<p>Йорам Канюк</p> <p>Такова твоя жизнь с печальным концом</p>

Рабинович, которому жена однажды сказала, что он напоминает ей фарфоровую фигурку с мощным мотором, прибыл в порт Хайфы в 8 часов утра 21 мая 1950 года. Когда он спустился по корабельному трапу, его направили к окошку № 1, там он постоял в очереди, и его направили к окошку № 8. Прождав там, он был отправлен к окошку № 11. Выкурил сигарету и снова был послан к окошку № 8. В окошке № 8 он получил талончик в очередь к окошку № 1. Там Рабинович ждал, пока мирно дремавший до этого чиновник придет в себя, не спеша выпьет свой чай и отправит Рабиновича к очередному окошку. Еще после часа-другого подобных блужданий, которые, впрочем, не очень огорчили его, Рабинович нашел место в тени, откуда можно было видеть горизонт от Стеллы Марис[1] до середины Кармеля.

Солнце уже стояло на другом конце неба. Рабинович вытащил носовой платок, который ему только что выдали, вытер пот рукой, а платком обмахнулся.

— Сдаюсь, — сказал он стоявшему рядом мужчине.

Мужчина спросил, все ли бумаги у него есть.

— Да у меня их — вагон, — ответил Рабинович.

Мужчина что-то проворчал, а потом сказал пожилой даме, которая пыталась выглядеть привлекательной даже на жаре, что Рабинович всегда сначала говорит, а потом думает. Женщина не нашла это смешным или наоборот грустным и никак не отреагировала.

Во временном лагере для иммигрантов Рабинович работал в швейной мастерской, в медпункте и в парикмахерской. Два года спустя, в январе 1952-го, он зашел в кафе «Корона» выпить кофе и увидел там Нехаму, которая пила фруктовый сок и изучала меню. Она была в белом платье, ее волосы заколоты кверху. Она показалась ему знакомой. Впервые за многие годы Рабинович начал думать понятиями «я» и «стоит», но это у него быстро прошло.

Нехама посмотрела на Рабиновича, и он вдруг засомневался, что знает ее имя, да и вообще ее саму. Затем и она, явно в нерешительности — уйти или не уйти, то вставала, то садилась, делала полшага и снова возвращалась. Она не знала, что делать и со стаканом сока: допить или вернуть официанту. Что-то в ее замешательстве показалось Рабиновичу если не наигранным, то странным. Когда Нехама все-таки подошла к нему и сказала: «Вы — Рабинович», то он спросил про ее белое платье: оно свадебное или это саван?

Нехама села без приглашения и рассмеялась. Так она сидела напротив него и смеялась. Когда она приблизила к нему лицо, он заметил, что у нее не хватает некоторых зубов.

— Я была на вашей свадьбе, — сказала она, — мы с вашей Фейгеле были вместе в движении. Немцы заставили ее лечь под кран, накачали водой и хотели сфотографировать — будет ли она теперь смеяться. Мы думали, что она мертва, и сами приготовились к смерти. Но умерла она чуть позже. Я должна была вам это рассказать. Ведь вас там не было. Фейгеле успела сказать: «Рабинович взял детей и может быть спасется».

Рабинович взглянул на часы:

— Уже 8.58. Детей забрала одна женщина по имени Сара. Девочка запуталась в кустарнике — ее платье зацепилось за колючки. Мальчик крикнул ей, что она противная, а она показала ему язык. У меня ноги дрожали. Я наклонился, а когда выпрямился, детей уже не было видно. Потом мне сказали, что уже нет нужды о них беспокоиться. А я ответил, что нужды может быть и нет, но есть смысл…

— Вот уже и 9 часов, — добавил он.

Нехама сказала, что работает в банке и собирается перебраться в квартирку в пригороде Тель-Авива. Они поговорили о новой стране без радости, но и без грусти. Рабинович сказал Нехаме, что, если они способны говорить о своих детях, значит у них уже все позади.

— На смену неуверенности в этой стране пришли грубость и крикливость, — ответила Нехама.

