже сровняют с землей; рыцари, зорко следящие за тем, что происходит на побережье; гроза, которая, возможно, принесет богатый урожай янтаря; и поспешные, почти украдкой, поиски его на берегу. Вот только поведение юноши и его прекрасной дамы несколько выбивалось из общей картины и не соответствовало эпохе.

Ох, и задали же историкам задачу рыцари Тевтонского ордена! Кто были они на самом деле? Благородные мужи или циничные безжалостные торгаши? Миссионеры или наемники? В польских музеях их обычно представляют в романтическом образе — монахи в развевающихся белых плащах, сражающиеся за свою веру, однако в действительности все было гораздо сложнее, так что в туманной истории европейского янтаря встречаются и не слишком привлекательные страницы.

Большинство средневековых рыцарей-крестоносцев отправлялось в походы добровольно, поскольку папа римский обещал им за это место в раю. Однако и тамплиеры, и тевтонцы, и госпитальеры (как еще называли рыцарей Мальтийского ордена) были членами католических духовно-рыцарских орденов; они принимали монашеские обеты нестяжания, безбрачия и послушания, а также клялись бороться с врагами Церкви. Чаще всего участники Крестовых походов отправлялись в Святую землю, однако в 1204 году, спустя шесть лет после возникновения Тевтонского ордена, папа Иннокентий III услышал, что православные монахи проповедуют свое учение среди язычников, населяющих Прибалтику, и послал туда отряд тевтонских рыцарей. Среди них были авантюристы, порой с криминальным прошлым, люди, мечтавшие о богатстве и легкой жизни. Так или иначе, тевтонцы не покидали эту территорию более трех столетий.

Сначала они покорили Пруссию, потом двинулись в район современных Эстонии, Литвы и Латвии, используя тактику «выжженной земли», чтобы завоевать территорию, но не сердца. Сжигали урожай, безжалостно забивали скот, вырезали целые семьи. В конце концов местные жители не выдерживали и соглашались поклоняться богу тевтонцев. В момент своего расцвета Тевтонский орден контролировал около ста двадцати крупных замков и доминировал не только над Пруссией, но и над сопредельными государствами, держа все народы в округе в постоянном страхе. В своей книге «Тевтонские рыцари на территории Латвии» Питер Олинс описывает всю безнадежность сложившейся ситуации для местного населения: сначала русские священники крестили их, заставив принять православие, потом тевтонцы обратили их в католичество, а затем снова пришли русские, чтобы вернуть заблудших овечек в лоно своей Церкви. «А потом появились датчане и шведы, которые заново крестили тех, кого до них уже крестили немцы; немцам это не понравилось, и они снова прислали своих священников, а датчане порой вешали тех, кто принял крещение от немцев». Хуже всего пришлось латышам. Когда очередной священник прибыл на их берега, то его встретила делегация испуганных людей: «Мы уже приняли христианство, чего вы еще от нас хотите?»

В то время, когда они не насаждали христианство, рыцари откровенно скучали. Им запрещалось охотиться в здешних лесах ради удовольствия и завоевывать сердца прекрасных дам — два излюбленных занятия средневековых рыцарей. Если кто-то из них нарушал обет безбрачия с женщиной и это становилось известно, то провинившегося на год понижали в звании и заставляли прислуживать другим, а за мужеложство казнили на месте. Членам католических орденов не дозволялось употреблять спиртное и сражаться на турнирах, правда, можно было смотреть, как бьются другие. Поэтому они направляли свою энергию в другое русло. Были, разумеется, и такие, кто выбирал молитвы, но большинство предпочитало заниматься политикой, сбором налогов и торговлей с иноземными государствами — во всем этом тевтонцы участвовали с большим энтузиазмом. Было основано даже специальное торговое ведомство. Результат не замедлил сказаться: к XIV веку государство Тевтонского ордена единственное в Европе не имело долгов. Правда, подобная расстановка приоритетов не находила одобрения вне монашеских кругов. В 1299 году жители Риги отправили папе Бонифацию VIII жалобу, в которой говорилось: «Тевтонцы считают себя рыцарями и требуют, чтобы с ними обращались, как с рыцарями, но при этом ведут себя неприличествующим образом, словно торгаши на рынке: продают яблоки, капусту, редиску, лук и прочие товары…»

Но куда более важным предметом торговли был янтарь. К XV веку те торговые пути, которые проложили еще чуть ли не в каменном веке, заняли важнейшее место среди торговых путей Европы. С польского побережья Балтики вели три главных Янтарных пути. Первые два брали свое начало от тевтонского замка Мариенбург, пересекали Моравию и Баварию и вели к Дунаю, где пути разветвлялись: один путь шел в Грецию, а второй пересекал Альпы и шел в Северную Италию. Третий путь вел к Днепру, оттуда к Черному морю и в Константинополь, куда прибывали караваны из Центральной Азии и мусульманских империй.

Из сохранившихся документов и путевых дневников нам известно, сколь неизгладимое впечатление производил янтарь на тех, кто его видел. В VI веке до нашей эры пророку Иезекиилю, сидевшему у реки близ Вавилона, явился Господь во всем Его величии: «И я видел, и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него, а из средины его как бы свет пламени из средины огня». Пророк сравнивал Божественный свет с янтарем, и слушатели наглядно представляли себе картину, потому что янтарь, этот экзотический и загадочный камень, который привозят издалека, воплощает солнечный свет; так что вряд ли пророк Иезекииль мог подобрать лучшую метафору, чтобы описать сосредоточение духовной силы.

Если Иезекииль, созерцая янтарь, видел Господа, то с тевтонскими рыцарями дело обстояло иначе: они видели нечто куда более приземленное — золото. Тевтонцы удерживали монополию на янтарь, что позволяло им взвинчивать цены, и защищали свое исключительное право на торговлю янтарем с помощью угроз и террора. Только они могли владеть янтарем, а тех, кто посмел ослушаться, ждала неминуемая смерть. Во многих культурах существовало поверье, что янтарь притягивает удачу, так же, как и сухие травинки, однако в Средние века он принес жителям Прибалтики сплошные печали. Зимой 1519 года некий доминиканский монах по имени Симон Грунов прибыл в Пруссию из Рима с намерением купить для папы икону из янтаря. В своих путевых заметках он описывал, как крестьян заставляют лезть в море с сетями, чтобы наловить янтаря, при этом несчастных привязывают друг к другу, а если волны слишком большие, дают специальные длинные шесты, чтобы не утонули: «Они так замерзают в ледяной воде, что прежде, чем отправиться по домам, им приходится оттаивать, поэтому на берегах везде горят костры». Несмотря на бедность, крестьяне не осмеливались собирать янтарь на пляже, ибо знали: если их поймают, то вздернут на ближайшем суку без суда и следствия. И это не досужие вымыслы: доминиканец своими глазами видел несколько тел, качающихся на ветру.

Когда Грунов, получив вожделенный кусок янтаря, двинулся к дому, он вряд ли осознавал, что период тевтонского террора почти подошел к концу. Европа стояла на пороге Реформации. В 1523 году немецкий богослов Мартин Лютер, выступивший с резкой критикой злоупотреблений Католической церкви, посоветовал последнему из великих магистров Тевтонского ордена Альбрехту Бранденбургскому ликвидировать орден и основать светское государство, поскольку орден устарел и изжил себя и ему нет места в современном мире. По мнению Лютера, также настало время от целибата, который все равно никто из братьев не соблюдает, перейти к супружескому целомудрию. Альбрехт внял мудрому совету. Спустя два года он распустил орден, положив тем самым конец и монополии на янтарь, провозгласил себя герцогом Пруссии и попросил руки датской принцессы. Население Прибалтики горячо поддерживало перемены. Ремесленникам Данцига (современный Гданьск) позволили работать с янтарем, и около двух веков во всех сферах жизни процветал дух свободы и творчества.

Вместе с тевтонскими рыцарями в Лету кануло и средневековое мировоззрение. Постепенно люди стали осознавать, что мир значительно старше, чем им представлялось, и создание его заняло вовсе не семь Дней, как описано в Книге Бытия, а гораздо больше. Впоследствии янтарь с его способностью хранить в себе свидетельства прошлого помог подорвать косные средневековые взгляды, наглядно продемонстрировав, что жизнь на нашей планете существовала задолго до появления человека.

Сорок миллионов лет назад, когда мягкая балтийская смола озерцами стекалась у корней деревьев и капала с ветвей, лес продолжал жить своей жизнью. Жужжали пчелы, пауки плели сети, опадали лепестки цветов, вальяжно прогуливались ящерицы, мухи грелись на солнышке. Кое-кто из обитателей леса попадал в коварную смолу, и в результате мы получили поразительную трехмерную картинку жизни «янтарного» леса. Многие драгоценные камни ценятся за то, что их привозят издалека, в случае же с янтарем куда ценнее фактор времени. Магия янтаря состоит в том, что в нем, как в ловушке, заключена история; именно поэтому некоторые редкие образцы могут стоить очень дорого.

Музей инклюзий в янтаре, расположенный на факультете биологии, географии и океанографии Гданьского университета, занимает всего лишь несколько витрин в маленьком коридоре, но, как верно заметила смотрительница этого музея Эльжбета Зонтаг, стоя среди клеток с шиншиллами и жуками-палочниками, оставленными ей на летние каникулы:

— Главное — это сама коллекция, а не площадь выставочных залов.

Эльжбета будничным тоном сообщила мне, роясь в ящиках с экспонатами, что в детстве ненавидела янтарь:

— Мои двоюродные сестры приезжали из Варшавы и покупали громоздкие бусы, а мне они казались уродством.

Я разделяла ее чувства. Помню, как в восемь лет я получила в подарок янтарный браслет из граненых бусинок и искренне старалась полюбить его, но он был слишком оранжевым, слишком легким, а еще мне не нравилось, что сквозь бусинки просвечивает ниточка, на которую они нанизаны.

— И что же заставило вас изменить отношение? — заинтересовалась я.

В ответ смотрительница положила под микроскоп кусочек янтаря медового цвета и жестом пригласила меня взглянуть.

Я увидела паучка, которому сорок миллионов лет, таким, каким он, по-видимому, был в последние секунды жизни. Даже ворсинки остались в первозданном виде, а приподнятая лапка так и замерла, словно паучок куда-то собирался идти. Должно быть, смола была очень жидкой, поскольку, судя по всему, насекомое сдалось без борьбы.

— Но так бывало не всегда, некоторые вовсю сопротивлялись, — сказала доктор Зонтаг и положила под микроскоп другой кусочек янтаря, с другим паучком: он отчаянно пытался выбраться из лужицы смолы, в которую угодил.

Признаться, я испытала настоящее потрясение, разглядывая древние создания словно бы через подзорную трубу из янтаря.

В 1993 году янтарь вновь приобрел огромную популярность, и произошло это по двум весьма необычным причинам. Во-первых, почтовая служба UPS начала доставлять посылки в Польшу и из Польши, так что люди, живущие далеко от Балтики, смогли получать изделия из янтаря. А во-вторых, в голливудском блокбастере «Парк юрского периода» прозвучала интересная гипотеза о том, что ученые могли бы генетически воссоздать динозавров по ДНК, сохранившейся в замурованных в янтаре кровососущих насекомых, которых обнаружили в Доминиканской Республике.

У теории этой есть несколько слабых мест. Самая очевидная нестыковка: возраст доминиканского янтаря, который является сукцинитом и происходит из Балтики, составляет от тридцати до сорока пяти миллионов лет, а динозавры вымерли примерно шестьдесят пять миллионов лет тому назад. И тем не менее такое действительно возможно. Если бы ДНК динозавров могла сохраниться в крови насекомого (а сейчас несколько ученых, включая специалистов из Музея естественной истории, изучают этот вопрос), то в некоторых редких образцах янтаря вполне можно было бы ее обнаружить. Речь идет о янтаре с острова Уайт и ливанском янтаре: и там и там он сформировался сто тридцать пять миллионов лет назад и внутри него находят доисторических комаров.

— Но даже в этом случае фильм назывался бы «Парк мелового периода», — улыбнулась Эльжбета, — поскольку юрский закончился около ста сорока четырех миллионов лет назад.

Когда я рассматривала экспонаты коллекции, с помощью которой вполне можно было бы воссоздать парк эоценового периода, то испытала странное чувство: словно бы я смотрю слайды, где запечатлено далекое прошлое. Вот два клеща пожирают муху-веснянку, у которой наполовину оторваны крылышки. Другой кусочек янтаря навсегда сохранил клеща в момент кладки яиц. Кроме того, я увидела тончайшие паутинки и крошечные пузырьки воздуха, которые выпускали насекомые, когда умирали. На взгляд дилетанта, эти последние образцы не представляли из себя ничего особенного, но вот некоторые палеонтологи считают эти маленькие камушки самыми интересными, поскольку в крошечных пузырьках сохранилась атмосфера доисторического леса в прямом и переносном смысле, включая бактерии. Американский специалист по янтарю Дэвид Гримальди образно назвал их «окаменевшими газами».

Экспонаты этого музея — мечта историка. И вот ведь парадокс: хотя теперь мы знаем так много о насекомых, растениях и даже атмосфере доисторического леса, однако при этом нам почти ничего не известно о деревьях, производивших янтарную смолу. Некоторые ученые считают, что это были предки кедров, другие утверждают, будто это лиственницы или сосны, а может быть, вымершая разновидность дерева агатис.

— Но это лишь гипотезы, — сказала доктор Зонтаг, — наверняка мы ничего не знаем.

Все, что я видела в этом музее, было миниатюрным, поскольку в янтарные ловушки попадали только те, кто был очень маленьким. К примеру, жук-палочник, которого поручили заботам Эльжбеты, вполне мог бы увязнуть в смоле, а вот если бы сорок миллионов лет назад существовали шиншиллы, то они запросто выбрались бы из липкой лужицы, брезгливо отряхнули лапки и пошли себе дальше по своим делам. Как ни грустно, не сохранилось никаких следов миниатюрных лошадей, о существовании которых мы знаем по окаменелостям. Эти животные жили в эоценовый период и были ростом всего около тридцати сантиметров в холке. Самые крупные из сохранившихся таким образом в балтийском янтаре существ — ящерицы.

— Правда, этих ящериц всего три, — посетовала доктор Зонтаг. — Я имею в виду настоящих.

Зато сотрудники университета успели повидать много подделок, которые иногда называют пилтдаунскими ящерицами, по аналогии с пилтдаунским человеком, одной из знаменитейших мистификаций прошлого столетия: череп так называемого пилтдаунского человека на деле представлял собой комбинацию фрагментов, принадлежащих трем биологическим видам, — черепа средневекового человека, челюсти орангутанга и ископаемых зубов шимпанзе; кости были искусственно состарены при помощи обработки химикатами. Следует помнить: если существо, которое вам показывают замурованным в янтаре, встречается и в наши дни, это вне всякого сомнения подделка. Биологический вид существует не более пяти миллионов лет, так что от тех существ, что попали в янтарные ловушки, нас отделяет как минимум девять поколений эволюции.

Несмотря на то что для специалистов разница огромная, для обывателя замурованные в янтаре пауки и насекомые выглядят почти так же, как те, что населяют нашу планету сегодня. Но вот доктор Зонтаг поместила под микроскоп какое-то совершенно незнакомое мне насекомое.

— Кто это? — спросила я.

— А вы как думаете?

Насекомое напоминало очень длинную муху, имело дюжину ног и несколько пар крыльев.

— Ну… может, далекий предок стрекоз?

Эльжбета хихикнула:

— Это две мухи занимаются любовью.

Я снова посмотрела в микроскоп и поняла, что она права. Липкая смола застала несчастных мух, так сказать, на месте преступления, и они навсегда окаменели в такой недвусмысленной позе. Я готова была поклясться, что у самца на, скажем так, мордочке застыло удивленное выражение.

Что еще интересно в коллекции доктора Зонтаг — так это вариации цвета, начиная от светлого, напоминающего сливочный крем в лимонном муссе, и заканчивая насыщенными, как последние лучи закатного солнца в пасмурный день. Янтарь бывает разных оттенков: от слоновой кости до почти черного, как смоль; чаще всего встречается осенняя гамма — желтый, оранжевый, красноватый и коричневый, но есть и примеры экзотических цветов зимней гаммы — синий, черный и наиболее ценный — белый. Белый янтарь напоминает пену в кружке пива и, кстати, получился в результате похожего процесса. Миллионы лет назад маленькие капельки смолы взбили в бледную пену, а потом они снова стали приобретать свой привычный цвет. Синий янтарь встречается очень редко и обычно приводит тех, кому довелось его увидеть, в замешательство: этакая ярко-синяя аура вокруг темной сердцевины. Черный янтарь находят еще реже, и если вы вдруг встретите кусок янтаря такого цвета, то, скорее всего, он был искусственно окрашен. Среди ювелиров особой популярностью пользуется янтарь цвета сосновой хвои, но подобный оттенок указывает на то, что камень какое-то время провел в печи, особенно если образец содержит так называемые «искорки», которые образуются при взрыве микроскопических пузырьков воздуха при воздействии высокой температуры.

Дополнительная обработка создает немало проблем. Если вы подняли кусочек янтаря на пляже, то можете быть уверены, что его не улучшали, в остальных же случаях стоит прислушаться к призыву «Покупатель, будь бдителен!». Иногда прессованный янтарь тяжело отличить от натурального, даже если применить новейшие методы спектрального анализа. Самый простейший тест — нанести на янтарь немного жидкости для снятия лака. Настоящий янтарь настолько древний, что не подвергается воздействию ацетона; если же исследуемый материал моложе (например, камедь, которой менее миллиона лет, или пластик), то он потрескается. Более основательная проверка заключается в том, чтобы попробовать поджечь янтарь. Настоящий янтарь будет пахнуть сосновым лесом, запах камеди напомнит аромат освежителя в туалете, а вот пластик попросту завоняет.

Правда, сегодня такие тесты тоже не совсем надежны. В России целый научно-исследовательский институт занимается разработкой новых способов идентификации подделок, поскольку те становятся все более и более искусными. Несколько фабрик в России и Китае специально выращивают скорпионов, лягушек и целые колонии муравьев, а потом помещают их в формы и заливают растопленным янтарем, после чего втридорога продают в Гонконге в качестве брелоков для ключей. Первые такие подделки можно было легко распознать, но технология не стоит на месте, и теперь даже эксперты иной раз затрудняются ответить на вопрос, настоящий ли янтарь перед ними. Многие нечистые на руку дельцы, если дело доходит до разбирательства, преспокойно заявляют, что никогда и не утверждали, будто это настоящий янтарь. Выход, по мнению эксперта по янтарю Габриэлы Герловской, только один — быть внимательным и всегда требовать сертификат.

— Если янтарь стоит дешево, это неспроста, и скорее всего причина дешевизны вам не понравится.

Даже янтарь, купленный в Польше, вовсе не обязательно добыли именно здесь, несмотря на заверения продавцов. Большую часть янтаря, который продают в Гданьске, обычно привозят из одной российской шахты, ее еще иногда называют «Дикий Запад». Это самое большое месторождение янтаря в мире. И у него, разумеется, также есть своя история, порой причудливая, а подчас и жестокая.

Шахта эта расположена в той части России, которую я никогда не замечала на картах и, подобно Геродоту, даже не верила в ее существование, пока не побывала там лично. Этот крохотный регион, размером с Коннектикут или с Северную Ирландию, зажат между Польшей на юге и Литвой на севере и отделен от остальных территорий России как минимум пятьюстами километрами. Я имею в виду Калининградскую область, попасть в которую на протяжении целых сорока пяти лет было невероятно сложно для всех, включая граждан СССР.

В последний вечер перед отъездом в Россию я остановилась в польском пограничном городке Эльблонг. Я вышла попить пивка, и бармен, узнав о моей миссии, познакомил меня с одним из посетителей бара, который в свое время занимался продажей янтаря в США.

— Многие поляки торговали янтарем в Америке, так что в этом нет ничего особенного, — скромно сообщил мой новый знакомый. А когда я рассказала ⁰ своем плане посетить шахту, поднял брови и предостерег меня: — Вы там поаккуратнее. В Калининграде — совсем как в Бразилии.

— Что вы имеете в виду?

— Эта часть России сильно отличается от Европы, да и от остальной России тоже. Опасное место. Я не говорю, что вас там обязательно покалечат или убьют, просто советую быть поосторожнее.

На следующее утро я прошла паспортный контроль и металлодетектор. Рамка громко пищала, но таможенники не обратили на это внимания, поскольку были заняты тем, что рылись в моем багаже. Из сумки извлекли фотоаппараты, книжки и газеты на английском. Меня поручили суровой даме, которая задавала мне вопросы по-английски со скоростью пулеметной очереди:

— Чем вы занимаетесь?

— Почему у вас два фотоаппарата?

— Почему у вас три блокнота?

Эта грубоватая тетка наводила на меня ужас, но следующий вопрос оказался совершенно неожиданным. Таможенница вдруг ткнула пальцем в фотографию покойной принцессы Дианы в одной из газет:

— Что вы думаете о ней?

Я опешила, а русская продолжила:

— Я ее обожала. Хотела быть на нее похожей.

Я подарила ей газету, и она с улыбкой помахала мне рукой и пожелала удачи в поисках янтаря. Может, эта часть России окажется и не такой страшной, как все говорят.

Спустя два часа я добралась до Калининграда. Местный автовокзал оказался даже еще более мрачным, чем я ожидала. Меня тут же обматерила какая-то пьяная тетка: узкая коричневая юбка, щербатый рот накрашен ярко-розовой губной помадой. Пока я отчаянно пыталась найти такси, ее место занял старый хрыч в потертой куртке. Он толкнул меня и внаглую залез в карман моего пальто. К счастью, там лежала только карта Калининграда. На секунду я ощутила себя в аду, ну, или по меньшей мере в трущобах в Бразилии.

Этот крошечный клочок Европы не всегда принадлежал русским. До Второй мировой войны это была часть Восточной Пруссии, и население говорило по-немецки — такое вот своеобразное наследие рыцарей Тевтонского ордена. В 1945 году Кёнигсберг (так тогда назывался город) взяли русские, а когда после войны началась дележка Европы, то Сталин заявил, что отныне это советская территория. Город получил новое название Калининград и в связи со стратегическим положением и обилием войск превратился в зону, закрытую для иностранцев, и даже гражданам СССР, чтобы попасть сюда, требовалось специальное разрешение. Причина, по которой советское правительство буквально уцепилось за эту территорию, опять же, как и янтарь, связана с Балтийским морем. Дело в том, что и поныне Калининград единственный на Балтике незамерзающий порт на всей территории Российской Федерации, и пускай он втиснут между чужими землями, но, как и во времена тевтонских рыцарей, это стратегически важная точка.

В ходе превращения старинного Кёнигсберга в современный Калининград отсюда прогнали всех немцев, а образовавшийся вакуум заполнили переселенцы со всех уголков необъятного Советского Союза — из Сибири, Грузии, Украины, Поволжья. Лучше всего ⁰ важности нового региона говорит его имя: ведь Калининград был назван в честь «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина, ближайшего сподвижника Сталина, который долгое время занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, то есть де-юре являлся первым лицом государства. Однако сам Калинин в Калининграде так никогда и не побывал.

Новым жителям город достался лежащим в руинах, девяносто процентов его было разрушено. В Музее истории Калининграда висит сделанный в 1930-е годы снимок, на котором запечатлен центр Кёнигсберга. Типично европейский вид — кирпичные домики, готический собор, мощеные улочки. Сегодня на месте всей этой красоты разбили какой-то безликий парк, где вечно тусуются пьяницы: вот вам наглядное свидетельство того, как перестроили город власти, которых куда больше заботили квоты, а не эстетика.

Янтарный прииск располагается в часе езды на восток от города по длинной бетонке, ведущей к береговой линии Самбийского полуострова, который теперь тоже носит название Калининградского. Мы выехали рано утром, и переводчица Ольга объяснила мне, что до конца войны городок рядом с шахтой назывался Пальмникен, но коммунисты, предпочитавшие всему унитарность, переименовали его в Янтарный.

Первую остановку мы сделали у шахты. Раньше шахт тут было несколько, но сейчас работает только одна, и, чтобы посетить ее, требуется специальное разрешение. Отъехав километра на два от города, мы остановились около одиноко стоявшего посреди леса желтого кирпичного здания, окруженного колючей проволокой. Ольга вошла внутрь и вернулась с молодым парнем в камуфляже, которого она обнаружила спящим прямо на рабочем месте. Он согласился провести для нас экскурсию за несколько долларов, запрыгнул на первое сиденье и показал, куда ехать по грязной разбитой дороге, по обочинам которой росли крушина и бузина; во времена холодной войны, когда торговля янтарем сошла на нет, местные жители собирали ягоды, чтобы хоть как-то разнообразить свой рацион.

Мы остановились около каких-то развалин из серых блоков, но оказалось, что это вовсе не руины, а дирекция рудника. Внутрь нас не пустили. Молодой охранник жестом пригласил нас подняться на поросший травой хребет, мы послушно потрусили за ним, и вот перед нами предстала самая знаменитая в мире шахта по добыче янтаря. Я увидела неглубокий коричневый кратер размером с небольшой поселок, окруженный хребтами вроде того, на котором мы сейчас стояли. На листьях деревьев осел толстый слой пыли. Я ожидала увидеть множество бульдозеров и рабочих в касках, но внизу было пусто, и, лишь приглядевшись, я увидела вдалеке, как два экскаватора что-то чинно раскапывают. С такого расстояния они казались крошечными, хотя вообще-то каждая такая «крошка» весила восемь тонн.

Экскаваторы раскапывали «синюю землю». Это слой глины, в которой, словно изюминки в булочке, прячутся кусочки янтаря. Вообще-то такая глина с вкраплениями янтаря встречается по всей Прибалтике, но прииски расположены именно тут, поскольку на Самбийском полуострове слои глины залегают всего в пятнадцати метрах под землей и янтарь можно добывать карьерным способом. Во многих районах Польши и других стран Балтики пришлось бы бурить аж на сорок метров вглубь, что делает добычу янтаря экономически невыгодной. Хотя вообще-то даже в Янтарном добыча янтаря стала нерентабельной, поскольку цены упали, оборудование устарело, и многих рабочих уволили. Сейчас ведутся разработки альтернативных месторождений, например на Украине.

— Для города это настоящая катастрофа, — вздохнул наш провожатый.

Единственные, кто получает прибыль, — это любители, ведь в Янтарном на каждый кубический метр земли приходится десять килограммов янтаря, это в десять раз больше, чем на Украине. Ольга рассказала, что пару месяцев назад, когда она была здесь в прошлый раз, экскаваторы не работали, зато вовсю трудился какой-то мужичок.

— Если честно, я за него волновалась: ведь может быть оползень, и никто даже не узнает, что он здесь!

Местные власти вяло пытаются предпринять какие-то меры. Охранников нанимают из других регионов (к примеру, наш был из Санкт-Петербурга), якобы теоретически они менее подвержены коррупции. Но, как вы понимаете, это только теоретически. На самом деле огромное, на миллионы долларов, количество янтаря утекает за границу, его провозят контрабандой в багаже.

Когда мы ехали обратно по разбитой дороге, среди зарослей бузины и крушины, мимо полуразрушенного кирпичного дома, рядом с которым спали две собаки, меня вдруг осенило: да ведь это начало того самого легендарного Янтарного пути, некогда великого!

Еще до приезда в Россию я наводила справки о Янтарном, но обнаружила мало полезного. Городок этот фигурировал в экологическом отчете, где говорилось о том, что в море ежегодно сливается более ста миллионов тонн отходов. (Кстати, я обнаружила яркое свидетельство той атмосферы, что царила здесь пару лет назад, — местные жители, измученные безработицей и безденежьем, дни напролет проводили у сливных труб шахты на берегу в надежде выловить из серой жижи кусочек янтаря.) А еще мне попалась интересная сноска в одном научном журнале, где говорилось, что работу на местных приисках какое-то время контролировали сотрудники НКВД, а янтарь добывали тогда узники ГУЛАГа. Я решила непременно узнать об этом побольше.

Речь идет о системе исправительно-трудовых лагерей, существовавшей в Советской России еще с 1919 года. Изначально, после революции, туда заключали раскулаченных землевладельцев и представителей интеллигенции. При Сталине система значительно расширилась, поскольку Иосиф Виссарионович счел, что куда дешевле строить каналы и добывать полезные ископаемые, используя рабский труд. Амбиции вождя росли как на дрожжах, а вместе с ними росло и количество узников ГУЛАГа: все чаще люди попадали в застенки по подложным обвинениям, многим так и не объяснили, за что их посадили. Большая часть лагерей (которых всего насчитывалось около четырехсот пятидесяти) располагалась в Сибири и Казахстане, но их могли устроить в любом месте, где существовала потребность в бесплатной рабочей силе, включая и янтарные прииски на самом краю Европы.

Ольга призналась, что никогда не слышала о существовании под Калининградом подобного лагеря.

— Это сложно выяснить даже сейчас, — предупредила она меня, — но мы постараемся.

Мы решили сделать первую остановку у местного музея, заодно и порасспрашиваем сотрудников.

Музей Янтарного был полон обломков истории: в одном из залов граммофоны и истрепанные фотографии свидетельствовали о том, что некогда жители Пальмникена любили танцевать, а в соседнем висело несколько красных советских флагов, здесь демонстрировали уже другую эпоху, когда к власти пришли коммунисты. Гид Михаил Пермяков проводил экскурсию для первоклашек. Он объяснял им, почему со времен Древней Пруссии, еще до эры тевтонского правления, осталось так мало поделок из янтаря.

— Как вы думаете, по какой причине жители Древней Пруссии не ценили янтарь? — спросил он у детей. Но те, разумеется, не знали, и экскурсовод продолжил: — А вот какая у вас любимая игрушка?

— Мишка, — раздалось несколько голосов.

— А если бы у вас была тысяча мишек, вы бы по-прежнему их любили? Нет? Так вот, у жителей Древней Пруссии были тысячи кусочков янтаря. Янтарь им просто приелся. Зато он нравился жителям других земель, и те охотно его покупали.

Потом Михаил рассказал, что и сам прииск появился по той же причине — интерес извне. В 1850-х годах Морис Беккер, немецкий предприниматель, отдыхал в Пальмникене. Когда он увидел в продаже поделки из янтаря и узнал, что добыча янтаря зависит от зимних ветров, то заинтересовался, нет ли какого-то более надежного способа. Морис Беккер и его деловой партнер Вильгельм Штантиен собрали денег и взяли в аренду землечерпалку. В итоге они обнаружили тонны янтаря, а к концу 1860-х годов уже добывали янтарь на двух шахтах: одна носила имя «Анна», а вторая — «Генриетта». Правда, «Генриетту» пришлось в скором времени закрыть, потому что там находили мало янтаря, зато «Анна» благополучно функционировала до начала Второй мировой войны.

Судя по рисункам того времени, работа на шахте была малоприятным занятием. На иллюстрации из какого-то немецкого журнала изображены два парня с мотыгами, оба стоят по колено в грунтовой воде, а их коллега тем временем устанавливает подпорки в туннеле. На лицах всех троих застыло напряженное выражение, видимо, внизу сильно воняло серой.

На второй картинке показано, как рабочих обыскивали в конце смены: заставляли снимать ботинки, открывать рюкзаки. Все явно нервничают. И хотя новым хозяевам приисков было далеко до жестокости тевтонских рыцарей, однако ворам грозило серьезное наказание. Как сказал Михаил, вплоть до заключения в тюрьму.

Вообще-то янтарь стоит того, чтобы пойти на кражу, лишь в одном случае из десяти: остальные же девяносто процентов не годятся на ювелирные украшения. Однако и эти кусочки попроще тоже используют.

— Иногда его плавят и делают вот это… — Экскурсовод показал на большой шкаф, полный маленьких оранжевых мишуток.

Казалось, они сделаны из пластика. Таким образом, придавать янтарю новую форму очень просто и дешево: сначала его измельчают, потом засыпают порошок в формы и подвергают воздействию давления и высокой температуры. У нового изделия тот же цвет и та же химическая формула, вот только нет столь длительной истории. Если бы пророк Иезекииль увидел эти безделушки, то вряд ли сравнил бы Божественный свет с янтарем. Я невольно вспомнила начало экскурсии: разговор про жителей Древней Пруссии и мишек. В этом шкафу стояли сотни фигурок, но я не отдала бы за них и пенса.

Однако низкопробному янтарю нашли и еще одно применение. Вскоре после открытия новых шахт было сделано любопытное наблюдение. Те, кто работал на шахтах, болели простудными заболеваниями так же часто, как и все прочие люди, а вот среди тех, кто занимался полировкой янтаря, заболеваемость резко снизилась. Владельцы шахт, заинтересовавшись, изучили старинные рецепты. Оказалось, что матросы, курившие трубки с янтарным мундштуком, поскольку «это полезно для легких», не так уж и заблуждались.

В древности литовцы называли янтарь «gintaras», что в переводе означает «защитник»; русское слово «янтарь» имеет то же происхождение. Янтарь использовали как средство от ревматизма. В I веке нашей эры римские лекари прописывали янтарь при ангине, а в XII веке Альберт Магнус назвал янтарь среди шести величайших лекарств всех времен. В середине XX столетия некоторые советские врачи прописывали янтарную кислоту спортсменам для поддержания формы и здоровья. Вообще-то янтарная кислота присутствует в некоторых продуктах, но даже в продуктах с максимальным содержанием (например, в ревене или незрелом крыжовнике) ее все равно меньше, чем в самом янтаре. Кроме того, пробы на допинг не выявляют янтарную кислоту, поскольку она и так вырабатывается нашим организмом. В 1886 году будущий нобелевский лауреат Роберт Кох исследовал на себе действие янтарной кислоты и доказал, что, даже если принимать ее в больших дозах, риска накопления кислоты в организме нет. Производители водки «Флагман», официальные поставщики Кремля, добавляют в свою продукцию однопроцентную янтарную кислоту, чтобы смягчить симптомы похмелья. И хотя лечебные свойства янтаря научно не доказаны, это и так кажется само собой разумеющимся: ведь фактически перед нами смола, которой деревья лечили свои раны, точно так же, как наш организм отправляет на борьбу с ранами целые отряды эритроцитов. Так стоит ли удивляться, что окаменевшая смола полезна и для человека?!

Мы добрались почти до конца выставки. Я посмотрела на Ольгу, та кивнула, и тогда я спросила Михаила про лагерь. Он замялся:

— Действительно, был лагерь… — И осекся, поскольку мимо прошел кто-то из коллег.

На все наши дальнейшие расспросы Михаил сказал, что и сам ничего толком не знает. Я поинтересовалась, почему в музее об этом нигде не упомянуто.

— Посетители хотят получить положительные эмоции, а это не самая светлая страница в истории нашей страны. Или взять, к примеру, события на шахте «Анна»… Одно время мы хотели включить рассказ о них в экскурсию, но местные жители горячо протестовали. Они считают, что это слишком грустно…

О каких именно событиях шла речь, я узнала, когда мы отправились на шахту «Анна». Заброшенная шахта выглядела впечатляюще — прорубленная прямо в скале над ослепительно-белым пляжем. Кроме нас здесь обнаружился только какой-то мужчина, принимавший солнечные ванны лежа под разноцветным зонтиком. Это было тихое красивое место, и в летний солнечный день с трудом верилось, что здесь могло произойти что-то ужасное.

А события, о которых упомянул Михаил, действительно ужасны. 30 января 1945 года сюда посреди ночи под конвоем согнали семь тысяч евреев. Войска союзников прорвали оборону немцев и приближались к Северной Польше. Из Берлина поступил приказ закрыть концлагеря и уничтожить все доказательства их существования. Начальник концлагеря Штуттхоф решил выполнить приказ оперативно и с минимальными затратами: согнать узников в штольню и затопить ее. Он приказал им пешком преодолеть путь в несколько километров: несчастные в легкой одежде шли до того места, которому предстояло стать братской могилой. Однако директор шахты наотрез отказался затопить штольню. Тогда узникам, дрожащим от страха и холода, велели выстроиться на пляже, у самой кромки моря, в колонны по пятьдесят человек и стали расстреливать их из пулеметов. В итоге из семи тысяч лишь двенадцать человек спаслись от пуль и ледяной воды.

Сейчас рядом с заброшенной штольней стоит монумент памяти жертв той трагедии: несколько камней и простенькая табличка. Такое впечатление, что на нормальный памятник просто не было денег, скорее всего так и есть. В городке до сих пор спорят, должно ли это место стать курортом или же мемориалом. Пока что больше голосов за зону отдыха. Парадокс: жители Янтарного зарабатывают на жизнь, добывая материал, который сам по себе кладезь истории, но при этом пытаются скрыть историю, а еще лучше — забыть ее.

В музее нам не сказали ничего нового о лагере, и следующей остановкой стала местная библиотека, которая располагалась в здании сталинской постройки. Балки, которые составляли скелет здания, заржавели, поэтому на стенах проступил коричневый рисунок в виде решетки. Вокруг библиотеки выросла такая густая трава, что она практически поглотила все, и ребенка, который качался во дворе на качелях, можно было увидеть, только когда эти качели поднимались до самой верхней точки. М-да… Был тут лагерь или нет, но определенно это очень заброшенный городок.

Мы поднялись в библиотеку по развалившейся бетонной лестнице. У входа красовались три огромные сточные трубы, от которых исходил специфический запах карболки. Внутри за столом восседала полная молодая женщина с длинными наманикюренными ногтями, с мрачным видом листавшая какой-то глянцевый журнал. Она ничего не знала о местной истории: объяснила, что новенькая, и предложила зайти попозже, когда будет заведующая. Через час нас встретила еще более полная и неулыбчивая дама, которая отправила нас в отдел, где хранились газетные вырезки. Ольга тщательно просмотрела все документы и нашла коротенькую статейку, где упоминалось о двух лагерях, которые существовали здесь с 1948 по 1953 год. Мы спросили заведующую библиотекой, не знает ли она подробностей, но она в ответ лишь пожала плечами и сказала, что приехала с Украины. «Да уж, если хочешь, чтобы историю какого-либо места забыли, надо просто собрать там выходцев со всех концов страны», — подумала я, пробираясь сквозь густую крапиву к машине.

Я сказала Ольге:

— Коммунисты способствовали тому, чтобы народ забывал свою историю.

— Не совсем так. Коммунисты обожали историю, но только так называемую «правильную» историю, то есть в этом плане память их была избирательной.

А ведь и янтарь тоже запечатлел для нас историю избирательно. В нем сохранились лишь те насекомые, которые жили рядом с деревьями, дававшими смолу. Ящерки — достаточно маленькие, чтобы попасться в янтарную ловушку; пыльца и листья — исключительно с соседних деревьев и кустарников. Да, мы можем воссоздать картину жизни доисторического леса, но, как и любые биографы, археологи и детективы, должны помнить, что это лишь фрагмент истории.

Однако иногда достаточно маленького ключика, чтобы открыть большую правду. Статья о лагерях была написана всего пару лет назад, поэтому мы решили посетить редакцию газеты. Как почти всё в Янтарном, редакция располагалась на Советской улице — бульваре, застроенном в свое время зажиточными пруссами, а ныне пришедшем в упадок. Главный вход в здание был открыт, но дверь в редакцию оказалась заперта. Табличка на двери пыталась убедить нас, что редакция работает до шести, то есть еще целый час, но внутри никого не было. Я в расстройстве и недоумении топталась в темном коридоре. Вот уж не думала, что загадка янтарного ГУЛАГа окажется столь неразрешимой: закрытая дверь и вопросы без ответа.

В этот момент по лестнице спустился какой-то мужчина. Кого мы ищем? Сотрудников газеты?

— Они всегда уходят рано, — весело сказал он и проводил нас в маленький офис, дверь в который мы сначала и не заметили.

Ольга не стала ему рассказывать о наших поисках, и уж не знаю, зачем он отправил нас в отдел социальной защиты, но я рада, что все так получилось, поскольку там мы познакомились с Валентиной Алексеевной. Она усадила нас в кабинете с розовыми в полосочку обоями и рассказала, что их городок оказался на пороге закрытия предприятия, на котором завязана вся экономика Янтарного.

— Это настоящая катастрофа. Сейчас на шахте и на фабрике занято около тысячи человек, и все они вот-вот потеряют работу. Если добыча янтаря прекратится, то всем нам нечего будет делать. Все в городе крутится вокруг янтаря.

Официальная статистика утверждает, что сегодня в Янтарном шестьсот безработных.

— Но мне кажется, их больше, — вздохнула Валентина Алексеевна.

В конце разговора мы спросили ее о лагерях.

— Я родом не отсюда, — прозвучал знакомый ответ.

Однако, будучи социальным работником, Валентина Алексеевна знала одну старушку, которая жила в Янтарном еще с 1940-х годов. Вот с кем надо поговорить!

Итак, в шесть часов вечера мы уже звонили в дверь квартиры Нины Мельниковой, которая в прошлом году справила свое восьмидесятилетие.

Дверь открыла маленькая худенькая старушка с коротко стриженными седыми волосами и в ярко-зеленой футболке с английской надписью на груди. Казалось, наш визит ее совершенно не удивил. Хозяйка проводила нас через кухоньку в гостиную.

— Вы помните лагеря? — с места в карьер начала я.

— О, да, — с гордостью ответила старушка, разливая в маленькие чашечки крепкий чай. — Я там работала охранницей пять лет.

До этого момента я чувствовала азарт охотника. Если окажется, что в Европе в XX веке на приисках использовали рабский труд, то в моей истории самоцветов появится удивительная глава. Но сейчас, когда информация подтвердилась, мне вдруг стало грустно: ведь эту историю с гордостью рассказывала миниатюрная старушка с добрым лицом. Историк Ханна Арендт, описывая в своей книге суд над Адольфом Эйхманом. военным преступником, на совести которого смерть миллионов евреев, утверждает, что часто в нацистских лагерях работали самые обычные люди, которые, как это ни банально звучит, становились винтиками системы. И вот сейчас, сидя в маленькой уютной комнатке, попивая чай с домашним черничным вареньем и обсуждая одну из самых страшных страниц истории XX века с женщиной, некогда работавшей в сталинских лагерях, я вдруг призадумалась: а как бы я сама вела себя, случись мне жить в СССР в те времена?

Нина приехала в Калининград в 1948 году, чтобы восстанавливать разрушенный город. Однажды они с мужем отдыхали в Янтарном у друзей, которые работали в лагерях. Там требовались сотрудники, и друзья предложили Нине и ее супругу перейти к ним.

— Разумеется, мы согласились. Мы переехали сюда буквально из голой степи, а тут зеленый городок, столько деревьев, мне здесь очень понравилось.

Лагерей было два — мужской и женский. Мужчины работали в шахте, а женщины — на фабрике. Основной контингент составляли политзаключенные или же осужденные за мелкие преступления, например за кражу рыбы.

— Сегодня за такое даже в суд подавать не станут, — сказала Нина.

Я спросила, читала ли она повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

— У нас все было совсем не так. Тихое и спокойное место. Заключенным по утрам давали кашу и почти каждый день — мясо или рыбу. От голода никто не умирал. Они питались почти так же, как мы.

Нина сказала, что жестоких наказаний к заключенным не применяли, хотя в это и трудно поверить. Я очень удивилась, узнав, что Нина руководила в лагере культурной программой.

— А что, работа была интересная. У нас там среди заключенных целый джаз-банд имелся.

Дело было так. Оказавшись в оккупации, музыканты по принуждению играли для нацистов, но Сталин потом счел, что играть для врагов, пусть и не по своей воле, — преступление, и музыкантов отправили в трудовой лагерь, правда, разрешили взять с собой и инструменты.

— Они замечательно играли, даже в городе выступали, — вспоминает Нина.

В книге Солженицына заключенные не ходили по воскресеньям на танцы, так что, может, Нина права: условия в здешнем лагере были куда мягче, чем в других. Но тем не менее это был лагерь, и в течение пяти лет, начиная с 1948 года, большая часть мировой добычи янтаря осуществлялась заключенными. Когда в 1953 году умер Сталин, осужденных амнистировали. Им предложили работу и жилье в Янтарном, но неудивительно, что никто не согласился. Эти люди были словно букашки в янтарной ловушке, и как только им выпал шанс освободиться, они им воспользовались. В Янтарном остались только охранники.

Нина стала начальником отдела кадров на фабрике, где и проработала вплоть до пенсии. Я спросила, есть ли у нее украшения из янтаря.

— Есть парочка… В молодости мы думали о том, как прокормить семью, так что было не до красоты.

Хозяйка показала нам три украшения: две пары бус из овальных бусин величиной с перепелиное яйцо и симпатичную брошку в виде листочка персикового цвета, с которого свисают три янтарные ягодки. Первые бусы Нине подарил директор фабрики, сказав, что она единственный сотрудник отдела кадров, который не клянчит украшения из янтаря, поэтому бусы ей изготовили просто так, в подарок. Вторые бусы Нине тоже преподнес директор фабрики. Дело было в 1960-е годы, когда Никита Хрущев перед визитом в Индию заказал подарок, и на фабрике на всякий случай изготовили две пары бус. Вторые бусы Хрущеву не понадобились, и их предложили Нине. Она сначала отказалась, но начальник настаивал:

— Бери, они же уникальные. Такие будут только у тебя и у Индиры Ганди.

Я заинтересовалась, есть ли какая-то предыстория у третьего украшения, а хозяйка вдруг улыбнулась и протянула мне брошку:

— Дарю!

Я опешила, а Ольга сказала:

— Придется взять, отказываться нельзя. Это русское гостеприимство.

Янтарь начали дарить задолго до того, как Нина прикрепила брошку к моей блузке, и даже до того, как Хрущев вручил бусы Индире Ганди. Традиция преподносить янтарь в качестве дипломатического подарка очень и очень давняя. Еще в VI веке предки современных эстонцев послали янтарь в дар королю остготов Теодориху. Янтарь выбрали не случайно, дабы напомнить Теодориху, что, как и эсты, его народ происходит с берегов Балтики. На протяжении XVII века зажиточные поляки собирали различные поделки из янтаря, но, как писала в 1646 году, после посещения дома одного из варшавских аристократов, Мария Гонзага, ставшая польской королевой Людвикой, делалось это не только для удовольствия: «Многие комнаты в доме украшены редкими произведениями искусства, кои инкрустированы золотом, серебром и самоцветами, но их выставляют не ради хвастовства, ими одаривают при случае других особ благородных кровей».

В тот раз и сама Мария Гонзага получила премиленькую шкатулку, инкрустированную янтарем.

Самый знаменитый подарок из янтаря преподнес в дипломатических целях в 1716 году прусский король Фридрих Вильгельм императору Петру Великому. Правда, в момент дарения этот предмет не наделал особого шума, зато когда два века спустя он пропал, то навсегда оставил свой след в истории самоцветов. Забавно, что вообще-то это не было украшением в прямом смысле слова, но, скорее, являло своего рода альтернативу обоям. Речь идет о так называемой Янтарной комнате.

Предыстория такова. В 1699 году прусский король Фридрих I, узнав, что подвалы его дворца буквально ломятся от янтаря, оставленного тевтонскими рыцарями, решил заказать себе комнату, в которой стены будут облицованы «балтийским золотом», как называли тогда янтарь. Он нанял прусского архитектора и датского мастера, владевшего секретом изготовления мебели из янтаря. Датчанин размягчал твердый янтарь. Размалывал его, смешивал получившиеся кусочки с коньяком, медом и льняным маслом, чтобы добиться желаемого цвета и блеска, а потом придавал янтарю нужную форму и приклеивал на деревянный каркас. Правда, вскоре выяснилось, что мастер не подумал о долговечности своего творения. Десять лет спустя, когда архитектора уволили, а датского мастера и вовсе заключили под стражу за то, что он не хотел расставаться с получившимися панелями, часть Янтарной комнаты превратили в кабинет, в котором король любил играть в крестики-нолики в нежно-медовом свете, но в целом работу так и не закончили, а в 1713 году Фридрих I умер.

Его сын Фридрих Вильгельм был полной противоположностью отцу. Он не любил дворцовую жизнь, зато обожал войны, а еще коллекционировал все гигантское. Новому королю настолько не понравилась изысканная Янтарная комната с ее французскими мотивами, что он велел разобрать ее и спрятать с глаз подальше. Спустя три года Фридриху Вильгельму пришла в голову великолепная идея. Русские только что разгромили шведов под Полтавой, и Россия была нужна Пруссии в качестве союзника. И тогда Фридрих Вильгельм подарил янтарные панели Петру I. Подарок был не только очень дорогим, ведь янтарь ценился тогда раз в двенадцать выше золота, но и содержал скрытый смысл, тактично намекая, что Пруссия пока что контролирует Прибалтику, регион, который Россия так жаждет прибрать к рукам.

Петру Великому презент очень понравился. И Фридрих Вильгельм получил в ответ подарок, который, несомненно, его порадовал: пятьдесят пять русских гренадеров-богатырей ростом под два метра, которые отныне должны были нести службу в прусской армии.

Изначально Петр хотел оборудовать из панелей так называемую «Комнату чудес», какие он видел в Европе в знатных домах, но, когда подарок прибыл, оказалось, что янтарные панели находятся в ужасном состоянии и буквально разваливаются на части, причем, как чинить эту диковину, никто не знал. Петр в сердцах запаковал подарок и тоже убрал с глаз долой. Сорок лет спустя его дочь императрица Елизавета вспомнила, что отцу некогда преподнесли «Янтарный кабинет» и он хранится где-то в кладовых. На реконструкцию ушло несколько лет и куча денег. Пришлось пригласить десятки мастеров из Италии, Пруссии и России. Но, когда панели наконец установили в Екатерининском дворце неподалеку от Санкт-Петербурга, крошечный кабинет превратился в огромный зал с пилястрами и зеркалами в позолоченных рамах — этакая барочная версия дворца царя Менелая из греческой мифологии, прославившаяся на весь мир как одна из самых сложных и дорогостоящих декораторских работ.

Особенно потрясающе Янтарная комната выглядела при свечах. Поэт Теофил Готье, видевший ее в 1866 году, оставил очень яркое описание: «Буквально слепнешь от этих теплых и богатых красок: здесь вы найдете все оттенки желтого, от дымчатого топаза до яркого лимона…. Золото кажется тусклым и фальшивым в сравнении с янтарем, особенно когда на стены падает солнечный свет и бежит по прозрачным венам янтаря». Поэт посвятил несколько страниц своих мемуаров описанию интерьеров и пришел к выводу, что столь яркий декор связан с «желанием глаза отдохнуть от безжалостной белизны зимы». Что может быть приятнее, чем отвлечься от белого снега в Янтарной комнате, которая хранит в себе солнечный свет.

Хотя во время Второй мировой войны фашистам не удалось захватить Ленинград, однако они подошли к городу очень близко и заняли пригороды, включая Пушкин, где находится Екатерининский дворец, который к тому моменту стал музеем. Хранители пытались спасти Янтарную комнату и замаскировать стены под фальшивыми панелями, но немцы обнаружили ее и вывезли в Кёнигсбергский замок, где снова собрали. И вот где-то между августом 1944 года, когда панели снова сняли со стен и запаковали в ящики, чтобы спасти от бомбардировок союзников, и апрелем 1945 года, когда замок захватили советские войска, Янтарная комната пропала. Где ее с тех пор только не искали: в каменоломнях, на затонувших кораблях, в церквях, шахтах и подземных лабиринтах. Искали суперпрофессионалы и простые люди, а некоторые даже погибли из-за нее. К примеру, в 1987 году Георг Штайн, фермер из ФРГ, более тридцати лет занимавшийся поисками Янтарной комнаты, был найден мертвым в одном из лесов Баварии. Неизвестный убийца нанес ему множественные удары скальпелем и вскрыл живот. Неудивительно, что Янтарная комната не сходила с первых полос газет.

Возможно, поиски велись не в том направлении. Не так давно британские журналисты Катрин Скотт-Кларк и Адриан Леви провели целое расследование, которое длилось три года. Они пришли к выводу, что Янтарная комната случайно погибла в 1945 году во время пожара в Кёнигсбергском замке. (Ах, как же ароматно, должно быть, пахло то пламя!) А загадка исчезновения Янтарной комнаты, по мнению британских журналистов, — это мистификация. Русские специально пустили слух, якобы нацисты украли Янтарную комнату, чтобы иметь юридическое основание после войны вывезти из Германии шедевры искусства на миллионы долларов. Если немцы не хотят возвращать Янтарную комнату, то с какой стати русским отдавать трофеи? И даже у загадочной смерти Георга Штайна появилось альтернативное объяснение. Якобы существуют свидетельства врачей Гамбургской психиатрической больницы о том, что Штайн страдал психическим заболеванием и имел привычку резать себя, то есть его смерть — это подобие ритуального самоубийства, а стремление Штайна найти клад обусловлено лишь сумасшествием.

Почему же так важно было найти Янтарную комнату? Даже если бы ее обнаружили где-нибудь в подземелье, то после пятидесяти лет пребывания в сырости она наверняка находилась в плачевном состоянии, куда худшем, чем тогда, когда о ней вспомнила Елизавета. Судя по некоторым сведениям, уже в момент исчезновения состояние комнаты оставляло желать лучшего. Еще в 1913 году Россия отказалась от предложенного ей проекта по реконструкции Янтарной комнаты. Специалисты призывали спасти шедевр, однако даже в тот период власти решили, что работы обойдутся слишком дорого. Янтарная комната — необычный, хрупкий и дорогой образец барочного искусства, стиля, который не слишком-то ценится в наши дни; тем не менее ценность Янтарной комнаты определяется совсем иным — ее историей. Некогда ею владели короли, цари, потом она пропала при невыясненных обстоятельствах в годы страшной войны, ее так долго и безуспешно искали, причем в ходе поисков несколько человек погибли. Даже обычные деревянные панели с такой богатой историей вошли бы в легенду, и эта легенда намного пережила бы их.

В 1978 году Советский Союз расстался с надеждой вернуть Янтарную комнату и потребовал компенсацию. Полувеком раньше коммунистическое правительство открестилось бы от этого гимна царскому режиму, но времена изменились. Советским людям хотелось красоты, СССР потихоньку открывался для мира, и, что самое важное, на Западе нашлись спонсоры, которые готовы были выложить восемь миллионов долларов за новую Янтарную комнату. На ее сооружение ушло двадцать пять лет и шесть тонн янтаря, и в мае 2003 года президент Владимир Путин в присутствии глав сорока государств торжественно открыл новую Янтарную комнату. Многие восторгались ее красотой, правда, среди громких ахов и вздохов слышалась и негромкая критика. Большая часть янтаря была спрессована, совсем как те мишки, которых я видела в Янтарном в музее. Так что это? Искусство или показуха?

Пожалуй, и то и другое. Ведь с самого момента создания Янтарная комната не просто воспевала красоту, но имела и политическую составляющую. Фридрих I заказал ее, когда пытался закрепиться на троне Пруссии, его сын Фридрих Вильгельм с ее помощью желал продемонстрировать Петру, кто хозяин на Балтике. Русские, начавшие реконструировать Янтарную комнату во времена холодной войны, наверняка хотели, чтобы она стала символом мощи СССР, но, когда Путин в 2003 году перерезал ленточку, это стало своего рода демонстрацией возможностей новой постсоветской России.

История Янтарной комнаты — это история самого янтаря. Ибо янтарь не просто товар, но товар напоказ, с его помощью люди вечно что-то доказывали и провоцировали определенные события. Финикийцы, эсты, тевтонские рыцари, пруссы, немцы, русские, представители различных политических режимов — все они использовали янтарь, чтобы подчеркнуть свою политическую власть. Но, путешествуя по районам добычи янтаря, я надеялась найти и его духовную составляющую. У меня из головы, признаться, никак не шли пророк Иезекииль и придворный врач королевы Елизаветы I Уильям Гильберт, тот самый, что ввел в обиход слово «электричество».

Не знаю, какую картину я бы себе нарисовала, если бы меня заранее предупредили, что обратно в Польшу придется ехать вместе с опытными контрабандистами, но уж совершенно точно я бы не ожидала оказаться в компании девятнадцати теток, которые в половине седьмого утра с шумом загрузились в автобус, все увешанные пластиковыми пакетами. Всем было под пятьдесят, все на высоких каблуках, с пышными прическами. Я буквально задохнулась от запаха лака для волос.

— Они перевозят контрабандой водку, — объяснил мне парень, сидевший рядом. — И так каждый день.

Через границу все время что-то перевозят контрабандой. Иногда деньги, иногда алкоголь, иногда бензин. А еще, разумеется, килограммы и килограммы янтаря без всяких сопроводительных документов о его происхождении. По моей просьбе сосед спросил одну из дам, случалось ли ей перевозить через границу янтарь, но та не захотела отвечать.

— Она думает, я из милиции.

Ее страх не беспочвен. Польские таможенники заявляют, что только за первые три месяца 2005 года конфисковали восемьдесят килограммов янтаря, включая один кусок весом двадцать один килограмм; однако штрафы настолько смехотворны, что идти на риск стоит.

Когда мы добрались до границы, наши попутчицы заволновались, и их главная, помахивая сумочкой, отправилась на разведку посмотреть, кто из таможенников дежурит. Одного из офицеров они называли между собой Гитлер. Если сегодня его смена, то придется разворачиваться. Но Гитлера на месте не оказалось, а спустя час появился другой таможенник.

— У вас есть что декларировать? — спросил он, войдя в салон автобуса.

— Нет, — закудахтали дамы.

— Везет ли кто-нибудь алкоголь?

— Нет, что вы.

Начальства поблизости не наблюдалось, и таможеннику было явно лень ходить по автобусу и допрашивать каждого пассажира с пристрастием, поэтому он лишь досмотрел двух туристов, намеревавшихся провести в Польше уик-энд, а также попросил бизнесмена открыть черный портфель. Но ни у кого из них не оказалось ни алкоголя, ни янтаря.

— На лапу дали, — раздался шепот.

Как только таможенник ушел, женщина, сидевшая впереди, начала было пересказывать сплетни о нем, но на нее тут же зашикали с передних рядов:

— Дура, он же может вернуться.

Да уж, во времена тевтонских рыцарей, когда за контрабанду янтаря грозила смерть, все выглядело совсем иначе.

А в Гданьске ярко сияло солнце. Люди лениво гуляли по узким улочкам мимо старинных домов и статуй, лакомясь мороженым (таких огромных порций я еще нигде не видела). Я стояла на средневековой рыночной площади Длугий Тарг, что в переводе означает «Длинный рынок», слушала, как играет струнный квартет, и казалось, что от серого и скучного Калининграда меня отделяет целая галактика. Однако шестьдесят лет назад два эти города были похожи друг на друга как близнецы, поскольку оба лежали в руинах, но если русские восстанавливали город без оглядки на прошлое, то поляки — с уважением к старине, стараясь отстроить дома в первозданном виде. И теперь, несмотря на то что почти все местные «строения XVII века» были новоделом, они выглядели замечательно. Своего рода параллель с новой Янтарной комнатой. Воссозданный Гданьск куда красивее Калининграда, так что, наверное, лучше иметь неаутентичную Янтарную комнату, чем вообще никакой, раз уж нет альтернативы. Да, новая комната изготовлена не из того янтаря, который добывали под надзором тевтонских рыцарей, но, по крайней мере, у посетителей появилась возможность оказаться в помещении, где даже золото меркнет, и понять, какое значение имел в прошлом янтарь.

В паре кварталов от рыночной площади возвышается нечто даже еще более необычное, чем Янтарная комната. Там возводят алтарь, и, когда его закончат, это будет самое большое и красивое сооружение из янтаря во всем мире. Средневековый костел Святой Бригитты тоже пострадал во время войны, как и остальная часть Гданьска, но поскольку в 1948 году коммунисты, пришедшие к власти, сочли, что католический костел является угрозой новому режиму, то его не стали восстанавливать и здание несколько десятилетий так и простояло полуразрушенное. В середине 1970-х годов костелу преподнесли копию иконы Ченстоховской Божьей Матери в память о двадцати восьми рабочих судостроительного завода, которые погибли от рук коммунистов. Поскольку у костела не было в тот момент крыши, священник повесил икону снаружи. И хотя икона висела на открытом воздухе, открытая ветру, дождю и снегу, она нисколько не пострадала, и прихожане восприняли это как чудо. Таким образом, икона стала священным символом, а костел — центром антикоммунистического движения.

В 1999 году, после того как коммунистическое правление в Польше закончилось, икона заняла свое место над алтарем отреставрированного костела. Именно тогда возникла идея сделать Богоматери одеяние из янтаря. По традиции иконописцы и живописцы использовали для одеяния Мадонны самые драгоценные материалы. К примеру, на средневековых картинах ее часто можно увидеть в синем, поскольку ультрамарин был тогда самым дорогим красителем в мире, а в XVI веке голландцы стали изображать ее в красном, ибо самым редким и дорогим красителем стала кошениль. В Ецаньске же Деву Марию решили нарядить в платье из белого янтаря.

Одеяние создал местный художник Мариус Драпиковский, а янтарь пожертвовали местные мастера из личных коллекций. Когда художник закончил работу, то новую икону благословил папа Иоанн Павел II, сам поляк по происхождению, и тогда паства решила, что нужно возвести еще и янтарный алтарь. Его площадь составит сто двадцать квадратных метров, и на его сооружение должно пойти восемь тонн янтаря, тогда как на Янтарную комнату потребовалось шесть тонн и она занимает всего восемьдесят квадратных метров. Кроме того, алтарь хотят изготовить исключительно из природных материалов, причем весь янтарь должен быть добыт в Польше карьерным методом по специальному разрешению правительства или традиционным способом собран на пляжах. Но самое существенное отличие заключается в том, что алтарь будет воспевать могущество Господа, а не короля, царя или императора.

— Я хочу показать сияние Божественного света, — сказал Драпиковский, — создать алтарь, буквально сотканный из света.

В этом алтаре объединится все, что свойственно янтарю: насекомые, попавшие в ловушку в доисторическом лесу, все цвета радуги, страдания и красота — одним словом, история, но главное — это будет гимн самому янтарю, пожалуй самому первому из известных человечеству самоцветов. А еще я очень надеюсь, что, увидев этот алтарь, люди поймут, почему пророк Иезекииль в свое время вспомнил именно про янтарь, желая доказать, что действительно видел Божественный свет.

Сначала все решили, что это самый обычный скелет, ну, или обычный скелет богатой дамы, умершей шестнадцать веков назад. Скелет № 952 обнаружили в ходе раскопок римского поселения в Каттерике, что в Северном Йоркшире. В могиле также нашли несколько ювелирных украшений, среди которых были остатки некогда массивного ожерелья с шестью сотнями бусин из гагата (они напоминали голодных черных муравьев, снующих между костей и ребер), а также глиняный браслет на руке и бронзовый — на ноге. Но археологи, очистив кости, обратили внимание на две странности. Во-первых, внутри черепа, на месте, где был язык, лежали два камешка. Кроме того, по сравнению с остальными телами, обнаруженными на древнем кладбище, это захоронили дальше всех от дороги. Странно, что даму в таком богатом облачении упокоили не в лучшем месте, а в худшем.

Спустя почти две тысячи лет после основания Каттерик оставался базой для британских вооруженных сил, поэтому археологам пришлось быстренько свернуть раскопки, а еще через девять месяцев здесь же проложили окружную дорогу к авиабазе. В общей сложности археологам удалось обнаружить останки шестнадцати взрослых и одного ребенка. Все они были похоронены примерно в IV веке, ближе к концу периода римского владычества. Несмотря на то что лишь на некоторых из усопших были какие-то украшения, пришлось принять серьезные меры по обеспечению безопасности: археологи волновались не только за ювелирные украшения — охотники за «сувенирами», как известно, с удовольствием прихватывают черепа и кости.

Кости отправили в лабораторию, и когда пришли результаты, руководивший раскопками Пит Уилсон заметил некоторое несоответствие. Он позвонил экспертам:

— У вас тут скелет номер девятьсот пятьдесят два почему-то фигурирует как мужской!

— Так он и есть мужской.

Пораженный Пит переспросил несколько раз, но его заверили, что сомнений быть не может. Итак, «она» оказалась молодым худощавым мужчиной чуть старше двадцати.

Но почему этот юноша носил ожерелье? Мужчин в римской Британии почти никогда не хоронили в ювелирных украшениях; кроме того, это массивное ожерелье меньше всего похоже на классический медальон, уж слишком оно вычурное: эксперты установили, что это было ожерелье в три нити, слишком громоздкое даже для похода в театр в XIX веке. Мало того, хотя к гомосексуальности древние римляне относились вполне терпимо и даже иногда ее поощряли, в женскую одежду мужчины в ту эпоху не переодевались и подобных украшений в римской Британии до этого не находили, тем более на останках мужчины.

Гагатовое ожерелье хранилось в полуразрушенном форте Камберленд, неподалеку от Портсмута, где и обосновался доктор Уилсон с командой единомышленников из Комитета по охране исторического наследия. Наша встреча совпала с Днем археолога, и разговор время от времени прерывался стуком и бряцаньем, поскольку за окном шла историческая реконструкция. Уилсон вручил мне белые хлопчатобумажные перчатки, которые предстояло надеть, чтобы прикоснуться к украшению, вызвавшему столько споров. Ожерелье показалось мне очень легким, словно бусины, черные, бархатистые и очень красивые, были полыми. Они поражали разнообразием форм: маленькие кубики с обтесанными уголками, шайбочки, и все менее двух сантиметров в длину.

Пожалуй, из всех древних самоцветов гагат требовал наибольшей осторожности, ведь его мягкость по шкале Мооса составляет от 2,5 до 4. Большинство других минералов царапают гагат, а стальное лезвие и вовсе запросто войдет в него, так что гагат слишком мягок, чтобы его огранить как обычные, более твердые драгоценные камни. Самый популярный способ полировки — использовать технику кабошон, при которой камень приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней, или изготовить такие бусины, какие мне показали в Портсмуте.

Что это ожерелье означало для покойного и для тех, кто его хоронил? Ощущать бусины через ткань перчаток было все равно что прикасаться к прошлому. Это была своего рода метафора: да, мы чувствуем его, знаем, как оно выглядит, видим его цвет, можем прикинуть вес, но не следует забывать, что у нас на руке надета перчатка, поэтому мы можем лишь догадываться. что оно значит.

Археология соткана из догадок и предположений: щепотка фактов, замешанная на доверии. Доктор Уилсон сказал мне:

— Это гигантский паззл, в котором не хватает девяноста семи процентов элементов, однако ты упорно продолжаешь его складывать, постоянно задаваясь вопросом: «Почему?»

Беллетристы наверняка придумали бы кучу объяснений тайне скелета № 952. Возможно, это римский трансвестит, которого друзья похоронили глухой ночью на самом краю кладбища: а может быть, этот человек всю жизнь одевался в женское платье, чтобы избежать службы в легионе, и унес свой секрет в могилу. Вариантов масса. Среди этих черных бусин притаилась загадка.

Когда-то он был живым. Большинство самоцветов имеет минеральное происхождение, или же это затвердевшая смола, как в случае с янтарем, а гагат когда-то был деревом, которое росло в лесах сто семьдесят миллионов лет назад. Причем эти леса отличались тем, что состояли из одного-единственного, особенного вида деревьев, который стал довольно агрессивной монокультурой. Это было хвойное Дерево с колючим стволом, нижние ветви которого прижимались к земле, словно актеры в период Реставрации, когда приняты были низкие поклоны, а шишки по размерам напоминали человеческую голову. Не удивительно, что эти деревья создавали такую тень, что все остальные растения попросту задыхались. Сейчас семейство этих деревьев называется араукариевые. В большей части мировых лесов древние зеленые великаны исчезли, но их потомки, чилийские сосны, растущие в Андах, играли важную роль в жизни индейцев племени араукара, которые спали в тени их ветвей и гнали спирт из их иголок, — отсюда и название. Правда, в Британии араукария известна под другим названием, скорее прозвищем, которое вошло в словари и ботанические справочники. В 1834 году сэр Уильям Молсворт устроил вечеринку в своем саду в Корнуолле, чтобы отпраздновать прибытие из Южной Америки необычного дерева, которое приобрел за двадцать пять фунтов — за такие деньжищи в те времена можно было купить небольшой домик. Приятель хозяина Чарлз Остин заметил, что дерево это крайне необычное и как влезть на него, учитывая колючки на стволе и ветках, заставило бы «поломать голову даже обезьяну». Это образное забавное название прижилось: растение так и стали называть — puzzle a monkey, «головоломка для обезьяны».

В Британии гагат использовали задолго до римлян. Гагатовые бусины находят в Йоркшире, Шотландии и Дербишире в могильниках бронзового века, которым около четырех с половиной тысяч лет. Бусины кидали в погребальный костер после того, как пламя потухало. Нам это известно, поскольку гагат оставался нетронутым, а тел не было. Кроме того, мы знаем, что гагат любили и римляне. Плиний писал, что этот необычный камень привозили из Ликии, которая находилась на юго-востоке современной Турции, и название «гагат» пошло от названия какого-то тамошнего городка или речки. Долгое время это оставалось загадкой. Несмотря на то что в Ликии действительно существовало местечко под названием Гагат, но месторождений гагата рядом не было. Зато месторождения имелись в Британии, и римляне во времена своего владычества над Британией активно отправляли оттуда гагат в другие уголки империи. В конце XIX века под фундаментом железнодорожной станции в Йорке археологи обнаружили римскую мастерскую по обработке гагата. В числе находок несколько подвесок в форме головы горгоны, таких же, какие были обнаружены в 1846 году в двух римских гробах в Кёльне под церковью Святого Гереона, возведенной в IV веке.

Скорее всего, эти подвески, как и загадочное ожерелье на скелете № 952, происходят из окрестностей Уитби, живописного курорта на северо-восточном побережье, прославившегося самым лучшим и самым твердым гагатом в мире. Здесь около двух веков, а может быть, и все четыре с половиной тысячи лет изготавливали атрибуты для похоронных обрядов, поэтому я отправилась туда, чтобы найти ключ к тайне скелета № 952 и побольше узнать об истории гагата и о том значении, которое мог бы иметь сегодня этот почти забытый драгоценный камень.

Когда едешь по йоркширским торфяным пустошам, которые связывают Уитби и остальную часть Англии, или смотришь с моря на унылый, лишенный деревьев пейзаж, трудно поверить, что когда-то здесь росли густые, тенистые леса. Однако в юрский период предки «головоломки для обезьян» буйно разрослись по всему этому региону, являвшемуся частью протоконтинента Пангеи. Это была эра динозавров-гигантов. Я легко могла вообразить благодушного диплодока, который с наслаждением терся задом о колючие высокие деревья на краю леса, прежде чем двинуться на водопой. Леса существовали здесь тысячи, а то и миллионы лет. Затем деревья стали вымирать, возможно из-за того же драматического изменения климата, которое привело к исчезновению динозавров. Массивные стволы с грохотом падали на землю, образовывая огромные заторы из бревен. В тот момент Уитби, наверное, был малоприятным местечком, поскольку превратился в зловонное гниющее болото.

Но прежде чем все ингредиенты для гагата собрались в единое целое, прошло еще несколько миллионов лет. Гниющие бревна покрывала клейкая глина, которая позволила им фоссилизироваться, то есть превращаться в окаменелость, без участия кислорода, в итоге образовался слой гагата толщиной в несколько сантиметров. Рядом часто оказывались месторождения аммонитов или даже пирита, который обычно называют «золотом дураков», отсюда золотистые искорки-включения в гагате. Над гагатом сформировался слой известняка, который известен как верхний доггер, поскольку является частью так называемой Доггер-банки, крупнейшей песчаной отмели, появившейся в юрский период. Сверху — квасцовые глины, песок, ил, угленосные глины как результат работы рек и морей в течение миллионов лет. И над всем этим высится англосаксонский городок Уитби, судьба которого долгое время зависела в основном от двух вещей — от цен на рыбу и оттого, каким образом в остальной Англии соблюдали и чтили память усопших.

Такое впечатление, что в Уитби все пропитано историей. Здесь полно мощеных улочек, старинных лестниц, в магазинах продают жареную рыбу и симпатичные сладости, и городок привлекает туристов с тех пор, как в 1846 году сюда подвели железную дорогу, положив конец его вековой изоляции от остальной страны. Раньше до города можно было добраться по морю, а в порту базировался один из самых крупных китобойных и рыболовецких флотов.

Вообще-то сам Уитби — городишко довольно ветхий. В 1890-х годах Брэм Стокер упомянул его в своем знаменитом романе о графе Дракуле: вампир приплывал в Уитби по морю в гробу; а Мэри Мюррей описывала местные дома следующим образом: «нагромождение одного на другой, как на картинах, изображающих Нюрнберг». С тех пор здесь внешне мало что изменилось. На петляющих улочках средневекового городка все так же жмутся друг к дружке лавочки, в старомодных витринах красуются кружевные салфетки, лакричные завитки, леденцы, домашний шоколад и лимонный шербет — ну просто ожившая картинка счастливого английского детства, где все его незамысловатые радости собраны вместе в ностальгическом беспорядке. А рядом пыльные магазинчики, в которых аммониты соседствуют с агатом и гагатом. Владельцам приходится конкурировать с современными ювелирными магазинами, торгующими дизайнерскими украшениями, часто привозными. Подобный контраст существует в Уитби издавна: на протяжении всей своей истории город балансировал между традициями и новшествами, между старым и новым. В 664 году местный синод обсуждал, когда именно в Уитби должны праздновать Пасху, но на самом деле вопрос ставился куда шире. Речь шла о том, что выбрать — перейти к глобальному или остаться в рамках своих собственных устоев, о том, должна ли Церковь в Англии и дальше сохранять кельтские традиции или же стоит заимствовать что-нибудь новенькое из Рима. Наверное, именно тогда впервые начались споры, должна ли Англия примкнуть к остальной Европе.

Теперь от аббатства остались одни руины. Сюда привозят туристов, и аудиогид рассказывает о быте монахов и монашек, которые жили здесь со времен основания аббатства в 657 году святой Хильдой. Аббатиса была одной из ключевых фигур в раннем английском христианстве, и с ее именем связана легенда о спасении монастыря от змей. В окрестностях якобы водилось множество змей, и аббатиса стала бороться с ними, своими руками отрубая ползучим тварям головы и бросая их со скал. Змеиные головы чудесным образом превратились в камни, которые в большом количестве раскиданы по местному пляжу. Легенду приняли как объяснение, откуда в окрестностях аббатства, да и вообще по всему йоркширскому побережью, взялось столько аммонитов. У этой же истории есть довольно причудливое эхо — гагатовые горгоны римской эры, ведь считалось, что змеи на головах этих существ способны обратить людей в камни, при этом многие ранние комментаторы утверждали, что гагат может отгонять змей, хотя современные специалисты и не знакомы с подобной теорией. Может быть, миф зародился потому, что гагат часто залегал в непосредственной близости от слоя аммонитов.

В первый же вечер я поднялась по выщербленной каменной лестнице, ведущей к аббатству, и остановилась возле церкви Святой Марии, которую Стокер описывал так: «очередная церковь, окруженная большим кладбищем с огромным количеством надгробий». В VIII веке именно здесь знаменитый капитан китобойного судна Уильям Скорсби мечтал во время скучной проповеди, воображая, что викарий и его трехъярусная кафедра превратились в мачту одного из кораблей. Впоследствии, вернувшись в море, Скорсби изобрел наблюдательный пост «воронье гнездо», который долгое время устанавливали потом на китобойных судах.

Сидя в темноте и глядя на огни города, я вдруг услышала чьи-то голоса и хихиканье. Внезапно из-за угла вынырнул факел, и в его свете я рассмотрела трех подростков. Картина напомнила мне обложку детского детектива пятидесятых годов. Дети застыли как вкопанные, словно увидели привидение.

— Вы что тут делаете? — спросила я.

— Мы ищем могилу Дракулы, — ответил один из мальчиков, — она где-то здесь.

Я не стала портить им удовольствие и говорить, что вообще-то Дракула — персонаж вымышленный, но осторожно высказала мнение, что вряд ли его похоронили бы на церковном кладбище, так что если могила и существует, то за стенами аббатства, поскольку вампиры недолюбливают распятия.

Факел, чуть подрагивая, весело удалялся, и это напомнило мне об одной из загадок скелета № 952: почему все-таки его гроб оказался так далеко от дороги?

Сегодня никто не станет выбирать место для будущей могилы с учетом геомантии; нам все равно, с какой стороны церкви или кладбища будет лежать покойный, а иногда люди перед смертью просят развеять их прах в каком-либо милом их сердцу местечке, где они были счастливы. Но в Средние века дело обстояло иначе. Никто не хотел быть похороненным с северной стороны кладбища, поскольку считалось, будто бы именно оттуда приходят силы тьмы, поэтому состоятельные люди заранее просили похоронить их к югу от церкви. Точно так же строгие правила, касающиеся выбора места захоронения, существовали и у римлян. Римляне с уважением относились к смерти, строили на окраине каждого города некрополь, то есть город мертвых, а лучшим признанием заслуг усопшего было захоронить его рядом с главной дорогой, поэтому кажется странным, что такого зажиточного с виду человека, как наш загадочный № 952, похоронили в столь непрестижном месте. Скорее всего, у римлян имелись к нему какие-то претензии, или же он и вовсе не был римлянином.

Во времена нашего любителя ожерелий из гагата на месте Уитби располагалось, похоже, совсем маленькое поселение. Однако поскольку там было обнаружено большое количество монет, датируемых IV веком, да к тому же гагат из Уитби встречается в римских захоронениях, это позволяет предположить, что уже тогда в этом регионе процветала добыча и обработка гагата. В 1920-е годы во время раскопок двух служивших частью сигнальной системы римских почтовых станций в трех километрах от Уитби нашли два великолепных кольца из гагата, там же обнаружили несколько кусков необработанного гагата, на нескольких уже видны следы резца. Видимо, солдаты сами обрабатывали гагат, возможно во время долгих ночных дежурств. Кроме того, археологи извлекли из-под земли маленькое черное колесо от ткацкого станка, обработанное на примитивном токарном станке, а это значит, что в те времена профессиональные мастера-камнерезы работали непосредственно на самой станции или рядом с ней. Возможно, их коллеги, трудившиеся где-то по соседству, и выточили те бусины, которые я держала в руках в Портсмуте.

