В перерывах между ланчем и коктейлем зал клуба с исцарапанным, истертым множеством ног деревянным полом становился пустым и гулким. Пахло спиртным, духами и табачным дымом. Однако для семейства О'Харли любое место, где собиралась публика, становилось домом, оттого и запах казался им таким же милым и привычным, как другим — мягкое кресло у камина.

Посетители появлялись в зале уже после обеда, когда наступали сумерки, смягчающие его жалкий вид. Но сейчас в два маленьких окна били лучи солнца, беспощадно освещая многострадальные доски пола с порхающей над ними пылью. Зеркало в глубине бара, уставленного бутылками, отбрасывало его яркий свет на маленькую сцену в центре помещения.

— Ну-ка, Эбби, девочка моя, улыбнись веселее!

Фрэнк О'Харли разучивал со своими пятилетними тройняшками короткий танец, который намеревался представить сегодняшним вечером, показывая им плавные изящные движения, демонстрируя необыкновенную гибкость своего натренированного тела. Они выступали в недорогом семейном отеле в красивом курортном городке Поконос. По его убеждению, три малышки непременно тронут сердца зрителей.

— Жаль, Фрэнк, что эта затея не пришла тебе в голову пораньше. — Его жена Молли сидела в углу за столиком, наспех пришивая банты к белым платьицам, которые через несколько часов предстояло надеть их дочерям. — Сам знаешь, какая из меня швея.

— Молли, любовь моя, зато ты актриса, какой у Фрэнка О'Харли в жизни не бывало!

— Что правда, то правда, — усмехнувшись, пробормотала она.

— Так, девочки, попробуем еще раз!

Он подбодрил дочек широкой улыбкой. Если Господь счел возможным одарить его за один раз тремя ангелочками, что ж, Он имеет право на добрую шутку.

Нежное личико Шантел и ее большие синие глаза уже сейчас обращали на себя внимание. Он весело подмигнул ей, зная, что дочурку не столько интересует танец, сколько бантики на платье. Эбби так и светилась кроткой добротой. Она танцевала потому, что так хочет папа, и радовалась, что сегодня вечером она и сестры будут впервые выступать на сцене. Фрэнк снова попросил ее улыбнуться и присесть в реверансе.

Мадди, с тонкими, как у эльфа, чертами и с пышными волосами, в которых уже угадывался рыжевато-золотистый оттенок, не спускала с отца глаз и в точности повторяла каждое его движение. Сердце Фрэнка переполняла любовь к своим прелестным дочуркам. Он положил руку на плечо сына:

— Дай-ка нам вступление на два такта, Трейс, сынок. И поэнергичнее, повеселее!

Пальцы Трейса послушно забегали по клавишам. Фрэнк очень сожалел, что не в состоянии оплачивать уроки музыки для сына. Одаренный мальчик играл только на слух. В зале зазвучала живая веселая мелодия, и он, подняв голову, посмотрел на отца.

— Ну как, папа?

— Молодчина, сынок! — Фрэнк потрепал мальчугана по голове. — А теперь, девочки, повторим под музыку.

Он терпеливо работал с ребятишками еще с четверть часа, заставляя их смеяться над своими ошибками. Конечно, пока этот маленький танец далек от совершенства, но он уже представлял себе, как со временем сделает из него красивый эффектный номер. Курортный сезон уже закончился, но, если повезет, им продлят ангажемент. Жизнь Фрэнка проходила в работе и надежде на повторные ангажементы, и он не видел причин, почему бы его семье не смотреть на нее так же, как он.

Однако, заметив, что Шантел заскучала, он сразу прервал работу, понимая, что скоро занятия надоедят и ее сестрам.

— Замечательно! — Он нагнулся и звонко перецеловал дочурок. Хотелось бы ему иметь столько денег, сколько отцовской любви вмещало его сердце. — Зрители будут в восторге!

— А наши имена будут на афише? — спросила Шантел, и Фрэнк разразился восторженным хохотом.

— Хочешь красоваться на афише, голубка? Ты слышишь, Молли?

— Меня это нисколько не удивляет. — Жена опустила работу на колени, давая отдых уставшим пальцам.

— Вот что я тебе скажу, Шантел. Твое имя появится на афише, когда ты научишься исполнять вот такой номер.

Он начал медленно, с кажущейся легкостью исполнять степ, протянув руки к жене и приглашая ее присоединиться к нему. Та с улыбкой встала и подошла к мужу. Многолетний опыт совместных танцев позволял им с первого же шага двигаться в едином ритме.

Эбби потихоньку уселась рядом с Трейсом на скамейку перед пианино и стала смотреть, как танцуют родители. Мальчик наигрывал простую и наивную мелодию, вызвавшую улыбку на милом личике сестры.

— Теперь Шантел начнет разучивать эти па, пока у нее не получится, — пробормотал он.

Эбби улыбнулась ему:

— И тогда наши имена появятся на афише!

— Я могу тебя научить, как это делать, — прошептал Трейс, прислушиваясь к четким ударам ног родителей по деревянной сцене.

— А всех нас научишь?

Десятилетний Трейс не раз поражался привязанности сестренок друг к другу. Любая из них обязательно спросила бы об этом.

— Конечно.

Успокоившись, она снова прислонилась головкой к его плечу. Родители весело смеялись, с удовольствием отбивая замысловатый ритм. Эбби казалось, что они всегда веселы. Даже когда на лице у мамы появлялось сердитое выражение, папа всегда умел растормошить ее и вызвать улыбку. Шантел сосредоточенно следила за танцем, пробовала подражать, но не совсем улавливала шаги. Значит, теперь она разозлится, но не успокоится, пока не добьется своего.

— Я тоже хочу так танцевать, — заявила вдруг Мадди.

Фрэнк засмеялся, обхватил Молли за талию, и они прошли круг, дробно выстукивая ногами сложный ритм.

— Ну, все еще хочешь?

— У меня получится, — упрямо заявила она и начала старательно топать ножкой — пятка, носок, носок, пятка, — пока не вышла на середину сцены.

Пораженный, Фрэнк резко остановился, и Молли от неожиданности наткнулась на него.

— Молли, ты только посмотри!

Откинув со лба волосы, Молли смотрела, как ее маленькая дочка старается овладеть основными приемами степа. И ей это удавалось! Молли охватили гордость с оттенком грусти, понятная только матерям.

— Фрэнк, похоже, придется нам купить еще пару туфель для степа.

— Верно, женушка, видно, новых расходов не избежать!

Фрэнк испытывал огромную гордость и ни капли грусти. Он отпустил жену и сосредоточил внимание на дочке:

— Нет, попробуй сделать вот так еще раз.

Он медленно повторил движения. Подскок, скольжение, удар по полу. Мах, степ, мах, степ и степ в сторону. Он взял Мадди за руку и, старательно приноравливаясь к ее маленьким шажкам, повторил все еще раз. Вместе с ним она все сделала правильно.

— А теперь вот так. — Он воодушевился и посмотрел на Трейса: — Ну-ка, сынок, подыграй нам. А ты, Мадди, слушай счет. И раз, и два, и три, и четыре. Топ! Топ! Тело здесь не участвует, только ноги. Мыском удар вперед по воздуху, затем назад. А ну, попробуй сделать эту фигуру.

Он снова показал ей шаги, и она опять точно повторила их.

— А сейчас проделаем все вместе и закончим скользящим шагом, а руки вот так, видишь? — Он стремительно развел руки в стороны и подмигнул девочке. — У тебя получится.

— Да, получится, — повторила она, сосредоточенно хмуря бровки.

— Задай-ка нам ритм, сынок! — Фрэнк снова взял дочку за руку и, когда она задвигалась в такт ему, восхищенно воскликнул: — Молли, старушка! У нас родилась еще одна танцовщица!

Он подхватил Мадди на руки и подкинул ее в воздух. Она завизжала, но не от страха, что он ее не поймает, а от предвкушения восторга.

Ощущение падения с высоты было таким же восхитительным, как и сам танец.

Ей хотелось летать и летать.

— Раз, два, три! Раз, два, три!

Двадцать четыре ноги неутомимо ударяли по полу. Звуки ударов подхватывало гулкое эхо. Двенадцать молодых девичьих тел, отражавшихся в зеркале во всю стену, синхронно изгибались, поворачивались и подпрыгивали. По взмаху ассистента хореографа они вскидывали вверх руки, выкидывали вперед ноги, наклоняли, резко поворачивали и снова поднимали голову.

Пот катил с них ручьем, брызгами разлетался в стороны. Гибкие сильные пальцы аккомпаниатора стремительно бегали по клавишам пианино, наполняя темпераментной музыкой старый репетиционный зал. Этот зал давно привык к звукам музыки, которой вторили ритмичные удары ног по полу, к бесконечному шуму и движению. Это продолжалось снова и снова, год за годом, и будет продолжаться, пока стоит здание.

Здесь репетировали многие знаменитые артисты. На этих досках легенды шоу-бизнеса неустанно отшлифовывали свои номера. Бесчисленное количество неизвестных и забытых танцоров работали здесь до полного изнеможения. Это был тот Бродвей, который редко видит публика, что платит за концерты.

Ассистент хореографа с запотевшими от духоты стеклами очков выкрикивал названия па, отбивая ритм в ладоши. Рядом с ним стоял хореограф, поставивший этот танец, и следил за танцорами черными и зоркими, как у птиц, глазами.

— Минутку!

Музыка умолкла, движение прекратилось. Усталые танцовщицы облегченно перевели дух, расслабились.

— Это слишком медленно.

Медленно?

Танцовщицы все до единой пораженно закатили глаза, стараясь не обращать внимания на боль в мышцах. Обведя их внимательным взглядом, хореограф разрешил отдохнуть пять минут. Девушки опустились на пол, прислонились к стене и начали массировать икры, сгибать и снова вытягивать ноги, обмениваясь лишь односложными словами. Слишком тяжело давалось дыхание, чтобы расходовать его без надобности. Иссеченный боевыми шрамами пол, на котором они отдыхали, пересекали наклеенные в разных направлениях ленты, служащие отметками для других шоу.

— Хочешь кусочек?

Мадди О'Харли приподнялась и, жадно посмотрев на плитку шоколада, помотала головой. Все равно одного кусочка мало.

— Нет, спасибо. Когда я танцую, у меня от сладкого голова кружится.

— А мне просто необходимо поддержать силы. — Девушка с темной и блестящей от пота кожей отправила в рот сразу несколько квадратиков шоколада. — Этот парень совсем нас загонял. Ему не хватает только хлыста и цепи!

Мадди оглянулась на хореографа, разговаривающего с ассистентом.

— Он настоящий профессионал, но какой-то двужильный. Хотя, думаю, стоит порадоваться тому, что он занялся нами. Еще до окончания репетиций эффект будет налицо.

— Да, конечно, а только сейчас у меня прямо руки чешутся, чтобы…

— Задушить его струной из фортепьяно? — подсказала Мадди и была вознаграждена коротким хриплым смешком.

— Что-то в этом роде.

Мадди чувствовала, что силы ее восстанавливаются и кожа подсохла. В зале сильно пахло потом и фруктовым освежителем.

— Я видела тебя на пробах, — заметила Мадди. — Ты здорово танцевала.

— Спасибо. — Девушка тщательно завернула остаток шоколадки в обертку и сунула в кармашек сумки для танцев. — Меня зовут Ванда Старр, два «эр».

— А я — Мадди О'Харли.

— Да, я знаю.

Имя Мадди было уже довольно известно в театральных кругах. Танцовщики, не имеющие постоянного ангажемента, которых называли бродягами или цыганами из-за того, что им приходилось то и дело кочевать из города в город, из одного клуба в другой, считали ее одной крови с собой. По рассказам женщин Ванда знала, что Мадди из тех, кто не забывает о своем прошлом.

— У меня это первый белый контракт, — понизив голос, призналась Ванда.

— Правда?

Белый контракт заключали с ведущими актерами, розовый — с участниками кордебалета. И различие было весьма серьезное. Удивленная, Мадди повнимательнее присмотрелась к соседке. У нее было выразительное экзотичное лицо с крупными чертами, длинная стройная шея и сильные плечи профессиональной танцовщицы. Она была выше Мадди дюймов на пять — девушка прикинула разницу на взгляд, хотя они сидели на полу.

— То есть ты в первый раз будешь танцевать не в кордебалете?

— В том-то и дело. — Ванда взглянула на остальных танцовщиц. — Признаться, боюсь до смерти!

Мадди вытерла лицо полотенцем.

— Я тоже.

— Да будет тебе! Ты уже выступала в самостоятельной роли.

— Но в этом шоу еще не танцевала. И с Макки мне еще не приходилось работать. — Она проводила взглядом мускулистого и гибкого в свои шестьдесят лет хореографа, который подошел к пианино. — Идем, пора работать.

Танцовщицы встали и выслушали дальнейшие указания.

Еще два долгих часа они репетировали, выслушивали замечания, отрабатывали каждую фигуру. После того как остальных девушек отпустили, Мадди дали отдохнуть десять минут, затем она вернулась в зал, чтобы пройти свою партию. Ей предстояло танцевать в составе кордебалета, а кроме того, исполнять сольный танец, потом с партнером и с другими ведущими актерами. Она готовилась к представлению, как спортсмены к марафону. Репетиции, бесконечные репетиции и строжайшая самодисциплина. В представлении, которое займет два часа десять минут, она проведет на сцене две трети этого времени. Ее мозг и мускулы, без сомнения, усвоят и запомнят все элементы танца. Весь организм ее должен будет по мановению дирижерской палочки работать четко и слаженно.

— Проделай это с руками, вытянутыми на уровень плеч, — сказал Макки. — Перед ударом ногой смени темп и не снижай его, поняла?

Ассистент начал счет, и Мадди исполнила стремительный двухминутный танец, от которого задохнулся бы даже тренированный футболист.

— Уже лучше. — В устах Макки это была настоящая похвала. — Расслабь плечи. — Он подошел и положил на влажные от пота плечи девушки свои широкие ладони. — После поворота встань к сцене левым боком. И движения должны быть смелыми, размашистыми, забудь о плавности, выполняй их резко, энергично. Ты же стриптизерша, а не балерина.

Мадди благодарно улыбнулась ему, потому что, выговаривая ей, он массировал утомленные мышцы ее плеч. У Макки была репутация строгого инструктора, но с душой истинного танцовщика.

— Постараюсь запомнить.

Она снова принялась считать, предоставив телу думать самостоятельно. Энергично, смело, дерзко, как того требовала ее роль. Не имея возможности выразить себя голосом, она делала это своим телом. Резкими толчками выбрасывала в сторону ногу, взмахивала широко разведенными руками, обхватывала свои плечи, потом снова вскидывала руки, в то время как ноги ее автоматически исполняли па в такт счету.

Рыжевато-золотистые волосы взлетали и падали над подхватывающей их ленточкой, потемневшей от пота. На представлении ей придется танцевать с дополнительным весом в виде круто изогнутых крыльев, но она старалась об этом не думать. Лицо ее, блестящее, как мокрый фарфор, не отражало напряжения, с которым ей давался этот страстный стремительный танец. Мелкие точеные черты лица не мешали выразительно передавать характер и эмоции своей героини. Над нежной верхней губой выступили капельки пота, но она улыбалась, усмехалась, презрительно хохотала, умело изображая мимику, соответствующую настроению танца.

Хотя сама Мадди была не очень довольна своей наружностью, без грима лицо ее привлекало своей нежной прелестью — с плавно сужающимся к подбородку овалом, тонкими правильными чертами и большими карими с золотистыми искорками глазами. Для роли Мэри Говард по прозвищу Вдовушка Мэри девушке придется положиться на мастерство гримера, который превратит ее в отчаянную и распутную особу. А сейчас она вкладывала весь свой артистический талант в танец, чтобы при помощи мимики и выразительных телодвижений передать характер стриптизерши с большим стажем, которая стремится изменить свою жизнь.

В каком-то смысле, подумалось Мадди, она всю жизнь готовилась к этой роли — бесконечные разъезды в поездах и на автобусах, по разным городам и клубам, где она выступала перед аудиторией ради еды и удовлетворения своего юного честолюбия. Уже в возрасте пяти лет она умела оценить настроение аудитории. Враждебна публика, равнодушна или отзывчива? Успех или провал выступления часто напрямую зависит от умения понимать настроение зала. Мадди рано сообразила, что достаточно внести в уже известный танец небольшие, едва уловимые новые штрихи, чтобы публика взорвалась восторженными аплодисментами. С тех пор, как она научилась ходить, вся ее жизнь проходила на сцене. И за двадцать шесть лет жизни ей ни разу не пришлось пожалеть об этом.

Год за годом проходили в бесконечных занятиях. И хотя имена и лица учителей вскоре забывались, каждое движение, каждая позиция, каждый шаг твердо запечатлевались в ее мозгу. Если не хватало времени или денег на уроки в танцевальных классах, ее отец устанавливал брус в номере мотеля, чтобы дети могли заниматься у станка.

Она родилась в семье бродячих артистов, появившись на свет вместе с двумя сестричками, когда мама с папой и Трейсом ехали на очередное представление. И было неизбежно, что со временем она станет типичной бродвейской бродяжкой.

Если пробы заканчивались неудачей, она страдала от разочарования. Если ее принимали, она боролась со страхом перед предстоящим выступлением. Зато она никогда не испытывала недостатка уверенности в себе, в своих силах — благодаря природному оптимизму и опыту своей еще недолгой жизни.

Почти шесть лет она боролась за свое будущее самостоятельно, без заботы и помощи родителей, брата и сестренок. Она танцевала в кордебалете и училась в классах. В перерывах между репетициями работала в кафе официанткой, чтобы оплачивать занятия, которым не было видно конца, и покупать балетки, которые слишком быстро изнашивались. Ей стали доверять вторые роли, но она все равно не прекращала заниматься. Наконец ее заработка стало хватать на жизнь и оплату классов, и она ушла из кафе.

До сих пор самой большой ее ролью была ведущая партия в мюзикле «Парк Сюзанны», от которой она получала истинное наслаждение… пока не почувствовала, что полностью исчерпала себя в этом образе. Тогда она сразу рассталась с шоу, на что мог решиться далеко не каждый артист ее статуса.

Сейчас ей досталась роль Мэри, более сложная и серьезная, чем все ее прежние работы. И она трудилась над нею с увлечением и полной самоотдачей, стремясь оправдать доверие режиссера и доказать Бродвею свою способность с блеском играть главные роли.

Музыка смолкла. Мадди остановилась в центре зала, положив руки на талию и тяжело дыша.

Тело ее молило об отдыхе, но, если Макки даст сигнал продолжать, она снова примется за работу.

— Что ж, недурно, малышка.

Он бросил ей полотенце.

С коротким смешком Мадди промокнула пот на лице уже несвежим полотенцем.

— Недурно! Да вы же сами видели, как это было плохо.

— Нет, нет, в самом деле хорошо. — Макки слегка изогнул губы, что у него сходило за улыбку. — Терпеть не могу дерзких танцовщиц! — Но в его взгляде отражалось восхищение и благодарность за неиссякаемый источник энергии, скрытый в этой ладной и крепкой фигурке. Мадди была его инструментом, холстом. Его успех зависел от ее способностей точно так же, как ее успех — от его таланта хореографа.

Мадди накинула полотенце на шею и подошла к пианино, за которым аккомпаниатор наигрывал какую-то мелодию.

— Могу я кое о чем спросить вас, Макки?

— Валяй. — Он вытянул из пачки сигарету, и Мадди, не одобрявшая его привычки к курению, неосознанно осуждающе покачала головой.

— Сколько спектаклей вы уже поставили? Я имею в виду всего, и мюзиклов, и балетов?

— Да я уже и счет им потерял.

— Понятно. — Она не стала возражать, хотя смело поставила бы на спор свои лучшие балетные туфли, что он знает точное число своих работ. — А как вы оцениваете наши шансы с этим шоу?

— Ты что, нервничаешь?

— Не просто нервничаю, а с ума схожу от страха!

Он сделал две короткие затяжки.

— Вообще-то это полезно.

— Только не для меня. Из-за этого страха я не в состоянии нормально выспаться. А мне просто необходимо как следует отдыхать ночью.

Он опять криво усмехнулся.

— У тебя лучший инструктор, то есть я, замечательная музыка, захватывающее либретто и прекрасная работа режиссера. Чего тебе не хватает?

— Аншлага!

Мадди взяла протянутый ассистентом стакан воды и сделала маленький глоток.

Он не считал для себя зазорным разговаривать с ней, потому что испытывал к ней огромное уважение. Не потому, что она играла в «Парке Сюзанны», а потому, что эта девушка и такие же, как она, целеустремленные танцовщики ежедневно трудились до изнеможения, отрабатывая свое мастерство. Мадди было двадцать шесть лет, а она занималась танцами уже больше двадцати лет.

— Ты знаешь, кто наш ангел? [1]

Кивнув, она снова отпила воды и, прежде чем проглотить, подержала ее во рту, наслаждаясь освежающей прохладой.

— «Валентайн рекордс».

— А тебе известно, почему любая звукозаписывающая компания стремится стать единственной, кто спонсирует данный мюзикл?

— Чтобы иметь эксклюзивное право на выпуск его альбома.

— Правильно. — Он смял сигарету, едва удерживаясь, чтобы не достать новую. Его тянуло курить только тогда, когда он не слышал музыку, и не важно, звучала она на самом деле или все происходило только в его голове. К счастью для его легких, это случалось редко. — Так вот, Рид Валентайн, наш ангел-хранитель, — крупный воротила во втором поколении. Говорят, он покруче своего старика. А его в первую очередь интересует прибыль, понимаешь!

— Что ж, это естественно, — после короткого раздумья признала Мадди. — В таком случае от души желаю ему заработать на нас. — Она усмехнулась. — И как можно больше!

— Правильно мыслишь. А теперь марш в душ.

Вода шумела в трубах и извергалась из душа прерывистыми струями, но все равно прекрасно смывала пот и освежала уставшее тело. Упершись руками в кафельную стену, Мадди подставила голову под воду. В этот день с утра она посетила балетные классы. Оттуда сразу отправилась в репетиционный зал, предварительно пройдя с композитором два своих вокальных номера. Насчет пения она не волновалась — у нее был чистый голос, достаточно широкого диапазона и высоты. А главное, силы. Театр не терпит слабых голосов.

Годы, когда формировался ее организм, она провела в составе вокальной группы «Тройняшки О'Харли». Если приходится выступать в барах и клубах с плохой акустикой и ненадежной аудиоаппаратурой, то поневоле приучаешься петь во всю силу легких.

Текст роли она уже выучила наизусть. Завтра предстоит репетиция с другими ведущими актерами — после класса по джазу и перед репетицией танцев. Она немного волновалась относительно актерской игры. В их семье истинной актрисой была Шантел, а Эбби обладала самым гибким и звучным голосом. Мадди надеялась, что ей поможет справиться с ролью сам характер Мэри.

Да, в отличие от сестер Мадди отдавала предпочтение искусству танца. При ее живом темпераменте и врожденном упорстве это был естественный выбор, потому что давал выход неиссякаемой энергии, требуя напряженного и каждодневного труда. Танец захватил ее всю, целиком, с того самого момента, когда отец научил ее простейшему степу в жалком маленьком клубе в Пенсильвании.

«Подумать только, папа! — закрыв душ, пробормотала она. — Твоя дочка уже работает на Бродвее!»

Мадди быстро растерла тело жестким полотенцем и, вытащив из сумки одежду, переоделась и вышла в коридор, куда открывалась дверь репетиционного зала.

В просторном зале перекатывалось эхо самых разных звуков. В дальнем углу композитор и автор либретто опять работали над одной из мелодий мюзикла. Значит, завтра объявят об изменениях, которые придется заучивать всей труппе.