Он сказал, что пытается научиться есть арбуз, но у него не получается, а в театре, куда он как-то ходил, орут друг на друга, как в Варшаве. Там мужчины ругаются с женщинами при открытых окнах.

Рабинович и Нехама прошлись вдоль всей улицы Аленби до кинотеатра «Мограби». Начался дождь, и они укрылись под навесом киоска. Невдалеке стоял толстый мужчина, продававший сосиски. Он пытался убедить мальчика-покупателя, что Гете лучше Шекспира, а тот вдруг сказал: «Положи побольше горчицы».

Они решили зайти в кинотеатр и посмотреть боевик с Джеймсом Кегни. В кино им захотелось сосисок, и было тяжело сидеть тихо и пережевывать воздух. Они вышли. Дождь усилился. Рабинович и Нехама купили сосисок и побежали под навес магазина немецкой книги на углу улицы Эдельсона.

Рабинович начал работать в «Тнуве»[2] и преуспевал на работе. Он встречался с Нехамой почти каждый день. Так как было решено, что экономнее жить в двухкомнатной квартире, чем по отдельности в однокомнатной и в комнате, встал вопрос о женитьбе. Они оба выразили это желание без пышных слов, но и не преувеличивали экономическую целесообразность этого дела.

Однажды ночью Нехаме приснился сон, и она проснулась. Она уже не могла вспомнить, говорила ли об этом Рабиновичу во сне или позже. Она сказала, что ей с ним хорошо и что он стирает из ее памяти воспоминания. Сны рядом с ним не были такими жестокими. После она подумала, что, возможно, и не употребляла слово «жестокие», но точное слово вспомнить не могла. Рабинович вскочил и сказал: «Время-то всего 6.23».

Через два года Нехама начала развешивать по стенам фотографии, которые вырезала из журналов, в основном — фотографии шотландских детей. Она также принесла куклу, которую получила вместо бутылки вина в подарок на Новый год.

Рабинович заметил, что Нехаме становится труднее наклоняться, и как округлился ее живот. Ночью она стала бояться, что потеряет и этого ребенка, но Рабинович сказал ей: «Смерть — это не заразная болезнь». Ему льстило, что она хочет выносить его ребенка.

Перед тем как отправиться на работу, Рабинович написал записку, что в 7.30 вечера будет ждать ее на берегу моря в кафе Нусбаума. Когда она пришла, он сказал:

— У меня хорошо идут дела в «Тнуве», неплохая зарплата, я купил несколько акций, и мы подзаработали.

— Будет трудно, — ответила Нехама.

— Возможно, и все-таки…

В конце концов она согласилась и заказала пиво, что делала очень редко. Он заказал водку и сказал:

— Смотри, какая ты удивительная. Внутри тебя действительно может оказаться еще чудо.

Они выглядели безмятежно спокойными, как будто тот глухой страх оставил их, а ночью пришли соседи, и они все вместе пили водку и рассказывали шутки о своих боссах.

Нехама пила и вторую ночь и рассказывала, как она хотела поехать в Бельгию, поскольку ее муж был бельгийцем, но ее затолкали в поезд и отправили в Палестину.

— Не думала я, что захочу родить еще одного еврейского ребенка, — говорила она, — а сейчас у меня есть Рабинович, на свадьбе которого я была дважды: в первый раз с его первой женой, а второй раз — сама жена. И у нас еще будут дети, у которых с первого дня будут пять мертвых братьев и сестер.

Когда она попыталась в ту же ночь рассказать ему о первом муже, Рабинович включил радио точно к началу новостей, и выглядел очень увлеченным тем, что слышал. Нехама пошла на кухню выпить чашку горячего молока и больше не пробовала говорить о бывшем муже.

У них родилось два ребенка с разницей в полтора года. Старшая была девочка. Рабинович получил выплаты, и они переехали жить в Ход а-Шарон[3]. Он развел большой палисадник и установил качели. Поздно вечером перед сном он пересчитывал свои розы. Он боялся, что придут украсть их у него.

Когда девочка заболела, Рабинович сидел у ее постели в «Хадассе» семь дней.