Торговля гагатом продолжалась в Уитби и тысячу лет спустя после похорон неизвестного под № 952. В Йорке обнаружили пуговицы эпохи викингов, в Германии — саксонские шпильки для волос; судя по сохранившимся распискам, в XIV веке местное аббатство купило набор черных пуговиц, а бусины и гагатовые игральные кости были выкопаны в Уитби на месте мусорной свалки VII века. Забавно, что последнюю находку сделали, когда расчищали место для строительства новой современной мастерской по обработке гагата в старой части города. Но популярность прошла, и гагат ждал довольно затяжной период забвения с короткими перерывами, когда камень вновь входил в моду. Стихотворение Джона Донна «Гагатовое кольцо» иллюстрирует двусмысленный статус этого самоцвета в XVII веке. Поэт связывает непостоянство юноши с хрупкостью кольца, которое ему подарила девушка:

В XIX веке ситуация опять изменилась. Британские дамы вновь решили, что носить траур по умершим надо красиво, и старинный промысел в Уитби возродился.

В январе 1870 года мистер Чарлз Брайан устроил для своих работников очередной ежегодный ужин в отеле «Вороная лошадь» в Уитби. Трапезу хозяин вечера начал с тоста за здоровье «самой грациозной королевы». Гости с энтузиазмом осушили бокалы. Это были мастера, обрабатывавшие гагат, и они не сидели без работы вот уже многие годы именно благодаря королеве Виктории, которая питала слабость к украшениям из гагата.

За семьдесят лет до этого в Англии не было мастеров, работающих с гагатом, и технологию резьбы по этому камню забыли. Затем около 1800 года владелец паба Джон Картер и его приятель Роберт Джефферсон в свободное время в качестве хобби занялись резьбой по гагату. Однажды в паб к Картеру заглянул некий отставной капитан и увидел, как друзья увлеченно полируют весьма топорно сделанные бусины. У моряка в кармане нашелся браслет из янтаря, привезенный из одного из плаваний, и он продемонстрировал его камнерезам-любителям. Бусины браслета были намного лучше по качеству, чем доморощенная продукция Картера и Джефферсона, и те призадумались, как можно добиться подобного уровня техники. Приятели наняли местного токаря, и вскоре к ним уже стали поступать заказы из Лондона. В результате к 1832 году в Уитби открылись уже две мастерские, а в 1850 году целых семь человек гордо именовали себя «резчиками по гагату», включая Томаса Эндрюса, повесившего над входом в свою лавку табличку «Поставщик Ее Величества», и Исаака Гринбури, который утверждал, что изготавливает браслеты для французской императрицы.

XIX век стал временем всевозможных «лихорадок», которые обычно провоцировали находки месторождений золота или драгоценных камней где-нибудь в русле рек. Уитби в период с 1860 по 1870 год тоже охватила гагатовая лихорадка, но началась она вовсе не с находки, а с потери. Холодным сырым днем в декабре 1861 года принца Альберта похоронили в часовне Святого Георга в Виндзоре. Похороны прошли в семейном кругу, хотя вся Англия знала о том, как переживали горе дети усопшего: «маленький принц Артур плакал так, что просто сердце разрывалось». Вдовствующая королева Виктория буквально обезумела от горя. Она носила траур по любимому мужу до самой смерти, без малого сорок лет.

Траур и так был важной частью жизни викторианской Англии, а уж после смерти супруга ее величества он стал образом жизни. Поэтому когда королева Виктория избрала для себя в качестве украшения гагат из Уитби, то он тут же вошел в моду. Даже те счастливицы, которым не пришлось носить траур в те неспокойные времена, когда бушевала холера, а дети часто умирали в младенчестве, заказывали себе ожерелья из гагата: он был очень легким, поэтому можно было без особых неудобств носить массивные бусы, которые эффектно смотрелись с пышными платьями по моде той эпохи. Кстати, Виктория была не первой английской королевой, которая выбрала во время траура гагат. В Лондонской национальной галерее висит портрет шотландской королевы Марии Стюарт: ее украшения из гагата символизируют печаль по поводу безвременной кончины римской католической религии.

В разных культурах цвета траура разнятся. К примеру, армяне в знак траура надевают небесно-голубой: это символизирует надежду на то, что их любимые уже на небесах. В Персии цвет скорби — светло-коричневый, кроме того, одежду украшают засохшими листьями; во многих районах Азии на похороны принято надевать белые одежды, поскольку там верят, что покойные отправляются навстречу свету. В Бретани некоторые вдовы даже носят желтый. Тем не менее в западной культуре, начиная, как минимум, с Древней Греции и Древнего Рима, этикет предписывал надевать на похороны черный цвет, который символизировал отсутствие света и долгий период траура. При этом гагат хранит в себе тепло человеческого тела, как и янтарь, притягивает к себе пушинки и может время от времени искриться и даже воспламеняться. На протяжении столетий ювелиры, бывало, обнаруживали на месте мастерских пепелище. Однако эта отличительная особенность гагата утешала скорбящих родственников. Какой камень способен смягчить боль утраты и холод смерти лучше, чем тот, что может обогреть?

В период между 1860 и 1870 годом на улицах Уитби постоянно слышался скрип колес шлифовальных станков, которые вращались, чтобы порадовать покупателей черными брошами, распятиями, вычурными ожерельями и камеями, причем не всегда эти украшения носили во время траура, иногда мастера вырезали из гагата цветы или фрукты, чтобы угодить модницам. Популярны были и гагатовые медальоны, в которых прятали миниатюрный портрет усопшего или хранили локон его волос. Иногда камни в ожерелье подбирались таким образом, чтобы из первых букв можно было составить имя или какое-то слово, например «навсегда», что означало, что усопший навеки останется в сердце владельца этого ожерелья.

В те времена мастерские по обработке гагата в Уитби располагались буквально на каждом шагу — на чердаках, в подвалах, в квартирах многоквартирных домов, а иногда даже прямо на скалах, «напоминая ласточкины гнезда», как писал Хью Кендалл в 1930-е годы, когда многие считали, что мастерским и всей отрасли пришел конец. Кендалл составил «Историю гагата в Уитби» на основе бесед с Мэтью Сноудоном, который начал свою карьеру в качестве подмастерья за шестьдесят лет до этого и был одним из немногих людей, кто имел представление о старинном ремесле. По прикидкам Сноудона, в производстве украшений из гагата в 1870-е годы были заняты около тысячи четырехсот человек, но куда больше было тех, кто собирал гагат на пляже или добывал его в маленьких шахтах вдоль берега. Работа в шахтах была сопряжена с большой опасностью, поскольку мужчинам и мальчикам в поисках пластов гагата зачастую приходилось спускаться со скал подвешенными на веревках. Иногда они находили окаменелости. К примеру, восьмиметровый ихтиозавр, обнаруженный в 1862 году, настолько потрясал воображение, что музей в Уитби спустя семьдесят лет даже расширили, чтобы разместить диковину. Изначально архитектор допустил ошибку, и скелет пришлось бы разделить на две части. Забавно, что викторианская Англия буквально с ума сходила по окаменелостям, которые находили непосредственно над слоем гагата, но никто и не догадывался, что вообще-то сам гагат — это тоже окаменелость, и вплоть до 1904 года, когда выяснили природу его происхождения, считалось, что это осадочная порода.

Несмотря на бешеный спрос, труд тех, кто обрабатывал гагат на раннем этапе, оплачивался плохо, а старатели получали и того меньше. Они обитали в трущобах, где постоянно распространялись инфекционные заболевания, поскольку рабочие спали вповалку. В мае 1862 года шестьдесят процентов всех зафиксированных детских смертей приходилось на детей мастеров-камнерезов. При этом в момент расцвета гагатовая индустрия приносила доход около двухсот тысяч фунтов в год, а владельцы мастерских стали нуворишами на йоркширском побережье. А рабочие тем временем большую часть заработка просаживали в пивнушках, и почти каждую неделю их вызывали в местный магистрат объясняться по поводу пьяных выходок.

Мэтью Сноудон вспоминает, что в те годы он и другие рабочие обычно собирались после обеда у дамбы, чтобы поболтать и покурить, а потом работали весь вечер. Иногда заказы поступали от частных клиентов, но подавляющее большинство — от так называемых траурных магазинов, которые в 1840-е годы открыли в Англии по французскому образцу, чтобы обеспечивать британских вдов всем необходимым. Человеку непосвященному сцена у дамбы могла показаться сборищем мясников или фанатиков, занимающихся самобичеванием в Страстную пятницу и отдыхающих после крестного хода, поскольку их комбинезоны, лица, руки и волосы были перемазаны вовсе не черным, как ожидалось бы, а темно-красным.

Затем гагат снова ненадолго входил в моду: в самом начале XX века и несколько лет тому назад. Лондонский ювелир Хэл Рэдверс-Джонс был одним из тех. кто приехал в Йоркшир и стал, как это называли местные, «красным дьяволом». Он открыл небольшой магазинчик у подножья лестницы, ведущей в аббатство, и вскоре выяснил, что большинство покупателей ничего не знают о гагате.

— Он бывает другого цвета? — спрашивали они.

Однако на один вопрос ювелир и сам не знал ответа, а именно почему людей, которые работали с черным камнем, называли «красными дьяволами». Когда он стал расспрашивать местных, кто-то высказал предположение, что прозвище связано с частыми травмами на производстве, но никто не мог сказать ничего вразумительного. Да, многие мастера, в том числе и сам Рэдверс-Джонс, использовали для полировки традиционный полировальный порошок, который назывался в обиходе «румянами» из-за красного оттенка, но это лишь небольшая часть процесса; более того, Хэл не мог взять в толк, почему такое прозвище прилепилось только к тем, кто обрабатывает гагат, а не ко всем камнерезам. Затем застройщик выкупил несколько брошенных домов в западном районе города, и когда строители открыли чердак одного из них, то совершенно случайно обнаружили полностью укомплектованную мастерскую со всем оборудованием. В результате Рэдверс-Джонс открыл при своей собственной мастерской маленький музей.

В музее этом можно было видеть поточную линию производства почти в первозданном виде, начиная со стола мастера, который отбирал лучший гагат, и заканчивая довольно опасным шлифовальным кругом, на нем обтачивали кусочки гагата; легкий запах нефти выдавал происхождение камня. Затем шли скамейки резчиков, которые изготавливали бусины и камеи, потом секция полировки, где готовые изделия натирали моржовой кожей, купленной у китобоев. Именно в этом уголке брошенной мастерской Рэдверс-Джонс нашел ключ к разгадке прозвища «красные дьяволы».

— Я обнаружил жестяную банку из-под какао, в которой лежали остатки красного полировального порошка, а потом еще и кружку с носиком, вроде кувшинчика для сливок, и понял, что туда наливали льняное масло, чтобы смешивать его с порошком.

До того как Хэл увидел эту кружку, он считал, что полировальный порошок разводят до состояния сливочного масла, как масляную краску.

— Но тут я смекнул, что консистенция была жиже, чтобы получался текучий раствор.

Он понял, что резчики использовали что-то наподобие парафина, попробовал сам, и оказалось, что такой полировальный раствор куда эффективнее, однако потом мастерская выглядит так, словно там устроили настоящую резню. Да и сам Рэдверс-Джонс после своих экспериментов смотрелся так, что по праву заслужил звание «красного дьявола».

— Вот вам яркий пример того, что доказательства частенько не бросаются в глаза, ведь я чуть было не выкинул ту старую банку.

Я сразу вспомнила археологов. Если мы толком не представляем, что происходило сто лет назад, то насколько сложнее разгадать загадку шестнадцативековой давности.

К 1880-м годам «красных дьяволов» обуяла черная тоска. Они уже вряд ли стали бы с таким энтузиазмом пить за здоровье королевы, как десять лет назад. Несмотря на то что королева Виктория все еще брала с собой в постель фотографию посмертной маски супруга, однако теперь она предпочитала иные ювелирные украшения, в основном жемчуг и бриллианты, которые королевская семья и ныне признает приличествующими для любой стадии траура. Популярность гагата шла на убыль, и жители Уитби молились, чтобы скончалась какая-нибудь важная персона: тогда бы их торговля снова пошла в гору. Периодически приходили телеграммы с многообещающими заказами, когда в Европе умирала какая-то особа королевских кровей. В 1889 году одна из фрейлин писала своей матери из Букингемского дворца: «Я в отчаянии по поводу своего гардероба: только я сшила себе премилое платьице в клетку, как мы погрузились в траур из-за кончины короля Португалии. Представляешь, снова целых шесть недель носить гагат! Это мне урок — впредь не покупать ничего цветного, только черное!»

Помимо долголетия королевы Виктории упадок гагата спровоцировали и другие факторы: жадность и — старая тема в истории Уитби — споры о том, стоит ли держаться за местные традиции. В итоге победила глобализация, и резчики гагата начали использовать сырье из-за границы: там гагат был и дешевле, и мягче. Иногда его везли из Польши, иногда из городка Сантьяго-де-Компостела в Северной Испании, где камень играл важную роль в жизни местного населения: вплоть до 1930-х годов большинство ребятишек там носило бусы из гагата в качестве оберега от сглаза. Даже в наши дни многие паломники, приезжая в Сантьяго-де-Компостела, отправляются на Гагатовую улицу, чтобы купить себе вырезанную из гагата фигу, которая охраняет от злых сил и сплетен.

Однако привозной гагат отличался низким качеством: крошился, быстро терял блеск, в результате многие потенциальные покупатели, толком не разобравшись, забраковали весь гагат «из Уитби». Не пошло на пользу гагату и появление всевозможных суррогатов: к примеру, «французский гагат» был на самом деле черным стеклом, и жители Уитби называли его «ублюдочным гагатом», хотя он пользовался большим спросом среди лондонцев, поскольку эпитет «французский» в названии придавал шик. Кроме того, на рынке появились украшения из черной стали, которые изобрели жительницы Берлина, после того как им пришлось продать настоящие ювелирные украшения, чтобы оплатить войну против Наполеона; но ведь нужно было что-то носить в знак траура по погибшим на поле брани сыновьям и мужьям. Стекло и сталь весили слишком много и не годились для массивных ожерелий и сережек, поэтому англичанки стали покупать изделия из примитивного пластика, который изобрел Гудиер, — речь идет о вулканизированной резине, или вулканите. Выглядели такие украшения вполне достойно, их сочетали с изделиями из натурального гагата, но поначалу отличить вулканит от настоящего гагата было очень легко: для этого прибегали к проверенному временем тесту, который до сих пор работает.

Если провести кусочком гагата по грубому фарфору, например по изразцу или по дну чайной чашки, то останется полоса красивого шоколадного цвета. Уголь оставит черный след, поскольку он мягче, стекло — белый, а вулканит — тонкий серый. Правда, производители быстро поняли что к чему и стали добавлять коричневый краситель к пластику, чтобы сбить с толку дотошных покупателей. Сегодня самый лучший способ определить подлинность викторианского гагата — нагреть иглу и коснуться ею камня. Если это настоящий гагат, то ничего не произойдет, а вулканит и другие пластики начнут пузыриться и издавать при этом едкий запах. Еще более эффективный способ — подержать образец в пламени спички. Вулканит тут же начнет таять, а если материал будет гореть зеленым пламенем, коптить и пахнуть при этом смолой, то это почти наверняка гагат.

Я отправилась в городской архив, чтобы выяснить побольше о заменителях гагата, и нечаянно разрешила загадку турецкого гагата, упомянутого в сочинениях Плиния. На юго-западе нынешней Турции действительно не было никаких месторождений, зато гагат добывали в западной Анатолии неподалеку от Эрзерума, где в горах функционировали около шестисот шахт, принадлежавших отдельным семьям. Турки называли гагат «олту таши», что в переводе значит «черный камень», и из него изготавливали мусульманские четки. Римляне выбрали для камня имя «гагат» по названию местечка на юго-западе, точно так же, как мы называем сыр чеддер «бристолем» по названию порта, откуда экспортируется товар. Так что название «гагат» — это своего рода историческая ошибка.

— Если хотите побольше узнать о гагате, то вам надо остаться на Готический уик-энд, — сказала мне сотрудница архива Эйлин Беннет.

В мае и в октябре тысячи неформалов стекаются в Уитби, чтобы вспомнить историю Дракулы.

— Они одеты в черное и фиолетовое, глаза густо подводят черным. Готы любят черные украшения, а те, кто побогаче, могут себе позволить и гагат. Но для города это неплохо, хотя при виде некоторых персонажей и хочется воскликнуть: «Господи Иисусе!»

Подруга Эйлин Джил Сволс согласилась:

— Они хорошие ребята, хоть и выглядят порой довольно странно.

К тому времени, когда я приехала в Уитби, большинство стариков, в свое время работавших с гагатом и знавших историю ремесла, уже умерли, но одно имя всплывало в разговорах с местными снова и снова — Томми Ру. Мне сказали, что мистер Ру — человек замкнутый и найти его будет непросто, но в архивах мне удалось выяснить, что проживает он где-то «между мятными безе тетушки Бэтси и магазином трикотажа». Вооружившись такими вот странными инструкциями, я отправилась на поиски и в итоге оказалась в одном из двориков XVI века. Когда-то тут играли толпы ребятишек, живших в соседних многоквартирных домах, а камнерезы выходили сюда на перекур. Сейчас здесь было пусто, если не считать крошечного старичка, выкидывающего мусор. Я спросила, не знает ли он Тома Ру.

— Да это же я и есть, — смутился старичок и, узнав о цели моего визита, пригласил меня в дом.

Лишь потом я поняла, что это было актом безграничного доверия.

Том Ру был потомственным камнерезом, о его предках впервые упоминается в 1569 году.

— Мы католики. Моих предков в свое время поймали на контрабанде гагатовых бусин для четок, которые они продавали католикам в Йорке.

Между прочим, это случилось в разгар борьбы пуритан с католиками, тогда за одно лишь обладание подобными четками можно было получить клеймо еретика, на что, видимо, и намекает Мария Стюарт, позируя для портрета в украшениях из гагата. Предки Ру были очень мужественными людьми, поскольку в те неспокойные времена отважились на контрабанду гагата, и некоторые даже поплатились за это жизнью.

Томми потрясающе знает историю Уитби. Он рассказывал о Реформации и викторианской эпохе так увлекательно, словно был свидетелем тех событий. Его дед начал заниматься камнерезным делом в 1870-х и сначала буквально греб деньги лопатой, пока мода не изменилась.

— Через двадцать лет людям надоел гагат. Правда, когда королева Виктория умерла, снова наблюдался бум, но очень недолго.

Ужасы Первой мировой тоже не способствовали популярности гагата, тогда вокруг было слишком много горя для организованного траура. Спрос на гагат возрос в 1920-е годы среди молоденьких девушек, поскольку эпоха ардеко привнесла моду на черное и белое, но опять-таки ненадолго.

Томми унаследовал секреты мастерства от родителей. Отец его владел собственной мастерской, а мать работала у мистера Кулера, торговавшего скобяными изделиями. Мистер Ру рассказал мне потрясающую историю, которая могла лечь в основу романа. Однажды, во времена его детства, в Уитби приехал испанский купец, чтобы продать гагат из Сантьяго-де-Компостела. Возмущенные местные мастера чуть его не линчевали. А потом он встретил юную мисс Кулер, они полюбили друг друга и к удивлению соседей, которые не переставали перемывать им косточки, поженились.

— Его звали Пахеро, мама потом работала у них няней.

Иногда мать Томми отсортировывала гагатовые бусины или нанизывала их, превращая в бусы или четки, но в мастерскую ее не допускали, потому что присутствие женщины считалось нехорошим знаком. Том признался, что их семья была суеверной. Родители считали, что гагат привлекает удачу, если носить камень в кармане, а зеленый дым при горении гагата помогает при родах, так что Том и его четверо братьев-сестер вдохнули запах гагата, только появившись на свет. На входной двери их дома висело зеркало, «чтобы дьявол, решивший заглянуть, увидел свое отражение и бежал в отвращении». Дабы удостовериться, что непрошеный гость понял намек, над зеркалом вешали дополнительно гагатовый крест.

— В Эгтоне было много гагатовых столбов с крестами против злых духов, рассказал мне Том, — их раньше еще называли ведьмиными столбами. В те времена все верили в нечисть.

У самого Томми на стене рядом с дверью тоже висит черный крест.

— Из той же серии? — поинтересовалась я.

— Нет, тем более что это не гагат, а стекло. Двоюродная сестра мне привезла. Я ей говорю: «Это ж стекло», а она мне: «Молчи уж, старый дурень, просто повесь на стенку, да и всё». Ну, я и повесил.

У самого Тома гагата очень мало, лучшие украшения он передал в музей.

— Местные не особо любят гагат. Мать отказывалась его носить, говорила, печаль навевает.

Любопытный феномен: некогда гагат ассоциировался с трауром, и вот мода прошла, однако негативные ассоциации остались. И если в XIX веке гагат только выигрывал от подобных ассоциаций с королевой Викторией, то в XX это стало помехой. В детстве гагат казался мне странным камнем, непременным атрибутом пожилых дам, лично у меня он ассоциировался с запахом нафталина, старомодностью и упадком. Начиная с королевы Виктории и вплоть до таких вот викторианских старушек из моего детства, которые еще были живы в 1960-х, гагат, который изначально должен был утешать, побуждал их горевать вечно, позабыв о том, что жизнь продолжается.

Правда, Тому гагат некоторое время доставлял радость. Благодаря этому камню он съездил в Китай, Японию («хотя там считают, что гагат — это пластиковая ерунда») и в Америку, но итог все равно оказался печален. Несколько лет назад в его лавку влезли воры, самого Тома избили, затем и вовсе произошла целая серия краж. Так что лавку пришлось продать.

— Лучше уж так, чем жить в постоянном страхе.

Правда, старику пришлось полностью изменить образ жизни. В старину в Уитби никто никогда не запирал входную дверь, потому что считалось, что тогда родные не вернутся из моря и сгинут в пучине. Теперь, после восьми краж со взломом, Томми стал вешать на дверь замок.

— Я никого к себе не пускаю, и вас бы не впустил, но раз уж вышел на улицу…

Вообще, раньше у жителей Уитби была иная шкала ценностей.

— Нас с детства держали в черном теле. Даже богатеи не покупали шикарные машины, а жили себе тихонько и не выпендривались.

Шестьдесят лет назад на Черч-стрит, главной улице старого города, стояли крошечные домишки, в которых обитали многочисленные семьи.

— С виду и не скажешь, но тогда на Черч-стрит денег водилось больше, чем в местном банке.

В те времена в Уитби жили по законам общины.

— Обидишь кого-то — значит, обидишь всех. Нам с детства внушали страх перед Господом и уважение к королевской семье… — С этими словами Том указал на бухту, где еще не успели снять флаги, вывешенные в честь юбилея ее величества пару недель назад. —

Вот раньше везде так было. А теперь ничего нет, и гагата тоже нет.

Я спросила, есть ли у него семья.

— Нет. Моя Джоан умерла еще до свадьбы.

Они знали друг друга с детства и, хотя были обручены и любили друг друга, так и не были близки.

— Мы танцевали вместе, а больше ничего не было. Вообще-то можно было бы и не ждать до свадьбы, но тогда все так делали. А потом… потом она умерла от рака.

По иронии судьбы именно горе подтолкнуло Тома к гагату, совсем как когда-то викторианцев.

— Я не сошел с ума только благодаря мастерской и со столькими людьми там познакомился… А что касается женщин… больше никого не существовало для меня после Джоан.

Выйдя на мощеную улочку, я вдруг увидела городок глазами этого милого старика — его мирок перевернулся с ног на голову, былое повсюду отмирало. Я поняла, что почти все мои истории о гагате так или иначе связаны со смертью, будь то рассказ о любви, городе, эпохе, отрасли или о том загадочном юноше, с которого все началось. Гагат очень легкий камень, но его легкость невыносима.

Благодаря легкости гагата римляне собирали большое количество этого камня. Мне осталось только выяснить, как был найден гагат, который пошел впоследствии на ожерелье нашего таинственного незнакомца. Непростая задача, учитывая, что не осталось никаких свидетельств работы каких бы то ни было шахт. Теперь, когда старые шахты викторианской эпохи позакрывали, единственный способ добыть гагат легально — найти его на пляже, совсем как в свое время римляне. Причем сегодня, как это, скорее всего, было и в течение долгих тысячелетий, поиски гагата осуществляются тайком.

Хэл Рэдверс-Джонс сказал, что на него работают семнадцать человек, которые ищут на пляжах гагат, но на просьбу поговорить с кем-то из них ответил отказом, объяснив, что это невозможно:

— Эти парни не слишком-то разговорчивы, некоторые даже свои фамилии не сообщают.

Скалы вдоль пляжа тянутся на семь с половиной миль, но проблема в том, что пласт гагата иногда всего в пару миллиметров толщиной, поэтому, по словам Хэла, это все равно что искать иголку в стоге сена. Большинство старателей хранят в секрете свои источники, так что вряд ли кто-то согласится со мной поговорить.

Однако мне повезло. Я познакомилась с парнем, который торговал украшениями из гагата с разноцветной тележки в центре старого города. Кевин Диксон, как его звали, сказал, что собирает сырье на пляже после шторма, потом полирует камушки и продает их туристам. Цена начинается от фунта-двух, столько стоят мелкие кусочки. В некоторых видны остатки древесины — свидетельство того, чем некогда был гагат.

Дул сильный ветер, и Кевин великодушно пригласил меня с собой на поиски гагата. В последний мой вечер в Уитби мы отправились в ту часть пляжа, которую в народе прозвали «шрамом». Мы прошлись по Черч-стрит мимо симпатичных коттеджей; совсем недавно здесь жили рыбаки, но сейчас дома пустовали и сдавались на лето. Всё, как рассказывал Томми. Затем мы двинулись вниз, к морю, и миновали коптильню, из которой пахло прошлым веком.

Гагат залегает ниже уровня земли, рассказал мне Кевин и показал на буй, качавшийся в волнах примерно в километре от берега, который отмечал природный шельф.

— Под водой гагатовый риф. Опасное место для лодок.

Время от времени вода отламывает куски рифа и выкидывает на берег.

— В этом плюс штормов.

Я представила себе риф в виде викторианского сундука для карт, в котором свернутые карты ждут своей очереди в плоских ящиках. Море яростно открывает ящики, рвет содержимое на кусочки, а потом выкидывает на пляж с приветом из прошлого.

Пока мы карабкались по скалам, в нас летел град камней.

— Это чайки, — пояснил Кевин, — думают, мы за их яйцами пришли.

Во время отлива пляж украшал всевозможный мусор.

— Сначала посмотрим на поверхности, а потом уже будем ковыряться, — сказал Кевин и тут же нагнулся, чтобы подобрать два маленьких кусочка гагата, которых хватило бы на сережки-гвоздики.

Я почувствовала себя ребенком, отправившимся на поиски клада, и через пару минут взвизгнула:

— Ой, нашла!

Я подобрала большой черный блестящий кусок. Видали?! Да мне это — раз плюнуть! Тут Кевин подошел изучить находку и разочаровал меня:

— Это кокос.

Через пару минут я обнаружила более многообещающий образец, в котором виднелись даже какие-то щепочки, как учил Кевин, но он забраковал и этот:

— Деревяшка.

Очередная находка оказалась куском угля. Кевин подобрал несколько подлинных «головоломок для обезьяны» возрастом в сто семьдесят миллионов лет, а я тем временем собрала коллекцию угля, достаточную для того, чтобы пережить зиму.

Добросердечный Кевин утешал меня:

— Ничего, поначалу всегда так.

Когда я в очередной раз рылась в куче природных украшений — рубиновые цепочки водорослей с аметистовыми ракушками, то боковым зрением заметила что-то черное, по размеру и форме напоминающее кнопку на клавиатуре ноутбука. Это был гагат, я поняла это раньше, чем услышала вердикт. Он был ярче, чем уголь, и с виду такой хрупкий, словно черное стекло, хотя на самом деле этот камень куда прочнее. А еще он был очень-очень-очень старым! Возможно, это кусок дерева, о ствол которого чесал спину какой-нибудь динозавр. В течение часа я нашла еще несколько кусочков поменьше, включая тот, который сейчас мне нравится больше других, — площадью около сантиметра и толщиной в несколько миллиметров. Мне по душе его блеск и гладкость. Мой гагат похож на пластик и напоминает рычажок настройки на радиоприемнике сороковых годов. Но больше всего мне нравится рисунок на его поверхности — крошечный листок с четкими прожилками.

Существует два типа гагата: так называемый «голубой», с отпечатками снежинок, и «желтый», с отпечатками листьев и папоротников. Мой из второй группы, и его легко представить в виде яркого листочка, который летит с дерева среди тысяч таких же в доисторическом лесу.

Кевин тоже остался доволен нашим походом. Он нашел кусок гагата размером с книгу и сказал, что прибережет находку до лучших времен, пока кто-нибудь не закажет что-то особенное. Остальные пойдут на сережки или бусы. Моему незнакомцу № 952 понравилось бы.

Я знала, откуда родом гагат, из которого изготовили ожерелье для незнакомца. Знала, как его собрали, как обработали. Вот только главная загадка так и осталась неразгаданной, а именно личность любителя гагата. Археологи считали, что он, скорее всего, пария, но при этом его не исключили из гарнизона окончательно и бесповоротно. Кроме того, известно, что этот человек переодевался в женское платье и в таком виде совершал какие-то ритуальные действия. Ну и, наконец, он любил аксессуары черного цвета, ибо носил украшения из гагата. Ученые еще раз изучили два маленьких камешка, найденных у него во рту. И выдали весьма неожиданную теорию: дескать, покойный был членом загадочной секты, поклонявшейся Кибеле, и эту секту считали странной даже в римском обществе, известном своими странными сектами.

Римляне называли Кибелу Великой Матерью. Она олицетворяла смерть, возмездие и плодородие, но при этом считалась богиней всего сущего, то есть, говоря современным языком, материи. Происхождение Кибелы — тайна, покрытая мраком; римляне знали лишь, что она пришла с Востока и была самой требовательной из богинь. К примеру, от своих жрецов, галлов, она требовала полного подчинения и немалых жертв, им даже приходилось идти на самокастрацию. (Эта операция, которую проводили с помощью ритуального меча, напоминала историю возлюбленного Кибелы Аттиса: когда Кибела застала его в постели со смертной женщиной, Аггис устыдился настолько, что оскопил себя.)

Если покойный действительно был галлом, то он вел необычную жизнь. Шествие в честь Кибелы собирало толпы народу. Под звуки барабанов и литавров длинноволосые мужчины в платьях и ожерельях, отказавшиеся от собственной гендерной принадлежности, с визгом наносили себе удары ножами.

Культ также включал в себя ритуальное жертвоприношение барашка, и священник стоял рядом с алтарем, весь забрызганный кровью, наверное слегка напоминая «красного дьявола» викторианской эпохи, резчика по гагату, отдыхающего перед вечерней сменой.

Выдвинутая учеными теория объясняет наличие во рту у покойного двух камешков. Возможно, это символическое изображение яичек. Существует гипотеза о том, что Кибела вовсе не была столь могущественна, как ее изображали, и поэтому священник должен был попасть в загробный мир нетронутым. Кроме того, нашлось бы объяснение и массивному ожерелью, поскольку оно напоминает изображение на рельефе в Капитолийском музее в Риме — галлы со сложными прическами и в массивных украшениях. Известно, что жрецы Кибелы действительно жили в ту эпоху в Британии, поскольку на алтаре близ вала Адриана обнаружили надпись, посвященную Аттису, а в 1970-х годах некий охотник за сокровищами нашел на дне Темзы декоративные тиски для яичек. Но самое показательное — то, что бусины ожерелья сделаны из гагата, ведь с римских времен Кибела была одним из главных божеств, ассоциировавшихся с черными камнями, и в частности с гагатом.

О Кибеле ходит много легенд, и во всех обязательно рассказывается о ее возлюбленном Аттисе, полубоге, которого часто изображают красивым пастухом или молодым охотником; он погиб в результате несчастного случая, но боги вняли мольбам Кибелы и воскресили его. Правда, в некоторых версиях Аттис — сын Кибелы, и подобные взаимоотношения, должно быть, сбивали с толку даже древних людей, привыкших ко всякому. Кибелу часто рисуют в виде этакой всемогущей и мужеподобной всеобщей матери, оплакивающей возлюбленного; ей вовсе не обязательно быть женственной и сексуальной. Аттис меж тем символизирует смерть и воскресение. Праздники, посвященные двум этим богам, отмечали весной, они сопровождались шумными шествиями, и при этом проливалось немало крови. Не исключено, что они служили прообразом аналогичных кровавых шествий на Страстную пятницу, которые до сих пор проходят, скажем, на Филиппинах.

Получается, что гагат, который позднее использовали для изготовления четок те, кто особо почитал Деву Марию, изначально ассоциировался с Кибелой. И это не просто совпадение. Возможно, традиция носить гагат — еще одна древняя традиция, которую привнесли в христианство язычники. Жрицы Кибелы в Средиземноморье носили диадемы и ожерелья, и до того, как римляне завоевали Британию, эти украшения, вероятно, изготавливали из «черного камня», который привозили из турецкого Эрзерума. Галлы с помощью украшений из гагата выставляли напоказ (хоть это и было порой рискованно) свои религиозные убеждения, как и позднее, в XVI веке, католики.

Существует несколько причин, по которым имя Кибелы могли связывать с гагатом. Во-первых, Кибела ассоциируется с сосной, вечнозеленым деревом, часто символизирующим вечную жизнь, а сосна, как известно, и была сырьем для гагата. Во-вторых, Кибела имела отношение к змеям. Археологи полагают, что с ней связаны головы горгон, найденные в Кёльне, поскольку статуи часто изображали змей, обвивавшихся вокруг этой богини; считалось, что гагат наделял властью над змеями. Ну и еще одно объяснение, самое простое — цвет. Гагат черный, и невольно вспоминается самый знаменитый черный камень древности, о котором в «Сивиллиных книгах» говорилось, что он спасет Рим.

Кстати, в разных религиях священные камни зачастую именно черного цвета. Взять, к примеру. Каабу в Мекке, мусульманскую святыню, которую должен посетить любой уважающий себя мусульманин, но которая, как ни парадоксально, намного старше самого ислама. Кааба — это строение кубической формы, обтянутое черной тканью; по мнению некоторых исследователей, якобы именно отсюда и происходит само слово «куб». В восточный угол Каабы вмонтирован черный камень размером примерно с человеческую голову: то ли метеорит, то ли базальт, а может, застывшая лава. Установить правду очень сложно, поскольку многие поколения верующих отполировали камень до блеска прикосновениями и поцелуями; кроме того, он подвергался нападениям неверных, много раз горел, сохранился лишь фрагментарно и теперь окаймлен серебряным ободом.

Это не единственный священный черный камень в античной истории. В Эфесе (ныне территория Западной Турции) находится храм, посвященный римской богине охоты Диане, в котором хранится изображение Черной Дианы — в статую вставлен «магический» черный камень. Еще один известный черный камень находился в Библосе (это к северу от нынешнего Бейрута) в финикийском храме, посвященном богине Астарте. Но самой известной богиней была все-таки Кибела, любившая черные камни, включая гагат, больше всего на свете. В Анатолии Кибелу знали под именем Куба-ба, и некоторые специалисты считают, что у этого имени те же корни, что и у Каабы, и предполагают, что именно Кибела была тем божеством, которому поклонялись в Мекке еще до пророка Мухаммеда.

Черный камень являлся условным образом Великой Матери Кибелы. Сотни лет ему поклонялись в Пергаме (ныне это территория Турции), но в конце III века до нашей эры жители Рима попросили прислать им камень Кибелы, чтобы защититься от карфагенского генерала Ганнибала Барки, который чуть было не поставил римлян на колени. Когда камень привезли в порт, почти половина города высыпала на улицы встретить его. Всем хотелось увидеть чудесный восточный талисман. Счастливчикам удалось рассмотреть небольшой легкий камень, «черный словно сажа, неправильной формы, скорее близкой к конической, на котором сама природа вырезала узор, напоминающий женский лик». Речь идет, скорее всего, о базальте или лаве, как и в случае с Каабой, но, возможно, и о большом куске гагата. Сам камень не производил особого впечатления, зато процессия, которая сопровождала его на вершину Палатинского холма с литаврами, барабанами и криками жрецов, надолго врезалась в память римлян.

Камень торжественно обрамили в серебро. И магия сработала! Ганнибал почти сразу отправился восвояси. Правда, Кибеле были не слишком рады в римском пантеоне, и тут, наверное, вся загвоздка в эксцентричных жрецах. Сенат принял закон, запрещающий римлянам становиться галлами, провозгласив, что культ Кибелы — это отклонение от истинного пути, однако правда куда более прозаична. Вот как лично вы отреагируете, узнав, что ваш сын не просто решил расхаживать по улицам в женском платье, но еще и собирается оскопить себя? Неудивительно, что вышел официальный протест.

В свете этого представляется весьма логичным и то, что нашего галла похоронили в самой непрестижной части кладбища, которая предназначалась для погребения чужаков. Нельзя сказать, что общество его полностью отвергло, ведь юноша все-таки попал на кладбище, а не был закопан за его пределами. Хотелось бы думать, что простые жители Каттерика сначала посматривали на него и его товарищей с подозрением, но через некоторое время говорили друг другу: «Они хорошие ребята, хоть и выглядят порой довольно странно».

Мировым СМИ понравилась история евнуха-трансвестита и похороненных вместе с ним сокровищ. Газеты пестрили громкими заголовками, а журналисты Северной Британии даже провозгласили следующее: пример скелета № 952 наглядно демонстрирует демократичные нравы Йоркшира и космополитичность его жителей, ведь они приняли в свое сообщество даже такого неформала. Правда, южане в ответ не без иронии заметили, что находка ставит под вопрос ставший сегодня стереотипом образ решительного и мужественного йоркширца.

Так или иначе, история эта вызвала всплеск интереса к работе археологов. Журналисты всего мира, даже из таких далеких от Британии стран, как Таиланд и Новая Зеландия, то и дело просили членов экспедиции дать интервью, при этом их больше всего интересовали детали удаления яичек и трансгендерная проблема в Древнем Риме. Доктор Уилсон сказал мне:

— Только представьте, одна газета даже заявила, что якобы кастрация и стала причиной смерти. Уж не знаю, откуда они это взяли…

В Фитцвильямском музее в Кембридже можно увидеть алтарь, посвященный Кибеле. Это средних размеров каменный лоток, в котором, видимо, некогда хранились предметы культа: благовония, миниатюрные трещотки, декоративные тиски и священные гагатовые бусины. С правой стороны алтаря — резное изображение сосны, символа Кибелы, и я с удивлением увидела, что шишки у этой сосны конической формы и размером с человеческую голову: ну точь-в-точь как описывают то дерево, из которого получился гагат. Слева от алтаря другая картина — она демонстрирует четверых мужчин, согнувшихся под тяжестью похоронных носилок с телом Аттиса.

В центральной части мы видим саму Кибелу, стоящую между двумя священниками, — огромную мужеподобную женщину в тяжелом балахоне и с мрачным лицом. Она вовсе не кажется мстительной злой богиней из мифа или протогоргоной, способной превратить неугодных в камень, как иногда ее изображают. При виде ее мне невольно вспомнилась другая правительница, которая, как и Кибела, способствовала прославлению гагата. Древняя восточная богиня поразительным образом напоминала королеву Викторию, ставшую олицетворением траура. Так что, возможно, страсть к гагату, вспыхнувшая в XIX веке, была обусловлена не только поиском символа, но и поиском архетипа.

Когда в 55 году до нашей эры Юлий Цезарь стоял на побережье Франции, глядя, как его корабли выстраиваются в ряд, чтобы отправиться на завоевание Британии, он, пожалуй, испытывал смешанные чувства. Всего двадцать с небольшим миль отделяли римлян от поля следующей битвы, однако Цезаря наверняка заставили призадуматься немногочисленные донесения шпионов, где говорилось о свирепости островных племен, об их привычке биться, раскрасив тело синей краской, а также о друидах, которые подчинили себе весь остров, буквально прижав его к ногтю, перепачканному пыльцой омелы. Но тут бравый, хоть уже и слегка лысеющий консул вспомнил, какие богатства приобретет в случае победы. Речь шла не просто об очередных землях и рабах, нет, было и еще кое-что, что подвигло Цезаря на преодоление Ла-Манша, — жемчуг!

Цезарь уже составил проект закона, который разрешал носить жемчуг исключительно римским аристократам, а уж в пурпурную тогу и вовсе дозволялось облачаться только ему самому. Теперь Цезарь хотел убедиться, что поток жемчуга не иссякнет и ему будет принадлежать самый красивый речной жемчуг во всей Европе: чтобы носить самому, делать подношения в храмах или дарить приглянувшимся красоткам. Жемчуг ассоциировался у римлян с Венерой, богиней любви, и, как Цезарь уже успел удостовериться, такой подарок действовал на женщин безотказно. В Риме считалось, что жемчужины — лучшие друзья девушек, поэтому он дарил этот камень всем своим фавориткам. Две тысячи лет назад мало кто мог себе позволить даже одну жемчужину, а уж целая нитка красноречиво говорила о просто невообразимом богатстве владельца.

С тех пор жемчуг сильно упал в цене, поэтому, полагаю, все читатели моей книги вполне могут себе позволить купить жемчужные бусы, если захотят. Конечно, бывают исключения. В 2004 году на аукционе «Кристис» был установлен мировой рекорд: там продали жемчужное ожерелье за три миллиона сто тысяч долларов. Но вообще-то жемчуг можно приобрести по дешевке, и даже хорошие образцы сейчас стоят не такие уж астрономические суммы.

Тем не менее жемчугу каким-то образом удалось сохранить вокруг себя ореол мифов. До сих пор считается, что его впору носить особам королевских кровей, женам футболистов и голливудским звездам. Кроме того, подавляющее число людей наивно полагает, что каждая жемчужина — это причуда природы, и лишь немногие в курсе, что почти все жемчужины, которые появляются сейчас на рынке, — это результат запланированного сексуального насилия над беззащитными существами, так что наши с вами бусы воплощают страдание.

Обилием жемчуга на современном рынке мы обязаны человеку, который, как и Цезарь, был буквально одержим им, хотя на этом сходство с Цезарем и заканчивается, во всем остальном он был его полной противоположностью. Звали этого человека Кокити Микимото; он мечтал сделать жемчуг общедоступным, сохранив при этом тайну, которая превращает его в столь желанную драгоценность. В отличие от Цезаря, японец никогда не был полководцем, зато обладал отличной деловой хваткой и, родившись в простой семье, стал самым настоящим Жемчужным королем.

Сегодня, когда самый качественный в мире жемчуг привозят с побережья Тихого океана, из Китая, США и Австралии, сама мысль о том, что некогда на Британских островах тоже существовала развитая индустрия по выращиванию жемчуга, кажется удивительной. Тем не менее многие века розовый жемчуг из Шотландии, черный из Камбрии и белый из Ирландии экспортировали по всей Европе — вполне достаточная причина, чтобы привлечь войска завоевателей.

Натуральный речной жемчуг, о котором мечтал Цезарь, существует и сейчас, но в наши дни его так просто не выловишь. В отличие от морского жемчуга, который получают из устриц, речной производится пресноводными мидиями. Хотя по всему миру их в огромных количествах выращивают на фермах, однако естественная популяция пресноводных мидий находится на грани вымирания, поэтому с 1998 года ловля жемчуга в реках Великобритании запрещена законом. Мидии-жемчужницы размножаются каждое лето, устраивая своего рода оргии. Самцы выделяют в воду сперму, которую самки втягивают в себя вместе с водой. Сегодня из-за активности ловцов жемчуга, строительства электростанций и загрязнения воды в большинстве шотландских рек почти не осталось мидий, чтобы обеспечить нормальное размножение. Раньше мидии водились почти во всех реках на севере и северо-западе Шотландии, а теперь, по оценкам экологов, сохранилось менее пятидесяти колоний, и все они в опасности.

Отставных ловцов жемчуга еще меньше, чем жемчужин, и найти их значительно сложнее. В немногочисленных лавках, где скупали натуральный жемчуг, редко записывали имена тех, кто его нашел. Да и не было у этих людей постоянных адресов: многие из них стали вести оседлый образ жизни только пару десятков лет назад, раньше они путешествовали по всей Шотландии и вплоть до 1960-х ночевали чуть ли не круглый год в кибитках, зарабатывая деньги изготовлением оловянных соусников, гаданием и ловлей жемчуга, и не слишком-то охотно общались с посторонними.

Мне повезло. В подвале у букиниста в Бакстоне мне попалась книга Тимоти Нита «Летние прогулки». Это своего рода история таких вот кочующих по Шотландии людей, и среди бесед с жестянщиками и торговцами лошадьми попалась также и пара интервью с ловцами жемчуга. Я написала автору, спросив, остались ли у него координаты героев, и ответ пришел незамедлительно. Тимоти настоятельно советовал мне поторопиться. Кочевая жизнь сопряжена с трудностями, так что старые ловцы жемчуга теперь много времени проводят по больницам. Я воспользовалась советом и договорилась о встрече с семидесятиоднолетним гаэльским сказителем Алеком Джоном Уилкинсоном, его сыном Ангусом и семидесятидвухлетним свояком Эдди Дэвисом.

Почти всегда, как в пословице про сапожника без сапог, люди, которые ищут самоцветы, сами бедны, и шотландские ловцы жемчуга не исключение. Алек встретил меня у дверей дома, но извиняющимся тоном сказал, что не может пригласить войти, поскольку его супруга больна.

— Мэри тоже занималась ловлей жемчуга, но уже не помнит ничего.

Он сел в мою машину и показал, куда ехать. Мы петляли по дороге через сосновые рощи вдоль реки, пока не выехали к деревеньке. Я воображала, что ловцы жемчуга живут в собственных домах, но ошибалась. На отшибе находился микрорайон, застроенный муниципальными домиками, и там по соседству обитали сын Алека Ангус и его свояк Эдди. Ангус вырос уже здесь, а вот Эдди вплоть до конца 1990-х вел кочевую жизнь.

— Когда приходит весна и начинают петь птицы, его снова тянет в дорогу, — сказал Алек.

При свете солнца дом Эдди показался мне вполне милым местечком, но потом я узнала, что в этом микрорайоне нынче на пятьдесят домов было зафиксировано четыре случая самоубийства. Недавно сосед Эдди повесился на дубе, а другой сосед утопился в реке.

— Нам стоило заподозрить неладное, — сетовал Ангус. — Вечером перед смертью он пошел в паб и купил выпивку всей деревне.

Все дома выходили на уродливую безликую парковку. а не на реку, что текла с другой стороны. Самый красивый вид открывался в доме Эдди из окна ванной, но оно, увы, было застеклено матовым стеклом.

Мы уселись в кресла, а хозяин дома устроился прямо на полу у камина. На полу лежал ковер, а камин и вовсе был электрическим, но, когда Эдди откашлялся и закурил самокрутку, у меня возникло ощущение, словно время потекло вспять и мы сидим у костра возле кибиток, слушая захватывающий рассказ.

— Я много чего знаю о жемчуге, — многообещающе заявил Эдди и замолчал. Он, как и его друг Алек, тоже был сказителем.

Я подумала, уж не пора ли вытащить хрустящие банкноты, которые прожигали мне карман, поскольку Тимоти Нит предупредил, что без денег тут почти ничего не расскажут, но тут Ангус передал мне кружку с чаем; момент был упущен, и я не захотела разрушать атмосферу. Эдди вовсе не ждал денег, он просто выдержал паузу для пущего эффекта.

Для начала сказитель спросил, знаю ли я вообще, откуда берется жемчуг. У остальных от удивления вытянулись лица, зато у меня появилось предчувствие, что я сейчас провалю экзамен, хотя я и была уверена, что знаю правильный ответ. Разумеется, натуральный речной жемчуг появляется так же, как и морской. Когда я училась в начальной школе, нам объясняли, что жемчуг получается, если в раковину случайно попала песчинка. Помню картинки в учебнике для младших классов, которые задумывались как забавные, а мне всегда казались грустными. На них маленькая устрица закатывала от боли глазки, а песчинка меж тем покрывалась слоями блестящей жидкости, которая называется перламутр. Затем, если верить учебнику, слои перламутра затвердевали, а потом в один прекрасный день ракушка попадала в руки человека (на картинке его изображали в набедренной повязке), он открывал ее и находил сокровище. После этого я с удвоенным интересом заглядывала в витрины ювелирных магазинов.

— Жемчуг получается из песчинки? — неуверенно ответила я.

— Иногда, — великодушно согласился Эдди, — но далеко не всегда.

Он объяснил, что существует один шанс из тысячи, что жемчужина сформируется таким образом, и тогда придется открывать массу ракушек ради одной-единственной жемчужины. Но есть и еще одна возможность, о которой знают ловцы жемчуга.

— И что же это за возможность? — спросила я.

Но Эдди, как и Алек, был прирожденным рассказчиком и не стал открывать все секреты немедленно.

Изначально жемчуг по-английски назывался «union», это слово произошло от латинского «unio», что значит «уникальный». Опыт ловцов жемчуга подтверждает правильность подобного определения: жемчужины, которые ловят в разных местах, отличаются друг от друга.

— Покажи мне жемчужину, и я скажу, из какой она реки, — похвастался Эдди: за шестьдесят лет работы он повидал почти все сорта.

Например, жемчуг из реки Ойкел, что к северо-западу от Инвернеса, нежно-розового цвета и ценится больше всего.

— У меня за все время только две штучки оттуда было, — сказал Эдди.

Он отвез их в Перт к братьям Кэйрнкросс, которые были основными покупателями.

— Мне сказали, что жемчужины бесценны… поэтому за каждую дали по сто фунтов.

Эдди объяснил, что яркие цвета речного жемчуга дает торф, поэтому в Лапландии, где торфа нет, жемчуг обычно серый.

— Торф придает изюминку и шотландскому виски, не только жемчугу, — усмехнулся рассказчик, который был знатоком и того, и другого. — Зато теперь я трезв. Ну, почти всегда.

В тех же реках, где добывают жемчуг, водится лосось, и это не просто совпадение. Дело в том, что лосось и пресноводные мидии нуждаются друг в друге, они выживают благодаря друг дружке. Лосось — своего рода нянька для потомства мидий. Каждая самка откладывает около двухсот тысяч икринок, и они выживают, только прикрепившись к жабрам лосося. Икринки остаются с рыбой всю зиму, постепенно подрастают, пока их временное пристанище борется с течениями, а весной отваливаются и превращаются в миниатюрных мидий, оказавшись уже в другой части реки. И если им повезет и рядом не будет электростанций и ловцов жемчуга, то у мидий есть все шансы прожить минимум восемьдесят лет. Причем каждое следующее поколение появляется на свет в новом водоеме.

В благодарность за заботу об их потомстве мидии служат уборщиками и подкармливают лососей. Пресноводные мидии — это своего рода миниатюрные реки, поскольку в день они могут отфильтровать до пятидесяти литров воды, именно поэтому их и надо защищать. В качестве побочного продукта фильтрации вокруг колоний образуется сток, привлекающий орды насекомых, которых лососи едят с удовольствием, правда, их ненавидят ловцы жемчуга.

— Расскажи про мошку, — сказал Ангус. — Вот уж настоящий ужас!

На самом деле не только лосось и мидии заботятся друг о друге. Раньше ловцы жемчуга тоже часто заботились о мидиях: не вылавливали их в августе, в сезон размножения, а когда находили маленькие ракушки, то кидали их обратно не открывая. Если бы с шотландскими реками всегда обращались так бережно, то жемчуг, наверное, вылавливали бы в Шотландии и сейчас, но в 1960-х произошло нечто, подвергшее опасности весь промысел в целом. По иронии судьбы катастрофа началась с истории успеха.

Как-то раз, дело было в 1967 году, Уильям Абернети рыбачил на реке Тей к северу от Перта и нашел поразительную жемчужину весом в тридцать три с половиной грана. Гран — единица, которая используется для определения веса жемчуга; один гран равен четверти карата, то есть составляет пятьдесят миллиграммов. По словам Ангуса, находка Абернети была размером с яйцо черного дрозда. Поднялась такая шумиха, что корреспонденты «Таймс» даже взяли интервью у известного ювелира Джеймса Кэйрнкросса. Тот и сам был поражен. Он сказал, что придется прожить столько же, сколько Мафусаил, чтобы найти пару удивительной жемчужине, и заплатил счастливчику Абернети одиннадцать тысяч фунтов, сумму, достаточную по тем временам, чтобы купить небольшой домик в Шотландии.

Эта история была так же привлекательна, как истории о крупных выигрышах в лотерею, — красивая сказка об обычном человеке, который обрел необычное сокровище. Журналисты представляли это слепым везением, но Абернети хорошо разбирался в жемчуге.

— Знаете, как он проверял жемчуг? Брал в рот! — рассказывает Эдди. — Лично мне достаточно было взглянуть невооруженным глазом, но Абернети совал его в рот! Если не совсем ровный, значит, настоящий, а если идеально гладкий, то подделка, и тогда Абернети показательно раскусывал такие жемчужины пополам.

Его даже пригласили на лондонское телевидение в качестве гостя популярной викторины, в которой участникам надо было угадать, чем он зарабатывает на жизнь. И кстати, в том раунде никто не выиграл, поскольку участники понятия не имели о существовании такой профессии, как ловец жемчуга.

Увы, та чудесная находка стала началом конца. Подобно легионам римских завоевателей, в 1960-х сюда хлынул поток желающих быстро разбогатеть, и, как метко выразился Эдди, «началась массовая резня». В основном счастья пытали мужчины средних лет, приезжавшие на выходные на огромных машинах, прихватив с собой запас пива. Они доставали из реки сотни живых мидий, раскрывали ракушки и выкидывали их, без всяких оглядок на сезон размножения. Чужакам хотелось только одного — найти еще одну жемчужину Абернети.

— Этакие ковбои, — презрительно сказал Эдди, который в семидесятые и восьмидесятые годы наблюдал, как безжалостно уничтожается старинный промысел.

Когда Шотландский комитет по охране национального наследия через тридцать один год после того, как Абернети улыбнулась удача, запретил-таки ловлю жемчуга, Эдди возликовал:

— У меня же внуки подрастают. Хочу, чтобы в реках хватило жемчуга и им, и правнукам.

Не в первый раз шотландские реки пришлось защищать законом, ибо уже в XVII веке была найдена огромная жемчужина, которая поставила пресноводных мидий на грань исчезновения. В 1620 году из притока реки Итан в Абердиншире выловили прекрасную жемчужину. Шотландский король Яков VI украсил ею свою корону, а вскоре после этого его советники объявили, что всем ловцам жемчуга следует получить специальное разрешение короля, что означало, по сути, запрет на ловлю жемчуга. Однако закон этот, хотя и порожденный жадностью, на какое-то время защитил колонии пресноводных мидий. Правда, в 1760-е годы, невзирая на запрет, в Шотландию стали прибывать целые полчища ловцов жемчуга, и мидии снова оказались под угрозой полного исчезновения. В 1769 году Томас Пеннант, писатель и натуралист, выпустил книгу «Путешествие по Шотландии», в которой с возмущением отзывался о жадности местных ловцов жемчуга: «В промежуток с 1761 по 1764 год в Лондон было отправлено жемчуга на десять тысяч фунтов, и в результате сейчас богатства рек значительно истощились из-за человеческой алчности».

Самое печальное, как пояснил Эдди, закуривая очередную сигарету, что ущерб этот был нанесен природе зря.

— Совершенно не обязательно открывать тысячи ракушек подряд. Профессионалы понимают, есть ли внутри жемчужина, едва взглянув на раковину.

Он поднялся с места, видимо в поисках чего-то, что бы проиллюстрировало сказанное, но никак не мог найти искомое. В комнате висел густой дым от самокруток, которые теперь курили уже все трое, хотя я так увлеклась, что даже его и не замечала. Я поднялась, чтобы помочь хозяину.

— Я еле вижу. Это не лечится. Врачи говорят, операция уже не поможет.

Присмотревшись, я заметила, что зрачки у Эдди мутные, как те стекла в ванной, сквозь которые не виден прекрасный пейзаж. В XVI веке катаракту называли Жемчужной болезнью, и теперь старый ловец жемчуга видел мир словно бы через тонкий слой перламутра.

Наконец Эдди нашел то, что искал, — две половинки ракушки. Эта жемчужница — единственный сувенир, сохранившийся с былых времен, поскольку Эдди не мог себе позволить оставлять жемчужины. Это ракушка мидий вида Margaritifera margaritifera, или жемчужница европейская. Собственно, в названии вида просто дважды повторяется слово «жемчужница». По одной из версий, слово «Маргарита», которое тоже обозначает «жемчужина», пришло через Грецию из санскрита, где созвучное слово обозначало почку растения. Другие исследователи считают, что оно происходит от латинского marinus («морской»), так как жемчуг достают из воды. Существует и третья теория, которая мне нравится больше всех: якобы этимология этого слова восходит к персидскому murwari, что означает «дитя света». Во многих европейских языках есть имя Маргарита со всевозможными уменьшительноласкательными формами. Королева Испании Маргарита в конце XIX века носила столько нитей жемчуга, что они «начинались под подбородком, а заканчивались у колен». Любящий супруг король Умберто дарил ей новую нить на каждый день рождения, и Маргарита, видимо, считала своим долгом одновременно надевать их все.

Англичане вплоть до XVIII века использовали для жемчуга название «Маргарита», а затем стали именовать жемчужины перлами. У этого нового названия очень странная этимология: оно якобы происходит от латинского слова регпа, что значит «свиной окорок». Я не понимала связи, пока не увидела в гостиной Эдди ракушки, из которых получают жемчуг. Они раз в пять больше, чем обычные мидии, которые вы можете купить в рыбном магазине, широкие и слегка изогнутые, словно свиная ножка. Однако меня удивил не только их размер. Створки ракушки, которые показал мне Эдди, все сплошь покрыты бороздками и полосками, они слегка изогнуты и толком не закрываются, словно после несчастного случая. Словом, эти ракушки отнюдь не показались мне симпатичными — в этом и заключался секрет, о котором говорил Эдди: чем уродливее ракушка, чем больше на ней отметин, тем вероятнее. что внутри жемчужина.

Красивая легенда о песчинке, попавшей в раковину и превратившейся в жемчужину, скорее всего, появилась благодаря продавцам, которые хотели создать вокруг своего товара ореол романтики, но на самом деле, причем неважно, говорим ли мы о речном жемчуге или о морском, чаще всего жемчуг рождается, когда внутри ракушки умирает крошечный паразит. В реках процесс начинается с того, что паразит втискивается через трещину между деформированными створками ракушки в надежде поживиться мясом мидии.

— Мидия понимает, что внутрь что-то попало, и пытается избавиться от чужака. Паразит в панике начинает кататься туда-сюда… — С этими словами Эдди покатал ракушку, а я представила, что внутри нее что-то пинается и кувыркается, словно ребенок-непоседа. — Когда паразит устает, то мидия начинает покрывать его слоями перламутра, чтобы он не мешался так сильно. И так до конца жизни…

В конце XIX века французский натуралист Рафаэль Дюбуа, выступая в Академии наук, заявил, что наша любовь к жемчугу обусловлена недостатком знаний о его происхождении, ведь «самая прекрасная жемчужина — это всего лишь перламутровый саркофаг для червяка».

— Другие мидии презирают своих уродливых собратьев, словно люди — тех несчастных, кто болен проказой, — сказал Эдди, — и тем приходится прятаться под большими камнями, что облегчает задачу ловцов жемчуга.

Напрашивается метафора. Как драконы, гномы и прочие сказочные существа, жемчужницы уродливы, их презирают и вынуждают прятаться, они страдают и ощущают на себе весь груз ответственности за то, что охраняют сокровище. Кроме того, можно провести еще одну параллель: с самими ловцами жемчуга, которые всегда были изгоями, потому что отличались от других.

— Нас прозвали «перламутровыми пуговицами», но это еще не обидно, доводилось мне слышать прозвища и похлеще.

Раньше у кочевников существовали свои традиции, и окружающие относились к ним с подозрением. Они жили под открытым небом в кибитках, говорили на своем языке и редко отправляли детей в школу, даже чтобы те просто научились читать. Среди них бытовало множество суеверий, причем некоторые даже мешали заниматься ловлей жемчуга. Приходилось поворачивать домой, если кто-то при них упоминал крысу, свинью, куницу или какую-нибудь ползучую тварь, а также если они забывали что-то, спотыкались о камень на дороге, или кто-то при них произносил имя Макпи, конкурирующего семейства ловцов жемчуга.

— А толку идти дальше? Все равно вернешься с пустыми руками.

На языке ловцов жемчуга, который является диалектом гаэльского, жемчужины называются дословно «большие водные штуки». Скорее всего, такое словосочетание ввели в обиход оптимисты, которые, приходя домой, с гордостью демонстрировали родным размер улова с помощью большого и указательного пальцев: «А сегодня я выловил вотта-а-а-а-акую жемчужину». Все жили надеждой найти пару жемчужине Абернети, но самая большая из выловленных семейством моего хозяина оказалась вдвое меньше ее, хотя и была идеально круглой и белой. Один из дядьев Эдди увидел ее, когда его кобыла вошла в реку, с тех пор кобыле было присвоено звание счастливой.

— Та жемчужина стоила несколько сотен фунтов, а дядя ее продал за шестьдесят, — вспоминает Алек. — Вот поэтому никто из нас и не разбогател.

Я восприняла это как сигнал и предложила деньги, которые заблаговременно приготовила; мои собеседники смутились, но деньги взяли. В этот момент я попыталась было встать и уйти, но хозяева посмотрели на меня с удивлением и велели сесть обратно, ведь до конца рассказа еще далеко. Ангус сварил кофе, Эдди включил электрический камин, и начались истории о привидениях. Одна из них произошла у реки Орнер много лет назад.

— Это случилось возле кладбища. Я там стоял в протоке… Ну, мы так называем маленькую речку, приток большой… Дул ветер, и я слышал скрип ветвей. Голуби ворковали. Солнце припекало нещадно, — вспоминает Эдди.

Он искал ракушки с отметинами и так увлекся, что не сразу обратил внимание: что-то не так.

— Внезапно все звуки исчезли. Не слышно ни журчания воды, ни шелеста листьев, ни воркования голубей. Я решил, что оглох, и тут оглянулся на берег.

На берегу стояла какая-то женщина в длинном черном платье и кружевных туфлях.

— Она была очень молодая и бледная как мел. Я хотел было поздороваться, сказать что-нибудь о погоде, но не мог вымолвить ни слова. А потом она отвернулась. Я вышел из воды и посмотрел на тропу. Знаете, по той тропе обычно несут гробы на кладбище. Так вот: там никого не было! Я скатал самокрутку и закурил. И вдруг звуки вернулись! Мир снова наполнился журчанием воды, скрипом ветвей, голосами птиц. Уф! Я там больше жемчуг не ловил. Брату Дики пару лет назад рассказал, да кто ж в такую историю поверит? А жене так и не стал рассказывать…

За окном дома Эдди уже давно горели уличные фонари, и я поняла, что меня ждет еще несколько часов езды по темным проселочным дорогам. Я простилась с Эдди и Ангусом, а потом подбросила Алека до магазинов. Он был единственным из них троих, кто мог поехать в центр и получить сдачу с пятидесяти фунтов, поскольку Ангус и Эдди задолжали в лавках и в пабе столько, что им бы сдачу уже просто не отдали. Когда я высадила Алека, он меня поблагодарил:

— Нам редко удается поговорить о старых добрых временах. Я давненько эти истории не слышал.

Он зашел в винный. Через окно я увидела, как продавец снял с полки две бутылки и поставил на прилавок. Стало ясно, что сегодня вечером разговоры в доме у Эдди затянутся за полночь.

Жемчужину Абернети до сих пор можно увидеть в магазине Кэйрнкросса в Перте. Ее так и не продали и при этом ни разу не носили, — вот уж обидно! Любопытно, что жемчужины, стоит их вытащить из ракушек, нуждаются в людях: если их просто хранить, они вскоре потускнеют и пожелтеют, и блеск вернется только после соприкосновения с человеческой кожей. Поэтому во дворце низама Хайдарабада в Индии слуги часто носили драгоценные жемчужины, чтобы, когда низам наденет их, они хранили тепло человеческого тела и блестели. Английские леди переняли ту же традицию, и в XVIII веке посетитель, зашедший днем на чай, мог увидеть горничных, щеголяющих в более роскошных украшениях, чем хозяйки. В стихотворении «Согревая жемчуг» поэтесса Кэрол Энн Даффи рассказывает о служанке, которая весь день носит нитку жемчуга, чтобы вечером с грустью украсить ею белую холодную шею хозяйки.

Братья Кэйрнкросс продали свой бизнес несколько лет назад, но магазин продолжает носить их имя. Это единственный магазин в Великобритании, у которого имеется лицензия на продажу натурального местного жемчуга, но если не будет новых поступлений, то вскоре придется закрываться. Я позвонила управляющему Джону Лочтаю, чтобы выяснить, сколько может стоить ожерелье из натурального шотландского жемчуга. Он сказал, что ожерелье составить не удастся.

— Даже для сережек подобрать две подходящие жемчужины — ну просто непосильная задача!

Большая часть оставшихся жемчужин идет на броши, которые стоят от ста фунтов и выше. В 1985 году корреспонденты журнала «Нэшнл географик» взяли интервью у нью-йоркского продавца жемчуга по имени Морис Шир. Когда его спросили, что он думает о будущем отрасли, он ответил: «В двадцатые годы только в США было более трех тысяч продавцов, тридцать лет спустя их осталось всего шесть, а теперь нет совсем. Поставки прекратились. Рынка нет. Бизнес мертв».

А ведь с тех пор прошло двадцать лет.

— Может быть, фирма Кэйрнкросса — единственная в мире? — спросила я управляющего.

Джон рассмеялся:

— Вряд ли.

Правда, он понятия не имел, где еще можно купить натуральный жемчуг.

— Может, в Австралии? Увы, я не знаю. Не могу назвать ни одной фирмы.

В том, что мистер Лочтай не смог навскидку вспомнить хоть десяток названий магазинов, отчасти виноват Кокити Микимото, который не только изобрел способ выращивания жемчуга, но и, что еще важнее, убедил мировой рынок принять культивированный жемчуг. Если бы Кокити не существовал в действительности, его бы с легкостью мог выдумать какой-нибудь голливудский сценарист. Он отлично годится на роль главного героя: бедный мальчик, который чудесным образом разбогател: упрямый человек, игнорировавший всех, кто твердил, что его мечта неосуществима.

Микимото родился в 1858 году, когда Япония впервые с 1639 года открыла свои границы для торговли с иностранными государствами. Когда ему исполнилось десять, власть перешла к императору, и начался период реставрации Мэйдзи, положивший конец периоду правления сегуната, длившемуся два с половиной столетия. В том же году Микимото начал работать. Отец заболел, и старшему сыну пришлось помогать матери готовить лапшу. Каждый день, сделав уроки, он молол зерно, замешивал тесто, а потом до ночи продавал готовую лапшу с тележки. В Тоба тогда все придерживались традиционного уклада жизни, даже сейчас на улочках этого города можно увидеть деревянные домики, украшенные бумажными фонарями, а мимо прохаживаются пожилые дамы в кимоно. Микимото мечтал, глядя на замок, в котором жили самураи, что когда-нибудь продавец лапши станет богаче своих покупателей.

Времена менялись. Первые годы реставрации Мэйдзи отмечены конфликтами. Налоги росли, детей заставляли в принудительном порядке посещать школу, жители Японии выражали свое недовольство. Нужно было провести серьезную работу с населением. Император обратился к опыту других стран. Он видел, как в американских школах буквально насаждали культ национального флага, так, словно это старинная традиция; викторианцы привезли обратно в Шотландию «шотландку», чтобы пробудить национальное самосознание; французы целый век после революции праздновали День взятия Бастилии. Японский император и его советники тоже решили учредить некоторые традиции. И буквально за несколько лет в Японии появились национальные праздники, пышные шествия, «традиционные» синтоистские свадьбы, в результате чего японцы, как и шотландцы, обрели лицо страны. Началась эпоха изобретений, развития предпринимательства и торговли — отличное время для амбициозного творческого человека широких взглядов, желающего изобрести что-то новое и в то же время опираться на традиции. А именно таким и был Микимото.

Подростком он продавал не только лапшу, но и овощи. Когда торговля шла не слишком удачно, мальчик развлекался, ложась на спину и жонглируя ногами парой капустных кочанов. Этот трюк сослужил ему добрую службу. В один прекрасный день в 1875 году в Тоба зашел американский военный корабль «Сильвер». Крошечные лодочки потянулись к нему: все хотели продать провизию. У команды, понятное дело, глаза разбежались, и тут кто-то заметил юношу, лежавшего в лодке на спине и жонглировавшего яйцами. С Микимото заключили эксклюзивное соглашение на поставку провианта. На вырученные деньги молодой человек предпринял свое первое приключение — пешее одиннадцатидневное путешествие в Токио, которое в конечном итоге изменило не только его собственную жизнь, но и историю жемчуга.

В порту Иокогама он увидел китайских торговцев, которые за бешеные деньги покупали сушеные морские огурцы и морские ушки. Но более всего Микимото впечатлили цены на жемчужины «акоя», которые в огромном количестве вылавливали из моря близ Тоба. Он спросил китайских покупателей, что они собираются делать из жемчуга, и с удивлением узнал, что жемчуг покупают не для украшений, а чтобы истолочь и добавить в китайские традиционные лекарства. В Азии и Европе тогда верили, что этот камень помогает при различных недугах, например при болезнях глаз, лихорадке, бессоннице, «женских недомоганиях», дизентерии, коклюше, кори, недостаточной потенции и недержании мочи. Кроме того, жемчуг считался тонизирующим средством, но применять его следовало с осторожностью, иначе возможны носовые кровотечения. Можно провести параллель и с современной медициной. В наши дни перламутр — современный биоматериал для костных имплантатов: жемчуг, который по качеству не годится на украшения, идет на производство кремов для лица; кроме того, его используют для во полнения недостатка кальция. Правда, теперь никто уже не призывает лечить им импотенцию и недержание мочи.

Вернувшись домой из Токио, Микимото начал продавать местный жемчуг, мелкий и неровный. За десять лет он стал одним из основных продавцов в своей провинции, а когда ему пришел заказ от матери императора, то Микимото приобрел широкую известность. Но поставки шли на убыль: слишком много людей ловили жемчуг, а устричные отмели в Тоба и в близлежащем заливе Аго не могли кормить местных жителей вечно. Нельзя ли как-то помочь устрицам?

Вообще-то идея культивировать жемчуг не нова. В III веке греческий автор Филострат описывал, как арабы «изготавливали» жемчуг: открывали ракушки, прокалывали плоть, пока не потечет жидкость, которую сливали в специальные формы, где она застывала, превращаясь в бусины. Если даже им это удавалось (что кажется маловероятным), то такой «жемчуг» стоило бы назвать не культивированным, а искусственным, поскольку жемчужины не выращивали. Тем не менее нам известно, что уже к V веку китайцы научились следующему фокусу: они клали крошечный свинцовый медальон с изображением Будды в раковину живой устрицы, после чего возвращали раковину в воду, чтобы медальон покрылся перламутром. Неискушенным торговцам, путешествовавшим по Шелковому пути, светящиеся фигурки, наверное, казались доказательством существования божественной истины. Даже сейчас они смотрятся потрясающе. Такое ощущение, будто медальоны светятся изнутри, словно воплощение великого просветления. Кроме того, китайцы преуспели в выращивании так называемого «пузырькового» жемчуга: раковину с помещенной внутри полусферой оставляли в воде, и в результате образовывались культивированные половинки жемчужин.

Но вот получить идеально круглую жемчужину искусственным путем никому не удавалось. В 1758 году Карл Линней, чьим девизом было «Господь создает, а Линней классифицирует», решил отдохнуть от систематизации окружающего мира и попытаться изготовить жемчуг «изнутри», в надежде, что процесс пройдет под лозунгом «Линней создает, Господь восхищается». Эксперименты эти настолько увлекли ученого, что он как-то раз даже выразил желание прославиться благодаря культивированному жемчугу, а не классификации природы. И Линней продвинулся довольно далеко: он помещал маленький шарик из известняка в раковину, причем изобрел весьма хитроумный способ удержать шарик внутри с помощью серебряного зажима. Правда, этот способ не нашел коммерческого применения и считался утраченным аж до 1901 года, когда в архивах одноименного общества в Лондоне вдруг нашлись бумаги великого натуралиста. Но к этому времени технология шагнула далеко вперед, и зажим Линнея устарел настолько, что никто не стал брать его на вооружение.

На заре XX века Микимото не был единственным, кто мечтал о выращивании жемчуга. В результате многочисленных изобретений (несколько человек в разных концах света изрядно поломали головы над решением проблемы) культивированный жемчуг стал реальностью. В 1884 году француз Жермен Бушон-Брандели получил несколько жемчужин из таитянских устриц, однако так и не смог разбогатеть благодаря своему открытию. В 1890 году Уильям Севил Кент получил искусственным путем две круглые жемчужины в Новом Южном Уэльсе, но поскольку он хранил свое изобретение в строжайшей тайне, после смерти Кента в 1908 году секрет был утрачен. Кроме того, в Японии за право первыми культивировать жемчуг помимо Микимото боролись еще два человека, работавших приблизительно в одном направлении.

Однако помимо конкуренции у Микимото имелись и другие поводы для беспокойства. Теперь он использовал свое мастерство жонглера в совершенно новой области. Микимото разорился и пробовал свести концы с концами, занимая деньги из разных источников и виртуозно избегая кредиторов. Не один раз его супруга Умэ, пока муж проводил эксперименты на побережье, посылала ему весточку с просьбой не возвращаться пока домой, поскольку их осаждали кредиторы.

А Микимото тем временем экспериментировал. К примеру, у него появилась идея использовать в качестве ядра для будущей жемчужины перламутровые шарики, но, увы, ему так и не удалось убедить устриц производить из них жемчужины.

В 1892 году в Тоба пришла так называемая «красная волна»: поверхность моря покрыл плотный ковер из активно развивающихся ядовитых микроорганизмов, в результате чего вода по цвету напоминала кровь, при этом погибла большая часть рыбы и устриц. Но Микимото не сдавался и на следующий год в одной из своих раковин обнаружил-таки жемчужину. Они с Умэ ликовали, но, к сожалению, это была единственная жемчужина на тысячи раковин. Кроме того, она получилась не круглая, а полусферическая, ничем не лучше, чем у китайцев в V веке, и намного хуже, чем у Линнея в XVIII.

Обычно жемчужины оценивают по четырем критериям. Во-первых, размер, который, как мы уже говорили выше, измеряется в гранах, составляющих одну двадцатую грамма. Во-вторых, цвет, варьирующийся от белого до бледно-палевого, абрикосового, бронзового, розового, бледно-лилового, серого, черного и даже — очень редко — зеленого. Кроме того, оцениваются блеск, что обычно зависит от количества слоев перламутра, и, наконец, форма. Самыми лучшими считаются идеально круглые жемчужины, затем, по убывающей, каплевидные, овальные, в форме шишечки и полукруглые. Дешевле всего ценятся жемчужины неправильной формы, которые называют «барокко», они обычно покрыты шишками, поскольку паразит-оккупант изо всех сил метался в панике, пока не оказался заключенным в могилу из карбоната кальция. Правда, иногда, как в случае с шотландским жемчугом, выше всего как раз ценятся самые уродливые из жемчужин, особенно если они напоминают по форме человеческое лицо или тело.

В галерее драгоценностей Музея Виктории и Альберта в Лондоне хранится так называемая «Драгоценность Каннинга». Это очень странный экспонат, который всецело заслуживает звания «уникальный» (если помните, именно так раньше называли жемчуг). Когда жемчужину извлекли из раковины, в глаза сразу бросилось сходство с мужским торсом, поэтому из нее изготовили мускулистого Тритона, украсив дополнительно десятком рубинов и бриллиантов. Диковину приобрел лорд Каннинг, первый вице-король Индии, в середине XIX века, и долгое время считалось, что ее изготовили в Италии в 1508 году, однако на самом деле Каннинг купил это украшение совершенно новым. Жемчужина настоящая, но обрамление — не более чем викторианская подделка, которая на долгие годы всех ввела в заблуждение.

У самого слова «барокко» появилось и еще одно значение. В Европе в XVII веке стал популярным вычурный архитектурный стиль, который критики в шутку назвали «барокко», подразумевая, что его составляющие гротескны, словно уродливые жемчужины. Однако название прижилось и в конце концов даже получило позитивную окраску. Это напомнило мне другую историю: после того как принц Уэльский сравнил в 1984 году пристройку к Национальной галерее в Лондоне с «огромным карбункулом», имея в виду прыщ, а вовсе не рубин, слово «карбункул» также приобрело положительную коннотацию в английском языке.

Спустя четыре года после того, как Микимото нашел свою первую культивированную полусферическую жемчужину, умерла Умэ. Ей было всего двадцать два. Она оставила безутешного мужа с четырьмя дочерьми и маленьким сыном. До сих пор эксперименты Микимото доставляли обоим супругам только головную боль, тем не менее Умэ всячески поддерживала супруга и незадолго до смерти сказала: «Теперь, когда я видела результат твоих трудов, я могу уйти без сожаления».

С тех пор Микимото описывал жемчуг как слезы, жемчужины стали для него символом утраты, от которой он так никогда и не оправился.