Впрочем, все уже к этому привыкли. Вот и Макки наверняка внесет небольшие новые штрихи в сцену, которую они только что репетировали.

Проходя мимо, Мадди слышала, как по полу шуршат и постукивают балетки, без конца повторяя один и тот же ритмический рисунок. Кто-то из хористов распевал гаммы, мелодично возвышая и понижая голос.

Накинув ремешок сумки на плечо, Мадди легко сбежала по лестнице, думая только о еде. Ей требовалось восполнить запас энергии, растраченной за день репетиций, но сделать это следовало с умом.

Ее натренированный и неизбалованный организм воспринимал йогурт с таким же наслаждением, как и «полбанана» [2]. Сегодня она позволит себе йогурт со свежими фруктами, большую тарелку супа из овсянки и салат из шпината.

У дверей она помедлила и снова прислушалась. Певец по-прежнему тянул свои рулады, приглушенно доносились игра на фортепьяно и дробные удары ног по полу. Звуки были такими же привычными, как собственное сердцебиение, и вызвали у нее растроганную улыбку.

«Господи, благослови Рида Валентайна!» — вознесла она в душе молитву и вышла на улицу, где сразу погрузилась в благоуханные сумерки.

Не успела Мадди сделать и двух шагов, как кто-то сильно рванул ремешок ее сумки, и она быстро обернулась. Это был совсем молоденький паренек, не старше семнадцати лет, но в его жестком взгляде Мадди увидела отчаяние, до боли знакомое ей по первым годам самостоятельной жизни. Между ними началась борьба за сумку.

— Ты должен быть в школе, — тяжело дыша, выговорила она.

Казалось, с этой невысокой девушкой легко будет справиться. Только толкни ее, хватай сумку и беги. Парень удивился ее силе, но и не думал отказываться от поживы: ведь в сумке наверняка были деньги и пластиковая карточка. В тени широкой лестницы никто не замечал их борьбы. Мадди хотела позвать на помощь, но, вспомнив о юном возрасте противника, решила попробовать урезонить его. Ей уже не раз и не два внушали, что это бесполезно, но это не помешало ей предпринять новую попытку.

— Ты хоть знаешь, что у меня в сумке? — спросила она, пытаясь выдернуть у него ремень. Он запыхался еще раньше нее. — Потная одежда да сырое полотенце. И еще мои балетки.

Вспомнив о них, она еще крепче вцепилась в сумку. Профессиональный вор давно уже отказался бы от борьбы и поискал бы более легкую добычу. А этот молокосос принялся обзывать ее. Но она пропускала ругань мимо ушей, прекрасно понимая его состояние.

— Балетки почти новые, но тебе они ни к чему, — продолжала она тем же убедительным тоном. — А мне без них никак нельзя.

Ударившись ногой о металлическое ограждение, она и сама чертыхнулась. Утрату нескольких долларов она как-нибудь переживет, но не дай бог повредить ногу! Значит, уговоры на него не действуют, но, может, он согласится на компромисс?

— Слушай, если ты меня отпустишь, я отдам тебе половину денег, что у меня есть. На карточку не надейся, мне некогда возиться с ее заменой. И времени на покупку новых балеток у меня тоже нет, а они нужны мне уже завтра. Ну хорошо, отдам тебе все наличные, — предложила она, услышав треск какого-то шва на сумке. — По-моему, у меня наберется долларов тридцать.

Парень вдруг с такой силой рванул к себе сумку, что Мадди едва не упала на него и от неожиданности громко вскрикнула. Испугавшись, он выпустил сумку, она упала, и все, что в ней было, вывалилось на тротуар. Парень бросился наутек и исчез за углом. Сердито чертыхаясь, Мадди нагнулась и стала собирать вещи.

— С вами ничего не случилось?

Потянувшись за расческой, она увидела перед собой пару начищенных до блеска итальянских ботинок. Как танцовщица, она всегда обращала внимание на обувь людей и по ней судила о том, кто ее носит. Сверкающие итальянские туфли говорили о том, что их обладатель состоятелен и независим. На дорогие кожаные туфли мягкой волной наплывали светло-серые брюки с идеальной складкой. Собранный и практичный человек, сделала вывод девушка, собирая около его ног мелочь, выкатившуюся из сумки.

Подняв взгляд, она увидела, что брюки облегают узкие бедра и придерживаются кожаным ремнем с изящной золотой пряжкой. Стильно, но не модно. В распахнутом пиджаке угадывалась стройная талия и сильный торс в облегающей голубой рубашке, которую украшал темно-синий галстук. И то и другое из натурального шелка. Мадди очень любила шелк за приятное ощущение на коже. Роскошь лишь тогда становится роскошью, когда доставляет наслаждение.

Она взглянула на руку, протянутую, чтобы помочь ей встать. Рука была загорелой, с длинными пальцами хорошей формы. Мадди отметила золотые часы, дорогие и практичные. Она оперлась на эту руку и ощутила тепло и силу и, как ей показалось, нетерпение.

— Благодарю вас, — сказала она и впервые взглянула ему в лицо.

Он был чисто выбрит, и оттого лицо его казалось открытым и ясным. Щеки чуть впалые, что придавало его твердому и строгому лицу некоторую поэтичность, а к поэтам она всегда питала особую слабость. Рот его сейчас был твердо сжат, то ли разочарован, то ли раздражен, а на подбородке виднелась едва заметная ямочка. Нос прямой, аристократический, и, хотя он смотрел на нее несколько надменно, это ее ничуть не задело. Глаза темно-серые, как мокрый асфальт, а взгляд откровенно говорил, что незнакомец не намерен тратить время на спасение от неприятностей всяких там девиц.

Однако он не прошел мимо, и Мадди оценила это по достоинству.

Проведя рукой по своим блестящим каштановым волосам, он внимательно посмотрел на девушку, прикидывая, не собирается ли она упасть в обморок.

Прошло около недели, прежде чем Рид выкроил время для посещения репетиционного зала. Отчасти ему удалось оправдать для себя этот визит интересами бизнеса. Правда, раньше он и не думал принимать непосредственное участие в постановке пьесы. Считал, что для того, чтобы быть в курсе, достаточно время от времени встречаться с продюсером и просматривать счета. Риду были ближе и понятнее счета со стройными колонками цифр и гроссбухи, чем шум и бестолковая, как ему казалось, суета во время репетиций. С другой стороны, будет только полезно проследить за тем, как расходуются его деньги, особенно если они идут и на оплату работы странноватой девушки с такой открытой и искренней улыбкой.

Ему было здорово не по себе в этом захолустном районе. Репетиционный зал находился всего в двадцати минутах езды от его офиса, но в своем строгом деловом костюме он чувствовал себя приблизительно так, как если бы оказался на островке где-нибудь в Тихом океане, где аборигены украшают мочки ушей человеческими костями.

Нельзя сказать, что он вел замкнутый образ жизни. В интересах дела ему приходилось бывать в разных странах, в том числе и в отсталых, но он всегда останавливался в солидных отелях с видом на тихий ухоженный парк.

Поднимаясь по лестнице, Рид говорил себе, что его привело сюда только естественное любопытство и столь же естественное желание позаботиться о своих инвестициях. «Валентайн рекордс» вложила солидную сумму в мюзикл «Раздевайся!», и он чувствовал свою ответственность перед фирмой. Тем не менее он нервно поглаживал в кармане щетку для волос, принадлежащую Мадди, пока шел на звуки музыки и голосов.

В комнате с зеркалами вдоль стен он застал танцовщиков. Эти мужчины и женщины ничем не напоминали участников кордебалета с их броскими костюмами в блестках, за выступление которых на сцене Бродвея зритель платит приличные деньги. В своих выцветших и потемневших от пота трико они показались ему жалкими бродячими артистами и уж никак не профессионалами. Рид страшно смутился, когда они остановились, положив руки на пояс, и устремили взгляд на невысокого поджарого человека, в котором он узнал хореографа.

— Ребята, больше жизни, больше энергии! — наставлял Макки. — Это вам заведение со стриптизом, а не зал, где великосветские денди танцуют котильон! Мы должны показать секс, и сделать это добротно. Ванда, сначала покачивай бедрами нерешительно, ты еще стесняешься, понимаешь? И только потом делай это широко, смело! Мадди, поддай жару, когда начинаешь шимми, наклоняйся быстро и глубоко.

Он стал показывать, и Мадди, внимательно проследив за ним, усмехнулась.

— Макки, я же видела, какой мне шьют костюм. Если я вот так наклонюсь, парни из первого ряда смогут изучать на мне анатомию.

Макки смерил ее взглядом:

— Ну, на тебе они мало что узнают.

Его замечание вызвало общий хохот. Мадди тоже засмеялась, и все встали по местам, а хореограф начал считать: «Один, два три…» На счет восемь группа задвигалась в темпераментном танце.

После энергичной разминки Мадди занималась у станка в балетном зале, стоя в длинном ряду танцовщиц, но сегодня взгляд ее был рассеянным и мечтательным. Инструктор выкрикивал названия каждой позиции: plie, tendu, attitude. И тела девушек послушно реагировали, по многу раз отрабатывая каждое положение.

Утренние классы не давали телу забыть, что оно действительно в состоянии проделывать все эти неестественные движения. Без постоянных занятий это самое тело восстанет и откажется напрягаться, растягиваться, выворачивать ступни, вскидывать ногу резко вверх от самого бедра, будто для удара по мячу, откажется гнуться и изгибаться, то есть станет обыкновенным человеческим телом.

Натренированное тело Мадди автоматически исполняло команды, которые доносились до ее слуха сквозь дымку фантазий.

Grand plie. Она медленно присела, почти касаясь ягодицами пяток. Мышцы напряглись и задрожали, затем подчинились… Интересно, Рид уже сидит в своем офисе? Сейчас только начало девятого. Наверное, уже пришел. Наверное, является на работу первым, раньше секретаря и помощника. Вспомнит ли он о ней?

Attitude en avant. Подняв ногу, она задержала ее под углом девяносто градусов и не опускала, пока инструктор продолжал отсчитывать такты… Скорее всего, он и думать о ней забыл. Голова его настолько забита всякими делами и деловыми встречами, что у него нет времени подумать о чем-то постороннем.

Battement fondu. Она полуприсела на опорной ноге, поднялась на полупальцы, согнув свободную ногу в щиколотке, затем выпрямила ее на 45 градусов. Медленно, «тающим» движением она выпрямила обе ноги, чувствуя напряжение мышц, и встала на полупальцы… Пусть он весь день спокойно занимается своими бумагами, а вот вечером, когда сядет отдохнуть и расслабиться, может, его мысли унесутся к ней. Ей приятно было так думать.

Старенькое серое трико Мадди было уже мокрым от пота, когда она вышла работать в центр зала. Ей предстояло проделать все упражнения, которые они только что исполняли у станка. По сигналу она встала в пятую позицию и приступила к упражнениям.

Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

На улице шел дождь. Нагибаясь, растягиваясь, дотягиваясь руками до мыска ступни и по команде застывая в определенной позе, Мадди поглядывала на окошко, по матовому стеклу которого ручейками стекала вода. Дождик по-летнему теплый. Когда утром она бежала на занятия, было туманно и влажно. Хорошо, если бы дождик не перестал, когда она снова выйдет на улицу.

В детстве ей некогда было побегать под дождем, пошлепать босыми ногами по теплым лужам. Впрочем, она не жалела об этом. Вместе со всем своим семейством она много времени проводила в репетициях и в постоянных разъездах. А в часы досуга, например в ожидании поезда или во время поездки, родители развлекали детей разными веселыми играми, загадками и сказками. Особенно хороши были сказки — они открывали детям мир, полный чудес и волшебства. И мать, и отец были выходцами из Ирландии и обладали буйным воображением, что делало их прирожденными сказочниками.

Родители многому ее научили помимо умения при помощи танца заражать своими чувствами, настроением прихотливую публику. Из-за частых переездов с места на место школьное образование не могло дать детям больших знаний. Но во время путешествий по стране они прекрасно изучили ее географию. Одно дело — когда ты собственными глазами видишь величественную Миссисипи, и совсем другое — читать о ней в учебнике. Английскую грамматику и литературу они усваивали по любимым книгам родителей. Математику познавали на практике, ведь умение считать помогало сводить концы с концами. Словом, детские годы Трейса и тройняшек проходили совершенно иначе, чем у обычных ребят, однако они оказались гораздо лучше многих подготовленными к жизни.

Мадди не тянуло в парк с игровыми площадками. Ее детство с постоянной переменой мест, окрестностей, людей и впечатлений само походило на веселую карусель. Но сейчас она старалась не упускать возможности спокойно пройтись под теплым летним дождем.

А вот Риду прогулка под дождем вряд ли пришлась бы по вкусу. Мадди вообще сомневалась, что он способен найти в этом удовольствие. Они происходили из разных миров — а это означало, что у них разные склонности, не говоря уже о выборе рода занятий… Правая нога ее скользила в chasse, назад, вперед, в сторону. Повтор, снова повтор… Он, конечно, рассудителен и немного суховат, возможно, даже жесток. С другой стороны, без этого не добьешься успеха. И конечно, такому человеку даже дико себе представить, что кто-то может по собственной воле изо дня в день заниматься утомительными репетициями, заставляя свое тело исполнять немыслимые, неестественные изгибы, повороты и наклоны. Что существуют такие люди, как прирожденные артисты, которые избрали своим уделом полную зависимость от прихоти публики, и не видят в этом ничего странного, потому что душой и телом преданы своей профессии. Она, Мадди, тоже бывает жестокой, но лишь в отношении требований, которые предъявляет к самой себе.

И почему она не перестает о нем думать? Она все вспоминала, как угасающий свет дня играл на его каштановых волосах, о том, как он смотрел на нее — прямо, заинтригованно и… недоверчиво. Глупо, наверное, что она, оптимистка, так увлеклась циником? Конечно глупо. Впрочем, даже если так, то это не первый ее глупый поступок.

У них был всего один поцелуй, да и тот не назовешь настоящим. Ведь он даже не обнял ее, не ответил на него. И все равно она снова и снова переживала этот мимолетный поцелуй. Почему-то ей казалось… Нет, она была положительно уверена, что поцелуй не оставил его равнодушным. И пусть это было глупо, но она снова и снова заставляла память оживлять тот поток необычных эмоций, который обрушился на нее, и снова его переживала. И на ее разгоряченном лице разгорался сияющий румянец, а ритмичный, в унисон движениям стук сердца внезапно ускорялся.

Она поразилась столь мощному воздействию на организм воспоминания о пережитых эмоциях и, приступая к пируэтам, снова его вызвала и исполнила их в стремительном ритме, порожденном биением сердца.

Волосы Мадди еще не успели высохнуть после душа, а она уже натягивала на себя ярко-желтый пятнистый комбинезон. Душевая репетиционного зала была наполнена запахами дезодоранта, духов и талька. В уголке сидела обнаженная по пояс девушка и энергично массировала себе икры, снимая судорогу.

— Я оценила то, что ты говорила мне об этих классах. — Ванда, стройная в узких джинсах и плотно обтягивающем торс свитере, небрежно стянула на затылке волосы. — Здесь занятия проводятся намного серьезнее, чем в моих прежних классах. И при этом на пять долларов дешевле.

— Мадам питает слабость к бродячим артистам. — Мадди уселась на длинную скамью, низко наклонила голову и стала сушить волосы ручным феном.

— Не каждая артистка твоего положения стала бы делиться советом.

— Да будет тебе, Ванда.

— Милая, в нашем кругу не часто встретишь дружеское отношение. — Ванда воткнула в свою курчавую гриву последнюю заколку и посмотрела на отражение Мадди в зеркале. Даже сквозь завесу рыжевато-золотистых волос Ванда видела, что та недовольно нахмурилась. — Ты же ведущая и не станешь отрицать, что новички дышат тебе в спину.

— Значит, нужно работать еще усерднее, только и всего. — Мадди надоело сушить волосы, и она откинула их назад. — Где ты купила эти серьги?

Ванда вдела серьги в виде ярко-красных трехгранников на длинных подвесках, так что они едва не касались плеч. Она повернула голову, и серьги стали быстро вращаться. Обе девушки с одобрением смотрели на них в зеркало.

— В бутике на Грин-Виллидж. Заплатила пять семьдесят один.

Мадди встала и подошла к ней, прислонив голову, прищурилась, представляя эти серьги на себе.

— А у них есть такие же, только синие?

— Наверное. Тебе нравятся яркие украшения?

— Я их обожаю.

— Так давай поменяемся. Я тебе эти серьги, а ты мне свитер с павлиньими глазками.

— Идет, — сразу отозвалась Мадди. — Я принесу его на следующие занятия.

— Ты сегодня какая-то радостная.

Мадди улыбнулась и встала на мыски, чтобы ее уши оказались на уровне ушей Ванды.

— У меня и вправду прекрасное настроение.

— Я имела в виду, будто ты счастлива из-за мужчины.

Мадди рассматривала свое лицо в зеркале, слегка подняв брови. Кожа ее, без малейшего макияжа, сияла здоровьем. Ее полные губы красивой формы позволяли обходиться без губной помады. Она с обычным сожалением отметила, что ресницы у нее хотя и густые, но довольно светлые и короткие. У Шантел они темнее и намного длиннее.

— Из-за мужчины? — задумчиво повторила она. — Я действительно познакомилась с одним человеком.

— Здорово! Ну и как, он симпатичный?

— Потрясающе красивый! У него удивительные серые глаза. По-настоящему серые, без всякой прозелени. А на подбородке такая ложбинка, еле заметная. — Она показала на своем подбородке.

— А фигура?

Мадди расхохоталась и обхватила Ванду за плечи. Как быстро завязывается дружба!

— Он высокий, широкоплечий, худощавый и очень стройный. И по-моему, у него довольно развитая мускулатура.

— Только по-твоему?

— Я не видела его обнаженным.

— Скажите пожалуйста! А что тебе помешало?

— Мы только пообедали вместе. — Мадди привыкла к откровенным разговорам о сексе. Правда, больше к разговорам, чем к самому сексу. — Кажется, он мною заинтересовался, но не слишком.

— Значит, тебе нужно еще больше его заинтересовать. Он не танцовщик, случайно?

— Нет.

— Это хорошо. — Ванда в последний раз полюбовалась на свои серьги, потом стала их снимать. — Из танцоров получаются плохие мужья. Уж я-то знаю.

— Но я не собираюсь за него замуж, — сказала Мадди, затем удивленно округлила глаза. — Ты была замужем за танцовщиком?

— Пять лет назад. Мы вместе танцевали в кордебалете в постановке «Пиппина». И поженились в день премьеры. — Она протянула подруге серьги. — Но еще до того, как пьесу сняли со сцены, он уже забыл, что сам надел мне на палец обручальное кольцо.

— Бедная Ванда!

— Ничего, это был полезный урок. — Она пожала плечами. — Не завязывай серьезных отношений с парнем, который сладко поет и красив на вид. Если только он не богач. А твой богат?

— Мой? Э… — Мадди сделал гримасу своему отражению. — Кажется, да.

— Тогда не упускай его. Если брак развалится, в утешение получишь роскошную квартиру.

— Не думаю, что ты такая циничная, какой хочешь казаться. — Мадди притянула к себе Ванду. — Что, ты очень переживаешь свой развод?

— Сказать по правде, ужасно! — Ванда поразилась, что призналась другому человеку в том, что скрывала в глубине души. — Я поняла, что семейная жизнь сложится удачно только в том случае, если оба партнера играют по одним правилам. Может, перекусим вместе?

— Нет, не могу. — Мадди посмотрела под скамью, где она поставила свою увядшую азалию. — Мне нужно кое-что сделать.

— Ты про цветок? — Ванда насмешливо улыбнулась. — Да его давно нужно достойно похоронить!

— Что ему нужно, — пробормотала Мадди, вдевая в мочки ушей новые серьги, — так это нормальный уход.

Рид не переставал думать о Мадди. Он не привык к тому, чтобы что-то мешало его работе — тем более легкомысленная особа со странными вкусами. Надо же додуматься — установить в своей квартире неоновую вывеску со своим именем! Между ними нет и быть не может ничего общего. Ночью, когда он никак не мог уснуть, он непрерывно вдалбливал это себе. В ней ничего привлекательного… если не считать глаз цвета золотистого виски. И внезапного звонкого смеха, который так трудно оказалось забыть.

Он предпочитал женщин с классическим вкусом, с элегантными манерами. Люди его круга не появились бы в ее районе даже на машине с вооруженным охранником, не говоря уже о том, чтобы жить в нем. И определенно никогда не решились бы отведать ее стряпню. Женщины, с которыми он встречался, посещали театр, а не играли в нем. И никогда не позволили бы себе предстать перед мужчиной взмокшими от пота.

Неужели достаточно было нескольких коротких встреч с Мадди О'Харли, чтобы его знакомые показались ему пресными и скучными? Глупость какая-то, возмутился Рид и углубился в изучение данных о продаже дисков. В женщинах его привлекала не столько красивая внешность, сколько способность поддерживать умный, содержательный разговор, остроумие, вкус в одежде, изящные манеры. Он любил за обедом поговорить о выставке импрессионистов в Метрополитен-музее, за бокалом бренди — о погоде в Санкт-Морице.

Чего он избегал — и очень старательно — это женщин, связанных с индустрией развлечений. Он уважал артистов, восхищался ими, но держал с ними дистанцию. Как глава компании «Вален-тайн рекордс» он постоянно имел дело с певцами, музыкантами, агентами, торговыми представителями. «Валентайн рекордс» была не просто бизнесом, каким воспринимал его отец. Эта компания предоставляла слушателям записи лучших музыкальных произведений, от гениального Баха до создателей современного рока, и высоко ценила талантливых исполнителей, которых выискивала и популяризировала.

Рид с самого детства общался с музыкантами и певцами и считал, что понимает их нужды и запросы, был снисходителен к их слабостям: тщеславию и ранимому самолюбию, неуемной жажде славы. Однако в свободное от работы время предпочитал общаться с людьми более уравновешенными, не озабоченными вечным стремлением немедленно оказаться на музыкальном олимпе. Ему хватало и своих проблем. «Валентайн рекордс» завоевала первое место среди звукозаписывающих компаний, и он прилагал все силы, чтобы никому его не уступить. Он желал этого не только ради отца, но и ради удовлетворения собственного честолюбия. И если, как это часто происходило, он вынужден был работать с артистами по десять часов подряд, то в конце дня ему требовалось отдохнуть, отвлечься от них.

А Мадди никак не идет у него из головы!

Почему, ну почему? Рид с досадой отшвырнул листок с цифрами и развернул кресло к окну, откуда открывалась захватывающая панорама огромного города. Теплый дождь и поднимающиеся от земли испарения заволокли ее туманом, сквозь который проблескивали разноцветные огни, сообщая виду атмосферу радостного праздника, как это бывает в детстве на Рождество… Похоже, Мадди так и не обзавелась защитной броней, чего, казалось бы, требует ее профессия. Ее карьере сопутствует успех, но такое впечатление, что она не слишком это ценит. Неужели она действительно такая естественная и открытая, какой кажется?

Чем же она его зацепила?

Один раз он побывал у нее в гостях. За обедом у них состоялся разговор, довольно интересный, можно даже сказать, разговор по душам. Они обменялись дружеским поцелуем. В результате он почему-то лишился покоя и уже который день не находит себе места.