Нехама приносила ему чай и пироги, но он к ним не прикасался. Врач сделал ему укол успокоительного, а когда он проснулся, сразу вскочил и побежал к кровати дочери. Он стал раскачивать ее, как в колыбели, пока сестры не вывели его наружу. Уже в дверях Рабинович сказал девочке:

— Как-то ты запуталась в колючем кусте, но не закапризничала.

Он увидел, что Нехама стирает слезу и убирает платок в сумочку. Рабинович почувствовал, что жена нуждается в нем, и приблизился к ней. Они сидели вместе, тесно прижавшись друг к другу, почти слившись в одно целое, до 6.20 утра, пока не вышел врач и сказал, что девочка умерла.

На кладбище не устраивали никакой церемонии. Мальчик плакал на могиле сестры, а Рабинович и Нехама стояли рядом, не касаясь друг друга. Муж потянулся и взял ее за руку, а другой рукой обнял сына. Потом он сказал:

— Однажды мы сидели под мостом, немцы были над нами, и дочка заплакала — я ее возненавидел за это, но немцы не услышали.

Нехама бросила в могилу куклу, которую получила в подарок на Рош а-Шона, хотя Рабинович не был уверен, что она получила ее в подарок.

Мальчик называл себя Рони, но они звали его другим именем. Рабинович преуспевал на работе. Его повысили в должности, и он уже фигурировал в анекдотах как босс. Он успешно инвестировал деньги и всегда был погружен в расчеты. Иногда он вдруг говорил: «Нехама, сейчас 5.22», и тогда она понимала, насколько он напуган, и спешила сварить ему кашу и покормить его с ложечки как ребенка. Мальчику на такие вещи не давали смотреть. По мере того как жизнь шла, они становились все более близкими, будто было какое-то общее тяжелое бремя и одновременно воздаяние за что-то, что они не называли вслух. Какие-то необычные прилагательные и глаголы были чужды манере их речи. Обсуждая хороший фильм, они пользовались словами, которые не несли ни оценок, ни суждений. Когда Рабинович говорил своему рабочему, что тот «работает», последний понимал, что босс его хвалит, и радовался.

Когда Рони пришло время идти в армию, Нехама пошла к старшему офицеру по призыву. Тот спросил ее, почему она против, чтобы сын служил в боевых частях, у него ведь хорошие данные, нет погибшего брата, и он не сирота. Все, что Нехама могла сказать, — нельзя так поступать с Рабиновичем. Однако она сама знала, что не эти слова хотела произнести, поэтому не рассердилась на офицера, когда тот вежливо и с явным сожалением отказал ей.

Она опасалась того, что снова начнет происходить с ней во сне, но еще больше тревожилась за мужа, который в последнее время говорил только о политике и деньгах, а по ночам подсчитывал, на сколько процентов возрастет инвестированный капитал. Каждые шесть месяцев Рабинович производил оценку стоимости их дома в соответствии с повышением индекса цен, и говорил о новом положении еврейских костей… Последнее Нехаме было совершенно непонятно.

Несколько раз Рабинович пытался поговорить с сыном, но у него не получалось. Тогда он стал погружаться в грезы и разговаривать с Рони мысленно. Так ему удавалось объяснить сыну то, что он не мог рассказать ему, возвращаясь с работы. Теперь Рабинович ездил на довольно дорогом автомобиле, полагавшемся ему по службе.

Нехама предложила ему принимать таблетки. Рабинович глотал таблетки, пил водку, и однажды Рони взорвался и закричал:

— Да неинтересно мне каждые пять минут узнавать, какое сейчас точно время!

Тогда Рабинович опустил свои часы в унитаз и спустил воду.

На день рождения Нехама купила ему новые часы, а Рони подарил историю «Хаганы»[4] в четырех томах. Рабинович вышел наружу и уперся головой в стену дома, так что лоб сделался белым от известки.

После года службы Рони в армии Рабинович сказал Нехаме:

— Нельзя, чтобы он погиб.

— Что же будем делать?