Безутешный вдовец с головой погрузился в работу и к началу XX века был уверен, что нашел нужное ядро-затравку. Это была комбинация отполированной бусинки, сделанной из ракушки, и крошечной двухмиллиметровой пластинки из эпителия мантии другой устрицы, которая стимулирует выработку перламутра. Оставалось определить, куда лучше всего подсаживать затравку. В 1905 году Микимото решил было, что шансов на успех нет. Началась новая «красная волна», и все устрицы погибли. Но упрямый японец не сдался: он пошел на пляж и начал открывать все ракушки подряд. Воняло, должно быть, ужасно, поскольку через несколько дней мертвые устрицы начинают разлагаться. Но его усилия были вознаграждены, и Микимото нашел пять круглых жемчужин.

«Гибель устриц ужасна, — рассказывал он впоследствии, — но зато я понял, куда надо подсаживать затравку».

Наконец Микимото открыл секрет, как культивировать жемчуг. Через несколько лет его устрицы производили уже тысячи жемчужин, а еще через пару лет — миллионы.

Правда, для устриц это открытие оказалось весьма болезненным, поскольку при культивировании жемчуга затравку помещают в гонады, репродуктивные органы жемчужницы. По иронии судьбы, чтобы получить драгоценность, являющуюся символом непорочности, нужно совершить изнасилование более слабого организма. Вот как это происходит. Сначала двухлетних жемчужниц заставляют расслабиться, помещая в бассейн с теплой водой, а когда раковины приоткрываются, в образовавшийся просвет засовывают тонкий инструмент, позаимствованный из арсенала дантистов, и делают прокол в гонадах, в результате чего образуется кармашек, куда помещают затравку. Вся процедура занимает несколько секунд, но жемчужница оправляется от травмы, как минимум, три месяца. Многие погибают. Неудивительно, что многие организации вегетарианцев по всему миру рекомендуют своим членам не покупать жемчуг, хотя Микимото, который по натуре был добрым человеком, скорее всего, немало удивился бы, заяви кто-то, что его бизнес жесток.

Микимото всегда говорил, что культивирует жемчуг не только из стремления стать богатым, и это, наверное, правда. Пока Россию сотрясали беспорядки, завершившиеся в конце концов Октябрьской революцией, Жемчужный король разрабатывал собственную концепцию того, как осчастливить всех простых людей. Он считал, что у всех, начиная с жены бедного продавца лапши и заканчивая самым богатым человеком Японии, есть право лицезреть красоту, владеть красотой и носить красоту. Он начал процесс демократизации жемчуга.

«Я хочу дожить до того дня, когда у нас будет столько жемчужин, что мы сможем продавать ожерелья по два доллара всем, кто может это себе позволить, и раздавать бесплатно тем, кто не может», — любил он повторять.

Сегодня подобным заявлением никого не удивить. С поправками на инфляцию мечта Микимото практически стала реальностью. Но в 1905 году это казалось неслыханным: ведь жемчужины были не просто красивыми, они являлись символами богатства и, что еще важнее, власти. Если на женщине украшения из жемчуга, значит, она влиятельна. Таким образом, Микимото посягал не только на рыночную цену на жемчуг, но и на весь мир высокомерных аристократов. Для того чтобы лучше понять это, вернемся во времена Юлия Цезаря и посмотрим, как формировалось отношение к жемчугу.

Юлию Цезарю так и не удалось завоевать Британию в 55 году до нашей эры, не получилось это и через год. Римлянам пришлось ждать около века, чтобы захватить страну, и даже тогда предки шотландцев не давали им проникнуть на свои земли. Тем не менее Цезарь пытался получить жемчуг при каждом удобном случае. Он вообще, как известно, был человеком экстравагантным и страстным коллекционером картин — статуэток, образчиков резьбы, красавиц-рабынь, — и порой выкладывал за свои новые приобретения такие огромные суммы денег, что даже запрещал их записывать. Цезарь любил роскошь и считал, что дорогие благовония никоим образом не умаляют мужества воинов, а еще брал с собой в поход мозаичные панели, чтобы украсить лагерь. Но постоянной страстью Цезаря был жемчуг. Он разбирался в жемчуге, любил его и прославился тем, что мог точно определить вес жемчужины, положив ее на ладонь. В юности он подарил особенно ценную жемчужину некоей женщине по имени Сервилия, которую якобы любил больше всех остальных своих фавориток. За ту жемчужину Цезарь заплатил шестьдесят тысяч золотых. От него вряд ли ускользнуло, что это в пять раз больше суммы выкупа, который требовали за его жизнь пираты в греческих морях: то есть получается, что сам великий Цезарь стоил всего одну пятую часть этого сокровища. Однако щедрый подарок сослужил ему дурную службу. Сервилия ответила ему взаимностью, а вскоре родила сына, по слухам от Цезаря, и назвала мальчика Марк Брут. Через много лет этот самый Брут оказался в числе заговорщиков, убивших Цезаря. Умирающий император горестно вопросил: «И ты, дитя мое?»

Жемчужина Сервилии отнюдь не самая дорогая в истории. Вскоре после смерти Цезаря Клеопатра побила его рекорд. Они с Марком Антонием как-то раз устроили состязание, кто закатит более пышный званый обед. Если верить легенде, выиграла Клеопатра: она вынула жемчужину из своей сережки, бросила ее в уксус и выпила раствор. Получилось, что пир обошелся ей в восемьдесят тысяч золотых, что было равно уже чуть ли не семи Цезарям. Правда, угощать дорогим напитком гостя Клеопатра не стала, хотя это пошло бы Марку Антонию на пользу, ведь много лет спустя императоры Великих Моголов употребляли растертый в пудру жемчуг для улучшения потенции: выходит, что иногда деньги могут быть мощным афродизиаком. Пожалуй, Марку Антонию, который злоупотреблял спиртным и частенько пребывал в унынии, не помещало бы подобное снадобье. Кстати, Клеопатра якобы порывалась проглотить и жемчужину из второй сережки, но ее вовремя остановили.

Эта история, рассказанная Плинием как подтверждение упадка империи, предполагает, что жемчуг мгновенно растворился в уксусе, как шипучая таблетка от головной боли в воде, однако подобное маловероятно.

Ученый Джон Хили выдвинул собственную теорию: «Без сомнения, Клеопатра проглотила жемчужину, но целиком, а потом — вуаля — жемчужина вернулась к ней в результате сами понимаете каких естественных процессов». Ну а вдруг жемчужина все-таки растворилась? Решив провести эксперимент, я взяла натуральный речной жемчуг, вполне легально привезенный из Америки, и опустила его в емкость с винным уксусом. Жидкость многообещающе зашипела и пошла пузырьками, но при ближайшем рассмотрении это оказались пузырьки воздуха. Через два часа жемчужина нисколько не изменилась. Я оставила ее в уксусе на всю ночь и утром обнаружила: кое-что действительно начало происходить. На дне стакана плавали какие-то отметки, а жемчужина покрылась серым налетом, похожим на облезающую кожу, которая легко сходила, если до нее дотронуться. На следующий день жемчужина раскололась, а еще через месяц всплыла. Когда я вынула ее, то увидела, что она стала мягкой и превратилась у меня в руке в мякиш. Возможно, в древней легенде есть доля истины: правда, только очень большая ставка на кону заставила бы меня выпить серую жижу, получившуюся в результате опыта.

Скорее всего, знаменитая жемчужина Клеопатры была морской и привезли ее или с побережья Персидского залива, или с острова Шри-Ланка. Сегодня в указанных регионах не добывают жемчуг на продажу, но начиная с античных времен и вплоть до 1970-х годов в этих водах было полно лодок и ныряльщиков. Возле берегов Шри-Ланки опытные ныряльщики увеличивали собственный вес с помощью камней и оставались под водой до трех минут, подбирая устриц с глубины восемнадцати метров. Иногда из-за давления у них могло развиться внутреннее кровотечение, но это считалось счастливым знаком.

В 1847 году португальский историк Жоан Рибейро описывал работу ныряльщиков, которая, по его словам, в те времена напоминала игру. Около пяти тысяч лодок отчаливали от берега, раздавался выстрел, и все устремлялись к устричной отмели, а в конце дня открывали раковины пойманных устриц на песке, причем некоторые успевали сгнить раньше, чем их открывали, но «в этой вони сплошь и рядом находили божественную красоту».

В отличие от шри-ланкийских ныряльщиков, которые каждый вечер возвращались домой, ловцы жемчуга в Персидском заливе порой уходили в рейс на полгода. Не слишком веселое занятие, хорошо хоть развлечение на борту предусмотрели. Вплоть до 1970-х годов капитаны судов нанимали певцов, которые подбадривали команду специальными песнями. Заполучив хорошего певца, можно было подобрать и хорошую команду, поскольку ныряльщики выбирали те суда, где предлагали лучшие развлечения, ну прямо как пассажиры круизных лайнеров в наши дни. Существовало суеверие: если петь жемчужинам, то можно ослепнуть: а виной всему песня, которую, по легенде, люди подслушали у джиннов. Песня эта так завораживала, что рыбаки слезно просили джиннов научить их, однако те предупредили, что придется заплатить высокую цену — любой, кто споет эту песню, ослепнет. Но рыбаки решили во что бы то ни стало выучить песню, поскольку она, как и жемчуг, о котором в ней поется, слишком красива и должна стать всеобщим достоянием.

В те времена, когда Христофор Колумб пытался вызвать интерес к своему путешествию на запад, жемчужины из Персидского залива входили в число самых ценных самоцветов Европы и Азии. Рассказывают, что якобы именно туманное обещание экзотических «жемчугов и драгоценностей» настолько возбудило любопытство короля Испании Фердинанда и королевы Изабеллы, что они решили поддержать Колумба в его рискованной экспедиции 1492 года. Легенда гласит, что Изабелла даже заложила свои сережки и ожерелья, чтобы собрать деньги, то есть решила отказаться сегодня от конкретных драгоценностей ради абстрактных завтра, но в большем количестве.

Поначалу жемчуг помог Колумбу преуспеть, но он же стал и причиной его последующего унижения. Ни во время первого плавания, ни во время второго Колумбу не удалось найти жемчуг, но зато удача улыбнулась ему во время третьего путешествия. Его дневники того времени полны восторженных описаний деревенек на побережье нынешней Венесуэлы, где буквально каждый носит браслеты из жемчуга, и, что еще лучше, местные жители готовы менять жемчуг на пуговицы, иголки, ножницы и даже битую керамику. Вот только великий мореплаватель забыл написать об этом своим благодетелям, Фердинанду и Изабелле, а те, узнав о жемчужных залежах от своих шпионов в Севилье, пришли в ярость, и в 1500 году Колумб вернулся в Испанию в кандалах. В 1503 году он послал монархам письмо с жалобой на плохое обращение: «Когда я открыл обе Индии, то говорил о золоте, жемчугах, драгоценных камнях и специях, однако из-за того, что не удалось добиться желаемого немедленно, меня оклеветали».

Итак, в Европе началась эпоха жемчуга. Его везли в Испанию мешками, и испанским монархам завидовали все европейские правители. Скорее всего, королева Елизавета I намекнула своим придворным пиратам Джону Хокинсу и Френсису Дрейку, что неплохо было бы почаще перехватывать южноамериканский жемчуг у испанцев. Однако ей так и не досталось такой же красивой жемчужины, какую преподнес ее старшей сестре Марии Тюдор Филипп II Испанский в качестве подарка в честь помолвки. Испанцы дали ей название «Ля Перегрина», что означает «паломница». По легенде, ее нашел раб у берегов Панамы, и за это ему даровали в награду свободу. Жемчужина весила десять граммов, обладала идеальной каплевидной формой и вскоре стала предметом восхищения всего английского двора.

Когда Мария умерла, Филипп потребовал свой подарок обратно, и в течение следующих веков жемчужина полностью оправдала свое имя, поскольку переезжала из страны в страну. В разное время ею владели король Испании Жозеф Бонапарт, принц Луи Наполеон и маркиз Аберкорн, купивший прекрасную жемчужину для супруги в 1837 году. «Ля Перегрина» была очень тяжелой, ее дважды теряли: первый раз на диване в Виндзорском замке, а второй раз во время бала, но, к счастью, оба раза вовремя находили. В 1969 году жемчужину купил на аукционе «Сотбис» за тридцать семь тысяч долларов актер Ричард Бартон и преподнес ее своей жене Элизабет Тейлор. Новая хозяйка несколько раз чуть было не лишилась жемчужины, самый известный случай — когда в номере отеля Лас-Вегаса ее чуть было не сгрыз щенок пекинеса. В результате этого приключения отметин на жемчужине не осталось, по крайней мере, так актриса сказала ветреному супругу.

Тейлор повезло, поскольку жемчуг — одна из самых уязвимых драгоценностей. По шкале Мооса ему присвоен индекс от 2,5 до 4, а это значит, что жемчуг легко поцарапать, а уж тем более прожевать собаке. Да еще вдобавок жемчуг может легко потерять цвет из-за парфюма или косметики, а дым делает его желтым, кроме того, ниточка, на которую нанизывают жемчужины, гниет от воды и пота. В 1908 году нью-йоркский ювелир Джордж Кунц составил своего рода памятку для владельцев жемчуга: «Не стоит надевать жемчуг, когда вы купаетесь, а также бросать его на туалетный столик; с жемчугом надо обращаться бережно, не надевать его, если предстоит ехать по шоссейным дорогам; не следует также в украшениях из жемчуга кататься на велосипеде или заниматься спортом, поскольку в этом случае жемчужины неизбежно будут тереться друг о дружку». Если же хранить жемчуг в мягком мешочке, время от времени протирать тряпочкой, смоченной в смеси спирта и воды, а потом просушивать, а также регулярно промокать, чтобы удалить остатки пота, то «цвет сохранится первозданным на долгий срок». Однако при всей своей уязвимости жемчуг достаточно прочен. Примерно в 1888 году доктор Джордж Харли предпринял весьма курьезную попытку раздавить жемчужину размером с горошину в пудру: «Он завернул жемчужину в листок бумаги, отогнул ковер, положил листок на пол, накрыл ковром, а потом встал, надавив всей тяжестью своего веса». (Даже если вы весите восемьдесят килограммов, вы не сможете раздавить жемчужину, и если наступить на нее каблуком ботинки, то максимум, что произойдет, — вы ее поцарапаете.) После этого Харли передал жемчужину слуге, чтобы тот разбил ее молотком, а когда вернулся, то ему сообщили, что слуга пытался раздробить ее молотком, положив на деревянный стол, в результате чего жемчужина вошла в дерево, как гвоздь, но осталась невредима, и ее целостность удалось нарушить, только положив на утюг и хорошенько стукнув молотком.

Кроме знаменитых драгоценностей вроде «Ля Перегрины» в испанские порты в XVI и начале XVII века прибывали и жемчужины обычного размера, имеющие менее захватывающую историю. Цены быстро падали, и теперь жемчуг могли себе позволить не только короли и королевы. До демократизации жемчуга в том виде, как ее впоследствии осуществил Микимото, было еще далеко, однако теперь даже не слишком богатые аристократки получили возможность украшать короткими ожерельями из жемчуга свои глубокие декольте. В лондонской Национальной портретной галерее выставлены несколько портретов дам, живших в середине XVII века, включая двух самых известных фавориток Карла II — французскую шпионку Луизу де Керуаль и Нелл Гвин, разносчицу апельсинов в театре на Бриджес-стрит, а также его многострадальную супругу Екатерину Брагансскую и еще нескольких богатых леди. На всех женщинах мы видим жемчужные сережки и ожерелья. И причин тому две. С одной стороны, позируя для портрета, вышеупомянутые дамы хотели продемонстрировать свою благопристойность, а потому надевали жемчуг, из которого, как говорится в Библии, сделаны двери рая. С другой стороны, жемчуг был тогда чем-то эксклюзивным, доступным лишь избранным, хотя с открытием устричных отмелей в Америке ситуация порядком изменилась. И сегодня простые люди, подражая кинозвездам, стараются одеваться так же, как их кумиры. Ну а в 1670-х — 1680-х годах женщины выбирали жемчуг, что предполагало некую связь с монаршими особами, хотя на самом деле эти украшения к тому времени уже потеряли всякую эксклюзивность.

Вот ведь парадокс: хотя люди многие века носили жемчуг, ныряли за ним в морские глубины, сверлили в нем дырки, однако никто так и не знал, что же этот самый жемчуг собой представляет. Возможно, кое-кто и был в курсе, но не хотел афишировать свои познания, потому что утонченные дамы в жемчугах, чьи портреты мы видим в Национальной портретной галерее, вряд ли захотели бы услышать правду о паразитических червях и отвратительной вони на пляже.

Научные факты стали известны широкой общественности только в начале XX века, а до этого можно было выбирать из множества вариантов легенд о происхождении жемчуга. Ныряльщики в Персидском заливе утверждали, что якобы жемчуг — это капли февральского дождя, ссылаясь на тот факт, что они не находят жемчуга, если в тот год в феврале не было дождей. Среди некоторых племен Борнео вплоть до начала прошлого века бытовало верование, что жемчужины — это глаза духов, поэтому каждую девятую из найденных жемчужин запечатывали в бутылку вместе с пальцем умершего и приносили в жертву духам, чтобы умилостивить их. Китайцы рассказывали детям, будто бы жемчужины — это слезы акул, а во времена Римской империи ученые утверждали, что жемчуг — это небесная роса. В самом начале XVII века Ансельм Боэций де Боодт написал свою «Историю драгоценных камней», в которой высказывал мнение, что жемчуг получается из вязкого секрета внутри раковины. А многие поколения англичан, включая и меня, были уверены, что жемчужина образуется в экзотической раковине из песчинки.

Микимото рос в Тоба в 1860-х, а потому наверняка слышал другую легенду. Скорее всего, мама рассказывала мальчику, будто жемчужины — это слезы предков. которые расстраиваются из-за тех неприятностей, что случаются у их потомков. А еще она могла говорить сыну, что жемчужины рождаются, когда лунный свет попадает внутрь раковины. Однако любимой историей Микимото (по крайней мере, именно ее он рассказывал своим собственным детишкам) была история про рыбака, который вышел в море и заснул прямо в лодке. Проснувшись, он заглянул в воду и увидел, что маленькие розовые жемчужинки играют, как ребятишки, на дне среди ракушек. Рыбак опустил бамбуковый шест в воду и хотел их поймать, но жемчужинки поспешили укрыться в ракушках. Вернувшись в деревню, рыбак рассказал односельчанам об увиденном, с тех пор японцы узнали, что жемчуг живой.

Несмотря на красивые легенды, а может, как раз из-за них японцы вплоть до XX века никогда не использовали ни жемчуг, ни другие драгоценные камни в качестве украшений. Хотя вообще-то их и надеть-то особенно было некуда. Кимоно сами по себе так богато декорированы, что ожерелье явно лишнее, сережки не видны из-за вычурных причесок, а рукава настолько длинные, что никто не заметит браслеты. До 1912 года кольца носили только гейши в Нагасаки, поэтому добропорядочные женщины не спешили надевать их.

Хотя Микимото продал гейшам большое количество гребней, украшенных жемчугом, а потом убедил и благопристойных японских дам начать покупать обручальные кольца с жемчугом, в основном он искал рынок сбыта за пределами родной страны.

В 1919 году японец отправил пробную партию жемчуга в Лондон, и это вызвало настоящую сенсацию. Форма, цвет и блеск жемчужин были безукоризненны, не только не хуже натуральных, но даже лучше. Ювелиры в Европе и Америке запаниковали, поскольку слишком многое стояло на кону — их жемчужные запасы исчислялись сотнями тысяч фунтов. Всего за три года до этого американский промышленник Мортон Плант и французский ювелир Пьер Картье совершили обмен — огромный особняк на Пятой авеню на ожерелье из ста двадцати восьми жемчужин, после чего цены на жемчуг взлетели до небес. В начале XX века покупка нитки жемчуга в Америке была равноценна приобретению дома, яхты или нового автомобиля, по которым все тогда сходили с ума.

Так стоит ли удивляться, что все заинтересованные лица искали повод объявить культивированный жемчуг подделкой. Его подвергли многочисленным опытам, но поскольку в качестве затравки использовалась отполированная раковина, то у культивированного жемчуга оказалась такая же плотность, что и у натурального, кроме того, затравку покрывала та же самая субстанция, поэтому происхождение жемчуга удавалось определить, только распилив его пополам. В конце концов пригласили даже нескольких именитых ученых, чтобы те вынесли вердикт, и все они без исключения признали жемчуг Микимото настоящим. 4 мая 1921 года лондонская газета «Стар» написала, что «на ювелирном рынке воцарился хаос, и цены стремительно падают».

Однако пока тревога оказалась ложной. У жемчуга все еще имелись поклонники, в том числе среди воров. В конце 1920-х годов один английский ювелир продал некоему парижанину ожерелье за пятьдесят тысяч фунтов. Он забронировал место в экспрессе Лондон-Париж, чтобы отвезти заказ клиенту, но поступила информация, что за ним следят члены международной преступной группировки. Перепуганный ювелир сдал билеты и послал телеграмму с извинениями. Но на следующее утро, к всеобщему удивлению, ожерелье вдруг материализовалось в Париже. Его привезла в другом поезде молодая девушка, путешествующая вторым классом. На первый взгляд казалось, что на ней самый простенький мех и искусственный жемчуг, купленный по дешевке. Только она сама и еще несколько человек знали, что средняя нить в ожерелье (а всего их было три) стоила целое состояние. Возможно, это последняя история подобного рода, поскольку в 1930 году все-таки произошел обвал рынка. Цены на жемчуг упали за один день на восемьдесят пять процентов. Прошли те времена, когда жемчужные ожерелья стоили астрономические суммы, в двести раз превышающие годовые зарплаты клерков. Чтобы было понятнее, поясню: клерки в конце 1920-х годов зарабатывали в среднем около двухсот пятидесяти долларов в год, в современном эквиваленте это примерно двадцать тысяч фунтов.

А Микимото тем временем наслаждался всеобщим вниманием. Он изменил свое отношение к жемчугу, и теперь прибыль рекой текла в его карман. Он снова стал своего рода балаганщиком, которым в глубине души всегда и был, и создал новый образ эксцентричного Жемчужного короля: черный котелок, черное пальто и маленький докторский чемоданчик. Японец никогда не носил украшений из жемчуга, но долгие годы отбирал самые красивые жемчужины и нанизывал на нитку. Это своеобразное ожерелье, которое называли тайсёрэн, что значит «нить босса», Микимото носил в кармане. Его никто так никогда и не надел, хотя, наверное, многие женщины не отказались бы.

Микимото жил неподалеку от залива Аго к югу от Тоба, где располагались фермы по выращиванию жемчуга и где он, воплотив давнюю мечту, открыл собственную почту. Он любил устраивать шоу. К примеру, развел перед торговой палатой в Кобэ костер, в который бросил семьсот двадцать тысяч жемчужин, выращенных конкурентами, поскольку счел их пригодными только для костра.

К 1938 году в Японии насчитывалось триста пятьдесят жемчужных ферм, где выращивали более десяти миллионов жемчужин ежегодно. Но над страной уже нависла тень войны, и в 1940 году поступил приказ закрыть фермы. Микимото отказался работать на нужды фронта и стал одним из самых известных уклонистов в Японии. Невероятно, но ему за это ничего не было, правда, один разозленный офицер прислал Жемчужному королю меч, предложив совершить харакири — ритуальное самоубийство. Микимото в ответ заявил, что он бизнесмен, а не солдат и проигнорировал послание. Однако он умолчал о своей любви к Америке. В 1939 году он в знак мира отправил модель Колокола Свободы в Нью-Йорк. На изготовление модели ушло двенадцать тысяч двести пятьдесят жемчужин и триста шестьдесят шесть бриллиантов, и это лишь одно из многих весьма странных произведений Микимото, которым он посвятил последние годы жизни. В 1933 году он отправил в США копию родового гнезда Джорджа Вашингтона, которую выставили на Экспо в Чикаго, на изготовление одной только «лужайки» потребовалось около шести с половиной тысяч жемчужин. Это вызвало небывалый ажиотаж, потому что прежде никто в Америке не видел столько идеальных жемчужин вместе. Но кульминацией подобного «моделирования» стали платье и сумочка, на создание которых пошло сто тысяч жемчужин.

Микимото не просто любил американцев, он нуждался в них. За долгие годы экспериментов он обнаружил, что лучшая затравка получается из раковины моллюсков под названием «свиное копытце», которых Микимото покупал у торговцев с Миссисипи. Даже сейчас, хотя и говорят, что жемчужины привезли из Австралии, с Таити, из Китая или Японии, однако «сердце» жемчужин все равно американское. Ракушка у «свиного копытца» твердая и прочная, у нее такой же удельный вес, как у жемчуга, и, что самое важное, она не слоится после полировки. Начиная с 1910-х годов и по сей день в центре почти каждой культивированной жемчужины находится кусочек ракушки, которую мужчины и, реже, женщины вылавливают в такой грязной воде, что ее часто называют «черной». Они не используют дыхательные аппараты, потому что они слишком громоздкие, а вместо этого дышат через трубку, которую подключают к компрессору на маленькой лодке, и подбирают ракушки со дна реки. Ловцы сами сравнивают свое занятие с «поиском очков в кромешной темноте». Самая большая опасность — это гигантские сомы, вес которых достигает иногда ста килограммов: они, по слухам, могут съесть человека заживо. Хотя, скорее всего, это действительно только слухи, пущенные, чтобы уменьшить конкуренцию, ведь это доходный бизнес для малоимущих жителей деревень: затравка для самых больших жемчужин стоит иногда по двести долларов за штуку.

По иронии судьбы точку в международных спорах о том, является ли культивированный жемчуг настоящим или подделкой, поставили Вторая мировая война и послевоенный период, обеспечивший японскому изобретению блестящее будущее. После капитуляции Японии в 1945 году она была оккупирована войсками союзников. Американцы мигом увидели возможности для отмывания денег и запретили продавать жемчуг внутри страны. Единственный, кому разрешили торговать с оккупационными войсками, был Микимото. Неудивительно, что цены снизились настолько, что простые американские солдаты могли позволить себе купить жемчуг, и рядовые армии США скупали украшения в больших количествах, чтобы отвезти домой — матерям, сестрам и возлюбленным. 1945 год выдался особенно урожайным, поскольку из-за войны жемчуг рос на несколько сезонов дольше обычного и получился более красивым.

Появление «жемчуга для всех» совпало с новой модой на шерстяной костюм-двойку, состоящий из джемпера и жакета. Вообще-то подобное сочетание впервые появилось в Америке еще в 1934 году, изначально в качестве своеобразного термобелья, но в 1950-е подобные комплекты уже рассматривали как повседневную одежду, так что добропорядочные дамы, вряд ли мечтавшие появиться на публике в нижнем белье, теперь охотно скупали их в большом количестве. Редакторы модных журналов по обе стороны Атлантики решили, что нитка жемчуга оживит сдержанный образ, предрешив тем самым будущее культивированного жемчуга. После войны многие женщины в Европе и Америке впервые в жизни вышли на работу, и на свои трудовые деньги они с удовольствием приобретали культивированный жемчуг.

Спрос вырос настолько, что даже отправляли экспедиции на всевозможные экзотические острова по всему миру, чтобы установить, нельзя ли и там выращивать жемчуг. В результате отдельные регионы, вроде курортного городка Брум на западном побережье Австралии, который изначально славился натуральным жемчугом, а теперь — гигантским культивированным, Таити, где в 1960-е годы начали выращивать черный жемчуг, и особенно Китай приобрели репутацию основных мировых поставщиков жемчуга, причем покупатели охотно верят, что жемчуг всегда везли тоннами именно оттуда, хотя это и не так. Раньше их затмевали Персидский залив и Шри-Ланка, а позднее Южная и Северная Америка. Так что смело можно сказать, что Микимото, скончавшийся в возрасте девяноста шести лет, выполнил и даже перевыполнил свой план стать богатейшим человеком в Тоба. Кроме того, сбылась его детская мечта о жемчуге, доступном для простых людей, пусть даже простые люди и не слишком понимали, почему ситуация на рынке драгоценных камней вдруг так изменилась.

Сейчас островок, где Кокити и Умэ Микимото некогда часами терпеливо открывали ракушки, называется Жемчужным, и сюда стекаются толпы туристов. Сегодня Жемчужный остров превратился в бетонный монолит, соединенный с материком пешеходным мостом. Ныне комплекс состоит из музея, библиотеки, магазина, садов, маленького кафе, статуи Жемчужного короля в неизменном котелке, а также нескольких смотровых площадок, с которых можно наблюдать, как женщины в белых халатах поверх черных купальных костюмов изображают, будто собирают живых устриц и складывают их в плавучие деревянные бочки. Предполагается, что это потомки знаменитых ныряльщиц ама, которые, как гласят легенды и подтверждают многочисленные гравюры XVIII–XIX веков, плавали в море обнаженными. Вообще-то ама чаще искали морские ушки, а не жемчужины, но их присутствие на Жемчужном острове — очередной пример врожденного умения Микимото привлечь внимание публики.

В музее я смотрела настоящее шоу, которое молодые женщины устроили для посетителей, демонстрируя, как правильно делать надрез, чтобы ввести в раковину затравку.

— Наверное, больно? — спросила я одну из них.

— Нет, — она подняла руки, чтобы показать, что все в порядке.

У меня не хватило духу сказать, что я вообще-то имела в виду устриц.

На первый взгляд, это место процветает, однако если копнуть поглубже, то выяснится, что дела в Японии идут плохо. Отчасти это связано с тем, что качество местного жемчуга значительно ухудшилось. Американский геммолог Ричард Вайз даже отказался включить японский жемчуг в свою книгу «Секреты торговли драгоценными камнями», причем, как он пишет, вовсе не потому, что жемчуг акоя изначально плохого качества, просто сама поточная линия устроена таким образом, что японцы культивируют жемчуг с тонким слоем перламутра, а потом столько раз его отбеливают и красят, что готовый продукт скорее напоминает искусственный, чем натуральный. Основная проблема заключается в том, что фермерам приходится решать, на какое время оставить раковины в воде после введения затравки. Сегодня японцы сократили срок до девяти месяцев против двух лет, как рекомендовал Микимото, поэтому некоторые жемчужины выглядят как бусины из ракушек, только чуть более блестящие.

Мне хотелось побольше узнать о причинах сокращения сроков, ведь при такой разнице в качестве это не имеет смысла. За пару дней до этого я, при поддержке музея на Жемчужном острове, отправила официальный запрос в штаб-квартиру компании Микимото с просьбой позволить мне посетить их фермы в заливе Аго. Именно там Микимото проводил многочисленные эксперименты, и можно сказать, что вся индустрия культивированного жемчуга зародилась именно там.

Хотя я отправила несколько писем еще до отъезда из Англии, но ответа не последовало. Теперь я оказалась в Тоба и получила-таки ответ. Отрицательный. Без каких бы то ни было объяснений. На мой вопрос куратор музея лишь виновато пожал плечами. А ведь я прихватила с собой приятеля из Осаки, готового выступить в качестве переводчика. У нас была машина, и, рассудив, что терять все равно нечего, мы дождливым вечером рванули без приглашения в залив Аго (это в часе езды на юг от Тоба), чтобы своими глазами увидеть ту территорию, которую Кокити Микимото избрал в качестве экспериментальной площадки, именно там рождались миллионы жемчужин.

Все здесь буквально изрезано бухтами и рифами.

Сто лет назад залив Аго оставался оазисом дикой природы, но слава родины прекрасных жемчужин акоя сослужила ему дурную службу. Современные отели понатыканы прямо на скалах и напоминают родимые пятна или жемчужины «барокко», а все поля превращены в площадки для гольфа или новые автострады.

Мы планировали остановиться в гостинице в традиционном стиле, которые здесь называются рёкан, на островке по ту сторону залива. Приехав в маленький городок, кажется состоявший исключительно из ресторанов и ювелирных лавок, мы позвонили в отель. Через несколько минут из темноты появился пожилой мужчина на маленькой моторной лодке. Когда мы добрались до гостиницы, его жена приготовила нам ужин — жареную и сырую рыбу с рисом, и хозяева общались с нами вполне дружелюбно, пока мы не спросили о жемчужных фермах. Супруги разом поджали губы, покачали головами, и вид у них стал испуганный, а потом они твердо заявили, что им нечего нам поведать, и отвернулись с таким видом, будто и так сболтнули лишнее.

На следующее утро владелец гостиницы неохотно отвез нас обратно. Путь лежал мимо закрытых для нас жемчужных ферм. С лодки мы могли разглядеть только неровные линии черных буйков вдоль всего залива. Издали это выглядело как соревнования пловцов, когда все замерли в ожидании выстрела из стартового пистолета, но мы-то знали, что там все спокойно и под водой лишь сети, в которых в корзинах тысячи устриц ждут, когда кто-нибудь придет и прекратит пытку. На берегу лаяли собаки, время от времени над крышами клубился дым от печей, но никого не было видно. То ли не сезон, то ли тут вовсе ничего и не происходит.

При свете дня городок тоже казался опустевшим. Большинство лавочек закрылись, мы не увидели ни одного иностранца и обнаружили всего человек пять японских туристов. На дворе месяц май, отнюдь не мертвый сезон. Мы пообедали в маленьком ресторанчике. Кроме нас там еще сидела только одна пара, по-видимому друзья официанта. Я не смогла удержаться и заказала «суп удон с жемчужной ножкой». Так называемая «жемчужная ножка» — это самый твердый кусок мяса мидии, единственный пригодный в пищу. Китайцы считают «жемчужную ножку» афродизиаком, но на меня она никакого особого действия не оказала. «Ножки» оказались вкусными, чем-то напомнив мне белок вареного яйца, и были ярко-оранжевого цвета. В супе их плавало около десятка, и я все съела, правда, потом пожалела о собственной жадности, поскольку два часа спустя меня ужасно тошнило на обочине скоростного шоссе и еще два дня я отлеживалась на матрасе в маленькой гостинице бывшей столицы Нара с высокой температурой, сопровождавшейся бредом.

Но у моего отравления была и положительная сторона — я разгадала загадку. Скорее всего, причина, по которой иностранную журналистку отказывались пустить на жемчужные фермы и никто в Аго не хотел даже говорить о жемчуге, заключалась в том, что в самом заливе происходило нечто ужасное. С 1990-х годов все отходы здесь сливаются в море, причем не только промышленные, но и сточные воды из отелей, в которые съезжаются любители «девственной природы». Неудивительно, что японцы вытаскивают устриц через девять месяцев, в противном случае они рискуют потерять весь урожай, поскольку загрязненная вода убивает жемчужниц акоя так же, как отравила меня. То же самое происходит на пресноводном озере Бива в Центральной Японии, которое так долго было центром выращивания пресноводного жемчуга, что само слово «бива» стало обозначать данный вид жемчуга. Из-за постоянных загрязнений производительность ферм на озере Бива упала практически до нуля.

Микимото, столько лет возившийся с устрицами, видел, как легко они погибают, и знал, насколько это нежные создания. Как и жемчужины, которые не переносят парфюм, высокую температуру, табачный дым, одиночество и частые прикосновения, устрицы тоже требуют бережного обращения. Это поняли и шотландские ловцы жемчуга, нужно отдать им должное. Устрицы и мидии — своеобразный барометр, показывающий, как мы обращаемся с нашей планетой. Иногда мы с такой жадностью заставляем их производить красоту ради нашего удовольствия, что забываем о том, что и они заслуживают уважения.

Да и рынок, который сформировал Микимото, тоже должен находиться в состоянии хрупкого равновесия. Заслуга Жемчужного короля не только в том. что он создал культивированный жемчуг. Микимото также обеспечил постоянный приток потенциальных покупателей. Несмотря на все технические новшества, ему удалось сохранить тайну, которая окутывает жемчужины, словно это все те же потрясающие чудеса природы, столь любимые Юлием Цезарем, а не продукт массового производства.

Но так ли работают все остальные производители культивированного жемчуга? Что произошло бы, если бы алмазы и рубины внезапно подешевели настолько, что мы украшали бы ими мостовые, выкладывая мозаику, или повседневную одежду, если бы любая работающая женщина могла себе позволить их купить и при этом нельзя было бы отличить те, что произвела природа, от тех, что вырастили люди? Интересно, рухнул бы рынок этих драгоценных камней, как чуть было не рухнул рынок жемчуга? Или сила легенд удержала бы цены на плаву?

Это отнюдь не праздные вопросы, поскольку то, о чем я говорю, уже начинает происходить. И, как вы увидите из главы, посвященной алмазам, ювелиры по всему миру очень и очень напуганы.

Большинство вошедших в историю драгоценных камней получили названия по имени владельцев либо тех, кто их нашел или сделал достоянием общественности. Вспомним хотя бы алмаз «Орлов», «изумруд Коковина» или «бриллиант Тэйлор-Бартон». Но у самого знаменитого в мире опала имени нет, несмотря на всю его скандальную историю. В 35 году до нашей эры он принадлежал римскому сенатору по имени Ионий и был предметом пересудов всего Рима. В те времена все известные в Европе опалы привозили из одного места — с приисков в Сланских горах, что на территории современной Словакии. Место необычное, потому что римлянам так и не удалось завоевать этот регион, хотя их легионы и подходили к нему очень близко. Этим и объясняется, что опалы тогда считались редкими и ценились превыше остальных самоцветов. Несмотря на то, что опал, о котором идет речь, по размерам не превышал ядро фундука, он стоил два миллиона сестерциев — за такие деньги вполне можно было бы прикупить пару особняков в дорогом районе Рима. Однако владелец сокровища вовсе не собирался с ним расставаться, и с этого-то и начались все проблемы.

Плиний Старший рассказывает о том, как сладкоречивый римский полководец Марк Антоний отчаянно хотел выкупить опал. Поскольку Ноний отказался его продать. Антоний начал всячески давить на сенатора, и тот сбежал, решив, что лучше жить на чужбине, но с опалом, чем в Риме, но без него. Плиний удивляется как самодурству и жестокости Антония, который так хотел заполучить камень, что готов был сослать из-за него человека, так и упрямству Нония, выбравшего жизнь в изгнании. Но более всего Плиния озадачило то, что Ноний бросил в Риме все свое имущество, взяв только кольцо с опалом, хотя ясно, что именно этот маленький самоцвет и стал причиной множества невзгод, обрушившихся на впавшего в немилость сенатора.

Сегодня даже лучшие опалы не стоят тех денег, за которые можно купить виллу на Капитолийском холме, кроме того, их теперь добывают не в Европе, а в малонаселенных районах Австралии. Но принцип тот же: австралийские опалы находят обычно в таких глухих местах, что старателям, можно сказать, приходится ради них оставлять дом и родные края. Чтобы поговорить со старателями и увидеть своими глазами опалы, мне пришлось посетить самые отдаленные уголки этого самого отдаленного из обитаемых континентов. Но еще прежде, чем отправиться в Австралию, я познакомилась с неким добровольным изгнанником, который продавал драгоценные камни с лотка в США, и услышала от него просто потрясающую историю.

Плинию понравилась бы выставка-продажа драгоценных камней в Тусоне, поскольку там можно найти много чего интересного как для историка, так и для исследователя человеческой натуры, а Плиний воплощал в себе и то и другое. Каждый год в феврале на целых две недели этот ничем не примечательный городок в Аризоне становится мировой столицей драгоценных камней. Повсюду раскинуты огромные шатры, а номера в отелях бронируют аж за несколько лет, в основном из-за того, что на кроватях ночью спят, а днем используют их как витрины для изделий. На мой взгляд, в этом есть что-то неприличное — ходить по коридорам отелей, заглядывать в чужие номера, желая увидеть, что у них там. Вот на одной из дверей табличка: «Целый динозавр», и правда — на цветастом покрывале красуется окаменевшая рептилия. Иногда буквально приходится задерживать дыхание, настолько в чужом номере накурено или воздух спертый, но порой не уходишь, несмотря на все это, очарованный чем-то действительно уникальным или удивленный низкими ценами, и становится понятным, почему каждый год в эту глушь стекается столько людей. Некоторые хотят завязать деловые связи, но большинство приезжают в поисках сокровищ. Британский геммолог Джеффри Манн как-то раз описал подобную ярмарку следующим образом: «Огромный пруд, в котором плавает парочка замечательных золотых рыбок, а над ним зависли тысячи рыболовов. И шансов на хороший улов очень-очень мало».

Разумеется, драгоценные камни не только разбросаны здесь по кроватям в прокуренных номерах, но и занимают целые залы и шатры, именно там чаще всего и ловится «самая хорошая рыбка», хотя ради «улова» приходится преодолеть бесконечные ряды прилавков, и повсюду, на первый взгляд, продают примерно одно и то же — яркие камни: либо почти даром, либо за суммы, равные годовой зарплате. При виде подобной распродажи вся индустрия драгоценных камней кажется почти смешной, как будто ты снова вернулся в детство, когда все мы менялись с друзьями шлифованными шариками, а еще это напоминает торговлю с дикарями на начальном этапе колониализма, ведь в те времена уникальные ценности можно было выменять у индейцев на безделушки. Когда рубины лежат россыпью, как красная икра на тарелке, а жемчуг грузят корзинами, то поневоле удивишься, как в свое время Плиний, почему самоцветы вызывают такой ажиотаж и столь дорого ценятся.

Уве Барфаса я увидела в бальном зале одной из гостиниц. Он почти потерялся в море торговцев сапфирами, но если почти все остальные были одеты в одинаковые темные костюмы и продавали одинаковые ограненные камни, лежавшие в одинаковых белых коробках, то на Уве была футболка, а перед ним на прилавке лежали рядком камушки, скорее напоминавшие небольшие грецкие орехи.

— Хорошее место для прилавка, — сказала я.

Уве кивнул, но заметил, что под «бальными залами» привык понимать кое-что другое. Я вопросительно посмотрела на него, и продавец поспешил объяснить:

— Мы так называем шахты, в которых добывают опалы: они бывают такими просторными, что там можно танцевать.

Уве приехал из австралийского Квинсленда, и, поскольку торговля у него в тот день шла со скрипом, он начал мне рассказывать свою историю: это была история о тяжелой работе, решительных энергичных людях, мистических откровениях и необычной находке, которой дали имя Ангел Йовы.

Алмазы отличаются друг от друга чистотой, размерами, цветом, формой, но, в принципе, это один и тот же материал (углерод), и все хорошие алмазы объединяет одно и то же свойство — они сверкают. Примерно та же однородность наблюдается и в случае с другими драгоценными камнями, за исключением опалов. В дорогих опалах могут быть вкрапления красного тут, брызги голубого там, а в центре — кокетливый всплеск зеленого, но каждый камень сверкает по-разному, и хороший опал обладает уникальным характером. И, на мой взгляд, вовсе не совпадение, что начиная с 1870-х годов большую часть всех опалов в мире добывают в пустынях Австралии, на континенте, который прославляет индивидуальность как никакой другой.

Родители Уве перебрались в Австралию из Германии в середине 1950-х годов, мальчику было тогда одиннадцать лет. На родине его отец работал на угольной шахте и, прослышав, что дороги Австралии буквально вымощены прекрасными самоцветами, решил эмигрировать туда и немедленно приступить к поискам. Сначала семья обосновалась в Мельбурне, и отец с сыном начали оттуда. Соседи считали их сумасшедшими, поскольку Уве с отцом проводили все свободное время, обшаривая русла рек в предместье.

— Но в шестьдесят втором году мы обнаружили в устье реки сапфиры, и над нами перестали смеяться.

Вскоре Барфасы попали на первые полосы газет, сначала благодаря найденным сокровищам, а потом из-за того, что у них решили отобрать находку. Встал вопрос о праве собственности. В Австралии фермеры владеют землей, но на самом деле речь идет лишь о том, что находится на поверхности. Что же касается прав на недра, то их надо заявлять отдельно. Существует довольно сложная система разметки территории, когда потенциальный недропользователь должен вбить в землю колышек с металлической табличкой, тем самым провозглашая, что претендует на природные ископаемые. Пока ты подчиняешься местным законам, тебе позволено обследовать территорию на предмет сокрытых в недрах сокровищ. Данная система кардинально отличается от принятой в Великобритании, где права на минеральные ресурсы распределяются в соответствии со старинными законами: если ты нашел залежи алмазов на чужом поле, то у тебя нет никаких прав проводить дальнейшие раскопки.

Уве с отцом отметили территорию, где нашли сапфиры, но местные фермеры встретили их с дробовиками, поскольку не хотели, чтобы кто-то копался в их земле. Правительство встало на сторону фермеров, так как власти планировали построить в этом районе дамбу, и Барфасам пришлось признать поражение. Однако из этого их первого неудачного опыта восемнадцатилетний Уве кое-что все-таки вынес. Он пережил небывалый восторг, когда они с отцом нашли самоцветы, и усвоил, что очень важно правильно сформулировать свои претензии на потенциальное месторождение. Глядя на водоем, образовавшийся на месте участка, на разработку которого претендовал его отец, юноша поклялся, что в следующий раз так легко не сдастся. Отец с сыном решили обратить свое внимание на опалы, которыми славилась Австралия.

Изучив карту, Барфасы выяснили, что в стране более десятка регионов, богатых опалами. Например, Кубер-Педи на юге Австралии, местечко, известное белыми опалами и суровыми условиями жизни; кроме того, несколько городков в Квинсленде, где добывают так называемые «булыжные опалы», похожие на прозрачные кристаллы в черном обрамлении; а еще есть месторождение Лайтнинг-Ридж в Новом Южном Уэльсе, там опалы черные, как ночное небо, озаренное фейерверками. Отец Уве спросил у жены местного «ювелирного барона» Гарри Спенсера, какую из многочисленных разновидностей австралийских опалов она предпочитает, ведь у этой дамы был просто бесценный опыт.

— Лично мне нравятся «орешки» из Йовы, — ответила она с загадочным видом, и этот ответ предопределил будущее Барфасов.

Кое-кто считал опалы из Йовы самыми красивыми во всей Австралии, другие, напротив, утверждали, будто они самые уродливые. Но в любом случае эти камни, определенно, самые узнаваемые и, поскольку их добывают на очень ограниченном пространстве всего в несколько квадратных километров, самые редкие. «Орешками» эти опалы прозвали потому, что, когда их находят, они напоминают небольшие морщинистые грецкие орехи, вся красота их спрятана внутри железо-содержащего самородка. Когда эти опалы вставляют в украшение, то они выглядят как церковные витражи или картины аборигенов, на которых древние секреты и карты закодированы в абстрактных формах. Уве открыл один такой «орешек», мы увидели внутри австралийский пейзаж после бури, только в миниатюре: прозрачные фиолетовые пруды с чистой водой между зелеными лугами, по которым бежали коричневые дороги, и тонюсенькие прожилки голубых речек. И даже под искусственным освещением витрины все это сияло, словно солнце.

Правда, Уве и его отцу пришлось попотеть, чтобы увидеть подобное чудо. В 1972 году, когда они добрались до Йовы, что в Квинсленде, перед ними распростерлась красная пустыня с небольшими холмами. Ничто не говорило, что некогда, сто лет назад, эта местность была весьма оживленным регионом австралийского буша, центром одного из крупнейших месторождений опалов.

В 1890-х, когда Квинсленд прославился своими опалами, буш был настоящим мужским царством, женщин сюда пускали редко. Исключение сделали для знаменитой дамы по имени Изобел Робинсон, которую прозвали Юло (по названию городка неподалеку от Йовы, где она заправляла). Она носила золотистый пояс шириной в ладонь, расшитый опалами размером с викторианский пенни, и поэтому издали вся блестела и переливалась. Никто не знал, откуда вообще взялась эта женщина. Кто-то говорил, якобы приехала из Англии, другие считали, что из Ирландии, третьи утверждали, будто бы она родилась на ферме в паре миль отсюда, но все сходились в одном: когда дело доходило до того, чтобы купить опалы у старателей, Изобел обладала ну просто невероятным даром убеждения.

К 1898 году Юло уже владела двумя отелями, мясной лавкой, еще одним магазином побольше, торговавшим всякой всячиной, а также казино, где в дальних комнатах трудились молодые красотки. Изобел стала здесь настоящей королевой, и всех восхищало ее бесстрашие. Как-то вечером, дело было в 1899 году, несколько местных парней поспорили, кто лучше стреляет, и один обратился к миссис Робинсон, попросив ее подержать над головой спичечный коробок. Как вспоминал один из присутствовавших при том пари старателей, Юло ни секунды не колебалась: просто взяла коробок, отошла на двадцать шагов и подняла его над головой, а ее опаловый пояс поблескивал в свете свечей. Стрелок легко выбил коробок из ее руки. Второй участник спора, изрядно накачавшийся ромом, оптимистично поднял винчестер и хотел было повторить трюк, но на этот раз женщина отказалась.

К тому моменту, как сюда приехали Барфасы, старые прииски уже опустели, истории о былой удали почти позабыли, а от империи королевы Юло не осталось и следа. Фактически добыча опалов прекратилась в 1903 году, после того как разразилась страшнейшая засуха, и один из чиновников писал, что тогда на сотню километров вокруг Йовы не осталось ни клочка травы.

— Нам сказали, — вспоминает Уве, — что все опалы выбраны и ничего не осталось. Но нас с отцом это нисколько не смутило. Мы вовсе не собирались уезжать обратно.

Барфасам повезло познакомиться с опытным старателем, который умел находить опалы весьма оригинальным способом.

У опала довольно странная химическая формула Si0₂·nН₂0. С виду очень сложная, но она значит всего лишь, что опал — это смесь диоксида кремния с некоторым количеством воды — словно стакан с водой взял да и превратился каким-то чудесным образом вдруг в камень. Именно вода, которая составляет обычно от пяти до десяти процентов его объема, придает опалу прозрачность, и это один из ингредиентов, обеспечивающих потрясающую игру цвета. Благодаря воде опал может выглядеть как отблески солнечного света в озере или как бушующее алое пламя.

Кроме того, наличие воды позволяет находить опалы с помощью так называемой «волшебной лозы» — именно этому трюку отца и сына научил бывалый старатель.

— Сначала мы отнеслись к этому скептически, но потом рассудили, что все лучше, чем подбрасывать в воздух шапки и смотреть, где они приземлятся, и решили попробовать.

Старатели мнят себя настоящими мачо и стесняются использовать изящные ивовые пруты, какими оснащены обычно лозоходцы, вместо этого они берут два куска толстой проволоки, и Уве с отцом последовали их примеру. Несколько дней, чувствуя себя совершенно по-дурацки, они обшаривали старые участки, вооруженные кусками проволоки. И вдруг проволока запрыгала. Попробовали еще раз — тот же эффект, а в третий раз провода и вовсе скрестились.

— Так мы застолбили первый участок, — вспоминает Уве, — и именно там потом нашли «Ангела Йовы».

Он собирался было продолжить, но тут у прилавка нарисовались три потенциальных покупателя, и Уве отвлекся. Разговор пошел о размерах приисков, ценах и качестве камней.

— Погодите секундочку, — он сунул мне визитную карточку, — приезжайте в Австралию, обещаю: я расскажу вам историю «Ангела».

В следующий раз мы встретились с Уве три месяца спустя в Алис-Спрингсе, что в самом центре Австралии. Там не было опаловых приисков, но теперь Уве замахнулся и на рубины тоже. Они с женой приобрели не так давно единственную рентабельную шахту по добыче рубинов к северу от города и переехали сюда вместе с сыном Рикардо. Но для начала в первый же день им пришлось несколько часов колесить по округе и искать саму шахту. Методично все объехав, супруги попытались обуздать растущий страх, что все их накопления ушли на фантом. Ведь известны случаи, когда людям продавали несуществующие прииски. Взять, к примеру, так называемую «Великую алмазную мистификацию», когда в 1872 году два мошенника в Колорадо выудили у инвесторов из Сан-Франциско более полумиллиона долларов за алмазную шахту, которой не существовало и в помине. Но, к счастью, до «Великой рубиновой мистификации» дело пока не дошло.

— Когда мы уже собирались сдаться, Рикардо вдруг посмотрел вниз и буквально под ногами увидел красный камешек. Он сиял, как красный сигнал светофора, и стало ясно, что мы на верном пути.

Я спросила, нашли ли они еще рубины, и Уве, перед тем как ответить, оглядел бар. Несколько местных жителей потягивали пивко, кроме них еще сидела группа туристов из Мельбурна, и какой-то парень в одиночестве курил за столом. Услышав про рубины, он заинтересованно вскинул голову. Уве поспешил сменить тему:

— Я обещал рассказать тебе об «Ангеле Йовы», только предупреждаю, история скорее похожа на сказку.

Застолбив за собой первый участок, Уве с отцом принялись копать. Они копали и копали, копали и копали, выкопали яму глубиной в десять метров, но ничего не нашли.

— Мы с отцом уже подумали, что порядком лоханулись.

К тому времени с момента отъезда из дому прошло целых пять месяцев, а ведь они обещали матери вернуться через полгода. И вдруг, буквально за несколько дней до истечения этого срока, Барфасы наткнулись на то, что искали: обнаружили целую кучу «орешков», словно какой-то дракон отложил тысячу лет назад кладку яиц. Наконец-то: вот они, опалы!

Один из самых больших самородков был размером с яйцо страуса эму, и Уве оставил его напоследок. Он собирался разрезать его вдоль, как обычно, но остановился.

— Понимаю, что звучит странно, но мне явственно послышался голос, который просил не делать этого.

Таинственный голос звучал всякий раз, когда Уве заносил инструмент. Прикидывая, как объяснить происходящее отцу, парень все-таки разрезал самородок, но не вдоль, а поперек.

— Мне показалось, что ангел спустился с небес. Настоящий ангел, с крыльями и нимбом, в ангельском одеянии… Его глаза меняли цвет, так бывает, когда заглядываешь в витражное стекло.

Сейчас этот камень весом в двести пятьдесят шесть граммов надежно заперт в сейфе, но у Уве с собой была фотография: и впрямь ангел в полете, весь в оттенках небесно-голубого, зеленого, розового. Да, пожалуй, ради такого опала человек вполне мог решиться отправиться в ссылку.

— Не могу сказать, что я сильно верующий, но тут… но тут у меня просто дыхание перехватило.

Находка подтвердила эзотерический статус, который приписывают этому месту.

— Некоторые утверждают, будто именно здесь и находился Эдем и опалы — это фрукты и орехи, упавшие с райских деревьев и обратившиеся в камни. Есть даже теория, что само название «Йова» происходит от имени Господа — Иегова, хотя я в это не особо верю.

Однажды Уве предложили за «Ангела» один миллион австралийских долларов (то есть в переводе на фунты — около четырехсот тысяч) в золотых слитках, но он решил, что подобная сделка небезопасна. В другой раз американский коллекционер попросил привезти опал в Лос-Анджелес, но приятель-военный посоветовал не рисковать.

— Да я и не хочу его продавать, — признался Уве, вторя Нонию, — и никто меня не заставит.

Опал — уникальный самоцвет, ибо из трех вариантов ответа на вопрос: «Что это — животное, растение или минерал?» — все три окажутся правильными. В животном мире это же соединение можно обнаружить в хоботке самок москитов, а потому его кончик достаточно острый, чтобы проколоть кожу. Растительный опал — это крапива, которая теряет возможность обжигать непрошеных гостей, если выросла на почвах, не содержащих кремния. Колючки крапивы такие хрупкие, что ломаются после проникновения под кожу и выпускают яд.

Одна из загадок этого самоцвета — почему в некоторых опалах мы видим искры, а в других нет. Вплоть до XIX века часть ученых считала, будто внутри так называемых благородных опалов находится масло, другие высказывали мнение, что из-за крошечных трещинок возникает преломление света, третьи утверждали, якобы игра цвета происходит из-за воды, правда, не объясняли, почему в таком случае содержание воды в обычном и благородном опале одинаковое.

Ближе всех к разгадке подошел в 1871 году немецкий ученый Беренс, заключивший, что игра цвета вызвана крошечными изогнутыми пластинками, фокусирующими лучи света. В конце концов австралийские ученые посмотрели на опалы под увеличением в тридцать тысяч раз и выяснили, что они состоят из крошечных кремниевых сфер диаметром в несколько сот нанометров. Это критическая цифра — именно такова длина волны видимого спектра света. Ученые поняли, что разница между благородными и обычными опалами заключается не в самом материале, а в организации одного и того же материала.

Грубо говоря, в благородных опалах похожие на стекло молекулы распределены аккуратными рядами, как шарики внутри пирамиды, и между ними одинаковые треугольные пространства, а расположение молекул в обычных опалах скорее напоминает беспорядок в шкафчике школьного спортзала, куда запихнули вперемешку баскетбольные и футбольные мячи и мячики для гольфа. Когда поверхность опала ровная, структура организованная и молекулы расположены далеко друг от друга, белый свет отражается с такими длинами волн, что создается впечатление ярких цветов. Точно так же небо кажется красным при наличии в атмосфере крупных частиц; красный опал — результат наличия более крупных сфер, а синий цвет появляется, когда сферы меньше по размеру. Но каким бы ни был размер этих сфер, главное — порядок, иначе свет будет отражаться хаотично, не давая ощущения отдельных цветов. То есть, как ни парадоксально, беспорядочные переливающиеся вспышки в опале дает именно внутренний порядок, а хаотичная структура формирует однотонные серые опалы низкого качества.

Когда мы покончили с напитками, Уве и его сын Рикардо отвели меня на холм, откуда открывался вид на город. В домах Алис-Спрингса, население которого составляет всего десять тысяч человек, уютно мерцали экраны телевизоров. Ну просто в голове не укладывается, какая огромная пустыня его окружает. До любого другого более или менее крупного города больше тысячи трехсот километров, то есть это один из самых изолированных городов мира. Теперь, когда вроде бы любопытствующих вокруг не было, я снова спросила Уве, нашел ли он тогда рубины. Он открыл было рот, но тут же осекся, поскольку в тени поблизости курил, наслаждаясь видом, какой-то парень, очень похожий на того, из бара.

Мы сели в машину, и ребята подбросили меня до отеля. По дороге Уве ответил наконец на мой вопрос, сказав, что нашел еще несколько рубинов,

— Надо проявлять осторожность, а то многие хотят поживиться на чужих шахтах. Когда речь идет о воровстве опалов, то есть даже специальное слово: «крысятничество». Не знаю, как называется, когда крадут рубины с чужих участков, но думаю, мы скоро это тоже узнаем.

На протяжении всей беседы за нами ехала еще одна машина.

Кроме понятия «крысятничество» есть еще несколько специальных слов и выражений, которые стоит выучить перед посещением опаловых приисков. Некоторые вполне понятны и неспециалисту, например «игра цвета» — способность камня переливаться разными цветами. А есть еще «белила»: так именуют на местном сленге недрагоценные опалы — в противоположность «цветным» опалам это опалы без искры, словно природа вылила на огонь ведро воды. «Опаловой рудой» называют ту породу, которую достают из шахт, ее потом сортируют, а то, что остается, называется «хвостами». Таких жаргонизмов достаточно много, но самое первое слово, которое мне предстояло выучить, — «землянка», поскольку моя первая остановка была в Кубер-Педи, самом известном городке шахтеров, где несколько сот человек жили в пещерах.

— Есть только один способ стать миллионером на опаловых шахтах в Кубер-Педи, — заявил мне вскоре по приезде один из старателей.

— И какой же? — заинтересовалась я.

— Приехать туда миллиардером, — сказал он и пошел, смеясь, по своим делам.

Кубер-Педи гордится своей невзрачностью и пока что оправдывает свою репутацию. Городок окружают десятки розовых холмов конической формы, каждый метров десять в высоту, словно армия гигантов разбила в пустыне свои палатки. На самом деле это отвалы породы, и кажется непостижимым, что каждый камешек этого странного безмолвного пейзажа был изучен по нескольку раз в поисках сокровищ.

В первый же вечер, когда солнце заходило за эти странные холмы, я влезла на сводчатую крышу в центре города, чтобы насладиться «невзрачностью» Кубер-Педи с выгодной позиции. На соседнем холме человек пять аборигенов во фланелевых рубашках занимались примерно тем же — все они сидели лицом на запад, созерцая, как умирает солнце, и молча курили.

Слово «опал» происходит от греческого «меняющийся цвет», но пейзаж, рождающий опалы, казался необычно монохромным. Кругом один только розовый, словно в спальне Барби, и так до самого горизонта, если не считать редких вкраплений пастельно-зеленых эвкалиптов.

Есть такая детская книжка «Железный человек», ее написал Тэд Хьюз. Так вот, она заканчивается тем, что космический ящер обжегся о Солнце и рухнул с силой на Землю, а броня под его кожей превратилась в драгоценные камни, которые дождем рассыпались по всей Австралии. Именно этим и объясняется, что на территории континента есть залежи всего чего угодно — алмазов, сапфиров, изумрудов, топазов, яшмы, рубинов и цирконов. Но, полагаю, когда Хьюз представлял себе австралийскую пустыню, усыпанную драгоценными камнями, то в первую очередь думал о безлюдном Кубер-Педи.

Я слышала, что здесь большинство людей живут под землей, и представляла себе что-то наподобие лунной поверхности, как в культовом мультсериале «Клангерс», где инопланетяне, внешне напоминающие мышей, живут в норах, в которые проникают через люки с крышкой. Однако сегодня, по крайней мере на первый взгляд, Кубер-Педи выглядит как обычный городок — хлипкие домики, ненужные парковки, магазинчики с крышами из гофрированного металла. Но под этим городом есть еще один, с домами, магазинами, церквями и отелями. В некоторых шахтах даже нельзя работать, иначе того и гляди на голову обвалится какой-нибудь жилой дом.

Планировка Кубер-Педи весьма оригинальная. Главные дороги бесцельно извиваются, прорезая его, но никуда не ведут. В видимой части города повсюду стоят металлические цилиндры, напоминающие гигантские батарейки, и на самом деле это и есть своего рода батарейки. Дело в том, что Кубер-Педи нуждается в воде и без таких вот цилиндрических резервуаров просто не смог бы существовать. В среднем здесь выпадает 17,5 сантиметра осадков в год (для сравнения: в Нью-Йорке — 108. а в Сиднее — 122), поэтому Кубер-Педи один из самых жарких и засушливых регионов во всей Австралии, а это достижение, учитывая, насколько засушливый и жаркий континент в целом. Но местным жителям есть за что возблагодарить засуху, несмотря на все неудобства. Ведь именно поиски воды в этой бесплодной пустыне и привели к открытию опалов.

В начале 1915 года четырнадцатилетний Вилли Хатчисон вместе со своим отцом Джимми и двумя его компаньонами искал золото в Стюарт-Рэнджерсе, местечке, получившем название в честь Джона Макдауэлла Стюарта, первого европейца, который пересек континент с юга на север. Но они не только не нашли золота, но и, разбив лагерь в высохшем русле реки, поняли, что остались без воды. Австралийская история кишит рассказами о незадачливых старателях, у которых кончались запасы воды, причем намного более яркими, чем описание экспедиции самого Стюарта, столкнувшегося с похожей проблемой полувеком ранее. Вот как он это описывал: «Солнце пекло так сильно, что рассохлись деревянные ящики, из-за чего повылезали все болты, потрескались роговые ручки и деревянные гребни. Свинец капал с кончиков карандашей… ногти стали хрупкими, словно стекло, у людей перестали расти волосы, а у овец — шерсть. Началась цинга, и мистер Пул, помощник начальника экспедиции, скончался».

Но вернемся к Вилли Хатчисону. На следующее утро его отец Джим вместе с компаньонами на верблюдах отправились на поиски воды, оставив подростка в лагере, а когда вернулись, то страшно перепугались. Джим вспоминал: «Лагерь был пуст, причем, судя по остывшему пеплу, уже много часов. Я, разумеется, занервничал и решил развести костер, который был бы виден отовсюду». Пока Джим собирал дрова для костра, как ни в чем не бывало вернулся Вилли и первым делом спросил отца, нашли ли они воду. Услышав отрицательный ответ, он воскликнул: «Ха, папа, я тебя обскакал!»

Оказывается, мальчик не только нашел воду, но наполнил мешок из-под сахара светлыми сияющими камнями, которые гордо высыпал на землю. Они-то и положили начало опаловой лихорадке. Буквально за несколько месяцев сюда стеклись сотни старателей, а потом к ним присоединились еще многие бывшие участники Первой мировой, быстро приспособившие свои навыки рытья траншей для выкапывания пещер, призванных защитить их от другого злого врага — солнца.

Сначала новый прииск назывался скучно — в честь все того же Стюарта, но в 1920 году, когда о преуспевающей деревушке напечатали статью в газете, ассоциация поселенцев придумала ей новое, более звучное имя. «Купа» и «пити» (так это тогда звучало) — слова, заимствованные из двух разных языков австралийских аборигенов; изначально это сочетание значило «водная лунка мальчика» и содержало намек на историю Вилли Хатчисона. Но Вилли погиб в возрасте двадцати лет, причем в этой самой «водной лунке», утонул, когда ногу свела судорога, так что у названия появилась отрицательная коннотация. Сейчас туристам рассказывают, что «Кубер-Педи» означает «нора белого человека», и многие жители чрезвычайно гордятся подобным объяснением.

Вечером, на обратном пути в свой подземный отель, я услышала два выстрела, затем чей-то смех, а потом крики. Да уж, Кубер-Педи соответствовал своей дурной славе.

На следующее утро я отправилась на встречу со старожилами — Дон Джонс и ее другом Питером Батлером. Дон живет в Кубер-Педи с 1975 года, тогда соотношение мужчин и женщин здесь составляло сто к одному. Первого ребенка она родила, когда ей еще не исполнилось двадцати, а потом произвела на свет еще пятерых. Младшие до сих пор все еще жили с ней: боролись за место под солнцем с собаками, спасали кенгуру и опоссумов. А еще в этом доме держали двух бородатых ящериц с чисто местными кличками Белли и Цветти. (Как объяснила Дон, их питомцы получили свои имена в честь двух разновидностей опалов: если помните, на жаргоне старателей их именуют «белила» и «цветные».)

Когда мы вошли в бунгало, две девочки-подростка ссорились, выясняя, кто позволил кенгуру справить нужду в корзину для грязного белья. Они собирались на скачки на прииски за двести миль к северу, и за ними вот-вот должны были заехать. Пока девочки подбирали с пола одежду, Дон и Питер рассказывали мне о Кубер-Педи: про обваливающиеся шахты, странные огни, которые висят над городом после заката солнца, словно НЛО, и про парня по прозвищу Пулемет Джо, отстрелившем себе руку. А как-то раз, сказала Дон, венгерский старатель пришел к ней под окна с привязанной к руке взрывчаткой и начал орать, что кто-то украл его женщину. Детство этого парня прошло в цирке под Будапештом, и он прославился своими пиротехническими шоу, поэтому все решили, что это просто спектакль.

— Но он запустил детонатор, динамит взорвался, и этот венгр разлетелся по всему моему дому, я потом целую неделю не позволяла собакам лизать меня, поскольку знала, что они могли сожрать.

В историях фигурировали «венгерский клоун», «латышский охотник за крокодилами», «чокнутые немцы». Многие из старателей были иммигрантами первой волны из Европы. Австралийские города воплощали мечты иммигрантов — свободу, шанс на быстрое обогащение, возможность работать на себя, а не на дядю. Ну просто современная версия рассказа о Ионии: все они предпочли жизнь на чужбине, но с опалами жизни на родине без них. Кроме того, добыча опалов не требовала особых вложений. Сотни людей приехали в Кубер-Педи полные надежд, но с пустыми карманами, и кое-кому удалось разбогатеть.

Сейчас все стало серьезней. Хотя получить право на разработку участка можно по дешевке, но вот сами разведочные работы стоят дорого. Бурильные машины жрут по двести литров бензина в день.

— До начала пятидесятых годов, когда сюда впервые привезли гелигнит, у большинства старателей из оборудования были лишь кирки да лопаты, а еще корзинки и палатки, все долбили вручную, а теперь требуются инвестиции, — сказал Питер. — Надо вложить кучу денег.

Однако найти опал — это только полдела, ведь надо еще и продать его, поскольку, как заметил Питер, «опал ничего не стоит, пока вы не спрятали деньги в карман». Основные покупатели — китайцы из Гонконга, а они ведут переговоры очень жестко.

— Кто-то из старателей однажды сказал: дескать, если цены не поднимете, мы не будем продавать, а покупатели улыбаются, говорят: да без проблем, у нас запасы на несколько лет вперед.

В этот момент за дочками Дон заехал молодой человек на грузовике. У него в руках была бутылка пива.

— Дай ему в ухо, если будет за рулем пить, Дезри! — крикнула Дон на прощание. — Девочки, пристегнитесь!

Но дочки в ответ только отмахнулись.

— Ну… если что случится, они сами умеют водить, — уверенно сказала Дон, закуривая очередную сигарету.

Семьи старателей населяют в основном окраины города, а дилеры живут прямо в центре. Тони Вонг ведет дела из большого дома на улице Хатчисона и живет в Кубер-Педи так долго, что ему даже не нужно ходить на шахты — старатели сами приходят к нему. Тони начинал огранщиком опалов в Гонконге и тридцать лет приезжал в Австралию в качестве покупателя. В 1970-х Гонконг стал центром обработки опалов, поскольку рабочая сила стоила там дешево.

— А теперь приходится посылать опалы на огранку в материковый Китай, — посетовал Тони, — в Гонконге это обходится слишком дорого.

Разные опалы отправляются в разные страны. Американцы и японцы приобретают камни самого высокого качества, но если первые предпочитают красные, то последние — синие и зеленые, «возможно, потому, что подобный оттенок напоминает яшму, которая традиционно очень ценится в Азии». В Великобритании опал никогда не пользовался особым спросом, отчасти, видимо, потому, что тысячи моих соотечественников, пусть даже и из бедных семей, купили себе в 1960-х годах практически за так билет в Австралию в один конец. В итоге «десятифунтовые англичане», как называли мигрантов, которым правительства Англии и Австралии организовывали транспортировку именно за такую сумму, отправляли опалы домой в качестве сувениров, поэтому даже сейчас опал в Великобритании считается «драгоценностью для рабочего класса».

Но так было не всегда. Даже после исчезновения Нония опалы ценились порой выше остальных драгоценных камней. В короне императора Священной Римской империи центральным камнем был именно опал: белоснежный, с яркими красными искрами. Он вошел в историю под названием «Орфанус», что означает в переводе «Сирота»; скорее всего, его назвали так потому, что другого столь же великолепного камня просто не существовало. В 1584 году, в канун празднования Нового года, королева Елизавета I была счастлива получить в подарок комплект с опалами от своего фаворита сэра Кристофера Хаттона. В благодарность за это и, возможно, за другие услуги ее величество приказала местному епископу сдать Хаттону дворец в Эли, близ Холборна, за незначительную ренту. С 1870-х годов квартал Хаттон-Гарден стал местом, где селились лондонские ювелиры. До этого там были трущобы, и Феджин, персонаж диккенсовского «Оливера Твиста», промышлял буквально в пяти минутах ходьбы от этого места.

Елизавета I подарила шляпную булавку с опалом и рубином сэру Френсису Дрейку в знак благодарности за те сокровища, которые он отбил для нее у испанцев. В начале XIX века традиция дарить опалы еще существовала, и около 1805 года Наполеон подарил Жозефине, в которую тогда еще был страстно влюблен, превосходный красный опал весом около ста сорока граммов. Камень назывался «Горящая Троя», и Наполеон выбрал его, поскольку считал Жозефину своей Еленой. Но он мог интересоваться этими самоцветами и по другой причине: Наполеон во многом брал пример с римлян и, возможно, хотел подражать Марку Антонию в его любви к опалам.

Даже королева Виктория всю свою жизнь любила опалы. Когда ей было тринадцать, она описала в дневнике чудесное Рождество в Кенсингтонском дворце: «После ужина мы пошли в гостиную… Там на двух круглых столах стояли два дерева, увешанные гирляндами и конфетами, а вокруг были разложены подарки.

Мама подарила мне премилую розовую сумочку, которую она сшила своими руками, и положила внутрь сухие духи, а еще симпатичную брошь и сережки с опалами, книжки, красивые гравюры, розовое атласное платье и накидку, отделанную мехом». Много лет спустя королева Виктория заказала роскошную диадему, украшенную опалами и более чем двумя с половиной тысячами бриллиантов, а еще она часто дарила опалы своим дочерям, может, потому, что на древнегреческом языке этот камень назывался «любимым ребенком», а может, просто в память о том волшебном Рождестве времен ее детства.

С огромной долей вероятности можно утверждать, что почти все эти камни добывали на старинных шахтах на территории нынешней Словакии, оттуда же в свое время привезли опал Нония и знаменитый «Орфанус». Шахты функционировали вплоть до XIX века, хотя известно, что землевладельцы открывали их раз в три года, чтобы ограничить добычу. В соседнем городе полно роскошных особняков и богатых церквей, почти все они построены на доходы от продажи опалов.

Из всех австралийских опалов к европейским ближе всего те, что добывают как раз в Кубер-Педи, поскольку у них довольно бледная база, внутри которой заметны яркие искры. Плиний описывал подобные камни так: «В них разом видны яркое пламя рубинов, фиолетовый блеск аметистов, синеватая зелень изумрудов, которые смешаны вместе и приправлены невероятным блеском… правда, кое-кому опалы напоминают горящую серу в аду».

А вот я, глядя на камни Тони Вонга, подумала, что у меня они скорее ассоциируются с экраном телевизора. Его любимый опал был белым, светящимся, и на нем вспыхивали небольшие красные, зеленые и синие точки, что напомнило мне плохо настроенный телевизор. Такой опал называется «шпилечным». Если вспышки более крупные, как сполохи, то опал именуют «арлекином», и такие камни ценятся выше. Остальные опалы у Вонга были помельче, но такие же яркие. Тони окунул их в воду, а потом поместил на черный поднос под яркую лампу, и мне вспомнились документальные фильмы о подводном мире. Опалы вспыхивали бирюзовым, зеленым и синим, создавалось впечатление, будто смотришь вниз на подводную скалу во время дайвинга.

Большинство таких опалов стоят несколько тысяч долларов.

— Но можно добиться подобного эффекта и с меньшими затратами, если хотите, — сказал Тони.

Еще Плиний целую главу в «Естественной истории» посвятил способам имитации опалов, поскольку «нет другого камня, который нечистые на руку дельцы подделывали бы столь искусно». Разницу можно заметить, пишет Плиний, если зажать камень между пальцами и посмотреть на свет: стекло будет преломлять свет одинаково, а опал будет переливаться разными цветами. Сегодня в лабораториях Франции, Америки, Японии и других стран выращивают синтетические опалы, хотя искусственные опалы и не смогли пошатнуть рынок натуральных камней так сильно, как это произошло в случае с другими самоцветами. Если присмотреться к синтетическому опалу, то видно, что он искрится словно по некоей заданной программе, а не спонтанно, как натуральный.

Более дешевые опалы, о которых говорил Тони, — это не подделка и не синтетика, хотя стекло в их составе есть. Это так называемые дублеты и триплеты. Сейчас существуют эффективные способы сделать опал более выразительным. Дублеты — отполированные опаловые пластинки, наклеенные на оникс, обсидиан, черное стекло или рядовой опал, а триплеты — своеобразные сэндвичи: на опаловый слой наклеивают дополнительный защитный слой горного хрусталя, синтетического материала, обычного или свинцового стекла. Кстати, подобная техника применяется и в случае с другими самоцветами.

Тони сказал:

— Вообще-то, по закону, покупателям обязаны сообщать, что они приобретают дублеты или триплеты, но иногда недобросовестные продавцы «забывают» упомянуть об этом.

Меж тем разница в цене огромна. Дублет может стоить в четыре раза дешевле благородного опала, а триплет и того меньше. Если смотреть на камни россыпью, то разница заметна: взглянув на опал сбоку, в случае с дублетом и триплетом увидишь полоски материала, но когда камень вставлен в оправу, то наверняка сказать трудно, поскольку клей легко растворить и следы его убрать.

Вечером я пошла с Тони поужинать в кантонский ресторанчик, где в течение вот уже многих десятилетий покупатели из Гонконга обсуждали сделки, лакомясь привычной едой. В кантонском диалекте для опала имеется специальное слово, которое дословно переводится «австралийская драгоценность», но есть и более привлекательное название, состоящее из трех слов: «свет», «гора», «облако». Понятное дело, что нувориши из Южного Китая не могли пройти мимо такого звучного названия. Тони пригласил на ужин четырех друзей. Никто из них не был старателем, хотя они по выходным спускались в шахты в качестве хобби.

Разговор зашел о том, что в последнее время выработка шахт очень мала, так что, возможно, стоит больше времени проводить на участках. Я заметила, что Тони, по крайней мере, не нужно принимать такое решение. Он улыбнулся:

— Вообще-то нужно. У меня тоже есть свой прииск.

Ему не особо повезло, но Тони это особо и не удивляет. В Кубер-Педи всего один из десяти старателей находит опалы, а из десяти этих счастливцев только один хоть что-то зарабатывает, ну а из числа этих последних лишь десяти процентам удается разбогатеть. Итак, шансы один к тысяче.

— Все лучше, чем играть в государственную лотерею, — пошутил Тони, — хотя и работать, конечно, приходится побольше.

Отчасти потому, что поиски опалов требуют удачи, а еще из-за того, что старатели стекаются сюда со всех уголков планеты, в Кубер-Педи есть где помолиться о помощи свыше: тут тебе и православные церкви, и католические, и англиканские, и даже евангелические для аборигенов, и все они находятся под землей. Я решила пойти в евангелическую, хотя меня предупредили, что с паствой там может быть туго, поскольку «когда дела идут хорошо, аборигенов в церковь не заманишь».