Значит, он увлекся. Не устоял перед ее живым веселым взглядом и крепкой ладной фигуркой. Что ж, вполне естественно, что его заинтересовала эта женщина, ее непривычные взгляды и самостоятельные суждения. И ничего страшного, если он пожелает снова с ней повидаться. Для этого просто нужно снять трубку и позвонить ей. Они могут снова пообедать… только теперь на его условиях. И он быстро поймет, что в ней так задевает и интересует его…

Когда дверь его кабинета открылась, он раздраженно повернулся, но лицо его сразу осветилось теплой улыбкой, которой редко кто удостаивался.

— Что, мокровато для гольфа?

— Да клюшка от дождя стала просто неподъемной. — Эдвин вошел в кабинет крупными шагами высокого человека и тяжело опустился в кресло. — К тому же я начинаю чувствовать себя дряхлым стариком, если хоть раз в две недели не загляну к тебе.

— Да уж, отец, ты у меня совсем одряхлел, — с шутливым сочувствием усмехнулся Рид, глядя на покрасневшее от загара лицо Эдвина с крупными правильными чертами и сильные плечи. — Какую фору ты даешь сейчас своим сверстникам на поле?

— Четыре подачи. — Эдвин улыбнулся, довольный, как ребенок. — Не бойся, у меня все под контролем. Кстати, до меня дошли слухи, что ты почти переманил у «Галлоуэй рекордс» Либби Барлоу.

Всегда осторожный, Рид слегка наклонил голову:

— Кажется, да.

Эдвин одобрительно кивнул. Около двадцати лет он работал в этом кабинете. Тогда он сам принимал решения. А теперь не испытывал сожалений и зависти при виде своего сына, сидящего за этим столом. Ради этого он и работал.

— У этой малышки потрясающий голос. Хотелось бы мне видеть, как Дорси сделает с нами ее первый альбом.

Рид слегка изогнул губы в улыбке, доверяя его безошибочному инстинкту.

— Мы обсудим это. А пока что, думаю, тебе нужно выделить здесь отдельный кабинет. — Подняв руку, он предупредил возражения отца: — Я вовсе не хочу сказать, чтобы ты связывал себя определенными часами работы.

— Чего я в жизни не делал! — с усмешкой вставил Эдвин.

— Приходи, когда сможешь, когда появится желание. «Валентайн рекордс» нуждается в Эдвине Валентайне.

— Ей достаточно и тебя. — Они обменялись понимающими взглядами. — И хотя время от времени ты готов прислушаться к советам своего старика, теперь ты сам стоишь у руля, и я вижу, что наш корабль прочно держится на волнах.

— И я не подведу тебя!

Эдвин почувствовал в его голосе энергию и преданность делу.

— Я это знаю, Рид. Нечего и говорить, как я тобой горжусь.

Рид испытал горячий прилив любви и благодарности к отцу.

— Пап…

Его прервала секретарша, вкатившая сервировочный столик с кофе и тарелкой, на которой лежали аккуратно нарезанные рулеты с джемом.

— Право, Ханна, вы сообразительны, как всегда! — одобрительно кивнул ей Рид.

— Как и вы, мистер Валентайн. Похоже, вы немного похудели. — Ханна приготовила кофе, как он любил, и едва заметно подмигнула ему. Она работала в компании уже двенадцать лет и была единственной из служащих, кто мог позволить себе подобную фамильярность.

— Вы, Ханна, соблазнительница! А ведь я поправился на целых пять фунтов! — улыбнулся Эдвин, однако положил себе на тарелку два ломтика рулета.

— Но вы прекрасно выглядите, мистер Валентайн. — Она поставила Риду на стол чашку кофе и сказала: — В половине двенадцатого у вас встреча с Маккензи из отдела продаж. Мне перенести ее?

— Только не из-за меня, — поспешно вставил Эдвин.

Рид взглянул на часы и прикинул время.

— Я приму его в это время, Ханна. Благодарю вас.

— Чудо что за женщина, — с полным ртом проговорил Эдвин, когда за ней закрылась дверь. — Ты поступил разумно, что взял ее секретарем, когда я ушел от дел.

— «Валентайн рекордс» трудно пришлось бы без Ханны. — Думая о другой женщине, Рид снова взглянул на усыпанное бисеринками дождя окно.

— Рид, о чем ты задумался?

— Что? — Заставив себя вернуться к разговору, Рид взял свой кофе. — Я тут просматривал цифры продаж, они довольно приличные. Думаю, ты будешь доволен итогами года.

Эдвин в этом не сомневался — Рид был плодом работы его мозга и сердца. Правда, порой его тревожила мысль, не сказался ли на сыне его не очень удачный опыт личной жизни.

— Лично мне кажется, что сейчас у тебя на уме вовсе не итоги продаж.

Рид кивнул, решив ответить так, чтобы отец ни о чем не догадался.

— Я размышлял о мюзикле, постановку которого мы финансируем.

Эдвин усмехнулся:

— Все еще переживаешь, что я нажал на тебя?

— Нет, нисколько. — Это он мог сказать абсолютно честно. — Я несколько раз встречался с продюсером и директором, даже пару раз заглянул на репетицию. У меня создалось впечатление, что пьеса будет иметь большой успех. Шансы на хорошие сборы, что нас и волнует, прекрасные. Сейчас мы работаем над рекламой и маркетингом альбома с записями музыкальных номеров из мюзикла.

— Если ты не возражаешь, я могу немного с этим помочь.

— Тебе незачем спрашивать моего согласия.

— Ну почему же, — возразил Эдвин. — За дело отвечаешь ты, Рид. Я оставил его на тебя не фигурально, а буквально. Хотя для меня этот проект — любимое детище. У меня к нему отчасти личный интерес.

— Но ты никогда об этом не говорил.

Улыбнувшись, Эдвин отломил кусочек второго рулета.

— Это дело давнее, даже очень. Ты уже видел Мадди О'Харли?

Рид невольно вскинул голову. Неужели отец так легко догадался о его мыслях?

— Вообще-то… — На столе зажужжал сигнал, и он обрадованно нажал на кнопку. — Слушаю, Ханна.

— Извините, что беспокою вас, мистер Валентайн, но тут пришла одна молодая женщина Ханна умела быть жесткой и даже свирепой, но не в силах была удержаться от улыбки, глядя на промокшую до нитки фигуру.

— Она говорит, что принесла что-то для вас.

— Будьте добры, Ханна, заберите это у нее.

— Она предпочитает передать это вам лично. Ее зовут… Ах да, Мадди.

Рид помедлил, готовый отказать ей, затем передумал.

— Мадди? Пусть войдет, Ханна.

Мадди, с которой буквально текло, вбежала в кабинет со своей сумкой и умирающей азалией.

— Простите, что беспокою вас, Рид. Просто я подумала и решила, что лучше я принесу цветок вам, а то у меня он непременно погибнет. Когда мои цветы погибают, меня всегда терзает чувство вины, и я надеюсь, вы избавите меня от нее.

При ее появлении Эдвин встал и приветствовал ее кивком. Мадди дружелюбно улыбнулась ему и поспешно отвела взгляд от сладких рулетов.

— Я помешала вам, но речь и вправду идет о жизни и смерти. — Она поставила горшок с мокрым растением на полированный дубовый стол. — Только не говорите мне, если он погибнет, хорошо? А если выживет, тогда дайте мне знать. Спасибо.

Радостно улыбнувшись, она пошла к двери.

— Мадди! — Поймав момент, когда она умолкла, Рид тоже встал. — Позвольте мне познакомить вас с моим отцом. Эдвин Валентайн — Мадди О'Харли.

— О! — Мадди протянула было руку, но быстро опустила ее. — Я вся мокрая, — улыбнувшись, пояснила она. — Рада познакомиться.

— И я тоже. — Эдвин улыбнулся. — Пожалуйста, присядьте.

— Но я и правда не могу, я промокла насквозь.

— Немного влаги не испортит хорошую кожу. — Не слушая ее возражений, Эдвин взял ее за руку и подвел к большому кожаному креслу. — Я восхищаюсь вашим талантом.

— Благодарю вас.

Ей не пришло в голову выразить благоговейное почтение, хотя она оказалась лицом к лицу с одним из самых богатых и влиятельных людей страны. Ей понравилось его широкое красноватое лицо, хотя она не обнаружила в нем ни малейшего сходства с сыном.

Рид привлек к себе ее внимание вопросом:

— Не желаете ли кофе, Мадди?

Нет, он решительно не похож на своего отца. У Рида тонкие черты и худощавое телосложение. И в нем чувствуется какой-то скрытый жар. У Мадди сильно забилось сердце.

— Я больше не пью кофе. Если у вас найдется чай и немножко меду, я бы выпила чашечку.

— Возьмите рулет, — предложил Эдвин, заметив ее быстрый и жадный взгляд.

— Видно, я пропущу ланч, — непринужденно ответила она. — Так что, думаю, мне можно съесть немного сладкого. — Улыбнувшись ему, она взяла рулет с подтаявшей глазурью. Погибать, так с музыкой! — А мы все спрашиваем режиссера, придете ли вы на репетицию, мистер Валентайн.

— Я уже подумывал об этом. Мы с Ридом только что говорили о постановке. Он придерживается мнения, что она будет очень удачной. А как вам кажется?

— Я боюсь ее сглазить, если похвалю до премьеры в Филадельфии. — Она съела ломтик рулета и сразу ощутила прилив сил. — Думаю, что танцевальные номера будут сногсшибательными. — Когда Ханна принесла ей чай, она поблагодарила ее взглядом. — Как раз сегодня мы работаем над одним номером, который наверняка пройдет на бис. В противном случае я снова пойду работать официанткой.

— Я доверяю вашей оценке. — Эдвин похлопал ее по руке. — На мой взгляд, если уж кто-то из О'Харли не знает, когда танец получится замечательным, то этого никто не сможет сказать.

Она растерянно улыбнулась, и он откинулся на спинку кресла.

— Я ведь знал ваших родителей.

— Правда? — Забыв о рулете, она просияла радостной улыбкой. — Я не помню, чтобы они говорили об этом.

— Ну, с тех пор прошло уже много лет. — Он бросил на Рида быстрый взгляд, как бы в оправдание, и продолжал: — В те годы я только начинал карьеру, пытался хоть немного заработать, уговаривал записаться у меня на пластинку известных исполнителей — тогда были еще граммофонные пластинки, если вы не знаете. Мы с вашими родителями познакомились здесь, в Нью-Йорке, в тот самый момент, когда я остался буквально без цента, мне даже негде было ночевать. И они пригласили меня и устроили на ночь в своем номере в отеле. Я этого никогда не забуду.

Мадди многозначительным взглядом обвела роскошную обстановку кабинета.

Рид начинал серьезно опасаться: уж не колдунья ли эта Мадди О'Харли? Внешне она никак не походила на ведьму или колдунью, но явно подчиняла себе его волю. Другого объяснения тому факту, что в пятницу, когда город задыхался от влажной духоты, ровно в семь часов вечера он уже маячил у входа в Рокфеллеровский центр, Рид не находил. И это вместо того, чтобы после утомительного рабочего дня вернуться в свою прохладную квартиру и, спокойно пообедав, заняться захваченными из офиса бумагами.

По Пятой авеню двигался плотный поток автомобилей, оглашая воздух нетерпеливыми сигналами. Счастливчики, которым было куда поехать, стремились поскорее вырваться из душного города, надеясь, что к понедельнику жара спадет. Пешеходы с мокрыми пятнами пота на одежде, как кочевники в пустыне, спешат добраться до вожделенного оазиса, из последних сил торопились скрыться в помещениях с кондиционером и припасть к стакану с прохладительным напитком.

Он машинально посматривал, как несколько ребятишек, умело определяя в толпе приезжих, пытаются всучить им увядшие красные гвоздики по доллару штука. Ни один из них и не подумал приставать к Риду — с первого взгляда понимая, что такого не проведешь.

Погруженный в свои мысли, он едва слышал шум и гомон улицы.

Почему же он согласился на эту встречу? Ответ ясен — он хотел ее увидеть, и не стоит морочить себе голову. Она возбудила его… любопытство. Да-да, это самое подходящее слово. Такая женщина у любого вызовет любопытство: преуспевающая, но пренебрегающая атрибутами успеха, красивая, но без пустого кокетства. И еще — удивительно открытый и честный взгляд, если женским глазам вообще можно верить. Да, Мадди представляла собой загадку.

Но почему он настолько растерялся, что не сообразил предложить для встречи какое-нибудь другое, более приличное место?

Мимо пропорхнула со смехом и щебетом стайка девушек-подростков. Рид успел посторониться, чтобы его не сбили. Одна из них, привлеченная его отчужденным выражением и одиночеством, оглянулась на бегу. Приложив руку ко рту, она что-то шепнула на ухо своей подружке. Последовал взрыв смеха, и девушки исчезли в толпе.

Кучка офисных служащих с шумом налетела на торговца мороженым, нетерпеливо выхватывая у него покрытые инеем брикеты в фольге, он едва успевал доставать их из ящика со льдом, радуясь выручке. Пробиравшемуся в толпе нищему оставалось только завидовать его удаче. Рид оттолкнул спекулянта, предлагавшему ему два последних билета на сегодняшнее шоу в Радио-Сити, и тот бросился к пожилым супругам, туристам. В квартале от центра завыла сирена, но никто даже не обернулся на звук.

Рид почувствовал, как по спине стекает пот. На его часах было уже двадцать минут восьмого.

Терпение его подходило к концу, когда он увидел Мадди. Почему она так выделяется среди людей, что обтекают ее суетливым потоком? У нее довольно редкий цвет волос и яркая одежда, но не у нее же одной! Двигалась она с какой-то ленивой грацией, но отнюдь не медленно. Видимо, она вообще не умела медленно ходить. И все равно она ухитрялась казаться удивительно беспечной и беззаботной. Наверняка в этой толпе пешеходов были женщины куда более эффектые и красивые. Но он смотрел только на нее одну.

Вот на нее налетел нищий, и Мадди остановилась и, открыв сумочку, дала ему горсть монет, что-то сказала ему — судя по улыбке, явно доброжелательное — и пошла дальше. Тут она заметила Рида и ускорила шаг.

— Извините за опоздание! Мне всегда так не ловко, когда я опаздываю. Я пропустила свой автобус, но решила, что все-таки стоит вернуться домой и переодеться, потому что вы наверняка будете в костюме. — Она окинула его веселым довольным взглядом. — И я не ошиблась!

Мадди сменила свой комбинезон на платье с длинной пестрой юбкой, из-за чего действительно выглядела цыганкой, как она себя называла. Рядом с ней окружающие казались блеклыми и бесцветными.

— Можно было бы взять такси, — нарочито сухо проговорил он, оберегая себя от опасности невзначай коснуться ее.

— Я так и не привыкла пользоваться такси. Кстати, обед за мой счет. Идемте скорее, мне нужно подкрепиться. — Она так просто и непринужденно взяла его под руку, что ему некуда было деться. — Вы, наверное, проголодались, поджидая меня. Я так буквально умираю от голода, а ведь мне не пришлось вас ждать. — Она слегка посторонилась, уступив дорогу торопящейся женщине. — Здесь рядом есть отличная пиццерия…

— Нет-нет, сегодня я вас угощаю, — прервал он ее. — И мы закажем что-нибудь получше пиццы.

Мадди удивилась, когда ему с первой попытки удалось поймать такси, и не стала возражать, услышав, как он называет водителю адрес солидного заведения в районе Парк-авеню.

— Что ж, на этот раз обойдусь без пиццы! — обожающая всякие сюрпризы, весело сказала она. — Вы знаете, ваш папа мне очень понравился.

— Могу вас порадовать: ваше чувство оказалось взаимным.

Мадди и глазом не моргнула, когда машина вынуждена была остановиться на красный светофор, и водитель начал ругаться на арабском.

— Разве неудивительно, что он, оказывается, знал моих родителей? Мой папа любит бросаться громкими именами — особенно если он незнаком с этими персонами. Но о вашем отце никогда не говорил.

Рид в это время гадал, останется ли ее аромат в этом душном такси, когда они выйдут. И решил, что останется.

— Наверное, он забыл.

Мадди весело фыркнула:

— Вряд ли. Однажды папа познакомился с племянником жены одного человека, который всего лишь статистом играл в фильме «Поющие под дождем». И запомнил его на всю жизнь. Мне кажется странным, что ваш папа запомнил этот ночлег в отеле, но, возможно, для него это было очень важно.

Риду это тоже казалось необычным. Эдвин встречался с сотнями людей. Почему он так хорошо запомнил чету странствующих актеров, которые приютили его всего на одну ночь?

Мадди стояла на сцене у левой кулисы в ожидании реплики Ванды. Остальные танцовщики заняли указанные им позиции. Перед авансценой находился Макки и внимательно следил за репетицией. Помимо него в зале были помощник режиссера, осветитель, их помощники, аккомпаниатор и нервничающий композитор, рабочие сцены и тот, который всем этим руководил, — постановщик.

— Послушай меня, милочка, — сказала Ванда, исполняющая роль стриптизерши Морин Км ор, подруги Мэри, — ты только попусту тратишь время на этого парня. Ничего хорошего у тебя с ним не выйдет, можешь мне поверить, одни проблемы.

— Он-то как раз и решит все мои проблемы! — выкрикнула Мадди и направилась к несуществующему бару на пустой сцене. Она налила себе невидимый напиток, закинув голову, одним махом опустошила стакан и усмехнулась. — Он — тот билет, за которым я простояла в очереди всю свою жизнь!

— У тебя есть бриллианты, беби. — Ванда подошла к ней и провела пальцами по ее кисти, будто поглаживая браслет с бриллиантами. — Так вот, спрячь их в депозитный сейф, потому что, когда он узнает, кто ты такая, он сбежит прежде, чем ты успеешь…

— А он этого не узнает, — заявила Мадди. — Никогда не узнает! Ты думаешь, такой парень может зайти в эту жалкую нору? — Она с отвращением оглядела пустую сцену. — Говорю тебе, Морин, у меня появился шанс. Впервые в жизни.

Аккомпаниатор сыграл несколько тактов ее номера, но Мадди пропустила момент.

— Мадди! — вернул ее к действительности не терпеливый окрик постановщика.

Досадуя, что испортила сцену, она чертыхнулась.

— Простите, Дон.

— Ты работаешь только на пятьдесят процентов, Мадди. А мне нужно сто десять!

— Вы их получите. — Она потерла шею, где чувствовала боль от напряжения. — Только дайте мне минутку отдохнуть, хорошо?

— Хоть пять! — раздраженно крикнул он, так что танцоры смущенно поежились и только потом разошлись.

Мадди ушла за левую кулису и села там на ящик.

— У тебя что, неприятности? — спросила Ванда, присев рядом и оглядываясь, не слышит ли кто-нибудь.

— Я в бешенстве, что сорвала сцену.

— Ты знаешь, я не люблю лезть в чужие дела, но…

— У тебя вечно наготове это но.

— Ты уже почти неделю работаешь спустя рукава. Тебе нужно подтянуться.

Как и предсказывала Мадди, между ними скоро установились с виду чисто дружеские отношения. Именно с виду, потому что на самом деле Рид не переставал бороться со своим желанием и сомнениями, да и Мадди всячески скрывала свои истинные чувства.

Они ходили в кино. Если у обоих совпадали перерывы в работе, то в хорошую погоду встречались за ланчем в парке. Однажды в субботу они целый день бродили по музею, не столько рассматривая картины, сколько увлеченно разговаривая. Если бы Рид не знал себя, он сказал бы, что еще немного, и он влюбится. Но он в любовь не верил.

Любовь заставила его отца пережить измену и страдания, и, хотя сам Эдвин сумел все забыть и простить, Риду мысль об этой измене не давала покоя. По своим знакомым и сотрудникам он видел, что супружеская верность была для них понятием абстрактным. Они заводили интрижки — до свадьбы и вступив в брак, следовательно, само супружество верности не гарантировало. Ничто не вечно в этом мире, особенно отношения между мужчиной и женщиной.

Но если Мадди не было рядом, он постоянно думал о ней, а когда они встречались, то забывал обо всем остальном.

Друзья! Что ж, несмотря на все, что их разделяло, им удалось стать друзьями. И хотя он относился к дружбе настолько же предубежденно и настороженно, насколько она просто и беззаботно, все же у них нашлось достаточно общих интересов, которые их сближали. Вопрос в том, что за этим последует?

Казалось неизбежным, что они станут любовниками. Невозможно долго сдерживать и гасить взаимную страсть, тем более что она подобно гейзеру вырывалась наружу. Оба это понимали, и каждый по-своему с этим мирился. Но Рида беспокоило, что, если они станут любовниками, из их отношений уйдет эта непринужденность и легкость.

Секс все это изменит, иначе и быть не может. Физическая близость поколеблет начавшую зарождаться между ними близость духовную. И хотя он безумно ее желал, его пугало, что тогда он рискует потерять ту живую и беспечную Мадди, какой она была прежде. Словом, он переживал тяжелейшую душевную борьбу, то склоняясь к мысли немедленно прекратить эту детскую игру в славных товарищей и перейти к нормальным взрослым отношениям, то впадая в отчаяние от перспективы получить совсем другую Мадди, и конца этим мукам он не видел.

Однако порой ему казалось, что рискнуть все же стоит. Если все хорошенько продумать и правильно себя повести, может, он сумеет сохранить для себя и прежнюю, и новую Мадди. И какое имеет значение, что он проявит себя хладнокровным и расчетливым, если в результате оба будут довольны?

Стоило ему успокоиться на этом варианте, как вдруг опять возникали сомнения, новые опасения, и все продолжалось снова и снова, а в голове маячил образ Мадди, с детски радостным смехом скармливающей крошки хлеба слетевшимся со всего парка голубям.

У него на столе запищал зуммер, и он понял, что опять грезил наяву.

— Да, Ханна?

— На первой линии ваш отец, мистер Валентайн.

— Спасибо. — Рид включил связь. — Папа?

— Рид, я слышал, Селби принял на работу еще нескольких независимых промоутеров. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Риду уже доложили о наплыве независимых промоутеров звукозаписи в «Галлоуэй».

— Вижу, ты не зря просиживаешь штаны в баре своего гольф-клуба. Ты там подцепил этот слух?

— Естественно.

— Действительно, ходят разговоры, что кое-кто из сорока крупнейших радиостанций подвергается давлению, их уламывают внести в свои списки музыкальных программ определенные записи. Но я бы не сказал, что это новость. Поговаривают о взятках, но ничего определенного.

— Этот Селби тип скользкий. Если услышишь что-то конкретное, скажи мне, хорошо?

— Обязательно.

— Никогда не одобрял этой идеи платить за то, чтобы твои записи запускали в эфир, — проворчал Эдвин. — Ну да ладно, это старая песня, а я думаю о новой. Хочу посмотреть репетицию нашей постановки. Пойдешь со мной?

Рид посмотрел на настольный календарь.

— Когда?

— Через час. Конечно, полагается заранее предупреждать. Им хотелось бы показать себя спонсорам в самом выгодном свете, но я люблю делать сюрприз.

В расписании на утро значились две деловые встречи, и Рид хотел сначала отказаться. Но затем передумал и решил перенести встречи на другое время.

— Хорошо, встретимся у театра в одиннадцать.

— Может, потом пойдем на ланч? За счет твоего старика, а?

Значит, ему тоскливо, решил Рид. Значит, несмотря на клуб, многочисленных друзей и возможность путешествовать по миру, Эдвин чувствовал себя одиноким.

— Постараюсь нагулять аппетит, — пообещал Рид и, положив трубку, занялся изменением расписания встреч.

Одергивая Рида, чтобы он не шумел, Эдвин проник в театр украдкой, как озорной мальчишка без билета.

— Мы незаметно сядем где-нибудь подальше от сцены и посмотрим, за что мы платим.

Из-за спины отца Рид увидел на сцене Мадди в объятиях мужчины, и от резкого укола ревности даже остановился в проходе.