Рабинович сказал, что хочет поехать в Швейцарию, возьмет сына и уедет. Рони рассмеялся и сказал, что не может поехать, а Нехама сказала, что Рабинович предложил это не всерьез.

Неделю спустя после начала Войны Судного дня[5] пришла открытка от Рони. Он писал, что все в порядке и не стоит тревожиться. Однажды он также позвонил.

Как-то Рабинович пришел домой в три часа после обеда, заперся в своей комнате и написал что-то на листочке бумаги. Затем вышел и попросил у Нехамы большое полотенце. Она спросила — зачем? Он ответил, что когда-то, капитулируя, размахивал белым носовым платком, а сейчас использует для этого полотенце.

— Да из тебя не Б-г весть какой пловец, — поняла Нехама.

— Все равно я должен поплавать, — ответил Рабинович.

— Когда ты плавал последний раз после смерти Рахели?

— Она научила меня плавать брассом, эта твоя девочка… Они крадут у меня розы и преследуют Рони… Война повсюду… Я иду к морю.

Купальщиков на пляже не было. Рабинович попытался немного позагорать, но было уже прохладно. Он сел у самой воды, написал пальцем на песке несколько строк, предназначенных для Нехамы, и взглянул на часы. Вода смыла написанное точно за минуту и пять секунд. И тогда он вошел в воду и поплыл. Плавал Рабинович не очень хорошо, однако, когда через полчаса он оглянулся назад, то увидел Тель-Авив, башню торгового центра «Мигдал а-шалом» и гостиницу «Шератон» уже вдалеке. Небо показалось Рабиновичу темным, поскольку солнце, начавшее садиться, светило ему прямо в глаза.

Он точно рассчитал свои силы, поэтому принял твердое решение плыть дальше, поскольку вернуться уже не мог. Рабинович плыл брассом, а потом перевернулся на спину. Так он плыл, думая о том, что в этом году наконец-то привык есть арбуз. Постепенно силы стали оставлять его, но он продолжал грести, хотя уже и не знал, куда плывет. Была минута, когда ему показалось, что, если он напряжется, то сумеет вернуться. Однако вдруг ему стало ясно, что он и не знает, куда хочет вернуться, да и куда не хочет возвращаться он тоже не знал. Последняя мысль Рабиновича (в 6.15) была: я более не могу терять близких мне людей, а кто не существует — не теряет…

И тогда он ощутил, как его охватывает состояние полного опьянения. Рабинович не смотрел более на часы. Он почувствовал, будто наполняется новой жизненной силой, начал грести дальше, попытался помахать рукой, но полотенца-то у него не было, поскольку он оставил его на берегу. В 6.25 он еще увидел, как начал погружаться, как стрелки часов продолжали двигаться и под водой, и все это создало у него неясное ощущение чего-то, чему он не мог дать определения, но ему показалось, что это счастье.

Спустя два дня Нехама обнаружила письмо, которое Рабинович оставил перед уходом. Он писал: «В ящике стола ты найдешь все бумаги. Там накопительные счета, страховки, документы на пенсию, выплаты в „Купат холим“[6], акции, банковские ценные бумаги, документы на недвижимость и решение суда относительно дополнительного метра территории на южной стороне нашего сада.

Вода все решит за меня. Спасибо, что ты была у меня. Мои дочери постоянно запутываются в колючих кустах, а сыновья умирают. И ты однажды умрешь, но я пока не могу осознать это. Рони хороший мальчик, а если выживет, будет порядочным человеком. Скажи ему, что я хотел ему рассказать, но стеснялся. Он реалист и полон сил, однако не может пока понять, откуда взялись такие, как ты и я. Я пытался проникнуть в его мысли, но он думает по-другому, потому что в этой стране забор из колючей проволоки — это еще и розы. Ухаживай за ними.

Если я вернусь, то сожгу это письмо. Если наглотаюсь воды достаточно и не вернусь, значит, так решила вода. Вы все купаетесь в сверкающем солнце, а я погружаюсь. Не знаю, куда я погружаюсь, но более не могу смотреть жизни в лицо. Если смогу, то вернусь.

Твой Мендл, цветочный горшок, полный любви».