Район этот чрезвычайно засушливый, и аборигены раньше тут не жили, предпочитая регионы, где нет проблем с водой. Однако Кубер-Педи — это часть обширных территорий, где традиционно обитали местные племена. И хотя аборигены не нашли каких-либо знаменитых опалов, да и вообще особо не распространялись о камнях вплоть до 1915 года, тем не менее сами они с древнейших времен занимались их поиском. У некоторых были свои шахты, другие предпочитали рыться в чужих «хвостах». Одной из самых заметных фигур в новейшей истории Кубер-Педи является аборигенка по имени Тотти Бриант, которая оживила бизнес в 1946 году, когда наткнулась на огромный сверкающий камень в восьми милях от города и обнаружила целый пласт опалов. Тотти и ее муж Чарли купили себе новенький «форд» и стали в этих местах притчей во языцех, разъезжая по городу с собаками и ягненком, причем все их питомцы пытались усесться на переднее сиденье рядом с любимыми хозяевами.

Церковь, основанная еще аборигенами Купа-Пити, расположена на краю города и снаружи выглядит как заброшенная шахта. Но потом оказывается, что ржавое оборудование, валяющееся вокруг, — результат недавних раскопок, а вход в туннель ведет в новенькую побеленную пещеру, освещенную голыми лампочками. Места ровно столько, чтобы расставить пятьдесят металлических стульев перед гобеленом, на котором вышиты слова «Снизойди, о Дух Святой!». Заняты оказались лишь несколько стульев, и после чудесного выступления хора детишек-аборигенов, которые после этого сразу убежали в воскресную школу, на середину вышел крупный мужчина-европеец, чтобы прочитать проповедь тем, кто остался.

Мало кто мог такое оценить, но в этой выбеленной пещере внутри опалового холма полыхало пламя ада. Собственно, стиль проповеди Джорджа Маккормака, строительного подрядчика из Северной Ирландии, переквалифицировавшегося в старателя и священника в одном флаконе, можно охарактеризовать как нечто среднее между харизматичным и склеротичным («как бишь его звали-то… ах да, Савл…»), а общий смысл сводился к тому, что если мы не станем достойными христианами, то ждут нас пещеры пожарче, чем эта.

— Все деньги, которые вы можете заработать старательством, все миллионы Билла Гейтса, все деньги мира — ничто в глазах Господа, если вы не уверовали в Иисуса, — гундосил Джордж и вдруг обратился к кому-то из собравшихся: — Ты тут? Я думал, ты потерялся.

— Так и было, — тихо ответил молодой человек с заднего ряда.

Церковь была такой новой, что ее официально еще даже не открыли. Как сказал Джордж позднее, «за нее, фигурально выражаясь, заплатило то самое пространство, в котором мы находимся». Денег на строительство церкви не было, и поэтому группа энтузиастов начала копать, в надежде, что Иисус ниспошлет им недостающую сумму. В один прекрасный день в самом центре этой пещеры они нашли превосходный опал, продали его и выручили восемь тысяч долларов, ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше; этой суммы хватило на всю церковь, включая побелку.

После проповеди Джордж пригласил паству в свой подземный дом. Мне сначала показалось, что стены покрыты крапчатой розовой краской, но это оказался натуральный рисунок песчаника. Было в этом что-то нереальное — сидеть за одним столом с евангелистами, есть домашний кокосовый пирог и обсуждать, является ли опал проявлением величия Господа или же искушением дьявола. В итоге пришли к консенсусу — опал может быть и тем и другим, смотря в чьи руки попадет.

К нам присоединился потерявшийся и вновь обретенный паренек, за которого Джордж попросил помолиться и которого местные прозвали Счастливчиком. Он показался мне симпатичным и буквально пышущим здоровьем, тем более странно было услышать, что он лечится от наркотической зависимости. Счастливчик принял христианство в тринадцать лет и тогда же начал искать опалы, и для него два эти события переплелись воедино: он верил, что Иисус хранит его от несчастных случаев и божественная поддержка помогает найти опалы.

— Я ждал, молился, в голове рождались какие-то картинки, и я понимал, что Иисус поможет мне найти камень, — говорил он.

Остальные подтвердили, что если в шахте есть опал, то старатель его буквально «чует нутром». Если убрать все отсылки к Иисусу, то мне это напомнило рассказ Уве о том, как он нашел своего «Ангела» — неким шестым чувством. Никаких научных экспериментов в этой области не проводилось, тем не менее есть вероятность, что опал излучает нечто такое, что нельзя ни услышать, ни увидеть, но однако люди, если застынут на месте, способны почувствовать это излучение.

Интересно было встретиться со старателем по прозвищу Счастливчик, поскольку обычно считается, что опалы как раз счастья не приносят. Пожалуй, за ними, единственными в мире драгоценных камней, закрепилась репутация самоцветов, притягивающих неудачи. Даже сегодня в Великобритании редко встретишь обручальные кольца с опалами, причем это не древнее суеверие, поскольку все тот же Плиний ни словом ни о чем подобном не обмолвился, и, хотя в его истории опалов часто фигурируют разного рода несчастья, однако, судя по всему, на протяжении веков этот самоцвет все-таки считался счастливым камнем. Готы верили, что он выкован из небесного ока, а арабские ученые в X веке писали, что людей, которые носят розовые опалы (их называли громовыми камнями), «ждет богатство и доброе здравие».

Вероятно, репутация опалов испортилась в XIX веке, после выхода в свет романа Вальтера Скотта «Анна Гейерштейнская». Там фигурирует таинственная аристократка Гермиона, мистическим образом связанная с опалом, который никогда не снимает: «Когда ее глаза сверкали и щеки розовели, то и внутри опала языки пламени плясали живее». Служанки Гермионы судачат, что барышня одержима, поскольку тоже видели, что от броши исходило странное сияние. Когда Гермиона родила ребенка, ее муж принес святой воды, капля которой нечаянно угодила на опал. «Внезапно из опала вылетела искра, яркая, словно падающая звезда, после чего камень поблек и стал похож на обычную гальку, а красавица-баронесса ахнула, обмякла и распростерлась на полу». Ее оставили в комнате отдыхать, но когда кто-то зашел проведать Гермиону спустя пару часов, то обнаружил в постели лишь горстку пепла. Вальтер Скотт вплел в сюжет вполне реальные свойства опала. Поскольку это минерал мягкий, то он требует особой осторожности, а при воздействии высоких температур может треснуть и поблекнуть. Кроме того, Скотт описывает свойство опалов меняться при контакте с человеческим телом.

Об этом, кстати, на полном серьезе говорил один из лондонских ювелиров в 1890 году: «Еще ярче становится блеск, коим опал так славен». Но прежде всего романист выбрал очень удачную метафору: какой минерал лучше отразит человеческие эмоции, чем опал, который сияет и тускнеет в зависимости от света, тепла и, возможно, даже окружающей среды?

Некоторые ученые считают, что именно эта книга вызвала спад на рынке опалов, но с трудом верится, что роман мог оказать такое сильное влияние, скорее всего, существовала и еще какая-то причина. Книга вышла в 1829 году, когда в мире практически не осталось источников опалов. Словацкие шахты к тому моменту почти уже выработали свой ресурс. Большинство доступных на рынке опалов отличались плохим качеством, так что, похоже, падение объема продаж было обусловлено не спросом, а предложением. Одной из высокопоставленных особ, поверивших, что опалы приносят несчастье, была принцесса Александра, супруга Берти, старшего сына королевы Виктории, ставшего впоследствии королем Эдуардом VII. После смерти Виктории в 1901 году новоиспеченная королева приказала убрать опалы из знаменитой диадемы, которую заказала покойная свекровь, заменив их на цейлонские рубины, — в этом виде диадема сохранилась и до наших дней, правда, теперь она известна как Индийская тиара.

Не станем утверждать, что суеверие Александры связано напрямую с романом Вальтера Скотта, возможно, речь здесь идет о целом фольклорном цикле. Так, в Северной Европе считалось, что внутри опала блестят глаза убиенных детей, поэтому он способствует «дурному глазу». Но есть и еще одна вполне убедительная теория, согласно которой суеверие, рожденное романом Скотта, могли активно подпитывать продавцы других драгоценных камней, которые понимали, что опалы представляют угрозу их бизнесу. Когда в 1890-х в Лондон впервые привезли австралийские опалы, ювелиры, сроду не видевшие ничего подобного, поспешили заявить, что новые камни не имеют ни малейшей ценности, однако потом они передумали и стали активно заказывать опалы. Эти самоцветы приобрели популярность, и, по словам нескольких австралийских старателей, терявшие клиентов торговцы алмазами и рубинами быстренько оживили миф о том, что опалы приносят несчастье.

Человеком, который познакомил Лондон с австралийскими опалами, был Тулли Волластон. В 1888 году он прослышал, что где-то в Квинсленде есть новые прииски опалов. И хотя Тулли не был ни геологом, ни минералогом, ни даже ювелиром (мало того, он никогда в жизни не видел опалов), однако этот двадцатипятилетний искатель приключений простился в Аделаиде с женой и новорожденной дочкой и провел полтора месяца в дороге, чтобы выяснить правду. Вот типичная запись из его дневника: «22 декабря. Ужасный день. Куча мух. Верблюды — ну просто какие-то неженки. Но все-таки проехали двадцать две мили». Другой день оказался куда более ужасным — компаньон Тулли умер от жажды. Но сам Волластон упрямо продолжал путь. Когда он добрался до пункта назначения, то испытал страшное разочарование: если это шахта, то храни Господь пайщиков, подумал он. Затем он обшаривал голый пол шахты, и жир со свечи капал прямо на большой камень. Внезапно Волластон заметил в стороне кучу мусора и «поднял из пыли симпатичный маленький камешек, подмигивающий, как Сириус на восточном ветру». Опал! С этого момента Тулли посвятил свою жизнь этим удивительным самоцветам.

Позднее Волластон стал скупать опалы почти на всех австралийских приисках, включая Кубер-Педи, куда он добрался через год после открытия Вилли Хатчисона в 1915 году. Но чаще всего он сотрудничал со старателями из Лайтнинг-Риджа, что в восьмистах пятидесяти километрах к северо-западу от Сиднея, — это родина опалов, которые Тулли называл «черными», и, кстати, следующий пункт моего путешествия. Помимо того, что в Лайтнинг-Риджа добывали один из самых удивительных камней, я слышала, что именно там живет некий старатель, сейчас уже вышедший на пенсию, который выдвинул совершенно новую теорию о том, как формируются опалы, и, чтобы доказать свою правоту, стал выращивать их у себя в сарае.

В 2005 году британские кинематографисты сняли фильм под названием «Опаловая мечта», по мотивам книги о брате и сестре, растущих среди старателей: кругом пьянство, крысятничество, азартные игры — словом, обычные проблемы маленьких австралийских городков. Герои книги живут в Лайтнинг-Ридже, но создатели фильма перенесли действие в Кубер-Педи, поскольку он, по их мнению, соответствовал имиджу суровой австралийской глубинки, тогда как Лайтнинг-Ридж показался продюсерам слишком «причесанным».

На первый взгляд, создатели фильма правы, поскольку Кубер-Педи — весь такой пыльный и хаотичный, наполовину скрытый под красными холмами, а Лайтнинг-Ридж — чистенький, аккуратный, повсюду зеленые аллейки и узкие улочки с премилыми названиями: улица Арлекина, авеню Бабочки. Но если поехать в сторону старых шахт, то перед вами промелькнет вся история города, уже далеко не такая глянцевая, как картинки городских пейзажей. Оказывается, раньше Лайтнинг-Ридж был очень и очень бедным и при этом весьма странным. Вот лишь некоторые из «достопримечательностей», что вы минуете по пути: обсерватория, где все, включая и телескопы, сделано целиком из бетона: замок из железняка, окруженный рвом, который построил итальянский затворник; парень в фургончике, убежденный, что на Землю высадились инопланетяне; чучело, висящее на дереве, — дескать, смотрите, что грозит тем, кто попробует крысятничать; пыльная дорога под названием авеню Банкротов. Но чаще всего за окошком будут мелькать дыры в земле, отмеченные маленькими серебристыми колышками, нередко вплотную примыкающие к плантациям диких апельсинов, которые являются своеобразным индикатором для старателей: ведь апельсиновые деревья растут из тех же трещин в земле, в которых находят опалы.

Опалы обнаружили здесь около 1900 года, но первая попытка продать их с треском провалилась.

В 1902 году старатель по имени Чарли Неттлетон послал сиднейскому ювелиру посылку со ста тремя камнями. Четверть опалов ювелир уничтожил, «для анализа», а за оставшиеся предложил всего десять шиллингов. Однако Неттлетон был настроен решительно, поэтому преодолел пятьсот километров до приисков в Уайт-Клиффе, чтобы найти более вменяемого покупателя. Эпическое путешествие окупилось сторицей.

Чарли познакомился с агентом Тулли Волластона, который отправил образцы прямиком своему шефу. Тот пришел в восторг и телеграфировал агенту, велев купить столько камней, на сколько хватит денег. Оказалось, что денег хватит на все. В среднем цена за первые опалы, привезенные из Лайтнинг-Риджа, составляла два фунта за унцию. Для сравнения: сегодня хорошие камни могут стоить до полумиллиона фунтов за унцию.

Новые опалы отличались от всех виденных ранее.

До этого момента большинство европейских и австралийских камней напоминали огонь на снегу, а опалы из Лайтнинг-Риджа походили на яркие узоры на ночном небе. Если молочный опал считался символом чистоты и непорочности, то что же, спрашивается, можно было подумать о его собрате? Узоры на опалах из Лайтнинг-Риджа потрясали воображение, позднее Тулли Волластон описал их как «божественный беспредел». На самом деле как таковых узоров и не было, продолжал он, это похоже на «изломанные сверкающие тропы божественного Порядка, пытающегося вырваться из хаоса».

Когда на рынке появляется новый драгоценный камень, то зачастую сначала воцаряется затишье, пока покупатели решают, нравится им он или нет. Так недавно произошло с ярко-зеленым гранатом, известным под названием цаворит (по месту обнаружения — вблизи национального парка Цаво, на границе Танзании и Кении). Цаворит прочнее изумруда, ярче по цвету, его не надо промасливать и закалять. Добывают цаворит в спокойном районе, и в нем редко попадаются посторонние включения. Кроме того, с цаворитом связана интересная история: его открыл британский авантюрист Кемпбелл Бриджес, которому пришлось пять лет жить на дереве, чтобы укрыться от львов и слонов, пока он вел изыскания в национальном парке. Однако международный рынок очень медленно реагирует на новшества, и, несмотря на все преимущества, цаворит пока что стоит в шесть раз дешевле колумбийских изумрудов. Точно так же и сто лет назад Тулли Волластону пришлось потратить какое-то время, дабы убедить покупателей, что черные опалы действительно красивы, зато, когда ему это удалось, рынок буквально сошел с ума и в Новом Южном Уэльсе началась опаловая лихорадка. Сотни мужественных старателей с редким вкраплением женщин стекались сюда со всей страны: некоторые в дилижансах, но чаще пешком, толкая перед собой полные инструментов тележки и обуреваемые надеждами.

Чарли Неттлетон стал местной знаменитостью, но хотя он и заработал приличные деньги, однако все их растратил и умер в нищете в доме престарелых в Сиднее — плечистый старик с огромными ладонями, постепенно терявший зрение. Его периодически навещали двое детей, брат с сестрой, и Чарли рассказывал им о старых добрых временах, включая историю о происхождении опалов. Он говорил, что эта легенда дошла до нас еще из эры Сновидений, когда все на Земле еще только создавалось: горы, реки, растения, животные, традиции и даже известные нам минералы. Однажды давно доисторические Ромео и Джульетта полюбили друг друга, но родители были против. Юноше сказали, что ему придется жениться на другой, и тогда он поцеловал возлюбленную на прощание, а это увидела его невеста и наябедничала родителям. То, что влюбленные сделали, было категорически запрещено, и, когда родные узнали о проступке, юноше и девушке пришлось спасаться бегством. Они бежали так быстро, что превратились в горящие шары, и катались по земле, чтобы сбить огонь, пока не оказались в лунке с водой. Именно там слились воедино огонь и вода, влюбленные переплелись навечно в объятиях друг друга, а их страсть обрела форму, став опалами в Лайтнинг-Ридже.

Дон Свон, та маленькая девочка, что навещала Нетглетона в доме престарелых, выросла, стала хореографом и поставила в 1961 году балет «Черный опал», который заканчивается па-де-де по мотивам истории, некогда услышанной от Чарли. Ее брат Питер стал старателем в Лайтнинг-Ридже, но, увы, ему не суждено было дожить до старости и рассказывать легенды ребятишкам. В 1980-х он погиб прямо в шахте, когда обрушилось перекрытие.

Уж не знаю, что тому причиной — несчастные случаи или же то, что теперь даже в австралийской глуши люди чуть что бегут в суд и требуют компенсации, — но обычному посетителю трудно попасть внутрь функционирующей шахты. Владельцы нервничают: если вдруг турист пострадает, то может подать в суд, и, судя по всему, именно так все и делают. Однако меня заранее познакомили с Питером и Лизой Кэролл, которые жили в Лайтнинг-Ридже с 1991 года. В основном они занимаются торговлей опалами, но, как и положено, тоже владеют парой участков.

— Разумеется, вы можете спуститься в мою шахту, — сказал Питер, когда я связалась с ним, — только поосторожней там, не свалитесь!

Он попросил двух других членов своего синдиката, Питера Аллана и Мика Джеймса, показать мне шахту на прииске Кукоран, что примерно в двадцати километрах от города. Они приобрели шахту не так давно, а до этого она какое-то время простаивала.

— Когда мы впервые сюда спустились, то возникло ощущение, будто кто-то плеснул в нос чашку уксуса, — вспоминает Питер Аллан. — В неработающих шахтах воздух быстро становится затхлым.

Пока что они обнаружили там не так уж много — пару мешков благородных опалов да одного незваного гостя.

— Один сербский парень решил, что хозяев нет и можно покрысятничать. Ну, я его поймал и вызвал полицию. Впервые в Лайтнинг-Ридже за такие дела кого-то арестовали.

Правда, серб заявил, что не понимает английского, и его отпустили. Обычно такие «грабители» отделываются легким испугом.

— Раньше шахтеры прямо на месте им устраивали самосуд…

У этой истории оказался хороший конец. Через пару месяцев у машины Питера сдох аккумулятор прямо посреди шоссе. Наконец остановился какой-то парень и дал Питеру прикурить. Угадайте, кто это был? Правильно, тот самый незадачливый серб.

— У нас тут часто происходят всякие неожиданности, — улыбается Питер. — Я больше на него не сержусь, бедолаге просто надо было заработать пару долларов на кусок хлеба.

Когда мы спустились в самый низ, на глубину около десяти метров, то я увидела перед собой вовсе не бальный зал, как ожидала, но помещение достаточно просторное, чтобы сплясать танго, если, конечно, не боишься зацепиться за провода. Шероховатые розовые стены были покрыты неровными полосками, словно узник гигантского роста, запертый в подземелье, царапал их ногтем — этот росчерк сделан отбойным молотком. Мик поднял отбойный молоток, чтобы начать вскрывать породу. Шум отражался от стен, сливаясь с собственным эхом в какофонию. Потом Мик дал попробовать мне. Молоток оказался неожиданно тяжелым, словно держишь на плече мотоцикл. Не желая признаться, что у меня маловато силенок, чтобы управиться с этой штуковиной, я собралась с духом и приставила его к стене. Молоток так резко дернулся, что я чуть было его не выронила.

— Надо держать прямо и при этом вскрывать породу, а не просто водить молотком в воздухе, его не обманешь, — сказал Питер.

Я решила попробовать, и несколько минут порода крошилась и падала к моим ногам. Несмотря на шум и тяжесть отбойного молотка, старатели утверждают, что если приспособиться, то работа в шахте крайне способствует медитации. Обычно ты в шахте один, полностью концентрируешься на текстуре и внешнем виде породы: «Не стала ли она мягче или тверже? Не блеснуло ли что-то вон там, сбоку? Неужели где-то рядом опалы?» Потом мысли начинают скакать наперегонки: «Жила? Розовый? Серый? Цветной? Благородный?» Постепенно теряешь ощущение времени.

— Кажется, что пробыл тут всего несколько минут, а потом оказывается, что прошло несколько часов. Выходишь на поверхность, а уже темно, — сказал Питер.

Один шахтер так увлекся работой, что время словно бы замедлилось, а потом вдруг стена, в которую он с таким аппетитом вгрызался отбойным молотком, раскрошилась и из пыли возникло лицо человека. Оба, перепугавшись, заорали. Потом оказалось, что это был старатель с соседнего участка.

Теперь старателям приходится постоянно пополнять свой словарь. Появляются новые слова. К примеру, «воздуходувка» — огромный шланг, который высасывает землю и куски породы сразу в кузов грузовика на поверхности. Кроме того, используются специальные вращающиеся барабаны величиной с дом, ставшие розовыми от местной пыли. Их расставляют вдоль берега высохшего озера. Эти агрегаты несколько дней просеивают породу, смешивая ее с водой из скважины, а потом на специальном контейнере проверяют, не блестит ли что. Мы нашли несколько красивых опалов в барабане Питера — синих и бирюзовых, словно переливающееся небо, но слишком маленьких, чтобы на них можно было заработать.

Но больше всего мне нравилось слово «нудлинг». Забавно, что этим же словом в Штатах называют ловлю сома голыми руками. Нудлинг — это специальный термин, обозначающий поиск опалов в шахтных отвалах. В здешних местах «хвосты» сваливают в кучу, и свалка занимает площадь, равную нескольким футбольным полям. Сначала место показалось мне безлюдным, но потом я заметила с десяток человек, увлеченно роющихся в кучах и то и дело складывающих что-то в ведра.

Вообще-то не совсем ясно, откуда происходит слово «нудлинг». В джазе так называют импровизацию, бесцельную игру в ожидании музы. Примерно тем же мы занимались на свалке «хвостов», лениво перебирая камешки в надежде, а вдруг попадется что-то цветное. Мик рассказал мне о туристке, которая прогуливалась вдоль дороги и вдруг заметила какой-то блестящий предмет. Оказалось, что это красный опал, один из самых редких.

— Его оценили в тридцать тысяч долларов, — сказал он.

После такого рассказа я с жадностью смотрела себе под ноги, но, увы, все, что мне удалось найти, — пару обломков простого опала с редкими неяркими искорками. Они были красивые и удовлетворяли мою тягу ко всему блестящему, пускай и ничего не стоили.

— А что это? — спросила я у Питера.

— Это гель кремнезема, — ответил он и признался, что до сих пор остается еще целая куча вопросов по поводу природы опалов.

Чтобы услышать один из возможных ответов, я договорилась о встрече с бывшим старателем по имени Лен Крэм, который жил в Лайтнинг-Ридже в аккуратном бунгало, к которому вела чистенькая дорожка. Хозяин угостил меня кофе, и мы устроились в его кабинете, заставленном стеллажами с книгами. Лен рассказывал, как он ездил в Европу на прииски опалов — в те самые горы, где две тысячи лет назад добыли опал Нония.

Перед отъездом его предупредили, что следует держать ухо востро с цыганами, кочующими в тех местах, и в первую же ночь Лен убедился в правильности совета. Они с переводчиком сняли домик и легли спать, а потом проснулись от звука пуль, ударяющихся о консервные банки, которые раздавались из соседней рощи. Им сказали, что это цыгане упражняются в стрельбе. А когда они пошли на следующее утро на шахту, то заметили двух молодых парней, наблюдающих за ними из-за дерева.

— Они напоминали австралийских аборигенов, те тоже выходят из зарослей молча, — сказал Лен.

Переводчик занервничал, но Лен твердо решил побывать в шахте и попросил цыган о помощи. Они привели кого-то из старших родственников, которые согласились его проводить, хотя переводчик наотрез отказался идти, настолько он был напуган. Вообще-то местные власти опечатали вход в заброшенную шахту, и теперь его скрывали густые кусты и деревья, но цыгане прокопали рядом свой вход.

Когда они протиснулись внутрь, то Лену показалось, что он попал в холодильную камеру. Они прошли через полукруглую арку, а потом преодолели еще восемьдесят метров по туннелю и только тогда оказались в шахте. Эти шахты славились своей глубиной. Утверждали даже, что они идут вниз на три сотни метров, и якобы, чтобы добытый опал не треснул, его поднимают постепенно, по десять метров в год, и оставляют, чтобы он стабилизировался; сходным образом поднимаются с большой глубины дайверы во избежание декомпрессии. Лену стало не по себе: в свете факелов окружающие лица уже не казались такими доброжелательными, а он стоял тут один-одинешенек, увешанный дорогими фотоаппаратами, рядом с глубоким колодцем. Лен на языке жестов попробовал объяснить своим проводникам, что он такой же старатель, как и они.

— И цыгане поняли, что мы братья по крови.

Ночью в лесу в таборе снова палили, а утром, когда Лен вернулся, чтобы сделать еще пару фотографий, к нему вышел один из старейшин и сказал по-английски: «Благослови тебя Господь!» Наверное, всю ночь тренировался.

— Вот и опалы такие, — заключил мой собеседник, — не соответствуют первому впечатлению.

То же самое Лен может сказать о происхождении опала. Согласно его гипотезе, все, что мы якобы знаем об опалах, в корне неверно. Многие годы он и сам нисколько не сомневался в общепринятой теории о том, что вода, богатая кремнием, миллионы лет просачивалась через известняк, и о том, что при определенных условиях минеральный груз может концентрироваться в карманах и жилах, но потом, когда дела пошли катастрофически плохо, Лен стал много размышлять и всерьез задумался о том, откуда берутся опалы. Он пришел к выводу, что некоторые элементы общепринятой теории категорически не вписываются в общую картину.

Во-первых, отложения. Очень часто опалы находят в виде окаменевших деревьев, ракушек и даже костей динозавра. Гордость австралийцев — плиозавр (морское пресмыкающееся) по имени Эрик. Его скелет обнаружили в 1987 году в меловом слое в Кубер-Педи; за сотни миллионов лет, прошедших после гибели животного, его кости превратились в опалы. Сегодня Эрик гордо поблескивает из своей витрины в Национальном музее. Его чуть было не продали за границу, но австралийцы стеной встали за своего любимца и собрали огромную сумму денег на «спасение Эрика». Разумеется, и раньше люди обращали внимание на подобные курьезы. К примеру, Тулли Волластон, дабы доказать уникальность опалов, задавал риторический вопрос: «Может ли кто-то представить себе зуб акулы или береговую улитку из алмазов или изумрудов?» Однако Тулли не стал развивать эту тему и выяснять, почему происходят подобные изменения. А Лен Крэм стал, хотя для него отправной точкой послужили вовсе не окаменелости, а загадочная история о кошке в шляпе.

В 1890-х годах у одного пожилого старателя умерла кошка. Он положил труп любимицы в фетровую шляпу и закопал у себя в шахте. Потом шахта простояла без дела лет шестьдесят или даже больше, и вот наконец кто-то купил участок и нашел кошку. За это время она должна была превратиться в скелет, но ничего подобного не произошло. Кости ее стали бледно-розовыми сверкающими опалами.

— В то время все сочли историю загадочной, но меня она натолкнула на вопросы, — говорит Лен.

В результате он выяснил еще много интересного, например что основания столбов ограды постепенно начинали опализироваться, а еще познакомился с женщиной, которая подобрала простую гальку в высохшей лужице между «хвостами», а та начала вдруг менять цвет. Все эти факты, казалось, противоречили традиционной теории о происхождении опалов.

— Вот тогда-то я и усомнился в ее правильности.

Общепринятая теория очень проста. Предполагается, что для формирования опала нужно только определенное сочетание воды, кремнезема и пространства. Миллион лет назад дождь просачивался в землю и растворял кремний до состояния геля, который потом начинал потихоньку высыхать, проходя через слои песка, пока частицы кремнезема не откладывались в трещинах, где скреплялись, чтобы образовать опал. Чаще всего опалы образуются в трещинах в земле, хотя вполне годятся и другие пространства, оставшиеся после разложения органических материалов, например корней или костей.

Однако эта теория не объясняет, почему некоторые полости заполнены опалами, а соседние — нет, как не объясняет она и того, каким образом кремнегель воспроизводит структуру и форму того предмета, чье место занимает.

— Кроме того, нет ответа на вопросы, как кремнегель просачивается через твердую вулканическую породу и почему можно обнаружить опалы в глине, ведь она настолько мягкая, что в ней нет никаких свободных пространств.

Ну и, разумеется, традиционная теория не в силах объяснить загадочную историю о кошке в шляпе.

В конце концов Лен выдвинул собственную гипотезу, согласно которой формирование опала — это ионообменный процесс, наподобие того, что происходит в батарейках.

Если вы знаете все о батарейках, то вполне можете пропустить этот абзац, но, поскольку я порядком подзабыла физику, то Лен начал свое объяснение с рассказа об ионах и электролитах. Ионы — это атомы с недостающими или лишними электронами, поэтому они обладают электрическим зарядом, который нужно нейтрализовать. Ионы проходят через электролит, при этом противоположно заряженные ионы притягиваются. Мне это казалось довольно сложным, пока я не поняла, что принцип здесь тот же, что в брачном агентстве: ионы — это одинокие мужчины и женщины, а электролит — агентство, которое помогает им найти друг друга. Электролитами могут быть многие вещества. Например, в состав спортивного питания входит калий, а в автомобильном аккумуляторе содержится серная кислота, но общее у них одно — ионы чувствуют невероятное облегчение, оказываясь в растворе: всё, одиночество закончилось, они смогут найти себе подходящего партнера. При этом процесс сопровождается электрическим зарядом и порой ведет к образованию чего-то нового.

Именно так формируются и опалы. Все дело в том, что в австралийских опалах содержится около двух процентов оксида алюминия. Обычно его не включают в химическую форму, поскольку считается, что это примесь, а не необходимая составляющая.

— Но поскольку во всех случаях оксид алюминия присутствует, то я решил, что это не просто совпадение.

По словам Лена, процесс начинается с того, что оксид алюминия и кремнезем попадают в электролит в грунтовых водах. Ионы проходят через электролит, по дороге встречая молекулы кислорода и полевого шпата, в котором содержатся кремний и алюминий, а также кальций и другие вещества: в результате образуются новые соединения, в том числе опал, который сочетает в себе невероятную гамму цветов, но в нем еще остается много воды. Через несколько месяцев кремнегель затвердевает, по мере того как вода выдавливается.

Сперва Лен даже не поверил, что это может быть так просто, но подобная теория давала ответы на его вопросы, даже объясняла загадочную историю с кошкой, поскольку мягкая фетровая шляпа хорошо удерживала воду и электролит.

— И вот, — говорит мой собеседник, — в восемьдесят третьем году я провел свой первый эксперимент, и все получилось!

Лен предположил, какой именно электролит может содержаться в местных почвах (мне он этот секрет открыть не захотел), наполнил бутылку грунтовыми водами, опаловой породой и хорошенько встряхнул ее.

— Затем я налил немного электролита и скрестил пальцы на удачу. Я за этой бутылкой наблюдал, как кот за птицей в клетке. И через три дня увидел маленькие цветные кристаллики.

Воодушевленный удачей, Лен решил повторить эксперимент: он взял емкость побольше и новую бутылку поставил на верхнюю полку в сарае. Но через несколько дней ничего не произошло. В конце концов Лен попросту забыл о бутылке, а когда через семь месяцев снова вспомнил и снял с полки, то чуть не уронил ее на пол от удивления. Внутри что-то блестело.

— Я взял молоток, расколотил стекло, а там! Я просто глазам своим не поверил. Это был опал! Я чуть не прыгал от радости.

Жена его в этот момент возилась на кухне. Она спросила, уж не заболел ли Лен, что так странно себя ведет. Он рассказал ей о своем эксперименте и с гордостью продемонстрировал результат.

— А она сказала: «Ну и в чем разница?» Больше я с ней опалы не обсуждал.

Лен показал мне полку. Теперь на ней стояло уже пять сотен бутылок и всевозможных емкостей: банки из-под арахисового масла, бутылки из-под содовой, коробки из-под популярной в Австралии пасты «Веджемайт» — ну просто рай для тех, кто помешан на вторсырье, а внутри растут себе разноцветные опалы. Вообще-то это не совсем опалы, потому что не удается задействовать все ионы, как в естественном процессе, но Лен уверен, что это техническая формальность и со временем недостаток можно устранить.

Я вспомнила, как Джон Ките в свое время возражал против экспериментов Исаака Ньютона, поскольку счел, что тот «уничтожил поэзию, заключенную в радуге, сведя все к цветам призматического спектра». Не уничтожил ли Лен поэзию, заключенную в самоцветах, сведя все к химическим реакциям? Вовсе нет. Скорее, он даже добавил пару штрихов, ведь на место старой теории пришла новая, более романтическая, о том, что одни ионы мчатся по электрической тропинке навстречу другим ионам своей мечты, чтобы из их союза родился сверкающий самоцвет. Кстати, теория Лена имеет научное подтверждение. Исследователи из Австралийского национального университета, проведя радиоуглеродный анализ, пришли к выводу, что большинству черных опалов и даже опализированным костям динозавров вовсе не миллионы лет, они сформировались от тысячи семисот до восьмисот лет назад.

— А вы собираетесь публиковать результаты своих опытов? — спросила я.

Лен помолчал немного, глядя в окно. Снаружи птичка под названием пересмешник искусно имитировала звук садовой оросительной установки, кричали дети, гудели грузовики. Город жил своей жизнью.

— Вообще-то знающие люди сказали, что мне этой полки на пару докторских диссертаций хватит, но что произойдет со всей отраслью, если про это пронюхают какие-нибудь ловкачи? Потом уже и не отличишь синтетические камни от натуральных… Нет, я не стану этого делать, не могу так поступить с родным городом, а то вдруг он превратится в пустошь, как те заброшенные шахты в Словакии…

Эсхил писал: «Я знаю, как в изгнании людей подпитывают мечты». Это весьма справедливо в отношении многих австралийских старателей, а может, и сенатора Нония. На приисках в Австралии я начала понимать смысл странной истории, рассказанной Плинием. Да, скорее всего, Ноний отправился в ссылку из-за собственного упрямства и нежелания уступить, но, может быть, всему виной его любовь к блестящему камню. Увидев «Ангела Йовы», я поняла, что подобное возможно. В Австралии я слышала много историй о том, как люди уезжали в далекие края ради призрачного шанса найти волшебную радугу. А те, кому это удавалось, редко покидали прииски, чтобы потратить заработанные деньги где-то в другом месте, а чаще оставались здесь и, словно одержимые, искали новые опалы.

Однако оставался неразрешенным один вопрос: с какой стати такой человек, как Марк Антоний, вообще устроил весь этот сыр-бор из-за какого-то опала, ведь Рим буквально ломился от сокровищ? Через несколько месяцев после отъезда из Австралии я обнаружила возможную разгадку в биографии римского полководца, написанной Плутархом. В 42 году до нашей эры Марк Антоний назначил Клеопатре встречу в Тарсусе, желая, чтобы она объяснила, почему Египет не поддерживает его в гражданской войне. Теперь, когда ее покровитель и любовник Юлий Цезарь погиб, Клеопатра нуждалась в расположении Марка Антония, и она решила действовать по хорошо проверенной схеме — соблазнить его, предварительно продумав все до мелочей. Она приплыла к нему на позолоченной галере с пурпурными парусами и посеребренными веслами и пригласила отужинать. «Все было приготовлено так, чтобы поразить римлянина до глубины души, — писал Плутарх, — но более всего Марка Антония изумило огромное количество факелов, которые были сгруппированы в причудливые рисунки, то квадратные, то круглые, так что вся галера переливалась огнями, услаждая глаз». Думаю, в этом и заключается ответ на вопрос, почему Марк Антоний так отчаянно жаждал заполучить опал сенатора Нония. Ему хотелось освежить в памяти ту атмосферу первого свидания с Клеопатрой, завоевавшей впоследствии его сердце и тело, а что подходило для этой цели лучше, чем опал, камень, который заставляет свет плясать, сплетаясь в замысловатые узоры, вокруг своего владельца?

В Красном море есть маленький остров, у которого множество имен. Как только его ни называли: островом Змей, а до этого более зловеще — островом Мертвых. Христиане-копты именовали его островом Святого Иоанна, а греки знали как остров Топаза, сейчас же он называется Забаргад и принадлежит Египту. Две с половины тысячи лет назад это было легендарное место, подконтрольное сначала фараонам, а потом династии Птолемеев. Говорят, что на ночь там все лодки прятали, чтобы никто из жителей не попытался сбежать, и всю территорию острова постоянно патрулировали солдаты. При этом тех, кто осмеливался появиться тут без специального разрешения, казнили.

Почва на острове была настолько бесплодной, что здесь невозможно было ничего выращивать, и во II веке до нашей эры греческий автор Агатархид Книдский писал, что у жителей часто заканчивается еда: «Когда запасы провизии подходят к концу, люди садятся и ждут, когда приплывет корабль и привезет еще, а если корабль вдруг задерживается, они впадают в отчаяние». По его словам, даже змеи покинули остров Змей, а бухту называли Подлой из-за вероломных рифов, опасных для кораблей. Жители материка тоже ничем не могли помочь голодающим обитателям острова: «Они и не приближались к нему, опасаясь гнева правителя».

Сейчас в определенном смысле мы наблюдаем то же самое. Красное море — излюбленное место отдыха дайверов, которые хотят посмотреть на рыбок, плавающих среди коралловых рифов, но даже сейчас лодки не приближаются к острову. В дайверском центре наотрез отказались отвезти меня туда, причем сотрудники при этом явно занервничали, будто даже упоминание острова шепотом способно принести несчастье.

— Мы можем нырять в водах вокруг острова, но если причалим к самому острову, то потеряем выданную правительством лицензию, — по секрету признался мне один из сотрудников центра.

За последние пятьдесят лет на Забаргад допустили только группу иностранных геологов и геммологов, которые написали в отчете, что остров все такое же безлюдное место и о тысячелетней оккупации напоминают только черные стены без крыш. Сегодня Забаргад имеет стратегическое значение, поскольку там расположена военная зона, отделяющая Египет от соседнего Судана. Но раньше остров тщательно охраняли совсем по другой причине — это было единственное место в мире, где добывали удивительный самоцвет.

Римские ученые выдвинули смелое предположение, якобы греческое название «остров Топаза» — результат путаницы: существует похожее слово «топазин», означающее «догадка», и, возможно, все дело в том, что рыбаки часто теряли остров в тумане, поскольку на Забаргаде никогда не добывали топазы, зато он славился зелеными камнями, которые особенно красиво смотрятся при свете заходящего солнца. Этот камень в течение многих веков называли «вечерним изумрудом», теперь же его чаще именуют перидотом, хотя немногие способны правильно произнести это название, не говоря уж о том, чтобы по достоинству оценить этот незаурядный камень.

Ничего удивительного. Когда-то перидотами украшали самые почитаемые святыни и ими восхищались наравне со святынями. Перидот включен в два самых известных списка драгоценных камней в Библии, а у юного египетского фараона Тутанхамона была подвеска с прекрасным перидотом. Но сегодня перидот почти забыт. Во многих главах этой книги я рассказываю о том, что происходило, когда люди приписывали слишком большую ценность тому или иному красивому камню, но история перидота несколько отличается — в данном случае речь пойдет о том, что происходит с людьми и местами, когда ценность камней теряется.

Перидот образуется из самого обильного вещества в земной мантии, известного как оливин из-за нежно-оливкового оттенка. Это единственный драгоценный камень, кроме алмаза, который формируется под земной корой, поэтому на поверхности он оказывается, только если его, как образно выразились специалисты Смитсоновского музея, доставит «специальный грузовой лифт»: это происходит, когда перидот подхватывает волна магмы, устремляющаяся вверх, чтобы извергнуться из жерла вулкана.

Иногда перидот падает на Землю из космоса. Наверное, самые красивые из метеоритов — это «палласиты», названные в честь немецкого ученого Питера Симона Палласа, который впервые описал их в 1772 году.

Палласиты — это кристаллы перидота внутри железноникелевой губки, в поперечном разрезе такие метеориты выглядят как современное ювелирное украшение с сияющими зелеными камешками в филиграни из серебристого металла. В 2003 году наши знания о так называемом перидоте из космоса значительно обогатились — он стал первым драгоценным камнем, открытым на другой планете. Космический зонд НАСА обнаружил на поверхности Марса обнажения породы, содержащие кристаллы перидота, и специалисты пришли к выводу, что по крайней мере девятнадцать тысяч квадратных миль «красной планеты» на самом деле не красные, а зеленые.

У этого невостребованного самоцвета довольно необычная история. Столетиями его находили только на отдаленном острове Забаргад, рассказы о котором внушали ужас, и даже сейчас вокруг него витает некая аура исключительности. Несмотря на то что кристаллы оливкового цвета обнаружены и в некоторых других районах, например в Бирме, Китае, Замбии и Пакистане, девяносто процентов всех известных перидотов находят в одном-единственном месте, а именно в резервации американских индейцев в отдаленном уголке США, где редко бывают туристы.

«Итак, вы на земле медведей, — гласит брошюра на КПП. — Добро пожаловать, но просим вас соблюдать вежливость!». Далее в брошюре рассказывается, как здесь следует правильно говорить, петь, хлопать в ладоши и свистеть, чтобы сообщить о своем присутствии хозяевам территории. «Свистеть можно, но ни в коем случае не подражайте птицам!» — предупреждает брошюра. Я для себя решила, что лучше, пожалуй, совсем не свистеть, и запомнила очень ценный совет, что делать, если все-таки встретишься с медведем, — надо свернуться калачиком и притвориться мертвым.

На КПП, где туристы приобретают однодневное разрешение на посещение национального парка, было полно фотографий счастливых гостей с ружьями. Некоторые упирались ногой в голову медведя или лося, которые весьма убедительно притворялись мертвыми.

Ну и ну, выходит, на земле медведей разрешена охота на медведей. Раньше эту территорию называли еще и «землей индейцев», хотя несколько сот лет назад, когда европейцы впервые ступили на землю Аризоны, это словосочетание означало не то, что сейчас. Тогда речь шла о древней культуре, о взаимном недоверии и битве не на жизнь, а на смерть за родную землю, тогда как сегодня это — синоним нищеты.

Если взглянуть на карту, то резервация апачей в Сан-Карлосе занимает небольшой участок в юго-восточной части района, который выглядит как вакуум между Фениксом и Нью-Мексико. Это бедная земля, на которой нет ни больших каньонов, ни производственных ресурсов, разве что эффектного вида каньон на Солт-Ривер на севере, но им владеют индейцы навахо, да еще ГЭС, плотина Кулиджа, но она, хотя и находится на земле апачей, подконтрольна правительству США. Зато в Сан-Карлосе есть огромное озеро, в водах которого резвятся краппи и солнечный окунь. Кроме того, апачам принадлежит около двух миллионов акров угодий, населенных лосями, вилорогими антилопами и «дружелюбными» бурыми медведями. А еще здесь находится самое крупное в мире месторождение перидота, хотя рядовые туристы вряд ли об этом слышали.

Специальный культурный центр открылся тут в 1995 году, чтобы познакомить с историей племени апачей как туристов, так и молодых соплеменников. Некоторые из рассказов вполне традиционный К примеру, апачи очень гордятся церемонией инициации молодых девушек. Но большая часть экспозиции повествует о том, как возникла резервация, и это не самая приятная история, хотя она и иллюстрирует отношение индейцев к собственным ресурсам, включая перидот.

В первом зале висит черно-белый снимок, датированный 1880 годом, на котором апачи в поношенной одежде европейского покроя стоят в очереди за едой. А ведь еще всего лишь за десять лет до этого индейцы соблюдали традиционный уклад жизни и обеспечивали себя пищей. Все изменилось 30 апреля 1871 года. В тот день на территорию апачей в районе фактории Камп-Грант вторгся военный отряд, состоявший из восьми белых, девяноста двух индейцев конкурирующего племени папаго и сорока восьми мексиканцев, и открыл огонь. Здесь жили безоружные апачи, всего три месяца назад сдавшиеся на милость властей, гарантировавших им безопасность. В результате учиненной резни в то страшное воскресное утро всего за час погибли сто двадцать восемь человек, в основном женщины. Выжили только одна взрослая женщина, которая получила тяжелые ранения и была парализована, и двадцать восемь малышей, их забрали в Тусон, чтобы продать в другие племена как рабов. Так называемый комитет бдительности под предводительством сорокачетырехлетнего Уильяма Ури одобрил подобную жестокость, заявив, что это якобы была месть за убийство нескольких старателей, первыми нашедших в Аризоне золото и другие ценные минералы и решивших присвоить себе земли апачей. Выступая перед Обществом первых поселенцев Аризоны в 1885 году, Ури сказал: «Почти весь 1870 год и первую половину 1871-го эти индейцы продолжали нападать на наши поселения, грабить и убивать, пока терпение наших людей не лопнуло». Но, собственно, Ури и не нужно было оправдываться, потому что почти все европейцы. жившие в Аризоне, приняли его сторону.

За то страшное зверство так никого и не наказали.

После коротких слушаний белый судья велел белым присяжным оправдать нападавших. Тем не менее американцы разделились на два лагеря. Северяне отнеслись к случившемуся критически, а южане в основном встали на сторону Ури. Командующий факторией публично выразил неудовольствие, но его огорчила вовсе не гибель множества людей, просто ему немалый доход приносили лавки, которые он открыл в поселении.

Что касается апачей из Сан-Карлоса, то это событие предопределило их будущее: отныне они не могли решать собственную судьбу.

Общественность призывала открывать новые резервации, якобы для защиты индейцев, но на самом деле цель была совсем иной — не отдавать аборигенам их исконные территории. На следующий год открылась резервация в Сан-Карлосе, место заключения тысяч индейцев явапаи, чирикахуа и западных апачей, над которыми был поставлен белый надсмотрщик, так называемый индейский агент. Власти хотели предоставить индейцам убежище и при этом подавить их волю и лишить индивидуальности, используя традиционные средства — миссионеры, оружие, политика.

Но в результате получилось черт-те что. В те времена поинтересоваться: «А ворует ли индейский агент?» — было равносильно тому, что в наши дни спросить: «А католик ли папа римский?» Управляющие поселений славились таким откровенным казнокрадством, что никто даже не пытался изменить ситуацию, а в Сан-Карлосе положение сложилось еще хуже, чем в других резервациях. Сюда согнали несколько племен, но многие из них издавна не ладили между собой, так что вскоре постоянные стычки между разными группами индейцев и очереди за продуктами стали нормой. Молодые апачи росли зависимыми, старинный уклад жизни канул в Лету. К началу XX века большинство индейцев отказались от вигвамов, переселились в дешевые дома, построенные по западному образцу, и из их окон наблюдали, как богатства родной земли просачиваются сквозь пальцы, как песок.

В Аризоне я несколько раз слышала один и тот же анекдот. В середине 1960-х годов некий старый индеец ехал по пустыне с сыном. И вот, представьте, они увидели, как команда астронавтов тренируется перед высадкой на Луну. Старик разволновался и спросил, не могут ли астронавты передать его послание жителям Луны. Представители НАСА решили, что это отличный пиар ход, и послали за магнитофоном. Старейшина сказал что-то в микрофон, но когда сына попросили перевести, тот только засмеялся. Потом кассету отвезли в деревню апачей, но местные жители тоже смеялись и отказывались переводить. Только после того, как штатный переводчик НАСА послушал кассету, стало известно, в чем же заключалось послание старика-индейца: «Ребята, держите ухо востро с этими сволочами, а то украдут вашу Луну на фиг!»

Слова героя анекдота не лишены смысла. Белые поселенцы вовсю присваивали себе целые гектары земли; один из немногих природных ресурсов, который остался в распоряжении апачей, — это месторождение перидота. По иронии судьбы, в истории самих апачей и истории перидота много общего: в обоих случаях все вертится вокруг вопроса о племенной собственности.

Многие годы перидот входил в число самых ценных камней в иудейско-христианском мире.

Когда Моисей спустился с горы Синай, то, по легенде, принес с собой не только десять заповедей, но и список из двенадцати камней, которые следовало поместить на нагрудном знаке первосвященников, по количеству колен израилевых. Широкий спектр цветов и текстур самоцветов демонстрировал разнообразие ландшафтов — все они такие разные, но одинаково ценны для Господа. Однако за долгое время изначальные значения древнееврейских слов стерлись, и теперь ведутся споры, о каких современных камнях шла речь.

К примеру, перидоту приписывали роль то второго камня из списка Моисея, то десятого. Намного позже, в I веке нашей эры, святой Иоанн Богослов использовал подобный список, чтобы укрепить веру в свое видение Небесного Иерусалима, описанного в Откровении: «Основания городской стены украшены всякими драгоценными камнями: основание первое — яспис, второе — сапфир, третье — халкидон, четвертое — смарагд, пятое — сардоникс, шестое — сердолик, седьмое — хризолит, восьмое — вирилл, девятое — топаз, десятое — хризопрас, одиннадцатое — гиацинт, двенадцатое — аметист. А двенадцать ворот суть двенадцать жемчужин». В течение многих лет считалось, что в этом списке, как и в списке Моисея, перечислены наиболее ценные самоцветы Средиземноморья. Однако, как выяснилось, был тут и еще один нюанс: это список камней, из которых получаются самые лучшие и престижные печати.

Трудно недооценить роль печатей в ранней культуре Средиземноморья и Ближнего Востока. Любая официальная сделка скреплялась печатью: обмен землей, имуществом и грузами, написание писем и издание указов. Владельцы опечатывали амбары с зерном и винные погреба, чтобы продемонстрировать, кто хозяин. А когда фараон сказал Иосифу, что тот будет «правителем Египта», то надел ему на палец кольцо с царской печатью. В Персии на протяжении долгого времени очень редко письма писал и запечатывал тот, кто отправлял их, поэтому единственным доказательством аутентичности являлся оттиск кольца-печатки. Три тысячи лет назад печати играли столь важную роль в жизни иудеев, что у каждого из колен имелась своя, якобы установленная Господом.

Так что, сами понимаете, работа резчиков становилась довольно опасной и при этом была основана на доверии. Резчики вели строгий учет печатей, а утрата печати считалась катастрофой. Как метко выразился поэт Джон Фентон, «Это было все равно что потерять кредитку — нужно срочно менять пин-код». Да что там кредитка, в античные времена потерять кольцо означало утратить собственную природу. Именно поэтому так ценились камни, из которых получались лучшие печати: перидот, яшма, сардоникс, сердолик — достаточно мягкие, чтобы их можно было резать, но при этом достаточно твердые, чтобы сохранять форму, уникальные, дабы их можно было легко опознать, и красивые, чтобы задавать тон. Неудивительно, что когда печати вышли из моды, то мы забыли и камни, из которых их в былые времена изготавливали. Кто из наших современников может объяснить разницу между сардониксом и сердоликом? Многие ли в курсе, что оба названия происходят от названия острова Сардиния, где эти камни раньше добывали? И уж тем более никто, кроме специалистов, не знает историю хризолита, или, как я его называю в своей книге, перидота.

Лично мне показалось странным, что при всем обилии информации о том, как апачи потеряли свои земли, организаторы экспозиции обошли стороной историю обретения перидота. Учитывая, что племенам аборигенов в Сан-Карлосе принадлежит примерно девяносто процентов мировых запасов перидота, я ожидала увидеть хоть какую-нибудь захудалую табличку и пару образцов, но нигде не нашлось даже упоминания. Мужчина за стойкой информации, на бейджике которого красовалось имя «Франклин», посмотрел на меня с некоторым недоумением, когда я спросила о причинах подобного пробела. Видно, он никогда об этом не задумывался. Потом сотрудник нашелся:

— Мы делаем упор на историю и легенды. А что зеленый камень… Он тут испокон веку был и есть.

Франклин любезно предложил показать мне, где же именно испокон веку был зеленый камень, и мы вышли на улицу. Перед нами вдаль через пустыню убегало шоссе, словно в мультике про Хитрого Койота и Дорожного Бегуна. Мы какое-то время шли вдоль шоссе, а потом повернули на север.

Франклин махнул рукой:

— Вот она, страна перидота.

Передо мной был самый типичный пейзаж Дикого Запада, какой я только видела: выжженная земля, повсюду гигантские кактусы с торчащими колючками. Все это казалось декорациями к фильму короля вестернов Джона Уэйна. Впереди нас вырастал холм: с одной стороны пологий, а с другой — крутой, словно кто-то резко дернул камерой и обрезал картинку.

— А где там шахты? — спросила я.

— Везде, — беспечно ответил Франклин. — Некоторые называют его «меса», что в переводе с испанского значит «стол», потому что холм похож на стол и если пойдешь туда, то можешь наесться от пуза. Но мы обычно зовем его «горящей горой». Отсюда не видать, но он и впрямь напоминает вулкан. Вот там все и копают.

Франклин пообещал сводить меня туда, если я подожду до окончания рабочего дня, и я полчаса сидела на солнцепеке, наблюдая за снующими туда-сюда туристами. Одна семья приехала из Нью-Йорка. Мальчики — уменьшенные копии отца — были одеты в хлопчатобумажные шорты и синие рубашки, а мама щеголяла в туфлях «Прада».

— Ваша прапрапрабабушка была из племени апачи, — сказали родители детям, входя в здание культурного центра.

Но, промчавшись по выставочным залам, они отказались оставить пожертвование и отправились дальше. Видно, решили, что десяти минут на знакомство с культурой предков вполне достаточно.

В пять часов рабочий день у Франклина закончился. Мы сели в мою машину, и он показал, куда ехать. Потом мы вдруг повернули, причем сама бы я этот поворот ни за что не заметила, и поехали по белой песчаной дороге на север, вглубь пустыни. Затем долго поднимались в горку, поворачивали снова и снова. Я безуспешно пыталась запомнить дорогу. Но единственными ориентирами были кактусы, растопырившие свои колючие лапы в разные стороны, как в шуточной загадке про страну, где половина жителей врет, половина — говорит правду, а ты должен понять, куда идти.

Потом Франклин велел остановить автомобиль, хотя мы вроде как никуда не доехали. Я припарковалась прямо посреди дороги, все равно вряд ли кто-то проедет мимо. Мы вышли из машины, поднялись на небольшой пригорок и оказались словно бы на другой планете. Миллионы лет назад вулкан изверг струю магмы, которая превратилась в голубовато-серый базальт с крошечными пузырьками, делавшими его похожим на старую губку. Но, несмотря на то что серый базальт находят на месте извержений вулканов по всему миру, местный базальт кардинально отличается от своих собратьев, поскольку покрыт большими неровными зелеными кругами из маленьких кристалликов перидота. Как будто пейзаж придумал иллюстратор детской книжки.

Франклин сказал, что апачи называют эту породу «зеленый камень, который плавает в воде», поскольку в ней куча пузырьков воздуха. Но вообще-то порода не плавает: несмотря на пустоты, она очень тяжелая. Несколько дней спустя я и сама в этом убедилась — собранные здесь образцы оказались настолько тяжелыми, что парень за стойкой регистрации багажа состроил гримасу:

— Что вы там везете? Камни?

Я усмехнулась:

— Мне сказали, что они сравнительно легкие.

С пригорка, на котором стояли мы с Франклином, открывался вид на земли апачей. Марсианский пейзаж тянулся вплоть до горизонта. По крайней мере, здесь не было медведей — им попросту некуда спрятаться. Когда-то земли апачей простирались и дальше за горизонт, через Нью-Мексико и до Техаса, но белые, после того как нашли золото, серебро, бирюзу и медь, стали кромсать территорию, словно маленькие дети, которые потихоньку таскают из холодильника шоколадный торт кусочек за кусочком: сначала надеются, что никто не заметит, а потом становится все равно. Резчики по камню привыкли раскалывать имеющиеся у них большие куски породы и полировать их, но пытаются сделать так, чтобы в центре все равно оставался камень лучшего качества, дабы приберечь его на черный день. С перидотом же получилось с точностью до наоборот. В итоге они остались с обломками, которые уже никому не нужны, раздав все хорошие камни.

Франклин сказал, что не так далеко отсюда есть маленький городок с говорящим названием Перидот (Peridot) — двадцать домишек с пыльными двориками, сгрудившимися вокруг перекрестков. В Аризоне многие города названы в честь полезных ископаемых, которые там добывают. Так, например, на западе штата есть город Кварцит (Quartzite), на юге — Рубин (Ruby), правда, добывают там розовый агат, который изначально ошибочно приняли за рубин. Даже поселок Глобус (Globe), неподалеку от резервации Сан-Карлос, назван так в честь идеально круглого серебряного самородка, который там нашли в 1870-х, после чего поселенцы поспешили откусить у апачей еще кусок земли. Но Перидоту, Кварциту, Рубину и Глобусу еще повезло, в Западной Аризоне есть крошечный городок, который называется Хлорид (Chloride).

Франклин подошел к нескольким пещеркам, выкопанным в рассыпчатой породе. Это был его участок.

— Тут у каждого есть участок, который он считает своим, хотя вообще-то все принадлежит племени, — сказал он. — Сюда пускают только апачей. Поэтому белым парням приходится считаться с нами, они не могут приходить сюда когда вздумается и без сопровождения.

На горе Перидот встречаются два типа почв. Первая очень мягкая и рассыпчатая, в ней можно искать камни буквально голыми руками, а вторая очень твердая, поэтому приходится использовать зубило. Несколько лет назад здесь была девственная пустыня, но кто-то одолжил Франклину и его товарищам бульдозер, чтобы расчистить поверхностный слой почвы, а потом они использовали динамит.

— При помощи динамита можно разрушить часть скалы, но лучше всего то, что после взрыва остается только подбирать камни прямо с земли. Никакого напряга.

Позднее в Глобусе из разговора с торговцем перидотом я узнала, что большинство старателей, которых тут зовут «взрывниками», действительно просто взрывают породу, тогда как небольшое их количество по старинке часами долбят породу, чтобы выковырять кристалл из нетронутой скалы. Словом, все та же извечная проблема — качество и количество. Те, кто работает традиционным способом, а это, кстати сказать, в основном женщины, добывают кристаллы лучшего качества, но в скромном количестве.

Франклин поднял с земли маленький кристалл перидота, и мы посмотрели его на свет в лучах заходящего солнца. Самое то, чтобы увидеть «вечерний изумруд», и в свете заката желтоватая зелень перидота выглядела мягче, чем более холодный цвет обычного изумруда. Казалось, камень слегка светится, и я поняла, почему в ранних лапидариях говорилось, что перидот оберегает от ужасов ночи. Правда, Агатархид явно преувеличивал, когда говорил, причем наверняка с чужих слов, что перидот «невидим днем, поскольку его поглощает яркость солнца, но с наступлением ночи он светится в темноте, да так, что виден издалека». По утверждению Агатархида, камень сияет с такой силой, что охранники на Забаргаде обходят остров по кругу и если видят, что какой-то из камней стал виден в темноте, то накрывают его чашкой, чтобы отметить место. «А днем они снова обходят остров и срезают породу на отмеченных скалах, после чего передают мастерам, дабы те отполировали камень должным образом».

Зеленый цвет перидота связан с большим содержанием в нем железа, но если изумруды, рубины, сапфиры и алмазы приобретают окраску из-за случайной примеси крошечного количества определенных веществ, то в случае с перидотом железо является частью химической формулы и составляет как минимум десять процентов массы, а это значит, что если бериллы, корунды и алмазы могут быть разных цветов, то перидоты всегда только зеленые.

Некоторые исследователи считают, будто название камня происходит от греческого слова peridona, что значит «обильный», но данная теория неправдоподобна, поскольку в Античности перидоты были большой редкостью. Составители Оксфордского словаря не приводят никаких версий этимологии данного названия, хотя в словарной статье и упоминается, что оно пришло из среднеанглийского. Единственное, что можно сказать, — слово perry, часто встречающееся в составе англосаксонских топонимов, означает «яркость», a dot — маленькую выпуклость или горошинку, а еще точку в конце предложения.

Если слово «перидот» когда-то означало «яркая горошина» или «яркая точка», то подобное описание как нельзя лучше подходит для нашего жизнерадостного самоцвета, который можно было бы назвать лаймовым камнем, жаль, что так в английском уже именуют известняк. Цвет перидота можно описать как лимонно-зеленый, и многие считают его красивым.

Среди множества других оттенков зеленого это цвет летнего луга, усыпанного лютиками, в то время как у изумруда зелень более интенсивная и напоминает весеннюю лужайку после дождя. Возможно, будь перидот чуть тверже, чуть прочнее и чуть известнее, чем сейчас, этот камень, который предписывают носить всем рожденным в августе, ценился бы значительно выше. Хотя в этом случае самым большим его месторождением в мире вряд ли владели бы индейцы.

Я поняла, что до наступления темноты уже не успею ознакомиться с работой старателей, но Франклин утешил, что можно приехать еще раз завтра. Он сказал, что наверняка кто-нибудь покажет мне, как кристаллы перидота извлекают из базальта.

— Просто поедешь той же самой дорогой. — заявил Франклин с небрежностью, которой позавидовал бы сам Джеймс Бонд.

Легко сказать: той же самой дорогой!

Когда мы возвращались обратно, я пыталась запомнить порядок поворотов и особые приметы отдельных кактусов, но сильно сомневалась, что не заблужусь без сопровождающего. Просто поразительно: мы ехали по дороге, ведущей к самому крупному месторождению некогда драгоценного камня, а на ней даже не было никаких указателей.

На плохо различимых дорогах в американской пустыне как нигде лучше чувствуешь разницу между великим прошлым перидота и его заурядным настоящим. Как могло получиться, что сегодня никто не ценит камень, который в свое время произвел сенсацию, будучи подарен императрице династии Птолемеев Беренике примерно в 300 году до нашей эры?! Историк по имени Юба во II веке до нашей эры писал, что, увидев необычные камни, императрица пришла в восторг, а в более поздний период в честь жены Птолемея Филадельфа в одном из храмов поставили статую из перидота высотой в четыре локтя. Еще в XVI веке перидоты ценились настолько высоко, что ими был инкрустирован любимый трон оттоманского султана. Этот золотой парадный трон сейчас можно увидеть в охраняемой сокровищнице при Музее дворца Топкапы в Стамбуле. Трон изготовлен из орехового дерева, облицован золотом и украшен почти тысячей перидотов. Это редкий образец переносного трона: он был достаточно высоким и величественным, чтобы производить впечатление на подданных, когда его выносили во двор в праздничные дни, но при этом легко разбирался в случае дождя. Трон этот султану Мураду III подарил в 1585 году его новый зять Ибрагим Паша, бывший египетским губернатором, и это позволяет предположить, что в тот момент перидоты считались в Оттоманской империи сказочными камнями. Новые правители Египта настолько высоко оценили перидот, что, как и их предшественники задолго до этого, расставили на острове Забаргад вооруженную охрану и отдали приказ топить любой неопознанный корабль и убивать всех незваных гостей.

Жители Оттоманской империи, как и большинство людей, вовлеченных в добычу самоцветов и торговлю ими, использовали для измерения веса камней ту же систему, что и мы сейчас. Карат — старинная мера, которая, скорее всего, впервые появилась на базарах Ближнего Востока и Азии; за основу был взят вес зернышка рожкового дерева, которое по-гречески называлось keration. Ювелиры стали использовать эти зернышки, потому что они были практически идентичны, а значит, подходили для достоверного измерения веса маленьких и дорогих драгоценных камней. Но тем не менее шкала все-таки была приблизительной, поэтому даже в XIX веке, когда были сделаны попытки стандартизации, перидот весом в один карат мог на самом деле весить от ста девяноста девяти миллиграммов в Лиссабоне до двухсот семи миллиграммов в Венеции, и это представляло определенное затруднение для международной торговли. В 1877 году несколько именитых купцов из Лондона, Парижа и Амстердама встретились, чтобы уладить подобное недоразумение. Ими двигали панъевропейские настроения, которые сегодня вызвали бы симпатию у брюссельских демократов, и в ходе дискуссии они решили, что пора ввести единообразие: отныне карат в любой точке мира должен был составлять двести пять миллиграммов. Тридцать лет спустя следующее поколение коммерсантов раскритиковало эту цифру, и в результате в Европе с 1907 года, а в США с 1913 года карат равен одной пятой грамма. Кстати, не следует путать карат как меру веса и британский карат, которым меряют чистоту золота.

До того как остров Забаргад перешел под контроль мусульман, он был источником перидотов, которые очень ценились в христианском мире. В XII веке в Кёльн доставили одну из важнейших христианских реликвий — мощи волхвов, преподнесших дары младенцу Христу. В честь этого городские купцы построили собор, настолько прекрасный, что рассказывали даже, будто архитектор продал душу дьяволу. Рака, законченная примерно в 1190 году, выглядит так же изысканно, как и сам собор. Это многоярусный золотой ящик, украшенный драгоценными камнями, самым важным из которых считался огромный перидот весом в двести с лишним карат, помещенный в центре и якобы привезенный с Забаргада крестоносцами. Зеленый цвет символизировал новую жизнь, которую прославляли волхвы, но выбор пал на перидот не случайно.

В Средние века и вплоть до конца XVII столетия почти все драгоценные камни наделяли теми или иными сверхъестественными свойствами. Например, в Музее Виктории и Альберта хранится брошь эпохи Тюдоров, сделанная из трех самоцветов: граната, сапфира и перидота. Камни символизировали разные уровни магической защиты, оправу ювелир сделал открытой, чтобы камни могли передавать свои свойства владельцу прямиком через кожу. Хозяин или хозяйка броши знали, что гранат хорош для кровообращения, сапфир способствует ясности ума, а перидот хранит от злых сил. Считалось, что перидот защищает от всех бед, правда, это не помогло рабам, заточенным на острове Забаргад. Да и владение месторождением не спасло апачей от нищеты. В тот вечер я увидела, что живут они отнюдь не за счет самоцветов, у них иной источник дохода.

На западной границе резервации Сан-Карлос находится ряд заведений, которые ассоциируются с индейской культурой так же прочно, как, скажем, вигвамы. Это казино и дешевые мотели при них.

Во владениях индейцев казино действуют легально, несмотря на то что в самом штате Аризона азартные игры официально запрещены. Я простилась с Франклином, доехала до границы и поселилась в мотеле.

— Простите, мадам, вы отправитесь сегодня вечером в казино? — спросил меня молодой человек за стойкой регистрации.

Мне нужно было еще свести воедино записи, поэтому я сказала, что вряд ли.

Парень огляделся и, убедившись, что нас никто не слышит, прошептал, что если я сейчас скажу «да», то мне полагается скидка на номер, бесплатное пиво и шведский стол.

— Это наше спецпредложение для игроков. Все сюда за этим и едут.

В таком случае, рассудила я, вполне можно записать и меня в игроки, хотя впоследствии и пожалела о своем решении: шведский стол оказался просто ужасным.

В каком-то смысле казино в Сан-Карлосе — это изнанка охоты за драгоценными камнями. В казино полно людей, которые надеются напасть на золотую жилу, не приложив не малейших усилий, а прииски кишат старателями, которые рассчитывают на то же самое, но готовы немного попотеть. Однако мотивы у них одинаковые. В обоих случаях все зависит от везения — человек выбирает игровой автомат или участок породы, которые могут буквально осыпать его сокровищами.

У всех игровых автоматов есть имена, и когда я увидела среди них «Самоцвет», то поняла, что мне туда, но меня опередил какой-то мужик, так что я отправилась за бесплатным пивом, по пути разглядывая посетителей: индейцев, местных белых и туристов, которые сидели перед автоматами с одинаково остекленевшими глазами. Многие старатели приходят сюда, если им попадается хороший камень, и, увы, спускают здесь все деньги.

— Ну… индейцы платят своим сородичам, — пожал плечами бармен, глядя, как на углу буянит группа молодых апачей. — По крайней мере, если они все спустят тут, деньги не уйдут на сторону.

Когда я добралась до «Самоцвета», на «моем» месте все еще сидел тот же крепыш в ковбойской шляпе и сапогах. Пройдя мимо других автоматов — «Дикий Запад», «Бандит» — я выбрала для себя «Бриллианты навсегда». За пятнадцать минут я выиграла двадцать долларов. Неудивительно, что это заведение не зарабатывает денег. Мой соперник на «Самоцвете» выиграл аж двести тридцать два доллара, которые «Самоцвет» выплюнул четвертаками. Похоже на добычу драгоценных камней. Вы используете имеющиеся ресурсы, чтобы обосноваться на хорошем участке, вкладываете деньги, ждете столько, сколько можете себе позволить, а потом при условии удачливости и упорства «отыгрываете» свои вложения. Но если сосед найдет камень больше, то, разумеется, поневоле испытываешь чувство зависти.

Пэнси Кассаветис — одна из главных дилеров драгоценных камней в резервации. Я не смогла дозвониться, поэтому на следующее утро стояла на пороге ее маленького домика на окраине Перидота. Увы, на двери рядом с плакатом «Господи, храни Америку» была прикреплена записка, извещавшая гостей, что хозяйки нет дома, поэтому потенциальных продавцов просили заглянуть в пять. На четыре у меня была назначена встреча с сотрудниками местной социальной службы, так что предстояло провести почти весь день на холмах в поисках камней.

И вот, как раз в тот момент, когда я пыталась понять, в каком направлении ехать, я увидела, что навстречу мне бежит вприпрыжку мужчина чуть за тридцать в спортивных штанах и черной рубашке. Несмотря на европейскую одежду, он выглядел как типичный апачи: длинные черные волосы, глубоко посаженные глаза, хотя, когда мы разговорились, мой новый знакомый с места в карьер сообщил, что апачи он только наполовину.

— А еще в моих жилах пятьдесят процентов крови индейцев племени крик, но я не говорю ни на том, ни на другом языке, поскольку рос в городе.

Фрэнк, как звали моего нового знакомого, оказался сыном Франклина. Услышал от отца, что я, возможно, захочу снова поехать на гору. Когда я включила в машине радио на полную громкость, Фрэнк поморщился и пояснил, что страдает от похмелья:

— Вчера с друзьями сходили в казино, а сегодня чувствую себя просто ужасно.

Я сказала, что тоже вчера была в казино.

Мы забрали по дороге пару друзей Фрэнка — молодую женщину по имени Шэннон, его ровесницу, и двадцатитрехлетнего Шона. Все трое сидели без работы, но тут это считается нормальным, поскольку уровень безработицы в Сан-Карлосе составляет семьдесят шесть процентов.

— За пределами резервации в новостях то и дело показывают репортажи о людях, которых страшно беспокоит экономический кризис, — рассказывал мне накануне Франклин. — А мы тут не заморачиваемся. У нас кризис длится уже несколько поколений.

По его мнению, именно это и подтачивает общину:

— Скука да безделье страшнее всего.

Фрэнк повел меня не тем путем, который его отец выбрал вчера, и, пока мы поднимались наверх, показал мне небольшой холм, на котором росли три кактуса:

— Тут одна дамочка из Нью-Йорка приезжала, давно уже, так она нам сказала, что если копать на том холме, то под ним якобы спрятан громадный перидот.

Я поняла, что отныне, услышав популярную народную песню «Холм вдалеке», всегда буду вспоминать пыльный холм с тремя кактусами, который показал мне Фрэнк.

В 1922 году Фрэнсис Скотт Фицджеральд написал рассказ «Алмаз величиной с отель, Риц». Одного школьника приятель из зажиточной семьи пригласил погостить у себя в Монтане. Мальчик в восторге от хрустальных чаш с розовой водой, от тарелок, покрытых тонким слоем бриллиантов. Друзья маленького богатея Перси отлично проводят время, но потом приходит их черед умереть. Дело в том, что под домом спрятан огромный алмаз величиной с отель «Рид», и родители не хотят, чтобы кто-то узнал об этом, поэтому в конце каждого лета просто убивают друзей своих детей. Практичное решение проблемы, ничего не скажешь.

Боюсь, что, если бы местный холм действительно состоял из одного огромного чистой воды перидота и вдобавок сей самоцвет был бы сегодня так же моден, как во времена Береники, это вряд ли облегчило бы участь коренного населения Сан-Карлоса. Если бы «вечерние изумруды» ценились так же, как обычные, то в 1860-х в Аризоне все белые поселенцы только и говорили бы, что о перидоте. Началась бы перидотовая лихорадка. Открылись бы салуны и бордели, гору, где добывают перидот, сровняли бы с землей, а вся пустыня кишела бы предприимчивыми перекупщиками. Вместо этого здесь роятся только пчелы, хотя я так и не поняла, чем же они кормятся.

Мы приехали к огромному кратеру, намного больше вчерашнего. Глядя на этот марсианский пейзаж, поневоле поверишь, что перидот — космический камень.

В самом центре я рассмотрела старателя с молотком, фигура его на фоне кратера казалась крошечной. Я решила поговорить с ним. Старатель признался, что пришел сюда в надежде, что мешок перидота спасет его от финансовых проблем, «хотя пока что-то не спасает».

— А вообще, хоть кто-нибудь здесь разбогател? — поинтересовалась я.

Все засмеялись.

— Парень, который владеет этой шахтой, заработал немного денег. А я так просто сюда хожу, чтобы было чем заняться, спасаюсь от безделья, — признался Фрэнк.

Мне торжественно вручили молоток и показали, как им пользоваться, после чего молодые люди разошлись по своим углам, а Шэннон уселась на жухлый кустик травы и закурила, наблюдая за нами. Когда ударяешь молотком как следует, то к твоим ногам падает темно-серая глыба вулканической породы. Сразу видна куча крошечных зеленых кристалликов, похожих на кусочки сахара, кроме того, есть надежда, что внутри спрятались еще несколько, покрупнее и почище. Но надо действовать осторожно, чтобы не повредить их, ведь перидот очень мягкий камень, по шкале Мооса ему присвоено значение 6,5, а это означает, что перидот самый мягкий из прозрачных драгоценных камней и уступает изумруду, гранату, турмалину и даже кварцу наравне с танзанитом и яшмой, он всего лишь на единицу тверже стекла.

Мои спутники стали жаловаться, что от жары у них еще больше заболели головы, и вскоре перебрались в тенек. Мы погрузились в молчание, перебирая куски породы в поисках перидота.

— Смотрите, что я нашел! — нарушил тишину крик Шона.

Он показал мне пару кубических кристаллов размером с игральные кости, но они, увы, треснули.

— Да, это все из-за динамита. Барахло, — сказал Фрэнк.

Примерно через час мы закончили поиски. Я купила у своих проводников все их находки, заплатив в благодарность за помощь сорок долларов за мешок никуда не годной зеленой крошки. Фрэнк попросил отвезти их в супермаркет при казино.

Шэннон долго прикидывала в уме, как лучше потратить деньги, после чего мы с видом победителей прошествовали по замызганному магазину, в котором пахло жареными цыплятами и кофе столетней давности, постепенно заполняя корзинку. Все деньги до последнего цента пошли на пиво, орешки, чипсы и гигантские корзинки с попкорном, политым дешевым маргарином. Потом я подвезла всю компанию до Перидота и высадила у реки, чтобы друзья могли спокойно выпить среди деревьев, где их не увидят родители.

— Пока ты живешь с родителями, будешь каждый раз получать по шее, если нарушишь правила, и неважно, сколько тебе лет, — сказал Фрэнк.

Я смотрела, как они уходят. Фрэнк с ящиком пива на голове, Шэннон, нежно прижимающая к груди свертки с едой, словно Мадонна младенца, и Шон, оставляющий за собой след из чипсов, словно Ганс и Грета из детской сказки. Почему-то вдруг возникло ощущение, будто я смотрю фильм и это кульминационная сцена, когда зрители наконец понимают, что для некоторых героев уже не будет пути назад. И как раз в этот момент все трое повернулись и помахали мне рукой. Я тоже помахала им в ответ.

Отдел по работе с коренным населением занимал симпатичное здание из белых блоков, похожих на камни. Рядом со стойкой информации висел плакат с изображением рукопожатия и словами «Tit daanotjoo lе».

— Что это значит? — поинтересовалась я.

— «Любите друг друга», — перевела мне девушка за стойкой.

— А как произносится?

— Рамона, а как на вашем языке это произносится? — девушка окликнула проходившую мимо женщину-апачи.

— А я не знаю, — пожала плечами та. — Я плохо говорю на апачи.

Оказалось, что никто не может ответить на мой вопрос.

— Постепенно мы забываем язык, — сказал мужчина, который вышел из кабинета, вертя в руках ключи. — И ничего тут не поделать. Так уж фишка легла.

Через пару минут меня пригласили встретиться с Кэйти Уисли-Китчеян, первой женщиной — председателем двадцатитысячной общины апачи в Сан-Карлосе.

— Мой народ живет сразу в двух параллельных мирах, — сказала она, — и в обоих нам трудно.

Но добыча перидота, по мнению Кэйти, не решит проблему бедности.

— Вы спрашиваете, о каком будущем для перидота я мечтаю? Отвечу так: я хочу, чтобы все осталось как есть.

Она не хотела, чтобы ее землю наводнили белые подрядчики с бульдозерами и горнодобывающим оборудованием, как не хотела и того, чтобы добыча перидота превратилась в крупный бизнес, неважно, откуда он будет контролироваться — извне или изнутри. Кэйти видела, что при этом случалось с апачи.

— Пару лет назад к нам уже приезжали и пытались наладить тут добычу в промышленных масштабах, но ничего не получилось.

Дело в том, что земля апачей священна, причем не только «меса», где находят перидот, но и вся резервация в целом. Раньше Глобус принадлежал индейцам племени апачи, как Тусон и даже некоторые районы Нью-Мексико. Теперь же их согнали в резервацию.

— Когда читаешь историю апачей, то испытываешь злость. Я ощущаю боль и горе, которые пришлось пережить моему народу, и не хочу, чтобы кто-то снова захватил нашу землю, неважно по какой причине.

На прощание мы пожали друг другу руки. Кэйти спросила, удивлена ли я ее ответом. Пришлось признаться, что нет.