Обвив руками шею мужчины и закинув голову, она смотрела на него со счастливой улыбкой.

— Джонатан, это было прекрасно! Я могла бы танцевать с тобой целую вечность! — услышал он ее восхищенный голос.

— Ты говоришь так, будто все кончено. У нас с тобой впереди много времени.

Рид окаменел, когда партнер поцеловал ее в лоб.

— Пойдем домой, ко мне.

— К тебе? — Даже на расстоянии Рид почувствовал, как тревожно напряглась Мадди. — О, Джонатан, я бы с радостью, правда! — Она слегка отстранилась, но он схватил ее за руку. — Только я не могу. Я должна… Мне нужно рано быть на работе. Понимаешь? И потом, мама. — Она отвернулась от партнера, так чтобы публика могла видеть по ее глазам, что она лжет, тогда как Джонатан этого видеть не мог. — Понимаешь, она нездорова, и мне нужно быть рядом, на всякий случай.

— Какая ты добрая, Мэри, заботливая!

— О нет! — виновато и грустно отвечала она. — Нет, Джонатан, я вовсе не добрая.

— Не говори так. — Он снова обнял ее. — Ведь я люблю тебя.

Еще один поцелуй! И хотя Рид прекрасно сознавал, что это лишь игра, сердце его будто сжала холодная рука.

— Мне пора идти, — быстро проговорила она. — Правда, уже пора. — Вырвавшись из его объятий, она побежала к правой кулисе.

— Когда я снова тебя увижу?

Она остановилась, изображая внутреннюю борьбу.

— Завтра. Приходи к шести в библиотеку. Я буду тебя ждать.

— Мэри… — Он двинулся к ней, но она остановила его умоляющим жестом:

— Завтра, завтра! — и убежала со сцены.

— Хорошо! — раздался громкий голос режиссера. — Здесь у нас будет пятнадцать секунд на перемену декораций, так что вы успеете выпить воды. Ванда, Роза, займите свои места. Свет не гаснет. Выход Мадди.

Мадди снова выбежала на сцену, где Ванда сидела в кресле, а Роза прихорашивалась перед зеркалом.

— Ты опоздала, — лениво протянула Ванда.

— А ты что, поставлена следить за нами? — раздраженно спросила Мадди, манеры которой уже стали резкими и грубыми.

— Просто Джеки тебя искал.

Мадди, которая собиралась надеть на голову парик с рыжими кудрями, так и застыла с поднятыми руками.

— И что ты ему сказала?

— Что он не там тебя ищет. Ну, чего уставилась? Да не трусь ты, я прикрыла тебя.

— Ага, я свидетельница, — подтвердила Роза, щелкая жвачкой и старательно оправляя свой оранжевый с розовым костюм.

— Ну, спасибо тебе.

Мадди сдернула юбку, оттолкнула Розу в сторону и, сев перед зеркалом, стала делать макияж.

— Не за что, мы должны прикрывать друг дружку. — Ванда лениво следила, как Роза репетирует свой танец. — А только ты дурочку валяешь, вот что я тебе скажу.

— Обойдусь без твоих поучений! — крикнула Мадди, уйдя за ширму и перебрасывая на нее снятую блузку. — Сама во всем разберусь.

— Вот и разберись с Джеки. Представляешь, что он сделает с тобой и твоим красавчиком, если узнает, что происходит за его спиной?

— Он не узнает. — Мадди вышла из-за ширмы в длинном шелковом платье, усыпанном красными блестками. — Ну, посмотри, как я тебе?

— В самый раз! Сегодня у нас собралась горячая публика.

— Вот и хорошо, — усмехнулась Мадди. — Такая публика по мне. — Она скрылась за кулисой.

— Свет на сцену слева! — крикнул режиссер. — Выход Терри.

Из-за левой кулисы вышел танцовщик, которого Рид узнал по прежней репетиции. Сейчас у него были гладко зачесанные волосы и аккуратно нарисованные усики. На нем был черный костюм с ослепительно-белым галстуком. Когда следом за ним появилась Мадди, он схватил ее за руку.

— Черт, где ты была?

— Здесь. — Мадди откинула гриву ярко-рыжих волос и приняла вызывающую позу. — А тебе что за дело?

Эдвин нагнулся и прошептал Риду:

— Не похожа на маленькую особу, которая пришла в твой офис с увядшим цветком.

— Да, — пробормотал Рид, пока те двое переругивались на сцене. — Совсем не похожа.

— Она станет большой актрисой, Рид, поверь мне на слово.

Непонятно почему, Рид испытал гордость с примесью тревоги.

— Да, наверное.

— Послушай, милый. — Мадди небрежно потрепала партнера по щеке. — Так мне на сцену идти или стоять здесь и выслушивать твою ругань?

— Марш на сцену! — рявкнул взбешенный Терри, он же Джеки.

— Вот это другое дело! — Мадди гордо вскинула голову. — Это у меня получается лучше.

— Свет! Музыка! — закричал режиссер.

Мадди подхватила со стула длинный шарф из красных перьев, величественно проследовала в центр сцены и остановилась в пятне яркого света, отчего ее красное платье превратилось в алеющее пламя. Она запела низким грудным голосом свою страстную арию, сопровождая ее соблазнительными жестами и телодвижениями. Вот она сорвала с себя боа и швырнула в зал. До тех пор пока пьеса будет оставаться в репертуаре, костюмерам придется постоянно заменять шарф новым.

— Рид, кажется, я ни разу не водил тебя на стриптиз, я не ошибся?

Тот заставил себя усмехнуться, напряженно следя за тем, как Мадди уже стягивает длинные, по локоть перчатки.

— Ни разу.

— Как это я допустил такой пробел в твоем образовании!

Мадди уже исполняла зажигательный танец живота. Это был один из десятка других ее номеров, но если она все сделает, как нужно, то зал взорвется бешеными аплодисментами. И Мадди яростно работала всем телом.

Вот она сорвала и отбросила юбку, и работники сцены встретили этот жест восторженным свистом и улюлюканьем. Усмехнувшись, она приступила к двухминутному танцу, во время которого освобождалась от одного за другим предметов одежды, и, когда номер закончился, она сидела на сцене, откинувшись, оставшись в крошечных трусиках и бюстгальтере, усыпанных блестками и расшитых бусинами. К ее удивлению и радости, из центра зала раздались редкие аплодисменты. Она устало оперлась на локти и улыбнулась невидимым в темноте зрителям.

Помощник режиссера что-то шепнул своему боссу, тот — постановщику. Стало известно, что в зале находятся спонсоры!

Возмущенный тем, что никто не доложил об их появлении, Дон торопливо зашагал по проходу.

— Мистер Валентайн. И мистер Валентайн. — Он горячо пожал им руки. — Признаться, мы вас не ждали.

— Просто решили сделать вам сюрприз, — объяснил Рид, не отводя взгляда от сцены, где Мадди, по-прежнему сидя на полу, обтирала полотенцем шею и плечи. — Что ж, по-моему, просто прекрасно.

— Тут есть еще над чем поработать, но к Филадельфии мы будем готовы.

— Не сомневаюсь. — Эдвин дружески похлопал Дона по плечу. — Ну, не будем вам мешать.

— Я бы попросил вас остаться, если у вас есть время. Мы собираемся репетировать первую сцену из второго акта. Прошу вас, пройдите вперед.

— На твое усмотрение, Рид.

Рид не мог этого пропустить.

— Идем, сядем поближе к сцене. Следующая сцена была невероятно смешной и веселой. Рид не настолько разбирался в драматургии и режиссуре, чтобы понять, как добиться, чтобы простые фразы и действия производили столь сильное комическое впечатление. Однако он видел, что Мадди прекрасно это удается. Она играла так умно и тонко, что громадный успех у публики был гарантирован.

Даже в роли наглой и распутной стриптизерши она была настолько живой и убедительной, что вызывала симпатию и сочувствие. Рид смотрел, как в сценах с возлюбленным Мадди преображается и становится обыкновенной скромной девушкой, стараясь убедить честного Джонатана, что она работает в библиотеке, что ей приходится заботиться о больной матери, — и с ужасом чувствовал, что верит ей, верит!

— У нее настоящий талант! — заметил Эдвин, когда режиссер и постановщик повернулись друг к другу, обсуждая какие-то свои вопросы.

— Да, это сразу видно.

— Конечно, это не мое дело, но что между вами происходит?

Рид невозмутимо посмотрел на него:

— А почему ты думаешь, что между нами что-то происходит?

Эдвин постучал себя пальцем по носу.

— Не будь у меня чутья, я ни черта не добился бы в бизнесе!

— Мы с ней… друзья, — помолчав, сказал Рид.

Вздохнув, Эдвин грузно пошевелился в кресле.

— Знаешь, Рид, я всегда мечтал, чтобы, кроме удачной карьеры, тебе подвернулась женщина вроде Мадди О'Харли. Живая, непосредственная, красивая женщина, она сделала бы тебя счастливым.

— Я и так счастлив.

— Но все еще злишься…

— Но не на тебя, — быстро сказал Рид. — Тебя я ни в чем не виню.

— Твоя мать…

— Оставь, папа. — Он говорил тихо, но холодно. — Это не имеет к ней отношения.

«Нет, сынок, очень даже имеет», — с грустью подумал Эдвин, глядя на сцену, где снова появилась Мадди. Но, зная нрав своего сына, он не стал развивать эту тему.

Прожитые годы — не кинопленка, которую можно отмотать назад и вырезать из нее кадры с историей супружеской измены. Но даже если бы это было возможно, Эдвин не пошел бы на это, ведь тогда у него не было бы Рида. Как он мог объяснить сыну, что главное — не простить, а понять! Как он мог учить его доверять людям, когда этот ребенок был рожден во лжи!

Всматриваясь в красивое лицо Мадди с живой, выразительной мимикой, он размышлял, по силам ли ей превратить Рида из мрачного скептика в человека открытого и способного доверять людям?

Может, она как раз та женщина, какая и нужна Риду, которая заставит его забыть о тяжелой душевной травме, перенесенной им в детстве и до сих пор уродующей его жизнь.

Хотя это была всего лишь репетиция, Мадди вкладывала в игру всю свою энергию и талант. Мадди привыкла выкладываться целиком, без остатка, будь то спектакль или сама жизнь, а там уже будет видно, к чему это ее приведет.

Работая на сцене, она исподволь посматривала на Рида. Он следил за ней так внимательно и напряженно, словно хотел в героине разглядеть и понять ее самое. Неужели он не понимает, что, играя роль, она целиком отказывается от своей личности, чтобы зрители видели в ней Мэри, а не Мадди?

Ей казалось, что настроение у него переменилось, уже не то, с каким он усаживался поближе к сцене, — от него так и веяло досадой, осуждением, даже возмущением. Мадди готова была спрыгнуть в зал и заставить его поверить — но во что? Что она не такая, как ее героиня? Что она его любит? Только ему это не нужно, он не хочет ее любви. Во всяком случае, пока все, что ему от нее нужно, — это просто легкие и приятные дружеские отношения. Без всяких обязательств и планов на будущее.

Она сбилась с текста и чертыхнулась. Пришлось начинать заново всю мизансцену.

Искренней и открытой Мадди казалось неестественным скрывать свои чувства, и, раз признавшись ему в любви, она запретила себе снова говорить о ней, не желая его злить. А он, конечно, рассердился бы, потому что боится оказаться во власти эмоций, тщательно оберегает свой внутренний мир, никого в него не допуская. Где ему понять, как важны для Мадди чувства, связывающие ее с любимыми людьми!

А вдруг он находит предосудительным, что она слишком легко раздаривает свою любовь? Может, это и так, но любовь к кому? Разве не естественно любить своих родителей, сестер, брата? А друзей, с которыми ей так легко и просто? И что плохого в том, что у нее сердце тает при виде играющего в парке малыша с его невинным и простодушным взглядом? Или если она преисполнится горячего сочувствия к старому нищему, безропотно переносящему свои беды и одиночество?

Да, не думала она, что любовь сопряжена с такими сложностями и мучениями. Ей всегда казалось, что любовь приносит человеку безмятежную радость, делает его счастливым, но с Ридом все не так… Может, оттого, что в их отношениях всегда подспудно присутствует страсть, волнуя ее, вызывая какое-то тревожное ожидание, а она привыкла чувствовать себя веселой и беззаботной.

Она сама во всем виновата — в первый же день знакомства пригласила к себе! Боже, что он о ней подумал! Пригласить домой совершенно незнакомого человека! Умно, ничего не скажешь. А потом? Сама настояла на продолжении отношений, когда он хотел расстаться с ней. Так влюбилась, что и представить не могла, что больше его не увидит. Ну, вот и мучайся теперь, и нечего жаловаться, с досадой одернула себя Мадди.

— Перерыв на ланч, леди и джентльмены. Жду вас в два часа, мы пройдем две последние сцены.

— Значит, это наш спонсор! — прошептала Ванда на ухо Мадди. — Этот красавец в первом ряду, что выглядит прямо как с обложки «Джентльмена».

— А в чем дело? — Мадди наклонилась к самому полу и потрясла кистями, расслабляя мышцы.

— Так это он, да?

— Кто?

— Ну, твой парень! — Ванда слегка шлепнула ее по спине. — Тот самый, о котором ты грезишь наяву.

— Вот еще выдумала!

— Ну, ясно, это он, — уверенно подытожила Ванда и скрылась за кулисами.

Досадуя на себя, Мадди спустилась по лесенке в зал и заставила себя весело улыбнуться.

— Рид! Как я рада, что вы пришли! — Она не стала дружески целовать его в щеку, как обычно делала при встрече. — Мистер Валентайн! Приятно снова вас видеть.

— Я получил огромное удовольствие, огромное! — Эдвин взял ее ладошку в свои крупные руки. — Было безумно интересно смотреть на вашу игру. Насколько я понял, у вас перерыв на ланч?

Она вдруг ощутила страшный голод.

— Да.

— В таком случае, вы позволите пригласить вас?

— Э-э… я… — Поскольку Рид молчал, она стала судорожно придумывать предлог для отказа.

— Вы же не станете огорчать меня отказом! — с легким упреком прервал ее мучения Эдвин, игнорируя молчание Рида. — Вы хорошо ориентируетесь в этом районе, так что наверняка знаете какое-нибудь подходящее место.

— Здесь за углом есть кулинария, — сказала она.

— Прекрасно. Я возьму себе копченой говядины. — Он решил, что позвонит и аннулирует заказанный столик в «Четырех сезонах». — Что скажешь, Рид?

— Скажу, что сначала Мадди нужно переодеться. — Наконец-то он ей улыбнулся.

Она окинула взглядом свой кричащий наряд.

— Мне понадобится всего пять минут! — заверила она их и убежала.

Действительно, через пять минут Мадди, которая успела натянуть желтый спортивный костюм, вела Рида с отцом в ближайшую кулинарию.

Оттуда вырывался дразнящий аромат. Давно она уже не заглядывала сюда. Вентилятор, жужжащий под потолком, смешивал запахи мяса с пряными приправами, острой горчицы и крепкого кофе.

Почти все участники репетиции устремились сюда, как муравьи на разложенную для пикника скатерть. Сметливый владелец установил в конце зала музыкальный автомат, уже включенный на полную катушку.

Огромного роста грек приветствовал Мадди из-за своей стойки ослепительно-белоснежной улыбкой.

— Вам как всегда?

— Конечно. — Перегнувшись через стеклянную стойку, она смотрела, как он накладывает ей целую миску зеленого салата. Затем добавил большую порцию тертого сыра и сверху полил йогуртом.

— Вы такое едите? — спросил Эдвин, стоящий позади нее.

Она со смехом забрала свой салат.

— Я это употребляю.

— Организму необходимо мясо. — Эдвин заказал себе копченую говядину в большой булке.

— Пойду займу нам столик, — сказала Мадди, взяла еще чашку чая и направилась в дальний конец зала, подальше от грохота музыки.

— Перекусываешь с важными персонами, а, Мадди? — Терри в костюме своего героя Джеки склонил к ней голову с гладко зачесанными волосами. — Замолвишь за меня словечко?

Она повернулась к нему на стуле и улыбнулась:

— Какое словечко?

— Насчет какой-нибудь ведущей роли?

— Если получится.

Он хотел еще что-то сказать, но бросил взгляд на свой столик и крикнул:

— Эй, Лерой, это мои огурцы!

Мадди все еще смеялась над ними, когда подошли Эдвин и Рид.

— А здесь неплохо кормят, — одобрил Эдвин, с аппетитом глядя на свой сэндвич и полную тарелку картошки с салатом.

— Это они увидели вас, вот и стараются показать себя с выгодной стороны.

Кто-то стал подпевать мелодии, извергавшейся из музыкального ящика.

Мадди пришлось немного повысить голос.

— Вы приедете на премьеру в Филадельфии, мистер Валентайн?

— Да вот подумываю. Я уже не так часто езжу, как раньше. Были времена, когда владелец не столько сидел в офисе, сколько разъезжал по стране.

— Должно быть, это было очень интересно. — Мадди принялась за салат, стараясь не смотреть на соблазнительный кусок полусырого филе на тарелке Рида.

— Бесконечные гостиницы, встречи, переговоры. — Эдвин пожал плечами. — И, признаться, я очень скучал по моему мальчику. — Он кинул на Рида взгляд, в котором смешались сожаление и любовь. — Я уж не говорю о том, сколько бейсбольных матчей приходилось пропускать!

— Ну, потом ты все наверстал.

Рид отрезал от своего филе и переложил на тарелку Мадди кусочек мяса. Он проделал это так машинально и естественно, что в сердце Эдвина зародилась надежда.

— В своей школьной команде Рид был лучшим подающим.

Мадди обернулась к нему, и Рид покачал головой со своей характерной сдержанной улыбкой.

— Вы играли в бейсбол? Но вы не говорили мне об этом, — упрекнула она, но тут же сообразила, что не в его привычках было рассказывать о своей жизни. — До переезда в Нью-Йорк я совершенно не разбиралась в бейсболе, — заговорила она, заминая свой промах. — Потом я побывала на нескольких играх «Янки» и поняла, в чем тут соль. Какой у вас был уровень подачи?

Рид удивленно поднял брови:

— 2,38.

— Ого! — Ей понравилось, что он запомнил эту цифру, и она весело подмигнула его отцу. — Он мог бы играть в высшей лиге.

— Я говорил ему это. Но он предпочел бизнес.

— Но ваш бизнес тоже можно отнести к большой лиге, не так ли? — Она отрезала крохотный ломтик от кусочка мяса, которым поделился с ней Рид. — Большинство людей видит только конечный продукт, диски, которые мы вставляем в плеер. Но ведь от нотного листа до цифрового звука большая работа.

— Когда у вас найдется пара-тройка свободных дней, — улыбнулся ей Эдвин, — я ознакомлю вас с этим процессом.

— С удовольствием принимаю ваше приглашение. — Она отхлебнула чая с медом, который должен был помочь ей продержаться следующие четыре часа репетиции. — Знаете, я с большим увлечением работала над записями альбома из «Парка Сюзанны». Петь в студии — это совсем другое дело, чем петь на сцене. Я бы сказала, более высокие требования. — Она проглотила листик салата. — Простите.

— Ерунда.

— В студии звукозаписи действительно имеются свои правила и требования, — вступил в разговор Рид, отодвигая чашку с кофе, который нашел слишком крепким. — С другой стороны, в ней есть и свои преимущества. Можно привести в студию вон того парня, что стоит за стойкой, и сделать из него Карузо, если нажимать нужные кнопки.

Подумав, Мадди покачала головой:

— Но это же мошенничество!

— Нет, просто торговля, — поправил ее Рид. — И так делают множество серьезных студий.

— И «Валентайн»?

Он взглянул ей прямо в глаза:

— Нет, «Валентайн» начинала свою карьеру, поставив во главу угла качество, а не количество.

Она кинула на Эдвина озорной взгляд:

— А не вы ли хотели заключить контракт с «Тройняшками О'Харли»?

Эдвин густо посыпал перцем мясо в сэндвиче.

— А разве вы плохо пели?

— Тогда мы были чуть лучше самых заурядных исполнителей.

— Ну, судя по тому, что я сегодня видел на сцене, теперь им до вас далеко!

— Спасибо.

— Мадди, у вас найдется время пообщаться в более спокойной обстановке?

Она оперлась подбородком на подставленные руки и медленно усмехнулась:

— Вы просите меня о встрече?

Он на мгновение растерялся, а потом расхохотался так громко, что все на них обернулись.

— Провалиться мне на месте, если бы я не решился попросить вас об этом, если б мог скинуть лет эдак двадцать! О такой девушке можно только мечтать! — Он ласково похлопал Мадди по руке, но смотрел на сына.

— Верно, — бесстрастно сказал Рид.

— А что, если устроить прием! — внезапно осенило Эдвина. — Устроим спектаклю пышные проводы в Филадельфию. Как вы думаете, Мадди?

— Это было бы замечательно! А меня вы пригласите?

— При условии, что вы оставите для меня танец.

Отец вызывал к себе симпатию не меньше своего сына.

— Я оставлю вам столько танцев, сколько пожелаете.

— Хватило бы сил хоть на один!

Она засмеялась вслед за ним. Снова взяв чашку с чаем, она поймала на себе холодный, изучающий взгляд Рида и отчаянно смутилась.

— К сожалению, мне пора возвращаться. Надо еще кое-что сделать перед репетицией.

— Проводи даму через улицу, Рид. У тебя ноги помоложе.

— О, не беспокойтесь, — встав из-за столика, возразила Мадди. — Мне не нужен…

— Я провожу вас. — Рид взял ее под руку.

Она не стала устраивать сцену, хотя готова была разнести все вдребезги. Вместо этого она наклонилась и поцеловала Эдвина в морщинистую щеку:

— Спасибо за угощение.

Только выйдя на улицу, она сухо заявила:

— Рид, я сама перейду улицу, а ты отправляйся к отцу.

— У тебя какие-то проблемы?

— У меня?! — Выдернув у него свою руку, она с возмущением воззрилась на него. — О, слышать не могу твой вежливый и невозмутимый голос! — И рванулась вперед.

— У тебя еще двадцать минут. — Он снова схватил ее за руку.

— Я же сказала, у меня есть дела.

— Это ложь.

На середине улицы, когда на светофоре зажегся желтый свет, она повернулась к нему.

— Тогда, скажем, у меня есть более приятные дела. Более приятные, чем сидеть там, за столом как букашка под твоим изучающим взглядом. В чем дело? Ты осуждаешь меня за то, что мне нравится общество твоего отца? Боишься, что я строю на него какие-то планы?

— Замолчи! — Он резко дернул ее за руку — им стали сигналить машины.

— Ты просто женоненавистник, верно? Приклеил всем нам одинаковый ярлык «Не заслуживают доверия». Интересно только почему.

— Мадди, еще немного, и у тебя истерика начнется.

— И ничего удивительного! — заявила она. — Ты словно замороженный. Я видела тебя со сцены, видела этот твой холодный, оценивающий взгляд. Как будто ты смотрел на меня, а видел такой, как моя героиня!

Она угадала, и он поспешил сказать:

— Вот еще глупости.

— Вовсе нет. — Они уже подошли к служебному входу, и она отшатнулась от него. — Я знаю, когда говорю глупости, сейчас этого не было. Не знаю, Рид, что тебя терзает, но мне тебя жалко. Я старалась не обращать на это внимания, но это уж слишком.

Он взял ее за плечи и прижал к стене.

— Что — слишком?

— Я видела твое лицо, когда Эдвин сказал про вечер, сказал, что приглашает меня. Так вот, можешь не волноваться, я не приду. Найду какой-нибудь предлог.