К вечеру Пэнси Кассаветис вернулась в Перидот и ждала, когда старатели принесут ей мешочки с зелеными кристаллами. Она пригласила меня в дом пропустить по стаканчику содовой. Пэнси родилась в резервации, но в двенадцать лет родители отправили девочку в интернат в Феникс, в рамках федеральной программы по ассимиляции — индейских детишек отдавали в интернаты, чтобы они научились говорить, есть и вести себя как белые американцы. Порядки там царили очень строгие.

— В первый же день я осмотрелась и подумала: ну и ну! Оттуда многие дети сбегали, мне даже стало интересно, а я выдержу или нет.

Пэнси не сбежала из интерната. Дома они жили без газовой плиты и холодильника, а в интернате, к ее радости, не нужно было носить воду и колоть дрова.

— Я не сильно переживала, когда нас наказывали, если мы говорили на родном языке. По сравнению с домом это был рай.

Как и многие апачи, Пэнси выросла между двух культур, потом жила в Сент-Луисе, Далласе и Питсбурге, а когда вернулась в резервацию и начала свой бизнес, то ей потребовалось налаживать контакты с представителями обеих культур.

— Сначала я сама копала, но продавать легче.

В 1970-е годы покупатели приобретали камни по дешевке, обычно их покупали прямо у старателей и платили по весу.

— Нам давали тогда долларов по пять за фунт, но мы довольствовались и этим.

Сегодня цена чуть выше. За мешок с хорошими кристаллами дают около девяноста долларов за фунт. Но, по словам Пэнси, качественных кристаллов теперь мало.

— У нас оборудования нет. Надо же бульдозер и чтоб кто-то взрывал породу…

Раньше в резервацию приезжал один белый, который делал всю тяжелую работу, но два года назад он умер, и «с тех пор все пошло как кривое колесо».

Пэнси, кстати, была знакома с Эльзой Харт, той «дамочкой из Нью-Йорка», как окрестил ее Фрэнк, когда она приезжала в Сан-Карлос в 1980-х оценить перспективы добычи перидота. Она хотела помочь индейцам наладить бизнес, но, к сожалению, все закончилось скандалом: совет племени обвинил Эльзу в том, что она делает это исключительно ради собственной выгоды.

— Это несправедливо. Она была добрая женщина.

Когда Эльза выходила замуж, то пригласила Пэнси на свою свадьбу в Нью-Джерси.

— Она хотела, чтобы я пришла в традиционном костюме, и я решила сделать ей приятное. Так гости потом всё спрашивали меня, живем ли мы до сих пор в вигвамах, есть ли у меня лошади, чем я питаюсь… Они понятия не имели, что я ем почти то же самое, что и они.

— Даже образованные люди в Нью-Джерси плохо представляли себе реалии жизни в резервации, — сказала Пэнси, оглядывая свою простую комнатку с ковром, фотографиями двадцатидвухлетнего сына, его жены и двух своих внуков и пустые места, где, должно быть, висели другие фотографии — брата, ставшего алкоголиком, племянника, который сидит в тюрьме за торговлю наркотиками. — Кто-то должен написать книгу об индейцах, современную книгу, просто рассказать, что тут у нас и как…

Какой бы ни была жизнь в резервации, перидот не сделал ее лучше. Скромное жилище Пэнси — наглядная иллюстрация к истории этих самоцветов. Где-то в Красном море остался остров Забаргад, всеми забытый, поскольку никто сегодня не любит ярко-зеленые камни-горошины настолько, чтобы продолжать их добычу. Городок Перидот в Америке тоже не преуспел. Здесь нет наживших миллионы владельцев шахт, которые продолжали бы разведку, как не разбогатели на сокрытом в недрах их земли сокровище и простые жители. Сегодня это маленькая деревушка, где редко рождаются дети и куда чаще умирают старики, но иногда кто-нибудь все-таки берет кирку и динамит, чтобы найти несколько камушков, которые помогут заплатить за еду или бутылку пива.

Кэроллу Чатему было пятнадцать, когда из-за его опытов в соседнем доме выбило стекла. Пытливый подросток прочитал в учебнике, что алмазы — это тот же самый графит, только в другой форме, поэтому он плеснул смесь из графита и расплавленного железа в емкость с жидким азотом в надежде, что смесь остынет и уголь превратится в прекрасные кристаллы. Может, он упустил из виду, а может, в учебниках 1930-х годов просто позабыли указать, что именно таким образом можно сделать дымовую бомбу. Экспериментатору еще повезло, что он в тот момент был не в лаборатории, которую обустроил в подвале, а сидел на корточках рядом с домом. Отец пришел в ярость.

«Поищи себе другое хобби, Кэролл!» — орал он.

Мальчик внял доброму совету родителя. И к тому моменту, когда молодой калифорниец отметил двадцать первый день рождения, он уже вырастил свой первый изумруд.

Вообще-то идея не нова. Алхимики веками пытались воссоздать драгоценные камни. Еще древнегреческий ученый Демокрит из Абдера прославился тем, что создал искусственный изумруд. Как писал Сенека, он «смог вложить огонь и цвет изумруда в обычную гальку». А в 1848 году немецкий ученый Эбельман изготовил. как он это назвал, «восстановленный изумруд», расплавив берилл, измельченный в порошок, с борной кислотой, хотя в результате у него получились лишь крошечные кристаллики. Затем, на заре XX столетия, у французского ученого Огюста Вернейля появилась та же мечта, но уже касательно рубинов. В 1902 году он сварил «рубиновый суп» из порошка оксида алюминия, причем на очень сильном огне, в надежде, что субстанция затвердеет и превратится в подобие рубина. И хотя «вернейли» (так называли эти искусственные камушки) были очень дешевыми, качество их оставляло желать лучшего. Для наглядности приведу такой пример. Сравним две школьные фотографии. На первой детки чинно сидят в классе на занятиях, а на второй им объявили, что урок окончен. Скажем так, составные элементы там и там одинаковые, разница только в порядке. Так вот, рубины Вернейля — это вторая фотография: те же элементы, но полнейшее отсутствие порядка. Позднее Вернейль синтезировал тем же методом сапфиры, но с изумрудами так и не преуспел. Тридцать лет спустя в фашистской Германии сотрудники химического картеля «Фарбен» синтезировали изумруды, дабы пополнить военный бюджет, в научной статье 1948 года эти камни назвали «игмеральдами». Но поскольку они были слишком маленькими, компания вскоре отказалась от экспериментов по причине дороговизны.

Камни, которые удалось получить Кэроллу Чатему летом 1935 года, кардинально отличались от всех описанных выше. Он применил метод выращивания изумруда как кристалла, воспроизводя природный процесс, при этом получались камни от десяти карат и больше. Самый большой из его кристаллов весит чуть больше тысячи карат и ныне хранится в Смитсоновском институте. Процесс до сих пор держат в секрете, лаборатория Чатема предъявляет очень строгие требования к потенциальным сотрудникам, туда нанимают только людей с неоконченным средним образованием, а уж кандидатов и докторов наук не подпустят и на пушечный выстрел. Мы знаем только, что используется так называемый флюсовый метод, когда рост начинается с маленького осколка натурального изумруда, вокруг которого формируется синтетический кристалл. Кроме того, известно, что кристаллы чувствительны к перепадам электроэнергии. На Тусонской ярмарке 2003 года компания представила небольшую коллекцию почерневших и обожженных изумрудов — результат скачков напряжения в Калифорнии годом раньше.

Для начала Чатмен изучал жеоды — пустоты, в которых происходит формирование определенных драгоценных камней. Он заметил, что изумруды возникают там, где перегретая вода циркулирует по жеоду и растворяет минералы, и иногда при таких условиях начинают расти кристаллы. Но, несмотря на подсказку, разработать технологию процесса оказалось делом не из легких. Первый изумруд в 1935 году получился практически случайно, когда молодой человек собирался уже отказаться от дальнейших экспериментов, не видя никаких результатов. Через двадцать лет Чатмен скажет в одном из интервью:

— Устав от бесплодных попыток, я практически забыл об этом.

Экспериментатор не заглядывал в раствор дольше, чем планировал, а потом вдруг обнаружил в нем темно-зеленый мутный камень весом около карата.

Однако за следующие три года молодой ученый не сумел вырастить ни одного нового камня. Все его попытки неизменно оказывались бесплодными.

— Я уже собирался было сдаться и тут вспомнил об одной мелкой детали, которая показалась мне столь незначительной, что я даже не потрудился ее записать.

Это было такое обыденное действие, ну все равно что передвинуть книжку на столе, но я решил попробовать еще разок. Оказалось, что это и есть тот самый недостающий нюанс! С тех пор ни один из экспериментов не заканчивался провалом. Забавно, но я до сих пор не совсем понимаю, как все произошло.

При использовании метода Чатема кристаллы изумруда вырастают за девять месяцев. В результате получается камень, который любитель не отличит от настоящего изумруда. Правда, опытный геммолог сразу же разглядит характерные включения, а иногда и маленькие кристаллики платины, которые могут попасть из кристаллизатора. Тем не менее, как и лучшие натуральные изумруды, искусственные кристаллы обычно получаются очень яркими, словно маленькие леденцы, и напоминают камешки, которые Томас Николс в 1692 году описал следующим образом: «Они такого сочного зеленого цвета, что если сравнить свежую зелень луга и изумруд, то созерцание изумруда принесет больше удовольствия».

Правда, американским ювелирам открытие Чатема не доставило ни капли удовольствия. Робкий молодой исследователь усовершенствовал процесс и вскоре после этого отправился на медовый месяц со своей молодой женой Барбарой в Нью-Йорк. Новобрачные решили воспользоваться случаем и показать синтетические изумруды одному из известных ювелиров. Искусственные камни оказались такими же ярко-зелеными, как и натуральные, это и привело к тому, что молодой чете в ювелирном салоне на Пятой авеню оказали вовсе не тот прием, на который они рассчитывали. Чатем развернул бумажный кулечек, высыпал сотни самых красивых камней, какие только доводилось видеть управляющему, и поинтересовался:

— Что вы о них думаете?

Управляющий позвал секретаршу и, притворившись, что любуется камнями, тихонько шепнул ей по-французски, что задержит парочку молодых проходимцев, пока она вызывает полицию, поскольку решил, что заполучить столько прекрасных камней можно только одним способом — украсть их. Барбара знала французский и поняла, о чем речь. «Я шепнула Кэроллу, что надо сматываться, он быстро сгреб свои камни, и мы пулей выскочили из магазина». В тот день они усвоили важный урок. Несмотря на многовековые мучения алхимиков, основная трудность заключается вовсе не в том, чтобы вырастить в лаборатории кристалл. Главная проблема — это потом продать его.

Вы удивлены? Если искусственные изумруды стоят в разы дешевле натуральных и при этом на первый взгляд не заметно разницы, то почему так сложно убедить клиентов покупать искусственные камни? В книге «Мир потребления» Мэри Дуглас пишет о стремлении человека к роскоши: например, приобретая драгоценные камни или дорогое шампанское, мы таким образом не просто красуемся, а передаем сложный комплекс информации о своем социальном статусе.

То, что мы едим, пьем или носим, — все это говорит окружающим о том, кто мы и что из себя представляем. Недаром люди обожают тех, кто умеет производить впечатление, — кинозвезд, которые на премьерах фильмов демонстрируют безупречный вкус, всегда элегантных жен президентов, не прилагающих к этому видимых усилий. А тех, кто не способен произвести впечатление, поднимают на смех. К примеру, одна богатая дама в 1890 году в Нью-Йорке пыталась обойти соперницу, которая во время приемов дарила всем гостям драгоценности. Она решила завернуть в каждую салфетку хрустящую стодолларовую купюру и очень удивилась, когда гости высмеяли хозяйку за подобную «щедрость».

Мы можем говорить, что покупаем драгоценности, потому что они красивые, но это лишь часть правды.

Мы приобретаем их не только потому, что они что-то значат для нас, но и потому, что хотим передать определенную информацию о себе окружающим. Символизм изумруда — вещь довольно запутанная, и, пожалуй, у каждого из владельцев этих ярких камней он свой. Но, для того чтобы хоть как-то разобраться в этом вопросе, понять историю изумруда, давайте для начала поговорим об одной очень известной и невероятно стильной даме — я имею в виду Клеопатру, правительницу Египта.

Клеопатра продолжала династию правителей, начало которой положил приспешник Александра Великого, генерал Птолемей. Она унаследовала трон после смерти отца в 51 году до нашей эры в возрасте двадцати лет. Традиция предписывала ей выйти замуж за своего двенадцатилетнего брата Птолемея XIII, но новоиспеченной правительнице не нравились ни сама идея, ни ее младший брат. Два года спустя Птолемей отправил строптивую сестрицу в ссылку в Сирию, и с того момента Клеопатра начала «делать себе имя». Для начала она собрала вокруг себя армию и навербовала множество сторонников (позднее ей удалось вернуть трон), а кроме этого, прославилась в Риме и далеко за его пределами благодаря романам с влиятельными мужчинами, редкой красоте и обаянию, безжалостному решительному характеру и удивительным драгоценностям.

Первое упоминание об интересе Клеопатры к изумрудам связано со знаменитой историей о соблазнении Юлия Цезаря после его победы над Помпеем в 48 году до нашей эры. Клеопатре в ту пору было двадцать два, и она отчаянно нуждалась в поддержке римлян в борьбе против брата. Большинство авторов того времени интересовало лишь то, что советники Цезаря пришли в ярость и поставили на Клеопатре клеймо «шлюха», обвинив ее в желании прибрать к рукам Рим, но вот начинающий поэт Марк Анней Лукан, который писал стихи в жанре, говоря современным языком, глянцевых журналов о знаменитостях, в своей десятитомной эпической поэме расставил акценты иначе. Он описал интерьеры дворца Клеопатры, включая колонны из порфира в гостиной, коридоры, отделанные слоновой костью, и будуар, инкрустированный изумрудами.

Ну разве мог римский полководец устоять, когда пред ним «лежала дева, чуть дыша под весом золота и самоцветов»? Разумеется не мог. Для Цезаря первый вечер, проведенный с Клеопатрой, стал уроком, как с помощью роскоши демонстрировать власть, и, вернувшись в Рим, он тут же издал целую серию законов, регулирующих потребление предметов роскоши, при этом кое-что, например пурпурные тоги и ряд драгоценных камней, дозволялось иметь только самому Цезарю.

Клеопатра же извлекла урок иного толка: как использовать роскошь, чтобы добиться влияния. Когда после поражения младшего брата она стала единолично править Египтом, то отправила солдат и рудокопов на находившиеся на подчиненной ей территории прииски самоцветов, поскольку твердо усвоила — и подала пример многим последующим властителям, — что популярность ее как правительницы по большей части зависит от производимого ею эффекта. Драгоценности буквально кричали на весь мир, что пусть даже некогда Клеопатра и была свергнута, но она все равно настоящая царица.

Сегодня многие предпочитают изумруды, потому что хотят носить что-то красивое, но в то же время не такое кричащее, как бриллианты. Однако два тысячелетия назад изумруды говорили о своем владельце иное. В Древнем Риме и Египте они входили в число самых дорогих самоцветов, как сегодня самые роскошные бриллианты. Кроме того, у них была и другая роль. Изумруды служили синонимом Египта: поскольку Клеопатра носила эти камни, любила дарить их, позировала в них для портретов, то это стало своего рода знаком патриотизма. Точно так же президент Ирландии носит зеленый галстук, а королева Елизавета II ездит на автомобиле отечественного производства.

Когда я впервые услышала об этих приисках, то решила, что это фикция, такая же, как копи царя Соломона в Южной Африке или легендарные сокровища пресвитера Иоанна. Но, как выяснилось, эти прииски действительно существовали. В определенный период времени жители целых городов в южной пустыне Египта посвящали свои жизни поиску драгоценностей для царицы. Согласно запискам путешественников XIX века и данным археологов XX, следы тех приисков до сих пор можно найти в пустыне. Услышав об этом, я поняла, что просто обязана увидеть их своими глазами.

Для начала я связалась с доктором Ианом Шоу из Ливерпульского университета, который специализировался на изучении добычи полезных ископаемых в Древнем Египте. Мы пошли в суданское кафе неподалеку от университета, и не успели нам еще принести заказ, как Иан вытащил из портфеля четыре коробочки с образцами.

— Это то, что осталось от приисков Клеопатры, — сказал он, освобождая коробочки от содержимого.

Внутри оказались крошечные кусочки камня фисташкового цвета — размером с гранулы сахара и не слишком хорошего качества. В изумрудах почти всегда встречаются посторонние включения. Это означает, что при их покупке надо держать ухо востро, и не только из-за появления синтетических камней. Просто веками изумруды промасливали, а в последнее время стали использовать полимеры, чтобы замаскировать трещины, и к этому уже так привыкли, что никто особо этого и не скрывает. Ювелиры называют включения «садами»: действительно, очень похоже на сад, прорастающий внутри кристалла, а если посмотреть на благородный изумруд через микроскоп, то возникает ощущение, будто ныряешь в море и рассматриваешь подводные рифы: кругом растут причудливые растения и поднимаются пузырьки воздуха. Но если рассматривать в микроскоп египетские изумруды, то кажется, что плаваешь в грязи. Я даже расстроилась. Доктор Шоу согласился, что камни никудышные.

— Но, собственно, это то, что старатели забраковали.

Когда доктор Шоу был маленьким, он любил читать книги Генри Райдера Хаггарда и средневековые истории о загадочном пресвитере Иоанне, правителе мифического восточного царства, которому, по легенде, принадлежал скипетр, сделанный из цельного изумруда.

— Мне нравились эти истории. С раннего детства меня неизменно привлекало все, что касалось поиска кладов. Правда, став археологом, ты уже не можешь говорить об этих находках как о кладах.

Иан нарисовал на салфетке маленькую карту, как добраться до приисков со стороны Красного моря: отъехать от побережья, повернуть на юг вдоль пустыни, а потом на восток. Он поставил два крестика, обозначив основные прииски изумрудов, после чего импровизированная карта превратилась в настоящую карту сокровищ. Одно из мест называлось Сикайт, там две тысячи лет назад в скале высекли храмы, а второе — Забара, причем оба находились на разных склонах горы Смарагдус, что в переводе означает Изумрудная гора.

По словам доктора Шоу, сейчас в этих местах никто не живет и можно встретить разве что временные поселения бедуинов. Представляете, когда он сам побывал там десять лет назад, то чуть было не пропустил шахты из-за отсутствия каких бы то ни было опознавательных знаков. Да и добраться туда целая проблема, предупредил он, так что если я найду водителя, который согласится меня отвезти, то первым делом нужно убедиться, что автомобиль оборудован системой навигации. Шахты найти очень трудно, а «пустыня кажется бесконечной». Я спросила, чего следует особенно опасаться во время путешествия. И получила ответ:

— Скорпионов.

Как и предупреждал доктор Шоу, организовать экспедицию в пустыню оказалось задачей не из легких, так что пришлось пережить множество фальстартов. Наконец я нашла турфирму, сумевшую получить для меня разрешение посетить район добычи изумрудов, который обычно закрыт для туристов. Гид по имени Томас предупредил меня, что «вероятность того, что мы доберемся-таки до Забары, составляет девяносто процентов, тогда как шансы получить разрешение съездить в Сикайт — уже пятьдесят на пятьдесят». Но я была полна оптимизма и через несколько недель все-таки оказалась в Южном Египте — ехала в белом джипе на юг вдоль Красного моря, мимо курортов и всматривалась в бесконечную пустыню. Этот берег облюбовали дайверы, и бетонные постройки здесь тянулись на мили. Но после КПП в Марса-Аламе отели кончились, дюны опустели, мы въехали в пыльный городок с пятью тысячами жителей, из достопримечательностей — только заправка, торговцы верблюдами и стая белых катеров, курсировавших вдоль берега, словно акулы.

Мы пополнили запас воды в маленькой лавке, которая принадлежала египтянину с вставным стеклянным глазом. Что ж, хорошее предзнаменование, ведь изумруды зачастую ассоциировались именно с глазами и зрением. Еще Нерон приспособил их в качестве биноклей, чтобы более четко видеть Олимпийские игры, а полированные камни из семейства бериллов, самым ценным представителем которого является изумруд, так долго использовали как линзы для очков, что даже немецкое слово Brille («очки») происходит от названия «берилл».

В мифологии многих народов считалось, что если вставить статуе глаза из изумруда, то она обретет волшебные свойства. К примеру, у римлян бытовала легенда о мраморном льве с острова Крит, который со скалы смотрел изумрудными глазами на море рядом с рыбацкой деревушкой. Однако блеск его глаз распугивал тунца, и только когда местные жители выковыряли драгоценные камни из мраморных глазниц, косяки рыб снова попались в их сети. При этом изумруд ассоциировался со зрением не только в Средиземноморье. У древних будд в Бамиане (Афганистан), которых уничтожили в 2001 году талибы, якобы раньше тоже были глаза из изумрудов, и путешественники видели их блеск за многие мили, словно маяк.

Ну, положим, в Египте изумруды не видны за многие мили, но к югу от Марса-Алама, как я уже упоминала, возвышается гора с говорящим названием Изумрудная. Это самый высокий пик в горной цепи, и в его тени расположены изумрудные шахты Забары. Никто не знает, сколько им лет, хотя первое упоминание о приисках встречается еще в сочинении греческого автора Страбона в 24 году до нашей эры, который писал в своей «Географии»: «Затем будет перешеек недалеко от Берениса, где арабы находят камни, выкапывая глубокие подземные ходы». То есть предположительно шахты существовали и какое-то время до этого, возможно, даже в эпоху фараонов. Изумруды известны человечеству с древнейших времен. Правитель по имени Птахотеп около 2200 года до нашей эры писал: «Подходящее слово порой сложнее найти, чем изумруд, который в горах ищут рабы». Однако с берега Изумрудная гора казалась очень далекой и зловеще темной.

Я снова посмотрела на свою карту-салфетку. Мы не поехали по ломаной, как советовал доктор Шоу, а рванули напрямую.

— Э-э-э-э… у нас есть спутниковая навигация? — поинтересовалась я, вспомнив совет Иана.

— Нет, — засмеялся Томас, — у нас только проводник-бедуин, ну и я запоминаю дорогу.

Когда он это сказал, наш водитель Мухаммед свернул с дороги и поехал прямо по песку. За нами последовал пикап, груженный непонятно чем.

— Вы же не думали, что мы поедем на одной машине? — спросил Томас.

Оказалось, что кроме Томаса и Мухаммеда в моем распоряжении имелись Али Саз, второй водитель, повар Наим, проводник-бедуин, а еще горы еды, всевозможные инструменты и запас воды на несколько дней для такой оравы.

Узнав о том, что у меня теперь имеются команда из пяти человек и две машины, я ощутила себя руководителем масштабной экспедиции. Однако по сравнению с группой из шести англичан, которых отправили в этот же район в 1899 году, мы были почти невидимы.

В ту группу вошли трое ученых под руководством Дональда Макалистера, ему предстояло составить карту местности, и трех корнуолльских шахтеров, которые, собственно, и должны были спуститься в туннели. Их багаж перевозили сто тридцать верблюдов, причем на каждого из животных навьючили по сто пятьдесят килограммов груза, включая оборудование, палатки и провиант, которого должно было хватить на четыре месяца, пока экспедиция искала изумруды.

А условия в пустыне были еще те. В доисторические времена, когда все континенты составляли единое целое, здесь, наверное, находился самый юг, потому что даже в октябре средняя температура составляла плюс тридцать семь градусов, а летом жара стояла просто невыносимая. Древняя надпись периода Срединного царства около 1900 года до нашей эры описывает погоду в египетской пустыне с поэтической простотой: «Летом здесь пекло, и горы обжигают кожу». Сразу понятно, что имел в виду автор.

Я ожидала, что «восточная пустыня» — это бесконечные дюны, однако передо мной простиралась гористая местность с широкими долинами «вади», которые выглядели как русла высохших рек и в каком-то смысле ими и являлись. Раз в десять лет здесь случаются наводнения, и именно они сделали пейзаж таким.

— Эго очень серьезные бедствия, — сказал Томас. — Начинается эпидемия холеры. Дороги размывает. Все рушится. Люди не могут никуда поехать.

Но потом вода скапливается в резервуарах, и за счет ее люди и животные могут просуществовать несколько лет. Во времена Клеопатры дожди шли почти каждый год. Если бы здесь и тогда были такие же погодные и экономические условия, как в наши дни, то шахты просто не могли бы функционировать.

Пейзаж показался мне до ужаса голым, единственными растениями были низкие кустарники и акации, которые могут расти и без воды. Акация — священное дерево богини Хатор, которая покровительствовала старателям, возможно, потому, что корни акации ищут трещины и расщелины в почве, где иногда попадаются и самоцветы. Издали мне показалось, будто на ветвях дерева уселись птицы, но, подойдя поближе, мы увидели, что это вовсе не птицы, а вещи местных бедуинов: они оставляют свои пожитки и еду прямо на ветках, чтобы не украли хищники. В старину бедуины верили, что драгоценные камни могут лечить и обладают различными волшебными свойствами, и носили их как амулеты. По легенде, драгоценности — это джинны, которых обратили в камни, и они могут даровать силу и защиту своему владельцу.

Через несколько часов мы повернули в долину, в которой находилось мусульманское кладбище. Это и была Забара. Сотни зазубренных надгробий подтверждали, что несколько веков здесь занимались разработкой недр, даже после того, как отсюда ушли Птолемеи и римляне. Большинство могил разграбили, как будто кто-то посчитал, что старатели могли взять с собой на тот свет драгоценности. За кладбищем сохранились остатки домов двухтысячелетней давности и здания контор XX века. На фасаде одного из строений мы увидели вполне читаемую табличку, сделанную большими буквами на французском, которая гласила, что некий инженер по имени Леонидас «исследовал сии шахты с 22 ноября 1846 года по 18 января 1846 года» (sic![2]). Но был и другой, даже более интересный признак, свидетельствовавший о том, что мы прибыли на место. Почва изменилась. Скалы стали другими. Они буквально сияли.

Египетские изумруды формируются в породе, которая называется слюдистый сланец. Это метаморфическая порода, то есть такая, что образуется в результате метаморфоз, например извержения вулкана или столкновения двух континентальных плит, в итоге осадочная порода приобретает совершенно новые свойства. Температура при этом должна быть чрезвычайно высокой; будь она ниже, никаких изумрудов мы бы тут не увидели. Интересно, что английское название сланца происходит от греческого schizo, которое означает «расщепляю», к этому же корню восходит и слово «шизофрения». Это и правда порода с раздвоением личности, она может расслаиваться в определенном направлении. Именно поэтому мы увидели блеск, который подсказал нам, как и египтянам две тысячи лет тому назад, что как раз здесь и следует искать изумруды.

Чуть дальше стояли большие квадратные дома с хорошо сконструированными печами и добротными полами, плитка на которых сохранилась до наших дней, — доказательство того, что некогда изумрудным приискам отводилось почетное место. Египет стал римской провинцией в 30 году до нашей эры, вскоре после самоубийства Клеопатры, и следующие три столетия территорией этой управляли из Рима. Затем столицу перенесли в Константинополь, ныне Стамбул. Римляне пытались выжать из колонии как можно больше денег, поэтому вскоре после захвата они установили контроль за добычей драгоценных камней по всей стране. Возведение дорогостоящих зданий позволяет предположить, что римляне отправляли сюда своих наместников, дабы контролировать работу и гарантировать, что прибыль попадет в государственную казну, а не осядет в карманах частных лиц.

Результат работы местных рудокопов пополнял шкатулки и сокровищницы римских правителей, хотя и не только их одних. Всего через каких-то семьдесят лет после смерти Клеопатры третья жена императора Калигулы Лоллия Паулина появилась на балу в сказочных украшениях «из жемчугов и изумрудов, которые переливались у нее на шее, в волосах, в ушах, на пальцах и на голове». Шестнадцатилетний Плиний тоже присутствовал на том балу, и эта сцена произвела на него неизгладимое впечатление. Много лет спустя он писал в «Естественной истории», что Лоллия Паулина не могла удержаться и всем хвасталась направо и налево, что ее украшения стоили сорок миллионов сестерциев — на эти деньги в Риме можно было отстроить двадцать роскошных особняков. Но она слегка переусердствовала. Изумруды рассказывали окружающим не совсем то, что требовалось для поддержания социального статуса, и гости натянуто улыбались, но в душе не одобряли императрицу. Дело в том, что драгоценности Лоллия Паулина унаследовала от деда, который печально прославился вымогательством и взяточничеством и которого вынудили покончить с собой за все эти преступления. Плиний писал с отвращением: «Он принял яд, чтобы внучка красовалась в украшениях стоимостью в сорок миллионов сестерциев!» Остается только надеяться, что молодая женщина сполна насладилась минутой славы, поскольку через год император с ней развелся и выслал с глаз долой на окраину Рима, чтобы освободить место для новых любовниц.

Мода на египетские изумруды продолжалась как на протяжении всей римской истории, так и в более поздние времена. В Британском музее хранится портрет египтянки, жившей во II веке нашей эры, на котором изображена женщина в изумрудном ожерелье. Примерно в то же время Климент Александрийский язвительно писал о том, что аметисты, изумруды, хризолиты и яшма входят в число камней, «кои некоторые глупышки вставляют в золотую оправу и носят как ожерелье». Запись историка Элия Лампридия позволяет узнать, какое приданое давали за богатыми римскими невестами в III веке: некая дама после гибели жениха оставила у себя «девять ниток жемчуга, одиннадцать сеток для волос с изумрудами, четыре браслета с застежками из чистого гиацинта циркона».

Некоторые из римских изумрудов могли привозить с территории нынешней Австрии, где тоже добывали изумруды. Последние исследования позволяют предположить, что единичные камни могли доставлять из Восточного Афганистана, но большую часть все-таки добывали в Египте, и в свое время прииск в Забаре был очень оживленным местом, именно поэтому здесь сохранилось много осколков керамики разных эпох. Я читала об этом, но не ожидала, что всевозможных черепков окажется настолько много. Кругом валялись отбитые ручки и донца от больших амфор, а я даже умудрилась найти носик масляной лампы. Томас сказал, что не так давно здесь еще можно было отыскать целые сосуды.

— А потом мы однажды приехали, а тут все перебито.

Он сказал, что это дело рук археологов, которые все тут изучили, сфотографировали, запротоколировали, а потом уничтожили, чтобы не досталось другим.

Я посмотрела на холмы и вдруг поняла, что вся долина буквально завалена булыжниками: это отвалы породы, которую рудокопы вытаскивали из лабиринтов. В некоторых случаях только эти отвалы и являлись подсказкой, что некогда здесь существовали шахты, поскольку выходы в них были замаскированы, но часть туннелей очистили, и я даже разглядела ведущие к ним тропинки. Этим мы в основном обязаны одному французу, и вовсе не инженеру Леонидасу, победоносно нацарапавшему свое имя в 1840-х годах, а молодому минералогу, прибывшему сюда два века назад во главе такой же маленькой экспедиции, как и моя. Сегодня его с определенной долей восторга называют тем самым иностранцем, который вновь открыл миру прииски Клеопатры.

Фредерик Кальо родился в Бретани в 1787 году. В детстве он постоянно слышал рассказы наполеоновских солдат, а также ученых и инженеров, побывавших в Египте в конце XVIII века, о том, что страна эта — колыбель блистательной и потерянной цивилизации. В 1815 году, будучи по горло сыт Европой, которую раздирали постоянные войны, двадцативосьмилетний Фредерик сел на корабль и отправился в Александрию в надежде на приключения. Вместо этого он увидел страну, осажденную туристами и охотниками за сокровищами. В тот момент Египет был очень популярным местом, и здесь царил полный хаос, поскольку европейцы толпами стекались сюда в поисках сокровищ. Вот что Кальо писал в мемуарах: «Руины Карнака были разделены демаркационными линиями, отмечавшими, где чья территория — французская, английская, ирландская, итальянская и т. д.

Некоторые английские леди перелезали через обломки, чтобы пробраться в катакомбы. Несмотря на жару и усталость, все высунув языки носились туда-сюда, жаждая найти или купить какую-нибудь старинную вещь, поэтому копали днем и ночью».

Через год после приезда Фредерика официально назначили придворным минералогом паши, правителя Египта в составе Оттоманской империи, и первая его миссия была связана с изумрудами, пользовавшимися в тот момент большой популярностью во Франции. Во-первых, зеленый был любимым цветом Наполеона, но помимо этого император хотел воссоздать величие Древнего Рима. Неудивительно, что изумруд с его давней историей стал любимым камнем нового французского правителя. Во время короткого набега на Европу Наполеон захватил Рим и разграбил сокровищницу Ватикана, прихватив с собой немало сокровищ, включая огромный изумруд, который оставил себе.

Через несколько лет он вернул камень папе Пию VII, причем не просто камень, а эффектную тиару, в центре которой блистал изумруд. Реакция папы была неоднозначной. Он был рад возвращению изумруда, но при этом счел сам подарок оскорбительным, поскольку Наполеон специально сделал тиару слишком маленькой для головы папы.

Император любил дарить изумруды женщинам, которые что-то для него значили. По словам известного художника Жана Батиста Изабе, году эдак в 1809 императрица Жозефина собралась позировать ему для своего портрета в миниатюры. Дело было незадолго до того, как Наполеон официально объявил, что разводится с ней. Когда художник спросил, какие украшения Жозефина собирается надеть, та посмотрела на него с невыразимой грустью и ответила:

— Нарисуйте меня в изумрудах.

Она показала прекрасное ожерелье, которое муж подарил ей, когда еще был влюблен.

— Я хочу, чтобы оно символизировало свежесть моего горя, — сказала Жозефина, добавив, что читала где-то, якобы брошенные мужьями англичанки носят зеленый, чтобы все видели, что их бросили.

Это же изумрудное ожерелье сыграло еще одну небольшую роль в истории. Через несколько месяцев после того, как Изабе изобразил ожерелье на миниатюре, его украли из шато Жозефины в пригороде Парижа. Наполеон испугался, что недруги могут обвинить его в организации похищения, поэтому тут же отправил главе секретной службы приказ найти пропажу, и немедленно. Но дело в том, что в те дни тайная полиция занималась только выслеживанием политических противников, а вот для раскрытия уголовных преступлений не годилась. Поэтому полицейским, дабы выполнить приказ императора, пришлось нанять известного преступника Франсуа Эжена Видока, способного буквально поставить на уши криминальный мир. Видок нашел ожерелье за три дня, и в благодарность Наполеон простил ему былые прегрешения. Впоследствии Видок стал одним из самых известных детективов, настоящим мастером маскировки и слежки, и первым шефом знаменитой «Сюрте женераль».

Поскольку изумруды то и дело мелькали в заголовках газет и многие новоиспеченные французские богачи подражали семье императора, то паша, разумеется, первым делом попросил придворного минералога посмотреть свежим взглядом на старинные месторождения. Однако, когда дело дошло до конкретных инструкций, паша растерялся. Никто, казалось, и понятия не имел, где, собственно, находятся шахты. Страбон писал, что прииски расположены где-то рядом с портом Беренис, а в XIII веке путешественник Мухаммед бен Мансур подтвердил эту информацию, добавив, что шахты находятся «на границе с краями чернокожих, но принадлежат Египетскому царству». Именно туда, на юг, и устремился Фредерик со своей маленькой экспедицией. Молодой ученый ориентировался на две отсылки в классических книгах и песни бедуинов, в которых говорилось о пещерах в горах, где находят зеленые камни. Однако, опираясь на карты, знания по минералогии и помощь местных жителей, Фредерику удалось сузить область поисков до нескольких долин. И вот восьмого ноября 1816 года, спустя три месяца после отъезда из Каира, они наткнулись на первые признаки того, что двигаются в правильном направлении. «После пятичасового перехода мы в конце концов добрались до долины и пешком дошли до подножья горы, которую местные называют Забара», — записал Кальо.

Они миновали то же мусульманское кладбище, что и я, увидели блеск сланца и заметили пещеры в склоне горы. Правда, в отличие от нас, члены той давней экспедиции не знали наверняка, туда ли они пришли. «Мы приблизились к пещерам, и оказалось, что это и есть шахты, — писал Фредерик, — но я, признаться, растерялся, когда понял, как они устроены». Кальо велел трем арабам расчищать проход, а сам присел на камень отдохнуть. «И тут мой взгляд вдруг упал на маленький кристалл изумруда. Радость и удивление заставили забыть об усталости. Мне не терпелось попасть внутрь, поэтому я, подбадривая арабов, начал работать вместе с ними. Вскоре мы расчистили вход и проникли в шахту».

Но уже через сотню шагов идти дальше стало опасно. «Напуганные арабы повернули назад, переводчик тоже счел проход слишком узким и начал топтаться на месте. Я продолжил спуск в одиночестве». Затем Фредерик обнаружил, что путь преграждает огромный кусок слюды, упавший с потолка, и он не в состоянии сдвинуть его с места. «Я уже собрался было подниматься, расстроенный тем, что ничего не нашел, и тут увидел в слюде шестигранный изумруд. Я осторожно выковырил его вместе с рудой».

И тут факел Фредерика начал гаснуть, а ведь предстоял еще тяжелый подъем назад. В конце концов тишину нарушил голос переводчика, который подсказал, куда идти. «Первым делом переводчик спросил, нашел ли я что-нибудь. Я специально ответил «нет», но таким тоном, чтобы он решил, что у меня полные карманы изумрудов. Это было более суровое наказание, чем любые мои упреки».

За несколько дней до отъезда в Египет я перечитала мемуары Кальо и несколько обеспокоилась. Каким образом я смогу увидеть все то, что увидел молодой француз в заброшенных шахтах? Осмелюсь ли я? Не хотелось уподобляться переводчику, который нервно переминался с ноги на ногу у входа в пещеру, думая о том, какие изумруды сокрыты внутри. Поэтому я позвонила в Дербиширскую ассоциацию спелеологов и уже через пару дней встретилась с Мэттом Робинсом, чтобы вместе с ним отправиться на свинцовый рудник в горах, известных под причудливым названием «Высоты Авраама». Мэтт сообщил мне три главных принципа исследования шахт. Во-первых, всегда надевать каску. Во-вторых, обязательно брать с собой запасной фонарик. И наконец, в-третьих, в узкие дыры пролезать ногами вперед, чтобы можно было выбраться, если застрянешь. Кстати, мы тренировались в таких узких ходах, что мне пришлось даже отстегивать от пояса блок батарей.

Надев каску и вооружившись фонариком, после всех наставлений и тренировок, я почувствовала себя готовой проникнуть в лабиринт Кальо.

Но сначала нужно было его обнаружить, поскольку в горах виднелись сотни пещер, выбирай любую.

Я остановилась на самой, на мой взгляд, подходящей — метр в высоту и окруженной целыми горами отвалов породы. Я радовалась, что потренировалась заранее: для того, кто залезал в расщелины шириной с дамскую сумочку, щель шириной со спортивный рюкзак — сущая ерунда. По сравнению с пещерами в Англии, в которых хлюпала грязь, египетские казались просто роскошными. Однако меня порядком смущали скорпионы. Протискиваясь в заваленную камнями лазейку, трудно не потревожить ее обитателей, скрывающихся в засаде. Вход в пещеру изрядно зарос кустарником, и, хотя я постаралась расчистить себе дорогу, колючки все-таки вгрызались в меня, пока я, соблюдая правила, лезла ногами вперед. Кругом валялись осколки римской керамики, чаще всего некрашеные, хотя попадались и красные, похожие на самосскую посуду, которая некогда очень ценилась. Да, определенно, эта шахта классом повыше.

Примерно через десять метров я увидела кое-что необычное: на высоте примерно метра над полом в стенах были выбиты небольшие ниши для ламп. Мне уже доводилось видеть нечто подобное, но в этот раз все было выполнено с чрезмерной аккуратностью. Затем я увидела большую пустую нишу в левой стене: сантиметров семьдесят в высоту и десять в глубину, с квадратным уступом, по форме напоминающую арочное окно. Я преодолела еще тридцать метров и увидела такую же нишу, но уже двойную. Складывалось впечатление, что когда-то в этих нишах стояли миниатюрные статуи. Туннель через двадцать метров заканчивался тупиком, но не просто обрывался, как это часто бывает в шахтах, а именно заканчивался аккуратным закруглением, словно такова и была задумка людей, которые его прорыли. И тут меня осенило, и я заверещала от восторга.

— Ты что, нашла изумруды? — оживился Мухаммед.

— Лучше! — завопила я. — Мне кажется, я нашла алтарь!!!

Несколько лет назад я уже видела нечто подобное на серебряном руднике в Боливии — маленький подземный алтарь, посвященный злому духу, хозяину шахты, на который старатели клали в качестве подношений листья кокаинового куста и сигареты. Да и в Египте подобные подземные алтари не то чтобы совсем не известны. Существует, к примеру, очень интересный образчик в шахте в пустыне Синай, где раньше добывали бирюзу, — алтарь, посвященный богине Хатор, о которой я уже говорила выше. Тем не менее подобные алтари — редкость, и этот еще раз доказывает, насколько высоко ценились изумруды.

Пока я была в туннеле, Томас и Мухаммед занимались поиском маленьких зеленых кристаллов в отвалах породы.

— Если все время думать о зеленом цвете, то найдешь изумруды, — поделился со мной секретом Томас.

Я присоединилась к ним, но ничего не нашла. В смысле — изумрудов. Зато обнаружила осколок римского стекла яркого сине-зеленого цвета, нечто среднее между изумрудом и аквамарином. Зеленое стекло сыграло странную роль в истории изумрудов.

В 529 году нашей эры византийский император Юстиниан издал закон, по которому носить изумруды, жемчуга и сапфиры могли только аристократы. В Северной Италии в местечке Равенна сохранилась церковь, в которой можно увидеть две потрясающие мозаики, изображающие Юстиниана и его супругу в полный рост. На обоих многоуровневые короны, сережки, броши и ожерелья из жемчугов, сапфиров и изумрудов.

Изображение явственно говорит зрителю, что это не просто люди, обладающие властью, а исключительные личности, действительно сильные мира сего. Вышеупомянутый закон появился отчасти потому, что византийское общество было строго структурировано и всякие там случайно разбогатевшие выскочки-нувориши просто не имели права выглядеть как члены знатных родов или императорской фамилии; кроме того, золото и драгоценные камни тогда являлись основой международной торговли. Прибыль от торговли ими с чужеземными государствами, например с Индией, кормила армию. Юстиниан не хотел, чтобы эта «валюта» оседала вокруг запястий, шей и пальцев его подданных.

Примерно в то же время хождение получили и бусины из зеленого стекла. Если дамы, занимавшие высокое социальное положение, не могли себе позволить купить изумруды, они заказывали ожерелья из зеленого ограненного стекла. Стекло это было очень высокого качества, так что соперницам пришлось бы долго разглядывать украшения вплотную, чтобы понять, что это лишь искусная подделка. Если взять за основу теорию Мэри Дуглас о том, что драгоценности суть носители информации, то это был весьма разумный способ заявить о собственном статусе, даже если обычными средствами это делать запрещалось.

Забару и Сикайт разделяли каких-то двадцать километров, но между ними не было проходимой дороги. Имейся у нас верблюды, мы могли бы выйти через горный перевал напрямую к еще одному месторождению египетских изумрудов. А так нам пришлось снова трястись на побережье, а потом свернуть чуть южнее, в очередную долину — вади, которая изначально называлась Вади Гемал, то есть долиной Верблюдов. Сейчас ее часто называют Вади Джамил, то есть Прекрасная долина, и это подходящее название для национального парка, открытого там правительством Египта. Однако, несмотря на новый статус, долина остается весьма диким местом, и с трудом верится, что некогда здесь проходил основной путь к Нилу, главной реке, связывающей порт Беренис и район, который Редьярд Киплинг в свое время назвал «огородом» Египта.

Когда-то эта полоска земли, ныне лишенная всяких ориентиров, была настоящей римской дорогой, по которой везли «изумруды, золото и мальчиков-певцов», а также другие предметы роскоши, например ладан, мирру и индийский перец. Теперь от былого величия не осталось и следа, и я вдруг поняла, что в этой стране пара шахт запросто может бесследно исчезнуть. Если закрыть какое-то предприятие, то рабочие уедут, а пустыня быстро залижет существовавшие некогда дороги, и через пару десятилетий от цивилизации не останется и следа.

Правда, благодаря геологическому строению, было четко видно, что мы движемся в нужном направлении: розовые скалы прорезали черные прожилки, в которых блестел кварц, создавая совершенно безумные узоры, как будто какой-то малыш разрисовал из озорства скалы краской. Правда, в этом безумии наблюдалась своя система, словно из доисторической эпохи до нас дошла надпись «Я был тут», свидетельство того времени, когда континентальное плато столкнулось с океанским и все скалы сморщились, съежились, перевернулись вверх тормашками, чтобы приспособиться к новой ситуации.

А ведь это и есть ключ к пониманию истории изумрудов. У бериллов, к которым принадлежит и изумруд, очень сложная формула. К примеру, собственно берилл состоит из бериллия, алюминия, кремния и кислорода и редко присутствует в земной коре. Изумруды приобретают зеленый цвет благодаря хрому, который попадается еще реже. При этом бериллий и хром при обычных условиях не должны встретиться друг с дружкой ни за что на свете, и только случайность, например столкновение двух тектонических плит, делает подобную встречу возможной.

Если бы вместо хрома с бериллом встретилось железо, то мы бы сейчас ехали не на изумрудные, а на аквамариновые шахты Клеопатры и искали бы зеленовато-голубых братьев изумруда, которые названы так из-за цвета и из-за того, что, по легенде, приносили удачу морякам. Путешественники, отправляющиеся в море, часто надевали амулеты из аквамарина, чтобы задобрить бога Посейдона, а во время шторма бросали амулеты в море, пытаясь усмирить волны.

А если бы вместо хрома с бериллом в момент формирования кристаллов встретился марганец, то мы отправились бы на поиски морганита — абрикосового цвета камня, чье название стало в XIX веке воплощением американского капитализма. Джон Пирпонт Морган родился в семье влиятельного нью-йоркского банкира. С детства мальчик страдал от угревой сыпи, из-за которой его нос напоминал огромную красную картофелину. Когда Джон вырос, то стал шутить, что его нос — часть американского бизнеса, но все равно из-за своего недуга чувствовал себя уродливым и подсознательно тянулся ко всему красивому. Морган стал коллекционером, его пристрастия менялись очень быстро. Он собирал только лучшие образцы предметов антиквариата, будь то табакерки, гобелены или картины, а собрав коллекцию чего-то одного, тут же переходил к другому. Как-то раз сестра спросила, не хочет ли он встретиться с одним из самых известных торговцев греческим антиквариатом, но Морган лишь отмахнулся: «Хватит с меня греков, займусь лучше египтянами!»

С помощью Фредерика Кунца, ювелира компании «Тиффани», Морган собрал одну из самых замечательных коллекций минералов в мире, которую потом, когда камни ему надоели, передал Американскому музею естественной истории в Нью-Йорке. Коллекция была настолько велика, что ее перевозили в двух вагонах. В знак благодарности в честь Джона Моргана назвали новый вид розового берилла, открытый на Мадагаскаре в 1911 году, — морганит. Этот камень оранжево-розового цвета сначала кажется неприметным, но, если его прокалить, приобретает очень красивый малиновый оттенок. Моргану камень понравился, несмотря на то что всю жизнь он видел тот же оттенок на своем лице, а может, именно поэтому.

Когда мы добрались до руин города Сикайта, был уже вечер, и на какое-то мгновение все вокруг оказалось залито как раз таким малиновым светом заходящего солнца. Последний отрезок пути мы двигались вдоль каменистой римской дороги, совсем как торговцы в древние времена. Машины разделились, и пикап обогнал нас. Повар Наим уже сидел на корточках и месил тесто, чтобы приготовить хлеб по рецепту, который бедуины передают из поколения в поколение на протяжении веков, — лепешка прожаривалась прямо на раскаленном песке. Позади возвышался каменный храм, о котором мне говорил доктор Шоу. Мы увидели его в малиновом зареве предзакатного солнца. Храм с четырьмя колоннами и тремя алтарями, которые связывала гигантская каменная балка, построили еще во времена Птолемеев.

Внутри мы обнаружили граффити, оставленные неким Ланонинасом де Критом, который побывал здесь, вооруженный перочинным ножом, 5 июня 1844 года. А чуть выше нацарапаны значки, похожие на Луну и Солнце — символ богини Хатор, призванный защитить шахты. В храме была такая же ниша, что мы видели в пещере в Забаре. Уж не знаю, в какой именно момент истории кто-то устроил в этом храме настоящие раскопки, желая посмотреть, не спрятаны ли и здесь сокровища: вдруг обнаружится тайник с изумрудами или вход в шахту. Охотник за кладами не так уж и безрассуден, как может показаться на первый взгляд. Старинные аквамариновые шахты на Синае часто строили именно в форме галерей с колоннами и рельефами. Но если бы наш авантюрист чуть лучше изучал историю и геологию, то сэкономил бы массу сил, поскольку здесь только полировали камни и, возможно, торговали ими, а шахты располагались совсем в другом месте.

На склонах холмов я видела очертания домов и храмов, в которых когда-то толпились торговцы, солдаты, рабы и священники.

Кальо, вернувшись на Изумрудную гору во второй раз и найдя Сикайт, записал в дневнике: «Как же велико было мое удивление, когда мы обнаружили в этом забытом Богом месте настоящий город, да еще в хорошем состоянии. Я с интересом ходил из дома в дом, из комнаты в комнату». Он обнаружил следы очагов, осколки ваз и гранитные жернова. «С безграничной радостью я приветствовал город, неизвестный путешественникам, безлюдный вот уже две тысячи лет, но почти совсем не разрушенный». Царившая здесь тишина отличалась от молчания руин европейских, где дождь смывает следы прежних жильцов. В Сикайте с его сухим климатом возникает ощущение, будто горожане снялись с места не так давно, кажется, словно бы можно еще найти на древней керамике отпечатки их пальцев. Интересно, а что останется через две тысячи лет от современных бетонных городов, возведенных вдоль побережья Красного моря? Боюсь, что намного меньше.

Археологи обнаружили здесь множество артефактов, включая монету Набатеи, что говорит о торговых связях с районами, которые входят в состав современной Иордании, а также жемчужины и бусы из Индии и даже Шри-Ланки. Найденные украшения позволяют предположить, что в городе жило довольно много женщин, возможно, некоторые из них были легкого поведения, поскольку в Сикайте стоял гарнизон, а значит, здесь вполне могли иметься и публичные дома.

Долгое время считалось, что бериллы могут наделять владельца умением видеть события потустороннего мира. В 1696 году Джон Обри, английский антиквар и любитель всего загадочного, написал, что «в берилле есть еле заметная примесь красного, отсюда магам и приходят видения». Во времена Древнего Рима, когда эти шахты вовсю работали, изумруд считался камнем Меркурия, который отвечал не только за дороги, но и за сны и сновидения. Может, из-за этого, а может, в силу особенностей местного климата, людям в долине часто снились странные сны. Кальо несколько раз упоминает в своих мемуарах: местные жители уверены в том, что долина кишит злыми духами. «Как-то раз я крикнул, чтоб принесли веревку, но мне никто не ответил, так они боятся духов». Кстати, мой собственный гид Томас рассказал, что однажды он проснулся посреди ночи и ему померещилось, будто отряд из десяти центурионов марширует по долине к Нилу. «Они выглядели очень правдоподобно». В другой раз Томас был здесь со своей девушкой, и ему привиделся кошмар, будто ее изнасиловали призраки. «Самое удивительное, что наутро она рассказала, что и ей приснилось то же самое».

Через несколько часов я проснулась в кромешной тьме. Было очень тихо. Я не увидела центурионов, зато вспомнила поэму римского автора Секста Проперция, жившего примерно в те же времена, что и Клеопатра. Он представил, что вернувшаяся к нему в виде призрака возлюбленная Цинтия обвинила его в том, что он так быстро забыл ее. Огонь опалил подол ее платья с одной стороны, и от жара треснул берилл в кольце, которое она носила. В тот момент, когда я лежала, представляя Цинтию, бредущую по пустыне, я вполне могла понять суеверия бедуинов. Это место казалось куда более зловещим, чем Забара. Но луна освещала долину, словно футбольное поле, и сегодня здесь определенно не было никаких теней и призраков.

На следующее утро мы наконец отправились на самое крупное месторождение изумрудов Клеопатры в нескольких километрах к северу от входа в долину. Скорее всего, город и шахты разнесли из соображений безопасности. Это обычная практика в местах добычи драгоценных камней: если не подпускать торговцев к месторождениям, то они с большей вероятностью приобретут камни через официальный канал. Мы припарковались у подножия холма и увидели впереди римскую дорогу, которая шла к развалинам. На обоих концах дороги стояли сигнальные башни, кроме того, по пути нам встретились несколько сторожевых башен и караульных постов — наглядное свидетельство того, насколько раньше важны были эти прииски. Мы протиснулись в полуразрушенные домики, где, по-видимому, жили рудокопы, которых на ночь запирали и стерегли солдаты. Рядом с одним из таких домиков фасадом на восток стояло трехэтажное здание, вокруг которого валялись самые красивые черепки. Скорее всего, это церковь.

Собственно сама добыча изумрудов была процессом весьма примитивным. Дональд Макалистер предупреждал в статье 1900 года: «Древние просто копали туннели в тех местах, где, скорее всего, могли встречаться залежи изумрудов, в результате получалась разветвленная сеть ходов и переходов, достаточно широких, чтобы туда можно было протиснуться». Он вместе с товарищами провел в Сикайте несколько недель и осмотрел более сотни шахт, «сквозь некоторые пришлось ползти на корточках больше часа».

Над разрушенным поселением мы обнаружили кучу пещер, над каждой из которых виднелся выцветший номер, нарисованный белой краской. Самым большим из всех, какие нам удалось отыскать, оказался номер 91. Мне стало интересно, уж не Макалистер ли оставил эти отметки. Большинство туннелей были совсем короткими, и когда я светила фонариком, то видела заднюю стенку. Другие же представляли собой глубокие шахты, и их нельзя было осмотреть без веревки.

Затем я обнаружила пещеру, номер которой стерся. Это был короткий туннель, в конце которого находился колодец. Я протиснулась по проходу, а потом спустилась в лабиринт на глубину около двух метров. Наконец-то мне выпала возможность осмотреть настоящую шахту. От нее ответвлялись еще три туннеля, на стенках которых сохранились отметины молотков давно почивших шахтеров. Мне стало интересно, чьих рук это дело — рабов или свободных людей. Археологи не могли точно ответить на этот вопрос. Доктор Шоу сказал, что существовал иероглиф, употреблявшийся, когда речь шла и о солдатах, которых отправляли на войну, и о, выражаясь современным языком, призывниках, которых посылали в каменоломню. «Видите ли, разработка полезных ископаемых приравнивалась к военным походам, ведь и в том и в другом случае предстояло отправиться в отдаленное и опасное место, куда далеко не все попадали по собственной воле».

Нам ничего не известно об условиях труда на изумрудных приисках, но во II веке до нашей эры греческий историк Агатархид так описывал ситуацию на нубийских золотых рудниках всего в паре сотен километров к югу: «Правители Египта собирали и ссылали туда осужденных за преступления, военнопленных, а заодно и жертв ложных обвинений… иногда в одиночку, иногда целыми семьями. Эти несчастные в кандалах работали денно и нощно, им не позволяли отдыхать вовсе и строго охраняли, дабы пресечь любую попытку побега. Поскольку в качестве охранников нанимали иноземных солдат, узники не могли разжалобить их разговорами о своей тяжкой доле… Все это сопровождалось поистине каторжным трудом, поскольку сама природа позаботилась о том, чтобы золото было тяжело добывать, а желание его заполучить было велико…» Возможно, рабский труд использовался и здесь, и это еще одна причина, по которой поселение и город были разнесены географически. Владельцы шахт хотели быть уверены, что рабочим не удастся сбежать.

Через какое-то время отметины на стенах туннелей стали напоминать иероглифы и осмысленные рисунки — словно смотришь на ночное небо над пустыней и различаешь очертания созвездий: вот лебедь, вот летящий конь, вот оса… Ой! Оказалось, что оса более чем реальна и очень сердита. Я задела каской ее гнездо — на потолке туннеля висели сразу несколько гнезд, напоминавших перевернутые ячейки для яиц, хотя подобное сравнение недалеко от истины. Оса попыталась ужалить меня. Я втянула голову, постаралась не обращать внимания и поползла дальше. Туннель растянулся на несколько километров. Я то и дело оглядывалась, желая удостовериться, что смогу найти дорогу обратно к свету, поскольку ходы разветвлялись, переплетались, резко сворачивали, а потом всегда обрывались вниз. Вскоре я поняла, что приближаюсь к гигантской черной дыре. Я еще немного продвинулась вперед, и тут из дыры прямо мне в лицо вылетело какое-то создание с белым брюшком. Я решила, что это летучая мышь, хотя больше было похоже на ласточку с открытым клювом. Тут из дыры выпорхнула еще одна ласточка, и обе закружились вокруг меня. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то тревожил их гнезда в последний раз? Возможно, последними это сделали три корнуолльских шахтера в составе британской экспедиции сто лет назад, которые, скорее всего, к этому моменту уже поняли, что, сколько бы шахт они ни облазали, драгоценную жилу им все равно не найти. Как и я, они добрались до приисков, но не до изумрудов.

И тут, застыв на краю глубокого подземного колодца, я увидела кое-что и поняла, что все мои страдания были не напрасны: на краю обрыва блестел маленький зеленый кристалл. Он ничего не стоил, поскольку был полон разных посторонних включений, — такой же манящий, но испорченный, как сама Клеопатра, но я ощутила настоящий восторг, ибо впервые нашла самоцвет в темноте и тишине древней шахты. Если бы меня не ждали мои спутники в нескольких сотнях метров наверху, то я, наверное, нашла бы еще и другие изумруды, чище, лучше и больше, во всяком случае, я бы продолжала поиски до тех пор, пока, как и факел Фредерика Кальо в пещерах Изумрудной горы двести лет тому назад, мой фонарик не начал бы гаснуть.

Два дня спустя я оказалась в Египетском музее в Каире. Внутри, как всегда, царил ужасный беспорядок. Кругом теснились витрины и ящики, словно все экспонаты только что откуда-то привезли или, наоборот, запаковали, чтобы куда-то отвезти. Я нашла изумрудные шахты Клеопатры, узнала их легенды и даже обнаружила парочку отбракованных кристаллов, но так и не увидела пока тех прекрасных зеленых камней, ради которых безымянные рабы или узники столько лет потели под землей. Я надеялась увидеть в музее кольца с изумрудами, такие крошечные, что они годятся только детям или взрослым на мизинец, поскольку, судя по картинам и статуям, именно так их и носили, но, несмотря на то что Египет славился добычей изумрудов, в музее я их не нашла. Возможно, сон Проперция о треснувшем кольце — это не только метафора проходящей страсти, но и свидетельство того, что римляне имели привычку сжигать кольца вместе с их владельцами, поэтому их почти не осталось.

Смотрители объявили, что музей закрывается, и я уже совсем было собралась уходить, как вдруг в самом последнем зале, куда редко заглядывают посетители, увидела в витрине две короны, в каких обычно изображают королей в детских книжках, с явными отметинами в тех местах, где серебряные зубцы прибивали к ободу. Эти короны обнаружили в Нубии, в датированных V веком могилах короля и королевы. Об этих властителях совсем ничего не известно: ни имен, ни дат жизни, ни чем они знамениты, мы даже не можем расшифровать надписи на надгробиях. Сохранились только кости и кое-что из утвари, помещенной в могилу, и еще эти короны, которые, когда могилы вскрыли в 1930-х, все еще были надеты на головы покойных, демонстрируя, что они собираются править и на том свете тоже. Серебряные короны украшены драгоценными камнями, по большей части красным сердоликом, но в центре, словно символ власти двух забытых правителей, горят два изумруда. Это большие камни размером с перепелиное яйцо, естественной шестиугольной формы, намного темнее, чем современные колумбийские изумруды. Они потускнели и уже не производят должного впечатления, но сам факт, что камни разместили в центре корон, позволяет предположить, что, по крайней мере в рамках данной культуры, изумруды считались самыми ценными камнями в мире.

Но, увы, время египетских изумрудов прошло точно так же, как канули в Лету короли Нубии, Птолемеи, римские императоры и многие другие правители. Добыча изумрудов продолжалась вплоть до XVI века, но потом шахты закрылись навечно, если не считать экспериментов паши в 1810-х годах и пары неудачных попыток реанимировать прииски в начале XX века, после экспедиции Макалистера. И дело тут не только в том, что египетские шахты полностью выработали весь свой ресурс. Самая важная причина заключается в том, что в начале XVI столетия было обнаружено куда более богатое месторождение, чем все, доселе известные Старому Свету.

Когда испанские поселенцы в начале XVI века впервые высадились на берегах Америки, они сжимали в руках ружья и держали в памяти все истории, которые слышали об этой земле. Ружья превосходили все оружие, которое имелось в распоряжении местных жителей, а истории — о горах золота и самоцветов — собственно и привели сюда конкистадоров, как и слепая вера, что драгоценности могут сделать их счастливыми. Когда после открытия Колумбом в 1492 году Нового Света испанская колониальная машина впервые пришла в движение, трудно было убедить людей сняться с насиженных мест и отправиться в неведомые и опасные края. Но как только поползли слухи о сокровищах и несметных богатствах Нового Света, а это произошло после публикации дневников Америго Веспуччи и других путешественников (такая вот, говоря современным языком, своеобразная рекламная кампания), добровольцы стали записываться тысячами.

Наиболее известен миф о городе, построенном целиком из золота, который вошел в историю под названием Эльдорадо. Но существовала и еще одна история, подогревавшая жадность первых конкистадоров, — легенда об огромном изумруде. Впервые ее записал человек, именовавший себя Инка Гарсиласо: его отец был капитаном испанского судна, прибывшего в Перу в 1530-х годах, а мать — индианкой из знатного рода, племянницей императора инков. Так вот, он писал, что в городе Манта на перуанском побережье «жители раньше поклонялись огромному изумруду величиной со страусиное яйцо. По праздникам его выносили из храма, чтобы показать толпе, и ради этого некоторые люди проходили несколько миль, желая увидеть святыню». Он рассказал о том, как жрецы придумали целую систему привлечения капитала: убеждали простых людей, что маленькие изумруды — дети священного камня и самая лучшая жертва — вернуть детей родителю. В результате их сокровищницы ломились от изумрудов, и хотя, когда прибыли конкистадоры, большой камень уже куда-то исчез, его драгоценные «дети» все еще томились, запертые в храмовых сундуках, и их, как писал Инка Гарсиласо, нашли Педро де Альварадо с товарищами, среди которых был и его отец, Гарсиласо де ла Вега.

Но этих сокровищ испанцам было мало, им хотелось еще, а местные не спешили делиться секретами, поскольку считали, что свет изумрудов — это воплощение Божественного начала, и хотели защитить камни от чужеземцев. Однако дыба, костер и другие методы испанской инквизиции оказались весьма убедительными, и вскоре завоеватели узнали, что месторождение находится в горах, в семидесяти пяти километрах от нынешнего города Боготы. Именно там испанцы в 1537 году открыли первую шахту в местечке Чивор, названном в честь народа чибча, который некогда владел этой землей, а теперь попал в рабство. Именно отсюда пошла легенда об Эльдорадо, основой которой стала традиция чибча: раз в год вождя на тростниковом плоту вывозили в центр озера Гуавита, где жрецы смазывали его тело жиром, а сверху посыпали золотой пудрой. Кульминацией ритуала становился момент, когда вождь нырял в священные воды и вплавь добирался до берега, а вслед ему кидали изумруды и статуэтки из чеканного золота, чтобы умилостивить водные божества.

Камней такого качества в Европе, Азии и Африке еще не видели. Большинство египетских изумрудов были светлого оттенка, в них встречалось слишком много посторонних включений, да и размер оставлял желать лучшего. Южноамериканские изумруды кардинально отличались, поскольку сформировались иначе, чем в Сикайте, миллионы лет назад, когда возникли Анды. Горячая волна поднималась наверх, проходя через слои отложений, растворяя и унося с собой элементы, из которых потом и образовались изумруды. В большинстве случаев вода, попадая на воздух, просто испарялась, но иногда она наталкивалась на непроницаемый слой черной глины, который ее задерживал. По мере того как нарастало давление, образовывались подземные источники, которые медленно остывали, а по их краям формировались кристаллы, именно поэтому колумбийские самоцветы зачастую больше своих собратьев по размеру и лучше их по качеству. Кроме того, это означает, что, если наткнешься в Андах на слой черной глины, есть шанс найти там изумруды. Собственно, тот оттенок, который называют «изумрудной зеленью», — это оттенок именно колумбийских изумрудов: яркий, сочный цвет свежей травы, цвет, который расположен в самом центре спектра. Камни с прииска в Чиворе радовали глаз, но те, что добывали в Музо, в ста пяти километрах к северу от современной Боготы, оказались еще лучше.

Рынок буквально с ума сходил по новым драгоценностям. Миссионер Джозеф д’Акоста записал в дневнике, что корабль, на котором он возвращался в Испанию в 1587 году, вез около ста килограммов изумрудов, то есть примерно полмиллиона карат. В 1622 году у берегов Флориды затонул испанский галеон «Нуэста сеньора де Атоха», а в 1985 году его нашли дайверы.

Эта находка позволяет представить масштаб торговли — вокруг корабля обнаружили шесть тысяч неограненных камней и несколько готовых украшений. Один из любителей, помогавших археологам, вспоминает любопытный случай: как-то раз он работал под водой и, подняв голову, вдруг увидел целое облако зеленых камней. Их высосали специальным «пылесосом», который применяют для откачки ила с затонувших судов. «Мы все буквально купались под дождем из изумрудов, и каждый пытался поймать как можно больше». На самом деле «дождь из изумрудов» — это лишь малая толика затонувших сокровищ. Документ, обнаруженный Мелом Фишером, который нашел затонувший галеон, позволяет предположить наличие еще более ста двадцати пяти тысяч карат изумрудов, то есть примерно двадцать пять килограммов. Мало того, «Атоха» входила в состав флотилии из трех кораблей, а сколько таких галеонов курсировало в те годы через Атлантику!

Сначала изумруды надевали исключительно члены испанской монаршей фамилии, демонстрируя ново-приобретенные (вернее, ново-украденные) богатства.

В Кастилии в XVI веке носили темные платья, контрастировавшие с белым кружевом, и воротники настолько высокие, что шея оставалась полностью закрытой, видны были лишь лицо да кисти рук. Яркие драгоценности оживляли строгий наряд, и зеленые изумруды как нельзя лучше подходили на эту роль. С середины XVI столетия подобная мода воцарилась при дворах почти всех европейских монархов.

Однако, как вы понимаете, решающим фактором, определяющим ценность того или иного драгоценного камня, является не красота и даже не яркость, но его редкость. В 1150 году автор мусульманского лапидария Тейфаши ставил изумруды на ступеньку выше алмазов, сапфиров и рубинов, поскольку они были самыми редкими драгоценными камнями. Но когда после завоевания Америки изумруды стали привозить сундуками, на рынке произошел обвал цен. В английском лапидарии 1652 года Томас Николс рассказывает историю об испанце, который продемонстрировал итальянскому ювелиру «изумруд, прекрасный по форме и блеску». Ювелир оценил его в сто дукатов. Затем тот же испанец принес еще один камень, еще больше и чище. Ювелир оценил второй изумруд в триста дукатов. Тогда обрадованный испанец повел ювелира к себе домой и показал целую шкатулку изумрудов, однако итальянец, увидев такое изобилие, воскликнул: «Синьор! Эти будут стоить уже по лире (одна восьмая дуката) за штуку!»

Если бы «Атоха» миновала Ки-Вест, не попав в шторм, и довезла свой груз до Кадиса, то его продавали бы не только в Европе, но и в Персии и Индии, где шахи и махараджи готовы были платить большие деньги за самые прекрасные на свете изумруды. Для мусульман изумруды имели особое символическое значение. Зеленый — это цвет одеяния пророка Мухаммеда, а потому и цвет ислама. И сегодня зеленый цвет присутствует на флагах многих мусульманских государств. Таким образом, нося изумруды, ближневосточные правители демонстрировали не только несметное богатство и власть, но и то, что их защищает Аллах.

К XVII веку в Индии и на Ближнем Востоке было уже такое изобилие южноамериканских изумрудов, что когда французский ювелир Жан-Батист Тавернье в конце 1670-х годов посетил те края, он написал, что на Востоке вообще не добывают настоящих изумрудов: «Большинство ювелиров и художников, видя изумруды темно-зеленого цвета, называют их «восточными изумрудами», но это ошибка! Да, с тех пор, как открыли Америку, из Перу на Филиппины везут изумруды, которые потом переправляют в Европу, но это еще не повод именовать их восточными».

Среди самых известных изумрудов исламского мира — три крупных южноамериканских камня, вставленных в рукоять кинжала. Древний кинжал Топкапи — один из ценнейших экспонатов в музее Топкапи в Стамбуле, правда, он вполне мог находиться сейчас и в Тегеране. В 1747 году султан Мехмед I отправил правителю Персии Надир-шаху, чтобы наладить отношения, целый сундук даров, в том числе и новенький кинжал, инкрустированный драгоценными камнями. Но не успело посольство добраться до Багдада, как Надир-шаха убили повстанцы, и со свойственным дипломатам прагматизмом они повернули обратно, прихватив с собой дары, включая и кинжал.

Если бы кинжал доехал до места назначения, то входил бы сейчас в состав более эффектной коллекции — я имею в виду сокровищницу иранского шаха. Официально власти республики Иран отрекались от этой богатейшей коллекции ювелирных изделий, объяснив свои действия следующим образом: «Хотя сокровищница безусловно демонстрирует культуру и цивилизацию иранской нации с ее богатым прошлым, однако она в то же время воплощает и слезы угнетенного трудового народа, которому приходилось работать в поте лица, чтобы правители могли похвастаться золотом и украшениями, и напоминает о кровавом и болезненном периоде истории, который ни при каких обстоятельствах не должен повториться».

Ныне коллекция хранится в сейфе банка Мелли в Тегеране как обеспечение финансовой системы страны, но ее можно посмотреть, правда, меры безопасности предприняты беспрецедентные. Посетители должны пройти через несколько рамок металлоискателей, прежде чем попадут в здание хранилища, где разрешено в полутьме лицезреть сокровища, в том числе из шахт в Музо и Чивора.

— Ну, ваще! — потрясенно воскликнул молодой американец передо мной. — Просто офонареть можно!

Я не могла не согласиться — этой коллекции практически нет равных ни по количеству, ни по качеству. Большинство изумрудов наверняка из старых шахт, поскольку после первых интенсивных лет добычи изумрудов в Южной Америке более ничего подобного уже просто не удалось найти. В коллекции есть короны, троны, табакерки и богато украшенные кальяны. Одна из корон, которую в свое время носил последний шах Мухаммед Реза Пехлеви, весит более двух килограммов. В ней три тысячи триста восемьдесят маленьких бриллиантов, два сапфира, триста шестьдесят восемь натуральных жемчужин, но самые внушительные драгоценности — это пять больших изумрудов общим весом в сто девяносто девять карат. Отец Мухаммеда Реза Пехлеви, в 1923 году организовавший заговор, в результате которого свергли тогдашнего шаха, хотел, чтобы эта корона напоминала короны эпохи персидских царей династии Сасанидов. Ему нужны были определенные регалии, чтобы окружающие не считали нового шаха самозванцем, и поэтому выбор пал на изумруды, которые символизировали ислам и власть древних правителей.

Один из последних экспонатов — золотой глобус, инкрустированный пятьюдесятью одной тысячей драгоценных камней, которые пылились без дела в сокровищнице, пока в 1869 году шах Насер эд-Дин не решил, что их следует куда-то пристроить. Но, видимо, мастера не слишком хорошо знали географию, поскольку очертания материков, выложенных сапфирами, рубинами и бриллиантами, оказались весьма приблизительными, хотя любого английского туриста наверняка впечатлило бы, что родная Британия, в отличие от других государств, полностью бриллиантовая. Но самое интересное — это океаны, которые сделаны целиком из изумрудов, привезенных из Южной Америки. Если бы этот глобус изготовили в другое время и другие мастера, то он стал бы очередным чудом света, а так получилось нечто уродливое, бестолковое и кричаще-вульгарное: обидно, учитывая, сколько в эту безвкусную вещь вложено страданий людей, причем не только в Персии, но и на другом конце земного шара — в Колумбии.

Условия работы на «старых» шахтах были настолько чудовищны, что в 1593 году глава вице-королевства Новая Гранада, включавшего в себя территории современных Колумбии, Панамы, Венесуэлы и Эквадора, даже издал беспрецедентный закон, защищающий права рабов, трудившихся в шахте. Девять лет спустя король Филипп III Испанский приказал претворить закон в жизнь, но, увы, было уже поздно: умерло слишком много местных жителей и производство постепенно сходило на нет. В 1675 году шахту в Чиворе закрыли, хотя прииск в Музо продолжал функционировать, сначала обеспечивая Испанию, а потом Францию, поскольку Наполеон хотел выстроить свою империю по образу и подобию Древнего Рима. Но в 1830-х годах положение шахт в Музо тоже пошатнулось, поскольку им пришлось конкурировать с вновь открытым месторождением изумрудов в Уральских горах в России, где некий угольщик случайно увидел что-то блестящее. Открытие это наделало тогда немало шуму, и, как и в случае с египетскими приисками, южноамериканские шахты забыли в погоне за чем-то новым.

К концу XIX века от шахты в Чиворе и следов не осталось, тем примечательнее оказалось открытие инженера Пачо Рестрепо, у которого не было никакой карты сокровищ. Он руководствовался единственной подсказкой — фразой из рукописи XVII века, найденной в доминиканском монастыре в Эквадоре в 1888 году. Там говорилось, что Чивор расположен так, что «оттуда через горный перевал видна долина реки Ориноко». Восемь лет Рестрепо лазал по горам, осматривал горные перевалы. В конце концов он нашел-таки шахту, хотя и чисто случайно. Как-то раз в 1896 году один из его помощников заметил сурка, который шмыгнул в какую-то дырку. Парень бросился за сурком, желая его поймать, а через минуту вернулся со странным выражением лица и позвал Пачо. Преследуя шустрое животное, помощник Пачо нечаянно обнаружил туннель, прорытый когда-то рабами-индейцами. Рестрепо понял, что он нашел мифическую шахту чибча.

Шахты эти открыты и по сей день, хотя отправиться туда — полное безрассудство, если только у тебя нет особых связей. Изумрудные бароны так же влиятельны, как и кокаиновые, у них в распоряжении собственные армии, а в горах полно вооруженных контрабандистов и партизан. Похищение людей здесь — обычное дело. В процессе работы над книгой я познакомилась с американским геммологом Джо Тенхагеном, который регулярно бывал в этом районе начиная с 1970-х годов, и сказала, что собираюсь съездить в шахты.

— А вы умеете обращаться с ружьем? — с сомнением спросил он. — А то придется прихватить как минимум два.

В 1994 году Том Чатем, сын изобретателя синтетических изумрудов Кэролла Чатема, полетел в Музо вместе с группой дилеров. Пригласившие их владельцы шахт приставили к гостям охрану. Чатем, возглавивший компанию отца после его смерти в 1983 году, всегда возил в кармане несколько образцов искусственных кристаллов. Он подарил одному из шахтеров маленький кристалл в качестве сувенира, но охранник тут же предупредил:

— Никому не говорите, что у вас это есть.

— Но мы уже шестьдесят пять лет выращиваем изумруды.

— Однако в Южной Америке об этом лучше помалкивать.

А потом он предложил начать совместное дело, что не особенно удивило Чатема-младшего. По его словам, отцу так часто поступали всякие странные предложения «сотрудничества», что у него даже имелась целая папка с наклейкой «Бредятина».

— Неужели у вас ни разу не возникло искушения создать искусственные камни, которые можно выдавать за настоящие? — спросила я у Чатема, когда мы встретились в его офисе в деловом районе Сан-Франциско.

Он в ответ сказал, что и без него попыток было предпринято достаточно. Например, французский ученый Пьер Гелсон, прославившийся своими синтетическими опалами, изготавливал также искусственные бирюзу и изумруды.

— Он был одаренным человеком, — рассказывал Чатем, зачерпывая искусственные кристаллы из небольшой чашки и пропуская их сквозь пальцы, словно конфетки.

По его словам, были и другие одаренные ученые, занимавшиеся синтезом кристаллов, однако руководствовались они разными причинами.

— Некоторые считали, что их недооценивают, и хотели нанести удар по системе, которая не помогла им. Но лично я всегда держался того мнения, что обманом больших денег все равно не заработать. А потому мой принцип — это полная открытость.

Том сказал, что рано усвоил, насколько важно не потерять доверие.

— Папа был типичным сумасшедшим изобретателем!

Мой собеседник весело смеется, вспоминая все шрамы, которые получил его отец, испытывая в тринадцать лет самодельные фейерверки, а также его грандиозные прожекты — изобрести таблетку от рака, автомобиль на ядерной энергии и способ опреснить океанскую воду, чтобы решить проблему нехватки воды в мире.

Кэролл Чатем любил науку больше, чем бизнес, и предпочитал проводить время в лаборатории, пытаясь вырастить рубины, александриты, опалы и сапфиры (все эти попытки, кстати, увенчались успехом), а не на переговорах с целью повысить чистую прибыль. Поэтому первые двадцать лет он продавал все свои синтетические камни некоему загадочному англичанину, имевшему офис в Лозанне.

— Папа ничего не смыслил в бизнесе, ему так было проще. Как-то я поинтересовался, куда мы сбываем свою продукцию. Он отвечал весьма неопределенно: дескать, готовые кристаллы полируют в Германии, а потом они расходятся в десятки мест.

Тома такой ответ не удовлетворил, а потом таинственный покупатель совершил фатальную ошибку.

— Он предложил открыть на мое имя счет в швейцарском банке при условии, что я не буду совать свой нос куда не надо. Взятка за молчание в пятьдесят тысяч долларов! Я сказал отцу: тут что-то нечисто, а мы и понятия не имеем, что происходит.

Вскоре Том окончил химический факультет университета и возглавил отдел маркетинга в компании отца. Он решил, что залогом успеха станет новый подход к продажам. Во времена Клеопатры самым привлекательным в изумрудах была эксклюзивность, а Том рассудил, что отныне ключевым словом станет «доступность».

— Попробуйте прийти к любому поставщику драгоценных камней и спросить у него десять изумрудов размером семь на пять миллиметров, овальной формы и одинакового оттенка. Он испепелит вас взглядом, а потом вежливо пошлет куда подальше, сказав, что на это уйдут месяцы.

Том же готов предложить то, чего не могут предложить поставщики натуральных камней, — любую огранку по выбору заказчика и любое их количество, хоть десять тысяч одновременно. Стоит это удовольствие дорого, поскольку часто от изначального кристалла остается только процентов пятнадцать, но после нескольких лет борьбы за клиента в лабораторию стали поступать крупные заказы.

В прошлом только очень богатые люди могли себе позволить такие изумруды — яркого цвета, идеальной огранки и без малейших изъянов. Но теперь качественные камни по карману куда большему числу людей. Их можно купить через Интернет или даже в «Магазине на диване» по цене пятьсот пятьдесят долларов за карат, что в пять раз дешевле натуральных камней, причем никто, кроме профессионала, не сумеет заметить разницу.

Клеопатре бы, разумеется, это новшество не понравилось, однако она была человеком творческим и изобретательным, а потому просто выбрала бы себе какой-нибудь другой эксклюзивный камень, о котором простые смертные могли только мечтать.

Когда мне было двадцать три, мои родители обнаружили в потайном ящике письменного стола сапфир. Ну, не то чтобы они сильно удивились, поскольку сами положили его туда лет тридцать назад; их поразило другое; как можно было забыть о сапфире, ведь это был один из первых подарков, которые папа сделал маме. В те далекие дни у них не было денег оправить самоцвет в кольцо, так что пришлось положить его в конверт и спрятать. К тому моменту, как камень нашелся, я умудрилась растерять все свои украшения. Кольцо с топазом соскользнуло в реку, золотые сережки у меня отобрал грабитель в Нью-Йорке, а янтарный браслет украли прямо из квартиры. Я даже стала склоняться к мысли, что мне, пожалуй, лучше обходиться совсем без драгоценностей, поэтому, когда мама предложила подарить мне сапфир, я сперва отказалась, но потом передумала и до сих пор ношу кольцо с этим камнем, причем ношу постоянно, а когда навещаю родителей, папа чистит его. Если сапфир становится мутным, я понимаю: пора ехать в гости.

Да, сначала я не сумела оценить маленький сапфир по достоинству, но потом он буквально пленил меня. Я любовалась его прозрачным, чистым цветом и думала о том, как он медленно зрел в недрах земли, яркий кристалл посреди кромешной тьмы. Это завораживало, ведь моему камню уже столько лет, хотя, увы, я понятия не имела, сколько именно, как не представляла и того, какой путь он проделал, чтобы оказаться на поверхности. Интересно, как выглядела шахта, в которой его нашли, — была она похожа на лабиринт, как в Египте, или же напоминала карьер, как на янтарном прииске в России. Я не знала, ни кто нашел мой сапфир, ни как называется его огранка. Единственное, что мне было известно, — этот самоцвет родом из Шри-Ланки, поэтому я решила именно туда и отправиться: вовсе не потому, что мой сапфир особенный, скорее наоборот — потому что таких тысячи. Это самый обычный камень, но с тем, кто умеет слушать, он готов поделиться множеством историй и легенд.

Шри-Ланка находится всего в пятидесяти километрах от южной оконечности Индии. Целых двадцать лет остров (до 1972 года он назывался Цейлон) сотрясала гражданская война, и когда сегодня местные жители вспоминают о том страшном кровопролитии, они говорят, что недаром их остров имеет форму слезы. Но если речь заходит о природных богатствах, то метафора уже совсем иная: подвеска с драгоценным камнем, ведь Шри-Ланка — одно из немногих мест на земле, где драгоценные камни встречаются в изобилии, это в прямом смысле слова остров сокровищ. По легенде, царь Соломон и царица Савская обменивались самоцветами, привезенными из Шри-Ланки, а египтянам так полюбились местные драгоценные камни, что они даже клали их в гробницы, чтобы забрать с собой на тот свет.

Впервые драгоценности из Шри-Ланки упоминаются в буддийской хронике «Махавамса», датированной примерно VI веком. Там говорится, что за «трон, отделанный роскошными драгоценными каменьями», в северной части острова боролись два претендента, дядя с племянником. Молодой правитель был законным наследником, но дядя так страстно жаждал заполучить трон, что началась война. Если верить хроникам, обоим противникам явился Будда, который научил их истине и отвратил от насилия. Правители, осознав собственную глупость, решили отдать трон Будде, но тот, желая научить их делиться и понимать, что все материальное не более чем иллюзия, вернул его обратно.

Еще две с лишним тысячи лет тому назад европейцы рассказывали друг другу о сокровищах далекого острова. В III веке до нашей эры историк Мегасфен, побывавший в качестве посла в Индии, привез великое множество историй о расположенном на юге этой страны загадочном острове, где жемчуга и золота больше, чем в самой Индии, а Плиний называл Шри-Ланку землей Антихтонов, что буквально значит «люди, живущие в другом полушарии» (хотя, возможно, он имел в виду небожителей), и утверждал, что это сущий рай, где царят демократия и справедливость. Он придавал особое значение природным богатствам острова и писал, что «там есть мрамор, напоминающий панцирь черепахи, а также жемчуга и самоцветы, которые очень ценятся. Предметов роскоши у жителей острова больше, чем у римлян». Правда, Плиний добавил, что «римляне все-таки превосходят местных жителей по умению радоваться роскоши».

Около 1294 года Марко Поло, его отец Николо и дядя Маффео стали, по-видимому, первыми европейцами, ступившими на землю нынешней Шри-Ланки, где они остановились, чтобы пополнить запасы провизии по дороге из Китая. Раньше они слышали лишь всевозможные легенды об этом месте, а теперь как писал Марко Поло в своих путевых заметках, «обнаружили великолепный остров, самый прекрасный на земле». Такое звание остров заслужил отчасти из-за красивых пейзажей, но в основном из-за того, что «в реках его было полным-полно рубинов, сапфиров, топазов, аметистов и гранатов». Однако к тому времени Сейлан (так называли остров венецианцы) стал уже, как мы бы сейчас выразились, известным брендом на рынке драгоценных камней, и Поло во время путешествий доводилось много раз видеть местные драгоценности по всей Азии. У великого хана Хубилая, при дворе которого венецианские купцы прожили семнадцать лет, в сокровищнице хранились целые мешки самоцветов, которые он иногда показывал гостям. Хубилай, опять же выражаясь современным языком, монополизировал рынок, поскольку платил максимальную цену купцам, привозившим ему драгоценные камни, но при этом, как справедливо отметил Поло, не оставался внакладе, поскольку использовал бумажную валюту, которая в те времена еще была неизвестна в Европе. Марко Поло писал: «Хубилай скупал просто невероятное количество самоцветов, причем деньги, которые он платил за них, ничего не стоили». Венецианец искренне удивлялся доверчивости людей, которые отдавали сокровища в обмен на маленькие бумажные листочки: «Похоже, великий хан овладел секретом алхимии!»

Китайцы высоко ценили богатства Цейлона и после того, как власть монголов пошатнулась и империя Юань пала. В начале XIV века императору династии Мин привезли с Цейлона огромный рубин, который отличался необычным блеском. Весил камень сто пятьдесят с лишним карат, и его неизменно демонстрировали гостям во время званых вечеров. «Всякий раз во время приемов гигантский рубин доставали, и красный блеск наполнял дворцовые залы». Одну из разновидностей темно-красных рубинов китайцы именовали «силаньни», очевидно по названию острова Цейлон, откуда их привозили.

Так что этот богатый сокровищами остров стал центром международной торговли еще до появления исторических хроник, успев сменить множество имен. Португальцы называли его Сейлао, голландцы — Сейлан, британские мореплаватели — Цейлон, индусы — Остров драгоценностей, а сами местные жители гордо именовали Синхала Двипа, что в переводе значит «Львиный остров». С 1972 года весь мир знает этот остров под названием Шри-Ланка, что буквально переводится «великолепный», а ведь именно так и описывал его в свое время Марко Поло. Древние греки предпочитали называть остров Тапробан, путая с Суматрой, а арабы, веками торговавшие со Шри-Ланкой, придумали название Серендип, и именно производная от этого арабского слова вошла в английский и другие языки в форме «серендипити». Это понятие первым ввел в употребление 28 января 1754 года в частном письме английский писатель Хорас Уолпол. Он определил его как «очень выразительное слово, характеризующее открытие, сделанное совершенно спонтанно», а вдохновила Уолпола персидская притча о трех принцах, которые благодаря своей проницательности то и дело случайно совершали открытия.

Признаться, меня страшно огорчало, что папа почти ничего не помнил о покупке сапфира. Я хотела услышать увлекательную историю: как однажды он вошел в маленькую темную лавочку, где ему сначала поднесли чашку сладкого чая с молоком, а потом показывали один за другим камни на выбор, причем продавец использовал старинный трюк, который называется «промыванием глаз», когда сначала клиенту демонстрируют самоцветы плохого качества, а потом по нарастающей все лучше и лучше, чтобы он выбрал самый дорогой. Я ждала, что папа упомянет о длинном пинцете, с помощью которого камни подносили к источнику света. Короче говоря, мне хотелось услышать все, что связано с моим маленьким сапфиром, чтобы лучше его понять. Однако меня ждало разочарование.

— Это ведь было больше сорока лет назад, — оправдывался отец. — Помню только, что я купил сапфир в маленькой лавочке в Коломбо неподалеку от отеля, расположенного рядом с фортом, и долго торговался.

Ну что же, делать нечего. В надежде на то самое «серендипити» я отправилась в путь и теплым январским днем приехала в столицу Шри-Ланки, чтобы узнать побольше о здешних сапфирах в целом и своем собственном в частности.

Территория вокруг отеля, расположенного неподалеку от форта, скорее всего, за сорок лет не особо изменилась, правда, раньше облака выхлопных газов наверняка были гуще и доходили чуть ли не до пояса.

А в остальном все как прежде. Точно так же на нарядной террасе туристы медленно потягивали коктейли, неподалеку играли в крикет, и оттуда раздавался приглушенный звук аплодисментов, а весь океан до самого горизонта буквально кишел грузовыми судами: до сих пор, как и тысячелетия назад, торговля здесь идет весьма оживленно. Решив выяснить происхождение своего камушка, я спросила у консьержа, с чего лучше начать, и он дал мне мудрый совет:

— Мэм, в магазине вряд ли смогут ответить на ваши вопросы, лучше идите в Национальное управление по драгоценным камням и ювелирным изделиям, там вам помогут, я не сомневаюсь.

Управление это, насколько я поняла, — центр, куда покупатели приносят на экспертизу драгоценные камни. Там работают настоящие детективы-геммологи, задача которых — выудить из камней все секреты и установить, настоящие они или подделка. Мне показалось, что это идеальное место, чтобы выяснить прошлое моего сапфирчика, однако, когда я пришла по адресу, который дали в отеле, здание оказалось пустым. Рядом на мостовой сидел какой-то парень и с аппетитом поглощал ярко-желтый бисквит, а покореженная табличка над его головой гласила, что управление действительно когда-то находилось именно здесь.

— Переехали, — сказал мне парень и смачно плюнул на асфальт перед собой. Затем он ткнул пальцем в написанное от руки объявление, где указывались новые координаты. Как выяснилось, новый офис находился довольно близко, на такси так и вовсе рукой подать.

Но тут возникло небольшое затруднение. На улицу выгнали шестьдесят слонов, чтобы отрепетировать шествие в честь буддийского праздника, и в результате образовалась ужасная пробка, в которой застрял чуть ли не весь город. Пока мы стояли, водитель без умолку рассказывал о парадах слонов. Когда островом правили раджи, то подобные процессии демонстрировали их богатство. В честь любого праздника на улицу обязательно выпускали хотя бы одного-двух слонов, а погонщики так буквально блестели от надетых на них драгоценностей — сапфиров, топазов и рубинов. Это было потрясающее зрелище, служившее своеобразной рекламой продавцам самоцветов. Считается, что сапфир, который был вставлен в слоновий бивень и участвовал в священном шествии, благословлен самим Буддой.

— Такие камни можно продать в два-три раза дороже, — сообщил таксист, когда я с ним рассчитывалась.

Впоследствии я выяснила, что он тоже заломил за проезд двойную цену.

Пока я бродила туда-сюда по пыльной улочке, начиная подозревать, что нужного мне адреса не существует в природе, ко мне подошел одетый с иголочки молодой человек и спросил, не может ли он чем помочь. Оказалось, он знает, где находится управление. Мой спаситель довел меня до маленького магазинчика и испарился. На двери не было никаких опознавательных знаков. Я помялась на пороге, но все же вошла. Внутри в полутьме сидел какой-то мужчина, а на его лице плясали разноцветные солнечные зайчики от камней, рассыпанных по прилавку. Я спросила, здесь ли находится Национальное управление по драгоценным камням и ювелирным украшениям.

— А то, — загадочно ответил незнакомец, покачав головой, что на Шри-Ланке означает согласие.

Я показала ему кольцо и сказала, что мне нужна консультация. Он ответил, что советует мне купить у него горсть сапфиров, а дома продать их.

— Удвоишь свои деньги. Железно.

Я заметила, что меня больше интересуют истории камней, чем купля-продажа, на что мой собеседник заявил, что разбирается и в том, и в другом. Поскольку я упорно не желала ничего приобретать, он рассердился и заорал:

— Почему ты меня не слушаешь?! Ты ведь дома разбогатеешь!

За его спиной вдруг возникли два мрачных молодчика: в костюмах и с заложенными за спину руками. Я хотела было уйти, но как забрать у этого типа кольцо?

— Хорошо, я готова купить камни для дальнейшей перепродажи, но только точно такие же, как у меня в кольце. Как называется мой сапфир? Сколько он весит?

Мы оба посмотрели на кольцо. Я видела лишь бледно-голубой овал размером с кукурузное зернышко в оправе из белого золота, и это зернышко несло в себе мои собственные воспоминания и служило напоминанием о любви родителей. Но ювелир видел в нем нечто иное. Обычно камень оценивают по четырем параметрам — цвет, огранка, чистота и вес, но есть еще кое-что, о чем не следует забывать, — сертификат, который иногда не менее важен. Сертификат информирует покупателя, проходил ли камень дополнительную обработку, как то: прокаливание, окрашивание, сушка, обработка лазером, промасливание, — есть еще куча всяких разных методов, которые без специального лабораторного анализа и не распознаешь.

То, какие цвета ценятся выше всего, определяет мода, а еще это зависит от редкости камня, хотя также действует и общее правило — цвета должны быть насыщенными, словно солнечный свет после дождя. Огранка тоже призвана подчеркивать блеск камня самым выгодным образом, а что касается чистоты, то самоцвет не должен быть мутным или содержать слишком много посторонних включений. Ну и, разумеется, финальный аккорд — это вес.

Как раз с этой целью ювелир сейчас и изучал мой камень. На самом деле точно определить вес, не вынимая самоцвет из оправы, невозможно, поэтому он пытался прикинуть приблизительно. Он сказал, что вес камня около одного карата, и, как я выяснила позднее, не ошибся. После чего вновь принялся меня уговаривать:

— Ты должна купить у меня камни потяжелее, чем всего один карат, если наличкой, то дешевле…

Мне хотелось уйти, поэтому я попросила вернуть кольцо, а когда странный эксперт протянул его мне, схватила и твердым шагом направилась к двери, не оглядываясь ни на ювелира, ни на его подельников.

Наверное, я кажусь наивнее, чем на самом деле, размышляла я, бредя по улице параллельно с хаотичным шествием слонов. Настроение резко испортилось. На Острове драгоценностей меня развели как последнюю лохушку, наверное, у меня на лбу написано: «Обманываться рада». Ну, по крайней мере, я узнала, сколько весит мой камешек, и не лишилась всех своих денег, уже хорошо. А час спустя я нашла и настоящее управление. Когда я добралась туда, девушка за стойкой информации насмешливо кивнула на часы. Управление закрылось три минуты назад, а откроется теперь только через несколько дней — завтра государственный праздник. Правда, потом девушка сжалилась и отвела меня в пустую комнату, в которой на стуле сидел какой-то человек. Стул был здесь единственным предметом мебели, поскольку столы еще не успели привезти. Когда я рассказала о цели визита, он достал из кейса какой-то бланк и начал заполнять прямо на коленке, да еще в трех экземплярах через обрывки копирки. Копирка, кстати, очень популярна на Шри-Ланке, и не только среди чиновников: это самый простой способ улучшить цвет плохо окрашенных сапфиров. Если покатать бледный сапфир по копирке, то краситель забьется в поры и получится замечательный камень красивого насыщенного цвета… хотя стоит начать огранку, как обнажится настоящий, природный цвет.

Заполнение бумажек длилось уже несколько минут, когда вдруг распахнулась дверь и влетел еще какой-то парень. Он что-то быстро сказал на сингальском, а потом обратился ко мне. Я вкратце рассказала о своем сапфире, и он подвел меня к окну. Там, на подоконнике, лежат образцы драгоценных камней с двух третей территории Шри-Ланки, пояснил мой собеседник, и редко удается установить наверняка, откуда родом тот или иной камень.

— Вот тут у нас Раквана, Элахера… но эти все синие, а в вашем камне есть нотка фиолетового. Похоже, он из Ратнапуры…

Затем парень вытащил лупу и поднес камень поближе к глазам.

— Давненько его купили. Лет пятьдесят, а то и шестьдесят назад.

Я удивилась и спросила, как он догадался. В ответ раздался смех:

— Так теперь уже никто не ограняет. — И с этими словами он ушел.

— Вообще-то этот тип тут не работает, — сказал мне сотрудник управления, который отложил свои бесконечные бумажки и теперь собирался домой. — Просто заходит иногда.

Мне не удалось выяснить, кто же это был, однако сей таинственный незнакомец дал мне необходимую подсказку. На следующее утро я уехала в город, чье название переводится как «Город драгоценностей».

Наверняка многие из вас о нем читали, просто не помнят. Он фигурирует в истории о шестом путешествии Синдбада-морехода. Оказавшись после кораблекрушения на неизвестном берегу, герой внезапно увидел ручей с пресной водой, вытекавший из склона горы. Синдбад заметил, что ручей этот очень странный: «И я узрел на его берегах множество разных драгоценных камней, а дно было усеяно мириадами рубинов, изумрудов и других самоцветов, так что весь ручей сверкал ослепительным светом». В конце концов ручей вывел Синдбада к Городу драгоценностей, и он разбогател.

В основе этой истории лежат рассказы мусульманских путешественников, посещавших Серендип начиная приблизительно с XIV века. А река, по которой плыл Синдбад, называется Калугангой. Она все еще берет начало в древнем городе Ратнапура и течет к морю, куда впадает рядом с местечком Калутара, и, судя по свидетельствам очевидцев, до сих пор несет в своих водах самоцветы.

Мне, в отличие от Синдбада, не пришлось сплавляться по сверкающей реке. Я прибыла в вонючем фургончике, который трясся по размытым дорогам три часа, медленно удаляясь от моря и минуя множество крошечных деревушек, где босоногие дети играли в крикет в тени пальм. Водитель высадил меня на автозаправке посреди главной улицы, но, глядя по сторонам, я с трудом верила, что об этой дыре могли слагаться легенды.

На первый взгляд Ратнапура производила впечатление грязного городишки, в котором все окрашено в коричневые тона, с такими же грязными коричневыми дорогами. Кругом ржавое железо, прогнившее дерево и крошащийся бетон, при этом обувных лавок и лотков с овощами куда больше, чем ювелирных магазинчиков. Почти ничего не говорило о том, что этот город, начиная как минимум с VI века до нашей эры, являлся одним из крупнейших поставщиков драгоценных камней во всем мире. Однако где-то на задворках, за глухими ставнями, прятались преемники тех самых торговцев, которые продавали сапфиры еще Марко Поло. Я знала, что бизнес у современных торговцев идет неплохо. Остается только найти их.

Мне еще повезло, что я вообще сюда добралась. Раньше здесь была засекреченная военная зона, куда не пускали иностранцев. Англичане впервые узнали о Ратнапуре в 1762 году, через сорок лет после того, как официально получили контроль над Цейлоном. Именно тогда на остров с секретной миссией послали Джона Пайбуса, служащего Ост-Индской компании. Король Канди только что отправил своего агента в Мадрас, чтобы попросить выгнать из сингальского государства обнаглевших голландцев, злоупотребивших гостеприимством. То, что англичане ничего не знали о Цейлоне, видно по вопросам, которые Пайбусу велели задавать. Ему следовало установить, контролирует ли король весь остров, какая там погода, во что верят местные жители, живут ли они в городах или в деревнях, какие форты основали голландцы, и, что самое важное, Пайбусу предстояло выяснить перспективы торговли. Ост-Индская компания ничего не предпринимала, не прозондировав предварительно почву.

Пайбус собрал много сведений о местных товарах — корице, перце, жемчуге, вот только про самоцветы ничего выяснить не смог. «Некоторые районы находятся под юрисдикцией короля, и там постоянно держат охрану. Там добывают рубины, сапфиры, топазы и другие камни, но их нельзя трогать без специального разрешения короля, так как все драгоценности априори принадлежат ему», — с горечью писал Пайбус.

Несмотря на то что Пайбусу не довелось увидеть месторождения, он, по крайней мере, разузнал, что происходит с большинством камней. Записки о посещении дворца Канди читаются на одном дыхании, там очень интересно описаны его многочисленные перепалки с придворными касательно этикета, поскольку Пайбус отказался снять шляпу и туфли. Кроме того, англичанина попросили встать на колени перед троном, и это стало последней каплей. Должно быть, он вспомнил греческую историю об Исмении, популярную среди тех, кто занимался историей самоцветов. В IV веке до нашей эры Исмения отправили в Персию с дипломатической миссией. Как и Пайбусу, ему велели преклонить колени перед царем, что показалось ему просто унизительным. Тогда Исмений уронил на пол перстень и нагнулся подобрать его, а окружающие подумали, что он отвесил земной поклон. Таким образом хитрый грек сумел удовлетворить желание короля и сохранить при этом собственное достоинство.

Пайбус был не столь хитроумным, так что пришлось подчиняться протоколу, а когда он поднял голову, то был немало впечатлен увиденным: король весь переливался и блестел. «Под накидкой виднелось платье из золотой ткани с расшитым золотом поясом, на голове была надета красная шапочка, увенчанная короной с самоцветами, а на пальцах — несколько колец, в левой руке король держал короткий кинжал, золотая рукоять которого была инкрустирована драгоценными камнями».

Пайбус не пишет, какие именно это были камни, но когда в 1815 году британцы захватили последнего короля Канди, его сокровищница ломилась от рубинов, белых топазов, кошачьего глаза, но больше всего было сапфиров, поскольку сингальские короли верили, что эти самоцветы защищают от любых неприятностей.

Сапфиры считались королевскими камнями и во многих странах Запада. Старейшая из сохранившихся европейских корон — вотивная корона вестготов, изготовленная в VII веке для короля Реккесвинта. Она представляет собой широкий золотой обруч, инкрустированный сапфирами и жемчугами. Двадцать четыре подвески заканчиваются сапфирами грушевидной формы, похожими на широкополые шляпы с пробками на нитях, которые одно время носили в Австралии, чтобы отпугивать насекомых. В отличие от многих других драгоценных камней, переживавших периоды взлетов и падений, сапфирам удавалось сохранять свой статус. В центре британского коронационного кольца — сапфир. Эту регалию изготовили для коронации Уильяма IV в 1831 году, и с тех пор ее надевали во время торжественной церемонии все британские монархи, кроме Виктории, у которой оказались слишком тонкие пальцы для такого массивного кольца. Для королевы Виктории сделали новое кольцо, но по ошибке попытались надеть его на другой палец, «причинив Ее Величеству сильную боль».

Возможно, стабильностью своего положения сапфиры обязаны статусу священного камня. Сапфир святого Эдуарда в центре креста, венчающего корону, по-видимому, самый древний камень королевских регалий. Предположительно, он сначала украшал коронационный перстень Эдуарда Исповедника, который взошел на трон в 1042 году. По легенде, как-то ночью Эдуард встретил нищего и подарил ему перстень, а через несколько лет один из его послов увидел того же самого человека на постоялом дворе в Сирии, и тот, сообщив, что его зовут Иоанн Евангелист, велел вернуть сапфир королю, добавив, что они скоро встретятся — в раю. Вскоре после этого в январе 1066 года Эдуард умер и был похоронен с перстнем на пальце. Затем сапфир выкопали и поместили в центр короны Британской империи. Последние лабораторные исследования показали, что этот сапфир привезен из Шри-Ланки.

Вскоре после кончины Эдуарда Исповедника Католическая церковь предписала епископам носить сапфиры. Отчасти выбор пал на них, поскольку их цвет символизировал небеса, кроме того, во времена Средневековья считалось, будто сапфир помогает уладить разногласия и очищает мысли, что стало особенно актуальным начиная с XI века, когда от священников требовали соблюдения целибата. Сегодня епископы чаще выбирают аметисты, а не сапфиры. Не только потому, что сиреневые камни символизируют разбавленное вино, которое пьют во время причастия, но и потому, что они дешевле, ведь сейчас епископы должны сами платить за свои кольца. Нынешний архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс не исключение: он носит аметист, который ему подарил тесть, тоже епископ. Я поинтересовалась, думает ли он о вине для таинства причастия, глядя на свое кольцо. В ответ Роуэн улыбнулся:

— Честно говоря, я просто вспоминаю своего тестя.

Может быть, раньше здесь и добывали в огромном количестве святые камни, но в течение следующих двух дней я выяснила, что Город драгоценностей не слишком уютное место. Такое впечатление, что местные жители привыкли постоянно смотреть под ноги в поисках самоцветов, так что им просто некогда поднять голову и поприветствовать приезжих. Я научилась распознавать знакомые звуки, доносившиеся из-за неприметных дверей, — жужжание гранильных станков. Несколько раз я заходила в каморки, где при свете единственной тусклой лампочки в полутьме работали молодые женщины, ограняя камни до размера спичечной головки. Когда я спрашивала управляющих, нельзя ли посмотреть, как проходит процесс огранки, мне неизменно отвечали отказом. Один раз мне очень вежливо сказали:

— В Ратнапуре подобное невозможно, мадам. Купить — пожалуйста, все остальное — увы.

Пытаясь выяснить, откуда же привозят сапфиры, я оказалась в пригороде в частном музее драгоценных камней. Когда я туда приехала, музей был закрыт, но хозяин мигом открыл засовы. Я увидела множество пыльных минералов с бирками, на которых указывались названия месторождений. Именно там я узнала, что сапфиры добывают во многих местах. Особенно меня удивил тот факт, что это единственные драгоценные камни, которыми может похвастаться и Британия, как выяснилось в 1980-е годы после открытия месторождения на острове Льюис (это самый крупный остров Гебридского архипелага). Камни хорошего качества добывают в Бразилии, Бирме, Лаосе, на Мадагаскаре, в Нигерии, Таиланде и на острове Хайнань в Китае. Кстати, в Китае их месторождение обнаружил в 1960-х простой крестьянин, которому за труды заплатили 1,6 юаня, то есть меньше доллара.

Лучшие американские камни добывают в Монтане. Все началось после того, как в 1894 году Джейк Гувер, имевший репутацию «пьяницы, болтуна и бабника», случайно наткнулся там на синие камешки. В результате сапфировая лихорадка продлилась аж до 1923 года, за это время добыли два с половиной миллиона карат. В Австралии начали разработку своих месторождений примерно в то же время, что и в Англии, но хорошие сапфиры попадались там редко, большинство были чернильно-синими, и, по крайней мере поначалу, словосочетание «австралийский сапфир» звучало как ругательство. Однако новые способы обработки изменили ситуацию. Сейчас многие австралийские сапфиры экспортируют в Камбоджу и Таиланд, где продают как местные камни. И кстати, разница уже незаметна, поскольку после прокаливания и обработки химическими веществами австралийские сапфиры приобретают яркость азиатских, за которые их частенько и выдают.

Шри-Ланка была и до сих пор остается основным источником сапфиров, хотя, как мне объяснили в музее, качество местных камней не всегда было лучшим. Первенство в течение нескольких десятилетий XIX века прочно удерживал прииск в Гималаях. Об открытии месторождения в Кашмире ходит множество противоречащих друг другу легенд, но общее у них, пожалуй, одно — все произошло абсолютно случайно. По одной из версий, некий охотник свернул с главной дороги, чтобы поискать кусок кварца, который хотел использовать как кремень, но вместо этого ему попался темный камень, и он справлялся с задачей куда лучше кварца, пока тот охотник не распознал в нем драгоценность. По другой легенде, сапфиры привезли в коробке с дешевым товаром, и купец, открывший коробку, выкинул камень на улицу, при этом он нечаянно попал в человека по имени Александр Джекоб. Этот самый Александр Джекоб стал прототипом героя романа Киплинга «Ким», харизматичного Лурган-сахиба, который учит Кима шпионить; кроме того, он был одним из ведущих индийских ювелиров. Джекоб сразу же распознал сапфир, пошел в лавку и предложил заплатить хозяину, если тот расскажет ему, откуда прибыл груз.

Как бы то ни было, сапфиры добывали на юге долины Занскар, где в 1880 году прошли несколько оползней. К 1882 году долина кишела чернорабочими, старателями и геологами, которые жили в палаточном лагере прямо в горах на высоте почти четыре тысячи метров. Многие добирались туда целую неделю, по узким тропам, через горные хребты, по шатким подвесным мостам. Сначала находили камни размером с мяч для игры в поло и потихоньку их продавали, но тут махараджа Кашмира решил отправить войска, чтобы завладеть богатством, и работать на шахтах частным образом запретили. Даже сейчас закон штата Кашмир запрещает добывать сапфиры без специального разрешения.

Сапфировая лихорадка в Гималаях продлилась всего десять лет, потом жила просто иссякла. Время от времени циркулировали слухи, что добычу все же планируют продолжить, но все попытки неизменно заканчивались неудачей. Однако в те славные годы кашмирские сапфиры считались самыми красивыми из всех. Сегодня они являются стандартом, относительно которого меряют все остальные сапфиры. Их описывают как «бархатные», хотя этот эпитет, на мой взгляд, не совсем точен. Знаете, какие ощущения испытываешь, глядя на эту красоту? Ну, это все равно что плавать в тропическом водоеме, смотреть на сияние перьев на шее павлина или на небо в горах перед самым началом бури.

Забавно, что чисто внешне на кашмирские сапфиры похож сегодня вовсе не сапфир, а камень под названием танзанит, месторождение которого открыли в 1967 году неподалеку от горы Килиманджаро в Танзании. Цвет этого камня сравнивали с цветом глаз кинозвезды Элизабет Тейлор и говорили, что именно так могли бы выглядеть сапфиры. Танзанит входит в число пяти самых покупаемых камней в США, и это первый камень, получивший известность не благодаря тому, что его носила кинодива, но потому, что он сам снимался в главной роли в кино. Помните знаменитый голубой алмаз из кинофильма «Титаник»? Когда режиссер Джеймс Камерон в 1997 году искал подходящий на эту роль камень, то забраковал настоящие голубые алмазы, сказав, что они чересчур темные, а сапфиры показались ему слишком тусклыми, и в конце концов его выбор пал на танзанит.

Господин Марапана, директор доморощенного музея, охотно показывал мне все, что у него имелось, но, когда я начинала задавать ему вопросы о камнях, впадал в панику. Он признался, что никогда не хотел становиться геммологом и с музеем все тоже вышло случайно. Здешние ребятишки собирают камни так же, как в других местах коллекционируют марки или бейсбольные карточки.

— Что-то покупаешь, что-то продаешь. Если хочешь удвоить капитал, то нет ничего лучше самоцветов.

Мой собеседник и впрямь удвоил капитал, и не один раз, но, уже будучи взрослым, вдруг осознал, что ему не нравятся ювелирные украшения.

— Я их не ношу, — сказал он, демонстрируя мне руки. — У меня есть только пара деревянных четок.

Я спросила, не знает ли господин Марапана, где можно побольше узнать об огранке сапфиров.

— К сожалению, нет, да и не думаю, что кто-то в Ратнапуре покажет вам свои секреты, здесь не те нравы…

Его пессимизм оказался заразен. Расстроенная тем, что снова пошла по ложному следу, я начала уже думать, что так ничего и не узнаю о происхождении своего маленького сапфира. И вдруг в тот момент, когда я возвращалась в город на велорикше, мне вдруг улыбнулась удача.

— Поедем коротким путем? — предложил водитель.

Я согласилась. Впоследствии оказалось, что путь он избрал отнюдь не самый короткий, ведь я расплачивалась по счетчику, но деньги были потрачены не зря. До города оставалось еще около мили, когда я увидела вывеску «Ратна. Семейный отель и гранильный цех». Я попросила остановиться и вошла внутрь. Это оказалась простая гостиница, построенная на холме, так что внутри она вся состояла из сплошных ступеней. На верхнем этаже симпатичный молодой человек мыл полы. Он сказал, что свободные номера есть, и подтвердил, что при гостинице имеется ювелирная лавка, которой владеет его тесть. Я зарегистрировалась, и юноша проводил меня на первый этаж, где жила вся семья. Рядом с домом находилась небольшая пристройка: внутри белый кафельный пол, окна закрыты ставнями. В дальнем углу я увидела гранильный станок, а ближе ко мне сидел за столом какой-то мужчина, на лбу у него горел маленький фонарик, который осветил меня на мгновение, когда этот человек поднялся с места. Он сказал, что его зовут Джаяратна Ватадения и он и есть тесть приветливого юноши. Господин Ватадения отличался плотной комплекцией и очень спокойным выражением лица. Мне он сразу понравился.

Я объяснила, что приехала в Ратнапуру, дабы узнать побольше о сапфирах, но никто не хочет открывать мне секреты, может, он мне что-нибудь посоветует. Мой собеседник помолчал, смерив меня взглядом опытного человека, а потом сказал:

— Посоветую. Если жаждешь знаний — я тебя научу.

Он принес мне целую связку потрепанных книг на английском и французском.

— Вот. Прочти это. А завтра состоится первый урок.

Оказалось, что «урок» подразумевает совместный поход на ювелирный рынок. Но сперва мне предстояло выполнить домашнее задание. Для начала, к примеру, нужно было переварить тот удивительный факт, что сапфиры не всегда голубые, они могут быть коричневыми, желтыми, белыми, фиолетовыми, розовыми, зелеными и даже оранжевыми.

Кроме того, они могут сочетать в себе разные оттенки: скажем, с одного боку зеленый, а с другого синий, или розовые полоски чередуются с желтыми, как в бисквитном пирожном. Некоторые сапфиры способны менять цвет: в дневные часы быть зелеными, а ночью темно-синими; такие камни называют хамелеонами и, если они натуральные, стоят очень дорого.

В XIX веке в Лондоне был продан знаменитый трехцветный сапфир, причем огранили его в виде фигуры китайского мудреца Конфуция — голова бесцветная, тело светло-синее, а ноги желтые.

Единственный цвет, не свойственный сапфирам, — красный, поскольку «красные сапфиры» — это рубины. Разница заключается в том, что рубин содержит хром, тот самый элемент, который придает изумрудам зеленый оттенок, а сапфиры — железо и титан. Хотя индийские ученые с глубокой древности знали, что рубин и сапфир — братья-близнецы, до европейцев это долго не доходило. Только в 1782 году французский ученый Роме де Лиль внимательно рассмотрел оба драгоценных камня под микроскопом и увидел, что с точки зрения кристаллографии их структура идентична. Изучение вопроса продолжил Рене Жюст Гаюи, у которого была масса времени подумать, пока он сидел в тюрьме во время Французской революции. Тюремщики предусмотрительно предоставили ему образцы кристаллов и микроскоп, чтобы ученый мог продолжать свои эксперименты в тишине камеры. Гаюи описывал рубин и сапфир как образцы минерала, который любовно называл по-французски «идеальное тело». Сегодня мы употребляем слово «корунд», пришедшее к нам из санскрита.

В наши дни цветные разновидности корундов (кроме синего и красного) по-английски называют «причудливыми», словно природа создала их по собственному капризу, но еще сто лет назад подобные камни именовали «восточными». Например, фиолетовый корунд считали «восточным аметистом» и долгое время ценили даже больше, чем алмазы. Цветные корунды и сейчас большая редкость, а самые лучшие экземпляры привозят из Бирмы, Шри-Ланки и Вьетнама. В XIX веке самый известный фиолетовый сапфир в Европе принадлежал банкиру Генри Хоупу. «Днем он сиял красивым фиолетовым цветом, а при искусственном освещении казался синим». Наиболее ценными из цветных сапфиров на Шри-Ланке считаются сапфиры, имеющие цвет «цветка лотоса». На сингальском языке они называются «падмараджа», но во многие европейские языки, в том числе и в русский, вошел ошибочный вариант «падпараджа». Самый большой из таких камней хранится в Нью-Йоркском музее естественной истории, он весит около ста карат и обладает очень ярким цветом, как плод папайи.

Трудность для покупателей заключается в том, что в Таиланде изобрели новый способ обработки низкокачественных розовых сапфиров раствором окиси бериллия, что в итоге дает ярко-оранжевый оттенок. Иногда такие сапфиры можно распознать при внимательном изучении, поскольку на камне остается тонкая желтая линия, словно ореол, но прогресс не стоит на месте, и недавно Американская ассоциация торговцев драгоценными камнями предупредила, что теперь распознать подобные сапфиры невооруженным глазом уже невозможно. И это лишь один из множества хитроумных приемов, результаты которых мне предстояло увидеть на рынке самоцветов.

На следующий день, чтобы посмотреть на цветные сапфиры, мы отправились на находившийся на краю города главный уличный рынок, торговля на котором разворачивается почти каждое утро. Это не рынок в привычном понимании слова, с прилавками и лотками, а скорее что-то среднее между фондовой биржей и школьной игровой площадкой, когда торговцы носятся вокруг и показывают друг другу последние находки. Белый считается на Шри-Ланке цветом удачи, поэтому все тут носят белоснежные хлопчатобумажные рубашки и набедренные повязки. У самых успешных торговцев одежда новая, а те, кто победнее, отбеливают ее в синьке так часто, что она начинает отсвечивать фиолетовым.

Именно здесь Джаяратна начал торговать в молодости, обменивая камни на наличные деньги. Сегодня все изменилось, и каждое утро он приезжает в город на большом автомобиле и паркуется прямо посреди улицы. Поскольку Джаяратна личность известная, он может позволить себе посидеть в комфорте с кондиционером, поджидая, пока ему принесут камни. Именно так он поступил и на этот раз. Мы сидели в машине с открытыми окнами, за которыми суетилась толпа. Джаяратна научил меня, как правильно протягивать руку, чтобы на нее положили драгоценный камень, затем нужно изучить каждый камень под лупой, поднеся поближе к глазам: следует хотя бы притвориться знающим человеком. Это был весьма полезный урок, ведь я оказалась посреди настоящего моря шри-ланкийских самоцветов: лимонные топазы, цитрины цвета ананаса, оранжевые гранаты, молочные лунные камни и, разумеется, сапфиры, рубины всех сортов, оттенков и размеров, которые нам подносили по очереди, пока Джаяратна подробно рассказывал про каждый из них.

Я поняла, почему в древние времена люди затруднялись определить разницу между сапфирами и прочими синими камнями. Больше всего сбивают с толку синие шпинели, которые являются дальними родственниками сапфиров, но если сапфиры — это чистый оксид алюминия, то шпинель — оксид магния и алюминия, из-за этого последний мягче и чуть темнее. Разницу можно увидеть, если помнить, что цвет шпинели отдает зеленым, а сапфира — фиолетовым. Здесь примерно та же разница, что и между двумя красками, ультрамарином и азуритом: первый — цвет неба, а второй — моря.

В какой-то момент мне показали очень яркие камни, отличавшиеся от всех предыдущих. Оказалось, что они не из Шри-Ланки, а из Мадагаскара. Хотя на Мадагаскаре сапфиры добывали уже лет сто, но только в 1990-х годах там нашли месторождение вот этих ярких сапфиров. Они стоят так дешево, что дилеры из Ратнапуры иногда специально летают в Африку, чтобы привезти сапфиры на Шри-Ланку, а потом втюхать их иностранцам, которые все равно не понимают разницы. Однако разница видна невооруженным взглядом. Мадагаскарские сапфиры более кричащие, словно выскочки-нувориши, а шри-ланкийские — более утонченные, как аристократы, потомки старинных родов.

Внезапно толпа расступилась, и к нам подошел молодой человек в белоснежном хлопчатобумажном костюме. Он положил на ладонь Джаяратны большой синий камень, весом примерно в пять карат, размером с пуговицу от пальто, в центре виднелась белая шестиконечная звезда, лучи которой тянулись до краев. Это так называемый звездчатый сапфир, самый ценный из шри-ланкийских сапфиров. Звездчатым камням всегда придают форму кабошона. Вообще-то в Средние века, пока техника огранки не вышла на новый уровень, такую форму придавали чуть ли не всем камням: в данном случае камень, в отличие от фасетной огранки, приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней, как купол собора.

Во многих культурах звездчатые сапфиры считались любовными талисманами. По легенде, подобный камень был у Елены Троянской и именно ему она обязана своими многочисленными победами. Звездчатый сапфир имелся и у британского путешественника и знаменитого дамского угодника Ричарда Бёртона, и слава о сапфире буквально «бежала впереди». Куда бы Бёртон ни приезжал, ему всегда давали самых лучших лошадей и старались всячески угодить, лишь бы только он позволил посмотреть на удивительный камень. Да и сегодня некоторые жители Шри-Ланки верят, что владельцу звездчатого сапфира всегда будет сопутствовать удача. Самое удивительное, что если такой камень распилить на несколько частей и каждую отполировать, то на них тоже проявятся свои звездочки; это все равно как голограмма, которая состоит из сотен кусочков, но в каждом из них — рисунок целиком.

Звездочки получаются из-за наличия окиси титана. Иногда эти микроскопические игольчатые включения образуют хаотичную картину, словно следы самолетов на ночном небе. Но порой они расположены симметрично, а поскольку сапфиры от природы имеют форму шестигранной призмы, то иголочки, следуя трем осям кристалла, превращаются в звезду. Этот феномен называется астеризмом.

Наверное, самый ценный из всех звездчатых сапфиров в мире — это «Звезда Индии». Он весит пятьсот шестьдесят три карата, больше, чем мяч для гольфа. «Звезду Индии» нашли на Шри-Ланке, а в 1900 году мультимиллионер Морган подарил этот сапфир Нью-Йоркскому музею естественной истории. В 1964 году «Звезда Индии» стала драгоценностью года, когда ее украли из музея. Калифорнийского серфера Джека Мерфи и двух его приятелей вдохновил фильм «Топкапи», в котором воры проникли в Стамбуле в супер-охраняемый музей через окно, спустившись по веревке. Наши злоумышленники задумали точно так же пробраться в нью-йоркский музей, приметив открытое окно в зале, где хранились драгоценности. Вечером они спрятались наверху, а потом спустились по веревке и оказались прямо рядом с витринами. Им повезло: на весь зал имелась только одна охранная система, которая была установлена на витрине со «Звездой Индии», причем сигнализация не работала, поскольку батарейку в ней не меняли годами. Грабителей арестовали в номере отеля во Флориде, когда они попытались запросить выкуп за свою добычу и договорились оставить сапфир в телефонной будке. Процесс привлек внимание общественности, причем многие женщины сходили с ума по красавчику Мерфи, который некогда был хорошим мальчиком и даже играл на скрипке в Питсбургском оркестре.

Звездчатый сапфир, который нам показали, скорее всего был натуральным, хотя даже в Ратнапуре, в непосредственной близости к месторождению, есть все шансы нарваться на подделку.

— Часто продают синтетические камни, — посетовал Джаяратна и попросил молодого человека принести камень к нему в магазин, чтобы изучить повнимательнее. Дорогие камни Ватадения покупает только у тех, кого знает лично. Он сказал, что новичкам лучше не рисковать и не приобретать дорогостоящие самоцветы.

Когда на мою ладонь положили очередной камень — сияющий синий сапфир, в котором через лупу я не увидела почти никаких включений, Джаяратна, который обсуждал возможность покупки редкого гессонита, отвлекся и предостерег:

— Осторожно! Скорее всего, камень прокалили. Это у нас, увы, самая большая проблема.

Греческая легенда гласит, что в самом первом в мире кольце был именно сапфир. Его носил Прометей, укравший у богов секрет огня. В наказание Прометея навечно приковали к скале, и огромный орел клевал ему печень. Через миллионы лет Геракл убил орла и попросил освободить узника. Зевс, верховный бог, согласился, но при одном условии — Прометей должен носить, не снимая, кольцо, выкованное из кандалов, с камнем из той самой скалы, как напоминание о том, что всякое деяние имеет свои последствия. По легенде, тем самым камнем со скалы был именно сапфир, самоцвет, который по цвету напоминает сердце самого жаркого пламени.

Раз уж сам Прометей носил кольцо с сапфиром, то вполне логично, что в наше время огонь сыграл не последнюю роль в судьбе этого камня. Одни считают огонь величайшим даром, другие же называют его величайшим проклятьем. В любом случае это та сила, которую, если она вырвалась на свободу, уже не остановишь. Прокаливание драгоценных камней напоминает употребление стероидов у культуристов: вроде бы спортсмены выглядят и выступают лучше, однако, если анализ выявит употребление стероидов, их дисквалифицируют, да и здоровью можно нанести непоправимый вред. Прокаливание в том или ином виде применяют уже очень и очень долгое время. В священных индийских текстах — пуранах, которым две тысячи лет, говорится, что драгоценности можно нагревать, тем самым улучшая их свойства. В начале XVI века путешественник Дуарте Барбоса писал, что «когда ювелиры на Цейлоне находят хороший камень, то кладут его на несколько часов на огонь, и если камень уцелел, то цвет становится ярче и цена растет». Ключевые слова здесь — «если камень уцелел», поскольку прокаливание сопряжено с определенным риском.

Как это работает, уразуметь сложно, но разобраться стоит, потому что тогда сможешь понять, почему сапфиры вообще цветные. Цвета получаются в результате разных процессов. Например, в случае с опалами это чистая физика — структура поверхности таким образом отражает свет. Большинство предметов окружающего мира, будь то цветы или карандаши, сапфиры или надувные мячики, обладают определенными цветами, поскольку переживают трансформацию, когда мы на них смотрим. Разница между физическим и химическим цветом такая же, как между живописью и сценическим искусством. Картина статична, а во время балета положение артистов на сцене постоянно меняется, а если они перестают перемещаться, то и спектакль заканчивается. Главные действующие лица в спектакле под названием «Синий сапфир» — это железо и примеси титана. В темноте у сапфира нет цвета, но на свету включаются огни метафорического театра, и начинается танец. Свободные электроны прыгают с ионов титана на ионы железа, в результате чего происходят энергетические сдвиги, которые наш мозг интерпретирует как синий цвет. Когда мы смотрим на яркий камень, его цвет буквально очаровывает нас, но на самом деле мы наблюдаем за постоянной метаморфозой: сапфир выступает перед нами.

Система не совершенна. Железо может быть двух- и трехвалентным, у первого два свободных электрона, а у второго — три, и когда речь идет о цвете сапфира, то обмениваться энергией с титаном жаждет только двухвалентное железо: сапфиры, содержащие трехвалентное железо, очень светлые или даже бесцветные, а нагревание меняет валентность железа, при этом результаты потрясают — из ничего вдруг возникает глубокий синий цвет. Процесс за последние десять лет усовершенствовался, и те камни, которые раньше отбраковывали, теперь превращают в яркие. Официально разрешено даже не упоминать о прокаливании. Можно сказать, перефразируя Марко Поло, что специалисты, занимающиеся термообработкой сапфиров, довели до совершенства секрет алхимии.

Но именно этот секрет приводит в ужас многих законопослушных торговцев. Пока что, несмотря на то что прокаленные камни вывозят из Таиланда, Камбоджи и Шри-Ланки килограммами, рынок на это никак не отреагировал. Покупатели пребывают в неведении.

— Но что если люди узнают? — спросила я на Тусонской ярмарке одного продавца, который попросил не упоминать его имени.

— А вы бы обрадовались, узнав, что заплатили тысячи долларов за то, что совсем недавно не стоило ни гроша? — ответил он вопросом на вопрос.

Но вернемся к тому сияющему синему сапфиру. Джаяратна отдал камень обратно торговцу со словами:

— Ей такое не нужно.

Парень усмехнулся. Он-то знал, что рано или поздно продаст камень покупателю, который не сумеет или не захочет увидеть разницу.

Человек, который купит прокаленный камень, скорее всего, окажется приезжим, поскольку в Ратнапуре чуть ли не каждый каким-то образом связан с торговлей драгоценными камнями и почти все местные жители — геммологи-любители, обладающие таким багажом знаний, которому позавидовали бы профессионалы. В Ратнапуре на каждом шагу шахты. Их можно узнать по маленьким тростниковым крышам над входами, издали кажется, что на каждом рисовом поле стоит туалет. Чаще всего эти маленькие шахты принадлежат какой-то одной семье. Джаяратна организовал для меня поездку на полдня в джунгли, где зачастую жизнь целых деревень зависит от добычи самоцветов.

Моим гидом стал друг Джаяратны по имени Галла, который, пока мы ехали, мимоходом комментировал все, что попадалось по дороге.

— А вот тут во времена моего детства была большая шахта. — Он указал на тропинку, что вилась между двумя лавками, торговавшими печеньем. — А вот здесь совсем ничего не нашли…

Самая интересная история связана с индуистским храмом Тириванакатир на окраине города. В 2002 году сюда приехали по приглашению местных властей строители, которых отправили расширять улицу перед храмом. Каково же было удивление строителей, когда на их лопатах оказались сапфиры, рубины и шпинели.

Как только о случившемся стало известно, местные потихоньку прикупили соседние дома и начали рыть в подвалах подземные ходы к месту дорожных работ. Халява кончилась, когда один из домов обрушился, что привлекло внимание полиции. Представители закона ворвались в дома с винтовками и арестовали более сотни перепачканных старателей прямо на месте преступления, то есть самовольных раскопок. Такой вот грабеж на большой дороге, в прямом смысле слова.

Шахтеры не просто полагаются на счастливую случайность, но и прибегают к достаточно научному методу. Известно, что корунд — один из самых твердых минералов. По шкале Мооса ему присвоено значение «9». Он настолько твердый, что иногда корунд даже называют адамантом, и именно это качество сапфиров местные старатели используют, чтобы обнаружить сокровища на своем острове. Они погружают в небольшие дыры металлические стержни и начинают быстро вращать их, а потом вынимают. Если на поверхности металла видны царапины, то можно копать, поскольку на глубине с большой долей вероятности найдутся залежи рубинов и сапфиров, ведь другие, менее ценные камни, просто не способны поцарапать металл.

Проехав семь километров, мы остановились и пошли по одной из тропинок. По моим ногам скользнула рептилия размером с небольшую кошку. Я в ужасе подпрыгнула, а Галла рассмеялся:

— Это крысиная змея. Жирная, но не опасная.

Когда мы добрались до расположенного посреди джунглей лагеря старателей, то все вокруг стало однотонным. Оранжевый песок сливался с оранжевыми деревьями, и даже две хижины, построенные для защиты шахт, покрылись оранжевой ржавчиной, разъедавшей железные крыши.

В лагере оказалось четырнадцать старателей — шесть были сейчас на поверхности, остальные под землей. Они работают сообща, то есть в конце сезона все найденное делится между ними и владельцем участка, который забирает себе половину плюс процент за пользование генератором: в результате каждый из рабочих получает всего лишь в итоге около трех процентов от того, что удается найти.

Несмотря на это, сказали мне, некоторым старателям удается разбогатеть, нужно только подождать. Я поинтересовалась, а как бы распорядились богатством мои собеседники, если бы им улыбнулась удача.

— Я бы купил много земли и стал бы выращивать чай, — ответил сорокадевятилетний Динапаула.

— А я бы дом купил, — сказал его приятель, он был помоложе и пока не обзавелся семьей.

— А я бы шахту приобрел, пусть бы за меня другие копали, — заявил третий.

Остальные согласно закивали. Они понимали, откуда взялась эта мечта.

Потом мне показали «сапфировый телефон», или «говорящую трубку», сделанную из длинного стебля бамбука, которую используют, чтобы общаться с теми, кто находится под землей.

— Привет! — прокричала я на местном наречии.

— Привет! — ответили мне снизу по-английски.

Несмотря на сорок метров, разделявших меня и собеседника, он тут же безошибочно определил мой английский акцент.

Добыча драгоценных камней карьерным методом запрещена здесь законом, поэтому многие шри-ланкийские сапфиры находят именно в таких шахтах.

Из них наверх шли трубки к раздолбанному генератору, издававшему стоны и вздохи. Генераторы старателям жизненно необходимы. За последние годы в Ратнапуре было всего лишь три смертельных случая, и все три на участке, где сломался генератор и отравленный воздух заполнил шахту. Один человек умер на месте, а двое уже потом, когда пытались спасти друга. Услышав о трагедии, я изменила свое отношение к генератору: теперь его ужасный звук стал казаться почти музыкой.

Я втиснулась в деревянную крепь и заглянула в шахту. Она оказалась очень глубокой. Сначала я видела только тени, коричневую грязь да трубки генератора, а потом поняла, что внизу что-то двигается, причем это что-то приближается. Через пару минут появился юноша, с ног до головы перепачканный землей, но полный энергии: блеском своей заразительной улыбки он и сам походил на самоцвет. Оказалось, что моего нового знакомого зовут Дамит Насандер, ему девятнадцать и вот уже девять лет он работает в шахте.

— Но сейчас детям запрещено работать, — поспешил добавить его коллега, увидев, что я делаю пометки в блокноте.

Правда, точный возраст, по достижении которого здесь официально разрешается работать, никто назвать не смог. По одной версии, шестнадцать лет, по другой — восемнадцать. Я спросила, а сколько лет самому молодому рабочему на их шахте. Старатели посовещались и ответили: восемнадцать.

— Спускайся вниз, посмотри, — предложил Дамит, а я только и ждала этого приглашения.

Я довольно уверенно подошла к туннелю, а потом остановилась и начала вертеть головой.

— А где лестница?

Глядя на то, как ловко и быстро поднялся Дамит, трудно было предположить, что он поднимается по бамбуковому шесту с привязанной к нему веревкой. На миг я заколебалась, но очень уж хотелось попробовать. Смущало одно — даже при наличии веревки шест напоминал пожарный. Слезть-то я как-нибудь слезу, но вот смогу ли потом вскарабкаться обратно? До Мерфи, ограбившего Музей естественной истории, мне далеко, я не могу подняться по веревке на высоту пятого этажа, а тут, похоже, все пятнадцать. Я нехотя признала поражение, так что пришлось положиться на описания других.

— А как там внизу?

— Тепло, как в Ратнапуре ночью, — ответил серьезный парень по имени Сунил.

— Все кругом желтое, — добавил второй.

— А еще там очень узко и ноги мокнут, — вставил третий, и все засмеялись.

Внизу от центральной шахты расходятся в разных направлениях метров на двадцать туннели. Иногда они идут и дальше, и тогда случается, что шахтеры, нечаянно сломав перегородку, попадают в старинные шахты.

— Может, им десятки лет, а может, и тысячи, никто не знает. Мы просто идем туда и ищем, не оставили ли наши предшественники какой-нибудь подарочек.

Правда, судя по некоторым шахтам, люди появились здесь куда как раньше, чем тысячу лет назад. Местные шахтеры находили черепки от посуды, датированной каменным веком, а еще кости тигра и льва, отчасти превратившиеся в агат. Никакого официального объяснения этому процессу пока нет, но скорее всего, принцип тот же, что и в случае с опалами (помните кошку в шляпе?), — ионизация.

Когда я вернулась в гостиницу, Джаяратна поручил своему зятю Ласанте научить меня огранять и полировать камни; для начала предстояло потренироваться на куске кварца. Кварц — это оксид кремния, своего рода природное стекло. Он может быть прозрачным, но, как и сапфир, приобретает разные оттенки в зависимости от примесей и может быть разноцветным. Агат, аметист, сердолик, халцедон, хризопраз, цитрин, яшма, обсидиан, оникс и сардоникс — все это разновидности кварца, правда, мой кварц не напоминал ни один из этих минералов, а скорее походил на скатанный кусочек теста размером с финик. Я предложила заплатить за него, и Джаяратна засмеялся так, что стены задрожали, сказав, что этот камень стоит дешевле чашки чая. Правда, когда я сунула эту фитюльку в гранильный станок, она тут же обрела ценность, ведь стала единственной преградой между моими тоже довольно-таки драгоценными пальцами и крутящимся стальным лезвием.

Кварц часто тусклый, как лед на дороге, смешанный с грязью, но задача гранильщика как раз и состоит в том, чтобы убрать всю грязь. Прижимая камень к горизонтальному лезвию, на которое капала вода, Ласанта мог добиваться абсолютно ровной поверхности, словно стекло в морозный день. Было видно, что одна сторона вся в мелких трещинках, зато другая чистая.

— Иногда, бывает, начнешь охотиться за посторонними включениями, увлечешься, а камень становится все меньше и меньше.

Я отшлифовала трещины, после чего кварц уменьшился в размерах вдвое. Затем Ласанта показал, как приклеить его к держателю или к палочке с помощью специального растопленного зеленого воска, обжигавшего пальцы.

Вторая стадия — огранка. Для этого берется другое лезвие, снова в виде плоского колеса, но покрытое абразивами. Иногда огранщики используют алмазную пыль, но на Шри-Ланке, когда гранят более мягкие камни, применяют тот же материал, из которого состоят сапфиры и рубины, — оксид алюминия; кстати, здесь наждак называют корундом, как и сами камни.

Именно твердость позволила использовать сапфиры и рубины в производстве часов. Карманные часы обрели в Европе популярность в XVII веке, но они не отличались точностью из-за трения деталей механизма. В 1704 году швейцарский математик Николас Фатио де Дуилье додумался уменьшить трение, используя рубиновые камни в качестве подшипников. С тех пор в лучших часах двадцать один подшипник из драгоценных камней. Некоторые производители хвалятся, что в их часах таких подшипников целых сто, но имейте в виду: все, что свыше двадцати одного, избыточно и чистой воды понты. Спустя полвека это изобретение позволило британскому часовщику Джону Харрисону изобрести свой знаменитый хронометр, который в 1762 году получил специальную премию, учрежденную Британским парламентом, ибо теперь моряки могли определять не только широту, но и долготу.

Для разных камней подходят разные типы огранки, они отчасти определяются индексом рефракции, то есть углом, под которым свет преломляется и проходит через камень; для каждого камня этот индекс свой. Для изумруда выбирают квадратную огранку, для алмазов — классическую бриллиантовую с пятьюдесятью семью гранями, которую иногда применяют и для сапфиров, как и многие другие виды огранок. Мой сапфир, как сказал Ласанта, имеет так называемую овальную огранку с квадратной площадкой. Подобная технология была популярна в 1950-х, когда в распоряжении мастеров имелось лишь примитивное оборудование.

— Но ваш камень не преломляет свет достаточным образом, — критически заметил Ласанта. — Я бы выбрал иную огранку.

В идеале нужно создать такую форму, чтобы свет, попадая внутрь камня, сначала отражался от него, набирал мощь, а потом выходил через площадку. Способность драгоценных камней концентрировать свет используется в лазерах. Некоторые камни могут испускать настолько концентрированный пучок света, что он, говорят, доходит аж до Луны.

Ласанта поместил держатель в металлический зажим так, что он свободно крутился над лезвием. Прижимая камень к лезвию, мой наставник сделал плоскую поверхность, которую называют площадкой, затем повернул кварц и отшлифовал другой участок, а потом, повторив процедуру несколько раз, получил замкнутый поясок из граней. Таким образом формируют так называемую «корону», потом дошла очередь и до нижней части камня, «павильона». Каждый раз, перед тем как продолжить работу, приходилось оценивать размер очередной грани. В какой-то момент вошел Джаяратна, строго заметил, что звук какой-то не такой, и убрал с лезвия крошку.

— Иногда даже пылинка может исказить углы.

Под конец нам пришлось пройти весь путь от и до, но уже на полировальном станке, чтобы каждая грань засияла. Вся работа выполняется согласно специальным геометрическим таблицам, и если ошибешься хоть в одной цифре — прощай, симметрия! Забавно, что идеальные пропорции камня при бриллиантовой огранке примерно соответствуют правилу золотого сечения, которому следовали архитекторы эпохи неоклассицизма, чтобы определить идеальные пропорции здания.

В общей сложности на огранку кварца у нас ушло пять часов, хотя обычно вся процедура занимает несколько минут, причем мы так и не раскрыли рефракционный потенциал камня. Зато я поняла, как легко переусердствовать или неправильно рассчитать угол. То, что получилось, скорее всего, уже почти дотягивало по стоимости до чашки чая, но лично мне этот кварц очень дорог, ведь это мой первый опыт огранки; кроме того, я успела узнать его лучше всех камней в мире, поскольку раз пятьсот, не меньше, вглядывалась в его глубины.

А что же тот камень, который отныне занимал второе место в моем сердце? Хотя теперь я знала об огранке своего сапфира гораздо больше и представляла, где его впервые продали, но все еще понятия не имела, где же его нашли. На следующий день Джаяратна согласился отвезти меня на «другие шахты», как он их называл, сказав, что это поможет найти ответ. Ехать предстояло за десять километров от Ратнапуры.

— Заруби себе на носу, — говорил Джаяратна, пока мы шли по тропинке через джунгли. — Во-первых, сапфиры и рубины тяжелее стекла и песка, поэтому они тонут.

Хм, логично.

— И во-вторых, будь осторожна, когда идешь через мосты. Они тут очень ненадежные.

И действительно, деревянный мост за углом оказался весьма шатким, как и было обещано. Он висел высоко над рекой и страшно раскачивался из стороны в сторону, когда мы шли по нему. В сезон дождей такие мосты часто обрушиваются.

Правда, вся моя сосредоточенность на ненадежной конструкции улетучилась, уступив место удивлению, когда я посмотрела вниз. С середины моста я увидела пятерых мужчин в набедренных повязках: они стояли по колено в воде на мелководье, где две реки сливались в одну. Это тоже были старатели, хотя с первого взгляда ни за что не догадаешься, кажется, что они рыбачат. В руках мужчины держали длинные тонкие шесты с крюками на конце, которыми они тыкали в дно, словно ныряльщики, пробующие глубину, желая понять, куда прыгать. Это была Калуганга, река Синдбада, и хотя берега ее не были усеяны самоцветами, на дне действительно лежали «мириады рубинов, сапфиров и других самоцветов», которые и вылавливали старатели. Все это выглядело словно ожившая картина старинных мастеров, и если бы Марко Поло восемьсот лет назад дозволили увидеть, где нашли его камни, пожалуй, он стал бы свидетелем аналогичной сцены. Даже одеяния ловцов, скорее всего, мало изменились с древних времен.

Пока мы шли через мост к примитивному домику, стоявшему под деревьями, Джаяратна объяснил, что здешние старатели куда беднее, чем те, которых мы видели в прошлый раз. Хотя расходы в данном случае минимальные, но и находят мало, а выручку приходится делить на всех.

— В хорошие дни им хватает на хлеб на завтрак, на карри в обед да пару чашек чая в течение дня, зато в плохие приходится переходить на подножный корм, и тогда они питаются плодами хлебного дерева.

У всех ловцов были ярко-алые губы: они постоянно жуют бетель, который в изобилии растет на Шри-Ланке и содержит алкалоид, оказывающий стимулирующее действие. Но дело тут вовсе не в дурной привычке, для них это необходимость.

— Бетель согревает, а вода охлаждает, — объяснил Сунил Каджотавата, старший в группе. — Без бетеля у нас просто не получилось бы проводить в воде по восемь часов в день.

Он показал на свои ноги: кожа сильно сморщилась от воды и была вся в порезах и шрамах.

— Иногда сапфиры как ножи, могут все что хочешь разрезать.

Когда я впервые задумалась о том, как был найден мой маленький сапфир, то почему-то априори решила, что его добывали таким же способом, как и опалы в Австралии или изумруды в Египте, то есть долго и упорно рыли землю в надежде обнаружить драгоценную жилу или взрывали породу динамитом. О других способах я просто не слышала. Но, оказалось, на Шри-Ланке все иначе. Хотя сапфиры теоретически могут встречаться в так называемых основных породах, и кашмирские самоцветы — отличное тому подтверждение, но все шри-ланкийские сапфиры находят в так называемых вторичных отложениях. Это результат длительного геологического процесса, который начинается, когда кристаллы отделяются от материнской породы и падают на землю. За миллионы лет порода разрушалась, кристаллы выпадали из гнезда, их смывали дожди, и начиналось долгое путешествие. Сначала кристаллы несли проворные горные ручьи, совсем как Синдбада на его маленьком плоту, затем реки, медленно текущие к морю. Собственно рудники с вертикальным шахтным стволом появляются, когда люди копают вертикально вниз и натыкаются на драгоценную жилу там, где миллионы лет назад текла река, которую потом скрыли слои глины. А «ловля» самоцветов в реке — это попытка остановить их, пока камни еще совершают путешествие к океану. Трудно сказать, где нашли мой камень, поскольку огранка уничтожила все потенциальные доказательства, но пока он не был огранен, эксперт вполне мог определить это. У речных камней поверхность более гладкая, поскольку их долгое время шлифовала вода, а потому они выглядят как гладкие «счастливые камушки», которые вы долгое время носили в кармане.

Сунил пригласил меня зайти в воду, чтобы я своими глазами увидела, как происходит «ловля». Течение оказалось очень быстрым, и передвигаться в воде, доходившей до пояса, было трудно, но потом мы вышли на мелководье. Выбрать место — целая наука. Если течение очень сильное, то вода смоет и более тяжелые камни, а слишком медленное не потревожит даже маленькие, поэтому надо выбрать нечто среднее, например встать в излучине или там, где сливаются две реки.

Еще раньше эти же старатели построили плотину посреди реки, чтобы отлавливать камни. Плохо то, что на каждый карат самоцветов в реке Синдбада приходится несколько тонн совершенно бесполезных камней, которые тоже несет вода. К счастью, и тут река помогает людям. В нескольких метрах от плотины выше по течению старатели прорыли в русле реки канаву и сгребают туда все, что оказалось у плотины, своими длинными шестами, которые называются мамоти. Я не сразу смогла понять, что именно происходит, поскольку все скрыто водой. А потом вспомнила, что Джаяратна говорил про камни и песок. Река подхватывает песок, камни остаются, после чего старателям приходится перебирать содержимое канавы вручную с помощью решета. Таким образом, река проделывает первичную сортировку. Тут, кстати, есть и еще один момент. За долгие километры пути камни, которые река донесла до этой точки, много раз переворачивались и ударялись о дно и друг о друга, поэтому самые хрупкие треснули уже давным-давно, а те, что пережили путешествие, наверняка перенесут и огранку, и полировку. Скрежет гранильного станка ничто по сравнению с силой реки.

До сих пор я принимала как должное, что процесс добычи самоцветов — это так называемая разработка россыпей: вот тебе порода, знай ищи в ней драгоценные камни. Но сейчас, когда я стояла в мутной воде, а мимо меня проплывали невидимые сапфиры и рубины, я вдруг ощутила необычайный размах тех сил, которые сделали реку Синдбада не простой, а волшебной, и впервые призадумалась, откуда берутся здешние самоцветы. Определенно где-то выше по течению должна быть и материнская порода, не так ли? Сунил сказал, что, по его мнению, сапфиры дарованы нам богами, более прагматичный Джаяратна сообщил, что никто не знает, откуда они берутся. Горные работы в классическом виде на Шри-Ланке не ведутся, потому что геологи, как ни пытались, так и не смогли найти материнскую породу.

— У нас есть своя теория, — заявил Джаяратна. — По легенде, это камни с пика Адама.

И вдруг, как по мановению волшебной палочки, небо в том месте, куда он ткнул пальцем, тут же прояснилось, и я увидела гору, корявую, словно ее нарисовал ребенок.

Пик Адама, или Шри-Пада, как называют его местные жители, — самая высокая гора на острове. Это место считается священным, поскольку почти у самой вершины сохранился огромный отпечаток ноги, более полутора метров в длину. Индуисты говорят, что здесь танцевал Шива, буддисты считают, что тут некогда стоял сам Будда, а некоторые христиане утверждают, что именно в этом месте располагался Эдем, охраняемый ангелами, а отпечаток оставил христианский апостол, проповедовавший в Индии. Мусульмане же настаивают на том, что как раз тут впервые ступил на землю Адам: после изгнания из рая ему пришлось стоять на одной ноге, поскольку на него наложили епитимью. Китайские паломники приезжали сюда начиная уже с III века, поскольку верили, что здесь когда-то жил первопредок Паньгу. В легенде о пике Адама есть даже отголоски истории Прометея. Поднимаясь наверх, постоянно встречаешь железные цепи, закрепленные на скале, и последняя называется «цепью провозглашения веры», поскольку всякий, кто посмотрит вниз, испугается смерти настолько, что обязательно попросит высшие силы о защите.

Помимо этих легенд существует немало историй и о драгоценных камнях. Возможно, их принес с собой из рая Адам, или же они появились в отпечатке ступни Будды, или же это окаменевшие слезы Паньгу. Как бы то ни было, здешние камни считаются святыми. В Средние века христиане утверждали, что Эдем все еще существует и чем ближе к нему подходишь, тем больше там самоцветов, поэтому в те времена путешественники веками составляли карты месторождений в надежде обрести не только земные, но и духовные богатства. Пророк Иезекииль заявлял: «Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд и золото, все, искусно усаженное у тебя в гнездышках и нанизанное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего. Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней». И тут мне вдруг пришло в голову, что тот мифический трон, за обладание которым в незапамятные времена боролись два шри-ланкийских правителя, вовсе не трон, а гора, инкрустированная сапфирами и рубинами, которая должна принадлежать всем.

Я начала это путешествие, благоговейно разглядывая свой маленький сапфир, который миллионы лет провел в земле, и при этом была уверена, что найду его родину. Но теперь, стоя в реке, где его, скорее всего, когда-то выловили, я испытывала совсем иные чувства. Я не только узнала множество занимательных историй, но и увидела то святое место, откуда мой камень, вероятно, и происходит. И пусть я никогда не сумею установить точно, где родился мой сапфир, но зато услышала о загадочной материнской породе, которую не могут найти, даже используя передовые современные технологии, а возможно, ее более и не существует. И теперь каждый раз, глядя на свое кольцо, я радуюсь тому, что мой маленький сапфир оказался настолько древним и сильным: ведь ему уже миллионы лет, и он, может быть, пережил ту скалу, внутри которой появился на свет.

Как-то декабрьским утром 1885 года некий высокий англичанин пятидесяти с небольшим лет в одиночестве завтракал в парижском отеле. Наблюдательный человек заметил бы, что он так и замер над круассаном и чашкой кофе, прислушиваясь к разговору двух джентльменов, сидящих за соседним столом.

Они обсуждали, как за несколько дней до этого, 29 ноября, британские войска захватили Верхнюю Бирму, а местный король до последнего ничего не подозревал. Советники не осмеливались сказать ему, насколько близко чужеземцы подошли к столице, городу Мандалаю, все откладывали тягостный разговор и в результате дотянули до того момента, когда бирманская армия уже не могла удержаться на своих позициях. За неделю Стеклянный дворец, как его называли за зеркальные мозаики, был разграблен, а многочисленные сокровища исчезли в еще более многочисленных карманах британских солдат. Короля Тибо с беременной женой и тремя маленькими дочерьми отправили в ссылку, причем унизили напоследок — церемониальных зонтиков было всего семь ярусов, а не девять, как положено королю.

Захватив страну, англичане призадумались, как управлять новой колонией с максимальной для себя выгодой. Британия жаждала прибрать к рукам Верхнюю Бирму по трем причинам. Во-первых, англичане хотели изгнать из этого региона французов, которые уже обосновались в Лаосе, Вьетнаме и Камбодже. Во-вторых, в Бирме тогда в большом количестве произрастали тиковые деревья, которых в наши дни уже почти не осталось. Но решающей все-таки была третья причина. Вот уже много лет до Европы доходили слухи о городе, который якобы расположен в самом сердце джунглей на северо-востоке Бирмы. Он назывался Могок, и там добывали самые прекрасные самоцветы в мире, в том числе сапфиры, аметисты, топазы и даже изумруды. Однако особенно славился Могок своими рубинами. Цвет камней был настолько насыщенным, глубоким и бездонным, что европейцы не находили подходящих слов, чтобы описать его, а вот бирманцы подобных трудностей не испытывали и называли этот оттенок «голубиной кровью». И хорошо, что иностранные модницы особо не задумывались, что означает это название.

— А ты слышал о договоре аренды? — спросил один джентльмен другого.

Оказалось, что всего несколько месяцев тому назад одна французская компания взяла в аренду рубиновые шахты, заплатив значительную сумму — триста тысяч рупий (или двадцать тысяч фунтов), кроме того, сто тысяч рупий ушло на взятку королю. Однако время для сделки было выбрано явно неудачно. Теперь, когда британцы взяли под контроль эту часть страны, включая и шахты, договор, разумеется, будет аннулирован.

Тут уж наш англичанин не выдержал. Он признался джентльменам, что подслушивал, и представился. Звали его Эдвин Стритер, и если бы его новые знакомые разбирались в самоцветах и любили приключения, они определенно слышали бы раньше это имя. Стритер владел одной из самых крупных ювелирных компаний, но его интересовала не только прибыль. В течение своей жизни он не раз переживал взлеты и падения, причем падений было больше: он то зарабатывал кучу денег, то терял почти все. Ну а к 1885 году, с которого и начинается наш рассказ, этот человек приобрел такую репутацию, что даже попал в роман: в книге Хаггарда «Копи царя Соломона» лавка Стритера упомянута как место, куда приносили на экспертизу драгоценные камни. Учитывая круг его интересов, неудивительно, что Стритер необычайно оживился, услышав в то утро, что легендарные бирманские шахты впервые в истории можно будет взять в аренду британским инвесторам.

Тот непродолжительный разговор с двумя незнакомцами в парижском отеле повлиял на судьбу Стритера, как и на судьбу бирманских рубинов. В 1879 году ювелир опубликовал книгу «Драгоценные камни и минералы», которая стала бестселлером и заняла достойное место на книжных полках викторианских джентльменов где-то между приключенческими романами и научными трудами. В своей книге Стритер объяснял, что рубины находят во многих районах земного шара, например в Австралии, Афганистане, реках Шри-Ланки, но самые лучшие рубины привозят из загадочного горного региона в Бирме, где «не только люди крайне недружелюбны: злые, жестокие и алчные, но и сама местность кишит дикими зверями и ядовитыми рептилиями». Тем не менее, продолжал Стритер, риск себя оправдывает, поскольку «восточные рубины бесспорно самые ценные из всех самоцветов в мире, а королевство Бирма безусловно — главнейший их поставщик».

Слава о рубинах из Верхней Бирмы гремела по Европе несколько веков. Первым англичанином, ступившим на землю этого азиатского королевства, был путешественник елизаветинской эпохи Ральф Фитч, который попал в Бирму и на Цейлон совершенно случайно, когда бежал от инквизиции. В отличие от записок первых путешественников, в дневниках Фитча нет рассказов о единорогах с рогом, инкрустированным самоцветами, или о грифах, которые носят алмазы в лапах. Вместо этого он описал короля Пегу, который собирался на войну с тремя сотнями тысяч воинов и пятью тысячами боевых слонов, причем на многих животных возвышались инкрустированные самоцветами паланкины. Кроме того, Фитчу довелось увидеть королевскую коллекцию драгоценностей, хранившуюся в четырех столичных сокровищницах. Каждая такая сокровищница была «размером с большой дом, а внутри столько рубинов и сапфиров, что простому человеку и не снилось». В дневнике путешественника есть одна деталь, на которую Эдвину Стритеру и командирам британской армии тремя веками позже стоило бы обратить более пристальное внимание. Фитч понял, что драгоценные камни для бирманцев — это не просто демонстрация богатства. Пагоды в Пегу были украшены самоцветами, поскольку каждый новый король после коронации опустошал сокровищницу и помещал камни на шпили буддийских храмов, чтобы подданные могли любоваться. Для бирманцев обладание драгоценными камнями обозначало политическое превосходство.

За три года до Фитча при дворе короля Пегу побывал венецианский ювелир Гаспаро Бальби. В отличие от Фитча, Бальби удостоился аудиенции у местного правителя и с удивлением узнал, что существует традиция презентовать королю драгоценные камни, хотя его закрома и так от них буквально ломились. Бальби преподнес шкатулку с изумрудами, которые почти не встречались в Бирме, а в Европе после завоевания испанцами колумбийских шахт стали не такой уж редкостью. Он передал камни королю через толмача, и тот спросил у чужестранца, откуда он прибыл, а узнав, что из Венеции, поинтересовался, какой король ею управляет. Ювелир ответил, что у них нет короля, а Венеция — это республика, после чего правитель Пегу «расхохотался так, что закашлялся и едва мог говорить». В Бирме настолько прочно укрепилась монархия, что он просто не мог представить себе, что существуют другие формы правления.