— О чем ты говоришь? — отчетливо выговаривая каждое слово, спросил он.

— Я не догадывалась, что тебя смущает, когда тебя видят вместе со мной.

— Мадди…

— Но ведь это можно понять, не так ли? Я всего лишь Мадди О'Харли, без знатной родословной. Училась заочно, и диплом мне прислали по почте. А мои родители происходят из рода земледельцев на юге Ирландии.

Он взял ее за подбородок.

— Когда в следующий раз вздумаешь идти обходным маршрутом, оставь мне карту, чтобы я не заблудился. Да я понятия не имею, о чем ты говоришь!

— Я говорю о нас! — закричала она. — И не знаю почему, ведь «нас» нет, не существует! Ты не хочешь, чтобы мы были вместе. Ты не хочешь, чтобы у тебя была я, поэтому я не…

Он до того был ошеломлен ее неожиданным выпадом, что не дал ей договорить и прижался губами к ее рту.

— Помолчи, — сказал он, когда она попыталась вырваться. — Помолчи хотя бы минуту!

Господи, какое наслаждение снова ее целовать! Если бы она знала, как тяжело было у него на душе, когда она исполняла свой возбуждающий танец перед пустым залом, каким несчастным он был, сидя с ней рядом, но не смея ее коснуться! Он кипел от злости. Он оскорбил ее, заставил страдать, и, скорее всего, не в последний раз. Он уже не знал, как этого избежать.

— Успокоилась? — спросил он, подняв голову.

— Нет.

— Ладно, тогда просто помолчи. Я не знаю, о чем я думал, когда видел тебя на сцене. Мне трудно о чем-либо думать, когда я смотрю на тебя.

Она хотела ответить что-то резкое, но сдержалась.

— Почему?

— Не знаю! А что касается всего остального, что ты тут наговорила, то это просто чушь. Мне безразлично, получила ты образование заочно или в Ваззаре. Мне безразлично, был ли твой отец рыцарем или вором.

— Он участвовал в уличных беспорядках, — проговорила Мадди. — Но только раз или два. — Она не смогла сдержать слез. — Извини, но я ничего не могу с собой поделать. Мне всегда так тошно на душе, когда я злюсь, что не могу сдержаться.

— И не надо. — Он смахнул с ее щеки слезы. — Я был несправедлив к тебе. Нам и вправду нужно прояснить ситуацию, в которой мы оказались.

— Хорошо. Когда?

— Когда у тебя нет утренних занятий?

Она шмыгнула носом и нашарила в сумке носовой платок.

— В воскресенье.

— Тогда, значит, в субботу. Ты придешь ко мне? — Он погладил ее по щеке. Ее поведение было естественным и оправданным, а он даже обещать этого не мог. — Пожалуйста, приходи.

— Хорошо, Рид, я приду. Я не хотела устраивать сцену.

— Я тоже. Мадди… — Он помолчал, затем решился и сказал: — Насчет отца… Я расстроился не из-за вечера, который он надумал устроить, и вовсе не из-за того, что нас могут видеть вместе.

Она хотела ему верить, но ее настораживало его замешательство.

— Тогда в чем же дело?

— Я не видел, чтобы ему кто-нибудь понравился так, как ты… Давно уже не видел. Он всегда мечтал о доме, где будет много детей, но не получил этого. Если бы у него была дочь, он радовался бы ей, как тебе.

— Извини, Рид, но я не понимаю, что ты хочешь мне сказать.

— Просто чтобы ты его не обижала. Не хочу, чтобы он снова страдал.

Он еще раз быстро погладил ее по щеке и ушел.

Поглощенная думами о Риде, Мадди сама не заметила, как оказалась у своей квартиры, и с усмешкой покачала головой. Надо же было, чтобы она в первый раз так серьезно увлеклась мужчиной, а он оказался таким странным и непонятным, настоящей загадкой! Вот и ломаешь над ней голову, да так, что порой с усилием заставляешь себя сосредоточиться над ролью. А до премьеры в Филадельфии всего три недели. Так что нужно взять себя в руки и целиком погрузиться в работу.

Но суббота уже не за горами! Что-то ее ждет? Как вести себя с ним, что говорить?

Мадди отперла дверь и вошла в крошечную прихожую.

В квартире горел свет! Закрыв дверь, Мадди прошла в комнату и обвела ее озадаченным взглядом. При всей своей рассеянности, она никогда не забывала выключить свет: со времен бедности в ней прочно укоренилась привычка беречь каждый цент. Да и вряд ли она включала утром свет, когда собиралась на занятия.

И еще — запах только что сваренного кофе!

Осторожно опустив сумку на пол, Мадди двинулась было к кухне, как вдруг до нее донесся какой-то шум из спальни. С колотящимся сердцем она вынула из сумки туфлю для танцев, с невысоким, но толстым каблуком. Ей не пришло в голову выбежать и позвать на помощь. Она сама защитит свой дом!

Медленно, на цыпочках она двинулась к спальне.

Из стенного шкафа донеслось постукивание плечиков для одежды, и она еще сильнее стиснула туфлю. Если вор рассчитывает найти здесь что-то ценное, значит, он глуп как пробка или просто неопытный простофиля. И значит, сразу струсит, увидев хозяйку, готовую к нападению. Однако, приближаясь к спальне, она буквально тряслась от страха.

Затаив дыхание, она повернула ручку двери и резко дернула на себя. Раздался испуганный вскрик.

— Ну и ну! — Стоявшая у шкафа Шантел прижала руку к сердцу. — Я тоже рада тебя видеть!

— Шантел! — Выпустив из руки туфлю, Мадди подбежала к сестре и крепко ее обняла. — Подумать только, я едва не проломила тебе голову!

— Ну, так бы я и подставилась!

— Что ты здесь делаешь?

— Как видишь, развешиваю в шкафу свои вещи. — Шантел поцеловала сестру и взмахнула головой, откинув со лба пышные серебристо-светлые волосы. — Надеюсь, ты не возражаешь, а то шелк так легко мнется.

— Ну конечно! Но как ты оказалась в Нью-Йорке? Почему не сообщила, что приедешь?

— Дорогая, я отправила тебе письмо еще на прошлой неделе!

— Нет… — Тут Мадди вспомнила о пачке писем, которые так и не удосужилась вскрыть. — Я еще не просматривала почту.

— Что ж, меня это не удивляет.

— Да, ты права…

Слегка отстранив сестру, она с любовью всматривалась в ее красивое лицо с огромными синими глазами в густых ресницах и полными губками прихотливого рисунка.

— Шантел, ты у меня такая красавица! Милая, как же я рада тебя видеть!

— Ты и сама выглядишь прекрасно. — Шантел смотрела на сияющее здоровьем лицо сестры. — Или это результат действия твоих витаминов, или ты влюблена.

— Скорее всего, и то и другое. Сестра удивленно подняла брови:

— Вот как? Ну-ка, расскажи мне о нем.

— Потом, а пока давай выпьем в честь твоего приезда! Какое было бы счастье, если бы и Эбби нагрянула! Ты надолго? — радостно тараторила Мадди, таща сестру в гостиную.

— На два дня. В пятницу вечером я участвую в присуждении награды Народного выбора. Мои рекламные агенты считают, что это будет «просто сногсшибательно».

Мадди искала в шкафу бутылку вина.

— А ты так не думаешь, да?

Шантел бросила взгляд на темное окно.

— Ты же знаешь, Нью-Йорк не мой город. Он слишком…

— Прозаичный? Деловой?

— Да нет, слишком шумный, — засмеялась Шантел, указав на окно, за которым наперебой оглушительно выли две сирены. — Надеюсь, ты найдешь хотя бы вино, Мадди, потому что кофе у тебя закончился.

— А я от него отказалась, — ответила Мадди, продолжая рыться в шкафу.

— Ты отказалась от кофе?! Быть этого не может!

— Потому и отказалась, что пила его столько, что кофеин так и сочился из каждой моей поры! Я перешла на разные травяные чаи. — Мадди снова втянула носом душистый аромат кофе. — Где же ты его взяла?

— Заняла несколько ложек у твоего ближайшего соседа.

Мадди наконец извлекла бутылку на свет божий.

— Только не у Гвидо!

— Нет, как раз у него. У парня с мощными бицепсами и огромными зубами.

Мадди поставила на стол два стакана.

— Шантел, милая, да я живу рядом с ним уже несколько лет, и то не рискнула бы даже поздороваться с ним, если со мной нет вооруженного охранника.

— Но он вел себя очень любезно! — Прислонившись к буфету, Шантел снова отбросила назад волосы. — Хотя я не впустила его сюда, когда он пожелал лично приготовить мне кофе.

Мадди с ласковой улыбкой окинула взглядом эффектную фигуру и сияющие на лице с классически правильными чертами синие глаза сестры.

— Понятно, он тоже пал жертвой твоей красоты! — Она налила вина и чокнулась с сестрой. — За семейство О'Харли!

— Да благослови нас Господь! — Шантел отпила вина и поморщилась. — Мадди, ты по-прежнему покупаешь вино на блошином рынке?

— А по-моему, вино неплохое. Давай присядем. Ты давно разговаривала с Эбби?

— Я звонила ей перед отъездом, сообщила, что буду на этом же побережье. Она взахлеб рассказывала о своих мальчуганах, про их игры и драки. Мне показалось, что у нее все хорошо.

— А как дела у Дилана?

Устав после долгого утомительного перелета, Шантел с блаженным вздохом уселась на диван.

— Она сказала, что он уже заканчивает свою книгу.

— И что она о ней думает?

— Одобряет. Ты же знаешь, как она в него верит, — с легкой усмешкой произнесла Шантел, сделав еще глоток вина. Она тоже когда-то верила в одного человека. — И знаешь, мне показалось, что Эбби уже полностью пришла в себя после жизни с Рокуэллом. Кажется, Дилан собирается усыновить мальчиков.

— С ума сойти! — Глаза Мадди заблестели от слез, и она поскорее отпила вина. — Он просто молодец!

— Да, этот парень ей подходит, ничего не скажешь. Да, еще Эбби сказала, что Трейс прислал ей в качестве свадебного подарка кружевную скатерть.

— Мы надеялись, что он успеет вернуться к их свадьбе. А где он сейчас?

— Кажется, в Британии. Как обычно, прислал ей письмо с извинениями.

— Ты когда-нибудь пыталась понять, чем он занимается?

— Предпочитаю не думать, вдруг это что-то противозаконное… Ты не знаешь, мама с папой собираются приехать на твою премьеру?

— Надеюсь. У них есть три недели, чтобы добраться до Филадельфии. А ты, наверное, уже не сможешь вернуться сюда?

— Прости, сестренка, мне и самой очень хотелось бы. — Шантел нежно погладила ее по плечу. — Съемки «Незнакомца» были отложены из-за каких-то проблем с натурой. Но через две недели нужно опять приступать к работе. Ты же знаешь, я бы обязательно приехала, если бы могла.

— Конечно, милая. Представляю, как ты рада. Тебе досталась такая интересная роль!

— Д-да. — В глазах Шантел промелькнула тревога.

— Что-то случилось?

Шантел подумала, не рассказать ли Мадди о полученных ею анонимных письмах и телефонных звонках, но решила не тревожить сестру.

— Нет, просто немного нервничаю. Я ведь впервые снимаюсь в мини-сериале. Это и не телесериал, и не художественный фильм.

— Шантел, не скрывай от меня ничего, слышишь? Ведь это я, твоя Мадди.

— Да мне нечего скрывать. — Она решила не обсуждать проблему, которая могла не стоить и выеденного яйца. Когда она вернется в Калифорнию, все это, скорее всего, прекратится. — Просто мне нужно кое в чем разобраться. Расскажи мне лучше о своем парне. — Она улыбнулась. — Давай, Мадди, доверься своей сестричке.

— Да, собственно, особенно и не о чем рассказывать. — Мадди уселась поудобнее, подогнув под себя ноги. — Ты не помнишь, папа говорил когда-нибудь, что знаком с Эдвином Валентайном?

— Эдвин Валентайн? — переспросила Шантел, роясь в памяти. Ее стремительной артистической карьере в Голливуде далеко не в последнюю очередь помогала и блестящая память, она с первого раза запоминала тексты, имена, лица. — Нет, этого имени я совершенно не помню.

— Он владелец «Валентайн рекордс».

Шантел снова вскинула брови и приготовилась внимательно слушать сестру.

— А это одна из самых крупных фирм в звукозаписи, может, даже самая преуспевающая. Во всяком случае, он был знаком с мамой и папой, когда мы были еще младенцами. Тогда он только начинал свое дело, и однажды они приютили его у себя на ночь в гостиничном номере.

— Это на них похоже, — отозвалась Шантел. Сбросив туфли, она забралась на диван с ногами, что позволяла себе только среди домашних. — Ну и что?

— Так вот, эта фирма финансирует нашу пьесу.

— Интересно. — Она поднесла стакан к губам, но вдруг испуганно схватила сестру за руку. — Мадди, надеюсь, ты не связалась с ним? Он же, наверное, ровесник папы. Я, конечно, не считаю, что возраст так уж важен, но если моя маленькая сестричка…

— От кого я это слышу! — засмеялась Мадди. — Не ты ли встречалась с графом де Варгоиз этой, как ее… ювелирной фирмы «Де Варгоджевеллерс»? А ему-то уж точно больше шестиёдесяти.

— Это другое дело, — пробормотала Шантел. — Европейские мужчины вне возраста.

— Ну, ты просто молодчина!

— Нечего смеяться, мы были всего лишь друзьями. Но если ты мечтаешь о мужчине, который годится тебе в отцы…

— Я вовсе не мечтаю, — сказала Мадди. — И речь идет не о нем, а о его сыне.

— О чьем сыне? А! — Шантел успокоилась. — Значит, у Эдвина Валентайна есть сын. Случайно, не танцовщик?

— Нет, — улыбнулась Мадди. — Отец передал ему свою звукозаписывающую компанию, так что его можно считать магнатом.

— Неплохо. Значит, ты скоро будешь блистать в высшем свете?

— Ох, Шантел, порой мне кажется, что я с ума схожу! — Мадди встала и взволнованно заметалась по комнате. — Понимаешь, он человек серьезный, преуспевающий и консервативный. Словом, солидный, как французский ресторан!

— В общем, чудовище.

Мадди рассмеялась:

— Ой, Шантел, перестань.

— Ты уже спала с ним?

Ох уж эта Шантел! Сразу хватает быка за рога! Вздохнув, Мадди снова уселась на стул.

— Нет.

— Но это у тебя на уме, да?

— У меня на уме только мысли о нем самом. Шантел снова наполнила свой стакан. После второго глотка вино показалось ей вполне приличным.

— И как он к тебе относится?

— Если бы я знала! Понимаешь, Шантел, он очень добрый, внимательный и способен на великодушные поступки. Но в отношениях с женщинами его словно что-то сдерживает. Вот он обнимает меня, и я чувствую, что он — тот человек, которого я ждала всю свою жизнь. А через минуту он держится со мной так холодно, будто мы едва знакомы.

— А он знает о твоих чувствах?

— Однажды я призналась ему в любви, но он дал мне понять, что длительные отношения его не привлекают. С тех пор я боюсь даже заикнуться об этом.

— А ты как раз мечтаешь стать его женой, да? — встревоженно спросила Шантел.

— С ним я прожила бы всю жизнь, до самой смерти! — Она серьезно, с затаенной болью посмотрела на сестру. — Шантел, я знаю, уверена, что со мной он будет счастлив!

— Но этого недостаточно, Мадди, дорогая. — Боже, ей ли это не знать! — Вопрос в том, может ли он сделать тебя счастливой?

— Да, если он откроет мне свою душу, объяснит, почему так боится полюбить. Шантел, я интуитивно чувствую: с ним случилась какая-то беда, он пережил какое-то потрясение, из-за чего утратил веру в людей. И если бы я знала, в чем тут дело, я бы все сделала, чтобы помочь ему! А так я будто слепая, тычусь на ощупь и страшно боюсь задеть больную струну, понимаешь?

Шантел отставила свой стакан и взяла Мадди за руки:

— Ты его действительно любишь?

— Да, очень.

— Значит, ему здорово повезло.

— Шантел, ты ко мне пристрастна.

— Еще бы! И вот что я тебе скажу: каким бы замкнутым он ни был, ему перед тобой не устоять! Потому что достаточно посмотреть на твое лицо, такое доверчивое, верное и преданное.

— Ты мне льстишь.

— Мадди… — Легко давать советы, мелькнула у Шантел мысль, хотя сама она никогда бы ими не воспользовалась. — Все очень просто. Если ты любишь его, то оставайся самой собой, и он обязательно тебя полюбит.

Мадди протянула руку к своему стакану, немного разочарованная — она ожидала более конкретного совета.

— Я думала, ты подскажешь, как его соблазнить.

— Что я и сделала, учитывая твой нрав. Милая, если бы я выдала тебе мои секреты, у тебя волосы встали бы дыбом. К тому же ты думаешь о браке, я не ошибаюсь?

— Н-нет, не ошибаешься.

— Тогда… Понимаешь, другой я подсказала бы несколько хитрых уловок. Но не тебе. Если ты хочешь связать свою жизнь с этим человеком — уж не знаю, на счастье или на беду, — тогда будь с ним искренна и честна, слушайся своего сердца. Когда вы с ним встречаетесь?

— В субботу вечером.

Шантел задумалась. Хотелось бы ей самой взглянуть на этого Валентайна, но как раз в субботу утром у нее самолет в Калифорнию.

— Знаешь что? — Она оценивающе окинула спортивный костюм Мадди. — Думаю, тебе будет не лишним купить новое платье или костюм. Что-нибудь красивое и эффектное, но главное, в твоем стиле.

— Да разве я такое найду?

— Ничего, положись на меня. — Шантел еще раз смерила взглядом сестру и убедилась, что у них одинаковые размеры. — Единственное, что меня устраивает в Нью-Йорке, — это магазины. Кстати, ты знаешь, что у тебя в холодильнике всего три морковки и бутылка сока?

— Я собиралась заглянуть в магазин здоровой пищи у нас за углом.

— Ну, это не по мне. Я сеном не питаюсь.

— В квартале отсюда есть ресторан, где подают отличные спагетти.

— Вот и хорошо. Нам надо переодеться?

Мадди с сомнением посмотрела на элегантное платье сестры из черного шелка.

— Тебе точно нужно. Ты захватила с собой что-нибудь поскромнее?

— Как я могу привезти то, чего у меня нет? Думаешь, так просто поддерживать имидж гламурной актрисы?

Фыркнув от смеха, Мадди встала.

— У меня есть кое-что, чтобы ты накинула на платье, если не побоишься подпортить свой имидж.

Впрочем, вряд ли тебя узнают у Франка.

Шантел усмехнулась:

— На что спорим?

Мадди крепко обняла сестру:

— Шантел, ты одна на миллион!

Шантел прижалась щекой к лицу сестры. Если бы всегда было так легко и просто, как сейчас!

— Нет, милая, нас трое на миллион. Я счастлива, что у меня есть ты.

Когда в субботу Мадди вернулась домой после репетиции, Шантел уже не было. Они про-вели вместе всего два с половиной дня. Но за это время сестра ухитрилась очаровать угрюмого Гвидо, потрясти актеров своим появлением на репетиции и провести опустошительный рейд по магазинам на Пятой авеню.

Мадди уже недоставало яркой и стремительной, как фейерверк, сестры.

Если бы Шантел могла задержаться хотя бы на денек!

Грустно вздохнув, Мадди отправилась в ванную. И вовсе ей не нужно, чтобы кто-то морально готовил ее к встрече с Ридом. Ведь она просто идет к человеку с тем, чтобы решить с ним, будут ли развиваться их отношения.

Включив душ, Мадди подставила лицо под упругие струи. Нужно было быстро помыться, переодеться и на подземке добраться до центра. Не в первый раз ей предстояло провести вечер в квартире Рида. Они просто поговорят в спокойной обстановке. И что она нервничает!

Репетиции проходили хорошо, даже режиссер признал это сегодня. Можно будет для начала сказать Риду, как приятно, когда ты уже понимаешь, что спектакль удается. На следующей неделе они уедут в Филадельфию, проведут финальные репетиции, и там уже все окончательно определится. Будет ли он по ней скучать? И если да, признается ли ей в этом?

Выскочив из душа, Мадди стала рыться в шкафу в поисках фена. За несколько минут она высушила и уложила волосы. Затем выгрузила на стол косметику и начала умело делать макияж.

Сколько раз она наносила на свое лицо грим и делала прическу для выступлений! Она давно привыкла самостоятельно готовиться к сцене, чтобы не зависеть от других. Ей ничего не стоило преобразить себя в Мэри, Сюзанну или в любую другую героиню, которые ей доводилось играть. Сегодня она будет просто Мадди, только Мадди.

Удовлетворившись результатом, она прошла в спальню. Там, на кровати, лежала одежда, купленная для нее Шантел. Мадди развернула записку, написанную ее решительным почерком.

«Мадди, после утомительных поисков и раздумий я выбрала для тебя этот наряд. Это мой подарок тебе на день рождения, который будет через месяц. Надень его сегодня для своего Рида. А лучше носи его для себя. Тебе покажется, что это не твой цвет, но не спеши с выводом и поверь моему вкусу. Ты знаешь, как я тебя люблю. Ну, ни пуха ни пера.

Твоя Шантел».

Прикусив губку, Мадди рассматривала подарок Шантел. Широкие шелковые брюки дерзкого ярко-розового цвета. Это именно тот цвет, которого Мадди избегала из-за своих волос. Она с сомнением посмотрела на брюки, но не удержалась и погладила тонкий шелк. Рядом лежал маленький, также шелковый, топ цвета нефрита. Вместе они составляли броский контраст, так обожаемый самой Мадди. С улыбкой Мадди приподняла топ за тонкие бретельки. Но развернув притаившийся под ним пакет, ахнула от восторга.

Перед ней оказался жакет свободного покроя, тоже из скользящего шелка, вышитый тысячами разноцветных бисеринок, образующих яркую и пеструю палитру красок. Стоило повернуть его, и он вспыхивал новым узором. На первый взгляд ей, привыкшей одеваться просто и незамысловато, весь наряд, особенно жакет, показался слишком изысканным и экстравагантным, но этот изменчивый цвет и узор ее пленил.

— Отлично, — вслух сказала она. — Вот теперь мы готовы.

Спальня освещалась только падавшим из коридора светом. Все остальное тонуло в таинственном сумраке. Рид оставил стереосистему включенной, только звук убавил, и, когда они вошли в спальню и обнялись, сюда доносились лишь слабые отголоски музыки.

Она давно мечтала увидеть в его глазах нескрываемое желание. Снова потянувшись к его губам, она невольно улыбнулась.

— Ты совершаешь ошибку, — заговорил он.

— Тсс! — Она провела губами по его рту. — Рассуждать будем потом. А сейчас… Меня всегда тянуло к тебе, с нашей самой первой встречи. — Не отрывая от него взгляда, она расстегивала ему пуговки на рубашке. — Я все думала, какой ты. — Стянув с него рубашку, она провела руками по широкой мускулистой груди, почувствовала, как он скован, и стала ласково поглаживать его, снимая напряжение. — По ночам я лежала без сна и мечтала, когда же мы будем вместе, вот как сейчас. — Она нежно гладила его плечи и руки. — Я не боюсь тебя, Рид, не боюсь своих чувств.

— А стоило бы.

Она немного отклонилась и с вызовом спросила:

— Интересно знать, почему?

Он больше не мог сдерживаться и со стоном жадно впился в ее рот. Он гладил ее поверх шелкового костюма, пока ее не стала бить дрожь. От страха или от предвкушения? Кто знает! Но она сама крепко прижимала его к себе и отвечала на поцелуй с не меньшим жаром.

Когда-то он в шутку подумал, не ведьма ли она. Сейчас, когда она с силой льнула к нему, гибкая и страстная под его горячими руками, эта мысль снова мелькнула у него в голове. Он не узнавал ее прежнюю, беспечную и бесхитростную. Во вкрадчивых изгибах тела ему чудилась коварная властность Евы, уже искушенной Змеем.

Желание становилось невыносимым, жгло и терзало его, толкало не медлить, овладеть ею сейчас, сию минуту…

И вдруг она произнесла его имя, едва слышно, со слабым, каким-то беззащитным стоном, и он ощутил на лице ее дыхание, легкое и теплое, как вечерний бриз…

Этот вздох хлестнул его прямо по сердцу, и, дрогнув, оно ожило и заговорило. Подчиняясь этому тихому, но внятному голосу, объятия и поцелуи его стали бережнее, нежнее… После, чуть позже, потом он нанесет ей удар, скажет, что не изменил своему отвращению к браку, что их связь долго не продлится, что он никогда не отдаст свое сердце женщине, никогда не поверит в ее любовь… Но сегодня — вечер особенный, не надо думать ни о прошлом, ни о будущем. Сегодня для него существует только она, одна она… Сегодня он будет думать только о ней…

Он медленно спустил бретельки топа, и тонкий блестящий шелк соскользнул с ее плеч и задержался на кончиках грудей с торчащими сосками. Она затихла и даже дышала осторожно. Неужели услышала совершившуюся в нем перемену, иное настроение, и отзывается на него? Можно ли быть такой открытой, незащищенной?!

С незнакомым ему прежде благоговением он коснулся губами ее голых плеч, вдыхая чистый, какой-то детский запах гладкой кожи. И вдруг она показалась ему такой маленькой, такой юной и действительно беззащитной, что, желая снова ощутить сладостный вкус ее губ, он поцеловал их нерешительно, даже робко.

Она почувствовала, как он вдруг стал другим, что лихорадочный жесткий натиск неожиданно сменила странная нежность. Казалось, в нем утихла вечная борьба с собой, и она радовалась за него, интуитивно догадываясь, каких душевных усилий стоит ему эта борьба, понимая, что это всего лишь передышка… Всем своим любящим сердцем она чутко отзывалась на его состояние и сейчас готова была отдать все, что в ее силах, чтобы подарить ему радость, успокоить истерзанную душу.

Бережно и нежно она гладила его, восхищаясь сильным мускулистым торсом, слегка покусывала и дразнила легкими поцелуями то в грудь, то в плечи. Она не торопила его, давая время осознать зарождающееся между ними чувство, не отрицающее страсть, но возносящее ее на новую высоту, где она служит высшему проявлению единения мужчины и женщины, и духовного, и телесного. Он откажется назвать это чувство любовью, будет сопротивляться ему: слишком глубоки корни недоверчивости в его душе, не вырвать одним махом. Но сейчас он бессознательно подчинялся зову сердца, и оно смягчило его натиск…

Не отрываясь друг от друга, они приблизились к кровати.

Артисты, а тем более танцовщики досконально знают свою внешность, как музыкант свой инструмент. И ее не смущало, что он увидит ее обнаженной — у нее было сложение профессиональной танцовщицы, с узкими бедрами, длинными и сильными ногами, плоским животом и небольшой грудью.

Он стал целовать ее плечи, нежное горло, грудь. Она только глубоко вздохнула и, закрыв глаза, отдалась его ласкам, прислушиваясь к реакции своего тела. Ей на подбородок упала прядь его мягких волос, и в следующее мгновение он лизнул ее сосок, пронзив трепетной дрожью.

Его изумляли пыл и самозабвение, с какими она принимала каждую его ласку. Ничего подобного он не знал прежде. Впервые в его руках была женщина настолько открытая, настолько свободная от каких-либо запретов. Внутренний жар согрел ее кожу, и на каждое прикосновение его губ или рук она отзывалась горячим пульсированием. Мадди сама помогла ему с брюками и принялась ласкать его так смело и уверенно, будто они были давным-давно близки.

Случайно коснувшись внутреннего сгиба его локтя, она ощутила под кожей бешеное биение пульса и нежно поцеловала голубую жилку. Когда он освободился от одежды, она не смущаясь принялась рассматривать его, а потом вдруг радостно засмеялась и крепко обняла, прижавшись лицом к выпуклым мышцам на груди. По нему пробежала возбужденная дрожь.

— Даже если бы тебе завтра предстояла операция, сегодня ты все равно пойдешь на вечер! Мадди натянула на ногу высокую кроссовку.

— Что это ты строишь из себя важную шишку, Ванда?

— Ничего я не строю, — отрезала Ванда, надев пуловер Мадди с глазками и рассматривая себя в зеркало. — А ты иди домой, нарядись и отправляйся на вечер.

— Я же сказала, что устала, и у меня нет настроения.

— А я вижу, что ты просто расстроена.

— Вот еще выдумала… — Мадди нахмурилась и стала шнуровать вторую кроссовку. — Ничем я не расстроена.

Ванда уселась рядом с ней на скамейку.

— А то я не вижу!

— Не приставай, Ванда. У меня действительно плохое настроение.

Ванда недоверчиво на нее посмотрела:

— Ну, не хочешь рассказывать про своего парня, и не надо.

— Никакой он не мой.

— Как это?

Мадди тихонько вздохнула:

— Так. Он не мой парень, вот и все.

— Понятно. — Рассматривая свои ногти, Ванда решила, что этот оттенок красного лака как раз подойдет. — Но все равно он козел.

— Я этого не говорила… — И все-таки Мадди не удержалась и фыркнула от смеха. — Верно, козел.

— Дорогая, но они все такие. Только дело в том, что эту гулянку устроил нам мистер Валентайн-старший, и исполнительница главной роли не имеет права уйти домой, запереться в ванной и дуться там на весь белый свет.

— Почему обязательно в ванной? — усмехнулась Мадди, завязывая шнурки бантиком. — Я вполне могу это делать и в постели.

— Имей в виду, если ты не пойдешь, то я скажу, что ты считаешь себя слишком важной персоной для нашей компании.

— И кто тебе поверит? — фыркнула Мадди.

— Не бойся, все поверят, когда увидят, что тебя нет!

Мадди встала и начала расчесывать волосы.

— Послушай, почему бы тебе не оставить меня в покое?

— Потому, что ты мне нравишься.

Ванда только усмехнулась, когда Мадди нахмурилась.

— Просто я слишком устала, вот и все.

— Чепуха. Я репетирую с тобой уже несколько недель и вижу, что ты никогда не устаешь.

Мадди швырнула щетку для волос в раковину и посмотрела в зеркало на Ванду.

— А сегодня, представь себе, устала!

— Не устала, а злишься.

— Ничего подобного… — Мадди помолчала и неожиданно для себя призналась: — Пойми, там будет он. Я этого просто не вынесу.

Насмешливая усмешка Ванды сменилась сочувствием. Она обняла Мадди за плечи:

— Вы поссорились, да?

— Да, и серьезно. — Мадди быстро сморгнула навернувшиеся слезы.

— Но ты уже выплакалась?

— Вот еще! — Она гордо тряхнула головой, проглотив комок в горле.

— Ну и глупо. — Ванда потянула ее за руку на скамейку. — Давай, садись рядом и положи свою головку мне на плечо.

— Ванда, я даже не думала, что мне будет так тяжело! — едва выговорила Мадди и расплакалась.

— А кто об этом думает? — Ванда ласково похлопала ее по руке. — Если бы мы знали, как тяжело бывает с мужчинами, мы бы к ним и близко не подошли. И все-таки мы все равно к ним возвращаемся, потому что иной раз это самое хорошее, что только есть на свете.

— Это возмутительно, несправедливо!

— Да, детка.

— Он не стоит того, чтобы из-за него плакали. — Мадди вытерла мокрые щеки.

— Никто из них этого не стоит. За исключением одного-единственного.

— Понимаешь, Ванда, я люблю его! Ванда заглянула Мадди в лицо:

— По-настоящему?

— Да. — Она уже не вытирала слез. — Только… только он меня совсем не любит. И не хочет, чтобы я его любила. Я всегда думала, что если полюблю кого-то, то и он меня полюбит и что мы будем счастливы. А Рид считает, что любви просто нет.

— Ну, это его проблема.

— Нет, и моя тоже, потому что я все время пытаюсь переубедить его, а у меня ничего не получается. — Она прерывисто вздохнула, решив, что больше ни за что не станет плакать. — Теперь ты понимаешь, что я не могу пойти на вечер.

— Наоборот, тебе нужно обязательно там быть!

— Ванда…

— Послушай, если ты сейчас пойдешь домой и, как страус, спрячешь голову в песок, завтра будешь такой же несчастной. Ну-ка, скажи, что ты делаешь, когда зрители встречают тебя холодом и сидят как мумии?

— В такие моменты мне хочется спрятаться в своей уборной.

— Это то, чего тебе хочется, а что ты делаешь на самом деле?

Мадди вытерла слезы.

— Ну, остаюсь на сцене и изо всех сил стараюсь их расшевелить.

— Вот! Именно это ты и должна сделать сегодня вечером! И насколько я знаю мужчин, он сам начнет шевелиться. Я видела, как он на тебя смотрел, когда приходил на репетицию со своим отцом. Идем, нам нужно принарядиться.

Мадди готовилась к встрече с Ридом точно так же, как на встречу со зрителями. Она внушала себе, что прекрасно знает свою роль и если вдруг ошибется, то успеет все исправить, прежде чем кто-либо это заметит. Она выбрала платье без бретелек, узкое, соблазнительно облегающее тело, с разрезами по бокам до середины бедер. Если ей суждено было провалиться, то пусть это произойдет с шиком.

Но когда она уже стояла перед внушительным особняком Эдвина Валентайна, ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы не сбежать.

Наконец она постучала. Она была готова снова увидеть Рида, собиралась держаться с ним холодно и небрежно. Но она не была готова к тому, что дверь он откроет сам. Она ошеломленно смотрела на него.

А он вцепился в стеклянную круглую ручку двери с такой силой, будто собирался сокрушить ее.

— Привет, Мадди.

— Привет, Рид. — У нее не было сил улыбнуться; хорошо еще, что она не рухнула прямо у его ног. — Надеюсь, я не слишком рано.

— Нет. Папа ждет тебя.

— Тогда я сразу пойду к нему поздороваться. — Из зала доносилась музыка. — Как я понимаю, вечер уже начался. — Она вошла, обойдя его застывшую на месте фигуру.

— Мадди.

Успев полностью овладеть собой, она небрежно оглянулась:

— Что?

— Ты… Как ты поживаешь?

— Нормально, вся в работе. — Позади него прозвенел дверной звонок, и она подняла бровь. — Кажется, у тебя тоже полно дел. Ну, еще увидимся. — И она быстро пошла по коридору, смаргивая слезы.

Вечер был в самом разгаре. Мадди вошла в зал и сразу оказалась в кругу веселых друзей, кому-то пожимала руки, кого-то обнимала, а одного музыканта, позволившего себе потянуться к ее губам, шутливо оттолкнула.

Заметив подругу, Ванда отделалась от пристававшего к ней саксофониста и поспешила ей навстречу:

— Я уж думала, ты испугалась.

— Как бы не так! Среди О'Харли трусов нет!

— Может, тебе будет интересно узнать, что последние полчаса молодой Валентайн глаз не сводил с двери.

— В самом деле? — Она хотела обернуться, но удержалась. — Ну, не важно. Давай выпьем. Может, шампанского?

— Да, мистер Валентайн не поскупился. Знаешь, он мне понравился, ужасно милый старикан. — Ванда взяла бокал шампанского и осушила его одним махом. — Держится вовсе не чопорно, будто мы нормальные люди.

— Мы и есть нормальные.

— Только никому об этом не говори! — Ванда кинула взгляд за спину Мадди и улыбнулась. — Фил пришел. Скажу тебе по секрету, я позволяю ему убедить меня, что у него серьезные намерения. Не обязательно благородные, но достаточно серьезные.

— Фил? — Мадди с любопытством посмотрела на партнера Ванды по спектаклю. — А у него действительно серьезные намерения?

— Кто его знает! — Ванда взяла еще один бокал с шампанским. — В этом-то и весь интерес!

Жалея, что не может с ней согласиться, Мадди подошла к накрытым столам, вокруг которых столпились вечно голодные артисты. Ешь, пей, веселись, сказала она себе. А завтра едем в Филадельфию.

— Мадди!

Она как раз выбирала, что ей взять, когда к ней подошел Эдвин.

— О, мистер Валентайн! Какой замечательный вечер!

— Называйте меня Эдвин, — попросил он и почтительно поцеловал ей руку. Мадди смутилась. — Не забудьте, вы обещали мне танец.

— И с удовольствием выполняю свое обещание. — Положив руку ему на плечо, она вышла с ним на паркет. — Я звонила родителям. Они в Новом Орлеане, но собираются прилететь в Филадельфию на премьеру. Надеюсь, вы тоже будете.

— Конечно! Знаете, Мадди, я страшно рад, что занялся этой пьесой. Что называется, тряхнул стариной. Хотя мне казалось, что уже пора остепениться, все-таки возраст.

— Какой там у вас возраст, это просто смешно!

— Вы еще слишком молоды. — Он дружески похлопал ее по спине. — А вот когда вам будет ближе к шестидесяти, то тоже подумаете и скажете себе: что ж, пора и отдохнуть, ты это заслужила. Успокойся и наслаждайся последними годами жизни.

— Последними годами! — Она усмехнулась, откинув назад волосы. — Как вам не стыдно!

— Что ж, дело идет к тому. — Он улыбнулся, и она подумала: «Ну почему Рид не унаследовал от него эти добрые темные глаза». — Когда я отошел от дел, то быстро понял, что мне скучновато со своими сверстниками в гольф-клубе. Мне нужно, чтобы вокруг меня кипела молодая, шумная жизнь. И Рид всегда помогал мне чувствовать себя молодым. Он мне не просто сын, а еще и самый верный друг.

— Он вас очень любит, — с едва заметной ноткой грусти сказала она, и Эдвин пристально посмотрел на нее:

— Да, я знаю. Я предоставил ему возможность самостоятельно вести наш бизнес, чтобы он на меня не оглядывался, не боялся, что я буду лезть со своими советами. И знаете, у него это здорово получается, я им очень доволен. — Он вздохнул. — Только вот он с головой ушел в бизнес, и мне кажется, это не совсем хорошо.

— Ну, он так не думает.

— Правда? Интересно. Ну, во всяком случае, пока мы не занялись этой пьесой, я просто не знал, куда себя девать, а теперь нашел подходящее дело.

— Хотите погрузиться в Бродвей с его горячкой?

— Вот именно. — Ему казалось, что она поймет его, и он очень надеялся, чтобы она поняла и его сына. — Когда эта пьеса встанет, так сказать, на рельсы, я поищу себе что-нибудь еще. Мне кажется, я нашел специалиста, чьему мнению могу доверять.

Она увидела в его глазах вопрос и медленно кивнула:

— Эдвин, если вы желаете играть роль ангела, я с удовольствием соглашусь играть роль адвоката дьявола.

— Надо было пойти пешком! Мадди сбросила скорость и осторожно выехала из очередной колдобины.

— А где же твоя страсть к приключениям? — улыбнулась она.

— Ее вытряхнула из меня предыдущая яма, — недовольно пробурчала Ванда.

— Это была не яма, — уточнила Мадди, осторожно лавируя в потоке машин на центральных улицах Филадельфии. — А ты лучше смотри в окно и говори мне, когда мы проезжаем мимо какой-нибудь достопримечательности.

— Мне не до этого. — Ванда подтянула свои длинные ноги и попыталась устроиться удобнее. Это было непросто, так как Мадди арендовала маленькую ультрасовременную машину с ковшеобразными сиденьями, которые едва не упирались в приборную панель. — Меня начинает тошнить, когда все эти здания то падают, то подпрыгивают.

— Это не они подпрыгивают, а машина.

— Вот именно! — Ванда судорожно вцепилась в дверную ручку. — И зачем ты взяла такую развалину!

— Потому что в Нью-Йорке мне редко приходилось ездить, и я побоялась взять… Это, случайно, не Зал независимости? — она обернулась, за что получила от Ванды внушительный тычок в плечо.

— Следи за дорогой, а то нам больше не видать Нью-Йорка!

Мадди резко затормозила перед светофором.

— А мне нравится водить машину, — невозмутимо заявила она.

— А кому-то нравится прыгать с парашютом, — мрачно проговорила Ванда.

— Я обязательно водила бы машину в Нью-Йорке, если бы у меня было побольше времени… Кстати, сколько еще у нас времени?

— Еще четверть часа такого развлечения. — Ванда снова вся сжалась, как только Мадди рванула машину с места. — Нужно было бы спросить тебя прежде, чем я села в машину. Ты когда в последний раз сидела за рулем?

— Не знаю, год или два назад. Слушай, давай после репетиции пробежимся по магазинам на Саут-стрит.

— Если доживем.

Мадди сделала крутой вираж, объезжая серебристый седан, и бедная Ванда охнула.

— Слушай, прохожие, конечно, видят, что ты самая счастливая женщина на свете. Но я бы тебя предупредила, что, если ты не сбавишь обороты, у тебя от улыбки вот-вот рот порвется!

Мадди переключила передачу и медленно преодолела очередную выбоину.

— А что, так заметно?

— Еще бы! Что там у вас с мистером Очарование?

— Так себе, понемножку.

— А тебе, конечно, нужно все и сразу!

Мадди покачала головой:

— У него есть причины быть таким осторожным.

— Но это не мешает тебе любить его.

— Вот именно. Знаешь, Ванда, раньше я не верила, когда говорили, что жизнь — сложная штука… Если тебе неприятен этот разговор, то скажи. — Ванда только плечами пожала. — Когда ты выходила замуж, ты думала, что это навсегда?

Ванда поджала губы.

— Я-то думала, а вот он — нет.

— Ну а если ты встретишь другого человека и полюбишь его, ты выйдешь за него?

— Опять замуж? — по привычке усмехнулась Ванда, но затем задумалась. — Ну, если этот человек подойдет мне во всех отношениях, наверное, выйду. Но перед этим хорошенько подумаю… Хотя — нет, вру, сразу за него выскочу.

— Почему?

— Потому что никто не может дать гарантии, что брак будет удачным. Если мне покажется, что все будет хорошо, я рискну. Как в лотерее… Нам разве не там нужно было сворачивать?

— Где? Вот черт, проехала! — На очередном перекрестке Мадди повернула вправо. — Все, теперь опоздаем.

— Все равно, всегда лучше сначала разобраться в себе.

— Я так надеялась на его приезд. — Мадди сделала очередной поворот и вернулась на дорогу. — Конечно, ему непросто выкроить целую неделю и торчать здесь, пока мы репетируем, но мы договорились, что он сегодня приедет.

— А он не приехал?

— У него там какие-то проблемы. Он что-то говорил о списках программ и просмотрах, но я ничего не поняла.

— Деточка, у всех нас своя работа.

— Да. — Ловко маневрируя, Мадди въехала на маленькую автостоянку прямо напротив театра. — Лучше сосредоточиться на своей работе. Еще две репетиции, и премьера!

— Не напоминай! Стоит мне об этом подумать, как у меня внутри все сжимается.

— Да у тебя все отлично выходит! — Выйдя из машины, Мадди захлопнула дверцу. На углу дома продавали цветы. Она сделала зарубку в памяти, чтобы после репетиции купить себе в утешение букетик. — Не бойся, все будет хорошо.

— Хотелось бы верить. Последнюю пьесу, в которой я работала, сняли всего после двух представлений. Я серьезно думала покончить с собой, засунув голову в духовку. Только плита у меня электрическая.

— Знаешь что? — Мадди задержалась у служебного входа и засмеялась. — Если мы провалимся, можешь воспользоваться моей плитой. Она у меня газовая.

— Спасибо тебе!

— Не за что, друзья для того и существуют.

Мадди толкнула дверь, вошла и изумленно ахнула. Ванда увидела, как она побежала по коридору и бросилась к группе людей.

— Вы уже здесь! Приехали!

— А где же еще нам быть? — Фрэнк О'Харли подхватил дочку и закружился вместе с ней.

— Главное, все вместе! — Как только отец поставил ее на ноги, она изо всех сил обняла мать. — Ты прекрасно выглядишь!

— И ты не хуже. — Молли тоже нежно обняла дочку. — И как обычно, опаздываешь на репетицию.

— Я пропустила поворот. Ой, Эбби! — Она крепко обняла сестренку. — Я так рада, что ты приехала. Боялась, что ты не сможешь оставить ферму.

— Никуда она не денется. Не каждый день у моей сестренки бывают премьеры! — Но глаза Эбби стали встревоженными. Зная свою сестру как себя, она сразу почувствовала напряженное состояние Мадди, но была уверена, что оно не связано с волнением перед премьерой.

Одной рукой продолжая обнимать Эбби, Мадди пожала руку ее мужу.

— Дилан, спасибо, что привезли ее.

— Вообще-то это она меня привезла, — засмеялся Дилан и поцеловал Мадди в щеку. — Рад встрече!

— Жаль только, — подмигнув Эбби, сказала Мадди, — что вы не захватили мальчиков.

— Но мы здесь.

Мадди нарочно посмотрела в другую сторону.

— Кажется, мне что-то послышалось?

— Мы тоже приехали!

— Мы поедем в Нью-Йорк!

— Могу поклясться, я… — Мадди внимательно посмотрела на племянников. Старательно выдержав равнодушное лицо, она вдруг удивленно вытаращила глаза. — Не может быть! Неужели это Бен и Крис? Вы же еще маленькие. Не может быть, чтобы это были вы.

— Это мы, правда мы! Просто мы выросли! — торжествующе объявил Крис.

Мадди не торопясь рассматривала мальчуганов:

— А вы меня не разыгрываете?

— Хватит уже, Мадди. — Стараясь скрыть удовольствие от изумления тетки, Бен усмехнулся и смущенно шаркнул ножкой. — Ты знаешь, что это мы.

— Ну-ка, докажите мне это. Обнимите меня.

Она нагнулась и крепко обхватила ребятишек.

— Мы летели на самолете, — зачастил Крис. — И я сидел у самого окна!

— Мисс О'Харли, вас ждут!

— Черт! — Мадди выпрямилась. — Да, а где вы остановились? На доске объявлений целый список отелей. Я могу…

— Мы заказали номера в твоем отеле, — успокоила ее Молли. — А сейчас иди. Еще успеем наговориться.

— Ладно. А вы не останетесь на репетицию?

— А кто нам помешает! — воскликнул Фрэнк.

Мадди снова позвали, и она пошла по коридору, все время оборачиваясь, чтобы подольше не выпускать из виду родственников.

— Как только освобожусь, устроим праздник. За мой счет!

Фрэнк усмехнулся и обнял жену за плечи.

— А мы и не станем возражать! Идем скорее, займем места в первом ряду.

Как ему хотелось верить Мадди! В какой-то момент этой долгой и мучительной для него ночи ему вдруг подумалось: что, если бы он поверил в ее искренность, в ее любовь? Ведь это могло бы изменить всю его жизнь. Вот только в какую сторону?

Но ее прикосновения были так легки и ласковы, взгляд был полон такой нежности! И он отринул все свои сомнения и недоверие — хотя бы на эту ночь.

Он целовал ее ладони, будто не умел выразить свои чувства словами. Она растроганно улыбнулась этой беспомощной, какой-то детской ласке.