Хотя ни Бальби, ни Фитчу не позволили увидеть то место, откуда привозят рубины, однако они знали о нем. Фитч в своих дневниках называет его Каплан и пишет, что это регион, «где местные жители находят рубины, сапфиры и шпинели… Там много высоких холмов, откуда и выкапывают самоцветы». Кроме того, Фитчу было известно, что Каплан находится в шести днях пути от города Ава, расположенного рядом с современным Мандалаем, и это секретное место. «Туда имеют допуск только те, кто работает на шахтах».

Намного позднее, в 1826 году, британский дипломат и востоковед Джон Крафорд отправился в Бирму с дипломатической миссией. Домой он привез огромный сапфир из Могока весом в девятьсот семь карат. Крафорд тоже удостоился аудиенции у короля Пегу, которую описывает с некоторым изумлением: «Король поднялся по ступеням с видимым трудом, из-за тяжелого платья и огромного количества украшений. Костюм его состоял из туники с золотым плетением, украшенной драгоценными камнями, а на голове красовалась корона в виде шлема с высоким шпилем, напоминающим шпили бирманских пагод, видимо, так и было задумано. Мне сказали, что корона целиком из золота, кроме того, она вся была усыпана сапфирами и рубинами».

Даже если бы Стритер и не читал подобных описаний, он все равно незамедлительно отправился бы в Бирму, ведь недавно его сын упомянул, что мечтает поехать туда и найти знаменитые рубиновые прииски. Однако в тот момент, по словам Стритера, «зная о том, как ревностно охраняют шахты», он не одобрил столь рискованную экспедицию. Но теперь ситуация изменилась. После той памятной встречи в Париже ювелир передумал и, вернувшись в Лондон, решил всерьез обдумать возможность покупки шахт. Для начала он сформировал синдикат, в который помимо него вошли его сын Джордж и еще три бизнесмена. Решено было немедленно отправить в Рангун своего представителя, и на эту роль выбрали капитана Обри Паттона, которого позднее описывали как «авантюриста-игрока, прославившегося своим умением стрелять голубей». Он поплыл на пароходе в Бирму, чтобы передать письмо-представление вице-королю Индии. Однако, добравшись до места, Паттон испытал настоящий шок, поскольку у них появился серьезный соперник, и теперь синдикату Стритера предстояло выиграть торги у самого худшего из всех возможных противников.

Калькуттский синдикат «Джилландер, Арбетнот и К°», которым управляли англичане, славился своей агрессивностью и богатством. Большую часть денег синдикат заработал, отправляя индусов работать на плантации Маврикия, а потом обманывая их и, выражаясь современным языком, ставя на счетчик за долги. Уже в те годы работа по контракту подразумевала множество подводных камней, и, как узнал Стритер, руководство калькуттской компании в погоне за прибылью не гнушалось ничем. Первое предложение Стритера (триста тысяч рупий) вице-король отверг и объявил открытый конкурс: теперь все заинтересованные стороны могли подавать заявки, не разглашая при этом сумм. Несколько дней Паттон буквально жил на телеграфе и постоянно консультировался со своими работодателями, желая понять, что же ему делать. Решено было предложить четыреста тысяч рупий, то есть около двадцати семи тысяч фунтов стерлингов, и 15 апреля 1886 года от министра иностранных дел в Индии пришла телеграмма, в которой сообщалось, что синдикат Стритера успешно выиграл тендер.

Стритер срочно послал в Бирму сына Джорджа и двух своих компаньонов, а также горного инженера Роберта Гордона. Они планировали отправиться вместе с британской армией в пока еще не завоеванный район Могока. Предпринимателям не терпелось узнать, что же они получили за свои деньги, откуда берутся рубины и, это было самое сложное, какая оплата положена местным рабочим. (Заметим в скобках, что для колониального правительства было вполне типично бездумно распродавать права на развитие какой-то отрасли, не очень представляя, как там все работает.)

В Бирме Стритеру и его компаньонам предстояло открыть для себя истории и легенды, которые сплетались вокруг драгоценных камней сотни, а то и тысячи лет. Ну а захватить древние шахты оказалось куда сложнее, чем они могли себе вообразить.

Бирманская история не записывалась вплоть до 1044 года, когда на трон взошел амбициозный и образованный король Анаврахта. В первые годы правления он завоевал царство Мон, которое тянулось вдоль побережья. Местного правителя лишили всех богатств, в том числе и звездчатого рубина величиной с перепелиное яйцо, символизировавшего его власть, но сохранили жизнь. Когда он состарился, то созвал своих родственников и попросил помочь со строительством пагоды, после чего пустил по кругу поднос. Как выяснилось впоследствии, среди пожертвований оказалось и кольцо с прекрасным звездчатым рубином. Это был его собственный камень, анонимно возвращенный королем Анаврахтой. Средства пошли на строительство пагоды, которая стала символом мимолетности человеческих взлетов и падений, а заодно свидетельством того, что даже самый жестокий правитель с возрастом может стать мягче.

Во время правления Анаврахты Могок принадлежал королевскому роду, и жизнь рудокопов зависела оттого, разрешит ли управляющий им работать или нет. Они почти всегда получали разрешение, но какой ценой. У рудокопов постоянно требовали деньги, и каждый из чиновников считал своим долгом придумать новую подать, которая шла в его карман. Но высокие налоги были еще цветочками по сравнению с законом, из-за которого рудокопы в свое время тайком распиливали самые красивые из найденных рубинов. Именно тогда произошла страшная трагедия, не забытая и поныне. Закон гласил, что крупные камни предписывалось предлагать королю. При этом точная величина установлена не была. При одних правителях крупными считались камни в три-четыре карата, при других — в пять-шесть; каждый случай рассматривался отдельно. Теоретически король должен был заплатить рудокопу рыночную цену, но редкий монарх согласится покупать то, что нашли в его собственных угодьях. Поэтому, хотя королю каждый год и отправляли несколько камней, частенько рудокопы распиливали крупные рубины на несколько более мелких, чтобы оставить себе.

И вот нашелся один честный человек, который отдал прекрасный рубин королю и был за это жестоко наказан. Нга Мок, так его звали, был простым крестьянином, даже не рудокопом, и сначала все решили, что он самый удачливый человек в селении. Как-то раз, дело было в 1661 году, он рыбачил на реке и вдруг краем глаза заметил странный блеск. Он прыгнул в воду и достал огромнейший рубин. Размер в разных вариантах истории колеблется от шестидесяти одного до восьмидесяти одного карата, а может, он был и того больше, но все сходились в одном: цвет у камня был исключительный — малиновый. Нга Мок показал находку деревенскому старосте и уже через пару дней на королевском слоне возглавлял процессию, направлявшуюся в столицу. Если верить легенде, король якобы поместил камень в стакан с молоком и оно стало ярко-алым.

Нга Мок вернулся домой, предвкушая щедрое вознаграждение. А в это время в столице король вовсю похвалялся новым рубином, утверждая, что на всем свете нет ничего подобного, но при этом, как ни парадоксально, изъявил желание найти ему пару. Это услышал один чужеземный купец, который как раз недавно приобрел (по разным версиям — в Юньнани или в Калькутте) необычайно прекрасный рубин. Он принес камень во дворец, однако вопреки ожиданиям король не пришел в восторг, но обескураженно замолчал. Второй камень идеально совпадал по цвету с первым, а по размеру даже слегка превосходил его. Казалось, будто это две половинки одного огромного самоцвета.

Тут король решил, что его обманули: дескать, Нга Мок на самом деле распилил камень пополам и себе оставил ту часть, что получше. Он отправил карательный отряд проучить жителей деревни. Солдаты согнали всех от мала до велика, заперли их в одном из домов и подожгли. Спаслась только сестра Нга Мока, которая в тот момент собирала травы, а когда вернулась, то увидела, что родная деревня полыхает алым пламенем, таким же ярким, как рубин, найденный ее братом.

Никто не знает, что случилось со вторым камнем. Впоследствии о нем почти нигде не упоминается, хотя в легендах он символизирует темноту и трагедию. Заочно зловещий рубин прозвали «Черной водой». Что же касается камня Нга Мока, то сначала король вставил его в кольцо, а потом украсил самоцветом шапочку своего любимого белого слона. После смерти правителя камень обрел особый статус: считалось, что любой, к кому он попадет в руки, имеет право претендовать на трон Бирмы. Ничего удивительного, что когда в 1885 году британские военные захватили Мандалай, то их командующий, полковник Слейден, отдал приказ первым делом найти легендарный рубин.

Правда, впоследствии полковник утверждал, что якобы разыскать его не удалось и лично он никогда не видел камень. По его словам, король, должно быть, прихватил рубин с собой или кто-то из мародеров украл рубин во время беспорядков. Однако очень многие сомневались, что Слейден говорит правду. Сам же король, находившийся в ссылке в Индии, заявил, что якобы отдал полковнику «на хранение» несколько драгоценных камней и позднее даже писал письма, требуя вернуть сокровища. Пропажа легендарного рубина Нга Мока вызвала волну недовольства в колонизированных городах Верхней Бирмы, и даже сейчас многие бирманцы злы на полковника Слейдена. Так, например, в поезде в штате Шан мне довелось поговорить с одним весьма образованным человеком, который не сомневался, что рубин присвоил полковник: «Украл и распилил, и теперь части камня хранятся в лондонском Тауэре вместе с прочими драгоценностями».

Зимним вечером в феврале 1888 года инженеру Роберту Гордону предстояло выступить в Королевском географическом обществе в Южном Кенсингтоне. Он только что вернулся из первой экспедиции в Могок, и зал был набит до отказа. Присутствовал, кстати, и печально известный полковник Слейден, которому не терпелось услышать о легендарных рубиновых приисках.

Гордон поведал слушателям, что экспедиция сорок дней добиралась до Бирмы на пароходе, а потом еще более двадцати дней — до Могока. Путь оказался таким долгим, поскольку местные бандиты «парализовали движение на реке» и при первой же возможности без малейших колебаний стреляли в английских солдат. Разбойники обитали здесь куда дольше колонистов и даже королей. Рассказывают, что якобы некоторые семейства обосновались тут еще в те времена, когда камни отсюда вывозили в Древний Египет, так что рубины местные жители воровали давно и успешно.

Еще одна проблема, с которой пришлось столкнуться британской армии, — достаточно организованное сопротивление. Рудокопы наняли свыше тысячи местных жителей, чтобы они защищали горные подходы к Могоку. Британцы уже приготовились к длительной осаде, но внезапно укрепления пали без боя. Оказалось, что человек, который выплачивал наемникам деньги, скрылся в неизвестном направлении, и те просто отказались воевать задаром.

Но даже после этого дорога в Могок по-прежнему оставалась опасной. Гордон рассказывал собравшимся про деревья, смола которых настолько ядовита, что человек может умереть, едва дотронувшись до нее, а также о том, что в этих районах свирепствовали малярия и холера. Он зачитал отрывок из письма управляющего Фрэнка Атлэя, который писал: «Слуги слегли с высокой температурой, местный доктор тоже, скоро придется, по-видимому, искать ему замену».

Когда англичане достигли Могока, город оказался пуст. Местные жители скрылись в джунглях, и их долго пришлось убеждать, что можно вернуться. Когда несколько недель спустя они все-таки вернулись, то в городе начались беспорядки. С тех пор как в прошлом году британская армия захватила Мандалай, в Могоке воцарилась анархия. Никто ни за что не отвечал, не нужно было отдавать лучшие камни королю, и все найденное оставалось у рабочих, которые вполне справедливо беспокоились, что теперь снова лишатся недавно обретенной свободы, раз уж им не удалось справиться с захватчиками.

Вскоре Гордон и его компаньоны узнали, что прежним арендаторам не разрешалось самим вести добычу. Они должны были ежегодно выплачивать некую сумму королю за привилегию собирать налоги и одалживать деньги самым бедным рабочим, «устанавливая бешеный процент». По условиям нового соглашения, если их компания собиралась сама проводить работы, они должны были найти новые месторождения, а не присваивать себе чужие. И Гордон извиняющимся тоном сообщил акционерам, что им «ничего не остается, кроме как всмотреться в густые джунгли и ткнуть пальцем наугад».

Но Гордон и его шеф Эдвин Стритер не жалели о том, что ввязались в эту авантюру: приключение их захватило. К счастью, докладчик смог-таки сообщить зачарованной публике, что рубины в Бирме действительно тысячами достают из-под земли и он своими глазами видел «мириады крошечных самоцветов, блестевших на солнце». Разумеется, никто не знает, чем окончатся поиски, однако Гордон заверил слушателей, что, учитывая все «геологические признаки», на ситуацию можно взглянуть оптимистически. Речь его прозвучала вовремя. Ровно год спустя обещание несметных бирманских богатств вызвало небывалое оживление на Лондонской фондовой бирже.

Несмотря на то что синдикат Стритера уже начал разведку, все формальности с арендой так и не были до конца улажены. В 1888 году газета «Таймс», ко всеобщему удивлению, вдруг развернула кампанию против «неразумного и недальновидного решения британского правительства отдать в аренду шахты, которые никто толком не изучил и которые вообще никто не видел». Газета выдвинула предположение, что выбор в пользу синдиката Стритера объясняется взяткой, правда, позднее выяснилось, что нечисты на руку сотрудники самой «Таймс». Эдвард Мойлан, специальный корреспондент «Таймс» в Бирме, был практикующим адвокатом. Он отличался скверным характером и постоянно угрожал ославить судей, ведущих дела его клиентов, на весь свет через газету. Обозленные неудачей руководители синдиката «Джилландер, Арбетнот и К°» тайком наняли мистера Мойлана, чтобы очернить своих счастливых соперников. И хотя их коварный замысел с треском провалился, однако подписание соглашения о семилетней аренде все-таки отложили на год, и размещению акций предшествовало множество публикаций в прессе.

В ту эпоху в моде были экзотические камни. Европейские и американские газеты наперебой писали об алмазных копях Южной Африки, и на рубеже веков почти все популярные писатели, от Артура Конан Дойла до Уилки Коллинза, как блинчики выпекали истории о пропавших драгоценностях и охотниках за сокровищами. Так что в 1889 году продажа акций рубиновых шахт, что называется, попала точно в струю.

Впервые сообщения об этом опубликовали 27 февраля 1889 года, а уже на следующее утро возле банка, где раздавали бланки заявок, собралась небывалая толпа. Вот что писала газета «Файнэншл ньюз»: «Даже если бы переулок перед банком вдруг превратился в саму шахту, сцена, которую нам довелось наблюдать, и то не стала бы удивительнее. Люди напирали друг на друга так, что банковские служащие не могли протиснуться к дверям. Пришлось использовать приставную лестницу. Незабываемое зрелище — ведущие финансисты пробираются к себе в кабинеты через окна, как взломщики». «Таймс», ранее выступавшая с критикой самого соглашения об аренде, решила не публиковать никаких зарисовок. Правда, 1 марта появилась короткая заметка: «Фирма месье Оффена доводит до сведения, что несмотря на то, что накануне толпа, собравшаяся у банка, выбила витрину, с сегодняшнего дня работа возобновляется в обычном режиме».

За несколько минут акции стоимостью в один фунт поднялись в цене в четыре раза, и подписка на ценные бумаги была превышена в несколько раз. «Это напоминало игру на бирже, необычную для акций добывающих компаний», — ворчливо писал редактор нью-йоркского журнала «Инженерия и горное дело». Хотя ему и пришлось признать, что это благоприятно сказалось на акциях всех горнодобывающих предприятий Лондона, однако потом он не удержался и злорадно добавил: «Но если здесь есть шанс, что они заплатят, и немало, то среднестатистические компании определенно не заплатят никому и никогда».

Сначала все выглядело так, будто игра стоила свеч. Первое время дела в компании шли хорошо, учитывая резервный фонд в сто пятьдесят тысяч фунтов и оптимистический настрой акционеров. Но вскоре начались сложности. Оказалось, что доставить насосное оборудование по плохим дорогам куда сложнее, чем предполагали, рабочих найти трудно, система расчетов с местным населением никуда не годится, британская армия не в силах справиться с бандитами, и хотя в сухой сезон подводы добираются до Мандалая за три недели, в сезон дождей дороги непроходимы. А если вдруг начиналась эпидемия чумы рогатого скота (а это случалось регулярно), то Мандалай и вовсе оказывался отрезанным от всего остального мира на несколько месяцев.

Несмотря на все вышеозначенные проблемы, 1895 и 1896 годы оказались очень прибыльными: тогда нашли большое количество рубинов и в общей сложности компания заработала свыше двадцати тысяч рупий — четверть той суммы, что была уплачена за семь лет аренды. Однако на рубеже веков Огюст Вернейль изобрел способ выращивать синтетические рубины, и хотя натуральные камни были намного красивее, рынок пошатнулся. Все надежды на оживление рынка рухнули, когда разразилась Первая мировая война. Джордж Стритер писал: «Работы ограничили. А местные власти, к которым компания не испытывала особых симпатий, практически пропали из виду».

Сегодня и сам Могок практически пропал из виду. В 1947 году Бирма обрела независимость от Британии, и события следующих полутора десятилетий имели разрушительные последствия для бирманского народа в целом. В 1962 году генерал Не Вин, захвативший власть в результате военного переворота, установил в стране настоящую диктатуру. Генерал был большим ценителем драгоценных камней, и, по слухам, его супруга открыла ювелирный салон где-то в Италии, чтобы под шумок продавать там лучшие бирманские самоцветы, так что генерал был лично заинтересован в Могоке. Он запретил разработку недр частным образом, и район перешел под контроль правительства. Туда не допускались иностранцы, кроме китайских, непальских и индийских торговцев. В начале 1990-х, когда страна чуть приоткрылась внешнему миру, поездки в Могок все равно были запрещены, и даже сейчас иностранцам редко разрешают посещать эту территорию. По официальной версии, правительство просто боится, что в случае открытия Могока начнет процветать контрабанда, однако менее официальные источники предполагают, что в темных уголках этого места скрыты секреты, которые хочет сохранить правительство, включая принудительный труд, эксплуатацию детей и СПИД.

Мне хотелось узнать, остались ли хоть какие-то следы от той первой британской экспедиции и что происходит на рубиновых приисках сейчас. Задача казалась непосильной, пока я не поговорила с одним американским дилером. В результате было достигнуто соглашение, что в обмен на кругленькую сумму бирманские военные отвезут меня ненадолго в Могок, правда, в объезд «темных углов».

Так вот и получилось, что в марте 2004 года я стояла в укромном уголке дорогого отеля в Рангуне, отсчитывая внушительную сумму наличными. Моим гидом назначили улыбающегося парня чуть за тридцать по имени Ян Нанг, который мечтал быть преподавателем философии, но вовремя обнаружил, что на зарплату двадцать долларов в месяц семью не прокормишь. Пока Ян Нанг пересчитывал стодолларовые купюры, мы договорились встретиться через два дня в Мандалае.

Мой визит совпал с проведением в Мьянме (так называется теперь Бирма) Ярмарки драгоценных камней, которая проходит два раза в год. Правительство устраивает аукцион, на котором распродает рубины, яшму и культивированный жемчуг. На это мероприятие пускают только по специальным приглашениям, но мне повезло. Когда я подошла к входу, охранник вдруг чихнул, да так сильно, что это прозвучало словно взрыв. Мы встретились глазами, оба рассмеялись, и он жестом пригласил меня войти.

Я вошла в большой зал, где за пластиковыми столиками сидели несколько сот человек, лениво отправляющих в рот орешки и листающих тонкие каталоги. Впереди на большом электронном табло то и дело вспыхивали цифры, извещавшие, какой лот продается и за сколько продан предыдущий, причем торги шли не в национальной валюте и не в долларах, а в евро, хотя большинство бирманцев евро никогда в жизни не видели. В 2003 году США ввели против Мьянмы экономические санкции. Циники утверждали, что в первые годы после введения запрета на все товары оттуда рынок драгоценностей его на себе не прочувствует, поскольку никто даже не заметит разницу между камнем, привезенным пять лет назад и пять месяцев назад, просто в Америке появится больше рубинов, якобы добытых в Таиланде. В отместку янки камни в Мьянме стали продавать за евро.

Оказавшись на аукционе, я надеялась увидеть в зале оживление, почувствовать атмосферу напряженного соперничества, однако меня ждало разочарование. Процесс проходил без огонька. Ведущий объявлял номер лота. На экран проецировалась фотография. Помощники в коричневых саронгах собирали листочки, на которых участники аукциона писали ставки. Затем ведущий бесцветным голосом спрашивал, будут ли еще ставки. После чего повторял свой вопрос таким тоном, что сразу становилось ясно: ему смертельно хочется домой. Хотя, может, страсти бушевали в сердцах участников аукциона? Интересно, господин По, который только что предложил девяносто три тысячи триста евро за лот начальной стоимостью в десять тысяч, испытал радость, узнав, что намного обошел конкурентов, или же расстроился, что опрометчиво назвал слишком уж высокую цену? Если он и обрадовался, то его радость явно не передалась соседям, многие из которых сладко спали, уткнувшись лицом в арахис. Трудно представить, что когда-то этот зал возбужденно гудел: на кону стоял камень весом почти в пятьсот карат, который чуть было не ускользнул из рук устроителей аукциона.

Рубин этот был найден в 1990 году, после того как правительство генерала Не Вина позволило негосударственным компаниям вести добычу в Могоке. Хотя лучшие камни строго предписывалось отправлять в столицу, однако старатели, обнаружившие изумительный камень, решили потихоньку вывезти его из страны в Таиланд через приграничный городок Мае-Сай, в котором и сейчас можно купить контрабандные бирманские самоцветы. Однако сотрудникам спецслужб удалось вовремя перехватить злоумышленников. Их арестовали и приговорили к пожизненному заключению в колонии строгого режима, а рубину, как это обычно бывает с крупными камнями, дали звучное имя и несколько месяцев спустя продали на аукционе. Правда, новые владельцы наверняка переименовали рубин, вряд ли кто-то захочет похвастаться, что получил от возлюбленного в подарок камень под названием «ГСВЗП» — это аббревиатура для Государственного совета по восстановлению законности и порядка.

Внезапно с балкона раздался странный шум, словно кто-то тряс тыкву-горлянку с китайскими гадательными бирками или ударял в шаманский бубен. Я поднялась посмотреть, вышла на балкон и разинула рот от удивления. Звуки издавали рубины — десятки тысяч неограненных камней сортировали в огромном металлическом сите прямо на балконе под присмотром тайских и местных дилеров. Я спросила, не из Могока ли эти камни.

— Нет, оттуда сейчас уже ничего не привозят. Эти из Монг-Су.

Монг-Су расположен в двухстах сорока километрах к юго-востоку от Могока. Он тоже закрыт для иностранцев, а дороги здесь такие плохие, что от любого ближайшего города добираться дотуда приходится около четырнадцати часов. Впервые рубины обнаружили там в 1991 году, когда одному местному жителю во время купания попал между пальцами ног розовый камень. Население города мигом выросло в четыре раза, но энтузиазм старателей быстро пошел на убыль, поскольку камни оказались по большей части плохого качества и лишь в немногих горел огонь рубинов Могока.

Через несколько лет люди поняли, что вопрос качества можно легко решить, если в прямом смысле добавить рубинам огня. Дилеры открыли для себя прокаливание, о котором я уже рассказывала раньше, и Монг-Су снова вернул себе прежние позиции. И не удивительно, ведь невооруженным глазом нельзя увидеть разницу между натуральными камнями и теми, которые прошли обработку высокими температурами.

Я сообщила дилеру, что собираюсь в Мандалай и Могок, и спросила, не даст ли он мне какой-нибудь полезный совет. Он помолчал немного и сказал:

— Запомните: чем ближе вы будете к шахте, тем чаще за рубины станут выдавать отполированное стекло из светофора. Так что не позволяйте себя обдурить, будьте осторожны.

Когда Роберт Гордон в 1886 году отправился в Могок, у него ушло целых три дня на то, чтобы преодолеть пятьсот миль от Рангуна до Мандалая: сначала по новенькой железной дороге, а потом на лодке. И хотя железную дорогу давно уже достроили, все равно до второго по величине города Мьянмы пришлось добираться пятнадцать часов на «экспрессе». В купе со мной ехали три приветливых местных жителя, которые все время беспокоились, как бы я не умерла с голоду, и поэтому на каждой станции заставляли меня пополнять запас провианта у лоточников, шнырявших мимо состава по платформе. Утром я проснулась на рассвете и со своей верхней полки увидела на третьей полке кое-что любопытное — армейскую фуражку, завернутую в пакет, чтобы не испачкалась.

— Вы офицер? — спросила я, спустившись вниз, чтобы позавтракать.

— Ну да, мы все трое офицеры, — ответили мои попутчики. — Ездили домой на юг навестить родных.

И тут я поняла, что провела ночь в одном купе с «татмадо», местными военными, которые поддерживали диктатуру.

В прошлом бирманские солдаты носили с собой рубины в качестве талисманов, поскольку считалось, что этот камень защищает от кровопотери и придает смелости. Я спросила у своих попутчиков, сохранилась ли эта традиция. Они рассмеялись:

— Нет. Наша армия вооружена винтовками, это защита понадежнее. А камень ведь может запросто потеряться.

Вообще-то раньше солдаты носили рубины не только в карманах, но и вживляли их под кожу, поскольку считалось, что так талисман становится еще эффективнее.

Говорят, что в Мандалае три основных цвета: красный, зеленый и белый. Они символизируют глинистую почву, зеленые холмы и белые буддийские пагоды, которые встречаются здесь на каждом шагу. С другой стороны, три этих цвета также символ основных направлений местного бизнеса: рубины, жадеит и героин. Рубины — это Могок и Мандалай, опиумный мак выращивают в штате Шан у китайской границы, а жадеит — яркий бирманский камень, названный так, чтобы отличать его от бледного китайского нефрита, — добывают на самом севере страны.

У меня был один день на осмотр достопримечательностей Мандалая, поэтому я поймала такси и попросила отвезти меня на жадеитовый рынок. Оказалось, что это довольно странное, какое-то бесцветное место, где в воздухе постоянно висит пыль из-за работы гранильных станков. Качество местного жадеита оставляло желать лучшего, и единственным, что действительно имело ярко-зеленый цвет, оказалось сукно на бильярдном столе в комнате отдыха. Внезапно у меня возникло странное ощущение, будто за мной следят. Я постоянно видела поблизости каких-то двух типов, которые то пили чай, то пялились на прилавки, то украдкой наблюдали за мной, пока я подбирала обрезки с пола. Поэтому я быстро ретировалась и уселась на багажник чужого велосипеда (с разрешения его владельца). Проехав десять кварталов, я осторожно пересела на велорикшу. Следующая остановка была вполне обычной для туристического маршрута, но поскольку я направлялась в дом людей, осужденных за «политику», то стоило быть особенно осмотрительной. И я решила хранить бдительность до того момента, как отправлюсь завтра в Могок под присмотром военного-турагента.

Усатые Братья — самое известное комедийное трио в Мьянме, хотя прославились они не столько едкими остроумными репликами, сколько тюремными сроками. В 1995 году эти комики пошутили, что лишь одна шляпа в Мьянме достаточно велика, чтобы защитить страну в сезон дождей. Это был типично местный каламбур, поскольку коническая шляпа здесь — символ демократического движения. Вскоре двое из трех братьев узнали, что правительство не разделяет их юмора. Их приговорили к лишению свободы на пять лет и каторжным работам, но благодаря давлению международной общественности освободили на полтора года раньше. Сегодня мне предстояла встреча с третьим братом.

Я обнаружила У Лy Мо, который говорил по-английски и устроил кампанию за освобождение двух своих братьев, курящим манильскую сигару в окружении марионеток. Я поинтересовалась, знает ли он что-нибудь о рубинах.

— Еще бы. Когда братья сидели в тюрьме, я постоянно думал, где бы раздобыть денег, и вдруг нашел на дороге что-то красненькое и блестящее. Я пошел к ювелиру и спросил, сколько стоит этот рубин, но он, зная, что я комик, начал хохотать и толком так ничего мне и не сказал. Тогда я пошел ко второму ювелиру, но там все в точности повторилось. После чего я отправился к третьему, который не знал, что я комик, и задал ему тот же вопрос. А он ответил мне: «Вы что, с ума сошли?

Зачем вы пытаетесь продать мне помидор?»

Это, разумеется, была шутка, но тем не менее, стоило только мне в Мьянме спросить о рубинах, я неизменно слышала эхо иронии.

— Лично я думаю, что это просто безумство — платить такие деньжищи за малюсенький камешек, — сказал мне один таксист на великолепном английском: он закончил университет.

Действительно, в стране, где врачи и учителя зарабатывают по десять долларов в месяц (деньги, на которые не прожить и одному, не говоря уж о том, чтобы прокормить семью), покупка драгоценных камней кажется занятием довольно легкомысленным.

— Зачем мне рубины? Их не съешь, не почитаешь, да и от дождя под ними не спрячешься…

Да уж. в условиях диктатуры, в одной из беднейших стран мира рубины имеют ту же значимость, что и надкушенный помидор.

— Вам понравился жадеитовый рынок? — мимоходом поинтересовался Ян Нанг, когда они с водителем забирали меня из отеля.

Я насторожилась: вроде бы я при нем не упоминала, что собираюсь туда. Или все-таки говорила? В любом случае его вопрос напомнил мне о необходимости быть осторожной. Ян Нанг ни словом не обмолвился о моем визите к комикам, и я тоже помалкивала. Мы ехали через зеленые рисовые поля, что простираются на северо-востоке от Мандалая. Вдоль дороги росли тоненькие деревца с большими желтыми листьями, которые казались увядшими даже весной, словно для них царила вечная осень. Это были тики. Кто бы мог подумать, что прославленные деревья выглядят так печально: у меня просто сердце сжималось от жалости. По обочинам в тени баньянов сидели женщины и дети и деловито плели себе дома. Да-да, в этой части страны стены и крыши деревьев плетут из бамбука, поэтому даже самые старые из поселений выглядят вполне современно.

В одной из деревенек я увидела и вовсе ультрамодерновое здание, сделанное из бамбуковых шестов, на которых трепетали яркие цветные флаги. Это напомнило мне театры кантонской оперы, которые строят в Гонконге на время праздников. Ян Нанг попросил водителя остановиться, и мы вошли внутрь. Нас приветствовал юноша, который, к моему удивлению, был одет и накрашен, как принцесса: тени, губная помада, длинная белая юбка, цветочное ожерелье и стеклянные украшения. За ним стояли еще человек пять таких же переодетых мальчиков в возрасте от пяти до пятнадцати. Мне сказали, что они готовятся к «церемонии послушничества», которую в Мьянме должен пройти каждый мальчик-буддист до достижения совершеннолетия.

Первая часть церемонии рассказывает историю Будды, который был рожден принцем и видел вокруг себя лишь красоту, молодость и богатство; но сегодня жизнь мальчиков круто изменится: так же, как в свое время Будда отказался от материальных богатств, мальчики тоже сменят атлас и украшения на красные одеяния и молитвенные четки. Им обреют головы, и следующие несколько недель они проживут как послушники в соседнем монастыре, а потом вернутся к своим обычным занятиям. Цель подобного опыта — отодвинуть все мирское, будь то поп-музыка, модная одежда или побрякушки, на второй план. Это напоминание показалось мне особенно уместным по дороге в Могок: почти каждый человек, живущий в краю рубинов, должен усвоить, насколько важно уметь отречься от чего-то.

Вскоре мы подъехали к деревянной хибаре с надписью «Иммиграционный контроль». Вооруженный охранник проверил у меня паспорт и бумаги. Вообще-то я заплатила доблестным военным не одну сотню долларов за то, чтобы меня пропустили без вопросов через КПП, а не развернули. В какой-то момент я напряглась, поскольку офицер стал во второй раз внимательно изучать разрешение на въезд, но затем он жестом велел проезжать, и мы оказались на шоссе, ведущем в Могок. Как только мы поехали в гору, пейзаж изменился. Мимо мелькали грейпфрутовые деревья и банановые плантации, а высокий тонкий бамбук походил на удочки. Это был тот самый район, где Роберт Гордон некогда повстречался с местными разбойниками и где армия, нанятая рудокопами, построила заградительные укрепления, чтобы не пустить британских солдат и ювелиров.

Могок окружен девятью горами. Это считается очень счастливым знаком. Хотя население Мьянмы составляют буддисты, но при этом здесь до сих пор живы еще и старые анимистические представления, особенно вера в натов, духов-хранителей. Наты — это духи всего, чего угодно: деревьев, ветра и, разумеется, камней. Они защищают людей, шахты и целые штаты. «Девять» считается в Бирме счастливым числом: помните девять ярусов зонтиков, которые обычно сопровождали короля? Главный дух — покровитель штата Шан в переводе называется «правителем девяти территорий». Вот и самые лучшие рубины здесь находят под защитой девяти гор. Правда, существует одно исключение: число «девять» не приносит удачи, если вы путешествуете вдевятером, поскольку это может рассердить духов. Но, как объяснил мне гид, есть способ решить и эту проблему:

— Если собирается группа из девяти человек, чтобы скажем, ехать в Могок, то мы поднимаем любой камень и говорим ему: «Господин Камень, не отправишься ли ты с нами в путь?» И тогда духи считают, что нас десять.

Мне понравилась идея путешествовать с господином Камнем, но, к сожалению, вместе с водителем нас насчитывалось всего трое.

«Добро пожаловать в Край рубинов!» — гласила надпись на огромной красной арке над дорогой. Мы миновали арку и въехали в умирающий город: развалины пагод, поросшие вьюнками, несколько загадочных переулков, ведущих в неизвестном направлении, сонные лавочки. Не успела я нацарапать в блокноте, насколько живописны остатки Могока, как мы уже выехали за пределы города. Оказалось, что это был вовсе и не Могок, а соседний городок, тот самый Каплан, о котором писал Ральф Фитч. Когда-то именно он был центром добычи рубинов, но потом его потеснил Могок, расположенный в двенадцати километрах отсюда.

Когда мы добрались до настоящего Могока, уже смеркалось. И лучшего времени, чтобы сюда приехать, нельзя было придумать. С филологической точки зрения слово «могок» означает «вечерний город». Это имя дали ему крестьяне, обрабатывавшие рисовые поля, которые уходили на рассвете и возвращались на закате. Мы подъехали к самой большой пагоде, стоявшей на холме, откуда открывался вид на город. Внизу стайка непальских мальчишек играла в футбол. Позднее мы узнали, что они внуки гуркхов — непальских добровольцев, которых набирали в ряды британских колониальных войск, когда англичане ушли. К крикам примешивалось кваканье лягушек, искавших себе пару этим теплым вечером.

Обычно города вокруг месторождений невелики по размеру — всего-то пара улиц. Прочитав отчет британского колониального правительства от 1911 года, в котором говорилось, что население уменьшилось до одиннадцати тысяч шестидесяти девяти человек, я ожидала, что Столица рубинов будет очень компактной. Но оказалось, что теперь в Могоке живут около трехсот тысяч человек, и хотя добыча камней постоянно сокращается, слухи об этом еще не успели распространиться, и потому население продолжает расти.

Вся долина была усыпана домиками с красными кровлями, которые перемежались с яркими пятнами белых пагод, похожих на тонкие стебли, а в самом центре сверкало прекрасное озеро, и местные жители рыбачили с маленьких лодочек.

Вечером, сидя в практически пустом китайском ресторанчике, я сказала Ян Нангу, что хочу сходить туда, где вечером развлекаются шахтеры.

— Не получится, — вежливо сказал он.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что шахтеры нигде не развлекаются. Им это запрещено.

Мы ехали обратно по пустым улицам. Похоже, почти все жители Могока ложатся спать в девять.

На следующее утро я завтракала в огромном, похожем на зал для партийных заседаний помещении, в котором гуляло эхо. Два официанта, не переставая кланяться, проводили меня к столу, накрытому на одного: там лежали папайя, бананы, тосты и упаковка джема. Официант помоложе выглядел усталым, оказалось, что он всю ночь не спал и смотрел футбол по спутниковому телевидению, причем, как выяснилось, играли две британские команды. Я почувствовала себя гораздо ближе к дому, чем ожидала, причем не я первая. Когда Джордж Стритер приехал сюда сто с лишним лет назад, то поразился, насколько же Могок напоминает ему родину. Европейцы любили бирманские камни как раз за экзотичность, а богатые жители Могока тоже вкладывали деньги в вещи, казавшиеся им экзотикой. Стритер писал: «В их домах можно увидеть старомодные бокалы для шампанского или американские часы, а золотая статуэтка Будды соседствует здесь с английским канделябром».

Поглощая свой завтрак в пышном, но полупустом зале, я обратила внимание, что чуть поодаль Ян Нанг о чем-то оживленно беседует с парнем в кожаной куртке, бейсболке и спортивных штанах. Когда мы отправились на экскурсию по городу, незнакомец по-хозяйски плюхнулся на переднее сиденье. Я не удержалась и спросила:

— А кто твой друг?

— А он мне вовсе и не друг. Он из правительства, — ответил Ян Нанг. Оказалось, что этого типа приставили присматривать за нами, пока мы здесь. — Это в Мьянме обычное дело.

Может, и так, но мне стало не по себе.

Господин Вин, как звали нашего сопровождающего, тут же вытащил из кармана блокнотик, на котором было по-английски написано «Спецслужбы».

На рыночной площади я сделала несколько фотографий реки, бегущей позади прилавков, чтобы запечатлеть воду цвета бычьей крови, в окраске которой виноваты наносы рубиновых шахт. Затем поинтересовалась ценами и выяснила, что жизнь в Могоке не дешевле, чем в Рангуне. Господин Вин фиксировал каждый мой шаг в блокнотике. Я решила положить этому конец. Когда мы вернулись в машину, я заявила, что хочу изменить маршрут. И Вин, и Ян Нанг заметно занервничали.

— Сегодня воскресенье. Я хочу посетить церковь, — капризно заявила я.

Днем раньше, по дороге сюда, я заметила в старой части города церковь в викторианском стиле и догадалась, что она построена на средства британского синдиката на рубеже веков. Мне захотелось увидеть, не осталось ли там памятных табличек или еще каких-то свидетельств истории шахт. Я сказала это господину Вину, который услужливо объяснил водителю, куда ехать, и через пару минут мы остановились перед современным зданием, судя по надписи на фасаде привечавшем евангелистов. Короче, не та церковь.

— А какая вам нужна? — спросил господин Вин. — Тут их сорок четыре штуки. — И все трое рассмеялись, глядя на мое вытянувшееся от удивления лицо.

— Несколько мечетей, индуистские храмы, три храма сикхов, еще китайские там всякие… а уж пагод сколько… Город большой, — сказал Ян Нанг.

Да уж, и космополитичный. Сюда, подгоняемые мечтами о рубинах, стекались люди со всей Азии, привозя с собой свою веру.

Та церковь, которую я видела на холме, оказалась католической. Скорее всего, здание было реконструировано, хотя на нем и стояла изначальная дата строительства. К сожалению, в отличие от англиканской церкви, у католиков нет традиции вывешивать имена самых выдающихся своих прихожан с эпитафиями на стены. Они эти места приберегают для святых. Когда мы приехали, нас вышел поприветствовать отец Фрэнсис. Он был из племени лису, беднейшего из национальных меньшинств. Мы все вместе наблюдали, как паства стекается к церкви по жаре в самых лучших своих нарядах: белые рубашки, пластиковые тапочки, аккуратно заштопанные брюки, все прихожане чисто умытые и причесанные. Отец Фрэнсис сказал, что из этих людей практически никто не связан с торговлей драгоценностями.

— Это бедняки, они счастливы и на стройке поработать, редко кто трудится в шахте.

— Но хотели бы?

— Да уж не отказались бы, как и все здесь. Мечтать невредно.

Господин Вин застенографировал наш разговор в своем синеньком блокнотике, а еще он делал пометки и во время службы, хотя я понятия не имела, что тут можно записывать. На всех женщинах в церкви были вязанные крючком вуали, а во время исполнения гимнов их голоса звучали с необыкновенной вокальной силой, какую мне доводилось раньше слышать во время выступления женского хора из Болгарии.

На другом конце долины возвышалась мечеть. Здешние мусульмане происходят из китайской провинции Юньнань, и именно мусульмане в XIX веке были в числе основных торговцев рубинами. Вообще-то коренное население с подозрением относится к китайцам, поскольку китайское правительство поддерживало военный режим; поэтому мусульмане в Могоке находятся в двусмысленном положении. А знаете, как китайцы вообще здесь оказались? В 1855 году юньнаньские мусульмане подняли восстание против цинского императора, и дома им грозили гонения. Роберт Гордон описывал их как «величайших путешественников на земле». Они перевозили драгоценности за тысячи миль, и Гордон выразил надежду, что с появлением паровозов их собственная участь и участь их многострадальных осликов значительно облегчилась. Охранник в мечети сообщил, что мечеть построена благодаря милости Аллаха и успешной продаже рубинов. Как и многие мечети по всему миру, эта была очень простой, возможно, чтобы подчеркнуть, что главное — вовсе не материальные богатства, а присутствие Аллаха. Когда мы собрались уходить, охранник жестом пригласил нас пройти в последнюю дверь. Я оказалась в классной комнате с голубыми стенами и увидела двадцать пять испуганных мальчишек, которые только что мечтали прямо во время урока, пока солнце рисовало полоски на доске, а учитель толковал Коран. Я спросила у преподавателя, говорится ли в Коране что-нибудь о рубинах.

— Да. Там сказано, что рубины созданы Аллахом, и если вы любите Аллаха, то должны ценить даже один-единственный камешек. Я всегда внушаю детям, что они должны помнить о разнице между рубином и образованным человеком. У каждого рубина есть своя цена, а образование бесценно.

Когда мы вернулись в машину, я мысленно примирилась с присутствием Вина. Хотя он не переставал записывать все мои вопросы, однако мы неплохо поладили, и он сперва помог мне выгодно приобрести несколько недорогих камушков, а потом даже прокатил на мотоцикле: мы мчались с ветерком, а окружающие смотрели на нас с изумлением, поскольку на нас не было шлемов.

Забавное свойство естественного света состоит в том, что мир кажется радостнее не только сквозь розовые очки, но и из-под розового зонтика, а торговля самоцветами на местном рынке осуществляется как раз под такими зонтиками. Это сделано умышленно, поскольку свет проходит через розовую ткань и падает на рубины, отчего они кажутся более яркими, чем на самом деле, — это еще одно напоминание, что при покупке самоцветов стоит осмотреть камень при различном освещении. Бирманские рубины особо хороши между десятью часами утра и четырьмя часами дня, кроме того, им куда больше идет яркое тропическое солнце, а не приглушенный северный свет, а потому эти самоцветы особенно ценили на Востоке. Ярче всего рубины сияют при естественном солнечном свете. Это качество роднит их с некоторыми другими драгоценными камнями, включая алмазы, и знающие покупатели рассматривают камни на солнце и в тени.

Способность отражать свет всегда казалась людям загадочной и породила немало легенд. Луиджи Бартема, путешественник начала XVI века, сообщал, что король Пегу владеет таким большим и ярким рубином, «что его видно даже в темноте, и комната словно залита солнечными лучами». В местных кукольных театрах до сих пор рассказывают историю принцессы Шан, невесты короля Анаврахты. В качестве приданого девушке дали пару изысканных рубиновых сережек-туннелей, которые переливались всеми цветами. Модные сейчас сережки-туннели, наверное, одно из самых странных украшений, но это отнюдь не ювелирная новинка, в XI веке такие сережки считались очень красивыми, так что королю понравились и молодая жена, и ее сережки. А вот придворные позавидовали чужому счастью и обвинили Шан в том, что она ведьма. Бедную принцессу отправили домой, и по дороге она в первый раз сняла сережки, чтобы не потерять их во время купания в реке, и тут увидела то, что видели окружающие, — лучи света танцевали внутри самоцветов, словно демоны. Шан испугалась и решила построить пагоду, чтобы похоронить внутри сережки и сдержать тем самым злые силы.

Рубины Могока сверкают ярче своих собратьев. Это качество особенно явственно заметно в рубинах, которые здесь называют «голубиной кровью». Кажется, что от них исходит фиолетовое сияние. Своим названием камни обязаны бирманской традиции приносить в жертву духам животных и птиц. Считается, что якобы цвет этих рубинов точь-в-точь соответствует цвету крови, которая капает из клюва убитого голубя. Да уж, неважная реклама для большинства европейских покупателей. Помимо «голубиной крови» цвет рубинов описывали и другими «кровавыми» терминами: «бычья кровь», «кроличья кровь». А в арсенале древних индийских писателей было еще больше метафор и эпитетов. В 1879 году бенгальский ученый С. М. Тагор составил перечень описаний оттенков рубина, взятых из священных древнеиндийских текстов: китайская роза, кровь, зернышки граната, красный лотос, шафран и еще много других. А вот в староанглийском языке у рубина всего два названия, да и те звучат скорее отталкивающе. Во времена Шекспира их именовали карбункулами, сегодня так же называют и гнойные пузырьки. В античном мире рубины называли «антракс», что значит «уголь», и на какое-то время англичане позаимствовали этот термин, однако сейчас этим же словом называют сибирскую язву, которая уродует красными отметинами лицо и споры которой рассылают по почте террористы.

Могок не только центр добычи рубинов. Едва лишь мы припарковались на центральной площади, нас окружила толпа улыбающихся людей, протягивающих маленькие белые пакетики с различными камнями: молочно-голубые сапфиры, полные тумана лунные камни, желтые топазы, зеленые перидоты и кубики кварца, ограненные так, словно внутри них крошечная пагода. Затем пришла очередь и красных камней: шпинели, фанаты, рубины. Кстати, нужно еще держать в памяти, что не все то рубин, что зовется рубином. Балэрубин, к примеру, — это шпинель, богемский рубин — это пироп, а бразильский рубин — это турмалин.

— Стоп! — взмолилась я. — Как вы различаете рубины и шпинели?!

В ответ какая-то молодая женщина в большой шляпе от солнца положила мне на ладонь два камушка.

Они все еще были прикреплены к белой породе и походили друг на друга как близняшки, но разница видна была невооруженным взглядом. По-бирмански шпинель называется «отполированный духами камень», поскольку она практически идеально «огранена» природой. Камень выглядит так, словно миллионы лет назад духи играли в кости и маленький красный кубик свалился и прилип к белому мрамору, да так там и остался. А рубин, скорее, похож на жвачку, которую наобум прилепили к скале и забыли.

Но есть и еще одно отличие. Шпинель всегда целиком одного цвета, а рубину присуще качество, которое называется дихроизмом, то есть двуцветностью, поскольку свет по-разному проходит через кристалл в зависимости оттого, смотрим ли мы вдоль оптической оси рубина или поперек. В первом случае камень будет казаться малиновым, а во втором — оранжевым.

— Как одеяния монашек, — сказала я, показав на двух буддийских монахинь, обходивших площадь.

Моя собеседница рассмеялась:

— Именно!

Некоторые сапфиры тоже обладают свойством дихроизма: если присмотреться, то с трех углов они будут казаться синими, а с четвертого — фиолетовым. При этом обязательно нужно взглянуть во всех четырех направлениях, если вы посмотрите только с двух или трех углов, то не увидите разницы.

Почему-то у меня обычно сжимается сердце, когда я смотрю на людей, поднимающих к свету драгоценные камни. Но большинство рабочих на шахте Тан Тике Лy были молоды, полны сил и, казалось, нимало не опечалены своей нелегкой долей. В конце концов, как признались мне некоторые, им очень сильно помогает мечта.

Как и большинство бирманских шахт, Тан Тике Лу — это совместное китайско-мьянманское предприятие. Она спрятана за высоким деревянным частоколом, который похож на укрепленные деревни эпохи каменного века. Мы припарковались у заграждения, и тут же вышел один из управляющих, который проводил нас по склону. Зрелище было прелюбопытное: склон, заваленный белыми отбракованными камнями. Мрамор, в котором находят рубины, очень светлый, и издали похоже на снежные сугробы, а шахтеры напоминают лыжников, которые спускаются по проложенной лыжне. Эффект усиливается, поскольку на склоне установлены станки, словно подъемники. За день до этого несколько местных жителей сравнивали Могок со Швейцарией, и теперь я поняла почему. Нет, дело не в крошечных деревянных шале на холмах и не в прохладном воздухе. В Могоке имеется своя версия снега.

Я так засмотрелась, что не обратила внимания на то, что было буквально у меня под носом. Внезапно раздался громкий звук, похожий на аплодисменты. Внизу под открытым навесом сидели человек двадцать. А «аплодисменты» звучали, когда они энергично ударяли по белому мрамору темными молотками. Это был первый пункт обработки породы после того, как ее извлекали из-под земли. Сначала все куски аккуратно разбивались вручную, чтобы не повредить лучшие рубины, а потом уже за дело брались машины. Издали казалось, что это очень тяжело, но потом я попробовала, и выяснилось, что если ударить по камню под нужным углом, то он легко расколется, словно кокосовый орех.

На полпути к вершине мы зашли в какой-то маленький сарай и оказались в огромном туннеле, пахнущем сыростью, словно подтопленный погреб, хотя это и был своего рода погреб. Первые несколько метров туннель шел горизонтально, а потом превращался в колодец глубиной в сто шестьдесят метров, из которого вырывался прохладный влажный воздух. Дна не было видно, но где-то там рабочие наполняли корзины кусками белого мрамора, поэтому в темноте можно было различить силуэты корзин, покачивавшихся на натяжной проволоке, как крошечные вагончики канатной дороги. В отличие от шри-ланкийских шахтеров, бирманцы использовали нормальные лестницы, хотя и шаткие. Я спросила, можно ли спуститься, но управляющий ответил отказом. Мне кажется, он и не понял, что я настроена серьезно.

Расколов вручную куски породы, получившиеся фрагменты в корзинах относили в дробилку, а оттуда они попадали на специальный сортировочный стол, за которым десяток мужчин и женщин искали в породе драгоценные камни под присмотром молодой барышни в красном саронге, строго следившей, чтобы никто ничего не украл. Как только кто-то находил камушек, его клали в маленькую красную коробочку, подвешенную над головами рабочих на куске проволоки.

После этого отбракованную породу сваливали на склоне, и там рабочие осматривали ее в третий раз, причем это уже были старатели чистой воды: они работали не на дядю, а на себя и могли оставить все, что найдут. Мало что изменилось здесь с тех пор, как Роберт Гордон приехал вместе с товарищами в Могок в 1880-е годы. В то время у женщин имелось исключительное право искать незамеченные рубины в «хвостах» породы. Тогда это было одно из немногих доступных им занятий, и хотя сейчас никаких предпочтений или ограничений по половому признаку нет, на данном этапе производства число представительниц прекрасного пола превосходит мужчин в соотношении четыре к одному.

Я остановила первого попавшегося шахтера. Тану Томпею исполнилось двадцать восемь, из них восемь он проработал на шахте. Отец умер, и нужно было заботиться о матери и незамужней тетке. Сначала Тан был гончаром, а теперь работает на сортировке. Но если раньше у него не имелось шансов вырваться из нищеты, то здесь всегда есть надежда: а вдруг белая порода треснет и под ней окажется второй рубин Нга Мока, целый и безупречный, и тогда вся бригада разбогатеет. Парень подтвердил, что рабочим разрешается покидать прииск лишь дважды в месяц и перед уходом их тщательно обыскивают, но, по крайней мере, все заработанное не отбирают, за восемь лет он отправил домой около ста долларов. Мне сумма показалась ничтожно малой, однако в голосе Тана звучала гордость. В любом случае, закончил шахтер свой рассказ, он предпочитает эту работу всем остальным. С этими словами Тан поднял корзинки с камнями и пошел дальше.

Мы двинулись следом и наблюдали, как он закладывает породу в механизм, а через несколько минут на другом конце собирает уже измельченную. Ян Нанг внимательно присмотрелся и поднял красный кристалл весом карат эдак в пять.

— Он?

— Да.

Рабочий явно был недоволен, что гость нашел рубин раньше его.

Чуть позже мы увидели сделанное из раггана строение, похожее на трехэтажный амбар. Когда мы проходили мимо, створки некоторых окошек распахнулись, словно на рождественском календаре, рабочие высунули головы и проводили нас взглядами. Это было общежитие, и чуть позже мне удалось увидеть, как оно устроено изнутри, хотя посещение жилища рабочих и не входило в предварительно оговоренную «программу». Я полезла вверх по лестнице, чтобы сделать несколько снимков, и вдруг оказалась перед открытой дверью в общежитие. Оттуда разило мужским потом и грязными носками, наверное, так пахло в солдатских казармах в XVIII веке, да еще вдобавок, словно чтобы усилить впечатление, на веревках, крест-накрест пересекающих комнату, висела одежда.

Вообще-то я не собиралась подглядывать, но тут откуда ни возьмись появился Тан Томпей и пригласил меня внутрь. Помещение, в котором жили двести человек, разделялось на двадцать отсеков, похожих на загоны для скота. День клонился к вечеру, поэтому некоторые обитатели уже радостно похрапывали прямо на полу. Тан Томпей с гордостью продемонстрировал свое спальное место — голый пол и два свернутых одеяла. На стене висели два изображения Будды, которые заметно контрастировали с плакатами с тайской киноактрисой, украшавшими соседние отсеки. Если бы дело происходило в Европе, мне бы улыбались обнаженные красотки, но строгие правила и дисциплина, царившие на шахте, определенно простирались здесь и за границы рабочего дня.

Говорят, что раньше в Могоке аметистов было видимо-невидимо, словно у нас в лесу черники, рубины собирали горстями, как тутовые ягоды, а сапфиров было столько же, сколько капель воды в реке, так что трудолюбивый человек мог, работая на шахте, обеспечить себе достойную жизнь. Но, увы, те времена прошли. Сегодня здесь много таких же простых парней, как Тан Томпей, которые трудятся в поте лица год за годом, но не могут ничего скопить, поскольку добыча самоцветов почти сошла на нет. Некоторые считают, что все шестьсот шахт просто выработали свой ресурс, но кое у кого есть на этот счет и другая теория. Дело в том, что в прошлом шахтеры носили белые одежды и молились духам, они никогда не бранились и не изменяли женам. Но теперь нравы более простые, и это очень огорчает духов.

Правда, рабочие изо всех сил пытаются их задобрить. Когда чуть позже мы посетили другую шахту, то там чуть ли не на каждом клочке нераскопанной земли виднелись алтари. Они напоминали кормушки для птиц — маленькие деревянные коробочки на ножке. Я заглянула внутрь и с удивлением обнаружила там только одинокий свежий цветок.

— Разумеется, нету никаких статуй духов, — рассмеялся Ян Нанг. — Они ведь невидимые.

Шахта, которую охранял конкретно этот дух, представляла огромный карьер глубиной с десятиэтажный дом и размером с футбольное поле. В конце 1890-х годов Эдвин Стритер заметил, что единственная возможность повысить продуктивность рубиновых шахт — приобрести электрические станки, которые увеличат КПД. Стритер писал, что самое главное — это насосное оборудование. И вот его мечты о будущем превратились в шумную и зловонную реальность. Породу со дна карьера засасывает насос, который подает ее в сортировочные агрегаты наверху. Рабочие друг друга не слышат из-за грохота, кругом воняет дизельным топливом. Затем порода сортируется в специальной просевной машине. Я обратила внимание, что отработанная порода сливалась и текла красными грязными реками, в которых копошились десятки детишек с ситами. Они энергично трясли сита, пока рубиновая порода, которая обладает большей плотностью, не оседала на дно. Затем содержимое сита вытряхивали на берег, где женщины искали крошечные рубины. Корундовый шлак на фоне гальки выглядел как зернышки мака, но то и дело в нем вспыхивало яркое пятнышко.

Большинство детей были извазюканы с головы до пят, но в толпе чумазых ребятишек я заметила девочку в ярко-оранжевом платьице. Она уверенной походкой шагала по грязи и каким-то образом умудрилась не запачкаться. Девочка сообщила, что ей восемь и она, как и все остальные, сейчас на каникулах. Я слышала, что в Могоке используют детский труд, но этих ребятишек никто не заставлял работать. Когда я спросила, удалось ли ей что-то найти, малышка в ответ показала фокус: взмахнула правой рукой перед лицом и — вуаля! — на ладони материализовался крошечный кристаллик красного цвета. Я спросила, где она его прячет.

— Во рту, — объяснил Ян Нанг, — все дети так хранят камни, чтоб никто не смог украсть.

Я заметила, что если бы положила в рот такой крошечный кристаллик, то наверняка проглотила бы его. Детишки засмеялись и высунули языки, чтобы продемонстрировать свои находки. Умение использовать рот в качестве сейфа — не просто одна из давних традиций в Могоке, это еще и способ определить подлинность камня.

Один тайский дилер сказал, что зачастую за рубин и другие самоцветы выдают стекло, и тут одними только раскуроченными светофорами дело не ограничивается. Скорее всего, первые подобные фальшивки появились с изобретением стекла в четвертом тысячелетии до нашей эры, а в Древнем Египте подделки стали обыденным делом, о чем свидетельствуют записи на папирусах. Разницу можно увидеть через лупу, поскольку в стекляшках обычно содержатся пузырьки воздуха. Но можно просто сунуть камень в рот. От рубина или сапфира потянет холодком: у них высокая теплопроводность, и поэтому натуральные камни будут забирать человеческое тепло, а стекло же, наоборот, обладает низкой теплопроводностью, так что подобного эффекта не получится, особенно на бирманской жаре.

Самым последним пунктом культурной программы, что организовали для меня военные, было посещение пагоды, которая носит название Каменный павильон. Когда я спросила Ян Нанга, зачем мы туда едем, он ответил, что это симпатичный буддийский храм.

— К рубинам никакого отношения не имеет, но туристам нравится.

Я уж было собралась попросить его вычеркнуть этот пункт и организовать какую-нибудь более «тематическую» поездку, но Ян Нанг так расстроился, что я решила не упрямиться, и не пожалела, поскольку это место оказалось одним из важнейших во всем моем маршруте.

Издали Каменный павильон смахивал на замки Людвига Баварского. Остроконечная башенка стояла на голой скале, напоминавшей увеличенную версию камней, которые используют китайские даосы для медитации. Мы припарковались у подножия, прошли мимо двух каменных львов, а потом преодолели сто шестьдесят одну ступеньку по каменной лестнице, спиралью обвивавшей скалу. Когда мы оказались наверху, я поняла, что естественные стены пагоды — это белый мрамор вроде того, что рабочие вытаскивают корзинами из шахт.

На предпоследнем этаже располагалась простенькая комната для медитаций, где сидели четыре человека, беседовали и пили обычный зеленый чай, который можно увидеть в Мьянме чуть ли не в каждом термосе. Они сказали, что подлинное сокровище — это статуя Будды наверху. Я пошла было посмотреть, но меня остановили, сказав, что женщинам вход туда запрещен. Сначала я возмутилась, но потом успокоилась и присела с ними попить чаю. Мне повезло, поскольку этот разговор изменил мое восприятие Долины рубинов.

Вспомнив мраморные стены внизу, я спросила, связано ли как-то это место с рубинами. Мои собеседники закивали и начали говорить, перебивая друг друга, очень быстро, а Ян Нанг переводил:

— Они говорят, что в скале под нами полно рубинов. Самых лучших во всем Могоке, а может, даже и в мире.

В Шри-Ланке месторождение сапфиров было священным местом, и здесь, в Мьянме, эта скала тоже считалась священной, поэтому добычу рубинов вести было запрещено.

— Хотя англичане и пытались тут копать, — сказал один из гостеприимных хозяев, господин Тонг.

Я извинилась за напористость соотечественников, а он в ответ улыбнулся:

— Ничего. Им пришлось вскоре после этого покинуть Могок… Будда охраняет священную скалу.

Иногда, сказал господин Тонг, рубины загадочным образом появляются на скале буквально за одну ночь. Скорее всего, причина в том, что от дождя разрушается мрамор, но часто разрушение — дело рук человеческих. Лестница, по которой мы поднимались, была построена в 1930-е годы, и рабочие во время строительства часто находили рубины и шпинели. Монахи раньше вынимали камни, чтобы у паломников не возникало соблазна украсть их, но потом стали оставлять некоторые кристаллы на месте. Господин Тонг показал мне участок скалы. Сначала я не видела ничего, кроме белого цвета, а потом Ян Нанг, самый глазастый из нас, вдруг воскликнул:

— Вот он!

И правда, метрах в трех над землей алел маленький яркий рубин.

Мы вернулись в комнату, мне подлили еще чаю, а потом рассказали историю, которая привнесла в беседу заметное оживление. Ян Нанга она так захватила, что временами он даже забывал переводить. Примерно шесть месяцев назад в Каменном павильоне произошло нечто ужасное. Местные шахтеры ночью тайком проникли в пагоды и начали незаконные раскопки. Сначала монахи услышали, что обрушился туннель, а когда прибежали, то оказалось, что все рабочие мертвы. Никто даже не знает, нашли ли они что или нет и сколько именно человек погибло. Полиция решила не разбирать завалы и оставить тела внутри.

— Сказали, что их души будут охранять пагоду, — пояснил господин Тонг.

Невольно вспоминается миф об Атланте, осужденном Зевсом держать на плечах весь мир. По легенде, он стоит на рубине, но это значит, что под рубином царит непроглядная тьма. И теперь каждый раз, думая о рубинах, я вспоминаю тьму под ногами Атланта и скелеты, которые лежат в Мьянме под пагодой.

Потом господин Тонг сказал, что хочет кое-что показать мне. Мы босиком пересекли наискосок комнату для медитации и встали на цыпочки, чтобы выглянуть в верхнее окно, откуда была видна статуя Будды этажом выше. Облака рассеялись, и луч, словно солнечный зайчик, скользнул по лицу золотой фигуры, сидевшей над нами по-турецки. Передо мной мельтешили какие-то паутинки и поднималась пыль, но тем ценнее было увидеть ревностно охраняемое сокровище. Однако оказалось, что Тонг хотел показать мне не только Будду. У пагоды был еще один секрет, сказал он, и ткнул пальцем в другом направлении. Снаружи стояла маленькая ступа, буддийский реликварий, величиной с человеческую голову. Сверху ее покрывал слой побелки, как и множество других ступ в других бирманских пагодах. Но, как и в долине вокруг нас, сокровища ее были скрыты под поверхностью.

— Эта ступа очень древняя, и она украшена рубинами, сапфирами, топазами и аметистами, но пришлось спрятать камни под слоем краски, чтобы ни у кого не возникало желания украсть их.

У ступы как у религиозного символа множество значений, но для людей в этой комнате она символизирует разум, ищущий просветления. На поверхности вроде бы ничего особенного, но внутри — драгоценности.

Из комнаты можно было попасть на балкончик, с которого открывался вид на Могок, и долину покрывали тут и там глубокие «порезы» — свидетельство того, что поиск сокровищ идет уже много веков. Из долины на восток тянутся торговые пути в Китай. Сотни лет камни путешествовали на спинах мулов, их обменивали на фарфор и другие предметы роскоши. Из бирманских сапфиров изготавливали пуговицы для одеяний чиновников, а рубины шли на украшение головных уборов императоров и оседали в карманах продажных сановников. Сегодня в этом же направлении через печально известный штат Шан проходят маршруты контрабандистов, а камни теперь обменивают на героин и опиум.

К западу от пагоды тянулась дорога, по которой мы и выехали из города на следующий день. По этой же дороге драгоценные камни тысячелетиями везли в Индию и дальше на запад. В Индии имелись также свои собственные рубиновые прииски, кроме того, камни привозили туда из Шри-Ланки и из Афганистана, но никакие рубины не могли сравниться с бирманскими, ценившимися больше остальных. Через некоторое время я обнаружила отчет, который отправили в 1905 году акционерам британского синдиката. В нем Каменный павильон назывался холмом Пауков и говорилось, что «по традиции, это место считается родиной рубинов «голубиная кровь»». Кроме того, в отчете приводились сведения о другом холме, очень странной формы, возможно жерле потухшего вулкана, в котором могут быть рубины, так же как в южноафриканском Кимберли, где на месте вулкана обнаружили залежи алмазов. Заинтересовавшись этим, англичане потратили уйму денег на раскопки холма. По иронии судьбы в первый же день в пещере у самой его вершины нашли один из самых красивых за всю историю их добычи рубинов цвета «голубиной крови», который потом продали в Лондоне за семь тысяч фунтов, но он стал единственной достойной внимания находкой, хотя и породил большие надежды.

Теперь меня мучил только один вопрос.

Да, я увидела следы колониального наследия — церковь в английском стиле, здания тюрем, услышала истории о жадности колонистов, которые поведали мне в Каменном павильоне, но так и не узнала, что же случилось с шахтой, открытой синдикатом Стритера, той самой, из-за которой инвесторы устраивали настоящие баталии перед зданием банка и которой так гордился сам Стритер. Если верить старинным документам, работы велись непосредственно в центре Могока, но за несколько дней я так и не увидела никаких следов существования шахты. Когда я задала наконец этот вопрос Ян Нангу, он рассмеялся и показал на озеро с наполовину распустившимися водными лилиями, которым я любовалась каждое утро из окна гостиничного номера.

— Так вот же она, ваша шахта.

В 1920-е годы у синдиката возникли трудности. Выдающиеся рубины находить перестали, да и просто хорошие стали редкостью, а после того как началось массовое производство дешевых синтетических камней, цены на средние стали стремительно падать. Затем в 1925 году прорвало дренажный туннель. Шахтеров эвакуировали. Работы прекратились. Вода прибывала, а владельцам оставалось только беспомощно смотреть на это. Сначала они еще надеялись откачать воду, но постепенно поняли, что при такой глубине это невыполнимая задача, потому махнули рукой, и постепенно шахта превратилась в озеро: оно считается подарком духов, и его облюбовали для отдыха местные жители.

С финансовой точки зрения 1925 год стал началом конца. Бухгалтерские отчеты синдиката все еще хранятся в архивах в Индии. Мне принесли целые кипы переплетенных листов, и, вглядываясь в выцветшие буквы, я узнала, что после 1925 года компания еще пару лет боролась и старалась удержаться на плаву, открывая шахты поменьше, вроде той, где я побывала. Однако даже в сытые 1920-е годы синдикат терпел убытки от пяти до шестнадцати тысяч фунтов в год. При этом закрывать шахты не спешили, поскольку по условиям договора аренды в таком случае шахты возвращались правительству, то есть не было шансов найти покупателя и хоть как-то покрыть убытки. В апреле 1929 года было решено, что, поскольку бизнес находится в столь плачевном состоянии, нужно немедленно свернуть работы, но, как писал главный бухгалтер, через несколько месяцев, когда уже составляли текст телеграммы в Бирму, оттуда пришла другая: на одной из шахт нашли сапфир исключительного размера. Он весил чуть меньше шестисот тридцати карат, и, когда сначала его оценили в восемь тысяч триста тридцать три фунта, руководители синдиката торжествовали. Но тут «век джаза» закончился, в Европе и Америке начался экономический спад. Цену на сапфир снизили до пяти тысяч, но покупателей так и не нашлось. Камень был сильно поврежден, так что стоил максимум пятьсот фунтов.

Больше таких огромных камней не находили, и в 1931 году британский синдикат прекратил свое существование, а шахты перешли к бирманскому правительству. По одной из версий, затея провалилась, поскольку шахтеры прятали самые лучшие камни, чтобы потом продать их самим. Другие считают, что прииск просто исчерпал свой ресурс. А местные жители верят, что это духи отомстили британцам за попытку вести работы на священных холмах. Правда, существует и еще одно, менее зловещее и более материалистическое объяснение того, почему британский синдикат потерпел крах. Стоит прислушаться к заявлению господина Когина Брауна, возглавлявшего в свое время Геологический надзор правительства Индии.

Когин Браун подозревал, что всему виной куда более выдающийся игрок на рынке драгоценных камней. Вот что он писал в конфиденциальном отчете в 1927 году: «Не могу удержаться и не высказать в письменной форме мнение, которое уже много раз озвучивал, а именно: алмазный концерн «Де Бирс» сыграл в сокращении объема добычи цветных камней в Бирме значительно более важную роль, чем кажется на первый взгляд. Причины очевидны: в составе директоров британского синдиката у южноафриканского концерна имелся свой человек». Компании, занимавшиеся добычей алмазов, несомненно, понимали, что изначально именно рубины благодаря своему цвету считались самыми романтическими из всех драгоценных камней. Если верить тогдашнему главе Геологического надзора правительства Индии, синдикат Стритера погубили происки конкурентов — саботаж, организованный алмазным концерном. Правда, история торговли алмазами несколько расходится с теорией господина Брауна.

Музей Смитсоновского института должен был вот-вот открыться. Перед воротами собралась небольшая толпа, в основном школьники, которая хлынула в ворота, как только охранник распахнул их. Обычно посетители рассеивались по залам и каждый находил для себя что-то свое, но только не в галерее Гарри Уинстона. Здесь толпа снова собралась в единый живой организм вокруг стеклянной витрины в небольшой комнатке на втором этаже. Посетители, затаив дыхание, зачарованно смотрели на огромный голубой камень размером с грецкий орех, который вращался на механической подставке.

— Это тот самый алмаз, который приносит несчастья? — робко спросил у смотрителя мальчик со скобками на зубах.

Смотритель улыбнулся и кивнул:

— Да, он самый. Бриллиант «Надежда». Но нашему музею он принес только удачу.

Мальчик вернулся и еще какое-то время постоял у витрины с удивительным камнем, который поневоле завораживал. И не его одного. Ежегодно около четырех миллионов посетителей приходят сюда, чтобы воздать должное бриллианту, названному в честь Генри Хоупа[3], жившего в XIX веке банкира, которого в противном случае давным-давно позабыли бы. Но на что мы смотрим, когда вглядываемся в холодную голубизну самого популярного музейного экспоната Америки? Или же лучше спросить — что мы ищем?

Алмазы — самые твердые из всех известных минералов. Поверхность алмаза можно оцарапать только другим алмазом. По шкале Мооса этот самоцвет получил десятку и уверенно удерживает пальму первенства. Обратившись к более детальным промышленным шкалам, мы узнаем, что он как минимум в четыре раза тверже рубина и сапфира, при этом бриллианты, то есть обработанные алмазы, часто символизируют самую хрупкую вещь в мире — любовь. В английском языке алмазами называется еще и бубновая масть, во многих карточных играх самая младшая, хотя в жизни эти камни — атрибут самых богатых. С помощью алмазов в свое время извинялись и хвастались, раньше они принадлежали исключительно особам королевской крови, но постепенно входят и в жизнь простых людей.

Алмазы сотканы из противоречий: это самые ценные из «четырех драгоценностей» (в список входят также сапфиры, рубины и изумруды), но встречаются чаще других; их нередко покупают в тот момент, когда менее всего могут себе это позволить; раньше считалось, что они ядовиты, но одновременно и защищают от яда. Говорят, что над некоторыми из алмазов тяготеет проклятие. Они красивы и приносят радость, но при этом сплошь и рядом мерцают и в карманах международных террористов. Неудивительно, что если присмотреться повнимательнее к известным алмазам, у которых есть имена, ну хоть к той же «Надежде», то можно узнать много нового и интересного.

Какие только несчастья не переплелись в истории бриллианта «Надежда»: проклятия, кражи, загадочные смерти, разводы, сумасшествие, публичные казни и многие другие. Это самая яркая, но при этом и самая печальная из всех историй, что окружают легендарные драгоценные камни. А началась наша сага сотни лет тому назад — никто не знает, когда именно, — на Деканском плоскогорье в Южной Индии, когда несколько местных крестьян обнаружили темный камень. Алмазы отличаются от всех других камней тем, что формируются не в земной коре и не на ее поверхности, а намного глубже, в слое вулканической магмы, которая называется мантией, где температуры достигают тысячи градусов по Цельсию, а давление доходит до пятидесяти килобар. Чтобы вам было понятнее, скажу так: если вы опуститесь на самую глубокую точку Мирового океана (правда, это пока никому не удавалось), то толща воды будет давить на вас с силой в один килобар, то есть в пятьдесят раз слабее.

Поскольку объем мантии огромен, то, скорее всего, у нас под ногами спрятаны миллионы, а то и миллиарды карат алмазов, но на поверхности оказываются лишь единицы, и то случайно, когда их выносит мощный подземный взрыв, который с огромной скоростью выталкивает магму на поверхность Земли через так называемые кимберлитовые трубки. Взрывы эти совершенно бессистемные, и, как пишет Билл Брайсон в своей «Краткой истории почти всего на свете», следующий запросто может произойти у вас во дворе, хотя, если такое случится, вы вряд ли дочитаете до конца этот абзац. Кимберлитовые трубки не имеют никакого отношения к формированию алмаза, это всего лишь, образно говоря, лифтовые шахты, которые доставляют камни на поверхность, своего рода подъемный механизм.

Алмазы, как сапфиры и рубины, добывают также из аллювиальных и прибрежно-морских галечных россыпей, куда они выносились в результате разрушения алмазосодержащей кимберлитовой трубки. Возможно, наш легендарный синий камень выловили из реки, как шри-ланкийские сапфиры, хотя многие из «алмазных» рек Индии пересохли, поэтому тем, кто нашел алмаз, приходилось целые дни напролет рыться в галечных россыпях. Нам остается только догадываться о том, какие чувства испытали крестьяне в тот день, когда в руки им попал блестящий синий камень чуть меньше перепелиного яйца, который весил, как потом установили, около ста десяти карат, то есть двадцать два грамма. Скорее всего, находка эта вызвала некоторое недоумение, ведь ничего подобного в Индии раньше не видели, да и впредь вряд ли обнаружат. До огранки камень был намного темнее, чем среднестатистический алмаз, так что наверняка высказывались и сомнения, стоит ли он вообще хоть что-то. Алмаз ли это или какой-то менее ценный минерал типа обсидиана? Самый простой способ, который применяли местные жители, — посмотреть на камень в тени деревьев или ночью, поскольку настоящие алмазы светятся в темноте. Даже сегодня потенциальные покупатели должны держать в уме эту их особенность и обращать внимание на освещение в ювелирном салоне, поскольку жуликоватые продавцы для усиления блеска камней частенько используют синеватые лампы.

Будь наш синий самоцвет меньше размером, он попал бы в город Голконда, где в тени древней крепости сидели купцы и продавали маленькие камни за большие деньги. В стране было тогда много алмазных приисков во всех пяти провинциях Центральной Индии на Деканском плоскогорье — Карнулу, Коллур, Рамаллакота, Партияла, но самым известным центром продаж алмазов была Голконда. Вплоть до начала XVIII века, когда запасы индийских алмазов подошли к концу и основным поставщиком стала Бразилия, почти все камни проходили через Голконду. Голконда была мировой алмазной столицей, как сегодня Лондон, Нью-Йорк и Тель-Авив, пусть даже там алмазов и не добывали. Сначала все более или менее стоящие индийские алмазы попадали именно сюда, в Голконду. Вплоть до XVI века алмазы почти не находили за пределами Индии, что стало поводом для создания весьма экзотических легенд. Очень популярна средневековая история об Александре Великом. Якобы еще в юности великий полководец побывал в Индии, как раз в той долине, где добывали алмазы. Спуск в долину был очень крутым, и внизу кишели змеи. Однако Александр не растерялся и велел своим слугам бросать вниз куски сырого мяса, к которым прилипали алмазы.

Орлы хватали мясо, а солдаты следили за ними, а потом доставали из гнезд драгоценные камни. Самое забавное, что в этой истории, которую чуть в иной версии рассказал Марко Поло и которая с некоторыми изменениями появилась и в сагах о Синдбаде-Мореходе, есть доля истины, поскольку алмазы, в отличие от большинства драгоценных камней, обладают свойством притягивать жир. Так что увлекательная легенда имела и прикладное значение, поясняя слушателям, как можно проверить, подлинный перед ними алмаз или подделка.

К концу XVII века многие алмазы попадали из Голконды за границу, их часто отправляли в Индонезию в обмен на камфору, перец, серу; голландцы увозили камни в Европу, а китайцы — к себе на родину. Но для синего алмаза время путешествовать пока еще не настало. Все находки свыше десяти карат немедленно переходили в собственность правителей Голконды, которые отбирали лучшие камни, чтобы украсить слонов, одеяния или трон, а также послать их в качестве подарка другим правителям.

С начала XVI века основными районами добычи алмазов управляли мусульманские султаны из династии Кутб-шахов, а до того, как Голконда стала султанатом, там правили цари династии Какатиа, которые исповедовали индуизм. Когда царь испытывал необходимость в духовной поддержке, он улучшал карму, жертвуя алмаз в храм. Самоцветы эти имели в Индии весьма неоднозначную символику. Прозрачные алмазы ценились выше всех, и их разрешалось носить только браминам, жреческой касте. Синие же предписывалось носить представителям второй по значимости касты, касты владетельных воинов, кшатриев. Синие алмазы по цвету напоминали шторм, и в стране, которая всецело зависит от муссонов, этот оттенок считался красивым, кроме того, это ведь был и цвет неба, ревниво охраняемого богами.

Легенда алмаза «Надежда» гласит, что некогда он был глазом какого-то из индуистских богов, причем какого именно не уточняется, хотя на эту роль годятся сразу несколько. Возможно, это был третий глаз верховного бога Вишну, хранителя всего сущего. Если Вишну перестанет дышать хоть на мгновение, наш мир исчезнет. Может быть, речь шла о боге творения Брахме, чья искра присутствует во всем на свете, включая алмазы. Или же, учитывая многочисленные трагедии, связанные с этим камнем, алмаз носил во лбу бог разрушения Шива, чей танец символизирует смерть материальных желаний. Как бы то ни было, но, чтобы алмаз оказался в Европе, для начала его нужно было вынуть из статуи. По одной из версий, эту дерзкую кражу осуществил в XVII веке некий вор по заказу знаменитого ювелира Жана Батиста Тавернье.