Они опустились на уже смятую ею постель, забыв выключить бра. Он осыпал ее лицо жаркими поцелуями, вкладывая в них страстную надежду на исцеление. И глаза ее потемнели от любви и жалости к этому большому и такому несчастному ребенку.

— Как же я по тебе соскучился! — шептал он.

— А я так ждала, когда ты приедешь. Ложусь вечером спать, а сама думаю: вот проснусь утром, а ты уже здесь. Сегодня утром так и будет.

Она поцеловала его в плечо, и они бесконечно нежно ласкали друг друга, будто поверить не могли, что уже вместе, рядом, а потом снова сливались в долгом самозабвенном поцелуе.

Желание горячило им кровь, но они его сдерживали, будто оба чувствовали, что на этот раз не они зависят от времени, а оно — от них. Сегодня была их ночь.

Горячая благодарность за то, что он есть, за его бесконечную нежность и пылкость переполняла ее, и она изливала ее в щедрых, безоглядных ласках, выражая в них всю свою сердечность и преданность.

Желанная и страстная, она чутко отзывалась на каждое его прикосновение, на каждую невысказанную просьбу, освежая его душу долгожданным весенним дождем, что смывает прошлую боль и страдания и вместо них помогает взрасти вере и надежде. Он не знал, как вознаградить ее за все это… Разве только безграничной нежностью и любовью.

Благоговейные и трепетные ласки постепенно сменились все разгорающейся страстью, и ее очищающий, неистовый взрыв унес их на вершину блаженства…

После завтрака Мадди не находила себе места от волнения. Всего через несколько часов настанет решающий момент. Она всей душой рвалась в театр.

— Я думал, ты пойдешь туда только днем, — заметил Рид, сидя за рулем и подчиняясь подсказкам Мадди, которая уже знала, как быстрее добраться до театра.

— Сегодня у нас не будет репетиции, но сейчас там происходит самое важное и решающее.

— Сейчас? Разве не вечером?

— Вечером ничего не будет, если днем не подготовить освещение, декорации, занавес и… Сейчас будет поворот направо, потом еще раз направо.

Двигаясь в густом потоке машин, он сбавил скорость, следуя ее указаниям.

— Вот уж не думал, что актеров так волнует техническая сторона спектакля.

— Без тщательной подготовки мюзикл не произведет настоящего эффекта. Попробуй представить себе «Я и король» без тронного зала или «Клетку» без ночного клуба… Вон, смотри, там есть местечко. — Высунув голову из окна, она показала ему, куда поставить машину. — Твоя машина уместится?

Усмехнувшись, Рид ловко подал машину задом и поставил ее точно между двумя другими машинами на стоянке.

— Ну как, порядок?

— Полный порядок. — Она поцеловала его. — Ты молодец. Рид, я так рада, что ты уже здесь! Или я это уже говорила?

— И не раз. — Он притянул ее к себе. — Нужно было уговорить тебя остаться в постели. Чтобы ты могла отдохнуть, — поспешил он добавить, когда она удивленно подняла брови. — Посмотри на себя! Ты же вся издергалась!

— Это естественно в день премьеры. Вот если бы я была спокойна, тогда другое дело. И нужно же тебе посмотреть, на что уходят твои деньги. Идем скорее. — Она вышла из машины и ждала его на тротуаре. — Посмотришь, что творится за кулисами.

Они вошли в театр через служебный вход. Мадди помахала охраннику и потащила Рида внутрь. Пронзительно взвизгнула и умолкла электропила. Рид растерялся, увидев множество людей в рабочих комбинезонах и халатах, которые перекрикивались, ругались, бегали, суетились, на минутку останавливались, чтобы выслушать какие-то указания, затем со всех ног бросались их выполнять.

Все вместе производило на него впечатление сумасшедшего дома.

Он не мог поверить, что всего через несколько часов все будет готово к поднятию занавеса. Повсюду нервно метались артисты, еще незагримированные. Пыль стояла столбом, на полу валялись мотки проводов, инструменты, обрывки бумаги и веревок.

Стоящий на авансцене человек в наушниках широко развел руки, что-то сказал в микрофон и поводил руками. Квадрат света на заднике, повинуясь его указаниям, немного сместился в сторону.

— Ты знаком с режиссером по освещению?

— Немного, — сказал Рид, глядя, как тот сделал по сцене несколько шагов вправо.

— Понимаешь, свет всех прожекторов в каждый момент должен подаваться в какое-то одно место. Так вот он руководит освещением авансцены, а его помощник — освещением задника.

— А сколько всего прожекторов?

— Точно не знаю, но много.

— Шоу начинается в восемь. Неужели этого нельзя было сделать заранее?

— Вчера режиссер внес некоторые изменения в мизансцены. Не волнуйся, спектакль начнется ровно в восемь.

Рид недоверчиво огляделся. В нескольких местах стояли большие клети из досок, на колесиках, одни раскрытые, другие накрытые крышкой. По полу змеями вились толстые и тонкие кабели, повсюду торчали стремянки. На высоко поднятой лебедке рабочий возился с осветительными приборами. Неподалеку другой человек старался перекричать шум и размахивал руками, подавая кому-то команду «Вира!». Наконец, когда черный занавес начал медленно опускаться и замер по его сигналу, он показал большой палец и вытер пот со лба.

— Это они регулируют высоту опускания занавесов и декораций, — объяснила ему Мадди. — К ним прицеплены грузила, и рабочие должны определить, на сколько их опускать и поднимать. Идем, я покажу тебе машинную галерею, они там творят настоящие чудеса.

Мадди стала пробираться за кулисы, осторожно обходя ящики и коробки, огибая стремянки. Сверху свисали какие-то веревки, повсюду тянулись провода. Рид увидел курицу из резины, подвешенную за клюв рядом с предметом, похожим на электрический ящик, который рабочие прибивали к деревянной панели.

— Мисс О'Харли! — Один рабочий обернулся и приветливо улыбнулся. — Прекрасно выглядите!

— Главное, постарайтесь, чтобы я хорошо выглядела вечером.

Вдоль задней стены выстроились в ряд высокие ящики, пестреющие наклейками с названиями спектаклей. Мадди протиснулась в узкий проход между последним занавесом и ящиками.

— В этом театре приходится ходить под сценой, чтобы в очередной мизансцене появиться из-за кулис с другой стороны. Здесь, сзади, тесновато.

— Неужели нельзя было устроить так, чтобы…

— Ничего, мы привыкли приспосабливаться к разным условиям. — Мадди взяла его за руку и провела сквозь узкий проем. — Теперь идем вверх. — Они поднялись по узкой шаткой лесенке и нырнули в другой проем.

Риду показалось, будто он очутился на палубе корабля, попавшего в жестокий шторм. Повсюду болтались веревки, то толстые, как канат, то тонкие и гибкие. Они свисали откуда-то сверху и свивались на палубе витками, как представлялось Риду, без какого-либо порядка и смысла. Еще множество веревок были собраны вместе и перекинуты через длинную металлическую рейку так, что концы их свисали вниз.

В углу помещения торчал кое-как втиснутый маленький столик, сейчас весь заваленный бумагами, прижатыми переполненными пепельницами. Несколько человек связывали веревки с ловкостью опытных матросов. Здесь царил характерный для театра запах джутовых канатов, табака и пота.

— Это веревочный цех, — пояснила Мадди. — В Штатах их осталось совсем немного. А жаль! Веревки и мешки с песком дают больше возможности для маневрирования, чем противовесы. Все движущиеся декорации управляются отсюда, сверху. А это занавес из нитей бус. — Она погладила связанные вместе веревки с каким-то ярлычком. — Он весит больше пятисот фунтов. Когда он должен опуститься в третьем акте, режиссер отдает команду машинисту по переговорному устройству. А осветитель направляет на него прожектора.

— Вроде не очень сложно.

— Конечно. Если не поступает сразу несколько команд, а задник такой тяжелый, что веревками управляют целых три человека. Это большое шоу. Ребята, которые работают наверху, едва успевают передохнуть и выпить кофе.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я же провела в театре всю свою жизнь. — В дверь вбежал какой-то человек и стал объяснять что-то рабочим, которые возились с веревками. — Идем на мостик. Посмотришь, как выглядит сцена сверху. Тебе будет интересно.

Она стала пробираться между веревками, пролезла под металлическим брусом и вышла на узкую металлическую платформу. Далеко внизу возились рабочие сцены. Хотя отсюда все казалось не более четким и организованным, благодаря пояснениям Мадди, Рид начал понимать работу бригады.

— Если наверху нужно что-то нарисовать, то художники и маляры забираются на этот мостик. — Она посмотрела вниз и покачала головой. — Я бы не смогла здесь работать.

Снизу послышалась короткая команда, и задник медленно опустился. На нем стало плясать пятно света, то расширяясь, то сужаясь, после чего замерло. Мадди нервно побарабанила по перилам мостика.

— Это для моего выхода в первом акте, третья сцена.

— Мне кажется, ты волнуешься.

— Не то слово, я боюсь.

— Почему? — Он взял ее за руку. — Ты же не в первый раз выходишь на сцену.

— Но это шоу я буду играть в первый раз, — возразила она. — А это всегда ужасно страшно… Ой, смотри! Вон твой отец. — Мадди показала на сцену. — Кажется, он разговаривает с управляющим театром. Тебе лучше спуститься к ним.

— Нет, я останусь здесь, с тобой.

Он начал понимать, что примчался среди ночи в Филадельфию не потому, что не доверял ей, и пришел сейчас в театр не потому, что ему больше нечем было заняться. Он сделал все это потому, что ему хотелось быть с ней рядом, потому что чувствовал: его место там, где находится она. Она стремится к мечте, к чему-то нереальному. Может, то же происходит и с ним? И ему страшно было подумать, что эта мечта так и останется мечтой.

В тридцати футах над сценой, на узком металлическом мостике он испытал страх падения — но не физического — на далекий пол.

— Давай спустимся. — Его потянуло к этому шуму и суете незнакомых людей, чтобы отвлечься от того, что зрело внутри его.

— Давай. А вон и мои родные. — Ее волнение сменилось радостью, и она обвила рукой талию Рида. — Это папа. Видишь вон того худого невысокого мужчину, который что-то объясняет плотникам? Он прекрасно разбирается во всех тонкостях театрального дела. Может работать и директором, и хореографом, но это не для него. — Она с любящей улыбкой смотрела вниз. — Вот сцена, это для папы.

— А для тебя?

— Говорят, я больше всего напоминаю папу. А вон стоит моя мама. Видишь ту красивую женщину с малышом? Это она с моим племянником, Крисом. Вчера он заявил, что хочет стать осветителем, потому что они поднимаются на лифте. А рядом моя сестра Эбби. Правда, красавица?

Рид посмотрел вниз и остановил взгляд на стройной женщине с волнистыми белокурыми волосами. Хотя вокруг царил настоящий хаос, она выглядела необычайно довольной и радостной. Положив руку на плечо другому мальчугану, она показывала на зал.

— Наверное, она объясняет Бену, где они будут сидеть сегодня вечером. Но он больше радуется тому, что завтра они поедут в Нью-Йорк. У Дилана там встреча с издателем.

Рид видел, как Дилан нагнулся и, подхватив Криса, усадил себе на плечи. Мальчишка испустил вопль восторга.

— Чудесные мальчишки, — с невольной завистью сказала Мадди и осеклась. «У тебя и без того все хорошо», — напомнила она себе. — Идем поздороваемся.

Вернувшись на сцену, Мадди осторожно обошла лежащие на ней разноцветные пятна яркого света. Вечером они будут освещать ее. Услышав сигнал, она поспешно оттащила Рида в сторону: сверху торжественно опускался тяжелый, сверкающий бусинами занавес.

— Красиво, правда?

Рид внимательно посмотрел на веревки, унизанные тысячами крупных бусин.

— Да, очень эффектно!

— Мы используем его в сцене, когда я представляю себя балериной, а не стриптизершей, и, конечно, кружусь по сцене и падаю прямо в руки Джонатана. В театре — как и в мечтах — здорово то, что ты можешь осуществить все, что хочется. Когда они прошли мимо еще одного занавеса, Мадди услышала громкий голос отца:

— Будь я проклят, если это не Валентайн! — Фрэнк О'Харли, невысокий, худощавый и стройный, тепло обнял рослого и крупного Эдвина. — Моя девочка говорила, что вы финансируете эту пьесу. — Он откинул голову и восхищенно посмотрел на старого знакомого. — Сколько же прошло лет?

— Много, очень много! — Эдвин радостно пожал ему руку. — А вы нисколько не изменились.

— Просто вы стали чуть хуже видеть.

— И вы, Молли. — Эдвин нагнулся и поцеловал ее в щеку. — Как всегда, очаровательная и милая.

— Не верьте ему, зрение у вас в полном порядке, — успокоила его Молли, тоже целуя его. — Очень рада увидеться со старым другом.

— Я никогда вас не забывал. И знаете, Фрэнк, я по-прежнему завидую вам из-за вашей жены.

— В таком случае я не позволю вам снова поцеловать ее. А вот Эбби вы, наверное, и не помните.

— Одна из трех малюток! — Он взял в свои крупные ладони изящную ручку Эбби. — Невероятно. Которая из них?

— Средняя, — весело улыбнулась Эбби.

— Не вам ли я менял пеленки!

Эбби рассмеялась и повернулась к Дилану:

— Это мой муж, Дилан Кросби. Мистер Валентайн — старый и близкий друг нашей семьи.

— Кросби! Я читал ваши работы. Кажется, над одной из ваших книг вы работали с моим сыном?

— Верно. — Ощутив в своей руке теплую ручонку Бена, Дилан ласково сжал ее. — Вы как раз уезжали, поэтому мы и не встретились.

— И внуки! — Эдвин еще раз взглянул на Фрэнка и Молли, потом присел на корточки перед ребятами. — Какая симпатичная парочка! Будем знакомы. — Он серьезно поздоровался с каждым мальчиком. — Вот еще о чем я так мечтаю, Фрэнк.

— Я люблю этих чертенят, — подмигнув мальчикам, признался Фрэнк. — К следующей зиме Эбби собирается подарить нам еще одного.

— Поздравляю! — Эдвин не смог скрыть свою зависть, но искренне радовался за них. — Если у вас нет других планов, я приглашаю всех на обед перед шоу.

— Мы же О'Харли, — напомнил ему Фрэнк. — А значит, никогда не строим незыблемых планов. А как поживает ваш сын, Эдвин?

— Прекрасно. Вообще-то он… Ну да, вот он. С вашей дочерью.

Фрэнк обернулся и в пятне света увидел Мадди, которая держала за руку высокого худощавого красивого молодого человека. И увидел ее глаза, теплые, сияющие и чуточку неуверенные. Его девочка влюблена! Сердце у него дрогнуло от боли, смешанной с радостью. Он растрогался, когда Мадди переплела свои пальцы с его.

Она представила отцу Рида, и он бросил на него проницательный взгляд, желая убедиться в правильности выбора своей дочери.

— Значит, сейчас вы — глава «Валентайн рекордс», — заговорил Фрэнк, сразу ухватив быка за рога. — Ну и как идут дела, хорошо?

— Надеюсь.

Перед Ридом стоял человек небольшого роста, немолодой, но живой и энергичный. На его лице ярко сияли голубые глаза. Рид поразился тому, что, глядя на него, он видит Мадди. Внешнее сходство было неявным. То, что делало их похожими, шло изнутри, от сердца. Видимо, именно поэтому этот маленький человечек сразу вызвал его симпатию, и он инстинктивно насторожился, опасаясь новой привязанности.

— Компания звукозаписи — это трудное дело, — продолжал Фрэнк. — Требует у руля твердой, надежной руки. Ты женат, сынок?

Рид против воли улыбнулся:

— Нет, не женат.

— И никогда не был?

— Пап, я уже показывала тебе, как мы изменили финал? — Взяв отца за руку, Мадди оттащила его к кулисам. — Ты что делаешь, папа?!

— А в чем дело? — Улыбнувшись, он поцеловал ее в щеку. — Боже, какое же у тебя личико. Свежее, что ягодка!

— Не льсти, а то получишь по носу. — Она отвела его за стол режиссера, чтобы рабочие могли вытащить на сцену ящик. — Перестань приставать к Риду с расспросами. Это так… так заметно!

— Заметно то, что ты — моя дочка, и я имею право позаботиться о тебе — когда нахожусь рядом.

Сложив на груди руки, она наклонила голову.

— Как ты считаешь, папа, ты хорошо меня воспитал?

— Еще бы!

— Ты можешь назвать меня разумной и ответственной?

— Конечно! — Фрэнк гордо выпятил грудь. — Посмел бы кто назвать тебя легкомысленной и безответственной, я бы ему показал!

— Хорошо. — Она поцеловала его в щеку. — Тогда успокойся, О'Харли, и не приставай к нему! — Потрепав его по щеке, она вернулась на сцену. — Насколько мне известно, днем у всех есть какие-то дела. — Она выразительно подмигнула матери. — Лично мне пора позаниматься и размяться перед спектаклем.

Она разогревалась медленно, во избежание травмы осторожно разминая мышцы. В зале была она одна. Она и зеркальная стена. В расположенной рядом костюмерной гудела стиральная машина. Дальше по коридору, в маленькой кухне, кто-то громко хлопнул дверцей холодильника. Прямо за дверью зала присели отдохнуть двое рабочих, до нее доносились их голоса. А здесь была только она и стена из зеркал.

Это Макки придумал сцену с мечтой Мэри, чтобы ввести в шоу балетный номер. Когда Мад-ди возразила, что уже полгода не танцевала на пуантах, он только посоветовал ей отыскать свои балетки и хорошенько позаниматься. И ей пришлось заниматься еще и в балетном классе, так что времени на отдых оставалось еще меньше. Но она надеялась, что ее труды не пропадут понапрасну.

Она сотни раз проходила свой номер, наизусть помнила все па и музыку, которая звучала у нее в голове. Но все равно особенно волновалась из-за этого номера.

Первые четыре минуты этой сцены она проведет одна. Одна, в мерцающем синем свете, а позади нее будет сиять и переливаться занавес из бусин. Зазвучит музыка… Мадди включила магнитофон и заняла позицию перед зеркалом. Она взмахнула руками и, плавно перекрестив их, обняла себя за плечи. Медленно, словно завороженная, она встанет на пуанты и начнет танцевать…

Шум и грохот за дверями будто растаяли вдали. Один за другим несколько грациозных пируэтов. Она уже не Мэри, а ее самая заветная мечта. Jete с простертыми вперед руками. Это нужно сделать легко, будто в полете. Она была мечтой, иллюзией, рожденной музыкой балериной в пачке и в белом венчике. Легкость, плавность. Она представляла свои руки гибкими, как струи воды, хотя по жилам текла кровь, придавая ей силу исполнить серию фуэте. Она сплела руки над головой, исполняя арабеску; в этой позе ей предстоит застыть на несколько секунд, до момента появления Джонатана, после чего они вместе исполнят лирическое па-де-де.

Мадди опустила руки и потрясла ими, расслабляя мышцы. Дальше ей было нечего делать без партнера. Она подошла к магнитофону и нажала кнопку перемотки, чтобы повторить все еще раз.

— Я еще ни разу не видел, чтобы ты так танцевала.

Она быстро оглянулась и увидела стоящего в дверях Рида.

— Обычно я танцую иначе. — Она остановила перемотку. — Я не знала, что ты здесь.

— Ты меня постоянно удивляешь, — проговорил он, войдя в зал. — Если бы я тебя не знал, то подумал, что попал на репетицию примы-балерины.

Она со смехом отклонила комплимент:

— Несколько классических па еще не «Лебединое озеро».

— Но ты могла бы его танцевать, если бы захотела, верно? — Он взял из ее рук полотенце и сам промокнул ей выступивший на висках пот.

— Не знаю. Вероятно, я могла бы танцевать «Спящую красавицу» и очень хочу танцевать степ.

— То, что потерял балет, выиграл Бродвей.

— Говори, говори, — рассмеялась она. — Мне это нужно.

— Мадди, ты провела здесь уже почти два часа. Так ты устанешь еще до начала шоу.

— Сегодня я чувствую в себе столько сил, что могла бы сыграть это шоу хоть три раза подряд!

— А подкрепиться?

— Кажется, рабочие готовят гуляш. Если я немного поем около пяти или шести, мне хватит на первый акт.

— А я хотел вывести тебя на прогулку.

— Ой, Рид, я не могу перед спектаклем! Давай погуляем после, хорошо? — Она взяла его за руки. — А потом где-нибудь поужинаем.

— Ну хорошо. — Даже после танца ее руки были слишком холодными и напряженными. Он не знал, как ее успокоить. — Мадди, ты всегда так волнуешься перед премьерой?

— Всегда.

— Даже если ты уверена, что все пройдет хорошо?

— Даже если я в этом уверена, все равно я должна сделать все, чтобы добиться успеха. Потому я и волнуюсь. Хорошее даром не достается.

— Да. — Он пристально смотрел на нее. — Да, не достается.

Сейчас они говорили не о премьере, и вообще не о театре. Незаметно для себя он с силой сжал ее руки:

— Ты серьезно думаешь, что если упорно и страстно мечтать о чем-либо, то ты это получишь?

— Конечно.

— Это касается и нас? Мадди прерывисто вздохнула:

— Да.

— Даже если у нас нет шансов?

— Здесь все зависит не от шансов, Рид, а от самих людей, от их желания.

Он выпустил ее руки и отошел в сторону. Как тогда, на мостике, он испытал мгновенный страх падения.

— Хотелось бы мне быть таким же оптимистом, как ты. Хотелось бы и мне верить в чудеса.

Надежда, что расцветала в ней, сникла.

— Мне тоже этого хотелось бы.

— Ты придаешь слишком много значения браку. — Он видел в зеркале отражение ее напряженно застывшей маленькой гибкой фигурки.

— Да, потому что меня воспитывали в уважении к своим обязанностям, к данному мною слову. Глядя на своих родителей, я поняла, что с заключением брака отношения между мужчиной и женщиной не обрываются, а закрепляются на всю жизнь. Поэтому я и придаю такое значение браку.

— Но брак — это контракт, — уточнил он, словно убеждая самого себя. — Юридический акт, который вовсе не связывает людей навек. И ты, Мадди, и я знаем, что такое контракт. И можем его подписать.

Она хотела что-то сказать, но запнулась и еле выговорила:

— Прости, я не поняла.

— Я сказал, что мы подпишем контракт. Для тебя это оказалось важнее, чем я думал. А для меня это не имеет значения. Сделаем анализ крови, получим лицензию, и все готово.

— Анализ крови. — У нее вырвался еле слышный стон, и, пошатнувшись, она оперлась на стоящий позади столик. — Лицензия. Что ж, определенно это положит конец всякой романтической чепухе, верно?

— Это всего лишь формальность. — В груди у него что-то тяжело шевельнулось, когда он повернулся к ней. Он понимал, что заключает себя в клетку. Но не понимал, зачем он это делает. — Я не очень знаю, как полагается по закону, но в понедельник мы можем съездить в Нью-Йорк и все выяснить. А во вторник вечером ты вернешься к началу шоу.

— Мы не станем нарушать из-за этого наши планы, — тихо сказала она. Она давно знала, что ей будет с ним трудно, но никогда не думала, что он способен нанести такой удар. — Я благодарна тебе за предложение, Рид, но отказываюсь. — Ударив по кнопке магнитофона, она запустила музыку.

— Что ты хочешь этим сказать? — Он удержал ее за руку.

— То, что сказала. Извини, но мне нужно репетировать.

Никогда она не говорила с ним таким холодным, сухим тоном.

— Ты хочешь брака, и я на него согласен. Что еще тебе нужно, Мадди?

Она отвернулась.

— Много, гораздо больше того, что ты хочешь мне дать. Боюсь, даже больше того, что ты способен дать. Черт возьми, не нужна мне эта бумага с печатью! Не нужны мне твои одолжения! Ах, Мадди хочет замуж, а поскольку мне все равно, мы подпишемся, где нам укажут, и сделаем ее счастливой. Так вот, убирайся к черту!

— Я не это имел в виду. — Он хотел взять ее за плечи, но она вырвалась.

— Я знаю, что ты имел в виду, прекрасно знаю. Брак — только контракт, а контракт можно разорвать. Может, ты хотел бы включить в него пункт, предусматривающий автоматический разрыв контракта в тот момент, когда он тебе надоест! Нет, благодарю.

Неужели это действительно звучало так холодно, так презрительно?! У Рида голова пошла кругом.

— Мадди, я пришел сюда, не предполагая, что все так обернется. Просто так получилось.

— Неожиданно для тебя, да? — В ее голосе прозвучал ядовитый сарказм, тоже впервые по отношению к нему. — Слушай, почему бы тебе не вернуться к своей работе?

— Чего ты хочешь? Чтобы я, как в старые времена, опустился на одно колено и сделал тебе предложение? Разве мы не выше этого?

— Мне надоело объяснять тебе, чего я хочу. — Глаза ее гневно сверкнули. — Через несколько часов мне выступать, и ты уже сделал все, чтобы осложнить мне выступление. — Уйди, Рид, оставь меня!

Поймав такт, она снова начала репетировать свой танец и не остановилась, когда он вышел, тихо притворив за собой дверь. Она танцевала под поэтическую, нежную музыку, и слезы текли у нее по лицу.

Спустившись вниз, Рид увидел своего отца.

— Мадди еще наверху? — Эдвин весело хлопнул сына по плечу. — Только что закончил говорить с главным менеджером театра. Все билеты распроданы не только на сегодняшний вечер, но и на всю неделю вперед. Хочу ее обрадовать.

— Дай ее немного времени. — Стараясь ничем не выдать своего настроения, Рид засунул руки в карманы. — Она репетирует свой номер.

— А, понятно. Тогда зайдем сюда на минутку. — Он указал на кабинет режиссера. Когда они вошли, он аккуратно закрыл дверь. — Бывало, ты делился со мной своими проблемами.

— Но потом вырастаешь и начинаешь сам соображать, как их решить.

— Тебе это всегда хорошо удавалось, Рид. Но это не значит, что ты должен скрывать их от меня.

Ожидая ответа, Эдвин вынул сигару и стал ее раскуривать.

— Я попросил Мадди выйти за меня замуж… Нет, не совсем так, — увидев радостно просиявшие глаза отца, поспешил уточнить Рид. — Я предложил Мадди условия для заключения брака, но она швырнула их мне в лицо.

— Какие еще условия?

— Обычные. — Чувствуя свою вину, Рид говорил быстро и отрывисто. — Нам нужно сделать анализ крови, испросить брачную лицензию; все это нужно как-то согласовать с нашими планами.

— Все это? — недоуменно повторил Эдвин. — Прости, но ты предложил ей сделку, а не брак. А флердоранж?

— Если ей нужно, я привезу ей хоть целую машину флердоранжа. — Комната была слишком мала, чтобы он мог в бешенстве расхаживать по ней. Поэтому он с трудом себя сдерживал.

— Если ей нужно. — Поняв все, Эдвин кивнул и уселся на один из стульев. — Рид, если ты так воспринимаешь брак с женщиной, подобной Мадди, ты заслужил ее отказ.

— Возможно. А может, все даже к лучшему. Сам не знаю, почему я об этом заговорил.

— Может, потому что любишь ее?

— Любовь — это слово для поздравительных открыток.

— Если бы я думал, что ты действительно так считаешь, я считал бы себя полным неудачником.

— Нет! — Рид резко обернулся к нему. — Ты никогда и ни в чем не был неудачником.

— Ну, не совсем так. Я потерпел неудачу в браке.

— Это не ты ее потерпел. — От горечи у Рида стиснуло горло.

— Нет, именно я. Послушай меня. Мы никогда серьезно об этом не говорили, потому что я не хотел причинить тебе боль. Все равно, нужно было давно это сделать. — Эдвин взглянул на сигару и медленно сломал ее. — Я женился на твоей матери, зная, что она меня не любит. Я думал, что смогу привязать ее к себе, потому что у меня была возможность дать ей все, к чему она стремилась. Но чем больше я для нее делал, тем больше она чувствовала себя зависимой. И в том, что в конце концов она вырвалась на свободу, была и ее, и моя вина.

— Нет.

— Да, мы оба были в этом виноваты. Брак — это союз двух людей, Рид. Это не бизнес, не сделка, путем которой люди связывают друг друга какими-то обязательствами.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Рид. — И не вижу причин вникать в это сейчас.

— Причина тебе прекрасно известна — она там, наверху.

Уже приблизившись к двери, Рид остановился, медленно повернулся:

— Да, пожалуй, ты прав.

— Твоя мать не любила меня и тебя, когда ты родился. Мне очень тяжело об этом говорить… Но я хочу, чтобы ты понял: любовь не приходит с рождением ребенка или от сознания чувства долга. Она исходит из сердца.

— Она предала тебя.

— Да. Но и подарила мне тебя. Я не испытываю к ней ненависти, Рид, и пора уже перестать портить себе жизнь из-за того, что она тебе сделала.

— Во мне течет ее кровь, я могу оказаться таким же, как она, — глухо выговорил Рид.

— Так ты этого боишься? — Эдвин грузно поднялся и схватил Рида за лацканы пиджака, впервые допустив по отношению к сыну такую резкость. — И давно ты носишь это в себе?

— Я могу оказаться таким же, как она, — упрямо повторил Рид. — Или как тот человек, с которым она спала, а я даже не знаю, кто он такой.

Эдвин опустил руки и сделал шаг назад.

— И ты хочешь это знать?

Рид взъерошил волосы.

— Нет, они мне безразличны. Но откуда мне знать, что во мне сидит? Откуда мне знать, что мне не передались какие-то черты их характера?

— Да, узнать это невозможно. Но посмотри на себя в зеркало и пойми, какой ты есть, а не думай о том, каким ты мог бы быть. И поверь мне, как в это верю я сам, что гораздо важнее те тридцать пять лет, которые мы прожили вместе с тобой.

— Я знаю, но…

— Без всяких но.

— Я люблю Мадди. — С самого детства ему трудно было произнести подобное признание. — Как я могу знать, что через месяц или через год я не перестану ее любить? Откуда мне знать, что я вообще способен сделать ее счастливой на всю жизнь?

— Заранее это невозможно знать. — Почему все так сложно? Эдвин тяжело переживал за сына, для которого, казалось, не существует простых решений. — Поэтому законный брак предполагает некоторый риск. Но в большой степени от тебя зависит, будет он счастливым или несчастным. Если ты ее действительно любишь, то ради нее сделаешь все, чтобы он был счастливым.

— Больше всего я боюсь обидеть ее, причинить ей боль. А я впервые встретил такую необыкновенную женщину.

— Надеюсь, ты не говорил ей об этом, когда перечислял свои условия?

— Нет. — Рид сильно потер руками лицо. — В общем, я все испортил.

— Меня больше беспокоило бы, если бы у тебя получилось все гладко.

— Можешь не беспокоиться. Я оттолкнул ее, потому что боюсь испортить ей всю жизнь.

Эдвин улыбнулся:

— Вот что я тебе скажу. Мой сын никогда бы не упустил такую женщину, как Мадди О'Харли, из-за неуверенности в себе.

Рид чуть было не рассмеялся.

— Звучит как вызов.

— Так оно и есть! — Эдвин положил руку на плечо сына. — Я ставлю на тебя, сынок. Помнишь, как ты провел ту игру, когда учился в старших классах? Девятый иннинг, два аута, и счет был сделан. Ты не опустил биту, пока не добился победы.

— Еще бы, конечно, помню. — Рид уже искренне рассмеялся. — Я отбил мяч ребром, и он улетел за ограждение.

— Верно, — подмигнул ему Эдвин. — Славная была подача. Слушай, почему бы тебе не угостить своего старика выпивкой?

Стянув волосы на затылке, чтобы они не мешали, Мадди сидела в старом халате и старательно наклеивала фальшивые ресницы. Она уже почти закончила гримироваться, и, хотя один глаз уже был в этих длиннющих ресницах, а второй еще нет, ей уже удалось придать себе экзотический облик Мэри. Еще немного румян на щеки, еще немного блеска на веки, и ярко-красная помада на губы. Наклеив ресницы, она сидела опустив голову и ожидая, когда отпустит ее невыносимая тяжесть и боль.

Это просто волнение перед премьерой, говорила она себе, аккуратно подводя левый глаз. Но сама понимала, что дело не только в этом.

Брак. Рид говорил о браке — но на его условиях. В глубине души, всегда открытой надежде, она ждала момента, когда он поймет, что им суждено быть вместе. И верила, что этот момент обязательно настанет. И теперь, когда он настал, она отказала ему. Он предложил ей не годы счастливой и радостной жизни, а листок бумаги, документ, который официально свяжет их, не оставив места эмоциям.

У нее слишком много эмоций, сказала себе Мадди, но недостаточно логики. Разумная женщина приняла бы предложение Рида и приложила бы все силы, чтобы брак стал удачным. А она отрезала себе все пути. Мадди грустно смотрела на себя в зеркало. Сегодня был вечер начала и… вечер конца.

Она встала и отошла от зеркала.

Снаружи в коридоре слышались быстрые шаги, шум и суета. Даже сквозь дверь она улавливала взволнованную атмосферу, характерную для премьерного показа. Ее уборная уже была уставлена букетами цветов, наполняющих комнату своими ароматами.

Здесь были белые розы от Шантел. Родители прислали ей букетик очаровательных маргариток. Стоял горшок с гарденией, и, даже не глядя на визитную карточку, она сразу поняла, что это от Трейса. На карточке была написана всего одна строка: «Ни пуха ни пера!» Как он узнал, когда и куда их прислать!

Словом, букеты стояли повсюду, но среди них не было ни одного цветка от Рида. Она презирала себя за то, что пренебрегает присланными букетами в поисках того, чего у нее нет.

— Мисс О'Харли, ваш выход через тридцать минут! — на бегу крикнул распорядитель, и Мадди в волнении прижала руки к груди. Почему в эти минуты она позволяет себе думать о Риде? У нее нет сил выйти на сцену, петь и танцевать, развлекая зрителей. Если бы можно было убежать домой и спрятаться там за опущенными шторами!

В дверь постучали, и не успела она ответить, как дверь приоткрылась, и в щели появились лица ее родителей.

— Случайно, не нужна ли тебе подмога? — шутливо поинтересовалась Молли.

— О да! — Мадди распахнула им объятия. — Мне нужно все, что мне могут дать!

— В зале яблоку негде упасть! — радостно объявил Фрэнк и, сияя улыбкой, обвел взглядом уставленную цветами уборную. На ее дверь была наклеена звезда. Большего он не мог и желать своей любимой дочери. — Ты получила аншлаг, малышка!

— Ты уверен?

— Еще бы! — Фрэнк ласково похлопал ее по руке. — Я лично разговаривал с генеральным менеджером. Он так и танцует от радости.

— Ему стоило бы дождаться, когда упадет занавес. — Мадди снова прижала руку к желудку, гадая, захватила ли она таблетки от нервных спазмов.

— Стоит подняться занавесу, и спазмы тебя отпустят, — сказала Молли, сразу понявшая состояние дочери. — Или у тебя что-то случилось?

Мадди помедлила, но она не привыкла что-либо скрывать от родителей.

— Только то, что я полюбила безнадежного идиота.

— Ну, это еще не страшно. — Молли повела бровью на Фрэнка. — Мне ли не знать, каково это!

— Прости, но… — начал Фрэнк, но жена стала подталкивать его к выходу:

— Выйди, Фрэнк. Мадди нужно переодеться.

— Я присыпал ей попку тальком… Ну ладно, ладно, не выталкивай, сам уйду, — пробормотал Фрэнк. — Ну, дочка, покажи им класс! — Он подмигнул Мадди и ретировался.

— Он прелесть, правда? — улыбнулась Мадди, услышав, как отец уже окликает кого-то из артистов.

— Иногда. — Молли посмотрела на костюм с блестками и перьями, что висел на двери. — Это для премьеры?

— Да.

— Я помогу тебе. — Молли сняла платье с вешалки, пока Мадди сбрасывала халат. — А этот идиот, случайно, не Рид Валентайн?

— Он, кто же еще. — Мадди натянула на себя бикини.

— Сегодня вечером мы обедали с ним и его отцом. — Она помогла дочери застегнуть бюстгальтер, усыпанный блестками, поверх которого будет надет костюм. — Мне он показался очень приятным молодым человеком.

— Да, только я больше не желаю его видеть.

— Гм-м…

— Мисс О'Харли, пятнадцать минут!

— Кажется, я заболеваю, — прошептала Мадди.

— Ничего подобного! — Молли ловко застегнула липучку на бедрах Мадди. — Твой Рид выглядел за обедом очень рассеянным.

— Ему есть о чем подумать. — Мадди повертелась перед зеркалом, проверяя, хорошо ли сидит костюм. — В основном о контрактах. Но меня это больше не интересует.

— Понимаю. С ними не так уж легко.

— Ты про контракты?

— Нет, про мужчин. — Молли заставила дочь повернуться. — Да они и не для того созданы, чтобы упрощать нашу жизнь. Просто они существуют, вот и все.

За последние часы Мадди в первый раз почувствовала себя легко и весело.

— Ты думаешь, амазонки поступали правильно?

— Ты имеешь в виду тех женщин, что убивали мужчину после одной ночи близости, а затем принимали другого? — Молли серьезно подумала, затем покачала головой. — Скорее все наоборот. Нет, не думаю. Это хорошо, когда у тебя один мужчина на всю жизнь. Ты привыкаешь к нему, узнаешь его характер, понимаешь его и… А где твои туфли?

— Здесь. — Не отрывая от матери взгляда, Мадди сунула ноги в туфли на высоком каблуке. — Ты все еще любишь папу, да? Я хочу сказать, по-настоящему любишь, как всегда любила?

— Представь себе, нет!

Мадди удивленно распахнула глаза, и Молли засмеялась:

— В мире нет ничего неизменного. Моя любовь к Фрэнку совсем не похожа на ту, какой я любила его тридцать лет назад. Сейчас у нас четверо детей и позади многие годы жизни, в которой были и споры, и ссоры, и труд, и отдых, и смех, и слезы. В двадцать лет я не могла бы любить его так крепко, как сейчас. И вряд ли буду любить его так, как сейчас, когда мне будет восемьдесят.

— Хотелось бы мне… — Мадди не договорила и покачала головой.

— Нет уж, признавайся, — непривычно ласково сказала Молли. — Дочь все может смело доверить своей матери, особенно свои мечты.

— Мне хотелось бы, чтобы Рид понял, что брак может быть и счастливым, и долгим. Мама, я так его люблю!

— В таком случае дам тебе один совет. — Она сняла со стойки парик. — Не отказывайся от него.

— Я думаю, это он от меня отказывается.

— Ну, это было бы в первый раз по отношению к кому-либо из О'Харли. Садись, дочка. Может, этот парик заставит тебя хоть немного поумнеть.

— Спасибо на добром слове!

Прозвучал сигнал к пятиминутной готовности. Молли подошла к двери и в последний раз оглянулась на дочь.

— Не пропусти свой выход.

— Мама! — Мадди встала и расправила плечи. — Я заставлю этот зал рухнуть от аплодисментов.

— Иного я от тебя и не ожидаю.

Мадди вышла из своей уборной, имея в запасе четыре минуты. По лестнице сбежала стайка участниц кордебалета в пышных плюмажах из перьев страусов. Оркестр уже играл увертюру. Она направилась на звуки музыки, с каждым шагом все больше перевоплощаясь в Мэри. Ванда уже стояла за кулисами, прочищая дыхание глубокими вздохами.

— Сейчас начнем.

Мадди улыбнулась ей и посмотрела на монитор, стоящий перед режиссером. Отсюда он мог видеть спектакль, как зрители, сидящие в зале.

— Ты можешь назвать самое большое число вызовов после окончания шоу, Ванда?

— Однажды в Рочестере нас вызывали целых семнадцать раз!

Мадди положила руки на бедра.

— Так вот, сегодня мы побьем этот рекорд!

Она вышла на сцену и остановилась в центре лицом к занавесу. Остальные актеры торопливо занимали свои места, и она ощущала их волнение и страх. За ее спиной скрывалась в темноте сцена, изображающая ночной клуб. Справа за кулисами стоял Макки. Взглянув в его сторону, Мадди вскинула голову. Она была полностью готова.

— Приглушить свет в зале.

Мадди сделала глубокий вдох.

— Рампа!

У нее над головой вспыхнул свет и залил ее всеми цветами радуги.

— Выключить свет в зале. Зрители зашикали друг на друга.

— Занавес!

Занавес медленно поплыл вверх, и одновременно с ним заиграла музыка.

К тому моменту, когда Мадди убежала за правую кулису, чтобы переодеться, зрители сидели словно оцепеневшие от напряжения. Костюмерша быстро сняла с нее один костюм и помогла облачиться в другой. Мадди облегченно вздохнула, когда с нее сняли парик и взбили ее волосы.

— Если продержишься так до конца, я угощаю тебя роскошным обедом здесь же, в Филадельфии.

Мадди не дыша смотрела на Макки, пока на ней быстро застегнули костюм, сменили туфли и нанесли новый грим.

— Пора!

Ей предстояло выйти на сцену с другой стороны.

Она прошла под сценой, затем через оркестровую яму, где сидели музыканты, опустив инструменты на колени. Джонатан и актер, играющий его друга, обменивались на сцене репликами, и зрители то и дело разражались хохотом. Мадди бегом пересекла импровизированную гостиную, куда артисты притащили два стула и диван с провалившимся сиденьем. У короткой лесенки, что вела на сцену слева, несколько рабочих столпились у портативного телевизора. Звук был уменьшен настолько, чтобы можно было слышать то, что происходит на сцене. Зная, что у нее еще есть время до выхода, Мадди задержалась около них.

— Какой счет? — спросила она, увидев, что идет бейсбольный матч.

— Пока 0:0. «Пираты» против «Метсов». Они в третьем иннинге.

— Ставлю на «Метсов». Один рабочий засмеялся:

— Видно, вы не боитесь их потерять.

— Пять баксов, — сказала она и услышала, что Джонатан окончил свою арию.

— Принято.

— Хорошо!

Она поднялась и вышла на сцену, чтобы сыграть сцену первой встречи с Джонатаном Виг-гинсом III.

Спонтанная взаимная симпатия. Мэри и Джонатан встретились на лестнице, ведущей в библиотеку. Зрителей захватила любовная история опытной стриптизерши и наивного и честного сына богача.

Последним номером перед антрактом был стриптиз Мэри. Она вбежала в уборную, быстро сорвала с себя скромную одежду, надела яркий, вызывающий костюм и парик и снова выбежала на сцену. Ее разговор с Вандой был резким и язвительным, спор с Терри упрямым и яростным. Затем всю сцену залил розовый и красный свет, и Мадди начала с бешеной энергией исполнять танец стриптизерши.

Сорвав с себя боа, она отшвырнула его в сторону. Зрители взвыли от восторга, когда оно упало на колени ее отцу.

«Это тебе, папа, — подмигнула она ему. — Потому что это ты научил меня всему».

Мадди сдержала слово и вызвала бешеные аплодисменты зала.

Во время антракта не расслабишься. Нужно успеть сменить костюм, освежить грим и немного передохнуть. Мадди сообщили, что в шестом иннинге «Метсы» проиграли. Она восприняла это философски. Сегодня она потеряла нечто более важное.

Стоя за кулисами со стаканом воды, Мадди заглядывала в ярко освещенный зал, где бродили, разминаясь, зрители, обмениваясь восторженными отзывами. В этом была и ее заслуга.

Вдруг она увидела Рида, на волосах которого играл луч света. Рядом стоял ее отец, ниже ростом и старше годами, но тоже очень оживленный и веселый. Вот Фрэнк чему-то засмеялся и похлопал Рида по спине. И хотя между ними все кончено, все же приятно было видеть, как отец весело разговаривает с человеком, которого она любит.

Мадди отошла в глубь сцены.

— Ты выглядишь так, что они испугаются и убегут из зала, не дожидаясь финала.

Мадди обернулась к Ванде. Обе были в ночных рубашках — им предстояло играть сцену в квартире, которую они вместе снимают. Скоро опустится задник из бус, и Мадди начнет исполнять эпизод с мечтой.

— Вот еще! Мы должны еще побить счет в семнадцать вызовов.

— Он там? — Ванда мотнула головой в сторону зала.

— Да, там.

Свет в зале померк и вспыхнул, еще раз померк и вспыхнул. Ванда торопливо принялась делать гимнастику для дыхания.

— Похоже, ты хочешь ему что-то доказать, верно?

«Что я могу обойтись и без него», — подумала Мадди.

— Доказать себе, — пробормотала она еле слышно, направляясь вместе с Вандой на свои места. — Не ему, а себе.

Автор пьесы смело манипулирует событиями, плетя интригу и приводя ее к счастливому концу. В итоге Мэри и Джонатан благополучно преодолевают различие в социальном положении, ложь и обманы, разочарование и недоверие друг к другу.

Занавес упал, и загремели аплодисменты. Артисты вышли на поклон, а гром аплодисментов не стихал, взлетая к самым хорам. Стиснув руки, Мадди выжидала. Ей полагалось последней выйти к публике.

Вскинув голову и чарующе улыбаясь, Мадди вышла на сцену. Аплодисменты загрохотали подобно лавине, восторженные, бесконечные. Они срывались с балконов вниз, захватывая весь зал. Она поклонилась в первый раз.

Потом зрители начали один за другим вставать, пока все не оказались на ногах. Сотни людей стояли в зале, в проходах, громко хлопали в ладоши и выкрикивали ее имя. Оглушенная таким потрясающим приемом, она замерла в центре сцены.

— Поклонись еще раз, — тихо подсказала ей Ванда. — Ты это заслужила.

Мадди очнулась и, взявшись за руки с Вандой и своим партнером, снова поклонилась. Вся группа актеров тоже совершила поклон, и занавес опустился. В зале продолжали греметь аплодисменты, и Мадди крепко обняла Ванду.

На сцене собралась вся труппа, кордебалет, актеры, все, кто неустанно трудился ради этого единственного момента. Как только упавший занавес скрыл их от публики, все бросились обнимать и целовать друг друга.

— Вот, нас снова вызывают. — Мадди в волнении сжала руки.

Занавес поднимался двадцать шесть раз!

Мадди не сразу удалось добраться до своей уборной. Люди обнимали ее со слезами на глазах. Макки подхватил ее на руки и поцеловал прямо в губы.

— Попробуй только завтра сменить накал! — шутливо пригрозил он.

За кулисами царил полный восторг, все радостно суетились, готовясь праздновать удачную премьеру. Бродвей вынужден будет признать их грандиозный успех. Наконец-то были вознаграждены все их труды, сомнения, упорство, бесконечные репетиции.

Здесь: лицо, оказывающее кому-либо финансовую или политическую поддержку.

«Полбанана»- популярный вид десерта: половинка разрезанного вдоль банана, на которую кладется пломбир, клубника и взбитые сливки.

Температура указана по шкале Фаренгейта; соответствует примерно 30 градусам Цельсия.

Балетные па — прыжки с оборотами (фр.).