В период между 1631 и 1668 годом Тавернье совершил шесть путешествий в Азию, каждый раз привозя с собой яркие впечатления и потрясающие драгоценности, которые привлекли внимание Людовика XIV, как известно, носившего прозвище «король-солнце». Вообще-то Людовик редко прибегал к услугам людей вроде Тавернье. И не потому, что тот был заурядным купцом, а потому, что он был гугенотом, или протестантом, а их в католической Франции презирали. Однако хотя Людовик и питал отвращение к гугенотам, зато он любил алмазы, поскольку их блеск подчеркивал его статус «короля-солнце». Любовь к алмазам пересилила, и Людовик стал постоянным клиентом Тавернье.

Ювелир опубликовал подробный отчет о своих путешествиях, где привел столько подробностей о размерах, весе, названиях и происхождении камней, которые ему довелось видеть, что и по сей день его труд считается одним из основных источников сведений по истории индийских алмазов. Лучшие алмазы, как писал Тавернье, это алмазы «кристально чистой воды». Это описание буквально очаровало ювелиров. Недавно Ричард Вайз, специализирующийся на продаже алмазов, призвал помимо веса, цвета, огранки и чистоты оценивать и это самое ощущение «чистой воды», то есть кристаллическую природу: «Как-то раз мне попались два камня, которые по всем четырем параметрам оказались совершенно одинаковы, но… один был красивее. Он выглядел прозрачнее». Вайз цитирует эксперта аукциона «Кристис», которая описывала прозрачность самых лучших алмазов из Голконды так: «Свет проходит сквозь камень беспрепятственно, словно в вакууме». По ее словам, современные алмазы подобным качеством уже не обладают, хотя что-то подобное присутствует в кашмирских сапфирах и бирманских рубинах.

Из записок Тавернье французский двор узнал, каким образом оценивают алмазы сами индусы и как вообще проходит у них торговля. Покупатель и продавец сидят напротив, причем в полном молчании, и трогают ладони друг друга под салфеткой, словно влюбленные. «Если продавец берет покупателя за руку, это означает тысячу рупий, сколько раз нажал — столько раз по тысяче; если продавец пожимает только пальцы, это значит пятьсот, соответственно, прикосновение к одному пальцу эквивалентно ста рупиям». Скорее всего, именно так сам Тавернье торговался и за синий алмаз, хотя в дневниках об этом не упоминается. Правда, ювелир заказал художнику нарисовать этот самоцвет. Синий алмаз — один из двадцати камней, которые изображены в книге, посвященной последнему путешествию Тавернье в Азию. Иллюстрация помечена просто буквой «А». Из документов, составленных примерно в то же время, мы узнаем о том, что королю Людовику XIV за двести двадцать тысяч ливров (что эквивалентно шестнадцати с половиной тысячам фунтов), был продан чистый неограненный камень темно-фиолетового цвета весом около ста десяти карат. Историков настораживает тот факт, что имя Тавернье опущено: вполне возможно, что камень был куплен при неблаговидных обстоятельствах.

И вот проклятье алмаза начинает действовать. Первой жертвой стал сам Тавернье. В 1658 году Людовик отменил Нантский эдикт, почти на век защитивший права гугенотов на свободу вероисповедания. Не менее двухсот тысяч протестантов, в числе которых оказался и придворный ювелир, были вынуждены бежать во Францию. Они покидали страну в спешке, а за спиной у них горели их церкви. Париж, начиная с раннего Средневековья, стал центром европейского ювелирного искусства, и сюда стекались представители знати со всего континента, чтобы приобрести украшения. К примеру, когда в 1380 году сына графа Савойского пригласили на коронацию Карла VI Безумного в Реймском соборе, то слуги для начала отправились в Париж за ювелирными украшениями, чтобы придать своему господину надлежащий лоск. Итак, Париж стал законодателем моды и эталоном хорошего вкуса. Вот только вместе с гугенотами в конце XVII века из Франции почти исчезло и старинное искусство огранки, поскольку лучшие огранщики и ювелиры перебрались в Северную Европу — в Амстердам, Брюгге и Антверпен, где передавали свое искусство из поколения в поколение вплоть до наших дней. Париж в те времена покинуло столько ювелиров, что герцогиня Орлеанская в 1706 году заявила, что утверждение, будто бы только в Париже можно купить красивые украшения, потеряло свою актуальность.

Тавернье поселился в Швейцарии, постепенно разорился и якобы окончил свои дни в Москве, где ему перегрызли горло бродячие собаки. Тем временем Людовик распорядился огранить камень — в итоге вес уменьшился до шестидесяти семи карат — и вставил его в центр ордена Золотого руна. Ему хотелось снова воскресить дух рыцарства, поэтому французский монарх носил орден по малейшему поводу и без оного.

В 1715 году, за несколько месяцев до смерти, Людовик принимал в Версале персидского посла, облачившись в черный костюм, расшитый бриллиантами, а на шее у него висел на голубой ленте единственный синий бриллиант. Говорят, как-то раз король расщедрился и одолжил украшение министру финансов, позволив надеть его на бал, а на следующий день министра арестовали и позднее казнили. Да и сам Людовик умирал долго и мучительно.

Последним владельцем синего бриллианта, имя которого мы знаем наверняка, был прапраправнук «короля-солнце» Людовик XVI. Его вместе с супругой королевой Марией-Антуанетгой отправили на гильотину во время Французской революции. Судьбы тех, кто хоть раз надевал украшение, тоже сложились несчастливо. Среди них старшая фрейлина ее величества принцесса де Ламбаль, которую во время сентябрьской резни 1792 года разорвала толпа. После смерти Людовика камень конфисковали и вместе с остальными сокровищами Версаля поместили на хранение в музей. Во время беспорядков в сентябре 1792 года камень вместе с рядом других экспонатов выкрали пьяные взломщики-любители, которые после трех ночей безнаказанного мародерства обнаглели настолько, что завалились в здание музея, прихватив выпивку и закуску. Когда утром солдаты национальной гвардии обнаружили кражу, то они буквально наткнулись на нескольких злоумышленников, валявшихся на полу в пьяном угаре. И если почти все украденные драгоценности вскоре удалось отыскать, то голубой бриллиант исчез бесследно.

Примерно через двадцать лет похожий бриллиант всплыл в Лондоне. Это был второй по величине синий бриллиант, поскольку первым был пропавший французский. Бриллианты обычно появляются на рынке с «родословной», но у этого камня истории не было. Знали лишь, что это чистой воды бриллиант цвета индиго весом примерно в сорок пять карат. Ну, положим, цвет тогда еще менять не умели, а вот форма его вполне могла получиться путем повторной огранки бриллианта Тавернье. На протяжении последующих ста пятидесяти лет семь независимых экспертов настаивали, что именно так и произошло. Примерно в 1823 году камень приобрел голландский банкир Генри Филипп Хоуп, в честь которого, как уже говорилось выше, алмаз и получил свое название. Будучи холостяком, он давал камень своей невестке пощеголять на балах. Позднее вокруг алмаза разгорелось несколько скандалов, и в 1910 году расточительный потомок Хоупа лорд Фрэнсис продал камень, дабы уплатить долги. В результате синий бриллиант оказался у братьев Картье, которые разрекламировали камень среди индийских махараджей, представителей европейской знати и богатых американских наследниц и, наконец, продали его Эвелин Уолш Маклин, дочери золотого барона.

Эвелин обожала сам камень и связанную с ним легенду, но особенно ей нравилось то, что он приковывает к ней восхищенные взгляды. Она носила бриллиант на все светские мероприятия, даже когда это было неуместно. Излюбленным развлечением Эвелин было надевать бриллиант на свою собачку и следить за реакцией изумленных гостей. Как и многие люди ее круга, она довольно небрежно обращалась с вещами. Как-то раз ее спросили, почему на ней так много украшений. Эвелин пожала плечами: «Иногда я достану что-то одно, потом оденусь и нацеплю все, что можно: ведь тогда я точно знаю, где мои побрякушки». Эвелин и ее мужу Неду довелось жить в разгар «века джаза», и они наслаждались жизнью на полную катушку. Каждые выходные супруги закатывали шикарные вечеринки. Как пишет Мэриан Фауэр, занимающаяся историей бриллианта «Надежда», «пьяные молодые люди с гладко прилизанными налаченными волосами падали в кусты, откуда их доставали коротко стриженные молодые дамочки, увешанные браслетами из яшмы и слоновой кости». На одной такой вечеринке по случаю Нового года хозяйка дома появилась на верхней ступеньке лестницы в «костюме» феи, взглянула на гостей и удалилась. Собственно из одежды на ней был только бриллиант.

Именно на Эвелин проклятый камень и отыгрался по полной. В мае 1919 года в результате аварии погиб ее девятилетний сын. Самой Эвелин в этот момент не было дома, она отправилась в Кентукки на скачки, не забыв надеть на шею бриллиант, который считала амулетом. Муж после этой трагедии запил по-черному и, по слухам, как-то раз по пьянке даже помочился на ногу бельгийскому послу во время приема в Белом доме. Супруги развелись, а в 1933 году Нед закончил свои дни в сумасшедшем доме, оставив огромные долги. Их единственная дочь Лиззи покончила с собой. Правда, двое других сыновей дожили до почтенного возраста. А сама Эвелин в последние годы не могла обходиться без опиатов и других наркотиков. Она умерла в шестьдесят лет от пневмонии, усугубленной приемом кокаина. Последние пять лет Эвелин вела светскую колонку в «Таймс геральд» и как-то раз написала о своем знаменитом украшении: «Если поместить камень прямо под лампу и оставить там, то увидишь, как меняется его цвет: алмаз то становится темнее, то вспыхивает зеленоватым светом… Лично я не боюсь проклятия, но всегда предупреждала друзей, чтоб они его не трогали. Как ни странно, но многие люди, которые притрагивались к камню, вскоре умерли, причем не своей, и порой очень страшной смертью». После ее собственной (не такой уж и страшной) кончины, последовавшей в 1947 году, бриллиант приобрел нью-йоркский ювелир Гарри Уинстон, сын украинского иммигранта. Он создал свой бизнес буквально с нуля, и говорили, что его коллекция ювелирных украшений якобы уступала лишь коллекции британской королевской семьи.

На протяжении нескольких десятилетий до этого Уинстон пристально наблюдал за бриллиантом — когда он сверкал на дипломатических приемах, когда его фотографировали в суде во время бракоразводного процесса, когда он скорбно поблескивал на похоронах. Сочетание легенды о проклятии и трагической истории из разряда «Богатые тоже плачут» прославило «Надежду» на весь мир, поэтому, как только подвернулся случай, Уинстон приобрел камень. И похоже, после этого проклятие коснулось и его. Хотя клиентская база Уинстона включала всех богатейших людей мира, от кинозвезд до королей и гламурных азиатских принцесс, однако от так и не смог найти покупателя на «Надежду». Уинстон заново огранил камень, придав ему симметричность, но те потенциальные покупатели, которые верили в удивительную историю «Надежды», не отваживались приобретать бриллиант, тогда как скептики не видели смысла в покупке. И тогда Уинстон разработал стратегию, такую же блестящую, как бриллиант.

Он сделал камень знаменитостью — демонстрировал его везде, возил по всему миру, позволял сверкать в компании известных людей на вечеринках, рассказывал его легенду журналистам, не забывая при необходимости заново отшлифовывать детали. Иногда Уинстон отправлял бриллиант по почте, афишируя это в СМИ, но «забывая» упомянуть, что камень застрахован на кругленькую сумму. А в 1958 году наш ювелир и вовсе выкинул такое, что удивило очень многих. Под вспышки фотокамер Уинстон торжественно передал легендарный алмаз в дар музею Смитсоновского института, заявив, что это его выражение благодарности всему американскому народу, и призвал соотечественников, чтобы и они, по его примеру, отдавали своей стране самое ценное. Когда служба госдоходов поставила под сомнение огромную сумму, которую Уинстон написал напротив бриллианта, то он вполне справедливо заметил, что в таком случае «надо найти аналогичный камень для сравнения». Вопрос был снят.

Итак, камень выставили там, где он находится и поныне, а вокруг него постоянно толпятся паломники, которые вглядываются в «глаз Бога», чтобы понять, какие секреты и проклятия он в себе хранит. Это своего рода напоминание о том, что нельзя купить счастье, но зато можно купить несчастье. И все было бы замечательно, если бы не одно «но»… Почти вся история «Надежды» — выдумка чистой воды.

Когда летом 1910 года Пьер Картье купил великолепный темно-синий камень, то, как и Гарри Уинстон пятьдесят лет спустя, ювелир немного просчитался. Он-то думал, что продаст бриллиант в два счета. Но камень был немного кривоват да и темноват, а в моде было тогда буйство ярких цветов. Это было время русского балета Дягилева, эпоха Нижинского и Ван Гога, фовизма и Кандинского. Париж был полон света, цвета и музыки. Строгий темный камень просто не вписывался в общую картину.

Пьер был вторым сыном Альфреда Картье, который вместе со своим отцом Луи Франсуа превратил обычную ювелирную компанию в настоящую империю. В этом ему помогли три обстоятельства: открытие месторождений алмазов в Южной Африке в 1866 году, появление на рынке нового металла и, как ни странно, Франко-прусская война.

До 1870 года Париж пребывал в состоянии вечного праздника. Современник писал, что «у парижан нет дома, они постоянно куда-то бегут: то просто по улице, то в музей, то в театр, то на вечеринку. Светская жизнь не прекращается здесь ни днем ни ночью, затягивает вас и выматывает, крадет ваши время и душу и пожирает их». Украшения стали символом города, где внешность решает все. Картье работали не покладая рук, чтобы выполнить все заказы на классические тиары, ожерелья в духе Ренессанса и длинные сережки, которые эффектно поблескивали при свете уличных фонарей. В те годы особо ценились бриллианты. К тому времени бразильские шахты выработали свой ресурс, а индийские давно уже прекратили добычу в коммерческих масштабах, так что алмазы были редкими, а потому ценными.

Летом 1870 года Франция вступила в войну с Пруссией и проиграла ее. Зимой Париж оказался на осадном положении. Центр города постоянно обстреливали, погибло двадцать тысяч человек, почти все парижане голодали. После 1875 года столицу отстроили заново, и ювелиры к собственному удивлению заметили, что их компании первыми после строительных набирают обороты. Во время короткого периода нищеты люди поняли, что алмазы — это самое выгодное вложение капитала. Истории о том, как в войну парижане меняли тиары на багеты, стали частью мифа, созданного вокруг алмазов. Если у тебя есть алмазы, ты уж точно не умрешь с голоду. А для женщин коллекция украшений была важна и по другой причине. Во Франции вплоть до 1930-х годов представительницам прекрасного пола не разрешалось иметь собственность, так что единственным способом обеспечить себе тыл была покупка ювелирных украшений.

Уже с конца 1870-х годов парижанки старались набить поплотнее шкатулки на черный день, и им хотелось чего-нибудь новенького, неизбитого. После нескольких десятилетий показное хвастовство вышло из моды, теперь клиентов привлекали изысканность и утонченность, и ювелиры смогли воплотить их желания благодаря использованию нового металла — платины. Поскольку бриллианты чаще прозрачные, то они лучше смотрятся в сочетании с серебром, а не с золотом. Белое золото тогда еще не изобрели, серебро было слишком тяжелым, относительно непрочным и быстро тускнело, а новый металл оказался прочнее и легче серебра, и бриллианты можно было поместить в открытую оправу. Сейчас почти все украшения такие, а тогда это вызвало сенсацию. Впервые можно было свободно любоваться блеском камней во всей красе.

Кроме того, имел место, как бы мы теперь выразились, грамотный маркетинг: вскоре новый металл получил известность как «райский». Модницы просили вставить их бриллианты в новую оправу из платины в виде ягод ежевики, корзинок с цветами или бабочек: природные мотивы прекрасно подчеркивали великолепие натуральных камней. К 1910 году индийские махараджи искали вдохновение в далекой Европе, а европейцы и американцы, напротив, обратили взоры на восток — на Индию. Востоком увлекались все от мала до велика, и если синий цвет скорее мешал продать бриллиант, то легенда о проклятии, наложенном восточными богами, определенно могла помочь найти покупателя.

Пьер Картье не был таким одаренным ювелиром, как его отец, зато он оказался гениальным продавцом и понял, что на рынке драгоценностей ужасное проклятие может стать величайшим благословением. Поэтому он попросту все выдумал и запустил «утку», опубликовав в 1909 году статью в «Нью-Йорк тайме». Вдохновившись декоративными брошами собственного производства, он взял за основу правду, но изрядно приукрасил ее вымыслом, и в результате Эвелин Уолш клюнула на приманку и купила «легендарный» камень.

А вот вам факты. Скорее всего, не было никакой статуи бога и никто не крал алмаз из храма. Людовик XIV умер своей смертью от гангрены, а его министра финансов арестовали за семь лет до покупки камня. И хотя Марию-Антуанетту, безусловно, обезглавили, она, похоже, никогда не носила бриллиант, как и принцесса де Ламбаль. Несмотря на слухи, большинство людей, так или иначе соприкасавшихся с «Надеждой», умерли естественной смертью в собственных постелях, хотя, разумеется, неприятности у них, как и у всех прочих, время от времени приключались. Даже лорд Фрэнсис пережил банкротство и умер в возрасте семидесяти пяти лет. Что касается Жана Батиста Тавернье, то мы точно знаем, что он скончался, когда ему исполнилось восемьдесят четыре года, и похоронен на протестантском кладбище под Москвой. Ювелир потерял часть состояния из-за нечистого на руку племянника, но нет никаких документальных свидетельств того, что в его смерти повинны бродячие собаки.

От проклятия «Надежды» пострадал, кажется, только один человек — его последняя владелица Эвелин Уолш: она была единственной, кто носил камень, веря в проклятие. Но большинство трагедий в ее жизни произошли из-за наркотической зависимости и потребности постоянно пребывать в центре внимания, а вовсе не из-за зловещего света, исходившего от шкатулки с драгоценностями. Да, гибель ее ребенка — ужасная случайность. Что, должно быть, чувствовала несчастная мать, когда мчалась из Кентукки, чтобы найти сына уже бездыханным?! Прокляла ли она тот день, когда Картье показал ей камень впервые, а заодно и себя за уверенность, что ее обойдет стороной проклятие «Надежды»? Порывалась ли она выбросить камень, чтобы он не причинил ей больше вреда? Не исключено, что и так. Но тем не менее Эвелин не только не выкинула бриллиант, но и носила его, практически не снимая, до самой смерти, так что он стал ее визитной карточкой и был даже упомянут в некрологе. Иногда наш разум жесток. Он внушает нам, что мы стоим столько, сколько стоит наше имущество, а без него мы никто и ничто. И, едва лишь мы поверим, это становится правдой.

История Пьера Картье об идоле была интригующей, но не оригинальной. К 1910 году в Европе и Америке появилось несколько алмазов, якобы украденных из индийских статуй, и неудивительно, что Картье решил: публика охотно проглотит очередную похожую сказку. Один из таких «украденных» алмазов, «Орлов», весом в сто девяносто четыре карата, подарил императрице Екатерине II бывший фаворит граф Орлов, надеявшийся вновь завоевать ее сердце. Увы, оживить былые чувства не удалось, но императрица презентовала ему за старания симпатичный дворец в Санкт-Петербурге. В 1783 году Луи Дютан написал, что якобы один французский дезертир выковырял «Орлова» из статуи Брахмы в храме Шриранген. Этот солдат, притворившись, что принял индуизм, получил доступ в святилище, где украл один глаз статуи и продал его в Мадрасе за баснословную сумму в две тысячи фунтов. В 1868 году английский литератор Уилки Коллинз, взяв эту историю за основу, сочинил роман «Лунный камень», ставший бестселлером, этаким «Кодом да Винчи» своего времени. Коллинз писал для широкого круга читателей, среди которых были любители популярных тогда дешевых миссионерских журналов. В такого рода изданиях было много рисунков, изображающих «варварский Восток», все это щедро приправляли историями о подвигах миссионеров в краю идолопоклонников.

Подобная легенда объясняла и «происхождение» другого алмаза — бело-голубого камня весом в семьдесят карат, который назывался «Глазом идола». По данным каталога «Кристис» за 1865 год, алмаз этот предположительно был найден в Голконде, а затем куплен богатым мусульманином, который вставил его в глазницу статуи божества в одном из храмов в Бенгази. Ну и что, что у мусульман нет статуй богов, а Бенгази находится в Ливии, зато легенда звучала красиво и обеспечила камню постоянный спрос среди покупателей в XX веке.

Вряд ли хоть какой-то из алмазов был действительно извлечен из глазниц статуи индуистского божества, просто потому, что статуи так обычно не украшали. Да, в Шри-Рангаме действительно существует старинный индуистский храм, который подходит под описание дютановского Шрирангена, но там нет статуй, украшенных драгоценными камнями, как нет и никаких следов того, что подобный алмаз некогда красовался во лбу статуи. Да и сами местные жители сроду не слышали, чтобы у них из храма что-то украли. Скорее всего, воры-европейцы тут ни при чем, а легенды, окружающие «Надежду», «Орлова» и «Глаз идола», восходят к древнеиндийскому мифу о потерянном алмазе, который якобы появился в Индии тысячи лет назад.

Жил некогда один правитель, который так истово любил солнце и всячески поклонялся ему, что получил за это драгоценность, которая называлась «Съямантака». Правитель носил камень на шее и, когда входил в комнату, сверкал так ярко, что люди думали, будто это само солнце, а в присутствии чудесного камня исчезали все болезни и печали. Но однажды брат правителя потерял драгоценность в лесу, после чего владелец сокровища обвинил бога Кришну, что тот его украл. Чтобы доказать свою невиновность, Кришна отправился на поиски камня. Заканчивается история эпической битвой индуистского божества и чудовищного медведя за право обладать драгоценностью. Измученный зверь понял, что дерется с самой Природой, и отказался от камня. Отсюда и пошла символика драгоценных камней в индуистских храмах — жадность, гордость, нежелание взглянуть правде в лицо.

Некоторые исследователи полагают, что «Съямантака» — это рубин, поскольку в эпосе говорится, что камень был похож на тлеющий уголь; другие же считают, что это алмаз, поскольку у него было восемь граней и он обладал восьмью магическими свойствами: мог освещать темноту, охлаждать владельца, вызывать дождь, заставлять деревья плодоносить, предотвращать наводнения, испускать разноцветные лучи, лечить болезни и защищать от преждевременной гибели.

Обычно самоцвет становится абстрактным символом, когда им украшена икона или же он нарисован на стенах храма. Но иногда такие символы вполне конкретны, и возможно, именно отсюда растут ноги у европейских легенд о ворах и идолах. Наверное, самая впечатляющая из бриллиантовых корон хранится в государственной сокровищнице в Мандии, в Северной Индии, неподалеку от Шри-Рангама. Раз в год сюда стекаются более ста тысяч людей, поскольку корону достают из сейфа и под аккомпанемент барабанов, труб и автомобильных сигналов торжественно несут на специальной подушке в храм, расположенный в двадцати пяти километрах, в Мелкоте. Жрец останавливается в каждой деревне, и все жители сбегаются поглазеть на процессию. Самое интересное во всей этой церемонии то, что никто саму корону не видит, поскольку она завернута в синий бархат, под которым угадываются лишь ее очертания. По традиции, никто не должен видеть драгоценную реликвию, поэтому даже священнослужитель надевает черную повязку, когда разворачивает корону и водружает ее на голову статуи. Коронованная статуя скрыта за перегородкой, а люди до утра празднуют возвращение короны, которую никто не видит и в существование которой они должны поверить на слово.

У этого события есть любопытная параллель. Раз в пять недель сотни представителей крупнейших ювелирных компаний из Индии, США, Израиля и других стран собираются в Лондоне на весьма необычный отраслевой аукцион. Это мероприятие называется «сайт» (от английского sight — «зрение»), а его участники, «сайтхолдеры», — это своего рода слет избранных дистрибьюторов алмазов. Итак, сайтхолдеров отводят в маленькую комнатку в охраняемом здании неподалеку от Хаттон-Гардена и каждого оставляют наедине с коробками, содержимое которых тянет на несколько миллионов долларов. В них лежат неограненные камни. Предыдущие четыре недели компании-дистрибьюторы вели переговоры о содержимом коробок. но сегодня впервые получили товар вживую. Можно, конечно, открыть коробку и посмотреть, что там, но этим правом практически никто не пользуется. Как и священнослужители в Мелкоте, сайтхолдеры принимают алмазы, не видя их, в закрытой синей коробке, поскольку правила сделки очень просты: либо ты молча забираешь товар, либо тебя вычеркивают из списков сайтхолдеров. Если сайтхолдер принял это условие и забрал товар, то нужно выполнить еще одно правило, вернее, даже два: в любой момент позволить провести у себя аудит и, что еще важнее, не перепродавать неограненные камни.

Сначала кажется, что данная система — порождение диктаторского режима, но на самом деле правила сформулированы компанией «Де Бирс», широко известной во всем мире. Журналист Мэтью Харт в своей книге «Алмаз» цитирует слова бывшего исполнительного директора компании Ричарда Уэйд-Уолкера, который говорил, что подобные отраслевые аукционы «напоминают кормление уток: птицы подплывают, ты им кидаешь хлеб, а они клюют то, что ты им кидаешь». Если у кого-то из сайтхолдеров возникали вопросы касательно содержимого своей коробки, то их заставляли ждать, порой часами, пока кто-нибудь не освободится, чтобы с ними поговорить. Иногда, вспоминает Уэйд-Уолкер, покупатели ждали так долго, что опаздывали на обратный рейс. Но это дело прошлое, сейчас ситуация изменилась. По словам представителя компании, «Де Бирс» сместила акценты: «теперь покупателям предлагается подробный план поставок на шесть месяцев, так что отказы случаются редко, поскольку содержимое коробок в точности соответствует ожиданиям клиентов». Тем не менее до конца 1990-х годов «Де Бирс» фактически являлась монополистом и вместе с многочисленными дочерними и сопряженными компаниями контролировала в буквальном смысле слова весь рынок неограненных алмазов.

История о том, как одна-единственная компания сумела монополизировать весь рынок, начинается более ста тридцати лет назад. Здесь, как и в случае с «Надеждой», не обошлось без мифов и легенд. А началось все в Южной Африке, в далеком 1866 году, когда в долине Оранжевой реки мальчик по имени Эразм Якобс подобрал коричневатый камень. За этой находкой последовали другие, теперь камни были лучшего качества, и к 1872 году из недр южноафриканской земли добывали уже около миллиона карат алмазов, то есть в пять раз больше, чем в Бразилии. Шахту Кимберли, одну из четырех шахт Западного Грикваленда (ныне Северная Капская провинция), описывали как чудо промышленности. Изначально это была пустошь площадью в семь акров, но ее быстро разбили на триста участков. К концу 1870-х годов поле превратилось в один сплошной каньон, напоминавший неравномерно застроенный город со зданиями разной этажности. Странный пейзаж объяснялся тем, что некоторые старатели копали очень глубоко, а другие едва притрагивались к своим участкам. Для того чтобы спустить людей вниз и поднять породу наверх, использовалась система барабанов и проводов, по которой путешествовали бочонки, словно вагончики фуникулера. Современник писал, что ему увиденное напомнило «полет птиц, то спускающихся в пучину, то вылетающих из нее».

Именно из этой «пучины» и вышли два величайших бизнесмена XIX века. Барни Барнато родился в еврейской семье в Восточном Лондоне и приехал в Кимберли в 1873 году в возрасте двадцати одного года. Денег у юноши почти не было, а в чемодане лежали сорок пачек поддельных гаванских сигар. Сесиль Родс был на год младше, но происходил из совсем другого окружения. Он родился в семье приходского священника в графстве Хартфоршир, и в семнадцать лет родители послали юношу поправить здоровье в Южную Африку, где уже жил его брат Герберт. Семья свято верила, что их милый Герберт выращивает себе потихоньку хлопок и приютит младшего брата. Когда Сесиль в 1871 году приехал в Южную Африку, он увидел, что хлопок давно забыт, а его брат целиком находится во власти алмазной лихорадки. А всего через год, получив несколько призов за отличный хлопок, чтобы порадовать маму с папой, Сесиль присоединился к брату. Он приобрел участок и с радостью обнаружил, что сухой воздух вельда идет ему на пользу. Позднее Сесиль закончил Оксфорд и снова вернулся в Африку, чтобы скупать участки и сдавать помповые насосы в аренду старателям, чьи участки затопило, а сам почитывал классику в тени деревьев, пока за него работали другие. Он основал компанию, которую назвал «Де Бирс». Название это весьма ироничное. Братья Де Бирс первоначально владели землей, на которой позднее открылись самые знаменитые шахты, но они продали ее слишком рано и упустили выгоду. Возможно, название это служило своего рода напоминанием: ни в коем случае не следует уподобляться братьям Де Бирс.

Итак, к тому моменту, как Родсу исполнилось двадцать восемь, у него уже были ученая степень и небольшое состояние. А еще он нажил себе заклятого врага: его лютой ненавистью ненавидел Барни Барнато, который все так же продавал фальшивые сигары, устраивал кулачные бои, а заодно и занимался контрабандой алмазов. Он прикупил себе несколько участков и открыл конкурирующую компанию «Барнато майнинг», которая впоследствии слилась с могущественной «Кимберли сентрал». Оба молодых соперника в бизнесе были безжалостны, но у Родса, пожалуй, имелось некое преимущество. В 1884 году он начал переговоры с местными властями, чтобы ему разрешили использовать труд заключенных. Первые эксперименты с двумя сотнями человек прошли на ура, так что компания «Де Бирс» предложила построить специальную зону для четырехсот человек, «дабы взять заключенных под свой контроль и облегчить задачу местных властей». По данным кембриджского антрополога Роберта Туррелла, компания получила неограниченную власть над этими людьми. По вечерам заключенные расходились по камерам абсолютно обнаженные, а когда их срок близился к концу, несчастных и вовсе сажали в одиночку и держали там некоторое время, чтобы они не могли проглотить какой-нибудь камень, а потом продать его. Если уж права человека всячески попирались, то что говорить о безопасности. Шахты в Кимберли переплюнули все остальные шахты Южной Африки по количеству несчастных случаев. Каждый год от шести до одиннадцати человек из каждых ста умирали от болезней, гибли при обвалах или в драках за алмазы, а однажды в шахте вспыхнул пожар, в котором заживо сгорели двести два человека. По свидетельству очевидца, последнее, что услышали спасатели, были псалмы, которые стали петь рабочие под землей, когда поняли, что они в ловушке и настал их смертный час.

Много лет Родс и Барнато соревновались в погоне за богатством и властью. В 1887 году между двумя компаниями развернулась полномасштабная война, и два года спустя Родс, потихоньку выкупивший акции более мелких компаний, прибрал к рукам почти все шахты Кимберли. Барнато удовлетворился тем, что отошел в сторону, получив кучу денег и солидный пакет акций «Де Бирс». Впервые со времен правителей Голконды почти вся мировая добыча алмазов сосредоточилась в руках одного человека. Это стало началом алмазного картеля.

Цены на алмазы зашатались еще в 1873 году, когда рынок осознал, сколько камней добывают на африканской земле. Первые самоцветы были чуть коричневатыми, поэтому «капские алмазы» заслужили дурную репутацию и камни повыше качеством продавали под видом бразильских. Рынок пережил еще два обвала — в 1877 (после того как Россия объявила войну Турции, которая являлась одним из основных рынков сбыта) и в 1882 году. К 1889 году Родс понял, что если фактически алмазы перестали быть редкими, то нужно создать и всячески поддерживать иллюзию, что они все еще таковыми остаются.

Для начала он урезал добычу с трех до двух миллионов карат в год, и цены начали стабилизироваться. По мере того как открывали новые месторождения, Родс старался получить контроль и над ними. Однако после его смерти в 1902 году были открыты еще три больших месторождения, включая очень доходный рудник «Премьер» в окрестностях Йоханнесбурга, обнаруженный бывшим каменщиком Томасом Куллинаном. Когда баронет Альфред Бейт, один из владельцев «Де Бирс», увидел новый рудник, то потерял сознание, поскольку площадь «Премьера» превышала размеры любой шахты Кимберли в три раза. Его реакция была вполне оправданна: у «Де Бирс» начались проблемы и к 1908 году цены на акции поползли вниз. «Но до какого уровня продолжится падение?» — вопрошал парижский банкир Обер в отчете, подготовленном для потенциальных инвесторов. Он напомнил клиентам, что бриллианты не являются товарами широкого потребления, как медь, сахар или хлопок. Их стоимость — всего лишь условность. «Алмазы покупают именно потому, что это предметы роскоши, которые не всем по карману. Если алмазы потеряют в цене процентов двадцать пять, то богатые люди не станут их приобретать, переключившись на другие драгоценности и предметы роскоши». Еще одно месторождение, предупредил он, и может начаться паника.

Но худшее было впереди. В тот момент, когда Обер делал свой мрачный прогноз, в немецкой колонии Германская Юго-Западная Африка, на территории современной Намибии, открыли очередное крупное месторождение алмазов. Миллионы лет алмазы высвобождались из кимберлитовых трубок и медленно продвигались с потоками воды к морю. В Намибии они проделали почти весь этот путь, и как только жители стали присматриваться повнимательнее, алмазы начали находить в пустыне и на пляжах, в результате в 1908 году правительство Германии объявило о создании охранной зоны, которая протянулась вдоль всего побережья на триста шестьдесят километров. Туда и сейчас просто так не попадешь, требуется специальное разрешение, а также справка из полиции об отсутствии судимостей.

Колониальное правительство задействовало тысячи африканских рабочих, чтобы они ползали по пляжам с ситом и просеивали белый песок в поисках алмазов. При этом их заставляли вставлять в рот кляп, чтобы исключить проглатывание камней, а все находки в обязательном порядке сдавать охранникам. За любую попытку кражи строго наказывали. Впоследствии в океане на расстоянии двухсот метров от берега построили плотины со стенами толщиной в двадцать метров, чтобы сдерживать натиск волн, и теперь уже на новых пляжах продолжали просеивать песок. Африканцы прочесывали побережье сначала при немцах, потом во время Первой мировой войны под присмотром местных властей и, наконец, под контролем «Де Бирс», поскольку компания стала частью консорциума, сложившегося вокруг новых приисков после победы союзников в 1919 году. Это странное побережье — отличная метафора для «Де Бирс», поскольку концерн заработал целое состояние, выстраивая баррикады против океана алмазов, грозившего смыть рынок.

В 1908 году и в Южной Африке, и в Париже поняли, что пора возводить новые баррикады, что и было частично сделано. За три года до этого на шахте «Премьер» нашли огромный камень. Он весил три тысячи сто шесть карат и превосходил по размерам все ранее известные. Алмаз этот стал национальным достоянием, но однако трансваальское правительство все-таки распрощалось с ним. Дело в том, что после Бурской войны колония лишилась права самоуправления, став так называемой «коронной колонией», к 1907 году ей вернули это право, но властям нужно было наладить отношения с Британской империей. Поэтому в 1908 году премьер-министр Луи Бота преподнес алмаз королю Эдуарду VII. Король долго сомневался, принимать ли подарок, но в конце концов согласился. Когда презент доставили в Виндзорский замок, монарх расстроился, поскольку камень показался ему весьма заурядным: «Я бы пнул его, попадись он мне на дороге». В итоге алмаз, получивший название «Куллинан», отправили в Амстердам, чтобы распилить на девять больших частей. Самый крупный из получившихся в результате камней весил пятьсот тридцать карат — им украсили королевский скипетр.

Еще несколько бриллиантов вставили в брошь, которую носила невестка короля, впоследствии ставшая королевой Марией, поэтому Елизавета II в шутку называла их «бабушкины обломки».

В 1914 году весь мир готовился к войне, и алмазные компании тоже рыли своеобразные траншеи. Владельцы «Де Бирс» встретились с владельцами «Премьера» и других южноафриканских шахт, и в ходе встречи стороны договорились, что бы ни случилось, действовать сообща, дабы не допустить обвал рынка. Фактически картель имитирует монополию одной компании, и это позволяет обеспечить стабильные цены. Картель помог отрасли выстоять даже в середине 1920-х годов, когда около Лихтенбурга открыли еще два месторождения. Первое случайно обнаружил фермер, у которого по непонятным причинам вдруг стал дохнуть скот, и он решил выкопать яму поглубже.

В воде что-то сверкнуло, а потом сын фермера показал камешек своему учителю естествознания и спросил, не знает ли он, что это такое. В результате в окрестности Лихтенбурга теперь стекалось столько желающих попытать счастья, что правительству пришлось взять процесс под контроль. Мартовским утром 1927 года за заградительной веревкой выстроились в очередь, словно марафонцы перед забегом, двадцать тысяч человек. Выглядели они дико — в шляпах, но босые, в руках колышки, а в глазах — голодный блеск. Ровно в десять часов в присутствии пятидесяти тысяч зрителей в воздух взметнулся британский флаг, и в облаке желтой пыли началась настоящая давка. Наверное, это чем-то напоминало первые отраслевые аукционы «Де Бирс»: те, кто посильнее, и те, у кого имелись связи, могли отхватить участок получше, а слабаков оттесняли на периферию.

В годы Великой депрессии цены на алмазы падали, как и почти на все, но к середине 1930-х годов алмазы стали одними из немногих предметов роскоши в Европе, стоимость которых росла вместе с ростом влияния Адольфа Браepa. Простые люди понимали, что в войну бумажные деньги обесценятся, и, как и в свое время парижане, предпочитали вкладывать средства в алмазы. Однако они не знали об эффекте перенасыщения рынка, и десять лет спустя миллионы беженцев обнаружили, что спрятанные украшения почти ничего не стоят. Американский рынок пресытился, Британия запретила импорт.

Беженцы выстраивались в очереди перед ломбардами, чтобы снова и снова услышать отказ. Увы, такова судьба всех обычных драгоценностей на рынке подержанных товаров. Сегодня драгоценности, если это не эксклюзив, а ширпотреб, дешевеют сразу же после покупки. Марк Твен в свое время сказал: «Давайте не будем капризничать: лучше иметь подержанные бриллианты, чем совсем никаких». Тем не менее большинство людей не согласны с данным высказыванием, поскольку с драгоценностями связано немало суеверий и никто не хочет носить украшения после кого-то. В тот момент, когда вы выруливаете на новом авто из салона, вы автоматически теряете двадцать процентов его стоимости, но как только вы вынесли из ювелирного салона только что приобретенное кольцо с бриллиантом, то потеряли уже целых шестьдесят процентов его стоимости. В 1971 году сотрудники одного британского журнала провели эксперимент: купили бриллиант весом чуть меньше полутора карата за две тысячи пятьсот девяносто пять фунтов, а когда попытались перепродать камень неделю спустя, то им предложили за него максимум всего лишь тысячу фунтов. Сегодня самое выгодное — это продавать бриллианты самому, наверное, поэтому индийский квартал Манчестера славится не только карри, но и драгоценностями. В 1970-х годах в Великобританию хлынули толпы этнических индусов из Уганды. Им дали на отъезд всего два с половиной месяца, а с собой позволили взять только то золото и бриллианты, которые можно было провезти на себе. Приехав на новое место, индусы открыли множество лавочек, в которых торговали ювелирными изделиями, причем эти лавочки продержались на плаву вплоть до самого начала XXI века, видимо, потому, что люди боялись, что им снова придется куда-то бежать.

К 1945 году «Де Бирс» пришлось пересмотреть свою стратегию. К тому времени в Европе почти не осталось монархий, а значит, не было и заказов на короны и тиары. Компания понимала, что нужно демократизировать бриллианты, как в свое время Микимото демократизировал жемчуг. Предстояло выполнить непростую задачу — привлечь массового покупателя, но при этом сохранить эксклюзивность. В итоге решили сконцентрировать все внимание на одном виде украшений. Микимото в свое время сделал ставку на ожерелья, а маркетологи «Де Бирс» выбрали обручальные кольца.

Вообще-то прецеденты в мировой истории уже бывали. Первое «задокументированное» кольцо с бриллиантом подарили в конце XV века, вскоре после изобретения фасетной огранки в Брюгге. В 1477 году восемнадцатилетний эрцгерцог Максимилиан, позднее ставший императором Священной Римской империи, сделал предложение двадцатилетней Марии Бургундской, за которой давали богатое приданое, включая территорию современной Бельгии и Нидерландов. За несколько месяцев до свадебной церемонии один из советников писал Максимилиану: «Ваше Величество, необходимо заказать кольцо с бриллиантом и еще одно золотое и преподнести невесте». В своей рекламной кампании маркетологи «Де Бирс» ссылались в том числе и на этот случай, желая продемонстрировать, что еще в те далекие времена бриллианты символизировали любовь, но, по правде говоря, история Максимилиана не имеет никакого отношения к нежным чувствам. Мария была дочерью Карла Смелого, герцога Бургундии, который, по слухам, только что велел огранить три камня по новой моде. И подарить невесте новомодный бриллиант из Брюгге было хорошим способом произвести впечатление на человека, который готов дать за дочерью богатое приданое, в том числе и земли, где стоит сам Брюгге, особенно если учесть, что претендентов на руку и сердце девушки было немало.

Разумеется, порой бриллианты действительно символизировали любовь. Например, Мария Стюарт и герцог Норфолк в честь помолвки обменялись бриллиантами, и Мария писала жениху, что носит его подарок спрятанным в лифе платья. Ее кузина Елизавета I любила использовать бриллианты для флирта: это были так называемые «писчие кольца», которыми она выцарапывала любовные записки на оконных стеклах.

Но в те далекие дни любой цветок, камешек, птичка или зверь обязательно что-нибудь символизировали, а бриллианты долгое время воспринимались как нечто зловещее. В ранних лапидариях алмаз даже называют ядовитым, хотя это всего лишь миф, придуманный специально, чтобы рабочие на индийских приисках не вздумали глотать камни. Кроме того, бриллианты долгое время символизировали войны и искусство управлять государством. На большой и необычной ренессансной медали, отлитой в честь похода Генриха II во Фландрию, мы видим изображение кольца с бриллиантом, внутри которого карта мира, тут же пальмовая ветвь (символ триумфа и паломничества) и оливковая ветвь (символ мира, что воцарился после одержанной победы). И наконец, бриллианты символизировали несломленную и непобежденную душу. Неудивительно, что их не воспринимали в качестве подарка для возлюбленной. В 1855 году историк Чарлз Эдвардс опубликовал книгу «История колец», в которой нет упоминаний об обручальных кольцах с бриллиантами. Автор считал «самым лучшим подарком в знак любви и дружбы» так называемое кольцо-гиммель.

Это кольцо-головоломка, оно состоит из пары или тройки колец, которые можно сложить в единое целое.

Примерно в 1946 году компания «Де Бирс» провела опрос более пяти тысяч молодых американцев, и выяснилось, что целевая аудитория вообще не ассоциирует помолвку с бриллиантами. Алмазы никого не интересовали — представители послевоенного поколения жаждали наверстать упущенное и приобрести то, чего они были лишены во время войны: машины, шубы, туры в дальние страны. А уж если и покупать обручальные кольца, то с экзотическими, яркими камнями: рубинами, сапфирами и бирюзой. Бриллианты казались молодежи бесцветными и лишенными радости, как и само военное время.

Итак, чтобы решить проблему, руководители «Де Бирс» наняли специалистов нью-йоркского рекламного агентства, и те создали серию романтических плакатов по мотивам французской живописи со слащавыми надписями вроде: «Как хорошо, что сказка стала былью…»; «Сколь нежно они смотрят друг на друга у алтаря…»; «Их первый вальс…»; «Каждый миг их любви воплотился в ярких глубинах бриллианта, который станет отныне символом счастья». Рекламная кампания шла ни шатко ни валко вплоть до памятного апрельского вечера 1947 года, когда копирайтер Фрэнсис Джерети заработалась за полночь. Она устала сочинять романтическую дребедень и очень хотела поскорее уйти домой. Но клиенту нужен был яркий и броский лозунг. «Усталая, я уронила голову и взмолилась: «Господи, помоги мне придумать слоган, прошу Тебя». И тут же села и написала: «Бриллианты навсегда»».

Это было блестящее решение: лаконично и убедительно. Всего лишь два слова воплощали и концепцию вечной любви, и бессмертие и содержали намек на то, что бриллианты — это выгодное капиталовложение. «Де Бирс» хотела удержать цены, и, как ни странно, это ей удалось. Бриллианты и сейчас не теряют своей привлекательности, несмотря на то что в последние годы их стало еще больше. В 1970-х кимберлитовые трубки обнаружили в Австралии, в 1980-х — в Сибири. «Де Бирс» заключила с русскими сделку и провела рекламную кампанию по продвижению на рынке бриллиантов в четверть или половину карата, которые в огромных количествах добывали в СССР. В моду вошли кольца с несколькими маленькими камнями. Совсем недавно, в 1990-е годы, алмазная лихорадка началась и в Северной Канаде. Алмазов в мире очень много. С 400 года до нашей эры и вплоть до сегодняшнего дня было добыто около трех с половиной миллиардов карат, причем сорок процентов всего объема — в промежуток с 1991 по 2003 год.

Подобная ситуация могла бы плачевно сказаться на «Де Бирс», и действительно, в 1998 году эксперты посоветовали этой компании перестать исполнять роль «хранителя рынка» и начать распродавать запасы. Однако, несмотря на то что сейчас в мире в два раза больше бриллиантов, чем пятнадцать лет назад, и за последние семь лет «Де Бирс» избавилась от целой горы бриллиантов на сумму в четыре миллиарда долларов (Мэтью Харт сравнивал этот процесс с очисткой дорожек от снега), рынок вырос и готов к новым поставкам.

Слоган «Бриллианты навсегда» перевели на тридцать с лишним языков, совсем недавно — на китайский, и сегодня примерно восемьдесят процентов обручальных колец в Европе, Америке и Японии украшены бриллиантами. Даже в Китае, где рекламная кампания началась только в 1993 году, половина городских жителей отказывается от традиционной зеленой яшмы в пользу самого твердого минерала в мире.

Но и это еще не всё. Теперь бриллианты предназначены не только для замужних дам, а для всех «независимых женщин», поскольку «Де Бирс» начала новую рекламную кампанию с нотками феминизма, призывая женщин «выразить себя и надеть кольца и на другую руку: левая рука качает колыбель, а правая — управляет миром; левая рука говорит «мы», а правая — «я»; левая рука — это ваше сердце, а правая — ваш голос». Началась активная пропаганда стиля хип-хоп среди мужчин. И даже пары, давно состоящие в браке, стали целевой аудиторией маркетологов. В последние десять лет ювелиры активно пропагандируют новый список подарков на юбилей. Раньше женщинам приходилось целых шестьдесят лет ждать так называемой бриллиантовой свадьбы, тогда как сейчас ювелиры предлагают дарить эти камни также на десятую и тридцатую годовщины бракосочетания. Да уж, действительно, «бриллианты навсегда».

Хотя слоган «Бриллианты навсегда» и совершил переворот в продажах, на самом деле это не более чем броская фраза, которая не соответствует действительности. Да, алмаз рождается при потрясающе высоких температурах. Бесспорно, это самый твердый минерал в мире. Но, по правде говоря, алмазы останутся с вами «навсегда» только при условии, что вы будете за ними ухаживать, как и за прочими обитателями шкатулки с драгоценностями.

Вопрос о стойкости алмаза занимал ювелиров и ученых на протяжении веков. В 1690-х годах великий герцог Тосканы Козимо Медичи убедил флорентийских ученых направить на алмаз лучи света через «зажигательное стекло». В ходе эксперимента «камень треснул, блеснул и исчез, не оставив никаких следов». Это казалось магией — драгоценный камень вдруг взял да и растворился в воздухе. Разумеется, возникло множество вопросов. Он взорвался? Сжался? Стал невидимым? Это фокус? Вся Европа смаковала подробности. но, прежде чем кто-то предложил рациональное объяснение, прошло немало лет.

Впервые к разгадке подобрались во время двух экспериментов, проведенных в 1770-х годах. Сначала месье Ле Бланк, известный парижский ювелир, официально заявил, что алмаз «выдерживает печь». Когда ему не поверили, он в сердцах бросил в печь мешок отличных бразильских алмазов. В этом не было ничего нового. Ле Бланк часто подвергал алмазы воздействию высоких температур, чтобы улучшить их качество, поскольку жар так же благоприятно воздействует на алмазы, как на сапфиры и рубины. Однако, к радости участников спора, когда спустя три часа ювелир открыл заслонку, в печи ничего не было. Как и во Флоренции, драгоценные камни исчезли без следа.

Эксперименты продолжил французский ученый Антуан Лоран Лавуазье. Он не был свидетелем фокуса с исчезновением алмаза, но решил, что следующий аналогичный ни за что не пропустит, и когда другой парижский ювелир предложил пожертвовать для опытов три алмаза, Лавуазье согласился, но при условии, что эксперимент будет проведен по его правилам. Ювелир облепил камни углем и поместил в запаянную колбу. Через три часа оказалось, что алмазы на месте и ничуть не изменились. Почему же один эксперимент провалился, а другой нет? Лавуазье ближе остальных подошел к разгадке, когда предположил, что все дело в доступе воздуха и при наличии кислорода алмаз превращается в двуокись углерода, однако он так до конца и не был уверен, как происходит процесс. И только в 1796 году Смитсон Теннант, окисляя селитрой одинаковые количества алмаза, графита и древесного угля, установил, что они дают равные количества углекислого газа и, следовательно, имеют одинаковую химическую природу. Теннант продемонстрировал, что алмаз — это тот же графит, только в более красивой форме.

Что касается ударопрочности алмазов, то надо помнить, что эти камни очень твердые, но не крепкие. Возможно, где-нибудь в другой области два этих прилагательных и являются синонимами, но только не в ювелирном деле. Самым крепким камнем считается яшма; кусочек яшмы вряд ли удастся раздробить даже молотком, несмотря на то что по шкале Мооса она имеет индекс всего 6,5. Но если вы попробуете ударить молотком по алмазу, то останутся одни осколки. В XVIII веке путешественник Джон Мо описывал, как старатели на бразильских приисках находили большие камни, а потом только для перспективного клиента устраивали проверку с помощью молотка. Когда камень разбивался, покупатель пожимал плечами, говорил, что это и не алмаз вовсе, но покупал осколки за номинальную сумму в качестве акта доброй воли.

Миф о том, что настоящие бриллианты ничем не раздробить, сослужил дурную службу не только самим бриллиантам. В начале XVI века конкистадор Франциско Писарро и его товарищи расколошматили кучу прекрасных изумрудов, решив, что изумруды тоже должны быть несокрушимыми. За полтора тысячелетия до этого, во времена Плиния, считалось, что бриллиант можно разбить, лишь капнув на него кровью только что принесенного в жертву ребенка или ягненка. Плиний, как и многие ученые вплоть до XVII века, когда этот факт приводился в числе геологических курьезов, размышлял, отважился ли хоть кто-нибудь на подобный эксперимент: «Какой роковой случайности мы обязаны подобному открытию? И что навело на мысль человека, первым проводившего эксперимент такой ценой?» Спешу успокоить Плиния. Скорее всего, это метафора, имеющая то же происхождение, что и христианский символ «агнец Божий». Алмаз — самая твердая субстанция, а принесенный в жертву барашек воплощает невинность, то есть единственный способ сокрушить жестокость — любовью.

Места, где продают и ограняют драгоценные камни, часто напоминают муравейник. Это сравнение справедливо и для некоторых уголков старинного алмазного района в бельгийском Антверпене, и для знаменитой Сорок седьмой улицы в Нью-Йорке, и для центров огранки в Сурате, что в Западной Индии. Лабиринты аллей и проходов, нагромождения зданий и лавок словно созданы по модели кристаллической решетки алмаза.

Чтобы добраться до офиса Габи Толковски в Алмазном клубе Антверпена, нужно покинуть широкие оживленные улицы исторического центра и нырнуть в хитросплетение пешеходных улочек, проход на которые охраняют вооруженные полицейские. Перед входом в Алмазный клуб придется постоять в очереди, чтобы предъявить паспорт охраннику за пуленепробиваемым стеклом, потом пройти через многочисленные металлоискатели и подняться на лифте, утыканном видеокамерами. Мне дали подробные инструкции: подняться на одном лифте, выйти, миновать коридор, подняться на другом лифте и пройти по еще одному длинному коридору. Правда, я пару раз не туда свернула, но в конце концов нашла-таки нужную дверь и самого Габи, сидящего за столом перед бежевым сейфом. Он по телефону утешал охранников, обеспокоенных моим долгим отсутствием.

— Если бы вы еще чуток подзадержались, то они снарядили бы на ваши поиски спасательный отряд, — пошутил он.

Габи считается одним из величайших гранильщиков мира. Его двоюродный дед — знаменитый Марсель Толковски, который в 1919 году в возрасте девятнадцати лет написал первую в мире книгу об огранке круглых бриллиантов. Это было довольно рискованное предприятие, ведь до сих пор секреты огранки не выходили за пределы узкого круга, в основном еврейских общин, и хотя многие люди владели этим мастерством, никому в голову не приходило сесть и написать предназначенную для широкого круга читателей книгу о правильных углах и идеальных пропорциях.

Возможно, будь Марсель постарше, он бы не осмелился на подобную публикацию, но он был молод, изучал в Лондонском университете инженерное дело и потому рискнул. Параметры идеального бриллианта, которые рассчитал Толковски, используются до сих пор.

Внучатый племянник Марселя тоже обладает смелостью, но иного толка. Он берет большие и самые ценные камни, исследует их контуры и ландшафты, отмечает все риски, а потом, изучив их лучше, чем некоторые помнят лица своих возлюбленных, придает новую форму. Забавно, что гранильщики используют те же слова, что и мясники, например разделка (когда камень нужно точным ударом разделить на две половины — это занятие тоже требует изрядной доли смелости), распилка. При этом Толковски обращается с камнями скорее как пластический хирург.

— Когда я в первый раз вижу камень, то спрашиваю, каким он хочет стать. Все хотят стать самыми красивыми.

Именно такой вопрос он задал перед тем, как приступить в 1997 году к огранке знаменитого «Золотого юбилея», который весил пятьсот сорок пять карат и потеснил с первого места «Куллинана». Выслушав ответ алмаза, Габи придал ему форму диванной подушки, благодаря которой камень светится мягким золотистым светом. До встречи с Габи алмаз носил имя «Безымянный коричневый», а после огранки был приобретен в качестве подарка таиландскому королю, на «золотой» юбилей его правления. То же самое Габи спросил и у алмаза «Столетний», который в необработанном состоянии весил пятьсот девяносто девять карат и был самым крупным из найденных бесцветных алмазов. Поиск ответа занял три года, причем большую часть времени Габи и его семья гостили у «Де Бирс», чей столетний юбилей и должен был ознаменовать новый бриллиант.

— Торопиться нельзя. Ошибешься в одной грани, и пути обратно не будет.

И теперь ограненный бриллиант весит чуть меньше двухсот семидесяти четырех карат — безукоризненный камень чистой воды.

— Обыватели не представляют, что такое огранить алмаз. Думают: чик-чик, отрезал лишнее, и готово.

Но для Габи это своеобразная трехмерная стратегия, когда от каждого шага зависят все остальные и нужно просчитывать на много ходов вперед. Гранильщики, вглядываясь через микроскоп, могут потеряться в глубинах камня, изучая его. Но в какой-то момент приходится принимать решение.

— Оказываешься лицом к лицу с сотней проблем. Нужно учитывать множество факторов: цвет, форма, чистота, грани… А конечный результат только у тебя в голове. А потом погружаешься в работу, словно под гипнозом, поэтому в конце дня обязательно нужно отвлечься: прогуляться, побыть с родными, а иначе станешь рабом камня.

Другие кристаллы, такие как рубины, сапфиры, изумруды, опалы, формируются в стабильной породе и просто растут, как кристаллы соли. А вот алмазы рождаются в движении, поэтому в них иначе чувствуется жизнь. Габи описывает движение света внутри алмаза как «путешествие».

— Свет проходит через прозрачный камень и при этом мерцает, как на поверхности воды, я так и вижу плавающих китов, потому что картинка внезапно оживает.

Габи говорит об алмазах, как учитель об учениках: все они одаренные, но проблемные и требовательные. Большинство из них личности, индивидуальности.

Как и все у них в роду, Габи учился мастерству огранки в цеху, принадлежащем его семье, и постепенно проникался самими сложными «учениками».

— Они были серо-зеленые, коричневые, темно-зеленые, серо-желтые.

Когда такие камни подвергали стандартной огранке, описанной в книге его двоюродного деда, они «не трепетали», поэтому мальчику приходилось изобретать что-то новое. У него с собой был лишь один такой камень, оправленный в кольцо. Специалист сухо описал бы его как «коричневый бриллиант огранки «календула» весом в один карат», но мне он напомнил патину, табак, чай, бергамот, дым, зимнее утром в континентальном европейском городе.

— Такие камни никому не нужны, но они прекрасны.

Габи много размышлял о красоте и о том, что у каждого свои представления о красоте.

— Среди горсти бриллиантов какой-то один вдруг привлечет твое внимание. Это все равно как, допустим, дизайнер сошьет сотню одинаковых платьев и разложит перед тобой. Все равно какое-то понравится тебе больше других.

У Габи на этот счет своя теория, которая связана с нашим зрением. Каждый наш глаз, считает он, создает по половинке картины, которая в мозгу становится единым целым.

— Но у конечного изображения пустота в центре, и что ее заполняет, эту пустоту? Фантазия! Вот почему людям нравятся бриллианты. Они настоящие, но оставляют место для полета нашей фантазии.

Именно это привлекало в алмазах людей разных культур, объяснил мой собеседник, и действительно, алмазы — чуть ли не первый предмет международной торговли.

— В течение пяти минут можно успеть поговорить на пяти разных языках, с людьми из Японии, Северной Африки, ЮАР, с Камчатки и с соседней улицы. Но на каком бы языке они ни говорили, все знают, что слово «мазаль» (что в переводе с иврита обозначает «удача») — это сигнал «по рукам!». Как только ты его произнес — сделка заключена.

Рестораны в алмазном квартале подтверждают слова Габи: помимо бельгийских баров и шоколадных лавок мне попались кошерные еврейские кафе, мусульманские бистро, вегетарианские индийские ресторанчики. Последние предназначены специально для приверженцев джайнизма, которые за последние сто лет стали самыми влиятельными игроками на рынке продаж алмазов. Поскольку религия запрещает им убийства в любой форме, они не могут выращивать скот, шить шубы и тому подобное. А вот торговля драгоценностями, производство масла или выдача ссуд считаются мирными занятиями, хотя история знала и другие случаи.

Маркетологи понимают, что легенды об известных драгоценностях, вроде «Надежды» и «Орлова», — палка о двух концах; максимум, с чем готовы мириться потребители, — это небольшое симпатичное проклятие, которое затронуло кого-то давным-давно и в другой стране. Никто не хочет слышать о настоящих проклятиях, от которых до сих пор страдают невинные люди, хотя именно с этим сейчас столкнулся алмазный бизнес. Американский журналист Грег Кэмпбелл начинает свою книгу «Кровавые алмазы» с истории Исмаила Далрами, которому в июле 1996 года отрубили обе руки «двумя быстрыми ударами топора». Исмаил не просил о пощаде, лишь молча снял с пальца маленькое колечко, которое изготовил для него сын, и положил в карман. Это было последнее, что бедняга сделал своими руками. В чем он провинился? Лишь в том, что жил слишком близко к алмазному прииску в джунглях Сьерра-Леоне. Увечья нанесли ему боевики Объединенного революционного фронта (ОРФ), которые хотели взять прииск под свой контроль. Одурманенные наркотиками солдаты выстроили в шеренгу местных жителей и начали отрубать им руки, ноги, уши и все, что угодно, чтобы деревня опустела за пару часов. И вскоре все жители, кто не хотел покидать родной дом, уже корчились на земле, истекая кровью.

По оценкам Кэмпбелла, ОРФ ежегодно зарабатывает от двадцати пяти до ста двадцати пяти миллионов долларов на продаже необработанных алмазов, деньги идут на покупку наркотиков, еды и оружия. Незаконные алмазы составляют около трех процентов от тех, что продаются на мировом рынке, и немало их побывало в карманах боевиков «Аль-Каиды» в рамках разветвленной системы по отмыванию денег. Сплошь и рядом эти камни покупают в подарок в честь помолвки как символ любви и счастья, или же их приобретают те самые независимые женщины, к правой руке которых апеллировала «Де Бирс». Многие владельцы даже не представляют, сколько по-настоящему стоят их бриллианты. А цена их — человеческие жизни.

— Бриллианты должны приносить радость, но на самом деле от них одно лишь горе, — говорит Сориус Самура, режиссер из Сьерра-Леоне, снявший несколько документальных фильмов о трагедиях, которые регулярно разыгрываются у него на родине. — Благодаря приискам мы могли бы добиться того же уровня жизни, что и в развитых европейских странах, а вместо этого мы убиваем, насилуем и калечим друг друга. Идет бессмысленная война за алмазы, и выхода нет.

Проведя ряд анализов, можно установить происхождение почти любого драгоценного камня, поскольку они отличаются друг от друга. Но алмазы сформировались не в тех местах, где их нашли, а глубоко под земной корой. Некоторые остаются там, куда их выбросило из кимберлитовой трубки, другие могут путешествовать по рекам на тысячи миль. На самом деле ни в Индии, ни в Бразилии никаких кимберлитовых трубок нет, а это позволяет предположить, что алмазы попали в земную кору в момент существования одного большого континента Гондваны. Поэтому, несмотря на то что все бриллианты сертифицируются с указанием источника, мы не можем знать наверняка, где их добыли, в Сьерра-Леоне, Ботсване или в России, не расплачивались ли ими за организацию трагедии 11 сентября, и кто их нашел — шахтеры в Канаде или Австралии, чей труд достойно оплатили, или кто-то еще. Как сказал один из специалистов Главного бюджетно-контрольного управления США, на алмазах не стоит подпись.

Возможно, Плиний был прав, и единственное, что действительно может пошатнуть непоколебимый рынок алмазов, — это кровь невинных. «Кровавые», или, как их еще называют, «конфликтные», алмазы — угроза всей отрасли. В одной журнальной статье говорилось, что директору некоего известного концерна как-то раз приснился кошмар, в котором знаменитый слоган «Де Бирс» превратился в «Ампутация навсегда».

Вообще-то сама компания «Де Бирс» не замечена в торговле «кровавыми» алмазами. С 1999 года концерн продает исключительно алмазы со своих шахт, а со Сьерра-Леоне не заключал никаких сделок с 1985 года. Мало того, «Де Бирс» сотрудничает с ООН, чтобы положить конец незаконному обороту алмазов, но в любом случае все, что бьет по интересам отрасли, автоматически затрагивает и главного игрока на рынке.

Пытаясь спасти свою репутацию, алмазодобывающие компании учредили новую сертификационную схему — «Кимберлийский процесс». Это двусторонняя инициатива. С одной стороны, правозащитные организации стремятся положить конец торговле «кровавыми» алмазами, с другой — сами компании не желают терпеть убытки. Продавцы бриллиантов не хотят, чтобы покупатели, глядя на обручальное кольцо, задавались вопросом, уж не стоило ли оно кому-то ноги, губы или родного дома. Но если мы попробуем задать такой вопрос вслух, нас тут же начнут уверять, что камни, которые мы покупаем сегодня, никому не навредили вчера. Говорить правду не в интересах продавцов.

Результаты нововведения неоднозначны. Хотя в 2003 году Сенат США принял закон, запрещающий продажу «конфликтных» алмазов, в ходе независимого опроса стало известно, что девяносто три процента покупателей бриллиантов не в курсе существования новой сертификационной схемы. Лишь тридцать процентов респондентов вообще слышали когда-либо о «конфликтных» бриллиантах, из них половина не совсем понимает, что значит этот термин, а около семидесяти пяти процентов всех купивших изделия с бриллиантами не интересовались их происхождением и не просили показать документы. Похоже, все эти ужасные истории пока что не отразились на доходах алмазных компаний. Но если бы цены искусственно не удерживали на высоком уровне, Исмаил Далрами не лишился бы обеих рук, а бушмены — своей земли в Ботсване, поскольку тогда за прииски просто не имело бы смысла сражаться.

У некоторых бриллиантов нет истории, они не родились миллионы лет назад в результате поразительного природного явления. Их попросту изготовили в прошлую пятницу в небольшом агрегате, по форме и размерам напоминающем стиральную машину.

Представьте, что перед вами лежат два цветных алмаза. Назовем их «Надежда» и «Милосердие». Оба весят около карата. Оба месяц назад прошли огранку у замечательных мастеров. Они похожи как братья-близнецы. Даже эксперт не сможет различить их, да и вообще разницу можно установить, только если засунуть алмазы в аппарат стоимостью в десятки тысяч долларов, который определит, что камни немного по-разному излучают свет. Других отличий нет. Зато существует вероятность в три-четыре процента, что «Надежду» привезли из зоны конфликта, у «Милосердия» абсолютно точно нет такого страшного багажа. Из-за «Надежды» нанесли ущерб природе, «Милосердие» не причинило ей никакого вреда, при этом последний бриллиант стоит раза в два дешевле. Какой из двух камней купили бы вы? Повторяю, они выглядят совершенно идентично, и никто из друзей не узнает, пока вы сами не скажете. Логичнее было бы приобрести «Милосердие», но в случае с покупкой ювелирных украшений логика часто не работает, и люди, если у них есть выбор, как правило, предпочитают «Надежду».

Человечество начало мечтать о том, чтобы научиться делать алмазы из графита, с того самого дня, как Смитсон Теннант доказал в 1796 году, что это одно и то же вещество. Однако вплоть до необычной находки, сделанной в далеком каньоне в Аризоне, ученым не хватало в рецептуре одного ингредиента. Каньон Дьявола — это огромный метеоритный кратер более километра в диаметре. Он образовался, когда пятьдесят тысяч лет назад, словно пушечное ядро в цементе, взорвался метеорит. Взрыв был такой силы, что метеорит почти целиком превратился в порошок, но все же находили его фрагменты весом до десяти килограммов, и в некоторых содержались крошечные бриллиантики. В середине XIX века территорию наводнили старатели, которые искали золото и серебро. Их не интересовал скучный тяжелый металл. Но потом развернулось масштабное строительство, приехали инженеры и геодезисты, и некоторые присмотрелись к обломкам метеорита. К началу 1890-х годов метеорит из каньона Дьявола уже вовсю распродавали на сувениры. Один такой сувенир отправили нобелевскому лауреату Фердинанду Фредерику Анри Муассану, который решил, что крошечные бриллианты и станут ключом к разгадке тайны, как же формируются алмазы.

Муассан пришел к выводу, что алмазы получаются благодаря сочетанию высоких температур и непомерно высокого давления, а ключом ко всему является железо. Однажды в 1904 году после долгих экспериментов он вынул из кристаллизатора крошечный кристаллик, который сиял, как алмаз, и обладал такой же хорошей режущей способностью. До самой смерти, наступившей три года спустя, ученый свято верил, что ему удалось получить бриллианты. Однако создал он совсем другой материал. Это карбид кремния, почти такой же твердый, как алмаз (9,3 по шкале Мооса) и такой же искрящийся. Сегодня его называют муассанитом, и это один из самых красивых заменителей алмазов.

Спустя пятьдесят лет команда американских ученых из «Дженерал электрик» долгое время безуспешно билась над созданием синтетических бриллиантов, изучая метеорит из каньона Дьявола. И вот наконец у них получилось, только на этот раз на помощь пришло не железо, а металл под названием троилит, который является соединением железа и серы. Ученые надеялись, что если расплавить троилит до жидкого состояния, то он сыграет роль растворителя и оторвет атомы углерода в графите, а потом под воздействием высоких температур и давления атомы кристаллизуются в алмаз.

— Это был холодный день, — вспоминал Трэйси Холл, — но через окно ярко светило солнце. Я поместил немного троилита в графитовую трубку, а потом включил систему.

В итоге давление достигло ста тысяч атмосфер — представьте себе Эйфелеву башню, балансирующую на чайном блюдце, а температура — тысячи шестисот градусов по Цельсию. Система была на грани своих возможностей, пришлось ее выключить. Привычным жестом, как уже много раз за последние годы, Трэйси сломал капсулу.

— Увидев сверкание, исходившее от дюжин мелких треугольных граней, я понял, что людям удалось наконец создать алмазы. Я ощутил слабость в коленях и был вынужден сесть. Меня переполняли чувства.

К 1957 году «Дженерал электрик» уже вовсю рекламировала свое изобретение как альтернативу промышленным алмазам «Де Бирс», при этом спонсируя работу еще одной группы ученых, которые экспериментировали с другими материалами, богатыми углеродом. Химик Боб Венторф пытался получить самое твердое вещество на земле из всего чего угодно: кровельной мастики, кленовой древесины или даже своего любимого арахисового масла.

— Масло превращалось в крошечные зеленые алмазы, — рассказывал Боб журналистам, которые толпами приходили взять у него интервью. — Почему зеленые? Из-за азота.

Когда в 1991 году развалился Советский Союз, многие блестящие ученые остались без работы и заскучали, а технология уже успела развиться до такого уровня, чтобы производить алмазы ювелирного качества. Не прошло и десяти лет, как алмазодобывающие компании столкнулись с серьезным противником — публике представили почти идеальные синтетические алмазы весом до пяти карат, и их невозможно было отличить от натуральных, по крайней мере невооруженным глазом.

Одним из участников гонки за синтетическими алмазами был Том Чатем. Хотя его отец первым синтезировал изумруды высокого качества, сначала он мечтал создать алмазы. Через шестьдесят лет сын исполнил мечту отца. Его вдохновила поездка в Новосибирск в 1999 году, где он услышал об исследованиях в области создания синтетических драгоценных камней. Отправляясь в Россию, Том был готов к чему угодно, но только не к тому, что увидел: «Тысячи ученых просто сидели в своих кабинетах и рекламировали собственные достижения. Идешь по коридору, вдруг распахивается первая попавшаяся дверь, и тебя знакомят с «Борисом, который специализируется на углеродах», а он тебе тут же показывает какие-нибудь хитроумные системы. В соседнем кабинете парень выращивает изумруды, дальше кто-то еще что-то выращивает… Сырье бесплатное, накладные расходы оплачивают научные центры, а потом контрабандой отправляют кристаллы куда-нибудь в Бангкок и продают их там по дешевке».

Том показал один из русских синтетических алмазов человеку по имени Уилли Голдберг, который вплоть до своей смерти в 2003 году конкурировал с Габи Толковски за право называться лучшим гранильщиком. Изучив алмаз, Голдберг некоторое время помолчал, а затем достал из кармана точно такой же камень и сказал:

— Я не знаю, что делать, Том. Вчера он стоил миллион долларов.

Том ответил:

— Если он стоит миллион долларов в наших мыслях, значит, это так и есть, но, в конце концов, это всего лишь камень.

Как только на рынке появились конкурентоспособные синтетические алмазы ювелирного качества, гиганты типа «Де Бирс» тоже взялись за дело. Для начала пришлось пересмотреть свой лозунг. Затем взять на вооружение народную мудрость, которая гласит: если не можешь победить, присоединяйся к победителю и бей с тыла! Поэтому концерн открыл собственные лаборатории по производству синтетических алмазов. Сегодня компания «Де Бирс» входит в число крупнейших производителей промышленных синтетических алмазов. Работы ведутся в условиях повышенной секретности на острове Мэн. Помимо этого магнатам следовало гарантировать, что синтетические алмазы всегда можно будет выявить. Компания запустила «Программу защиты драгоценностей» и потратила миллионы фунтов на разработку серии тестов, которые помогли бы определить, настоящий камень или синтетический. Пока что концерн преуспел: «океан» до сих пор удается сдержать, а дорогие анализаторы бесплатно поставляются в ключевые лаборатории. Но чуть ли не каждый производитель синтетических камней втайне мечтает создать такие алмазы, которые не распознает никакая машина. А поскольку над решением этой задачи бьются лучшие умы, то рано или поздно баррикады рухнут, это лишь вопрос времени. Но так ли опасен океан, что плещется за этими баррикадами?

Пока что роль синтетических камней на рынке драгоценностей трудно оценить. Какой камень предпочтут люди в будущем, когда у них появится выбор? «Надежду» или «Милосердие»? В 1990-х годах я провела серию интервью с влиятельными жителями Гонконга, которые признались не для печати, что зачастую их модные сумки и дизайнерские аксессуары — это подделки, привезенные из материкового Китая. Помню, одна дама сказала мне: «Ну, они выглядят абсолютно идентично, ношу их я все равно лишь один сезон, кроме того, я так богата, что никто и не заподозрит, что они не настоящие, а заплатила я в двадцать раз меньше, и это не может не радовать». В Гонконге настоящие дизайнерские вещи зачастую покупают представители среднего класса, которые испытывают сильное давление со стороны общества и хотят доказать свою финансовую состоятельность. Возможно, то же самое со временем случится и с бриллиантами. Если вы миллионер, то никто и не заподозрит, что на вас синтетические камни, и вы можете себе позволить их приобрести, окружив себя пеленой иллюзии.

Если производители синтетических камней хотят откусить приличный кусок рынка натуральных алмазов, им требуется то же, что и конкурентам, — умная маркетинговая стратегия. Самая креативная идея родилась вечером 1998 года, когда четверо молодых парней сидели в чикагском баре, попивали пивко и болтали. И вдруг их осенило. Вот алмазы можно создать из арахисового масла, то есть из любой органики, так? А нельзя ли превратить в алмазы человеческий прах? Спустя три года появилась компания, которая называется «Лайфджем» (по-английски «лайф» (life) значит «жизнь»), хотя имеет дело со смертью. Дело в том, что ее сотрудники превращают в алмазы человеческий прах, полученный в результате кремации. Компания успешно развивается и смогла себе позволить привлечь несколько сторонних лабораторий, например лабораторию «Люсент», у которой есть филиал в Москве. Сотрудник московского офиса сказал, что подобные синтетические алмазы — дорогое удовольствие: «Иногда я вообще не понимаю, зачем мы на это подписались. Невозможно экономить за счет прироста производства, каждая партия — штучный товар, кроме того, заказчик ожидает определенный размер и чистоту; если что-то не получается, приходится все переделывать». Сначала из пепла готовят «карбоновый суп», который превращают в пластинки графита, а из них уже создают алмазы. Из большинства читателей этой книги, то есть взрослых людей среднего роста с нормальным костным строением, получится до шестисот карат бриллиантов. Вес на «алмазный потенциал» никак не влияет, так как жир сгорает во время кремации. Помимо человеческого праха, можно изготовить алмазы и из праха, скажем, вашего любимого домашнего питомца.

Первым геологом, обращенным в алмаз, стал англичанин по имени Брайан Тэнди. Если бы он узнал об этом, то от души повеселился бы. Брайан умер в апреле 2003 года. Вечером был в кино, смотрел веселую комедию, а потом лег спать и не проснулся. Остановка сердца. Ему было пятьдесят шесть.

— Я ужасно рассердилась, что он вот так внезапно ушел от нас. Мы даже не попрощались, — говорит его вдова Лин.

У Брайана остались две взрослые дочери. Это была счастливая любящая семья. После смерти Брайана его жена и девочки «осиротели, просто не могли себе места найти». А потом узнали о возможности превратить человеческие останки в алмаз, и хотя идея казалась дикой, она была не лишена смысла.

— Брайан обожал камни, так что мы решили: ему бы это понравилось, и заказали два небольших алмаза, для девочек. Мне не нужно, муж и так все время со мной, а дочки захотели, чтобы что-то красивое напоминало им о папе.

Понятно, что такие камни продать невозможно, вряд ли кому-то захочется купить бриллиант из останков чужого родственника. Самым неприятным для наших героев было собрать двести граммов праха любимого отца и мужа, чтобы отправить в Америку. Ни вдова, ни дочери не могли себя заставить это сделать, поэтому им на помощь пришел представитель «Лайф-джем» в Великобритании. Спустя полгода им доставили алмазы, упакованные в красивую коробку. Окружающие реагировали по-разному. Гейл, дочь Брайана, вспоминает, что несколько ее друзей возмутились, заявив, что это отвратительно.

— Но я ответила, что не стоит никого осуждать, не побывав в его шкуре, и потом они извинились.

Одна приятельница отца и вовсе отказалась смотреть на алмазы, объяснив, что боится увидеть в них лицо покойного друга. Я спросила, можно ли мне взглянуть. Гейл сняла с правой руки кольцо и передала мне. Бриллиант оказался большим, около карата.

— Мы заказывали в четыре раза меньше, но кристалл все рос и рос, и нам его все равно прислали, другому-то никому не продашь.

Камень был оранжево-желтым — цвет солнца и счастья, совершенно не похожий на гагатовые украшения, которые так любили вдовы в викторианскую эпоху. Возможно, впервые, глядя на бриллиант, я точно знала, на что я смотрю.

Человеческая жизнь — хрупкая штука. Мы живем от одного вдоха до другого и часто пытаемся поддержать иллюзию вечности в поступках, словах, в предметах, которыми себя окружаем, в погоне за удовольствиями, в любви. Увы, это лишь иллюзия, и все мы смертны. Мы можем делать с бриллиантами что угодно, на самом деле это просто красивые пустышки, но внутри них, если хорошенько присмотреться, кровь, пыль, любовь, проклятия, страдания. Что есть бриллиант? Воплощение желания сделать кого-то счастливее? Символ любви? Хвастливый атрибут богатства? Иллюстрация к графику роста продаж «Де Бирс»? Камень, который лежал у меня на ладони, сам был иллюзией, но при этом помогал прорваться сквозь пелену иллюзий.

Я вспомнила то, что сказал мне на прощание Габи Толковски в Антверпене. Я спросила, что он видит, глядя в отполированный бриллиант.

— Я вижу то же, что и все, даже если они этого не знают: свое собственное отражение в каждой из его крошечных граней.